Стругацкие. Материалы к исследованию: письма, рабочие дневники, 1985-1991 (fb2)


Настройки текста:



СТРУГАЦКИЕ Материалы к исследованию: письма, рабочие дневники 1985–1991

Составители: Светлана Бондаренко
Виктор Курильский
Литературно-художественное издание

Вступление

Эта книга продолжает серию «Неизвестные Стругацкие» и является завершающей (шестой) во втором цикле «Письма. Рабочие дневники». Предыдущий цикл, «Черновики. Рукописи. Варианты», состоял из четырех книг, в которых были представлены черновики и ранние варианты известных произведений Аркадия и Бориса Стругацких (АБС[1]), а также некоторые ранее не публиковавшиеся рассказы и пьесы.

Первая книга нового цикла рассказывала о жизни АБС с детства по 1962 год включительно. Вторая охватывала период с 1963 по 1966 год, третья — с 1967 по 1971-й, четвертая — с 1972 по 1977-й, пятая — с 1978 по 1984-й.

Тем, кто читал предыдущие книги, позвольте напомнить, а тем, кто не читал, — сообщить, что перед вами повествование в документах и воспоминаниях (которые тоже являются отчасти документами) о жизни Аркадия и Бориса Стругацких. Речь идет в основном о жизни творческой. Факты личной жизни затрагиваются лишь в том случае, если они имели влияние на само творчество АБС (реальные случаи, перенесенные в произведения; прототипы персонажей и т. п.) либо на возможность заниматься творчеством (проблемы со здоровьем — своим и близких, переезды и ремонты, занятость детьми). Последовательность документов в этой работе — в основном хронологическая.

Цель составителей — сообщать читателю как можно меньше фактов, не подкрепленных документами, и вообще, во главу угла поставить именно документы, ибо никакой самый яркий пересказ все-таки не может заменить оригинала: так будет и правдивее, и точнее.

Вся наша жизнь состоит из документов, начиная со свидетельства о рождении и заканчивая свидетельством о смерти. Конечно, не всё, представленное в этой работе, может и должно считаться эталоном правдивости. Многое (особенно опубликованные критические работы о творчестве АБС) могло писаться с обязательной оглядкой на внешние обстоятельства, исходя из политических реалий и задач того времени. Некоторые источники (особенно воспоминания) могут ошибаться в деталях (так не было, но, скажем, настолько хотелось, чтобы было, что событие кажется и на самом деле случившимся) и даже явно противоречить друг другу. Но документы не отражают субъективного отношения публикатора к описываемому материалу и дают возможность читателю самому составить представление о данном предмете.

Для кого интересна эта работа? Для любителей творчества АБС, что естественно. Для историков литературы советского периода, для историков описываемого периода вообще, для исследователей тайны творчества. И, разумеется, для обычных читателей, неравнодушных к книгам Авторов. Ведь даже просто чтение писем или позднейших воспоминаний АБС позволяет нам по-новому взглянуть на написанное ими — заставляет переживать и радоваться вместе с Авторами, негодовать и возмущаться, ликовать и недоумевать; ждать вместе с Авторами решения какого-то вопроса и всегда поражаться, как постепенно, из домашних заготовок, из отвлеченных споров двух хотя и братьев, но весьма разных людей рождаются новые и новые книги.

Изложение, как и в предыдущих книгах с названием «Неизвестные Стругацкие», будет весьма эклектичным, как эклектична жизнь любого человека, где личное переплетается с общественным, мечты с обязанностями, а друзья с врагами. Помимо собственно задумок и обсуждения рождающихся произведений АБС, в материалах книги будет упоминаться самими Авторами работа «на сторону» — переводы и сценарии, взаимоотношения Авторов с различными редакциями, с писательскими организациями, а также окололитературная атмосфера тех лет: «дружеские» и «вражеские» группировки, «война» молодых против старых, «противостояние» мнений о фантастике… Всё это будет описано в соответствии с тем, в какой мере об этом сообщали друг другу в цитируемых письмах Авторы, и иногда дополняться воспоминаниями или отрывками из упоминаемых Авторами публикаций.

Для молодых читателей многое из упомянутого Авторами будет внове, а старшее поколение сможет сопоставить тот или иной материал со своими личными впечатлениями. Так что, вполне возможно, образуется еще одна группа читателей этого труда — «воспоминателей», или «ностальжистов».

Используемые документы

Костяк предыдущих книг серии составляла переписка АБС и их рабочий дневник. Но в годы, охватываемые этой книгой, переписка уже не велась (во всяком случае, в архиве письма этого периода отсутствуют за одним-единственным исключением, но о нем — в самом конце книги), ее заменили телефонные разговоры. Таким образом, основа этого тома — рабочий дневник Авторов.

Рабочий дневник велся регулярно с 3 марта 65-го года и по последнюю рабочую встречу Авторов в конце 1990 года. Состоит этот дневник из трех общих тетрадей, исписанных мелкими и зачастую очень неразборчивыми почерками обоих Авторов. В рабочем дневнике нередко встречаются портреты персонажей, наброски обстановки, а то и карты местностей, относящиеся к произведению, которое писалось в то время. Две тетради заполнены полностью, в третьей — только первые сорок страниц. Настоящее издание проиллюстрировано рисунками Авторов, взятыми из их рабочего дневника. Рисунки к этому тому представлены в четвертом томе этого цикла.

Помимо названных документов, эта работа содержит некоторое количество дополнительных материалов[2], так или иначе относящихся к творческой жизни АБС. Что под этим подразумевается? Во-первых, воспоминания самих АБС и о них, посвященные каким-либо конкретным событиям. Во-вторых, переписка Авторов с издательствами и киностудиями, а то и с друзьями-литераторами. В-третьих, статьи самих Авторов (напечатанные и черновики) и статьи о творчестве АБС, опубликованные в описываемое время и иногда упоминаемые Авторами в переписке. Дополнительные материалы, как правило, даются отрывочно — лишь та необходимая часть, которая позволяет читателю полнее представить себе те годы, те настроения и ту деятельность, на которую у Авторов уходила львиная доля времени, когда они находились вдали друг от друга.

И еще одно замечание. В этой работе используются отнюдь не все документы, а только те, с которыми составители имели возможность ознакомиться к моменту написания книги. Некоторые документы пока закрыты для публикации: это, к примеру, личные дневники АБС, содержащие, конечно, и немало моментов, имеющих прямое отношение к их творчеству. Некоторые документы не попали пока в поле зрения группы «Людены» (особенно это касается воспоминаний знакомых и друзей АБС и их переписки). Работа над подробнейшей документированной биографией АБС будет продолжаться и после издания этой книги, поэтому любые материалы, так или иначе дополняющие это исследование, будут приняты с благодарностью.

1985

Период в жизни страны с середины восьмидесятых — бурное время перестройки. Время перемен, время переоценки ценностей, слома идеологии… Авторы всей душой на стороне нового. Но… Дает знать о себе возраст. Работать становится все сложнее. Встречи вынужденно становятся краткими, продуктивность их также снижается. И все же АБС работают. Вдохновляет их сама жизнь, пустившаяся вдруг вскачь. Издаваться становится все легче, рукописи буквально выхватывают из-под валика печатной машинки. Издаются все, даже безнадежно «полочные» их книги. Зато обостряется восприятие творчества АБС критиками. Многие ругают Авторов за ранее положительно принимавшиеся вещи. Но и умные, вдумчивые, доброжелательные критики получили, к счастью, возможность анализировать сколь угодно глубоко, они отдают должное таланту Авторов.

4 января в рижской газете «Советская молодежь» публикуется интервью Илана Полоцка с АНом.

АНС. И снова Максим Каммерер…

Начало интервью сложилось неудачно. И дело даже не в том, что Аркадий Натанович был ограничен временем. Толика его нашлась. Совершенно неожиданно, но окончательно и бесповоротно, вышел из строя мой портативный диктофон. Только что, войдя в этот дом на проспекте Вернадского, в вестибюле я проверил его. Кассета вращалась мягко и бесшумно, а «раз-два-три-четыре-пять — вышел зайчик погулять» прозвучало громко и отчетливо. Но стоило только сесть в кресло и приготовиться к разговору с Аркадием Натановичем, как диктофон наотрез отказался работать.

— Не огорчайтесь, — сказал Аркадий Натанович, спокойно наблюдая, как я взбалтываю непослушную машинку. — Не вы первый, не вы последний. В этом доме выходит из строя вся звукозаписывающая техника. И отечественная, и лучших зарубежных марок.

Пришлось отложить диктофон в сторону и «по старинке» прибегнуть к помощи авторучки и блокнота…

— Хотелось бы поговорить о двух ваших последних произведениях «За миллиард лет до конца света» и «Жук в муравейнике». Начнем с последнего. «Жук в муравейнике» — продолжение приключений Максима Каммерера, героя «Обитаемого острова». Как правило, если писатели или кинематографисты продолжают во второй части или серии историю полюбившегося героя, продолжение получается слабее начала, и тому есть много примеров. Вам удалось счастливо избежать этой опасности…

— «Обитаемый остров» был написан по своеобразному социальному заказу. Мы задались целью представить себе… ну, что-то вроде Павки Корчагина коммунистического будущего. Но тема, как видите, не исчерпала себя. «Жук в муравейнике» — смоделированная ситуация, но она имеет право на жизнь. Это ситуация, в которой на плечи одного человека, Сикорского, легла ответственность за судьбы всего человечества. Тяжела, очень тяжела эта ноша. И жертвами этой ответственности становятся и он сам, и Лев Абалкин, и его подруга, и в какой-то степени Максим…

— В своей повести вы выступаете против истины, которая испокон веков считалась непререкаемой. Если в какой-то области началось научное исследование, если кто-то «напал на след», то это давление, это стремление к познанию неостановимо…

— Да, вы правы, есть такие ученые, которые даже ценой собственной жизни готовы удовлетворить свое любопытство. Но социально-психологическое развитие общества всегда отстает от уровня развития науки, техники, энергетики. И мы считаем, что наступит такое время, когда появится необходимость брать под контроль неуемное научное любопытство, вооруженное чудовищными энергетическими мощностями. Что же касается ситуации, описанной в романе, это как раз то, что называется антиномией, то есть когда происходит столкновение логичных, «для себя» справедливых сил.

— И все-таки жаль…

— Кого жаль?

— Хотя бы Льва Абалкина. Ведь так и неизвестно, что он нес человечеству. Может быть, страшные беды, а может быть, новые открытия, новые возможности. Так что же все-таки скрывали в себе Лев Абалкин и его «близнецы», так неожиданно и странно появившиеся на Земле стараниями странников?

— Не знаю…

— Значит, тайна так и останется тайной?

— Пожалуй. Впрочем, недавно мы закончили заключительную часть трилогии. Она называется «Волны гасят ветер», где мы снова встречаемся со старыми героями, в частности с Максимом Каммерером. Если в «Обитаемом острове» Максиму двадцать лет, в «Жуке в муравейнике» — сорок, то во время действия романа «Волны гасят ветер» ему шестьдесят, но рассказывает он об этих событиях восьмидесятилетним, обращаясь в ретроспективу. Но вообще-то к тайне, о которой вы говорите, повесть эта серьезного отношения, кажется, не имеет.

— Как считают многие читатели, одно из самых странных ваших произведений — это «За миллиард лет до конца света». Повесть вызвала много споров. Одно из мнений относительно ее содержания таково: неизвестность может прийти к нам в любом виде; другие миры могут вторгнуться к нам не только в виде, скажем, протоплазмы или «маленьких зеленых человечков», но и в виде красивой девушки, злобного карлика… или вообще в виде какой-то чертовщины — но что бы то ни было, надо уметь встретить любые испытания с выдержкой, с достоинством и делать свое дело.

— Это объяснение самое простое, оно лежит на поверхности. Мы ставили перед собой несколько иную задачу. Мы попытались смоделировать поведение самых разных людей, чем-либо подавленных. Люди — самые обыкновенные, многие черточки наших героев мы почерпнули у друзей и знакомых. Давление же может быть каким угодно: нелады в семье, недоброжелательство начальства… В конце концов, жить ввосьмером в одной комнате для кого-то тоже невыносимо.

— Это трудно себе представить…

— Представить трудно, но в жизни это бывает.

— Тем не менее вы считаете, что в любой ситуации человек должен вести себя с достоинством…

— Послушайте, мы же не в девятнадцатом веке живем! Сегодня дело обстоит значительно сложнее. Пусть кто-то из наших героев не выдержал, сломался, но… Мы никого не обвиняем. Каждый герой действует в меру своих сил и своего разумения, под гнетом этих обстоятельств отступая, сдаваясь или стоя на своем. И те, кто выстоял, и те, кто болтается как цветок в проруби, — каждый действует, как умеет и может.

— Значит, ваша повесть учит…

— Стоп. Давайте внесем ясность. Книга не учит — в примитивном смысле слова. Литературе должны быть чужды назидательность и дидактика, которые обычно связывают со словом «учить». Писатель создает свою модель мира и выражает свое отношение к ней. Если кто-то извлечет из этого какие-то уроки, что ж, тем лучше…

— Сейчас самое широкое распространение получили клубы любителей фантастики, которые возникают во всех уголках страны, от Калининграда до Владивостока. Какие цели, по-вашему, должны ставить перед собой такие клубы?

— Они должны учить общаться. Оформлять свои мысли. Нам не раз приходилось выступать перед самыми различными аудиториями, и мы поражались, с какой беспомощностью, как неуклюже и коряво люди иной раз выражают свои мысли. Прекрасный специалист. Попросите его рассказать о мире, скажем, элементарных частиц или о сопромате — заслушаешься. Но как только речь заходит об общечеловеческих категориях — жалко смотреть и слушать. А люди должны четко формулировать — и, следовательно, столь же четко понимать — те основополагающие понятия, которыми они живут и на которых зиждется вся наша жизнь. Нам довелось познакомиться с протоколами «судов», которые проводили над Сикорским и Каммерером члены владивостокского клуба КОМКОН. Какое же мы получили удовольствие! На каком интересном уровне шли эти «суды»! Как умно искали выступавшие аргументы, апеллируя к высоким морально-этическим категориям, о которых шла речь. Ну и, конечно, в клубах любителей фантастики происходит обмен литературой — книг мало, очень мало…

— В свое время, когда я брал у вас интервью в Доме творчества в Дубулты, я спросил, что вас беспокоит в сегодняшнем мире. Вы посмотрели в окно и сказали, что не надо далеко ходить за примерами: загрязнение окружающей среды, странные морально-этические вывихи некоторой части молодежи… Как вы бы сегодня ответили на тот же самый вопрос?

— В принципе — так же. Еще — и угроза войны. К сожалению, мы, обычные люди, не можем принимать основополагающих решений, которые сразу же положили бы конец такому положению дел. Но сегодня никто, кроме некоторых совершенно оголтелых идиотов, не хочет войны. Все понимают, чем она может кончиться… и это вселяет надежды.

— А как вы работаете над своими произведениями? От чего идете — от идеи или же от сюжета, от какого-то «хода»?

— Чаще всего — от идеи. Рождается мысль — проблема ответственности, выбора, — а потом уже эта мысль оформляется в соответствующий сюжет. Конечно, на деле все значительно сложнее, но я говорю лишь о самом принципе.

— И в заключение традиционный вопрос — ваши творческие планы? Видите ли вы, что у вас впереди, или же, поставив точку на жизни Максима Каммерера, вы ощущаете лишь блаженное чувство усталости?

— Нет, почему же… Мы видим, что у нас впереди. Надо доводить до ума повесть «Хромая судьба»: мы нащупали возможность сделать ее лучше. Хотим сделать несколько «легких вещей». Нет, не типа «Отель „У погибшего альпиниста“». Будут действовать знакомые герои, знакомые читателю характеры. Работы много…

— Спасибо за интервью, Аркадий Натанович. Успехов вам — а мы остаемся ждать встреч с Максимом Каммерером и другими, уже знакомыми нам героями.

Кончилась беседа. Мы распрощались, я сунул в сумку злосчастный диктофон и спустился на лифте вниз. В вестибюле дома я решил все-таки разобраться — что же случилось с техникой? А ничего не случилось. Включил, и он заработал, как ни в чем не бывало. Фантастика!


Об этом и предыдущем интервью (АНС. Румата делает выбор // Сов. молодежь (Рига). — 1974. — 17 ноября. — текст см. НС-8) составители попросили рассказать интервьюера.

Полоцк И. Воспоминания, январь 2007

…Не помню, было ли то задание редакции или же моя собственная инициатива, но едва только услышав, что в Дубулты, в Дом творчества писателей приехал Аркадий Стругацкий, я бросил все дела и помчался в Юрмалу.

Люди несведущие старались обосноваться в большом бетонном прямоугольнике основного корпуса, стоящего на дюне над заливом, да еще и на девятом этаже. Знатоки же удовлетворялись каким-нибудь из домиков, раскиданных по саду писательского заповедника. В них было тепло и уютно, и немалая часть советской литературы была создана именно в них…

В таком домике мы и встретились с Аркадием Натановичем, который произвел впечатление вставшего на задние ласты моржа. Мы провели несколько часов в приятной беседе, из которой родилось довольно объемное, почти на газетную полосу, интервью. Я назвал его «Румата делает выбор» — в те годы мне казалось, что это самое главное: сделать правильный выбор. Впрочем, я и сейчас так думаю…

Приводить это интервью смысла не имеет, хотя, чтобы освежить в памяти воспоминания об этой встрече, я перечел его и решил, что краснеть не из-за чего. Помню, что Аркадий засмеялся и сказал, что я первым из интервьюеров заинтересовался, по какому принципу герои получают те или иные фамилии в их книгах.

— А, это хитрая штука, — сказал он. — Порой хорошее имя придумать труднее, чем написать книгу… Мы придумываем не имена, а, скорее, создаем систему имен. В «Обитаемом острове» в основу легла измененная система венгерских имен: Гай Таал, Рада, Кэтшеф, Одри… В «Трудно быть богом» — японских: Румата, Рэба, Тамэо, Окана. Правда, Рэба первоначально должен был именоваться Рэбия, но бдительная цензура сие кощунство выловила…

Интервью писалось легко и раскованно, и на другой же день я повез его на «визирование» Аркадию Натановичу. Строго говоря, этого не требовалось, я отвечал за каждое слово, но мысль, что Аркадию Натановичу может что-то не понравиться и он поморщится, приводила меня в ужас. Но его реакция меня неподдельно удивила. Прочитав текст и не сделав ни одного замечания, он удивленно воззрился на меня:

— И что… вы это все напечатаете? Все целиком?

— Конечно, — настала моя очередь удивляться. — и с большим удовольствием.

— И ничего не вымараете?

— Не дам ни строчки, — твердо сказал я.

— Очень сомневаюсь, — буркнул он.

Сомнения его оказались безосновательны. В «Советской молодежи», где я тогда работал и которая сегодня иначе, чем «легендарная», не называется, редакторствовал толковый и умный Саша Блинов, понимавший толк в хорошей литературе.

Лишь по прошествии времени я осознал, чем объяснялось неподдельное удивление писателя. Шла, не будем забывать, середина семидесятых годов. Конечно, сталинского людоедства не было и в помине, но жилось, словно тебя придавили толстой пуховой подушкой и лишь иногда позволяли высунуть из-под нее голову и вдохнуть свежего воздуха.

Вокруг писателей Стругацких существовал заговор молчания. Их практически не печатали. Не печатали ничего ни о них, ни об их творчестве, а если Стругацкие и упоминались, то в кислотном контексте, с зубовным скрежетом; помню совершенно гнусную статью в «Журналисте», объем которой соответствовал лишь количеству дерьма на ее страницах.

И вдруг в достаточно большой газете — интервью. На полосу. Нормальный разговор о жизни, о литературе, о «времени и о себе». Моя заслуга в этом минимальна — разве что задавал не самые глупые и наивные вопросы и добросовестно воспроизвел ответы. Впрочем, с таким собеседником, как Аркадий Стругацкий, надо было очень постараться, чтобы сделать плохое интервью…

Еще раз заезжать в Дом творчества я постеснялся, а вот в Москве мы встретились, и встрече этой предшествовали два забавных момента.

— Ты по делам или потрепаться? — в лоб спросил Аркадий, услышав в трубке мой голос.

И та, и другая перспектива привлекали меня в равной мере, и от отчаяния я нашел совершенно правильную формулу:

— И по делам тоже!

— Входной билет ко мне ты знаешь, — деловито сказал Аркадий. — Две… нет, три… ладно, две бутылки коньяка. И приезжай!

Господи! Да я хоть десять бутылок был готов приволочь… хватило бы денег! Но когда я возник на пороге дома на проспекте Вернадского, то и представить себе не мог, что ввергну хозяина в такое смущение. Он кинулся искать деньги расплатиться за бутылки, на ходу объясняя мне, что он всего лишь пошутил и не учел, что я этой шутки не знаю… и т. д. и т. п. Я вывернулся, объяснив Аркадию Натановичу, что, когда мы вели разговор, у меня в сумке уже болтались эти бутылки. Трудно восстановить весь ход общения в тот день — помню только, что я выдал огромное количество вопросительных знаков, — но коньяк шел просто восхитительно…

Одна секция книжного шкафа была отдана японским книгам и словарям — не будем забывать, что по своей основной профессии Аркадий был японистом, военным переводчиком. Открыв один из словарей, я в полном отупении уставился на страницу, на которой, казалось, пьяные сороконожки танцевали джигу.

— Как же это переводить? — изумился я.

— Ничего нет проще, — искренне ответил Аркадий. — Вот в этом иероглифе — сорок восемь черточек. Из них двадцать одна — ключ. Находишь его, а остальное — проще простого.

Пришлось поверить на слово.

Вообще в этом доме, во время очередного визита понял я, — ухо надо было держать востро. Общение наше носило совершенно непринужденный характер, но порой разговор становился настолько интересен, что жалко было упускать хоть слово. Поэтому я решил вооружиться диктофоном — пусть лежит под рукой. Идя в очередные гости, на лестничной площадке перед дверью еще раз проверил кирпич «Романтики» — все в исправности, все крутится, донося четкое сообщение о зайчике, который вышел погулять.

Через пять минут, едва только мы очутились в комнате и я водрузил диктофон на стол, он омертвел. Начисто. Он не только не записывал и не воспроизводил текст. В нем вообще ничего не шевелилось. Как в настоящем кирпиче.

— Не переживай, — сочувственно сказал Аркадий, понаблюдав, как я отчаянно тыкаю в клавиши и кручу тумблеры. — И не трудись. В моем присутствии любая техника отказывает. Неоднократно проверено. Давай я тебе лучше пару хороших книг покажу…

Мне захотелось трахнуть диктофон по корпусу, но я вспомнил, как Ольга Ларионова совершенно серьезно рассказывала, что Аркадий и Борис Стругацкие — пришельцы, потерявшие связь с кораблем-маткой, у которых была специально отключена память, чтобы они не брякнули чего-то лишнего. Во всяком случае, ее в этом убедило лицезрение, как работают писатели Стругацкие. Один сидит за столом перед машинкой, а второй ходит по комнате и диктует. Потом они меняются местами — и идет точно такой же текст. Нет, точно, у них один мозг на двоих…


4 января «Московский комсомолец» публикует рецензию на спектакль Центрального детского театра «Малыш» по одноименной повести АБС.

Смелков Ю. Скучная фантастика?

Школьники читают фантастику — читают, по-моему, даже те, кто ничего другого, кроме положенного по программе, не читает. Что ж хорошая фантастика содержит в себе все, что есть в хорошей литературе вообще, плюс еще острый сюжет, необычные ситуации, романтику познания.

Школьники почти не видят фантастики — на сцене, на экране не часто появляются фантастические фильмы и спектакли (едва ли не единственное исключение — постоянная телепередача «Этот фантастический мир», делающаяся в целом очень неплохо), да и те, как говорится, оставляют желать лучшего. Поэтому инсценировка повести братьев Стругацких «Малыш», поставленная на сцене центрального детского театра А. Бородиным, заслуживает особого внимания — как первый фантастический спектакль на столичной сцене.

Это обстоятельство необходимо отметить — московский детский театр пошел, так сказать, навстречу пожеланиям своего зрителя. И произведение для этого своеобразного сценического дебюта фантастики было найдено точно. Не открыто — мне уже приходилось видеть эту вещь на периферийной тюзовской сцене, но именно найдено.

Ведь «Малыш» — это про малыша, про ребенка, волей фантастического сюжета ставшего сыном двух невообразимо далеких друг от друга цивилизаций. Стругацкие написали в сущности очень необычную фантастическую повесть, в глубине которой есть подлинно лирическое чувство: ну, хорошо, космос, звездолеты, далекие планеты — все это прекрасно, а ребенку-то каково испытывать все это на себе? Ребенку, принимающему мир как данность, еще не умеющему осмыслить весь драматизм своего положения между двух цивилизаций, как между двух огней?

А как вообще делать фантастический спектакль? Как театру показать на сцене бездонные глубины космоса, иные планеты? В кино вроде бы все проще и возможностей больше (хотя, судя по вышедшим в последние годы на экран фантастическим фильмам, и там не просто, во всяком случае кинофантастика едва ли не уязвимее всего именно в воссоздании фантастического мира, каким-то откровенно самодельным он получается). В театре сложнее — и проще: не построишь же на сцене звездолет, похожий на настоящий, значит, нужно искать образное решение.

В «Малыше» Центрального детского театра оно художником С. Бенедиктовым найдено. Ничего натурального, ничего жизнеподобного (хотя в применении к фантастике о жизнеподобии вообще можно говорить только в переносном смысле) — странного, «неземного» оттенка зеленые огни с причудливыми отсветами, дымы, неизвестно откуда появляющиеся на сцене: что-то космическое — так можно было бы сказать, причем с ударением на «космическое», поскольку на Земле все это трудно представить себе. Что и требовалось — разбудить воображение зрителя, чтобы он с помощью воображения перенесся в космос, на ту дальнюю планету, где происходит действие.

Само же действие, как всегда в хорошей фантастике и у Стругацких в частности, развивается динамично, напряженно и с неожиданными поворотами. Повороты эти в фантастике чаще всего диктуются вновь возникающими обстоятельствами, у Стругацких же, особенно в последних их произведениях, — характерами персонажей. Хотелось бы отметить, что человеческий характер в фантастике последних лет начинает играть все большую роль, она в этом смысле заметно сближается с «обычной» литературой. В этом процессе, благотворном для фантастики, заслуга Стругацких очевидна и велика.

Итак, все вроде бы хорошо, но тут в спектакле происходит нечто странное. Все перипетии сюжета переданы в инсценировке с точностью, вполне достаточной. Перипетии эти сами по себе интересны — попытки космонавтов вступить в контакт с Малышом, понять его, узнать, как ему удалось остаться живым (он был совсем крошечным, когда космический корабль с его родителями потерпел катастрофу при подходе к этой планете, родители погибли, а он почему-то выжил в достаточно суровых условиях), найти ту цивилизацию, которая сохранила ему жизнь. Вот вроде бы нашли — но контакт обрывается по вине одного из членов экипажа, Майки Глумовой, которая считает, что недопустимо лезть к этим непонятным и неизвестным созданиям непрошеными гостями. Но смотреть на все это… честно говоря, не очень интересно, скучновато даже.

В чем дело? Почему повесть по-прежнему, и после спектакля (знаю — сам пробовал), читается с интересом, а на спектакле он пропадает? Думаю, потому, что А. Бородин слишком понадеялся на сюжет, на экзотическую обстановку сцены, на тягу юных читателей (зрителей) к фантастике — понадеялся, что всего этого хватит для зрительского успеха спектакля. И забыл об одном условии сцены — о том, что интересны на ней могут быть только люди и их отношения: все остальное, любая экзотика и фантастика — пожалуйста, но живые люди и их отношения должны быть обязательно.

В спектакле заняты хорошие актеры, в таланте которых мы уверены, поскольку не раз наблюдали их в других спектаклях ЦДТ — Ю. Балмусов, Ю. Лученко, Н. Пряник, а. Хотченков. Но здесь они неузнаваемы — впечатление такое, будто они с неохотой отбывают положенное рабочее время, чтобы в свободное заняться, наконец, чем-нибудь поинтереснее. Т. Курьянова в роли Малыша оказалась в сложном положении, упрекать актрису тут, пожалуй, трудно — она хорошо выполняет сложный пластический рисунок (режиссер по движению А. Дрознин), но душа ее героя остается скрытой от нас: надо сказать, что открыть эту душу — задача сложнейшая. Я даже не знаю, возможно ли это, скорее всего, Малыша должны были «сыграть» другие актеры (подобно тому, как, по старой театральной мудрости, «короля играют придворные»). Но другие актеры играют сюжет — только сюжет, холодно и незаинтересованно.

Расстояние, отделяющее Малыша от людей Земли, то расстояние, которое им почти не удается преодолеть, может быть осмыслено и как метафора другого расстояния — того, что порой отделяет ребенка от взрослого в нашей земной обычной жизни. Может быть, такая трактовка и сузила бы несколько смысл повести, но она, думается, была бы уместна в детском театре. Не дело критика подсказывать режиссеру трактовку спектакля, но она, так сказать, в данном случае напрашивалась.

Не хотелось бы только, чтобы из неудачи первого опыта фантастического спектакля в ЦДТ были бы сделаны излишне широкие выводы. Наоборот — хорошо, что театр обратился к фантастике. Правда, при этом он не должен был забывать, что успех (в любом жанре) немыслим без тщательной проработки характеров героев, что упование только на жанр и сюжет никогда не приводит к подлинному успеху, что работать над фантастикой нужно так же серьезно и глубоко, как и над любым другим жанром. Тогда все получится.


К театральным постановкам АБС обращаются не только профессионалы. В Ростове-на-Дону занимаются уже вторым спектаклем по АБС — театрализируют СОТ. Михаил Якубовский позднее вспоминал об этом.

Якубовский М. Пояснение, октябрь 2008

А еще у меня от АНа есть письмо 1985 г., по поводу постановки тем же ТЭФФ (Театр эстрады физического факультета) «Сказки о Тройке» — вариант «Ангары», есссно.

Пошла дискуссия сперва в университетской многотиражке, а потом и в областной комсомольской газете «Комсомолец». Вот я и попросил письмом АНа откликнуться. Он ответил моментально, да еще прислал мне копию! Оригинал был немедленно отнесен редакторшей многотиражки «За советскую науку» в первый отдел, с целью установления достоверности подписи(!). Хранился в сейфе под строжайшим секретом. Опубликован ответ так и не был, ограничились упоминанием: мол, откликнулся и сам писатель… Основной интерес был вот к чему: как это я ухитрился съездить в Москву? Установили — Ростов я не покидал, на работу хожу… Вот неверие в нашу советскую почту!


В начале года Авторы работают в Москве.

Рабочий дневник АБС

11.01.85

Б<орис> приехал в Мск делать ХС+ГЛ.

Резали и правили.

12.01.85

Закончили оформление: ХС — роман.

13.01.85

Думаем над Белым Ферзем.

Б. в соплях.

14.01.85

Уничтожение страха смерти (благотворительность типа прогрессорства).

Следствия:

a) Смерть (в силу того, что сердце «не боится» остановиться),

b) Ощущение бессмертия (субъективное бессмертие),

c) Исчезновение страха перед начальством.

15.01.85

Ездили в В<неш>П<осыл>Т<орг>.

Сюжет: случайно сочинили мелодию труб Страшного Суда. Популярная мелодия разлетелась по миру, и мертвецы всех эпох стали вставать.

16.01.85

Б. уезжает.


В феврале в журнале «Молодая гвардия» появляется резко отрицательная статья о ЖВМ.

Шабанов В. В грядущих сумерках морали

Невозможно сегодня найти человека, интересующегося фантастикой и незнакомого с произведениями Аркадия и Бориса Стругацких. Книги этих известных советских писателей изданы в СССР общим тиражом в несколько миллионов экземпляров, переведены на десятки иностранных языков, удостоены международных премий. Всё это говорит не только о широком признании их творчества, но и о высокой ответственности авторов перед читателем за каждую новую книгу, о необходимости постоянно поддерживать, повышать уровень художественного общения с читательской аудиторией, достигнутый в предыдущих произведениях.

В коротком авторском предисловии, предваряющем повесть «Жук в муравейнике»[3], А. и Б. Стругацкие напоминают читателю основную проблематику своего творчества: «Более двадцати лет назад повестью „Полдень, XXII век“ мы начали цикл произведений о далеком будущем, каким мы хотели бы его видеть. „Попытка к бегству“, „Далекая радуга“, „Трудно быть богом“, „Обитаемый остров“, „Малыш“, „Парень из преисподней“… Время действия всех этих повестей — XXII век, а их главные герои — коммунары, люди коммунистической Земли, представители объединенного человечества, уже забывшего, что такое нищета, голод, несправедливость, эксплуатация. „Жук в муравейнике“ — последняя (пока) повесть этого цикла». Стругацкие не оставляют сомнений — их новая повесть посвящена далекому будущему, каким они сами хотели бы его видеть.

Вселенная, в которой разворачивается действие повести, густо населена инопланетянами. Какие только формы не принимает жизнь по воле авторов — кроме земных людей и существ, подобных им (гуманоидов), мы встретим в ней весьма непривычных для себя «носителей разума». Ракопауки с Пандоры, личинки с планеты Тагора, собакообразные Голованы с Саракша, наконец, таинственная, неуловимая, непонятная, не имеющая нигде постоянного пристанища, сверхмогущественная цивилизация Странников.

Впрочем, это лишь фон, на котором происходят главные события. Да и кого сегодня удивишь «гигантскими ракопауками, обладающими двумя рядами мутно-зеленых бельм, чудовищными суставчатыми мослами и полуметровыми шипастыми клешнями»? — степень читательского интереса не зависит от числа бельм и размеров клешней. В повести есть и острый детективный сюжет, держащий читателя всё время в напряжении. Сотрудник КОМКОНА — комиссии по контролю, наблюдающей за тем, чтобы наука в процессе бурного развития не нанесла ущерба человечеству Земли, — Максим Каммерер, от имени которого ведется повествование, получает от руководителя КОМКОНА, Экселенца, секретное задание — найти некоего Прогрессора Льва Абалкина. Шаг за шагом Каммерер выясняет, что Абалкин не человек, а «подкидыш» Странников, что в него заложена какая-то неизвестная программа, грозящая для землян непредсказуемыми и, возможно, непоправимыми последствиями. Экселенц вынужден решать: допустить или не допустить осуществление эксперимента Странников. Повесть завершается смертью некоего Прогрессора Льва Абалкина, так и не успевшего осуществить заложенную в него программу.

Но сюжет сюжетом, а читателя не в меньшей, а то и в большей степени интересует обещанное авторами коммунистическое будущее Земли.

Перенести действие в XXII век А. и Б. Стругацким несложно. Они показывают изумление Каммерера при виде обычной папки для бумаг, название которой он вспоминает с большим трудом, и наводняют страницы повести всевозможными «скорчерами», «глайдерами», «интравизорами», специалистами по «левелометрии», «экспериментальной истории», «патоксенологами», «дзиюистами». Последние сомнения скептиков должна развеять кабина «нуль-Т» — мгновенной транспортировки, «искусно выполненная в виде деревянного нужника». Трудно, конечно, представить, чтобы XXII век отличался от нашего лишь наличием «интравизоров», ведь не только же баллистическими ракетами, цветными телевизорами и специалистами, скажем, по микроэлектронике отличается XX век от XVIII. Но, бесспорно, на то, чтобы забыть название привычной для нас вещи, требуется известное время. В конце концов, можно просто довериться авторам — написано «XXII век», значит, так и есть. Важнее представить составляющих будущее общество людей — ведь, по словам Маркса, только с построения коммунизма начнется подлинная история человечества. Что же, по мысли А. и Б. Стругацких, движет вперед эту историю, чем живут герои их повести, люди изображаемого ими далекого будущего?

По роду занятий героев повести можно разделить на две группы: ученых и комконовцев, — первые решают сложные научные проблемы, вторые охраняют ученых от них самих. И есть, знаете ли, в этом резон. Чего стоит одна лишь фигура Бромберга, ярого сторонника развития науки без всяких ограничений. Дай ему волю, он превратит всю Землю в гигантскую лабораторную колбу, в которой будет получать взрывоопасную смесь из беззаботной страсти к экспериментаторству и мощного научного интеллекта. Что ни говори о роли науки в развитии общества, а в случае неудачи собирать осколки этой лабораторной колбы будет действительно некому.

Особая группа — Прогрессоры. Особая потому, что в силу своей профессии на Земле Прогрессоры попадаются редко и симпатии у остальных землян не вызывают, даже у комконовцев, большинство которых сами бывшие Прогрессоры. Это могло бы показаться странным, ибо они занимаются куда как благородным делом — ускорением развития отсталых инопланетных цивилизаций. Стругацкие объясняют эту антипатию причинами психологическими: «…подавляющее большинство землян органически неспособны понять, что бывают ситуации, когда компромисс исключен. Либо они меня, либо я их, и некогда разбираться, кто в своем праве. Для нормального землянина это звучит дико… Я прекрасно помню это видение мира, когда любой носитель разума априорно воспринимается как существо, этически равное тебе, когда невозможна сама постановка вопроса — хуже он тебя или лучше, даже если его этика и мораль отличаются от твоей… надо самому пройти через сумерки морали, увидеть кое-что собственными глазами, как следует опалить собственную шкуру и накопить не один десяток тошных воспоминаний, чтобы понять наконец, и даже не просто понять, а вплавить в мировоззрение эту некогда тривиальнейшую мысль: да, существуют на свете носители разума, которые гораздо, значительно хуже тебя, каким бы ты ни был… И вот только тогда ты обретаешь способность делить на чужих и своих, принимать мгновенные решения в острых ситуациях и научаешься смелости сначала действовать, а уж потом разбираться».

Я рискнул привести здесь столь длинные рассуждения Максима Каммерера лишь потому, что в них, как в зеркале, отражаются пресловутые «сумерки морали» самих Прогрессоров. Для читателя эти рассуждения, выворачивающие наизнанку саму идею прогресса, действительно звучат дико. Прогрессоры оправдывают свою агрессивность ссылками на разницу в психологии гуманоида и негуманоида. Остается только развести руками — не затевать же с авторами схоластический спор о гипотетической психологии гипотетических инопланетян. Однако подобные мысли, приписываемые людям XXII века, коммунистического, по словам А. и Б. Стругацких, общества, вызывают протест. Не может быть коммунистическим такое общество!

Пусть не удались Стругацким полпреды коммунистической Земли на других планетах, пусть поразила их невесть откуда налетевшая зараза американского суперменства. Но ведь на Земле XXII века их тоже не любят. Вероятно, нужно искать идеал авторов не среди изображенных ими Прогрессоров, а среди «коренных», так сказать, землян — комконовцев и ученых?

Ученые в повести представлены ретивым экспериментатором Бромбергом, а комиссию по контролю олицетворяют Экселенц, Каммерер и еще два-три рядовых безликих сотрудника. Для Бромберга авторы не жалеют иронии и сарказма — «бодренький почтенный старичок», который, однако, чуть что не по его, приходит в «зоологическое неистовство» и «становится неуправляем, как космический катаклизм». Бромберг в повести чаще «вопит» и «взвизгивает», чем просто «говорит» или «произносит» свои реплики в диалогах. И вообще, надоел он Экселенцу безмерно, «как надоедает кусачая муха или назойливый комар…». Бромберг, такой, каким он нарисован, явно отпадает.

Кто же носитель и выразитель авторского идеала, кто обещанный представитель объединенного человечества, коммунар из далекого будущего — Экселенц или Каммерер? Решить трудно — оба они бывшие Прогрессоры, что не могло не наложить отпечатка на их образ мыслей. В большей степени это относится к Экселенцу. «Они походили не на человеков, — описывают Стругацкие спор Экселенца с Бромбергом, — а на двух старых облезлых бойцовых петухов». Явное сопоставление слышится в «склеротических демагогах», «старых ослах», «маразматиках», «ядовитых сморчках», которыми спорщики награждают друг друга, и в «несъедобных крысиных хвостах», «дурнопахнущих животных», «крысоухих змеях», посредством которых общаются несмышленые представители некой явно деградирующей цивилизации.

Экселенц, как ни оправдывай его ссылками на заботу о безопасности человечества, на то, что «цель оправдывает средства», просто убийца. Его прогрессорская привычка брать решение на себя, делать, не рассуждая, стала причиной смерти Льва Абалкина. Удивительно беспомощным предстает перед читателем «грозный» Экселенц, а вместе с ним и весь Мировой Совет, членом которого он является. Жизнь на Земле XXII века, по мнению Стругацких, будет построена в основном на умалчивании, на утаивании от землян информации, решающей их судьбу, на недоверии друг к другу, вопиющей безответственности на всех уровнях. А как же думать иначе, если Мировой Совет сначала скрывает, точнее, «закрывает» сведения о некоем найденном в космосе приборе, то ли грозящем непонятной и тем более страшной опасностью, то ли обещающем земной цивилизации новый уровень прогресса, а затем практически забывает о нем, сваливает все решение этой проблемы на плечи Экселенца, который просто не в состоянии ее решить один, хотя со свойственной Прогрессорам самоуверенностью берется за это? Его решение тривиально — убивать, уничтожать все, что грозит опасностью, даже если уничтожаешь при этом надежду на какой-то наметившийся прогресс.

Чего же так испугался многоопытный Экселенц, что принялся палить из своего любимого двадцатишестизарядного «герцога», как заправский голливудский ковбой? Напугало его нечто, чего представить он не в силах, чему он названия даже придумать не может, кроме как «бомба замедленного действия». Существует эта бомба в виде Льва Абалкина, а вот взорвется ли она или нет и будет ли «взрыв» разрушительным, знают только сами Странники, которые, как известно, себе на уме. Оставь Экселенц Абалкина в живых, земляне рискуют стать подопытными кроликами; уничтожь он Абалкина, Землю ждет судьба планеты тагора, поступившей с «подарком» Странников так же и зашедшей сейчас в «жуткий тупик», но, впрочем, довольной своей жизнью.

Что и говорить, ситуация придумана сложная, с помощью одной формальной логики ее не решить, здесь необходима аргументация иного порядка — логика характера, логика социального движения общества, логика авторской позиции. К сожалению, авторы не смогли предложить художественно убедительного решения сконструированного ими противоречия. Если поступки Экселенца еще можно объяснить его прогрессорским прошлым, то остальные аргументы малоубедительны. В Экселенце, самолично вершащем судьбу Земли, выбирающем для нее сладостный тупик «золотого века», трудно увидеть человека коммунистического будущего, представителя объединенного, по мысли авторов, человечества. Может быть, сама «бомба», сам Абалкин и есть тот, кого тщетно ищет в повести читатель? Вроде бы авторские симпатии на его стороне. Абалкина по неизвестной ему причине всю жизнь обижают комконовцы — не дают самостоятельно распорядиться выбором профессии, не дают заниматься любимым делом, десятилетиями не пускают на Землю — отказывают в праве называться человеком! А ведь он на вид такой же человек, как и все остальные, и душа у него человечья — и любить он умеет, и страдать, и радоваться… Но мало-помалу желание сочувствовать Льву Абалкину, восхищаться им уменьшается, а там и вовсе исчезает. «— Уж больно он какой-то диковатый, — сомневается читатель. — Червяков ему, видите ли, жалко стало, а к людям — безразличен. И девчонку свою, Майю, лупил как сидорову козу!». Она сама вспоминала: «Стоило ей поднять хвост, как он выдавал ей по первое число. Ему было наплевать, что она девчонка и младше его на три года, — она принадлежала ему, и точка. Она была его вещью, его собственной вещью…» Абалкин лупил свою хрупкую подружку «жестоко и беспощадно, как лупил своих волков, пытавшихся вырваться у него из повиновения».

По решению Мирового Совета Абалкина, чтобы держать подальше от Земли, сделали Прогрессором, и извращенные идеалы агрессивного прогрессорского гуманизма нашли в его душе благодатную почву. Со временем детское желание обладать, владеть безраздельно — вещью ли, девчонкой, своей ли судьбой, всей планетой, наивное прогрессорское убеждение, что он вправе решать судьбы народов и цивилизаций, толкнуло Абалкина навстречу смерти.

При чтении повести невольно складывается впечатление, что отличительная черта людей будущего — эгоистическая самонадеянность, причем не подкрепленная даже особыми интеллектуальными способностями, не ограниченная какими-то нравственными рамками.

«Мы все глядим в Наполеоны, — к месту вспомнил читатель, — двуногих тварей миллионы для нас орудие одно, нам чувство дико и смешно…»

В последней надежде обращаемся мы к Максиму Каммереру — но, увы, тот слишком аморфен, чтобы занять предлагаемое ему высокое место человека коммунизма. Главное, чем озабочен Каммерер, — никуда особо не вмешиваясь, не влезая ни в какие тайны, сделать так, чтобы и Абалкин был цел, и Экселенц, как говорится, сыт. Или все наоборот.

Однако, по утверждению одного из авторов, А. Стругацкого, этаких Максимов, если отвлечься от физических данных нашего героя, которые дала ему система воспитания далекого будущего, «…среди нынешнего поколения очень много. В нашем обществе живут бок о бок с нами люди, которые уже сейчас вполне могут жить и работать при коммунизме».

Читатели, внимательно следящие не только за творчеством А. и Б. Стругацких, но и за их выступлениями в периодической печати, по телевидению, обратили, вероятно, внимание на непоследовательность их заявлений. А. Стругацкий, например, не раз говорил, что основная идея их творчества — «отражение действительности в художественной форме, действительность — это не только мир вещей, но и мир наших идей». На встречах с любителями фантастики он выражается категорически: «Мы никогда не писали о будущем. И не собираемся писать. Нас интересуют сегодняшние проблемы, сегодняшние люди с их заботами». В авторском же предисловии к повести «Жук в муравейнике», повторюсь, декларируется двадцатилетний интерес писателей к человеческому обществу далекого будущего.

Повесть «Жук в муравейнике» ставит перед читателем много вопросов. Но вопросы эти не относятся к попыткам осмыслить основополагающие проблемы земного бытия, обсудить важные стороны развития личности, общества, науки, проанализировать этику взаимоотношений человека и природы, человека и науки, личности и общества. Читателям, занятым разгадыванием художественно-психологических ребусов в повести Стругацких, недосуг заниматься сложными этическими проблемами. Они удовлетворились бы и малым — найти бы верную дорогу в покрывших повесть «сумерках морали», понять бы, кого имели в виду авторы, живописуя пугающую своим антропошовинизмом психологию прогрессоров, разобраться бы: что перед ними — попытка представить будущее Земли, на которой построен коммунизм, или предостерегающая картина общественных отношений, двигателем, основой которых стал эгоцентризм. А если «Жук в муравейнике» — повесть-предупреждение, то как в таком случае относиться к заверению авторов в предисловии, что герои повести — коммунары, представители объединенного человечества? Что общего у изображенного Стругацкими общества с коммунизмом? И что общего у «Жука в муравейнике» с повестью «Полдень, XXII век», в которой сделана искренняя, добросовестная попытка увидеть далекое будущее, представить духовный мир людей нового, коммунистического общества?

Начало творческой работы братьев Стругацких совпало с появлением знаменитой «Туманности Андромеды» И. Ефремова. Первая их повесть «Страна багровых туч» заняла третье место в конкурсе, в котором первенствовала «Туманность Андромеды» — роман, открывший новую эпоху в советской фантастике. В нем И. Ефремов с дерзкой откровенностью обнажил перед читателем свою творческую цель, вложив в древний жанр утопии остросовременную гуманистическую идею. Читая заявления, подобные сделанному в предисловии к «Жуку в муравейнике», представляешь братьев Стругацких чуть ли не продолжателями творческих идей И. Ефремова в советской фантастике. Однако такой вывод был бы слишком поспешным, и Стругацкие не раз подтверждали это, говоря, что в их произведениях нужно искать в первую очередь осмысление нашей сегодняшней жизни. Но как в таком случае понять и оценить последнюю их повесть «Жук в муравейнике», какие провести аналогии с днем сегодняшним?


Выдержанный в жанре политического доноса материал А. Шабанова не остался без внимания не только в СССР, но и за рубежом. Подтверждение тому — материалы исследовательского отдела «Радио Свобода».

Юрьенен С. «Молодая гвардия» против братьев Стругацких

Резюме: Вышедшая около пяти лет назад последняя повесть всемирно известных писателей-фантастов Аркадия и Бориса Стругацких «Жук в муравейнике» была в свое время высоко оценена «Литературной газетой». В февральском номере «Молодой гвардии» за этот год та же повесть подверглась резкой критике — на грани политической дискредитации ее авторов. Анализ очередного «дела Стругацких» уточняет представление о главных действующих силах, продолжающих вести — в частности, через посредство неосталинской «Молодой гвардии» — борьбу с последствиями минувшего политического сезона.

Творчество всемирно известных писателей-фантастов братьев Аркадия и Бориса Стругацких снова вынесено в центр литературно-политической борьбы в Советском Союзе. Их последняя (в цикле произведений о далеком коммунистическом будущем XXII века) повесть «Жук в муравейнике» вызвала резкий идеологический «протест» у «Молодой гвардии». Общество, изображенное братьями Стругацкими, не имеет ничего общего с коммунистическим, заявил этот журнал, выходящий тиражом 650 000 экземпляров, в своей последней, февральской книжке[4].

Тут в первую очередь любопытна периодизация. Впервые повесть А. и Б. Стругацких «Жук в муравейнике» появилась около пяти лет назад на страницах «научно-популярного и научно-художественного» ежемесячника «Знание — сила» (1979, №№ 9–12, 1980, №№ 1–3 и 5–6). В стремлении актуализировать свою критику «Молодая гвардия», называющая идеологически бракуемую повесть «новой», ссылается на самое последнее ее переиздание в сборнике научной фантастики «Белый камень Эрдени». Этот сборник, однако, увидел свет (периферийный Лениздат, 1982) тоже не вчера. Иными словами, последнее по времени произведение фантастов появилось в переходный период от Брежнева к Андропову. Отмеченный известными «либеральными» допущениями, этот период сразу после прихода к власти в стране Черненко был четко очерчен «Молодой гвардией» как «минувший сезон». Его последствиям в литературе, искусстве, в области средств массовой информации, выразившимся, по мнению «Молодой гвардии», в неслыханном разгуле «пятой колонны» прозападно и просионистки настроенной творческой интеллигенции, национал-большевистский журнал немедленно объявил войну[5].

Атака на братьев Стругацких, обвиняемых сегодня в замаскированной клевете на советскую действительность и в антикоммунизме, знаменует, таким образом, начало второй фазы все той же национал-большевистской экспансии в «поле» советской литературы. Не приходится сомневаться, что новый импульс боевитости «Молодой гвардии» придала высокая оценка черненковской администрации: не далее как 27 декабря 1984 года главный редактор журнала Анатолий Иванов получил свою Звезду героя Социалистического труда «лично» из рук генерального секретаря ЦК КПСС[6]. Без подобного поощрения «свыше» «Молодая гвардия» вряд ли бы решилась отметить первую годовщину черненковского периода в идеологии походом на братьев Стругацких.

Как отмечала в свое время «Комсомольская правда», есть «что-то очень загадочное и некоторым образом таинственное в духовной связи двух братьев, друзей, единомышленников»[7] Аркадия Натановича (1925 г. р.) и Бориса Натановича (1933 г. р.) Стругацких. Газета имела в виду прежде всего образ писательского творчества фантастов: Аркадий Стругацкий живет в Москве, Борис — в Ленинграде. Для работы над очередной книгой оба съезжаются в город Бологое, находящийся ровно посередине между «двух столиц». Характер их работы, вызывающий представление о Париже хемингуэевских времен, нетипичен для советских литераторов: по свидетельству «комсомольской правды», братья Стругацкие пишут свои книги в городе Бологое в «маленьком кафе под вывеской „у Бори и Аркаши“»[8]. Однако еще больше отношения к «чуду» в советских условиях имеет результат этого соавторства — книги, социально-политическая фантастика Стругацких, которые, как справедливо отмечала «краткая литературная энциклопедия», «в форме фантастического гротеска и сатиры» «отстаивают гуманистический идеал прогресса во имя человека, выступая против различных форм духовного порабощения и угнетения»[9].

Подобная направленность творчества братьев Стругацких объясняет тот факт, что на протяжении послехрущевского периода их книги не раз вызывали в советской прессе яростные схватки между «консерваторами» и «либералами», «догматиками» и «прагматиками», «ястребами» и «голубями»[10]. В свое время Иркутский обком КПСС даже разогнал альманах «Ангара» за публикацию их повести «Сказка о Тройке», объявленной «вредной в идейном отношении»[11].

К началу 80-х гг., однако, литературный бастион Стругацких казался надежно защищенным «широким признанием их творчества», миллионными тиражами в СССР, «переводами на десятки иностранных языков», «международными премиями»[12]. Отдавая должное силе своего противника (тем самым косвенным образом рекламируя свою всепобедительную мощь), «Молодая гвардия», таким образом, признает, что творчество братьев Стругацких, находящееся «на уровне мировых стандартов» в области фантастики, очень неплохо идет на экспорт. В этом смысле книги антитоталитарно настроенных фантастов интересуют не только ВААП и Госбанк СССР, но, видимо, и «прагматиков» на высшем уровне руководства, не оставляющих надежд на реанимацию провалившегося детанта, по крайней мере, в сфере двусторонних отношений. Напомним, что не далее как весной минувшего года делегация Госкино СССР, возглавляемая генеральным директором киевской киностудии имени Довженко Альбертом Путинцевым, заключила в Мюнхене договор с баварской киностудией о производстве первого советско-западногерманского фильма, в основу которого положена ранняя повесть А. и Б. Стругацких «Трудно быть богом». Съемки этой картины с бюджетом в 16 миллионов «тяжелых» марок согласно договору должны начаться в Советском Союзе в июне 1985 года[13], то есть не только в «Год Победы» над нацистской Германией, но и непосредственно сразу после того как мемориально-милитаристский угар достигнет своего апогея к 9 Мая.

Возникает вопрос: состоится ли запланированное кинорукопожатие СССР и ФРГ? По мере того как приближается 40-летие Победы, средства массовой информации и пропаганды в Советском Союзе усиливают нападки на «западногерманских реваншистов». Не исключено, что в этой атмосфере предстоящий (сразу после очередной, юбилейной «победы») «прагматический» акт расценивается «военно-патриотическими» силами как святотатство со стороны «антипатриотов» и «пацифистов». Поэтому вполне возможно усмотреть в выступлении «Молодой гвардии» против братьев Стругацких тактическую цель — торпедировать киномероприятие. Возможные при этом издержки национал-большевиков смущать не должны. Как заявлено в песне Б. Окуджавы: «и значит, нам нужна одна Победа, одна на всех, — мы за ценой не постоим».

«Идеалистические» мотивы «Молодой гвардии» просматриваются, впрочем, с большей отчетливостью, нежели, так сказать, утилитарные. Координируя свои действия с рядом других периодических изданий («Огонек», «Москва», «Наш современник», «Литературная Россия»), «Молодая гвардия» выступает застрельщиком в борьбе против «пятой колонны» в писательской среде. Не случайно, конечно, в монтаже критических материалов под рубрикой «Наше обозрение» рецензия на повесть братьев Стругацких «Жук в муравейнике» подверстана к очередному антиизраильскому и антиамериканскому материалу под названием «На службе мировой реакции»[14]: выводы читатель «Молодой гвардии» должен сделать сам…

На первом плане в повести «Жук в муравейнике» — служба безопасности, которая в отдаленном коммунистическом будущем достигла вселенского радиуса действия. Вскоре после выхода повести — в 1980 году — «Литературная газета», несмотря на замечание о дискуссионности «отдельных сцен», высоко оценила коллективный образ космических чекистов — «землян-разведчиков, которые на далеких планетах выполняют трудную и ответственную миссию: способствуют движению местного прогресса»[15]. Подчеркивая, что функция этих чекистов будущего, названных в повести «прогрессорами», заключается отнюдь не в «экспорте революции», а в «спасении островков культуры и цивилизации, когда на планету надвигается темная ночь фашизма, мракобесия, невежества»[16], «Литературная газета» назвала «Жука в муравейнике» «высокой трагедией», «захватывающей с первых же страниц и не отпускающей до самого финала», произведением, которое «заставляет читателя задуматься».

Таким образом, пять лет тому назад, когда шефом КГБ был еще Юрий Андропов, «Литературная газета» уже дала свой ответ на угрожающий вопрос, который задает сегодня «Молодая гвардия»: «Кого имели в виду авторы, живописуя пугающую своим антропошовинизмом психологию „прогрессоров“»?[17] Можно предположить, что, высоко оценивая в целом повесть А. и Б. Стругацких, «Литературная газета» в то время отразила мнение своих закулисных читателей из «внешних» служб КГБ, возможно, и самого Ю. Андропова, который не мог не оценить по достоинству неоднозначный образ руководителя космической службы безопасности Экселенца, Рудольфа Сикорски, — так сказать, трагического гуманиста, несущего на своих плечах ответственность за судьбы цивилизации.

В отличие от «Литературной газеты», «Молодая гвардия», похоже, выступает ныне как рупор «внутренних» служб госбезопасности, акцентируя свое внимание не на «экспорте» прогресса в космос, а на земной роли изображенного братьями Стругацкими ведомства: сокрытие жизненно важной информации от сограждан, насаждение атмосферы подозрительности, «охрана ученых от них самих» и прочие репрессивные функции.

Остается добавить, что текст последней повести писателей-фантастов допускает и еще одно «прочтение», которое не может устроить «Молодую гвардию» и стоящий за ней национал-большевистский альянс. По сути дела, «Жук в муравейнике» — это притча о трагической судьбе инакомыслящих «инородцев» в идеологически однородном обществе коммунистического будущего. Они, эти посланцы иной — высшей — цивилизации, оказываются жертвами «высокой трагедии», тогда как Экселенц — и тут спорить с «Молодой гвардией» не приходится — «просто убийца»[18], несмотря на «гуманитарную» разработку этого образа братьями Стругацкими.


В феврале АБС вновь встречаются и работают.

Рабочий дневник АБС
[запись между встречами]

«Если у тебя хватит пороху быть самим собой, то расплачиваться за тебя будут другие».

Джон Апдайк «кролик, беги».

Звонил Никольский (30.01.85), просил что-нибудь. Обещал ХС+ГЛ через два месяца.

15.02.85

Б. приехал в Мск.

Причины явления:

1). Деятельность инопланетных прогрессоров,

2). Вирусы (допотопные),

3). Скачок эволюции,

4). Свита дьявола — смертные, но бесстрашные как бессмертные,

5). Вражеская диверсия (внешний враг),

6). Вышедший из-под контроля эксперимент военных ученых.

Основа и отец нашей цивилизации — страх.

Совесть иногда тоже базируется на страхе.

Мораль, совесть и т. д. возникли не вопреки инстинкту самосохранения, размножения и питания, а являются продуктом их развития, неразрывно с ними связанным.

Лишение страха — огромная эмоциональная потеря (страх за близких, за детей, за друзей).

Бесстрашие приобретает социальную значимость (только) в сочетании с глупостью и отсутствием воображения.

Ум и знание (и воображение) в социальной жизни играют роль страха. Но помимо страха есть: гордость, мстительность, чувство справедливости и т. д. Душевные склонности, которые сковываются страхом:

Антихрист. Проба. Или уступил аггелу, уверенному, что все беды людские — от страха.

История с Агасфером Кузьмичом — скупщиком душ — сюда же?

Начало: Христос и вновь назначенный Антихрист стоят на крыше только что построенной многоэтажки и беседуют.

Антихрист — человек, которому Христос передает Человечество.

16.02.85

Идея: сделать повесть 3-й книгой ПНвС. Прошло 20 лет, дом-небоскреб в Соловце, с точки зрения сына Саши Привалова, современного циничного молодого человека. Окончил МГУ, рванул в маги, хотя отец был против. Эксперимент Кристобаля Хунты: и Агасфер, и обессмертивание. Ход полемики с комитетом по ЛиО, утверждающим, что пришельцы могут быть только с добром. Тема подарка от пришельцев.

Всё работает плохо, приборы из Китежграда ни к черту, лаборанты сачкуют, в маги никто не идет, все норовят в завмаги.

Первое, что сделали обесстрашенные, — это прекратили работать. У Кристобаля работают только зомби и привидения, да и то одно проворчало: «Пусть трактор работает, он железный», за что и было немедленно разобрано на запчасти.

Начинает сбоить магия под воздействием административных шумов.

Алкоголизм!

Модест Матвеевич одряхлел и ушел на пенсию. Вместо него — тот самый хмырь, кот<орый> будет продавать Агасферу души подчиненных. Все мощности, ему доступные, на контакты с гор<одским> начальством. Непрерывное использование служебного положения для личной выгоды.

Все, что можно, крадут. Скука.

Воровство! Тоже новое явление. И несуны, и крупные.

Главная система — «я тебе, ты мне».

у Эдика — ранцевый реморализатор. А Кристобаль сделал стационарный.

17.02.85

Осознание огромного и безнадежного отставания от мирового уровня — во всем.

Агасфер = Эспера-Диос («надейся на бога») = Ботадеус («ударивший бога»).

Акамант (ларец таинственный).

Нет победителей и побежденных — все в г…, все несчастны, все недовольны.

18.02.85

Ленка сражена гриппом[19]. Б. уехал.

[Записи между встречами]

За что был сослан Овидий? (Послесловие к «Скорбным элегиям»)

111 аргументированных мнений. Наиболее вероятно — за недонесение (хотя это и был только предлог)[20].

«Поскребите любое дурное свойство человека, и выглянет его основа — страх». С. Соловейчик (Н<овый> М<ир>, 3,1985)


БН по-прежнему занимается семинаром. «Семинаристы» начинают изредка публиковаться. 13 марта в письме Борису Штерну он пишет:

Из архива. Из письма БНа Б. Штерну

<…>

Прочитал в ХиЖе про фаллос[21]. Нет, Вы все-таки молодец. Рассказ, как это ни странно, мне понравился (в рукописи — не очень). Еще поразительнее, что он понравился многим моим друзьям, среди коих есть и весьма суровые ценители. Меня спрашивали: «В ХиЖе… твой, что ли, написал?» И я не без гордости говорил: «Ага». А мне говорили: «Хорошо… Ей-богу, хорошо… Давно такого удовольствия от чтения фантастики не испытывал».

<…>


С публикациями у АБС по-прежнему трудности. 12 апреля БН записывает в рабочий дневник: «12.04.85 — звонили из Риги.

Госкомиздат запретил издание УнС (под предлогом, что не было книжного издания в центре). Я разрешил ЖвМ».

Но в периодике случаются и приятные моменты. К примеру, статья в ленинградской газете «За трудовую доблесть» за 15 апреля.

Гуревич Б. Капитаны фантастики

В 1983 году исполнилось 25 лет со дня выхода в свет первого рассказа Аркадия и Бориса Стругацких. С тех пор они создали более 50 различных произведений, одинаково любимых многомиллионной армией поклонников фантастики. Впрочем, было бы некорректно так сужать круг поклонников таланта Стругацких. Можно сказать, ими зачитывается поистине огромное число думающих и чувствующих людей.

Действие книг Стругацких иногда переносится в космос (повести «Страна багровых туч» и «Стажеры», «Путь на Амальтею», «Малыш»), иногда — на планеты, подобные Земле («Трудно быть богом», «Обитаемый остров», «Попытка к бегству», «Улитка на склоне»). Но больше всего в творчестве Стругацких книг о самой Земле. Это картины коммунистического будущего («Полдень, XXII век», «Парень из преисподней», «Жук в муравейнике») и противостоящие им изображения капиталистического мира («Пикник на обочине», «Хищные вещи века», «Второе нашествие марсиан» и др.). И еще это драматические или юмористические картины нашей действительности («Понедельник начинается в субботу», «За миллиард лет до конца света»).

Но, наверное, эта, да и любая классификация будет условной: фрагменты утопии есть и в истории космического Маугли — «Малыша», и в трагической антифашистской повести «Попытка к бегству». И, наоборот, в «Жуке в муравейнике» вдруг оказывается рассказ-предупреждение об экологической катастрофе, постигшей далекую планету.

Нет, не описательство главное в книгах Стругацких. Не приключения и глобальные картины будущего, хотя там всего хватает, на любой, самый взыскательный вкус. Герои Стругацких — не носители каких-либо научных, социальных или технических коллизий, а живые люди, тонко и умно чувствующие.

Стругацкие открыли в фантастике новый горизонт — заставили своих героев делать выбор. Не формальный (самолет-поезд), а этический, затрагивающий внутренний мир человека, его индивидуальность, личность. Выбор, который делают герои Стругацких, не задается сюжетом, наоборот, — сюжет вытекает из того, какой выбор сделает герой — правильный или нет. Но в то же время человек со своими проблемами не заслонил большой мир, науку, общество. Отнюдь, — ибо вместе с человеком на авансцене появилась мысль. По Стругацким: «Мышление — обязанность каждого, иначе невозможен правильный этический выбор». Думается, каждый из нас подпишется под этими словами. Стругацкие никогда не противопоставляют общественному надуманное индивидуально, никогда не призывают к коллизии между ними. У них индивидуальные проблемы вытекают из общечеловеческих — так, как это и должно быть.

И еще. Стругацкие в своих книгах ведут настоящую войну с мещанством. С серыми, тупыми, оболваненными дураками, которые не раз и не десять в истории шагали в первых рядах агрессоров всех мастей — крестоносцев, черносотенцев, эсэсовцев, куклуксклановцев… именно они планируют и ведут войны, сама возможность которых зиждется на мировоззрении «моя хата с краю», «быть как все», «не высовываться», «как все, так и я», «глас народа значит глас бога», и еще можно привести не один десяток подобных мещанских «мудростей».

Такие люди не понимают, что «хата с краю» — это только начало, затем последуют факельные шествия и свастика.

Об этом — «Трудно быть богом», «Хищные вещи века», «Второе нашествие марсиан».

Сюжеты книг Стругацких всегда социальны. Да иначе и быть не может: они писатели-марксисты, и конфликты, выписанные ими на фантастическом фоне, обращенные, казалось бы, к будущему, все равно наводят на серьезные размышления, воспринимаются как метафоры и гиперболы нашего противоречивого времени.

Книги Стругацких не созданы для однократного прочтения. Чтобы больше понять, их надо перечитывать, каждый раз открывая в них что-то новое, не увиденное, не понятое раньше.

Повторно открытая книга — лучшая похвала писателям.


Встречаются и приятные письма от коллег по перу. К примеру, письмо БНу от Вениамина Каверина от 22 апреля. Заслуженный писатель спутал Бориса с Аркадием, с которым они вместе были на Чапековском конгрессе 1965 года, но это простительно — он ведь только что отметил свое 83-летие!

Из архива. Письмо БНу от В. Каверина

Дорогой Борис Натанович!

Благодарю Вас за книгу «За миллиард лет до конца света», которую я прочитал с большим интересом. Как и другие Ваши книги, она совершенно не похожа на произведения, написанные в том же жанре как талантливыми, так и бездарными писателями-фантастами (Гуревичем, Казанцевым и др.). Вам всегда удается заставить читателя вдуматься в то, что происходит в мировой науке, и понять угрозу гибели, которая неизбежно нас всех ожидает. Вы заставляете задуматься над тем, о чем никто не хочет думать, и согласно своим ежедневным машинальным поступкам — не думает. Вам удается соотнести любого Вашего героя со всем человечеством в целом. И то, что «зона» существует на Земле много лет, глубоко характерно. Она своим существованием как бы призывает людей не забывать о том, что мы — жалкие беспомощные существа перед лицом Вселенной. Очень талантлива сама мысль о том, что она будит в нас вовсе не эти отвлеченные соображения, а является просто-напросто еще одним предметом «купли-продажи». «Пикник на обочине» становится символом земной цивилизации, с рискованным соблазном, ничем, в сущности, не отличающимся от любой другой рискованной цели, которую нужно достигнуть во имя самых ординарных земных благ.

От меня далек жанр, в котором Вы работаете, но одновременно в чем-то очень близок: я мучаюсь над психологической панорамой моего романа или рассказа, в то время как фантастические персонажи вроде героев «Верлиоки» сами идут в мои руки. И Ваши вещи снова возвращают меня к мысли, что я мог бы быть совсем другим писателем, если бы не вступил в 30-х годах на соблазнительный путь психологической прозы. Я вспоминаю нашу поездку в Чехословакию, где я познакомился с Вами и оценил Вас как доброго, умного, расположенного, веселого человека, простого и любящего людей. Очень жалею, что мы никогда не встречаемся ни с Вами, ни с Вашим братом, о котором я слышал много хорошего от моих ленинградских друзей. В ответ на Вашу книгу я посылаю Вам свою. Она отстоит от Вашего творчества бесконечно далеко, но, может быть, будет Вам интересна. Это тоже экскурсия в прошлое, но, разумеется, в недавнее, потому что мне еще нет — я еще не добрался — и первой сотни лет.

С крепким рукопожатием

[Подпись В. Каверина]


19 мая в минской газете «Знамя юности» выходит статья АБС «Сто строк о фантастике», где Авторы повторяют свои тезисы относительно определения фантастики как приема и перечисляют особенности реалистической фантастики. А на следующий день в «Литературной газете» появляется статья с подзаголовком «диалог писателя и социолога» и предуведомлением от редакции: «В конце прошлого года „Литературная газета“ опубликовала письмо читателя Сергея В., который заявлял, что книги уже не играют в жизни современного молодого человека прежней роли и пора заменить их более „эффективными“, как он полагает, средствами информации. Письмо вызвало большой интерес читателей. В редакцию пришло более 800 писем. Выдержки из некоторых мы публикуем сегодня. Разговор о месте книги в жизни современной молодежи завершает диалог социолога, кандидата философских наук Е. П. Васильевой и писателя А. Н. Стругацкого». В диалоге, кроме обсуждения недостатков издательской политики и преподавания литературы в школе, АН касается и высокого смысла чтения.

Из: АНС. Нечитающий возраст?

<…>

А. Стругацкий. Письмо в редакцию Сергея В. наводит на грустные размышления. Он ведь не собирается спорить о сравнительных достоинствах книги и видео. Он просто утверждает, что литературное художественное произведение как источник эмоциональной и рациональной информации для него и огромной социальной группы таких, как он, потеряло всякую привлекательность…

Е. Васильева. Правильнее сказать — никогда особой привлекательности не имело…

А. Стругацкий. С одной стороны, нам, старым писателям и читателям, обидно за книгу. С другой стороны, никуда не денешься, научно-техническая революция, как и всякая революция, не обходится без жертв. Не совсем понятно, правда, кто тут жертва: книга или Сергей В.?

Е. Васильева. Мне как социологу были даны для анализа читательские отклики на публикацию его письма. Показательно, что 90 процентов авторов писем считают обсуждение проблемы юношеского чтения очень своевременным, так как они наблюдают аналогичные настроения в среде молодежи. 47,8 процента категорически против позиции Сергея В. В основном это люди старшего поколения. Каждое четвертое письмо написано молодым человеком.

А. Стругацкий. Они поддерживают Сергея?

Е. Васильева. Полностью поддерживают его позицию только 1,5 процента. В то же время 27 процентов написавших в редакцию вслед за ним отмечают, что их собственному чтению мешает отсутствие времени, перегруженность учебой, работой, другими занятиями, которые они считают столь же жизненно важными, как чтение. Большинство молодежи полагает, что экранизация не может заменить книгу. Однако при этом многие считают, что пришло время комплексного развития книги и различных видеосредств, включая телевидение. Судя по письмам, молодежь рассматривает книгу в первую очередь как источник информации. Люди старшего поколения, наоборот, говорят о ней как о предмете искусства, пишут о духовном наслаждении ею.

А. Стругацкий. Мы много и часто говорим о пользе книги. «Всем лучшим я обязан книге». «Любите книгу — источник знания». «книга — лучший подарок». Мы с детства привыкли рассматривать книгу как некий предмет, чрезвычайно полезный в практической жизни. Читай — и ты станешь умнее. Читай — и ты станешь высокоморальным. Читай — и ты станешь лучше. (Занимайся спортом — и ты будешь здоров. Фруктовые воды несут нам углеводы. Углеводы — очень нужная и полезная штука.) Нет смысла дискуссировать о пользе чтения. Сейчас я хотел бы подчеркнуть, что для каждого квалифицированного читателя чтение — это прежде всего процесс, доставляющий высочайшее духовное наслаждение. Не поумнеть мы стремимся, в двадцатый раз перечитывая «Братьев Карамазовых». Не только мораль свою надеемся совершенствовать, хватаясь за вышедший томик Маркеса. Вне духовного наслаждения не существует от книги ни проку, ни пользы.

<…>

А. Стругацкий. Очень хорошо, что в литературной газете развернута дискуссия «Литература и школа». Вопрос преподавания литературы — очень острый, больной вопрос. Его надо решать. Человек может благополучнейше прожить всю свою жизнь, начисто забыв о синусах и об экономике Англии. Забыв об этих предметах, он не утрачивает ничего. Человек же, которого отвратили от «горя от ума», потерял кусочек счастья. Кусочек радости он утерял. Его сделали беднее, чем он мог бы быть.

<…>

А. Стругацкий. Во многих письмах, в том числе и в опубликованных газетой, звучала тревога: а не вытеснят ли книгу в жизни Сергея В. и ему подобных людей телевидение, видеозаписи? Я, честно говоря, не в состоянии понять, почему одно обязательно исключает другое. Почему надо отвергать чтение только потому, что существуют радости видео? Разве так уж много в нашем обиходе способов получать духовное наслаждение, что мы с легкостью необычайной готовы отказаться и отказываемся от самых испытанных? Отказываясь от чтения, мы становимся беднее. Конечно, бедность — не порок. Но потом примерно из тех же соображений мы отказываемся от наслаждения высокой музыкой. Потом — живописью. Мы становимся все беднее и беднее. А там уже, глядишь, и нищета!

<…>


В статье АН вспоминает и статью Шабанова, охарактеризовав ее так: «Мало того, у нас сегодня нет единого приемлемого принципа подачи молодежными журналами так называемой „рекомендательной библиографии“. Журналы не согласуются ни с интересами читателей, ни с актуальностью той или иной проблематики, а руководствуются своими внутренними интересами. Я уже не говорю о том, что целые пласты литературы, причем как раз наиболее популярной у юношества, вообще не представлены в критических разделах молодежных журналов. Взять хотя бы фантастику. Единственное, что приходит на память, — это рецензия в февральской книжке той же „Молодой гвардии“. Да и не рецензия вовсе, а так, просто неумная ругань по поводу повести, опубликованной более пяти (!) лет назад. Оперативно откликнулись, так сказать…»

20 июня БНу вновь пишет Вениамин Каверин.

Из архива. Письмо БНу от В. Каверина

Дорогой Борис Натанович!

Спасибо за Ваше милое письмо от 3.06, в которое мне хочется внести только одну поправку: уже в тридцатые годы было принято говорить: «Старик, писать трудно, но печататься еще труднее». И в 30-е, и в 40-е, и в 50-е годы я чувствовал себя обстреливаемым со всех сторон — т. е. как на переднем крае. Мне помогло мое упорство и физически ощутимая невозможность не писать. Думаю, что это чувство знакомо и Вам и Вашему брату.

Судя по просьбе, с которой ко мне обратилась «Литгазета»: «Поговорим о фантастике», — жизненное пространство для Вашего жанра будет несколько расширено, но Вы умудряетесь и в этих рамках писать превосходно.

Думаю, что этот ограничительный знак стоит над всей нашей литературой. Но выходы есть — в моих последних вещах нет ни слова неправды. Может быть, мне это только кажется?..

Крепко жму Вашу руку

[Подпись В. Каверина]


В начале лета журнал «Знание — сила» начинает публиковать ВГВ. Издание идет с трудностями, о которых позже вспоминал редактор журнала.

Из: Зеленко Г. «Кому нужны ваши Стругацкие?»

— Немедленно прекратите печатание Стругацких! Немедленно! Со следующего номера! — сказало высокое начальствующее лицо, и другие начальники, присутствовавшие в его кабинете в обществе «Знание», дружно закивали головами. (Журнал был тогда изданием общества.)

— Но это еще не все. В следующем же номере вы должны перепечатать очень глубокую аналитическую статью из последнего номера журнала «Молодая гвардия», где полному разгрому подвергнуто все творчество Стругацких, в том числе и эта повесть (как они могут громить неопубликованную повесть, подумалось мне. — Г. З.), а также вы должны подготовить 2–3 письма читателей с гневным осуждением этой повести (речь шла о последнем совместном произведении Стругацких — «Волны гасят ветер». — Г. З.). А еще вы должны в том же номере опубликовать редакционную статью с признанием своих ошибок и объяснением, почему вы порываете со Стругацкими… Вы готовы принять решение немедленно? Здесь, у меня, чтобы я мог тут же доложить наверх?

Ох. Положение мое было незавидным, вокруг меня сидели четыре моих начальника из общества. Но я сильно разозлился: давно уже не было таких хамских, бесцеремонных «наездов» на журнал. К тому же у меня был один козырь, слабый, но был. Однако начал я не с него.

— Со следующим номером ничего не выйдет. Почему? Потому что он давно подписан в печать, сделаны формы, и я не исключаю, что печать уже началась.

Главный начальник тут же снял трубку, доложил, узнал, что наверху все это известно, и приказал перенести акцию на один номер вперед.

Тут мне пришлось выложить свой козырь.

— Такое решение я принять не могу. Повесть Стругацких принимал главный редактор (тогда им была Нина Сергеевна Филиппова), и отменять ее решение я не вправе. А она сейчас — в отпуске.

Не буду описывать реакцию присутствующих. Мнения были разные, но сходились в одном: надо снимать.

То был конец июля 1985 года. Прошел месяц после назначения Александра Николаевича Яковлева секретарем ЦК КПСС. И мне было ясно, что интрига затеяна его недругами против него и против Горбачева, который вернул его из далекой Канады в верхушку партии. В моем сознании смысл этой затеи отлился в четкий, бронзовеющий девиз: «Вот вы, интеллигенция, обрадовались приходу Горбачева и Яковлева — так посмотрите, с чего они начали? С разгрома ваших любимых Стругацких и журнала „Знание — сила“».

Кроме того, интрига совершалась с нарушением неписаных правил этикета: все-таки журналом в первую очередь руководил сектор журналов отдела пропаганды ЦК. Я тут же позвонил заведующему этим сектором А. А. Козловскому, который, не скрою, был удивлен действиями руководства «Знания». А еще я немедля через Н. Б. Биккенина, благородного человека и соратника Александра Николаевича, довел до сведения Яковлева сообщение о развертываемой вокруг него интриге.

Через три дня я по обоим каналам получил известие о том, что дело прекращено и журнал может без проблем печатать повесть Стругацких.

<…>


5 июля в ленинградской газете «Смена» (в ее спецвыпуске «„Смена“ на студенческой стройке») выходит интервью с БНом, где он рассказывает о семинаре и съемках фильма «Письма мертвого человека».

Из: БНС. Мир в зеркале фантастики

<…>

— Вы много времени «и по долгу, и по душе» уделяете работе с молодыми авторами. Чем вызвана такая потребность?

— Наша молодежь пишет активно, интересно. Но любому начинающему писателю, как и начинающему ученому, артисту, нужна творческая среда, литературная атмосфера. Без нее он просто задохнется. Он еще не знает, хорошо пишет или плохо. Ему трудно оценить собственную работу. Молодежи обязательно кто-то должен помогать. Лет десять назад Ленинградское отделение Союза писателей организовало семинар для молодых авторов. Мне предложили им руководить — с удовольствием согласился. С тех пор общаюсь с начинающими постоянно. Многие из них уже завоевали популярность, стали членами Союза писателей.

Так, например, недавно на киностудии «Ленфильм» начались съемки фантастической антивоенной ленты, которая рассказывает о последствиях ядерной катастрофы. Фильм ставит молодой режиссер Константин Лопушанский. А сценарий к нему писали Лопушанский и один из моих первых учеников Вячеслав Рыбаков. Думаю, читатели уже хорошо знают имя этого талантливого автора. В работе над сценарием принимал участие и я. Это, пожалуй, единственный случай моего совместного творчества с молодежью.

Съемки сейчас в разгаре. Часть фильма планируется показать на фестивале молодежи и студентов в Москве.

<…>

— И последнее: ваши пожелания молодежи, бойцам студенческих отрядов.

— Что можно пожелать строителям? Стройте так, чтоб на века, чтоб стояло долго и выглядело красиво. Потомки будут судить о нас по тому, что от нас останется. А останется то, что мы построим.


7 июля интервью с АНом публикует московская газета «Ленинское знамя».

Из: АНС. Воспоминание о будущем

<…>

— Как возникает замысел произведения?

— Этот вопрос, наверное, больше в компетенции психологов. Сами же проблемы, которые мы ставим, вырастают из реальной жизни, из неких представлений о сущности гуманизма, о высших духовных ценностях. А сюжет — его можно брать из любого периода истории. Можно взять страшную гражданскую войну в Японии в XII веке или альбигойские войны. Суть же будет одна — ответственность человека перед самим собой, перед историей, перед человечеством. Мы видим и изображаем людей, которые живут, работают, читают, пишут под грузом этой ответственности. Те, кто его лишен, нам неинтересны.

— Япония, надо полагать, возникла в нашем разговоре не случайно. Как помогает в вашей работе сочетание профессий японист — астроном?

— Мы пишем не научно-популярные книги и не этнографические романы. Нам важно современное научное мировоззрение. Конкретные знания в той или иной области могут помогать, а могут и мешать в работе.

— Для того чтобы книга возникла, обычно нужен какой-то внешний толчок, событие?

— Я вспоминаю, как мы писали нашу первую повесть — «Страну багровых туч». Нам ужасно не нравились уже написанные космические эпопеи. Не нравились какие-то картонные герои, гуляющие по фантастической литературе. Нелепо получалось: летят в космосе два профессора и всю дорогу объясняют друг другу, как устроен космический корабль и что их ждет на чужой планете. Не роман, а популярная брошюра из серии «Есть ли жизнь на Марсе?». Или еще нелепее: перед полетом загружают в трюм космического корабля подарки со всей Земли и даже как венец несуразности мраморную глыбу с комнату величиной, из которой космонавты на Марсе изваяют себе памятники.

— Это поразительно далеко от современных космических исследований.

— А мы очень любили А. Дюма, и возник замысел создать современных мушкетеров, рыцарей без страха и упрека, но на уровне современных знаний, вооруженных по последнему слову техники.

<…>

— Так и рождались сюжеты?

— Сначала проблема — что-то происходит в мире, что-то тревожит, вызывает сочувствие или ненависть, любовь или жалость. Проблема употребления наркотиков как одного из основных факторов деградации человека вылилась в повесть «Хищные вещи века». «Жук в муравейнике», «За миллиард лет до конца света» — разговор об ответственности личности перед человечеством. «Понедельник начинается в субботу» — сказка об ученых, «Трудно быть богом» — роман о непрерывности истории и ответственности человека перед ней.

<…>


А во второй половине июля АН в третий раз посещает Саратов. Позже, когда готовился очередной хронологический сборник публицистики АБС «Стругацкие о себе, литературе, мире», об этом посещении в нем сообщалось так.

Из: АНС. И снова встреча…
(Аркадий Стругацкий в Саратове. 1985 год)

Необходимые пояснения

<…>

Третья же поездка была по части встреч и выступлений самой плодотворной: Аркадий Натанович трижды встречался в различных дворцах культуры Саратова и Энгельса с читателями, был гостем саратовского КЛФ «Отражение», беседовал с местными переводчиками. Это было в двадцатых числах июля 1985 года.

По итогам встреч удалось в 1985 и 1990 годах опубликовать в общей сложности 8 материалов, из них 5 — Р. Арбитманом и автором этих строк (три оригинальных и два — фрагменты более полных публикаций). При подготовке данного выпуска необходимо было решить, все ли эти тексты и в каком виде следует представить. Внимательно изучив как опубликованные версии выступлений, так и многочисленные фрагменты, никогда не попадавшие в печать, но оставшиеся в наших записях, мы пришли к наиболее, видимо, разумному решению: собрать ВСЕ имеющиеся у нас материалы встреч в три больших и достаточно самостоятельных блока, представляющих при этом в целом результаты всех пяти бесед и выступлений Аркадия Стругацкого с читателями и переводчиками нашего города в июле 1985 года.

<…>

Итак, все то, чем группа «Людены» располагает по визиту Аркадия Натановича Стругацкого в Саратов летом 1985 года, мы можем, наконец, с максимально доступной полнотой представить нашим читателям.

Вадим Казаков

<…>

Встречи с интересными людьми, организованные обществом книголюбов, — не редкость для саратовцев. Но в июле им особенно повезло. Еще не успели обменяться мнениями о недавних выступлениях Булата Окуджавы, как стало известно, что в город приехал писатель-фантаст Аркадий Стругацкий.

<…> Интересно, что за последние четыре года Аркадий Натанович приезжает в Саратов уже третий раз.

«Связи мои с Саратовом необыкновенно прочны, — объясняет он. — Мне полюбился ваш город, здесь у меня много друзей. Очень люблю Волгу, а здесь хорошая Волга, широкая. К тому же — поездом к вам очень несложно добираться…»

<…>

Как вы относитесь к людям, которые: а) не любят фантастики; б) читают только фантастику?

А. СТРУГАЦКИЙ: Трудно и несправедливо было бы, видимо, с моей стороны строить свое отношение к людям исходя из того, читают ли они фантастику или нет. Есть такая гипотеза, что способности к чтению фантастики чем-то сродни врожденным музыкальным способностям. Я не могу винить людей, не любящих фантастику. Но есть люди, которые с отвращением относятся к фантастике современной, но с восторгом читают Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Кафку. Спросите знатока реалистической литературы, можно ли отнести к фантастике «Шагреневую кожу» Бальзака, — он наверняка будет в затруднении… А одну фантастику читают, по-моему, одни детишки, и рано или поздно у них развивается интерес к реалистической литературе. Что мне нравится в литературе? Как прозаик мне страшно нравится Окуджава. И слушать его пластинку для меня — праздник. А вот лично я с ним почти не знаком. Я очень любил Владимира Высоцкого, мы долго были большими друзьями, он часто пел у меня. Я считаю, что Высоцкий — это энциклопедия современной русской души, он насквозь социален, и любят его именно за это, а не за лирику.

Из современной советской литературы люблю А. Толстого, «военных» прозаиков — К. Симонова, Г. Бакланова, В. Быкова. Очень талантливая книга — «В августе 44-го» В. Богомолова. Люблю Ю. Трифонова. Еще осмелюсь сообщить (сижу достаточно далеко от вас и надеюсь от плевков не пострадать), что очень и очень люблю и ценю Пикуля. (кому это понравилось, те могут похлопать.) Мы с братом очень любим Булгакова. Булгаков как гора возвышается над нами и держит нас в тени своего гения. Литература — горный хребет, над которым торчат пики: Пушкин, толстой, Достоевский, а в наше время — Булгаков. Его романы — поистине волшебные книги. Он так велик, что даже не вызывает зависти, как нельзя завидовать господу богу. Но творчество Булгакова не успело оказать на нас влияния: мы слишком поздно прочитали «Мастера и Маргариту» и «Театральный роман», когда уже сформировались как писатели. Если бы эти книги попали в наши руки хотя бы на десять лет раньше, Стругацкие были бы другими… <…>

<…>

А. СТРУГАЦКИЙ: Наша новая повесть носит несколько, признаю, одиозное название «Хромая судьба». Да и ее содержание для нас, братьев Стругацких, необычно. Здесь нет ни контактов с иными цивилизациями, ни полетов в иные миры, здесь не ставятся морально-этические проблемы глобального масштаба. Действие происходит три года назад в зимней Москве. Герой повести — пожилой и довольно потрепанный жизнью рядовой московский писатель Феликс Сорокин, человек моего возраста и с моей же неудовлетворенностью работой. В центре повести — странные совпадения в его судьбе с тем, что он писал или собирался писать в своей жизни. Там некий институт лингвистических исследований Академии наук СССР заключает контракт с Союзом писателей (в повести он назван по-другому): каждый писатель должен представить в институт несколько страниц любого своего текста. Цель — якобы определение языковой энтропии. И вот наш герой направляется в этот дом на Банную…

Главное для нас — показать атмосферу тревоги, неуспокоенности, недовольства собой, в которой очутился наш герой, поняв, что многое из того, что он написал, он сделал глупо, бездарно и ненужно… В повести нет элементов автобиографичности, хотя многие описания там вполне реальны. В какой-то мере «Хромая судьба» сделана на материале моего жизненного опыта, точно так же, как, например, повесть «За миллиард лет до конца света» — на материале жизненного опыта Бориса Натановича, и действие там даже происходило в его квартире…

Что касается публикации «Хромой судьбы» — тут была одна история. Может быть, кто-нибудь из вас обратил внимание, что в десятом номере за 1983-й год редакция журнала «Звезда Востока» храбро опубликовала сообщение, что намерена в будущем году печатать Стругацких — а в том году, надо заметить, была объявлена свободная подписка. Задолго до этого я действительно вручил «Хромую судьбу» литературному агенту «Звезды Востока» — и он исчез. Через полгода мне позвонили в дверь, восточного вида человек молча вручил папку с рукописью и удалился. Спасибо, что вернули… А потом журнал дал этот самый анонс. Я, хоть и получил обратно рукопись, но грешным делом подумал: «А вдруг?», но… Как вы знаете, в 1984 году ни нашей «Хромой судьбы», ни новой повести братьев Вайнеров — а она тоже была объявлена у них на тот же год — в журнале опубликовано не было. Я потом встретил своего тезку Аркадия Вайнера в Доме кино и поинтересовался, что за вещи давали они. Выяснилось, что с Вайнерами было еще хуже: у них даже не было никаких разговоров с журналом. В общем, все это оказалось удочкой для простаков. Мы, впрочем, не теряем надежды рано или поздно нашу «Хромую судьбу» опубликовать.

Повести о Максиме Каммерере под названием «Островная Империя» у нас нет. Вообще, товарищи, остерегайтесь подделок! А то находятся некие темные дельцы, которые перепродают какие-то вещи, ставя на них нашу фамилию. Правда, в возникновении слухов, что написана новая повесть о приключениях Привалова в стране чудес, в известном смысле виноваты мы сами. У нас периодически возникает желание написать третью часть. Было много идей, написать хотелось бы, но все время это перебивалось какими-то другими стремлениями. А был, например, такой замысел: Привалов — дипломат, которого его друзья-волшебники выдвигают для ведения переговоров с нечистой силой… и тому подобное. Но, понимаете, «Понедельник начинается в субботу» писался в другую эпоху: и мы были моложе, и надежды излишние мы возлагали на научного работника. Но научный работник не оправдал наших надежд, он оказался таким же, как и все, ничуть не лучше. Так что возвращаться к бесшабашному веселью «Понедельника…» мы уже не сможем. Хотя технически мы могли бы написать вещь, и, может быть, сильнее «Сказки о тройке» с «Понедельником…». увы, не тот возраст. Слишком много пережито, слишком много понято…

Сейчас журнал «Знание — сила» публикует другую нашу повесть — «Волны гасят ветер», заключительную часть трилогии о Максиме Каммерере (после «Обитаемого острова» и «Жука в муравейнике»). Начало — в № 6, и печататься, видимо, будет долго. Журнал «Изобретатель и рационализатор» в июльском и августовском номерах публикует в несколько сокращенном виде наш сценарий «Пять ложек эликсира». Этот сценарий был написан по специальному заказу киностудии имени Довженко, каковая студия, доведя его «до полного совершенства», от него же и отказалась.

В настоящее время мы пока ни над чем не работаем: у нас сейчас интересы в кинематографе… кроме того, желательно попробовать свои силы и в театре, хотя это настолько непривычная для нас область, что не знаю уж, что получится. Мы написали для одного театра пьесу по «Трудно быть богом», но сейчас там обстоятельства изменились… Ведь когда пишешь прозаическую вещь, то надеешься, что когда-нибудь она будет опубликована, а когда сценарий или пьесу, то даже этой надежды нет. К нам сейчас, правда, поступает немало лестных предложений от театров, но почему-то чаще всего от кукольных…

<…>

А. СТРУГАЦКИЙ: Фантастическое кино — дело очень перспективное, это надо делать. Тем более что вид кинематографа, именуемого фантастическим, еще очень молод.

<…>

А недавно кинематографисты ФРГ вдруг возлюбили нашу повесть «Трудно быть богом» и предложили поставить остросюжетный фильм. Режиссер Фляйшман хочет ставить. А я убежден, что в ФРГ ничего хорошего не сделают — эту вещь надо ставить в СССР. Но вот у нас, видите ли, недостойны, а вот Фляйшман достоин. Написали они с Далем Орловым сценарий, а нас заставили подписать соответствующий договор на три года. Полтора года уже прошло, есть у меня надежда, что все это дело самопроизвольно изведут. Вот тогда и поговорим о советской экранизации.

А с экранизацией «Малыша» в ЧССР уже все кончилось, ничего не будет. Там на киностудии «Баррандов» сменилось руководство: пришел новый начальник (по слухам, до этого он возглавлял то ли пивзавод, то ли что-то вроде того) и сказал, что надо делать чешское кино, а все эти совместные постановки народу не нужны. Но я этим тоже доволен…[22]

<…>

Закончив Военный институт иностранных языков, Аркадий Стругацкий служил на Дальнем Востоке, а после демобилизации работал переводчиком с японского и английского языков. Им переведены многие выдающиеся произведения «золотого века» японской литературы, который пришелся на средние века; фантастические романы Абэ Кобо, новеллы Акутагавы Рюноскэ. Кстати, том Акутагавы, выпущенный в Библиотеке всемирной литературы, открывается вступительной статьей А. Стругацкого. Недавно в его переводе увидел свет роман «Сказание о Ёсицунэ».

А. СТРУГАЦКИЙ: Действие романа «Сказание о Ёсицунэ» происходит в XII веке. Здесь рассказывается о страшной и кровопролитной гражданской войне в Японии… Приступая к переводу, я вовсе не начинаю переводить предложение за предложением, абзац за абзацем. Переводу предшествует необходимая подготовительная работа. Она подобна отчасти той работе, которую мне приходится предварительно выполнять, когда я берусь за технические переводы. Например, когда мне надо было переводить много текстов из области цементного производства, я засел за русские тексты по той же тематике, мне пришлось разобраться в технологии, в устройствах цементных печей, и прочее, и прочее…

При переводе японской средневековой прозы (да и более поздних произведений) я должен сначала познакомиться с элементами японской истории соответствующего периода, с семиотикой японского костюма, убранства японского жилья, с вооружением воина — простого солдата и знатного самурая. Я должен точно знать обстановку того времени — вплоть до того, как тогда были одеты крестьяне или ремесленники. Мне надо представить, о чем вообще может идти речь в японском тексте, мне надо знать, что может быть, а что — невозможно. Я должен знать, что могут означать те или иные церемониалы и жесты, о чем может говорить простолюдин или тот, кто распоряжается его жизнью. В отличие от, скажем, переводчиков с английского, переводчик-японист должен сам «создать», подобрать нужную стилистику произведения. Оригинал может подсказать только степень сложности текста и — в лучшем случае — какими предложениями переводить, короткими или длинными. А диалоги, монологи — это надо будет искать в русской классической литературе, у Достоевского, Чехова, Салтыкова-Щедрина… Работа сложная, такая подготовка к переводу занимает не менее двух лет.

А вот, скажем, современную послевоенную литературу Японии переводить никаких сложностей не составляет. Но она мне не так интересна. Последние десятилетия литература — как и вся культура Японии — испытывает сильное влияние западной литературы, особенно США. Вообще, необычайно интересно специалисту было бы заняться такой темой — «Культурное влияние США на Японию»… Поэтому, кстати, последнее время не читаю японской фантастики, она слишком американизирована. Лучше уж я буду читать американскую фантастику…

<…>

А. СТРУГАЦКИЙ: Будущее фантастики я не могу прогнозировать, но насчет исчерпанности возможностей — это паника. Только на своей памяти я видел уже не одно такое «исчерпание». И ничего — живет… Сложность тут в другом, сложность — в издании. Некоторое время фантасты отечественные разделялись на «старых» и «молодых». Мы числим современную фантастику с 1957 года — не только потому, что в тот год был запущен первый спутник, но и потому, что в нашей стране вышла «Туманность Андромеды». Эта книга, как бы то ни было, родоначальник всей современной советской фантастики, отсюда пошло все разнообразие ее. Так вот, фантастику тогда издавали в основном Детгиз и «Молодая гвардия». В 60-е годы в «Молодой гвардии» подобрался великолепный коллектив умных и ценящих фантастику людей. Они были повивальными бабками советской фантастики, они стали отсекать примитивные и серые произведения, они сознательно шли на установку, что фантастика должна быть до некоторой степени интеллектуальной литературой. И вот на смену им пришла группа «мальчиков бледных со взором горящим», мало разбирающихся в фантастике, но пытавшихся создать некую «новую струю». И они ее создали… А настоящая интеллектуальная фантастика — книги Савченко, Днепрова, Ларионовой и многих других — остались без базы. Апологеты серой, примитивной фантастики закрыли пути для фантастики интеллектуальной, и появились уже не «интеллектуалы» и «простаки», а попросту издающиеся и неиздающиеся. Так в фантастике и определился нынешний очень сильный раскол — и нечувствительно для меня во главе одной из фракций поставили нас с Борисом Натановичем.

После разгрома советской фантастики в конце 60-х — начале 70-х годов «Молодая гвардия» сумела наладить некий конвейер, выпускающий равномерный и достаточно обильный по нашим масштабам поток НФ. Но литературное качество (да и прочие свойства) этой фантастики оставляет желать много лучшего. Нет, мы не в претензии к «Молодой гвардии» за то, что сколько-нибудь сложные произведения там отказываются брать. В конце концов, эта продукция имеет своего читателя, и не надо заставлять «Молодую гвардию» печатать весь диапазон фантастики — от примитива до вершин фантастического реализма. Люди там довольно безграмотные, они не смогли бы это сделать, если бы даже и захотели. Выкинуть их? Лучше не будет, ибо не будет базы для упрощенной фантастики, предназначенной для массового читателя. Беда в том, что и с другими издательствами взаимоотношения у нас, скажем, отвратительные. По существу, нет издательств, которые могут и хотят издавать литературную фантастику. Детгиз ограничен возрастными требованиями, «Знание» — необходимостью каких-то научно-технических обоснований чуть ли не в жюль-верновском духе. Надо бы создать новое издательство, ориентирующееся на настоящую художественную фантастику. Но те, к кому мы обращались, понятия о фантастике не имеют и говорят: «у вас есть „Детская литература“, „Знание“, „Молодая гвардия“ — чего же еще?!» А мы, например, для детей писать разучились, научно-техническую фантастику сочинять — тоже, а простачками прикидываться неохота. Вот и печатаемся в журналах…

<…>

— Какие социальные процессы заставили «изобрести» ваш КОМКОН?

— В повести «Жук в муравейнике» у нас два КОМКОНа. КОМКОН-1 — комиссия по контактам — совершенно фантастическая организация. Будет ли она существовать — вопрос. Возможно, будет, если обнаружатся инопланетные цивилизации. А вот КОМКОН-2 будет неизбежно, эта организация нужна. Контроль над увлекающимися учеными, в руках которых будут огромные мощности, необходим. Человек слаб, соблазн велик — нельзя давать ученым лишь то, что они хотят. Надо предвидеть такие ситуации… Все это, разумеется, будет тогда, когда человечество преодолеет все кризисы, поуспокоится, объединится — и к жизни неизбежно будет вызван КОМКОН-2.

— Осуждаете ли вы поступок Рудольфа Сикорски, убившего Абалкина?

— Нет, это вы мне ответьте, осуждаете ли вы поступок Сикорски! Я писал не для себя, а для вас. Поймите, мы ничего не «разжевываем» в своих вещах, и не ждите, скажем, некоего издания «Жука в муравейнике», где мы бы в каком-то комментарии изложили свое отношение. Думайте! Это вам задача на развитие мышления…

— Появятся ли, наконец, Странники на страницах ваших произведений?

— А так ли уж они, Странники, нужны? Не знаю… Впрочем, читайте «Волны гасят ветер» — там будет о Странниках сколько душе угодно.

— Есть ли у вас любимый герой?

— Пожалуй, что нет. К сожалению, нам с Борисом Натановичем до сих пор не удалось создать такого героя, который был бы умнее нас самих.

<…>

— Как вы относитесь к критике фантастики, в частности — к несправедливым нападкам в ваш адрес А. Шабанова и П. Палиевского?

— Наша критика и в реалистической прозе оставляет желать много лучшего, а в фантастике и вовсе… Что касается Палиевского, то все его выпады объясняются, смею вас уверить, совершенно не литературными причинами, а тем, что этот критик весьма злоуханная (да простится мне такой неологизм) личность с определенными симпатиями и антипатиями. А Шабанов — это в «Молодой гвардии», да? Да, там нам ставилось в вину, что Стругацкие-де обещаются в предисловии к «Жуку» показать коммунизм, а в «Жуке» коммунизмом и не пахнет, между тем как Стругацкие обещаются… и так далее. Очень неумное и очень наивное выступление. Глупость статьи была настолько ошеломляющей, что я одолел ее с третьего раза, а Борис Натанович вообще не одолел. Именно такие поносные и сколь угодно глупые статьи обычно предвещают большие неприятности и для автора, и для издательств, с которыми автор работает. Огульное охаивание вообще никогда не считалось добродетелью критика. К сожалению, любое количество положительных статей не имеет никакого значения, а одна самая глупая статья с отрицательными эмоциями будет тут же подхвачена теми, кто не хочет заниматься фантастикой или хочет держать ее во внелитературных рамках.

<…>

— Как вы относитесь к последним романам А. Казанцева?

— Никак. У меня нет отношения к ним. Я не могу читать Казанцева — слишком уж много бумаги он занимает. И потом — я пожилой человек, мне волноваться вредно.

<…>

— Как вы относитесь к произведениям В. Щербакова, Ю. Медведева, С. Павлова?

— Щербаков и Медведев — вообще не писатели. С Павловым — дело другое. Если бы не его, я бы сказал, болезненное самолюбие, он мог бы сложиться в очень хорошего писателя — вспомните первую книгу «Лунной Радуги»! Но редакторы «Молодой гвардии» оказали ему плохую услугу. (кстати, все редакторы там — выходцы, как правило, из Литинститута и писать совершенно не умеют.) Первые двое названных — безнадежны. Павлов же, возможно, еще станет настоящим писателем.

<…>

— Считаете ли вы с братом себя Прогрессорами?

— Прогрессором в том понимании этого слова, которое придаем ему мы, то есть человеком, влияющим на историю человечества, обязан быть каждый писатель. И не только писатель. Любой школьный учитель, если учит добру, понятиям чести и справедливости, — своего рода Прогрессор. Хотя, конечно, встречаются и Регрессоры… Поскольку мы считаемся неплохими писателями, мы — Прогрессоры. Но первые две трети творческой биографии мы и не подозревали, что оказываем определенное влияние на человечество.

<…>


Тогда же саратовские любители фантастики вручили АНу Большую юбилейную медаль КЛФ «Отражение» — за выдающийся вклад в мировую фантастику и в связи с 60-летием.

Юбилей послужил причиной появления интервью с АНом в августовском номере журнала «Уральский следопыт».

Из: АНС. Аркадию Стругацкому — шестьдесят

<…>

— Аркадий Натанович, если смотреть глазами подростка, основного нашего читателя, то 60 лет — это громадная вершина, едва ли не Джомолунгма, достигнув которой невольно окидываешь взором пройденный путь: что сделано и что еще предстоит совершить? Когда начинаешь итожить то, что прожил…

— Худо-бедно, но мы с Борисом, моим братом и соавтором, написали двадцать повестей. Они увидели свет в двадцати двух странах, выдержали полтораста изданий. За количественные, так сказать, показатели можно быть спокойным, а вот качественная сторона… Тут все не так просто.

Начинали мы с Борисом как фантасты-приключенцы, не чужды были нам и романтические веяния, что соответствовало нашим тогдашним убеждениям. От повести к повести усложнялась тематика, усложнялись характеры героев. Я могу ошибаться, но все же думаю: менялся не столько Аркадий Стругацкий (формирование человека, его характера заканчивается к 25 годам жизни), сколько мир вокруг Аркадия Стругацкого. С годами все труднее воспринимаешь перемены, которые молодежь принимает как должное, естественное, и даже оцениваешь новое критически (это не значит — отрицательно). Растет, я бы выразился так, внутреннее сопротивление жизненного материала, постигать его все труднее. И вот эти неподатливость, сопротивляемость становятся мощным стимулом творчества. Отсюда же проистекает наше горячее желание отразить в своих произведениях сложную тематику века нынешнего и века будущего, отразить ее, естественно, через человека, ибо нас в фантастике всегда интересовал и интересует прежде всего человек. Я и мой брат мало удовлетворены сделанным, нам все думается, что лучшая работа — впереди. Из того, что успели создать, более всего отвечают нашим собственным воззрениям на современную фантастику такие произведения, как «За миллиард лет до конца света», «Второе нашествие марсиан», «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер». Последняя повесть принята к публикации редакцией журнала «Знание — сила».

<…>


5 августа АБС заключают договор с латвийским издательством «Лиесма» о выпуске сборника под названием ЖВМ.

7 августа выходит интервью БНа в «Литературной газете».

Из: БНС: Больше невероятного в единицу времени

<…>

— Вы написали 23 повести. Это ваш излюбленный жанр?

— как правило, мы действительно укладываемся в десять авторских листов. Самая большая наша повесть, по-моему, пятнадцатилистная. Видимо, больший объем не вмещается в воображение. Ведь каждая повесть — это маленький мир. А каждый мир фантастического произведения — это обязательно terra incognita, мир, который никто никогда не видел, мир, лежащий за пределами человеческого опыта. Мир, отличающийся присутствием небывалого или вовсе невозможного. Никто не знает, что это такое: мир, в который вторгся человек-невидимка; или мир далекого будущего; или мир, в котором приняли и расшифровали послание сверхцивилизации. А автор должен все детали этого мира, все его, так сказать, закоулки ясно представлять себе в любой момент работы. Иначе будет утрачена достоверность описываемых событий, а фантастическое произведение, лишенное достоверности, немногого стоит… Достоверность описываемого мира зиждется на деталях. Писатель-реалист эти детали берет из собственного опыта, он их просто вспоминает. Писатель-фантаст должен эти детали вообразить. Однако же воображение наше конечно, а значит, воображаемый нами мир не может быть и большим, и достоверным одновременно.

<…>

— Из чего вы исходите, «рождая» главного героя произведения? И как придумываете имена?

— Герой есть в значительной степени функция замысла. В зависимости от того или другого замысла выбираются те или иные герои. Обычно у нас читатель знает то же и только то, что знает главный герой. И ищет выхода из разнообразных тупиков и ловушек вместе с главным героем. И должен сделать свой выбор вместе с ним…

Такой подход, разумеется, накладывает определенные ограничения. Нельзя делать главного героя гением или суперменом. Дураком его делать можно, но, пожалуй, не очень интересно… Впрочем, и гения, и дурака изобразить, кроме того, еще и очень трудно. В мировой литературе таких примеров раз-два и обчелся…

Что ж касается имен действующих лиц, то мы берем их обычно из газет или из телефонных справочников, а иногда даже «вычисляем» с помощью программируемого микрокалькулятора.

<…>


В середине августа газета «Неделя» публикует отчет о «Круглом столе» с участием сотрудника сектора психологии личности Института психологии Владимира Асеева, директора Института земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн Владимира Мигулина, врача-психотерапевта Владимира Райкова, заведующего кафедрой Московского физико-технического института Бориса Раушенбаха, профессора факультета журналистики МГУ Юрия Шерковина и писателя АНа. «Круглый стол» посвящен проблеме увлечения паранаучными, аномальными явлениями.

Из: АНС и др. Жажда чуда

<…>

Начать нашу беседу мы попросили А. Н. Стругацкого.

— Аркадий Натанович, летающие тарелки люди стали активно «видеть» и принимать их за космические корабли инопланетян в конце 40-х годов — в космос тогда еще не летали, но научная фантастика уже дала представление и о межзвездных перелетах, и об устройстве космических аппаратов — то есть дала словесный портрет чуда, который потом уже трансформировался в «реальный» зрительный образ. Так не кажется ли вам, что именно представители вашего литературного жанра в какой-то степени спровоцировали «появление» разных современных чудес?

СТРУГАЦКИЙ. Э, нет-нет, товарищи, художественная фантастика тут ни при чем, если, разумеется, не числить за нею теософических откровений госпожи Блаватской, мистификаций Бержье и Повеля и остального в том же духе. Это все равно, что винить Петра Первого за нынешние надписи на заборах — зачем, дескать, он гражданский шрифт изобрел… Если уж на то пошло, дело обстоит как раз наоборот — не фантастика наводняет сознание людей образами «летающей посуды», морских змеев и прочего, а сама она широко использует для нужд своих эти образы из безбрежного океана пылкого, но не слишком просвещенного воображения современного читателя. Справедливости ради не станем мы отрицать и того грустного обстоятельства, что определенная — и весьма распространенная — часть литературно-фантастической продукции активно подыгрывает такому читателю и его воображению. А впрочем, бог с ней, с фантастикой; в проблеме, ради которой мы здесь собрались, она играет, как я думаю, третьестепенную роль.

А проблемой для нас являются причины и характер отношения человека к так называемому современному чуду.

РАЙКОВ. Я хотел бы только сразу заметить, что появление того или иного чуда всегда связано с развитием цивилизации. Когда-то верили в спасение души, теперь — век техники и технологий, и, как следствие, технократизация мышления. Старые лики — маски новые.

СТРУГАЦКИЙ. Так, Владимир Леонидович, вы попали в самую точку. Но понятие чуда эволюционировало.

Мы можем достаточно уверенно утверждать, что с доисторических времен и до XIX века представление о чуде было тесно связано с религией, в частности — с верой в бога и дьявола, с убеждением в том, что человек является ареной борьбы этих противодействующих и непримиримых сил. Причем деятельности этих сил приписывались и явления природы, и прогресс науки и технологии.

Но вот грянуло время великих потрясений, наука, ставшая сама по себе производительной силой, выбила из-под мышек верующих костыли религии, на которых человечество ковыляло в течение многих тысячелетий. И тогда выяснилось, что без костылей человеку приходится трудновато. Исчезла вера в божественное вмешательство, вера в чудо.

А ведь свято место пусто не бывает. На место чуда из арсенала религиозных убеждений пришло чудо из арсеналов научных представлений. Спасительные визиты из космоса. Исцелители с таинственными биотоками. Всевозможные (но непременно научно обоснованные!) варианты «жизни после смерти». Вот они, новые костыли!

Но это еще не все. Эволюционировало и само отношение к чуду. Верующий просто верил в чудо. Случится с ним чудо или нет — на то воля божья. Сейчас положение изменилось.

Видимо, на смену веры пришла жажда. Жажда чуда. Да, бога нет, но очень удобно, очень комфортно верить в существование неких вполне материальных сил, которые способны на многое, даже и невероятное…

Поразительно и другое: казалось бы, достижения науки, скажем, астрофизики, должны особенно будоражить воображение. Маленькое, чуть заметное пятнышко, с трудом зафиксированное на большом телескопе, содержит информацию столь удивительную, что раньше мы и вообразить себе этого не могли. Однако столь фантастические, хотя и сугубо научные, данные обывателю неинтересны. «Шаровые звездные скопления? — морщит он лоб. — Сколько до них? Полтора миллиона световых лет? Да бог с ними. А вот тарелки — они здесь, на Земле, у меня под боком»…

Прошу заметить, сам я не утверждаю и не отрицаю реального существования космических соглядатаев. Но я отношусь к тем людям, для практической жизни которых, для мировоззрения, для понимания целей существования человечества все эти «чудеса» представляют собой совершенно излишние гипотезы, как сказал в свое время Лаплас, лишние сущности.

Но вот многие и многие жаждут, чтобы чудеса были. Так хорошо бы разобраться, почему столь живучи чудеса, каковы действительные причины, содействующие их появлению?

<…>


Но не только периодические издания обращаются с вопросами к АБС. Обширная корреспонденция поступает и от КЛФ.

Из: АНС: Острые вопросы «круглого стола»

Пояснение к публикации

Осенью 1985 года КЛФ «Параллакс» (Черкассы) по согласованию с КЛФ «Гелиос» (Тбилиси) и «Световид» (Киев) попытался организовать своеобразный заочный «круглый стол» писателей-фантастов. Председатель черкасского КЛФ Андрей Лубенский разослал ряду писателей исходные вопросы, а тех, кто откликнулся, познакомил с мнениями коллег, чтобы вызвать некую полемику. Общей дискуссии, однако, не получилось. Так, А. Н. Стругацкий, ответив на анкету сам, прокомментировал затем фрагмент ответа Г. Альтова, на чем их участие в «Круглом столе», собственно, и закончилось. Более активны оказались Б. Штерн и два оппонировавших ему литератора «молодогвардейской» ориентации, но непосредственно со Стругацким и Альтовым они не полемизировали.

<…>

Мы воспроизводим только ту часть дискуссии, в которой участвовал Аркадий Натанович. Оба его ответа и вопросы А. Лубенского приводятся полностью по имеющимся в архиве группы «Людены» допубликационным вариантам. Второе письмо А. Стругацкого относится лишь к заключительной части ответа Г. Альтова, где тот, не вполне удовлетворенный вопросами анкеты, попытался сформулировать собственные вопросы. Этот фрагмент ответа Альтова печатается по тексту хабаровской публикации.

В. Казаков

Вопросы задает председатель «Круглого Стола» НФ-85 АНДРЕЙ ЛУБЕНСКИЙ.

1. Редко кем оспаривается сегодня тот факт, что фантастика является полноправным видом большой литературы. Литература же имеет объектом своего изучения человека и человечество. Так вот: что в человеке прежде всего интересует писателя-фантаста?

2. Английская поговорка гласит: «Будущее отбрасывает свою тень». Вероятно, лучше всех эту тень чувствуют писатели-фантасты, именно они чаще других пытаются моделировать будущее. Но еще Эдгар По заметил, что нельзя придумать то, чего нет. Какие же процессы в современной действительности заставляют фантастов фантазировать, служат основой для фантастических предвидений?

3. Популярность научно-фантастической литературы во всем мире растет. На Западе реакционные силы используют фантастику как инструмент идеологической обработки масс, особенно это заметно на фоне лихорадочных приготовлений к осуществлению программы милитаризации космоса. Но ведь и прогрессивная фантастика является мощным орудием идеологического воздействия. В полной ли мере используются ее возможности?


АРКАДИЙ СТРУГАЦКИЙ.

1. «Что в человеке прежде всего интересует писателя-фантаста?» Можно было бы возразить: если фантастика является полноправным видом большой литературы, то к чему такая дискриминация, зачем в таком вопросе отделять писателя-фантаста от писателя-реалиста? Но внимательный наблюдатель не преминет отметить одну тонкость: у реалистов в большей или меньшей степени превалирует тяга к интимному, внутреннему, у фантастов же — к социальному. Но это, так сказать, в массе: и там, и там возможны и наличествуют всевозможные исключения. И все же вопрос поставлен слишком общо. Напрашивается контрвопрос: какого именно писателя-фантаста вы имеете в виду? Ибо, скажем, славного Шефнера в человеке интересовало и интересует одно, В. Савченко — другое, С. Гансовского — третье, В. Бабенко — четвертое и т. д. Как говорится, по всему объему того, что понимается под словом «человек».

2. «Какие процессы… заставляют фантастов фантазировать, служат основой для фантастических предвидений?» Опять двадцать пять за рыбу деньги! Уже, кажется, два десятка лет прошло, как все согласились, что прогнозирование в литературную фантастику не лезет никаким боком, и вот снова-здорово… Побойтесь бога, братцы! Ведь этак мы никогда с мертвой точки не сдвинемся! А завтра Вы опять объявите фантастику литературой крылатой мечты или литературой научно-технической пропаганды? Стыдно, нехорошо. А еще «Параллакс»! А еще «Гелиос»!

А какие процессы заставляют фантастов фантазировать… Процессы заставляют фантазировать неумелых чиновников, сидящих не на своем месте. А доброго фантаста они заставляют анализировать, если уж на то пошло, да и то в той мере, в которой эти самые процессы могут воздействовать на человека либо подвергаться человеческому воздействию.

3. «В полной ли мере…» и т. п. Мне нравится это ваше «но ведь и». Но это в сторону. Возможности прогрессивной (советской) фантастики в идеологической борьбе используются пока очень скверно. И не по вине советских писателей-фантастов.

30 сент. 85 года.


ГЕНРИХ АЛЬТОВ

Вот пример более интересного, на мой взгляд, вопроса. По закону, который бы я скромно назвал законом Г. Альтова, герой не может быть умнее автора (точнее, яркость придуманной личности не может превышать яркости личности выдумавшей). С другой стороны (по моему наблюдению), современные писатели-фантасты нисколько не ярче широкой массы читателей. Спрашивается: как же может существовать НФЛ? Чему она может научить? Что может раскрыть читателю? Не является ли НФЛ — в данных обстоятельствах — просто средством для приятного времяпрепровождения? Вот над чем стоило бы подумать. Привел этот вопрос только для примера, но за ним — серьезная проблема. Писатель должен быть учителем. Между Писателем-учителем и Читателем должна быть разность потенциалов. А что мы видим?


АРКАДИЙ СТРУГАЦКИЙ

Вы просите меня ответить на вопрос Г. Альтова. Видимо, речь идет все-таки не о вопросе Г. Альтова: все пять фраз в его последнем абзаце, отмеченные вопросительными знаками, есть фигуры риторические. Речь идет скорее о МНЕНИИ Г. Альтова. Ладно, попробую высказать свое мнение о мнении Г. Альтова. Сразу оговариваюсь: это МОЕ мнение.

И допускаю: это МОЕ мнение никто, кроме меня, не разделяет.

1. «По закону, — пишет Г. Альтов, — который бы я скромно назвал законом Альтова, герой не может быть умнее автора (точнее, яркость придуманной личности не может быть выше яркости личности придумавшей)». Это высказывание представляется сомнительным. То есть, на первый взгляд, «закон Альтова» несомненно звучит. Но при ближайшем рассмотрении возникают кое-какие возражения. Что это вообще значит — ум персонажа в сравнении с умом автора? Кто умнее — С. Лем или его профессор Хоггарт, каким его Лем изобразил? Еще сложнее с яркостью. Кто для нас ярче — Гашек или Швейк? А. Толстой или инженер Лось? Шолохов или Григорий Мелехов? Скажу про себя. О личностях Гашека, Толстого, Шолохова я знаю столь мало и недостоверно, что они представляются мне фигурами туманными и расплывчатыми, ассоциирующимися лишь с понятием «классика». А вот Швейка, Лося, Мелехова я знаю с юности, вновь и вновь сопереживаю им при каждом перечтении, они живут во мне и со мною как близкие люди, знакомые до последних черточек.

2. «…по моему наблюдению, — утверждает Г. Альтов, — современные писатели-фантасты нисколько не ярче широкой массы читателей». Я в свое время имел удовольствие лично знать писателя-фантаста Г. Альтова. И я ручаюсь, что личность эта настолько самобытная и уникальная, что яркостью своей отчетливо выделяется в сколь угодно широкой (и даже в специально подобранной узкой) массе читателей. («Ну и что?» — спрашиваю я словами Альтова же.)

3. «Как же может существовать НФЛ?» — вопрошает (риторически) Г. Альтов. Да так и существует. Перефразируем Салтыкова-Щедрина. Да, знаем, и издатели ее курочат, и инстанции рубят в капусту, и бесшабашные критики грязью обливают, но за всем за тем не можем не присовокупить: живет помаленьку! «Чему она (НФЛ) может научить? — продолжает риторический допрос Г. Альтов. — Что может раскрыть читателю?». Конечно, печь хлеб и варить сталь она не научит и тайны пульсаров не раскроет. (Как и «Дама с собачкой», и «Братья Карамазовы», и тот же «Тихий Дон».) В ее ведении специфическое отображение действительности в специфических художественных образах, и Г. Альтову это отлично известно. Ах, речь идет не о «Даме с собачкой» и даже не о «Человеке-невидимке», а о «Долгих сумерках Марса»? Но ведь Г. Альтов пока еще не смог доказать, что НФЛ состоит из сплошных «Долгих сумерек», как не смог бы доказать, что вся реалистическая литература состоит сплошь из «Братьев Карамазовых».

4. «Писатель должен быть учителем, — объявляет г. Альтов. — Между Писателем-учителем и Читателем должна быть разность потенциалов». Мне, например, страшно подумать — взять и объявить себя во всеуслышание учителем сотен тысяч незнакомых людей. В частности, учителем ученых, космонавтов, прославленных мастеров в цехах и на полях. Для этого нужно какое-то особое устройство скромности, мне решительно чуждое. Да при этом еще хвастаться разностью своего потенциала с читательским. Кстати, потенциала чего? Потенциала эрудированности? Не дай бог, ума? Пресловутой яркости?

5. Наконец, Г. Альтов задает вопрос: «Не является ли НФЛ — в данных обстоятельствах — просто средством для приятного времяпрепровождения?» Я не знаю строго, чего хочет Г. Альтов от художественной литературы. Могу только догадываться (по приведенным выше цитатам), что желает он, чтобы художественная литература его чему-то учила и что-то ему непрерывно раскрывала. Увы, я не такой. Мне нужно от литературы именно то, что он называет приятным времяпрепровождением, а по моей терминологии — духовным наслаждением. Не так уж много у меня в жизни источников высокого духовного наслаждения, чтобы отдавать книгу на откуп исключительно учащим и раскрывающим. И если даже Г. Альтов откажет книге (все равно, реалистической или фантастической) во всех прочих достоинствах, но признает, что она представляет ценность как средство приятного времяпрепровождения, я первый крикну: «Давайте ее сюда, эту книгу! А ту, что только учит и раскрывает, возьмите себе!»

12 окт. 85 года.


Борис Штерн подробно информировал об этой дискуссии БНа. 9 октября он писал:

Из архива. Письмо БНу от Б. Штерна

<…>

Я тут неосторожно ввязался в игру «Ответы на вопросы». Впрочем, почему «неосторожно»… Просто фанаты из черкасского Клуба прислали вопросы, а я ответил. И поехали!

Посмотрите выдержки из ответов Бушкова (есть такой, он из Абакана). Я опять не выдержал и ответил ему (прочитайте тоже).

И все на этом! Ни в каких викторинах я больше не участвую. Попробовал — хватит!

<…>

P. S. Шеф, неохота переписывать ответ Бушкова, там целая простыня. Верните мне Бушкова обратно, я его брошу в архив (он мне нужен, я чувствую, что мне с ним еще придется…). А мой ответ — для Вас.

[приложение к письму:]

Уважаемый председатель «Круглого стола»!

Я хочу ответить Александру Бушкову словами кота Леопольда: «Ребята, давайте жить дружно!»

Давайте внимательно слушать и читать друг друга. Дискуссия еще не успела завязаться, а Александр Бушков, как видно, невнимательно прочитав ответ своего коллеги, приписывает ему то, чего он не говорил.

Я цитирую Александра Бушкова:

«И потому, мягко говоря, непродуманным выглядит утверждение Б. Штерна о том, что крупных-де писателей у нас, кроме… нет и не будет».

Я никогда этого не утверждал. Вот что я написал в ответе, цитирую:

«Фантастике нужны крупные писатели — после смерти Ефремова братья Стругацкие остаются в одиночестве».

Зачем же передергивать? Честно говоря, я уже сожалею, что принял участие в ответах на вопросы. Эти передерганные ответы начнут гулять по стране, а потом доказывай, что ты не верблюд. На том основании, что фантастика братьев Стругацких нравится мне больше фантастики других авторов, — на этом основании мне уже приписываются РАППовские замашки. Цитирую Александра Бушкова: «Меня настораживают попытки — в том числе и некоторых участников сего „круглого стола“ — возродить, честно говоря, пресловутое „литературное древо“ РАППа».

Александр, меня настораживает Ваша манера вести дискуссию. В народе это называется «шить дело». Я не возрождаю и не поливаю никаких РАППовских древ. Я сижу за своим письменным столом и пишу разные рассказы — фантастические и нефантастические. И Вы тоже — я правильно понимаю? Наши заслуги перед советской фантастикой совсем никакие. Впрочем, Вашу повесть, если я не ошибаюсь, любители фантастики назвали лучшей повестью-81, а мой рассказ лучшим рассказом-83. Почему бы нам не уважать друг друга?

Посмотрите, как Вы противоречите себе, цитирую:

«…эта возня, эта насильственная прописка на Олимпе… в итоге лишь вредит».

Согласен. И тут же сами прописываете на критическом Олимпе А. Н. Осипова. Цитирую:

«Я могу, увы, назвать лишь одного по-настоящему крупного специалиста по региональной фантастике — А. Н. Осипова, его библиографии серьезны, обстоятельны, и значение их трудно переоценить».

И я, заметьте, не делаю из этого утверждения никаких далеко идущих выводов и не обвиняю Вас в РАППовщине.

Что касается дискуссии. В принципе, мы все говорим правильные вещи. Да — литература. Да — нужен журнал. Да — писать надо о человеках, а не о проблемах. Да — больше фантастики хорошей и разной.

Давайте жить дружно. Давайте внимательно слушать и читать друг друга. Давайте сидеть за своими письменными столами и писать свои новые произведения. В любой части Советского Союза. Кстати, я не понимаю термин «региональная фантастика». Меня как-то абсолютно не волнует, где живет хороший писатель — в Москве или на острове Врангеля.

Прошу председателя «Круглого стола» довести эти соображения до всех участников дискуссии. И, наверно, бог с ней, с дискуссией.


18 октября БН отвечает Борису Штерну.

Из архива. Из письма БНа Б. Штерну

Дорогой Боря!

По-моему, Вы вполне достойно и даже мудро ответили этому Бушкову.

Забавно. Все это очень напомнило мне события двадцатилетней давности, когда Г. Альтов с горячностью Бушкова наскакивал на всех фантастов СССР, норовя кому штаны порвать, а кому и задницу. А мы с А. Н. его все стремились успокоить, все обглаживали, все норовили лаской, словом, уговором… Так ничего и не добились. Всех он искусал, со всеми поссорился и убрался в свою конуру заниматься теорией и практикой изобретательства. А жаль. Человек талантливый. Но считал, что главное в фантастике — чего-нибудь изобрести.

Горячность же Бушкова мне в какой-то степени даже и по душе. Я люблю ниспровергателей. Но при одном непременном условии: ниспровергаешь — предложи взамен, падла, что-нибудь свое, по крайней мере, не хуже. Он как, этот Бушков — могёт? Или, в крайнем случае, мо́гет? Я его не читал, а если читал, то не помню.

<…>


24 октября Борис Штерн поясняет в письме БНу.

Из архива. Письмо БНу от Б. Штерна

Дорогой Борис Натанович!

Бушков типичный «молодогвардеец» — и уже поэтому ничего не смогет. Ну, доберется, может быть, до высокого дилетантского уровня Павлова и Щербакова. Его в 81 г. расхвалили клубные фэны, сами же потом и отвернулись, ну а он уже вкусил и завелся. Типичный щербаковец. Хочет книгу в «МГ». Сибирский валенок, мечтающий о галоше.

Дискуссия продолжается и принимает интересный оборот: уже появился Дмитрук. Этот из той же компании, они с Бушковым прямые родственники. Его ответы я Вам не высылаю, потому что обязательно должен показать их Виталию Бабенко в Дубултах; они не успеют обернуться от Вас ко мне. Но в своем ответе я цитирую Дмитрука, а все остальное, что не цитирую, — официозная правильная болтовня.

Я, кажется, излишне резко ему отвечаю — но он меня больше раздражает, чем Бушков. Все время под боком. Вы читали его книгу «Ночь молодого месяца» в «МГ»? Ужасно.

Я, кажется, приобретаю себе врагов… пора, пора.

<…>

БН, как Вам пришелся мой ответ Дмитруку? Мне важно Ваше мнение — ругань для меня новый жанр. Я киплю (кипю), как чайник (в ругани), а это плохо. Вот.

[приложение к письму:]

Прочитал ответы Андрея Дмитрука. Дискуссия, кажется, еще дышит, а мы с Андреем Дмитруком нашли интересную форму общения — оба живем в Киеве, а дискутируем через Черкассы.

Сначала Александр Бушков назвал мои ответы «непродуманными», сейчас Андрей Дмитрук называет их «легкомысленными». Цитирую:

«Фантастика строит „миры“ возможные, маловероятные, невероятные. Зачем? Вовсе не для пущего интересу, как немного легкомысленно полагает Б. Штерн».

Я хочу повторить, что воспринимаю фантастику только как литературный прием и, соответственно, пользуюсь им, когда это нужно, для большего эмоционального воздействия на читателя. Или: для большего читательского интереса. Или: для пущего интересу.

Что в этом утверждении легкомысленного? Моя позиция ясна: лично мне фантастика нужна для того, чтобы читатель, не скучая, читал и сопереживал литературным героям.

Почему же у моих коллег возникает ощущение, что я говорю «непродуманно и легкомысленно»? Наверно, дело в том, что я излагаю свои мысли нормальным русским языком, простыми словами. Наверно, разговорное эмоциональное русское выражение (фразеологизм) «для пущего интересу» кажется очень уж несолидным и легкомысленным. Требуется «глубокомыслие». А глубокомыслие достигается другими словами. Цитирую Андрея Дмитрука:

«С точки зрения социально-психологической, литература — это набор типовых моделей поведения человека в различных обстоятельствах».

Чувствуете, какой повеяло скукой от этого простого по смыслу объяснения «что такое литература»? комментарии излишни? Цитирую далее:

«„Миры“ фантастики — это тренажеры для форсированной проверки душевных свойств. Согласитесь, ведь это очень важно — останется ли человек Человеком, столкнувшись с грандиозными сюрпризами будущего или получив божественное могущество с помощью науки? Будут ли действовать на галактических просторах совесть и гуманность, верность и мужество, сострадание и благородство?»

Что это? Заумь. А заумь — это вид легкомыслия. Вчитайтесь… очень важно знать… будут ли действовать на галактических просторах… совесть, верность, мужество, благородство…

Будут! Ответ однозначен. Высокие человеческие качества действовали в страшных испытаниях Великой Отечественной войны — еще как действовали! — почему же Андрей Дмитрук сомневается, будут ли они действовать в марсианских экспедициях или в «галактических просторах»? Он высказался явно необдуманно и легкомысленно.

Отчего же возникают такие ляпы? Все дело в наших теоретических расхождениях: для меня фантастика просто литературный прием, и мне не надо объяснять, зачем я пользуюсь этим приемом — как поэту не надо объяснять, зачем он пишет в рифму. Для Андрея Дмитрука фантастика — это жанр, род, вид, модель, течение, направление (честно признаюсь, что я подзабыл, что в точности означают эти филфаковские термины. Садись, два!), поэтому Андрею то и дело приходится объяснять, что фантастика родственна эпосу, что Одиссей — идеальный НФ-герой и почему космические корабли бороздят просторы Большого театра. А писатели редко бывают хорошими теоретиками литературы. Вот и получается плаванье в просторах галактики. Далее (цитирую):

«Мне глубоко чуждо утверждение Б. Штерна, что у нас нет крупных фантастов, кроме Стругацких. Вот такие-то высказывания и способствуют появлению чуть ли не религиозного фанатизма „фэнов“… „Стругацкомания“ — явление глупое и вредное, как и всякая мания»… «Абсолютно прав Бушков, утверждая, что современная советская фантастика — это именно море. Есть десятки, сотни региональных авторов».

Опять мне «дело шьют»! Бушков обвинил в РАППовщине, Дмитрук — в «способствовании религиозного фанатизма». От РАППа я открестился, теперь надо доказывать, что я атеист. Так вот: я не вижу какой-то реальной «стругацкомании». Да, это явление было бы глупым и вредным, если бы оно существовало. Но что происходит на самом деле? Да, нормальные любители фантастики знают и читают братьев Стругацких. Выходит очередная книга, ее читают и говорят: «нравится — не нравится». А вот те самые темные «религиозные» «фэны» на киевском черном книжном рынке гоняются сейчас за книгами… кого бы вы думали?.. Головачева, Павлова и Тупицына. А вот к книгам Ефремова и Стругацких относятся весьма спокойно. Это реальность, а не слова. (Очень прошу не объявлять меня книжным спекулянтом — мне эти сведения сообщили знающие люди.) Так что «стругацкомании» в природе не существует, но если уж кого-то раздражает мое мнение, что крупных фантастов, кроме Стругацких, у нас нет, то я готов пойти навстречу и уточнить: новые крупные писатели-фантасты уже на подходе. Ведь у нас десятки… нет, сотни фантастов.

Насчет «моря фантастики»… опять слова. Жутко, когда в литературе так много воды. Нужны плотины (издательства, журнал), чтобы этот бурный поток начал давать электричество.

Товарищи, объясните, наконец, что означают термины «региональная фантастика» и «региональные авторы». Это что, новое направление в фантастике? Фантастика, которая пишется в регионах? Понятно. Хорошие книги всегда писались в регионах — в Вешенской, в Ясной Поляне, в Ялте.


Если дискуссия продолжится, прошу председателя «Круглого стола» дать мне отпуск на один месяц (ноябрь), потому что мне надо дописать повесть. Вообще, может быть, бросим это дело? В принципе, гавкать на Стругацких и друг на друга — интересно… а писать когда?


Можно вспомнить письма АНа к Александру Бушкову шестилетней давности (см. НС-9). Тогда он только начинал, и его «расхвалили клубные фэны». Теперь же он, не будучи формально «молодогвардейским» автором и даже вроде бы конфликтуя с отдельными ее функционерами, фактически выступает почти с тех же этических и эстетических позиций. Да, разные книги АБС вовсе не обязательно должны вызывать восторг и полное понимание у любого произвольно взятого читателя. Да, разочарование в каких-то прежних идеалах — вещь не такая уж редкая. Но другое дело, когда все эти неприятия и разочарования — лишь повод для шумных, напористых и целеустремленных пропагандистских акций. Такой акцией стал и текст Бушкова, примерно в то же время рассылавшийся по многим клубам любителей фантастики. Вот его некоторые наиболее характерные фрагменты.

Из архива. Из: Бушков А. Свет угасшей звезды

Ах, как они начинали! Как они, стервецы, начинали! Зависть берет. Но, как говорил герой какого-то романа: «Не у всякой песни конец счастливее начала». Что произошло и в данном случае.

Оговоримся сразу: это — не пасквиль, призванный каким-то образом ошельмовать братьев Стругацких. Моя цель доказать, рассуждая беспристрастно и логически, следующее: а) что творчество братьев можно разделить на два периода; б) что первый был полосой едва ли не сплошных удач, а второй — полосой едва ли не сплошных поражений; в) что чествуем мы братьев по прошлым заслугам, меж тем как они ныне — не более чем свет угасшей звезды.

Ах, как они, черти, начинали! И как продолжали. «Страна багровых туч», «Путь на Амальтею», «Стажеры», «Попытка к бегству», «Полдень, XXII век», «Далекая Радуга», «Трудно быть богом», «Понедельник начинается в субботу», «Сказка о Тройке», «Хищные вещи века», «Второе нашествие марсиан» — все эти вещи смело можно назвать великолепными. Мы росли на них. От советской фантастики они неотделимы.

А потом… Это случилось не вдруг, а в два этапа. 1966 год — появление одной из частей «Улитки на склоне», 1968 год — другой. И вот эта-то вещь оторвалась, отделилась от советской фантастики и от предыдущего творчества Стругацких — как выработавшая горючее ступень отделяется от космического корабля и, кувыркаясь, летит вниз, вниз, вниз…

<…>

Будь это на Земле, Кандид просто обязан бороться против извращения, захватившего отдаленный уголок планеты, и его экзерсисы скальпелем и все выпады в адрес амазонок оправданны и необходимы. Но на иной планете стоит и призадуматься — а не есть ли в данных условиях партеногенез необходимым и нужным применительно к местным условиям? Но уточнений не сделано. Амазонки — «где-то там», их прогресс — «где-то там», субъективные законы, обрекающие лесовиков на вымирание, — «где-то там». Абсолютно никаких привязок к реальной действительности, и оттого Лес, хотя и великолепно изображенный, выглядит картонным, а Кандид смешон и нелеп — Арлекин, лупящий Пьеро дубиной (пардон, скальпелем).

<…>

Ради чего все это наворочено, понять, в принципе, несложно — ради того, чтобы напомнить: усилия одиночки-интеллигента перевернуть мир не стоят ни черта. Но стоило ли для того, чтобы доказать, что Архимед из Переца никакой, нагромождать десятки страниц абстракций-фантасмагорий? Многозначительность — ложная, философичность — ложная, и отдельные персонажи, имеющие несчастье выглядеть невоздушными — Стоян со своей одержимостью наукой, бабник тузик, добрая распустеха Алевтина, беспозвоночное Домарощинер, — выглядят «живыми актерами, просунувшими голову в полотно кинематографа».

<…>

Изменились земные резиденты на других планетах, изменились… Посуровели. Если первые наблюдатели не имели права вообще ничего предпринимать («Попытка к бегству»), если Румата и иже с ним действовали с величайшей осторожностью, то Странник ведет себя на Саракше по-свойски, как шериф в Техасе — вынул пистолет, и нет человека. Деятельность землян на Саракше после уничтожения излучателей не описывается, но по некоторым воспоминаниям Максима в «Жуке в муравейнике» можно понять, что ведут они себя там, как полицейский наряд, отправившийся на облаву в Гарлем. Но это цветочки. Корней, герой повести «Парень из преисподней», действует по принципу Остапа Бендера: «Что, киса, забьем Мике баки?» и забил — за несколько месяцев прекратил войну на планете Гиганда. Можно себе представить, как он ее прекращал. Хорошо хоть, планета цела осталась…

<…>

«Пикник на обочине». <…> Да, еще перевоспитывается в конце концов приблатненный тип Шухарт. Господи, сколько уж раз в нашей послевоенной литературе, и не обязательно фантастической, перевоспитывались подобные аморальные типы… Но повторяется история с «институтом» — стоило ли городить увлекательнейший огород, Зону создавать только для того, чтобы перевоспитать одного «ихнего» блатного? Шукшин своего Егора Прокудина перевоспитал без полной чудес Зоны…

<…>

Итак? Несомненно, что прямая, достигшая пика к концу шестидесятых годов, с начала следующего десятилетия падала вниз, как метеорит. Исключение с «Миллиардом» лишь подтверждает правило.

Главная беда, на мой взгляд, в следующем. Из книг второго периода практически исчезли герои периода первого — подобные экипажу Быкова, экипажу Горбовского, Жилину, Румате, Саулу. Все те, кто нравился, кто впечатлял, кто боролся за большое и светлое. Все эти отличные парни, ярко, полнокровно выписанные, выглядящие как живые. Если они и появляются в произведениях второго периода — то всегда почти на заднем плане, торопливо пробегут по сцене и исчезнут за занавесом. Произведения второго периода набиты всевозможной шпаной, как КПЗ после особенно хлопотного дня. Мордатые ландскнехты, гангстеры, маклаки, инспекторы-бяки, с-сексуальные роботессы, пропойцы, шлюшки…

Брр! Так и ждешь появления сурового старшины милиции, который обведет всю эту гоп-компанию умудренным годами взглядом и покачает головой: «Ну что, соколики, доигрались? На кого похожи…» А отличных парней не больше, чем родников в Сахаре…

Но погодите! Появился «Жук в муравейнике». То же светлое будущее, те же слегка постаревшие Максим Каммерер и Странник, ныне Экселенец. Что же, радостно потирать руки — вернулись времена «Полдня»? Увы…

<…>

Вслед за автором одной стихотворной пародии подмывает воскликнуть: «Неужели в тридцатом веке тоже будут дрова лямзить?» А если серьезно — неужели и в XXII веке будет существовать служба, напоминающая то ли тонтон-макутов, то ли подразделение ордена иезуитов? Я не собираюсь смягчать резкость формулировок. По-моему, морально-этическое, что ли, издевательство, которое позволяет себе землянин XXII века против своего собрата, не менее страшно, чем пули тонтон-макута — ведь тонтон-макут, по сути, продукт своего уродливого общества, а здесь мы наблюдаем обратное — в том самом светлом-пресветлом будущем, которое так восхищало нас в «Полдне», «Парне», «Радуге», право решать судьбы своих собратьев присвоили себе люди, которых иначе как извращенцами, страдающими разного рода патологиями, порой и не назовешь. Да полно, земляне ли это?

<…>

Финальные сцены. Начнем с того, что Мак грубо нарушает приказ, собираясь самолично похитить Абалкина. Не ахти у вас дисциплиночка, господин Сикорски, и кадры, м-да…

А что до деловых способностей Сикорски, то они, простите, на уровне сержанта милиции из богом и Скотланд-Ярдом забытого уголка.

Впрочем, таким Сикорски сделали Стругацкие. Я говорю о сцене гибели Абалкина. Когда я дошел до нее, как-то сразу вспомнил богомоловских «волкодавов» из «Августа 44-го», исповедовавших принцип: «Даже если тебя будут убивать, стрелять только по конечностям!» А что видим мы?

<…>

Я считаю глубоко ошибочной дискуссию по «Жуку», которую навязали клубам: «Прав был Сикорски или ошибался». Вопрос, коли уж завязалась дискуссия, следовало ставить иначе: «как получилось, что у руководства „Комкона-2“ оказался такой человек, как Сикорски? Как получилось, что Земля докатилась до жизни такой?» И заодно задать этот же вопрос авторам.

Мы по инерции продолжаем наблюдать на головах Стругацких королевские короны. По инерции считаем их «фантастами номер один», по инерции пытаемся «ставить рядом с ними» кого-то. А стоит ли вообще в литературе «ставить» кого-то рядом с кем-то? Просто — мы наблюдаем банальную, в сущности, ситуацию: два писателя когда-то писали очень хорошо, а потом, то ли увлекшись голым экспериментированием, то ли по другим причинам стали писать гораздо хуже. В истории литературы можно насчитать не один такой случай и даже не десять. Банально…

Бывает: погаснет звезда, но, поскольку она невообразимо далеко от нас, мы продолжаем ее видеть — мчится в пространстве свет, но это уже мертвый свет, звезда-призрак, смерть…

Нечто подобное, кажется, произошло и в нашем случае — мы всего лишь наблюдаем свет угасшей звезды, не зная, что самой звезды давно уже не существует…


Осенью АБС выезжают в Репино на семинар по кинофантастике.

Из: Меридианы фантастики / Вып. 30

<…>

С 25 октября по 3 ноября 1985 года в Доме творчества кинематографистов «Репино», под Ленинградом, состоялся Всесоюзный семинар по приключенческому и научно-фантастическому кино, организованный Советом по приключенческому и научно-фантастическому кино Союза кинематографистов СССР и Советом по приключенческой и научно-фантастической литературе Союза писателей СССР. Тема семинара — «Экран приключенческого и научно-фантастического фильма-85». Таким образом, это было подведение итогов года в двух популярнейших кинематографических жанрах. Семинаром руководил председатель Совета по приключенческому и научно-фантастическому кино Союза кинематографистов СССР В. Я. Мотыль. В числе режиссеров и сценаристов, проявляющих интерес к кинофантастике, на семинаре присутствовали С. Бабаян, В. Дербенев, А. Кайдановский, А. Митта, Г. Николаев, С. Потепалов, В. Рубинчик, В. Спиридонов, В. Тарасов, Э. Успенский и другие. Литературный «цех» фантастов на семинаре представляли заместитель председателя Совета по приключенческой и научно-фантастической литературе СП СССР Н. М. Беркова, А. Н. и Б. Н. Стругацкие, В. Бабенко (Москва), Ф. Дымов, А. Житинский, В. Рыбаков (Ленинград).

<…>

Рабочий дневник АБС
[записи между встречами]

«О чем это произведение? Чему оно учит?» Почему-то очень легко ответить на эти вопросы, если речь идет о дерьмовой повести, и очень трудно, — если о хорошей.

Литература выжила, несмотря на все попытки чиновников сделать ее лучше.


Обстоятельная подготовка к Страшному суду (в терминах христианства!).

Герой взят в кач<ест>ве секретаря-переводчика, ему обещано исполнение желаний — изменение законов Природы.

Он заступается за человечество, и ему предлагают «искупить его грехи» (в терминах христианства). история нового Христа.

[25.10–3.11.85]

С 25.10.85 по 3.11.85 — сидим в Репине на семинаре.

[Записи между встречами]

Суд над Чел<овечест>вом. Разбираются случаи из жизни: подлость, низость, корыстолюбие, нищета духа. В т<ом> числе странные истории из жизни японцев, новогвинейцев (каннибалов) и т. д. — другая мораль, другие нормы.


7 ноября БН находит время ответить на письмо Бориса Штерна.

Из архива. Из письма БНа Б. Штерну

Дорогой Боря!

Спасибо за информацию.

Пишете Вы ответы всяким Дмитрукам неплохо, но уж больно горячитесь. Плюньте. Никакие дискуссии ничего не изменят. Штерн останется Штерном, Дмитрук — Бушковым, а Стругацкие — Стругацкими. Изложите свою точку зрения и ждите. Пусть вьются вокруг. А в конце дискуссии — шандарахните из главного калибра сразу по всем по трем. Так я Вам посоветую.

Я собрался, наконец, и ответил Вахтангишвили и Лубенскому. Они обещают присылать материалы дискуссии. Посмотрим, посмотрим.

Я только что вернулся с семинара по кинофантастике, который проходил в Репине. Тоже много дискутировали — с той, однако же, разницей, что здешние бушковы оказались в подавляющем меньшинстве и сидели тихонько, только губки обиженно поджимали… а также и с той, что все время смотрели кино, в том числе и зарубежное, в том числе и потрясающий фильм «Кэрри» (по роману С. Кинга, автора «Мертвой зоны»).

<…>


Молодые авторы фантастики заняты не одними лишь семинарами, их иногда и публикуют. Подборку произведений молодых фантастов в шестом номере журнала «Литературная учеба» сопровождает статья АНа.

Из: АНС. Исполнение желаний
У меня есть три желанья —
Нету рыбки золотой…
Популярная песенка

Я начну с банальности. Практически вся мировая литература ставит во главу угла некое желание и историю исполнения или НЕисполнения его. Желание обрести новую шинель. Желание привести себя в соответствие со своим представлением о себе. Желание ничего не желать. Желание все познать и все испытать.

Этой же поистине каиновой печатью отмечена, естественно, и мировая фантастика — праматерь и современница всех видов литератур, известных в нашем мире. (Почему же — каинова? — спросит дотошный читатель. Да потому, что осознанное желание, желание существа, именуемого «гомо сапиенс», неимоверно усложненное наследие далеких наших хвостатых предков, явилось причиной первого в истории человечества преступления, зафиксированного в мировой литературе.) Я бы сказал даже, что именно в мировой фантастике психосистема «желание и его исполнение или неисполнение» всегда находила наиболее четкое и открытое образное воплощение.

Вероятно, сказанное явится неким даже откровением для многих почтенных литературоведов. (Есть одно маленькое отступление. Мне самому не раз приходилось слышать, что фантастика — литература, точнее — недолитература, которую жулье пишет для слабоумных на тему «ты лети, моя ракета». Подобно бедняге Журдену, не подозревавшему, что он говорит прозой, думающие так не подозревают, что лучшие образцы отечественной, в частности, фантастики дали Пушкин и Гоголь, Салтыков-Щедрин и Достоевский, Алексей Толстой и Булгаков…) Но всякий умеренно-разумный читатель, чье мировоззрение не исковеркано литературоведческими догмами, кто не проникся желтой мудростью солидных трудов о бабизме-ягизме и о возможной связи золотого петушка с курочкой, несущей золотые яички, всякий разумный читатель, повторяю я, отлично сознает или, на крайний случай, интуитивно чувствует огромную мощь глобальных обобщений, присущую фантастике и — увы! — зачастую недоступную прочим видам литературы.

«Желаю и не желаю». Что получается при исполнении желаний и как оборачивается дело при исполнении нежеланного. «Туманность Андромеды», «451° по Фаренгейту»… Для читателя это откровения. Для упомянутого литературоведа это непосильный труд. Из всего неисчерпаемого богатства «Мастера и Маргариты» он осторожно выберет темочку «Образ Ивана Бездомного как типичного представителя пролетарской интеллигенции первого поколения». (И кстати, будет в своем праве. Но какое же это убогое право!)

«Не верю! Чего он меня пугает?» — вопит литературовед, с трудом одолев «Гиперболоид инженера Гарина». А в этот момент над его ухоженными седыми кудрями, в двухстах километрах, мертво и зорко, нестерпимо блестя на солнце, скользит спутник-истребитель, начиненный ядерной взрывчаткой. «Не верю! Не желаю я жить в этом будущем!» — надрывается он, со скрежетом зубовным одолев несколько глав «Туманности Андромеды». Да кто тебя туда пустит? — хочется резонно ему ответить. «Не ве…» — начинает он, перелистав по диагонали «Шагреневую кожу», но тут же спохватывается: его еще в школе учили, что Бальзак — великий писатель.

Все это, может быть, и так, скажет нетерпеливый читатель, но где же обещанный разбор?

Будет сейчас и разбор. Но предварительно еще несколько замечаний. Во-первых. Вышеизложенное должно восприниматься как некий панегирик руководству «Литературной учебы», взявшему на себя ответственность поместить на страницах журнала (за все время существования его был пока один такой случай) подборку произведений писателей-фантастов. Во-вторых, говоря о литературоведе, я вовсе не имел в виду таких замечательных работников, как В. Лакшин, Л. Яновская, А. Зеркалов и прочих, им подобных, с живым воображением, огромной восприимчивостью и страстью к анализу. В-третьих, разбор я начну с самой значительной вещи подборки, с повести В. Бабенко «Игоряша Золотая Рыбка».

Как очевидно читателю, это повесть об исполнении желаний. Тема достаточно традиционная и для фантастики, и для реалистической литературы. Достаточно вспомнить «Сказку о рыбаке и рыбке», «Шинель», «Шагреневую кожу», «Человека, который мог творить чудеса», «Бататовую кашу». (Не будем затрагивать здесь исполинского «Фауста», иначе пришлось бы делать слишком много оговорок и отступлений.) Герои всех упомянутых произведений кончают в достаточной степени скверно — легче всех отделывается Старик, вернувшийся к разбитому корыту, и плюгавый мистер Фодерингей, в ужасе отказавшийся от своего дара и вернувшийся в свое первобытное, «дочудесное» состояние. Творческие задачи, которыми руководствовались авторы (как выразились бы литературоведы), были очень разными. Пушкин создал гениальную притчу на мотив народного присловья о глазах, которые больше желудка. Исполнитель желаний — волшебная Золотая Рыбка. Гоголь восплакал о «малых сих», ничтожность этих «малых» определяют сугубо реалистические средства исполнения их желаний: многолетнее откладывание по грошу с каждого истраченного рубля… и так далее.

В наши дни за тему «исполнение желаний» взялся молодой писатель-фантаст Виталий Бабенко. (И не надо хихикать, уважаемые читатели: «Ха-ха! А. Пушкин, Эн Гоголь, Гэ Уэллс и… ха-ха… Вэ Бабенко!» Были, были прен-цен-ден-ты, дорогой читатель, помните? «На Парнасе было скучно. — Что-то новенького ничего нет!» — зевая, сказал Жан-Батист Мольер. «Да, скучновато, — отозвался Шекспир…» Помните «театральный роман»?)

Мы, братья Стругацкие, неоднократно подчеркивали теснейшую, перехлестную связь между некоторыми разновидностями сатиры и фантастикой, некоторое обменное взаимодействие между ними, как сказали бы физики. Во избежание нелепых ухмылок не стану здесь приводить примеры из классики, но берусь утверждать, что «Игоряша» являет собой прекрасный пример этой связи.

С первой же страницы повести перед нами появляется Игоряша во всей своей красе, простой советский мещанин-потребитель, социальное ничтожество, топологический аналог Акакия Акакиевича и сопливого самурая из «Бататовой каши» Акутагавы, российский мистер Фодерингей с поправкой на Великую Революцию и статью 39 нашей конституции. Ежели ему вымажут морду горчицей, он не станет нюнить, как Акакий Акакиевич: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» Нет, он развернется и… смотря кого. Да вы сами знаете его, дорогой читатель: ежели кто сильненький, так он приятно ухмыльнется и тут же намажет горчицей физиономию слабейшему.

Вот он у нас каков, Игоряша. Он все знает про свои права, а идея обязанностей (за пределами уголовного кодекса и других милицейских установлений) ему чужда. При всем том он — фигура нередкая, и только можно поставить в упрек нашим писателям, что выступает он в современной отечественной литературе крайне осмотрительно, замаскированно и редко. Более того, в текущей литературе его порой хвалят и лелеют, он же такой славный, наш скромный труженик, как он болеет за «Спартак», как он успешно лечится от алкоголизма и возвращается к рыдающей семье обновленным…

Так вот, Игоряша. Поймал он Золотую Рыбку.

Ну, писатель-фантаст не был бы фантастом, если бы он не «объяснил» это диво. Это, оказывается, не совсем рыбка, а вообще-то и совсем не рыбка, а некий информационный модуль, впущенный в наши земные омуты некой метагалактической цивилизацией для… Все в духе эпохи НТР. Пусть модуль. Хотя чем он лучше шагреневой кожи? Или, на худой конец, простого, неизвестно откуда взявшегося дара? Ан нет. Начнем с того, что наш Игоряша если и не начитан, то наслышан о легенде про три желания, на этом он метагалактическую цивилизацию и ловит. А самое главное — этот неудобопонятный модуль дает автору возможность показать безграничность притязаний Игоряши. И многомерность мира вещизма. И обнажить притягательность этого мира для персон, лишенных духовности. Автор разворачивает перед читателем гомерическую картину уже не глобального, а вселенского распространения Игоряши — этой раковой опухоли на земном Разуме.

Любопытно в повести и такое обстоятельство. Известны многие повествования у нас и за рубежом о людях, которые волшебными или псевдонаучными обстоятельствами получили возможность исполнить три своих желания. Ладно, не будем говорить о сказках «Тысячи и одной ночи» и вообще о сказках. Возьмем современные произведения на эту тему. Ни один из известных мне героев не пожелал истребления всех вооружений и установления мира на нашей планете! Бесталанным писателям такое слишком простое желание не пришло в голову, а писатели, более или менее способные, стыдливо выставили это желание за грань созданных ими фантастических обстоятельств.

А что же Бабенко?

Да он не только не увильнул от решения, он пошел на таран! В полном соответствии с морально-этическим обликом Игоряши, с уровнем его социально-политического мышления Бабенко поставил под его характеристикой жирный черный крест: Игоряша, как оказалось, думал о проблеме войны и мира и решил ее, как ему и подобало: все пущай катится к чертям, а только пусть при этом не заденут меня и мои запасы жратвы. Прости меня, читатель, ты, конечно же, мудрее и опытнее меня, но я не видел в мировой литературе большей сволочи, нежели этот потребитель-дармоед…

Об «Игоряше Золотой Рыбке» можно написать еще много, а я ведь совсем не коснулся других аспектов этой любопытнейшей повести (например, такого: наказание за потребительство. Игоряша, конечно, наказан. Но ведь категорически наказаны и противопоставленные ему двенадцать героев. За что? А за то же потребительство, только, так сказать, второго порядка: ведь эти двенадцать, ничтоже сумняшеся, потребляют самого Игоряшу!), но время! но место! Полагаю, что повесть В. Бабенко — значительное явление в фантастике последнего десятилетия. Она странно и непривычно глубока: я прочел ее за недостатком времени всего два раза и при вторичном чтении обнаружил слои, которых не воспринял при первом. Предвижу, мне возразят: «Да чего там такого особенного? Абсурд какой-то!..» Это скажут те, кто будет читать эту повесть в метро, по дороге на очередной нелепый вернисаж или в магазин дисков. А серьезные читатели будут ее читать, и перечитывать, и ловить то, что упустили раньше.

Перейдем, однако же, к следующему произведению: Михаил Плашкин, «Незамкнутая кривая из семи звезд».

Из всего вышеизложенного легкомысленный читатель может сделать вывод, будто я — абсолютный апологет фантастики, будто для меня фантастика является абсолютной ценностью — независимо от качества. Ерунда. При всей моей пристрастности к этому виду литературы я все-таки умею отличать зерна от незерен. И я особенно болезненно отмечаю все родовые болезни излюбленного моего жанра (вот и вырвалось у меня это непотребное слово!): тенденцию к выспренности, к ложной многозначительности.

В ущерб «Игоряше» я прочел рассказ М. Плашкина трижды и так и не понял, для чего и о чем он написан.

Да, рассказ живописный. Пластичны и выразительны описания моря и водорослей, неба и песков… Малейшие детали и оттенки изменчивого мира автор подмечает точно и верно. Свое впечатление от рассказа я могу передать только строками Чехова:

«ГАЕВ: О природа, дивная, ты блещешь вечным сиянием, прекрасная и равнодушная, ты, которую мы называем матерью, сочетаешь в себе бытие и смерть, ты живишь и разрушаешь…

ВАРЯ: Дядечка!

АНЯ: Дядя, ты опять!

ТРОФИМОВ: Вы лучше желтого в середину дуплетом».

Читаешь рассказ М. Плашкина и думаешь: может быть, действительно лучше что-нибудь такое… желтого дуплетом.

Рассказ Хелью Ребане «Выигрывают все» интересен. Если убрать его концовку (все, что после слов «…я чувствовал, что через мгновение она поглотит меня»), то мы получим рассказ совершенно в духе Эдгара По или позднего Акутагавы. Есть, есть на нем легкий флер того благородного безумия, которым мы все наслаждаемся, читая у Мопассана «Орля», «Руку», «Он?»… Этот флер как патина на старинной бронзе…

Крошечный рассказик Ольги Корнеевой «Моя бабушка» написан грамотно, с отличной выдумкой и с отчетливо выраженным ужасом перед страшными испытаниями, которые, возможно, ожидают человечество в грядущем. Рассказ-антиутопия. Классические образцы такого рассказа дал в свое время Р. Брэдбери, но и у Корнеевой получилось неплохо. Главное — коротко и ясно. Главное — за полутора страничками высвечивается целый мир, чудовищный и неприемлемый. Главное — целая система умело подобранных деталей, страшно естественных для «лирического героя» и страшно отталкивающих для читателя. Молодец, Корнеева!

«Ах, как нелегки к коммунизму первые шаги…» Построение коммунизма начинается с построения личности коммунистической, а это построение немыслимо без огромной мыслительной работы. Думайте!

Я сам знаю, что думать — труднейшее занятие. Но — думайте! иначе станете Игоряшами…

Рабочий дневник АБС

15.11.85

Вчера Б. приехал в Мск править ХС для «Невы». Сделали: вставки по редзаключению.

16.11.85

Делаем поправки за алкоголь.

Вечером закончили.

17.11.85

Письмо Пастухову насчет 24-томника <«Библиотеки фантастики»>.

18.11.85

Ездили в В<неш>П<осыл>Т<орг>.

19.11.85

Письмо М. С. Горбачеву.

20.11.85

Б. уезжает.


27 ноября внезапно «просыпается» «Литературная газета» и запоздало поздравляет АНа с шестидесятилетием, имевшим место еще в августе.

А. Н. Стругацкому — 60 лет

Почти три десятка лет прошло с тех пор, как появилась Ваша первая (написанная совместно с братом Борисом Стругацким) повесть «Страна багровых туч». Но Ваша литературная биография началась еще раньше — с выхода в свет повести «Пепел Бикини», рассказывающей о трагедии японских рыбаков, попавших в зону испытаний американского ядерного оружия.

С тех пор Вами совместно с братом было написано более 20 повестей, рассказов, киносценариев.

Вы внесли большой вклад в развитие советской научно-фантастической литературы.

В яркой художественной форме в своих произведениях Вы рассказывали о драматических путях научного поиска, поднимали проблемы нравственного выбора, клеймили бездуховность, косность и насилие. Ваши произведения «Стажеры», «Возвращение» наполнены верой в торжество коммунистических идеалов.

Многие из Ваших книг («трудно быть богом», «Обитаемый остров», «Малыш», «Понедельник начинается в субботу» и другие) нашли признание не только в нашей стране, но и за рубежом. Они были переведены на десятки языков.

Плодотворна Ваша работа как переводчика японской классической литературы.

Ваш талант отмечен первой в нашей стране литературной премией «Аэлита» за лучшие научно-фантастические произведения.


А в декабре «Наш современник» публикует критическую статью Владимира Бондаренко, посвященную «литературе успокоившегося обывателя». Достается в статье и АБС.

Из: Бондаренко В. Игра на занижение

<…>

Черное — это белое, а белое — это черное. Такие парадоксы любят полупросвещенные обыватели. Мол, все на свете относительно, и всегда люди вываляются в грязи, прежде чем взойдут на пьедестал истории, надо ли говорить о чистоте и нравственности? Умеешь жить, и живи спокойно. Потребителю явно выгодна игра на занижение, демонстрация грязного белья, опорочивание любой идеи и истины. Ему лучше спится «в сумерках морали».

Это я уже цитирую из повести о будущем «Жук в муравейнике» братьев Стругацких. Ибо, по их просвещенному мнению, и в будущем нас ожидает то, что было в прошлом, — безверие, цинизм, опустошенность. Одна услада в наслаждении предметами старины. Только какими предметами? В повести «Жук в муравейнике» сверхсовременный аппарат передвижения сконструирован в виде деревянного нужника. В повести «За миллиард лет до конца света» главный герой коллекционирует… экскременты. «Женька Сидорцев привез ему из Антарктиды китовьи, а Саня Житнюк доставил из Пенджикента человечьи, но не простые, а окаменевшие, девятого века». Красота наоборот, «китч» — как высшее искусство. Заметно стало, как сегодня наше «элитарное, авангардное» искусство смыкается с «массовой культурой» самого низшего сорта. Бывшие «прогрессисты» пропагандируют пошлость, зарабатывая дешевую славу и популярность.

<…>


С 11 по 14 декабря в Москве проходит VI Съезд писателей РСФСР, на котором присутствуют АБС. После него Авторы еще немного работают.

Рабочий дневник АБС
[записи между встречами]

Для Миши Ковальчука: «Мир IV тысячелетия» — упор на человека, можно смело о мещанстве и сытости.


Поэт-стукотворец

15.12.85

После съезда Б. поселился у А.

Имена Демиурга: Гончар, Кузнец, Ткач, Плотник… Гефест, Гу, Ильмаринен, Хнум, Вишвакарман, Птах, Яхве, Мулунгу, Моримо, Мукуру.

«…у гностиков Демиург — творческое начало, производящее материю, отягощенную злом».

(Е. М. Мелетинский) Миф<ологический> слов<арь>, т. I, стр. 366.

Вариант названия «Отягощение злом».

«Когда я пришел назавтра…» — «Откуда пришел? Уже более месяца он считался пропавшим» (один из приемов создания загадки).

Комната все время другая — то из прошлого, то из будущего…

«Либо один опыт над миллионами, либо миллион над одним» — выбор.

Человек разумный не всегда разумный чел<ове>к. Homo sapiens — это возможность думать, но не всегда способность.

16.12.85

Работаем над статьей для «Науки и религии».

17.12.85

Продолжали статью.

18.12.85

Закончили статью.

Позвонили из Госкомиздата, попросили материалы по письму Мих<аилу> Серг<еевичу> <Горбачеву>.

19.12.85

Сбиры (в общем — старый арсенал):

1). Ядерная война

2). Лишение страха

3). Уничтожение инородцев (Утопия по Шолохову — Исаеву — Проскурину)

4). Евгенист (переделка на генном уровне чел<ове>ка в ЭВМ)

5). Уничтожение полов (однополость, партеногенез)

20.12.85

Трепались.

21.12.85

Б. уезжает.


В самом конце года, 28 декабря, «Вечерний Ленинград» публикует интервью с БНом, где главное место отведено теме книг.

Из: БНС. Ни дня без книжки

<…>

И обратились к известному писателю-фантасту Борису Стругацкому с вопросами о роли книги в его жизни.

— В одной из наших с братом повестей есть такой эпизод: человека сажают в тюрьму и не дают ему читать. Через некоторое время он умирает от голода. Это гипербола, конечно, но жить сколько-нибудь долго совсем без чтения, на мой взгляд, мучительно трудно и невыносимо скучно. Перефразируя Юрия Олешу, я бы с удовольствием провозгласил: «Ни дня без книжки!» Но это, к сожалению, тоже была бы гипербола.

— А какого рода литературу вы предпочитаете?

— В первую очередь художественную. С большим удовольствием также читаю и перечитываю книги, скажем, Даррелла, или Акимушкина, или Моуэта. Я не любитель фантастической литературы. То же могу сказать и о мемуарной.

Вообще, чтение, по-моему, должно доставлять почти физическое наслаждение, оно должно оказывать тонизирующее действие. Поэтому, собственно, мы и называем литературу духовной пищей. А вот выбор этой пищи, разумеется, индивидуален.

У меня, как и у многих, существует ежедневная потребность «проглотить» энное количество страниц. В потоке текущей литературы, что греха таить, попадаются и плохие книги. Как ориентироваться? Со временем приходишь к выводу, что следить за хорошей беллетристикой не так уж трудно: это пять-десять названий в год. Причем молва о каждой стоящей книге разносится немедленно.

— Случается ли, что книга становится как бы импульсом для вашего собственного творчества?

— Хорошая книга — всегда некий импульс к работе. Она вызывает так называемую «белую зависть» — хочется написать что-нибудь в этом же роде и еще лучше. Я, впрочем, не помню ни одного случая, когда прочитанная книга бросила бы меня за письменный стол, к пишущей машинке, к бумаге… Нет, так не бывает. Но вот что я заметил: есть книги, которые особенно хорошо читать именно в процессе работы — вечером, когда дневная ее порция закончена. Вне работы я перечитываю их редко. Это, например, «Помпадуры и помпадурши» Салтыкова-Щедрина, или «Современная идиллия» его же, или (не странно ли?) трилогия Дюма о мушкетерах. Почему именно эти книги? Почему именно во время работы? Не знаю. Сравнил бы вот с чем: как больная собака по неконкретным приметам разыскивает нужную ей травку, так и моя рука тянется к книжной полке и достает именно то, что нужно.

Ну а когда перечитываешь прозу Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского — испытываешь прежде всего восторг пиитический.

Безусловно, всегда большая радость — любая хорошая книга, созданная писателями-современниками. Для меня одним из лучших советских писателей остается Юрий Трифонов, к сожалению, ушедший от нас в пору расцвета таланта. Представляю, сколько прекрасных книг мог бы он еще написать!

<…>

— Несколько слов, пожалуйста, о вашей библиотеке.

— В ней не слишком много книг — тысячи полторы, не более. Я не библиофил и не собираю книги. Я их читаю и перечитываю. Недаром сказано: «Если книгу не стоит перечитывать, значит, ее и читать не стоило». Если я обнаруживаю вдруг дома книгу, которую больше года ни разу не достал с полки, — стараюсь от нее поскорее избавиться. Иногда потом жалею об этом, но, в общем, такой принцип формирования библиотеки меня вполне устраивает. В то же время понимаю людей, для которых книга — в первую очередь предмет коллекционирования. Ведь можно любить книгу не только и не столько за содержание, сколько за ее, так сказать, форму: за иллюстрации, скажем, или за редкость, или за пометки на полях, сделанные давно исчезнувшими людьми, или даже за специфический запах старины. А многочисленный сейчас клан потребителей, рассматривающих книгу как разновидность недвижимости или как элемент внутриквартирного дизайна… что ж, книги, как известно, живут дольше людей, так что у каждой из них сохраняется шанс рано или поздно попасть в хорошие руки.


1985-й — год, богатый на издания АБС (сравнительно, разумеется, с предыдущими годами).

В «Советском писателе» переиздан их авторский сборник ЗМЛДКС, включающий, кроме одноименной повести, ПНО и ТББ.

Издательство «Детская литература» «в связи с 60-летием А. Стругацкого, 50-летием Б. Стругацкого и 25-летием их совместной творческой деятельности» выпустило книгу АБС «Стажеры», где, помимо «Стажеров», были напечатаны ПНА, «Малыш» и ПИП.

«Знание — сила» с 6-го номера начал публикацию ВГВ. «Изобретатель и рационализатор» опубликовал журнальный вариант киносценария ПЛЭ. А в альманахе «Киносценарии» (1/1985) вышел киносценарий «На исходе ночи», написанный К. Лопушанским и В. Рыбаковым при участии БНа.

С 14 ноября газета «Молодой дальневосточник» начинает публикацию ЖВМ (окончание публикации — в следующем году).

Вышедшая в этом году в «Художественной литературе» книга Акутагавы «Новеллы. Эссе. Миниатюры» включает три перевода АНа («Нос», «Бататовая каша», «В стране водяных»).

И в этом же году АБС удостоились удивительной в те времена награды. Международный центр по малым планетам (Кембридж, США) в специальном циркуляре утвердил за новой малой планетой название «3054 Strugatskia (1977 RE7)». Планета открыта 11 сентября 1977 года научным сотрудником Крымской астрофизической обсерватории Николаем Черных.

Воистину — звездная популярность!

1986

В январе хабаровская газета «Молодой дальневосточник» продолжает публикацию ЖВМ, предваряя ее редакционным предисловием.

[Редакционное предисловие к повести «Жук в муравейнике»]

В наступившем году мы продолжаем публикацию повести Аркадия и Бориса Стругацких «Жук в муравейнике». Она задумана авторами как одна из глав эпопеи о людях XXII века. По сюжету и композиции повесть напоминает психологический детектив. Герои повести — Максим Каммерер и Рудольф Сикорски — сотрудники комиссии по контролю — КОМКОНа, наблюдающей за тем, чтобы наука в процессе своего бурного развития не нанесла ущерба человечеству Земли.

Сюжет повести развивается как бы в двух направлениях. Сотрудник КОМКОНа Максим Каммерер получает задание разыскать на Земле Прогрессора Льва Абалкина, покинувшего при загадочных обстоятельствах одну из удаленных планет. Прогрессор в трактовке Стругацких — представитель землян, выполняющий особые задания на планетах, где существуют менее развитые, по сравнению с земной, цивилизации. Вторая сюжетная линия — повествование о приключениях Прогрессора Абалкина и его негуманоидного «коллеги» Щекна в городе на далекой планете, оставленном населением после катастрофы.


В конце месяца АБС встречаются для работы — Авторы пишут ОЗ.

Рабочий дневник АБС
[Записи между встречами]

У нас есть чувство глубокого удовлетворения, чувство законного возмущения, а вот с чувством собственного достоинства — дефицит. Поэтому когда наш немудрящий опыт и наша мудрость, глубокая, как глубокая тарелка, сталкиваются даже не с жутковатым Агасфером или его вполне жутким коллегой (хозяином? творцом?), а просто с отпетым хамом или образцово-показательным подлецом — мы теряемся. Нам надо бы опереться на чувство собственного достоинства, раз не хватает опыта. Но его тоже не хватает, и мы становимся циничными, грубовато-ироничными… Пусть не удивляет никого тот тон, в котором я пишу об этих событиях. На самом деле мне страшно и всегда было страшно. С самого начала.


— …Должен проводить, помочь одеть пальто…

— «Надеть».

— Что?

— «Надеть пальто».

— А я как сказал?

— «Одеть».

— А надо?

— «Надеть».

— Не ощущаю разницы.

— Тем не менее она есть.

— Хорошо. Тем более мне нужен абориген, воспитанный нестарый чел<ове>к.

— Нынешняя молодежь!


23.01.86 звонил Гранин о ХС. Затянуто начало и оставляет неудовлетворенным история с Кудиновым. Но в общем — за («ослепительный конец»).


25.01.86

Вчера А. приехал в Лрд.

Сделали 3 стр.

Вечером сделали 2 стр. (5)

26.01.86

Сделали 3 стр.

Вечером сделали 2 стр. (10)

27.01.86

Сделали 5 стр.

Вечером сделали 2 стр. (17)

Б. идет на семинар.

28.01.86

Сделали 4 стр.

Вечером сделали 3 стр. (24)

29.01.86

Демиург решает одну из (возможных) задач:

1). готовит Страшный Суд (ищет Антихриста).

2). Отлаживает Машину познания — чел<овечест>во.

3). Хочет выбрать для чел<овечест>ва оптимальное будущее.


Сделали 1 стр.

Вечером сделали 2 стр. (27)


Будет ли Демиург любопытствовать, почему Колпаков (и др.) приходят к своим крайним решениям? Отечество, честь и т. д.

30.01.86

Сделали 2 стр. (29)

Прервались для размышлений.


Пришла девка, попросила сделать ее ведьмой.

31.01.86

Арк уезжает.


В феврале эстонский журнал «Радуга» публикует интервью с БНом. Одна из его тем — популярность АБС.

Из: БНС. Планета Strugatskia

Перелистывая три десятка лет назад страницы первой книги братьев Стругацких «Страна багровых туч», тогда еще никому не известных авторов, читатели еще не знали, что это первая ступенька, ведущая в почти реальный мир — мир будущего.

Мир, пространство которого равно Вселенной. Это, конечно, не такая уж новость — мало ли авторов водит своих героев по пыльным тропинкам далеких планет. Но космография Стругацких зрима и ощутима, словно имеешь дело с существующими, а не выдуманными странами, временами и народами.

Мир, уносящий нас на два века вперед, мир, счастливо избежавший золотисто-розовых красивостей, так раздражающих при чтении почти любой утопии.

Мир, в котором происходит невероятное: возможна мгновенная переброска через огромные пространства (для знатоков творчества Стругацких «нуль-Т» звучит так же привычно, как «метро»); чародейство и волшебство, а также каббалистика и ворожба суть научные направления институтов (НИИЧАВО и НИИКАВО), можно в краткий срок найти общий язык с любым инопланетянином (ничего сложного — структуральная лингвистика плюс техника двадцать второго века), а биоблокада защищает организм землянина практически от любого вируса, яда, излучения (вспомним неуязвимость героя «Обитаемого острова»).

Очень хороший мир. И его создатели завоевали абсолютное признание и любовь читателей, которых — без преувеличения — полсвета: ведь книги братьев Стругацких изданы более чем в двадцати странах.

Хотелось бы задать им много вопросов. От самых наивных, вроде: «Значит, Горбовский не погиб на Радуге? Как же ему удалось спастись?» — до вечных и возвышенных — о счастье, например, о смысле жизни. Вообще-то задавать вопросы писателям непростое дело: ведь все, что они хотели сказать, сказано в их книгах. Но и читателя можно понять — ему хочется узнать как можно больше о любимых авторах. Поэтому будем рады возможности поговорить с одним из них — Б. Н. Стругацким.

— Борис Натанович, выросло второе поколение читателей, воспитанных на ваших книгах. Часто ли вам приходится слышать: «Ваши герои служат мне примером, я стал лучше благодаря им»?

— Да, мы получаем довольно много писем, которые льстят нашему авторскому самолюбию. Люди разных возрастов пишут, что пытаются как-то сравнивать свои характеры с характерами наших героев, соизмерять свои поступки с их действиями. Это приятно знать; мы, начиная писать, не ожидали такого результата, такой популярности. Что же касается воспитательной функции… Видите ли, нам кажется, что нельзя в вопросах воспитания отводить литературе одну из главных ролей. В первую очередь человека воспитывает непосредственное окружение: родители, друзья, школа, улица… А литература, кино, театр, культура вообще занимают в этом процессе уже какие-то четвертые-пятые места. Все-таки бытие определяет сознание, и мы не очень верим, что литература способна создать определенное мировоззрение. На наш взгляд, она выполняет другую, не менее важную функцию: поддерживает создавшееся мировоззрение. Если человек вырос нравственно глухим, ему никакие страницы не помогут, не пробьют эту глухоту. Но если у него есть зачатки правильного мировоззрения, если сложилась какая-то нравственная основа, то литература в формировании такой личности играет огромную роль. Нам кажется, что при чтении человек мысленно восклицает: «Правильно, и я так думаю. И с этим я согласен. И здесь автор говорит то же, что и я».

Вообще почему-то слишком распространено мнение о литературе как о явлении, ну, скажем, утилитарного характера, подчеркивают преимущественно «пользу чтения»: «Читай больше — станешь умнее», «книга — лучший подарок», «книга — источник знаний». Но ведь литература еще — источник высокого наслаждения. Когда мы перечитываем любимую книгу, то делаем это не с целью извлечь информацию, найти что-то полезное, мы просто получаем наслаждение, как меломан от любимой мелодии.

— Мне приходилось слышать такое мнение: «У Стругацких я нахожу ответы на все вопросы. Там есть все — бесстрашие и трусость, война и мир, любовь и ненависть, верность и предательство…» Как бы вы прокомментировали это?

— Лестное мнение. Но спорное. Во-первых, отметим явное сгущение красок. А во-вторых, ведь в наших книгах можно найти не так уж много ответов. Наоборот — там можно найти, в основном, вопросы. Мы сами ценим свои вещи именно за поставленные вопросы. Можно сказать так: мы тридцать лет размышляем на животрепещущие темы и ставим вопросы, над которыми полезно поломать голову каждому человеку. И стремимся к предельно четкой постановке: ведь правильно поставленный вопрос — уже наполовину ответ.

<…>


Тоже во втором номере, но уже «Авроры» выходит повесть «семинариста», к которой БН с удовольствием пишет предисловие.

Из архива: БНС. [Предисловие к повести А. Столярова «Мечта Пандоры»]

Разрешите представить вам, уважаемые читатели, Андрея Столярова и его повесть «Мечта Пандоры».

Столяров, эмбриолог по специальности, сотрудник Института геологии и геохронологии докембрия Академии наук СССР, два года занимается в нашем семинаре молодых писателей-фантастов при Ленинградской писательской организации. В фантастику он пришел недавно, но работает много, упорно и весьма, на мой взгляд, плодотворно. Два его рассказа напечатал журнал «Знание — сила». И вот первая крупная публикация: повесть «Мечта Пандоры». Эта повесть построена на остром сюжете и поднимает актуальные вопросы, хотя действие ее и происходит в будущем.

Мы живем в эпоху НТР, когда удивительные научные открытия совершаются буквально ежедневно. Современный человек должен быть готов к тому, что из лабораторий злонамеренных ученых, находящихся на службе у военно-промышленного комплекса, как из ящика Пандоры, может вырваться нечто такое, что поставит мир на грань катастрофы. Пусть молодого читателя фантастической повести не смущают некоторые предположения автора о путях развития сотрудничества стран с различными социальными системами. Жизнь подскажет, насколько быстро и как пойдет этот процесс, какие правовые, научные и иные формы сотрудничества скорее проявят себя на практике.

Повесть Андрея Столярова призывает нас к бдительности. Гуманизм должен уметь защищать свои ценности.


В марте в журнале «Знание — сила» появляется следующая заметка.

[ «В 1985 году…»: о планете Strugatskia]

В 1985 году Международный центр по малым планетам утвердил за малой планетой, открытой в 1977 году старшим научным сотрудником Крымской астрофизической обсерватории Н. С. Черных, название Strugatskia, данное астрономом в честь Аркадия и Бориса Стругацких.

Это небесное тело движется, как и другие малые планеты, по орбите, расположенной между орбитами Марса и Юпитера. Большая полуось его орбиты равна примерно 465 миллионам километров, диаметр планеты около 17 километров.


31 марта БН отвечает на письмо Романа Арбитмана, который посылал ему статью об ономастике Стругацких — «Что значит имя?».

Из архива. Из письма БНа Р. Арбитману

Уважаемый Роман!

Извините за долгое молчание. Статью Вашу я давно уже получил и прочитал. Не отвечал же по следующим трем причинам:

1. Болезни,

2. Дела,

3. Нет у меня существенных замечаний. Читать (мне) было интересно, но ничего существенного по этому поводу сообщить Вам не могу. В чем-то Вы правы, кое-что выдумали, как это водится у литературоведов, но поскольку выдумка Ваша обоснована примерами из текста, Вы имеете на нее полное право, не меньше, чем мы, авторы.

Желаю Вам всяческих успехов,

[подпись БНа]


1986 год — урожайный на публицистику Авторов. Плотину прорвало. Всем стало интересно, что думают АБС по тому или иному поводу.

В апреле журнал «Наука и религия» публикует подборку высказываний разных фантастов о том, каким им видится ближайшее будущее. В 1989–1990 гг. ответ АБС будет использован в несколько измененном виде в качестве комментария Авторов к двухтомнику и трехтомнику избранных сочинений. А в первопубликации он выглядел так.

АБС. Знакомые черты будущего

Вот уже три десятка лет мы пишем фантастику, и ни разу еще не выступали в роли предсказателей. Хотя половина наших повестей — повести о будущем, более или менее далеком, мы всегда описывали не те миры, которые когда-нибудь реализуются, а лишь те, в которых нам самим хотелось бы (или, наоборот, очень не хотелось бы) жить…

Предсказать, каким станет наш с вами соотечественник в начале третьего тысячелетия — средний, или, как теперь говорят, массовый человек 2010–2015 года? Задача явно нам не по силам (да кому она по силам!). Однако порассуждать небезынтересно.

Вообще говоря, человек был и всегда будет функцией среды обитания — если понимать термин в самом широком смысле, включая всю сумму социальных, экономических, «ноосферных» и природных сил. Человек изменяется только тогда, когда изменяется среда обитания, хотя и не всякое изменение среды обитания меняет человека.

Мы знаем факторы, способные изменить среду обитания (а вместе с нею и человека) самым радикальным образом. Глобальная ядерная война. Глобальная экологическая катастрофа. Космическая катастрофа — недалекая вспышка сверхновой, например, или даже инопланетное вторжение…

Здесь мы не будем принимать во внимание такие напасти. Космические катастрофы неодолимы, но чрезвычайно маловероятны. Что же касается войны или экологического кризиса, то уже само осознание мировым сообществом этих страшных угроз дает нам определенную уверенность в том, что катастрофы удастся избежать. Да и вообще, предсказывать, каким будет человек в мире, изуродованном катастрофой, слишком просто и слишком банально (хотя, может быть, и небесполезно).

Однако нам известен другого рода глобальный фактор, не разрушительный, но достаточно эффективный и быстродействующий, чтобы существенно изменять нашу среду обитания в исторически короткие сроки. Это научно-технический прогресс (который, кстати, и породил все угрозы и кризисы XX века, включая и угрозу ядерной войны, и экологический кризис).

Научно-технический прогресс (или сокращенно НИ!) привел к тому, что буквально на наших глазах, в течение жизни одного лишь поколения, среда обитания изменилась существеннейшим образом.

Мы прекрасно помним такую фигуру городского уличного движения, как извозчик-ломовик — явление ныне не менее редкое, чем кистеперая рыба. Летчик — обыкновенный военный летчик! — мы почитали его по крайней мере так же, как почитаем сегодня летчика-космонавта. А чудо из чудес, объект зависти и восхищения — ламповый радиоприемник в громадном, божественно пахнущем лакированном ящике, украшенном деревянными финтифлюшками и фигурными вырезами? С чем сравнить его сегодня? С персональным компьютером? Нет, жидковат персональный компьютер для такого сравнения!..

Но вот что любопытно: если отойти назад не на 40–50, а лишь на 25 лет, то среда обитания покажется нам вполне привычной.

Автомобили? Да, их было поменьше, и они были другими, но уже тогда это был привычный атрибут городской улицы. Телевизор? Да, их было меньше, и они были хуже, но уже тогда они никого не удивляли, это был просто товар, на который надлежало накопить деньги. Космические полеты? Человек только-только вышел в космос, но спутники считались уже дюжинами, а фотографии обратной стороны Луны вызывали не изумление пополам с восторгом, а лишь удовлетворение пополам с некоторым разочарованием.

Что же случилось? НТП замедлил течение свое, или разучились мы с вами удивляться? куда подевалось то восторженно-восхищенное отношение к чудесам науки и техники, столь характерное для конца XIX и первой половины XX века?

Создается впечатление, будто произошло за эти годы некое привыкание к НТП, к его чудесам и даже к его издержкам. Словно бы НТП, изменяя среду обитания, произвел наконец сдвиг в массовой психологии и сделал массового человека практически невосприимчивым к дальнейшим изменениям. Сейчас трудно, а может быть, и невозможно представить себе такое научное открытие, изобретение или техническое новшество в быту, которое было бы способно поразить воображение массового человека, стало бы предметом размышлений, восхищения или хотя бы сколько-нибудь длительных обсуждений.

НТП более не является источником чуда. Напротив, он убивает чудо, срывая с него яркие привлекательные одежды и ставя его в один ряд с прочими фактами, давно известными и организованными в ту систему, которую называют обыденной жизнью. Так это произошло с ковром-самолетом, волшебным зеркальцем, гуслями-самогудами.

Но человек не может без чуда. Если отвлечься от «страждущих» — отчаявшихся и потерявших надежду, жажда чуда является чисто духовной потребностью. Сенсорный голод, ориентировочный рефлекс (или как он там называется у психологов), этот поразительный механизм человеческой психики переносит ожидание чуда в те области, до которых нтп еще не дотянулся: «летающие тарелки», парапсихология, реликтовые чудовища, бермудские тайны…

Современное чудо должно поражать воображение, то есть быть одновременно и наглядным, и необъяснимым. Современное чудо ценно само по себе, от него, как правило, не ждут никаких практических выгод. И — что замечательно! — современное чудо вроде бы не имеет никакого отношения к мистике, мистическое толкование чуда — сегодня дурной тон.

Но истинные чудеса XX века — это чудеса для сугубых профессионалов. Настоящие чудеса возникают в виде корявых формул, кое-как нацарапанных мелом на плохо протертой черной доске, чтобы потом нырнуть в мрачные недра гигантских ускорителей или вычислительных чудовищ и вынырнуть на поверхность в виде символов и таблиц на синих полосах термобумаги, и лишь три головы во всей нашей среде обитания способны будут воспринять это именно как чудеса, да и то две головы усомнятся в них и потребуют начать все сначала.

Если когда-нибудь телепатия сделается-таки фактом науки, она предстанет перед своими нынешними адептами опутанная проводами, облепленная датчиками, загнанная в шершавые кожухи дисплеев, ограниченная десятками неудобопонятных оговорок и условий, — и с огромным разочарованием отшатнутся от нее нынешние ее почитатели.

равнодушие или сугубый практицизм по отношению к истинным чудесам НТП, с одной стороны, а с другой — бескорыстный жадный интерес к банальным псевдочудесам, превратившимся в мифы современности, — вот характернейшее свойство современного массового человека, порожденное самим же НТП.

Средний человек начала третьего тысячелетия — это сегодняшний школьник, для которого электронный калькулятор — обычный предмет школьного обихода, видеоприставка к телевизору — обычный предмет обихода домашнего, а сверхзвуковой суперлайнер — нормальное транспортное средство. С младых ногтей этот школьник воспитывается в убеждении, что, с одной стороны, наука может все (это очевидно, скучно и всем давно надоело), а с другой стороны — что «есть многое на свете, друг Горацио…» и так далее (это всегда приятно щекочет воображение и обещает новое, интересное, неиспытанное).

к началу третьего тысячелетия НТП, возможно, подарит нам открытия необычайные. Может быть, будет обнаружена жизнь на Марсе. Может быть, запустят искусственный интеллект. Может быть, даже будет создана наконец единая теория поля.

Можно с уверенностью сказать, что на нашего школьника (к тому времени уже активного участника, потребителя и движителя НТП) все эти замечательные открытия особого впечатления не произведут. В лучшем случае, он добросовестно примет их к сведению, в худшем — просто не заметит, как не заметили многие наши знакомые ни великой теоремы Гёделя, ни расшифровки генетического кода, ни возникновения синергетики.

«Наука может все», с одной стороны, и «есть многое на свете, друг Горацио…» — с другой. Вот характернейшее свойство массовой психологии человека начала третьего тысячелетия. Хорошо это или плохо, мы не знаем. Один из нас считает, что хорошо, а другой — что не очень.

Хорошо — для чего и для кого?

Плохо — в каком именно смысле?

Мы позволили себе порассуждать лишь об одной стороне человеческой психологии. Правда, эта грань представляется нам весьма важной. Способен ли ты удивляться, и если да, то что именно тебя удивляет? Отношение человека к чуду, отношение человека к прогрессу, который он движет своим разумом и своими руками, — своего рода пробный камень его мировоззрения. И, может быть, не только пробный, но и краеугольный.

Но есть и другие грани, не менее важные. XX век дал ответ на старый вопрос: что будет, если массовый человек одет, обут и накормлен досыта; станет ли он добрее, умнее, честнее, вообще — лучше? Оказалось — нет. Удовлетворение потребностей вызывает лишь появление новых потребностей. Каждый новый уровень «сытости» проявляет в человеке новые минусы. Как точно подметил Юрий Бондарев, «труднее всего накормить сытого и одеть одетого».

Человек разумный не всегда является разумным человеком, слишком часто он — вместилище неуправляемых эмоций или попросту тупой болван. Нельзя ожидать сколько-нибудь серьезного изменения человека, пока господствует старая система воспитания и образования. Новый человек будет сформирован только новой педагогикой, до которой, видимо, еще далеко.

Что ж, у человечества впереди еще по крайней мере миллиард лет.

В апреле же «Уральский следопыт» обращается к читателям с предложением задавать вопросы Авторам.

Из: Спрашивайте — отвечают…

<…>

Представьте, что вы — в гостиной «Уральского следопыта»: уютно расположились в кресле (либо, за неимением оного, на обычном стуле), особенно спешить вам некуда — есть время подумать и семь раз отмерить, прежде чем… Впрочем, со временем у вас все ж таки — не очень! Ведь напротив вас, за скромным редакционным столом, сидят в этой же гостиной писатели, представлять которых нет ни малейшей надобности: братья Стругацкие. Оба они — и москвич Аркадий Натанович, и ленинградец Борис Натанович — любезно согласились, по договоренности с редакцией, выслушать любые ваши вопросы и со страниц «Уральского следопыта» ответить на те, что покажутся им интересными.

Среди любителей фантастики не найдется, вероятно, таких, кто не был бы знаком с книгами Стругацких. Как, вероятно, не найдется и таких, у кого не было бы своего собственного, не заемно-дежурного, привычного по читательским конференциям, нет, именно своего, заветного — из глубины души — вопроса к авторам этих затрепанных, даже если они и не библиотечные, книг… Что ж, спрашивайте! Писатели — вот они, перед вами, спрашивайте же, а если с чем-либо в их книгах, в их публичных выступлениях не согласны — поспорьте! Но — помните при этом о логике спора: ваше мнение должно быть доказательным. Аргументированным. Четким. Лаконичным.

Ваши письма — с вопросами ли, с суждениями ли об отдельных произведениях Стругацких или их творчестве в целом — должны быть отосланы на адрес редакции (с пометкой: Отдел фантастики, А. и Б. Стругацким) до 1 июня 1986 года.

Мы передадим их адресатам в середине июня и рассчитываем в конце 1986-го или начале 1987 года напечатать в журнале ответы писателей.

итак, спрашивайте! Отвечают — братья Стругацкие…

В апреле Авторы работают в Репино.

Рабочий дневник АБС
[записи между встречами]

Василиск — человек, который страшно мстит обидчику, сам того не желая, инстинктивно, зачастую не зная об этом.

Представить себе мир, где василиски редки, но обычны (как, скажем, мастера спорта или доктора наук).

Наш герой:

1). Пытается сообщить куда следует.

2). Лично <пытается> помешать Демиургу.

9.04.86

Приехали в Репино работать с ОЗ.

10.04.86

Отдельные отрывки:

«А вот и шип сработал…»

Упала картина.

Украли всю одежду из шкафа.

Сцена ссоры Д<емиурга> с А<гасфером> К<узьмичом> — Д<емиург> обжег руки в портфеле и отрывает их от себя, они искусственные, горят, плавятся, корчатся на полу у его ног.

Великоросс (русск<ий> фашист)

Сделали 3 стр. (32)

Вечером сделали 3 стр. (35)

11.04.86

Сделали 3 стр. (38)

Вечером сделали 2 стр. (40)

12.04.86

Сделали 4 стр. (44)

Что сочинил Иоанн на Патмосе за 40 лет.

1. Жития апостолов «как был предан Учитель».

Все было уничтожено. Подсылались убийцы.

2. Прекратил скотоложество на острове и обратил фригийцев в христианство.

Почему Иоанн написал свое Евангелие так поздно?

Вечером сделали 3 стр. (47)

Демиург выкатился на несколько секунд. Миша отступил на шаг и сделал странное движение рукой — то ли хотел защититься, то ли (несмотря на его уверения) что-то все-таки висело у него под мышкой. Вот тут-то и полился пот.

Демиург выкатил посмотреть: «Обыкновенный сбир!»

13.04.86

Сделали 4 стр. (51)

Вечером сделали 2 стр. (53)

14.04.86

Сделали 3 стр. (56)

Вечером сделали 2 стр. (58)

15.04.86

Сделали 4 стр. (62)

Тема: подселение души Манохина к душам последовательно трех иерархически стоящих начальников — по восходящей. Подлость, ибо иначе потеряешь место; подлость, ибо иначе не дадут идти вверх; подлость, кот<орая> уже не подлость, а государственное дело.

и прервались на 62 стр.

идея: искушение святого Сергея!

Ведьма и т. д. a la св<ятой> Антоний[23] и пр<очее>.

Праздновали д<ень> р<ождения> Б.

16.04.86

Заявка на сценарий ХС + ГЛ для Кайдановского.


9 апреля Борис Штерн пишет БНу.

Из архива. Из письма БНу от Б. Штерна

Дорогой Борис Натанович!

Поздравляю с днем рождения!

Поздравляю с Планетой! 17 км в диаметре — это хорошая планета, больше Фобоса. Там и особняк можно построить, и дачу, и гараж… да что гараж… это ведь 17 км в диаметре, а площадь поверхности?.. если не ошибаюсь, 2ПД квадрат деленное на два… это будет… 2 х 3,14 х 172 делить на два… сейчас посчитаю… Это будет 907,46 кв. км! Почти тысяча квадратных километров! Целое удельное княжество, раза в два больше Киева! При чем тут гараж? Это Вы очень удачно приобрели — и недалеко от центра — между Марсом и Юпитером… не в каком-то там облаке Оорта. И сносить не будут! Поздравляю!

<…>

У меня пока без новостей. «Голая девка» выйдет в апрельском номере «Химии и жизни». Кстати, химики недавно попросили меня: очень вежливо и деликатно спросить у братьев Стругацких — не согласятся ли они дать для «Химии» новую повесть (или рассказ)? Шеф, это вопрос на полном серьезе. Вас в «Химии» любят и ценят.

В «ЛГ» статья о молодогвардейской фантастике… статья правильная, но какая-то вялая… критикует, но как-то равнодушно. А их надо бить с чувством, с толком и с расстановкой.

<…>


29 апреля БН отвечает Борису Штерну.

Из архива. Из письма БНа Б. Штерну

Дорогой Боря!

Спасибо за поздравления и информацию.

<…>

В ХиЖ предлагать нам пока нечего. Будем иметь их в виду. Но вообще-то следующая наша вещь (судя по всему) будет готова нескоро.

Надо сказать, журналы наши сейчас (в связи с безлимитной подпиской) оживились чрезвычайно. Предложения сыплются со всех сторон. Фантастика снова становится в моде. Не теряйте случая!

<…>


В мае в Москве проходит пленум Совета по приключенческой и научно-фантастической литературе при Союзе писателей СССР.

[ «В Союзе писателей СССР…»: Рубрика «ЛГ информирует»]

В Союзе писателей СССР состоялся пленум совета по приключенческой и научно-фантастической литературе, который открыл председатель совета А. Кешоков. В докладе Е. Парнова говорилось о роли научно-фантастической литературы в ускорении социального и научно-технического прогресса в свете задач, поставленных XXVII съездом КПСС. На заседании выступили С. Снегов, В. Михайлов, А. Стругацкий, Е. Войскунский, О. Ларионова, А. Казанцев, Г. Гуревич и другие.


АН там выступает с докладом, в котором, как просил Борис Штерн, рассказывает о несообразностях в издательстве «Молодая гвардия» и в Роскомиздате «с чувством, с толком и с расстановкой».

АБС. О положении в литературной фантастике

С начала 70-х годов довольно часто приходится слышать о наличии в современной фантастике некоего кризиса. В чем суть этого кризиса, остается непонятным, причем не только нам: во время встреч с читателями нас то и дело спрашивают: правда ли, что в советской фантастике существует кризис, и в чем он состоит.

На наш взгляд, кризисом следовало бы назвать такое положение, когда писатели больше не желают писать фантастику, а читатели не желают больше ее читать. К счастью, ничего подобного не наблюдается. По-прежнему часты прискорбные и достойные всяческого осуждения случаи тайного хищения произведений фантастики из библиотек. По-прежнему писателей-фантастов засыпают письмами с просьбами выслать или помочь раздобыть их книги. Писатели-фантасты по-прежнему исправно предлагают издателям свои новые произведения. Наконец, на наших глазах выросла талантливая литературная молодежь, твердо решившая посвятить себя фантастике.

Однако, если понимать термин «кризис» не в строго рациональном его смысле, а как некое эмоциональное звукосочетание вроде «эхе-хе», долженствующее фонетически выразить ощущение определенного неблагополучия, в этом случае приходится признать, что для разговоров о «кризисе» есть кое-какие основания.

Немного истории.

Годом рождения современной фантастики мы считаем 1957 год — год запуска первого искусственного спутника Земли и выхода в свет новаторского романа Ефремова «Туманность Андромеды». До круглой даты — тридцатилетия — остается всего год.

Сразу же после этого целый ряд издательств и журналов нашей страны взялся за освоение научно-фантастической литературы. Особые заслуги перед отечественной фантастикой принадлежат издательству ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Ее редакцию фантастической и приключенческой литературы можно без преувеличения назвать колыбелью современной фантастики.

Коллектив, возглавляемый Сергеем Жемайтисом и Белой Клюевой — специалистами высочайшего класса, энтузиастами и знатоками, мастерами редакционного дела, глубоко понимавшими суть и назначение избранного ими вида литературы, с самого начала стал ориентироваться на активного, энергичного, восприимчивого строителя нашего общества, как раз и составляющего основной контингент многомиллионного читателя фантастики. Именно в стенах этой маленькой редакции развились и определились практически все течения и направления современной советской фантастики, получила боевое крещение и возмужала вся когорта авторов, вошедших в литературу вслед за «туманностью Андромеды» и двинувших советскую фантастику на мировую арену. Именно эта редакция создала советскую фантастику и так называемый «бум» в 60-е годы, когда издавалось по десятку книг в год, когда начал выходить ежегодник «Фантастика», во многом возместивший потери от отсутствия специального журнала, когда была задумана и основана «Библиотека советской фантастики», когда том за томом выходила подписная «Библиотека современной фантастики», ставшая, между прочим, образцом для подобных изданий, предпринятых впоследствии в Японии, США и некоторых других странах.

Вдруг на рубеже 60–70-х годов все в одночасье переменилось. Редакция была разгромлена. Прежних работников уволили кого куда, отказались от авторского актива, бережно выращенного на протяжении десятилетия, а вместо книг стали выдавать велеречивые программы и декларации. Непосредственными инициаторами и исполнителями этого некрасивого дела были тогдашний директор «Молодой гвардии» Ганичев — ныне руководитель «Роман-газеты», Осипов — до недавнего времени почему-то директор «Художественной литературы» и Юрий Медведев — ныне, кажется, заведующий одним из отделов журнала «Москва».

Какие цели преследовались этим бессмысленным разрушением сложившейся и процветавшей системы издания советской фантастики, сказать трудно. Откровенные высказывания авторов этого разрушения настолько одиозны, что в публичном выступлении им не место. Словесные громы насчет «примата сибирской фантастики» над всеми иными «фантастиками» нашей страны принять всерьез нельзя, над ними смеются прежде всего сами сибиряки. И уж очень невнятны обвинения в адрес «старой» фантастики, время от времени появляющиеся на страницах прессы. Мы прочли о «супермодернизированных хулиганах и уголовниках», об «идейках превосходства элиты интеллектуалов», о «засилии иностранных имен вроде Джека и Сола»; прочли и грустно переглянулись: ведь это пишется о Днепрове, о Савченко, о Жемайтисе, о Гансовском, о Громовой… Эхе-хе!

Так или иначе, разрушение прошло успешно. На месте изгнанного на пенсию Жемайтиса воссел во главе редакции Юрий Медведев. Новые сотрудники редакции, не знающие ни сомнений, ни срама, повели себя неописуемо простодушно, как шкодливые подростки в какой-нибудь подворотне.

Со скандалом был вынужден порвать с редакцией один из сильнейших и опытнейших писателей-фантастов Владимир Савченко.

С 75-го года несколько лет лежал без движения сборник рассказов Дмитрия Биленкина.

С 73-го года несколько лет лежал сборник А. и Б. Стругацких. Этот сборник повестей пролежал с «движениями», и «движения» эти поистине являли собой шедевры редакционно-издательской некомпетентности, граничащие с нарушением УК РСФСР. Его спасло только прямое вмешательство ЦК КПСС.

Для характеристики модуса операнди редакции Медведева следует упомянуть, что сборник рассказов Брэдбери, несмотря на протесты опытнейших переводчиков Н. Галь и Л. Жданова, вышел изрядно изувеченным редактурой, но редактором в выходных данных значится не виновник этого безобразия, а другой, давно уволенный из издательства.

Разумеется, такой модус операнди не мог не сказаться на положении с выпуском книг. За всю вторую половину 70-х годов редакция Медведева выпустила едва десяток названий фантастики. То ли устрашившись дела рук своих, то ли, что менее вероятно, ощутив угрызения совести, Ганичев, Осипов и Медведев кинулись врассыпную из издательства, оставив за собой дымящиеся развалины некогда стройного и мощного редакционно-издательского аппарата.

Во главе «Молодой гвардии» встал Десятерик — сейчас он возглавляет «Мосфильм».

Во главе редакции фантастики встал Владимир Щербаков. Остается он заведующим и сейчас.

К чести Щербакова, надлежит прежде всего отметить, что он очень быстро справился с разрухой, оставленной Юрием Медведевым. Можно посетовать на недоразвитый литературный вкус Щербакова и начисто отвергнуть принципы, которыми он руководствуется в своей работе, но одного у него отнять нельзя: ему удалось наладить достаточно ровный выпуск названий фантастики, сравнимый, кажется, с выпуском в лучшие времена «бума» 60-х годов. И самое главное, он не только активно втягивает в публикации новые имена, имена молодых, но и вернулся к изданию фантастов нового старшего поколения.

Все бы хорошо, вот только уровень, литературный уровень произведений, выходящих из его редакции!

Именно примитивизм, вторичность, дилетантизм, даже школьничество основной массы этой продукции отмечают почти каждую новую книгу, выпущенную Щербаковым. Главным образом это относится к молодым авторам.

Молодые. Новое поколение советских фантастов. Третье после нас. Без особого труда можно назвать некоторые имена.

Москва: Виталий Бабенко, Эдуард Геворкян, Владимир Покровский, Александр Силецкий, Валерий Генкин и Александр Кацура.

Ленинград: Вячеслав Рыбаков, Андрей Измайлов, покойный Виктор Жилин, Святослав Логинов, Андрей Столяров, Дмитрий Каралис, Ирина Тибилова.

Киев: Борис Штерн, Людмила Козинец, Юрий Пригорницкий.

Крым: Юрий Иваниченко, Даниил Клугер, Наталья Астахова.

Далее и везде: Юрий Брайдер, Николай Чадович, Евгений Дрозд, Борис Зеленский (Минск), супруги Лукины (Волгоград), Евгений Филенко, Владимир Пирожников (Пермь), Андрей Лазарчук, Олег Корабельников, Евгений Сыч (Красноярск), Алан Кубатиев, Александр Бачило, Геннадий Прашкевич (Новосибирск), Владислав Петров (Тбилиси), Павел Амнуэль (Баку), Роберт Качарян, Карен Симонян (Армения), Абдухаким Фазилов, Людмила Синицына (Средняя Азия)…

Мы тут просим извинения за то, что не упомянули всех, кто достоин упоминания. Например, великолепного писателя и педагога Владислава Крапивина (Свердловск) и его земляка Сергея Другаля… или москвича Александра Мирера, которого трудно уже причислить к «молодым», автора одной из лучших фантастических повестей для подростков и тонкого литературоведа.

Так вот. Эти люди пишут. Уже добрый десяток лет. Пишут романы, повести, рассказы, сказки, даже пьесы, пишут рецензии и статьи, пишут с любовью, от души, со страстью. Пишут, разумеется, по-всякому, в меру таланта и жизненного опыта, но вполне на уровне «публикабельности» и нередко гораздо выше этого уровня.

Мы убеждены, что творческая эволюция писателя теснейшим образом связана с публикацией его произведений. Разумеется, известны исключения. Были и всегда будут писатели, обладающие столь мощным творческим зарядом, что они способны самосовершенствоваться, всю жизнь работая в стол, и только после их смерти перед изумленным миром появляются их произведения, и мир понимает, что это был талант, вырастивший сам себя в одиночку.

Не будем говорить о таких. Это — единицы из тысяч и десятков тысяч пишущих. Правилом же является писатель, для развития которого жизненно необходим партнер-читатель, причем обязательно массовый. Мы не знаем, в чем заключается магия этой связи, но мы знаем, что, как правило, писатель, независимо от своего таланта, лишенный выхода к широкому читателю, рано или поздно останавливается в своем развитии, начинает повторяться и топтаться на месте. Он еще пишет, пишет много, но он уже только повторяет и повторяет самого себя. Может быть, дело в том, что почти каждый писатель живет определенным кругом идей, образов, приемов, он исключает, исчерпывает этот круг в своем очередном произведении и после этого нуждается в каком-то получаемом от общества свидетельстве того, что работа его действительно закончена и круг идей и приемов действительно исчерпан. Простейшая (и основная) форма такого свидетельства — публикация. Нет публикации — нет ощущения исчерпанности круга идей и образов, нет стремления выйти в другой круг, на другой уровень.

Иждивением Владимира Щербакова вышеперечисленные писатели-фантасты третьего поколения в большинстве своем лишены возможности получать эти свидетельства от общества. Имеет место впечатление, что, дважды (или уже трижды?) успешно издав самого себя, он допускает к выпуску только такие произведения, которые не могут претендовать на соперничество с его романом «Семь стихий». А ведь все мы, профессионалы, знаем, что писать хуже, чем писаны «Красные кони» и «Семь стихий» В. Щербакова, — занятие для халтурщиков!

Короче говоря, можно смело утверждать, что если редакция фантастики в «Молодой гвардии» кое-как и справляется с заданием по количеству, то она безнадежно проигрывает в качестве. Пресса неоднократно указывала на ущербность произведений, публикуемых редакцией Щербакова, но, насколько нам известно, издательство этим сигналам не вняло.

Тут уместно, видимо, заметить следующее. Мы с тревогой наблюдали за работой «Молодой гвардии» в области фантастики, и один из нас принялся добиваться встречи с руководителем ЦК ВЛКСМ по идеологии. После долгих и неприятных отсрочек встреча была назначена. Однако, к великому разочарованию А. Стругацкого, товарищ секретарь не счел возможным разговор лицом к лицу, а выслал вместо себя на беседу двух мальчиков-инструкторов, которые с разинутыми от умственного напряжения ртами выслушали навязчивого просителя. Интеллекта их хватило лишь на то, чтобы спросить: а почему, собственно, все замкнулось на «Молодой гвардии»? Нешто нет других издательств? Между прочим, вопрос в своем роде сильный. Мало кому известно, что редакция фантастики в «Молодой гвардии» является по сути единственной в нашей стране, призванной по статусу своему издавать фантастику без всяких возрастных и тематических ограничений. «Детская литература» ограничена возрастной спецификой. «Знание» мощно отбивается от фантастики, не содержащей научную и технологическую информацию. Об остальных издательствах и «толстых» журналах речи быть не может, там фантастику за литературу по невежеству не считают, предпочитая публиковать унылую «реалистическую» серятину. Так вот, все это оказалось ошеломляющей новостью для разинуторотых мальчиков из аппарата руководителя идеологии ЦК ВЛКСМ. Само собой разумеется, никаких последствий эта встреча не возымела.

Это о «Молодой гвардии» и возможностях публикации.

Примерно в середине 70-х годов над отечественной фантастикой заклубились новые тучи. Против фантастики ополчился Роскомиздат. Государственный комитет РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли (судя по положению с издательствами) управляется скверно, однако он вдруг взял на себя цензорские функции.

Как мы понимаем, механика действий Роскомиздата в области отечественной фантастики выглядит примерно так. Есть заместитель председателя Роскомиздата некая Т. Куценко. В фантастике ничего не понимает и склонна считать ее досадным недоразумением. Есть в ее подчинении некая Назарова, вдова безвременно помершего писателя-фантаста Назарова из приближенных Юрия Медведева (напомним: Медведев — один из инициаторов разгрома «старой» редакции фантастики «Молодой гвардии»).

Назарова в фантастике тоже ничего не понимает, но пытается держать марку покойного мужа. И есть круг друзей этого покойного мужа. В некотором смысле — почти семейный кружок.

По установленному правилу в Роскомиздат поступает рукопись отечественного фантаста (или группы фантастов). Назарова отдает рукопись на рецензирование кому-нибудь из друзей покойного супруга. Назовем их по именам: А. Казанцев, Дм. Жуков, Ю. Медведев, С. Павлов, печально известный Семанов и некий Александр Осипов. Рецензии на авторов, не признающих примат взглядов упомянутых господ на фантастику, как правило, разгромные. Рецензии эти неописуемо простодушные, непрофессиональные и одиозные. Мы располагаем образцами, при чтении которых так и подмывает оглядываться и спрашивать себя: а в каком веке мы живем, собственно говоря? Впрочем, рецензии порядочно оплачиваются.

На основании этих рецензий Назарова фабрикует негодующие письма в соответствующее издательство и несет это письмо на подпись Т. Куценко. Т. Куценко подписывает, не глядя (а что ей глядеть?), и через несколько дней руководитель издательства, согнувшись под тяжестью «угроз из центра», дает себе слово никогда впредь с отечественной фантастикой не связываться.

Мы пытались протестовать. Мы писали письма. Ответы, как нам кажется, писались теми же рецензентами — они были столь же непрофессиональны и безалаберны, как и сами рецензии. А подписывали их, так же безмысленно, как и Т. Куценко, зам. председателя Госкомиздата РСФСР Звягин или некто Кротов, зам. главного редактора Главной редакции художественной и детской литературы. И за сто верст веяло от этих писем некомпетентностью и нежеланием работать.

Впрочем, для того, чтобы получить представление об общем культурном уровне работников Роскомиздата, приведем высказывание заведующего редакцией детской и юношеской литературы товарища Свининникова. В ответ на просьбу руководителя Ставропольского издательства дать его рукопись на рецензию А. Стругацкому товарищ наш Свининников изрек: «Мы Стругацкому не доверяем. Он скрыл в анкетах, что всю войну просидел в японском плену. Там он научился японскому языку и набрался сюжетов». каков уровень! Полагать, будто трагедия на сопках Маньчжурских и в Цусимском проливе произошла во время Великой Отечественной!

Именно эта и именно такая организация обрушилась на молодую советскую фантастику. Старых писателей они трогать опасались, хотя был случай, когда с подачи ловкача Семанова произведение талантливых писателей наших Войскунского и Лукодьянова «Ур, сын Шама» было объявлено едва ли не вражеской пропагандой.

(Евгений Войскунский — фронтовик, прошел войну от звонка до звонка. Но что до фронтового прошлого бумажным воякам Роскомиздата! В своей рецензии на сборник супругов Лукиных А. Казанцев уничижительно говорит о «руководстве товарищей войскунских (с малой буквы!) на семинарах». Впрочем, здесь он здорово дал, товарищ наш Казанцев, маху, так как «товарищ Войскунский» получил высокую награду за свою автобиографическую повесть об обороне Кронштадта. Вообще надо сказать, что Роскомиздат со своими гуляй-рецензиями довольно часто попадал впросак, но на его самочувствии это никак не отразилось.)

Мы, конечно, не претендуем на исчерпывающее знание результатов гульбы Роскомиздата на ниве отечественной фантастики, но кое-что нам известно.

Несколько лет назад в Магадане планировался выпуск сборника фантастики с предисловием космонавта Г. Гречко. Роскомиздат запретил этот сборник по рецензии Медведева.

Опять же несколько лет назад Калининградское издательство запланировало сборник «морской фантастики» из уже опубликованных произведений. Составитель Вл. Гаков. Сборник был загублен Роскомиздатом на уровне заявки.

Из сборника «Мир приключений-83» иждивением Дм. Жукова, выступившего с политическими обвинениями, была изъята статья Гакова о Брэдбери.

Сотрудник Пермского издательства В. Букур представил состав сборника «Поиск-84». Роскомиздат дал разгромную рецензию, Букура отстранили от составления.

Авторский сборник Сергея Другаля «Тигр проводит вас до гаража» в Свердловском издательстве был затребован в Роскомиздат на контрольное рецензирование и обгажен политическими обвинениями Александра Осипова.

(Интересен этот маленький человек, Осипов Александр, претендующий ныне на монопольное право рецензировать всю фантастику в нашей стране! Нам неизвестно, какое у него образование, он нигде не работает, а устроился так, что числится рецензентом Роскомиздата…)

Далее. Роскомиздат с подачи Ю. Медведева и официальной властью Т. Куценко попытался раскассировать сборник ленинградских фантастов. Тут они дали маху. Как выяснилось, сборник этот был утвержден ленинградскими учеными и одобрен обкомом. С ленинградским обкомом шутки плохи, и Т. Куценко поспешно втянула бессильные щупальца.

Дикая история со сборником супругов Лукиных. Роскомиздат без объяснения отверг положительные рецензии членов Совета по фантастике Биленкина, Парнова и Войскунского и отдал рукопись на разгром А. Казанцеву. Как уже упоминалось выше, рецензия А. Казанцева, исполненная вульгарнейших политических обвинений и личных выпадов в адрес коллег-фантастов, неприлична[24].

Роскомиздат запрещает калининградскому издательству выпуск книги Сергея Снегова, приуроченной к его 70-летнему юбилею. Основание: С. Снегов обратился в ЦК КПСС с претензиями к Роскомиздату по поводу губительных действий в отношении литературной молодежи.

Можно было бы привести еще много примеров заботы Роскомиздата об отечественной фантастике. Но, вероятно, достаточно и сказанного. У слабого человека, натерпевшегося от роскомиздатовских забот, не только ощущение «кризиса» появится, но может потянуть слабого человека на поиск крюка покрепче, веревки и куска мыла. Эхе-хе…

Надо отметить, что попытки договориться с Роскомиздатом предпринимались. Писались письма. Ответы получались невразумительные. А вот выписка из краткого протокола заседания бюро Совета по научной фантастике и приключенческой литературе при правлении СП РСФСР. Цитируем: «Пункт 3. Меры по прекращению порочной практики Госкомиздата РСФСР (Роскомиздата) по рецензированию фантастики „Детгиза“ и периферии. Там это дело курирует некая Тамара Куценко. С. Абрамов обязался убедить ее отказаться от случайных рецензентов и взять в качестве рецензентов лиц по списку Совета». Цитата окончена. Заседание это имело место 10 июля 1979 года. Как показали дальнейшие события, убедить Куценко Сергею Абрамову не удалось, если даже он и пытался это сделать.

Таким образом, Роскомиздат и сегодня остался для советской фантастики тяжелой угрозой.

Мы отдаем себе отчет в том, что не сообщили Пленуму никаких новых фактов и не внесли никаких по-настоящему новых и оригинальных предложений. Более того, мы готовы выразить уверенность в том, что апокалиптические картины нынешней практики «Молодой гвардии» и Роскомиздата очень скоро сделаются достоянием прошлого. После дней XXVII съезда наступила эра компетентности, и мы еще своими глазами увидим, как восстанавливается попранная честь редакции фантастики «Молодой гвардии», а в Роскомиздате фантастикой будут ведать умные, квалифицированные специалисты. И Совет наш будет активно и действенно работать на пользу и славу отечественной литературы. И «толстый» журнал у нас будет.

А пока…

Пока нам хочется посильно выделить и конкретизировать достаточно очевидную, но постоянно ускользающую из поля зрения общественности мысль: если мы хотим, чтобы советская фантастика занимала в советской литературе и мировой культуре место, принадлежащее ей по праву, место действенного пропагандиста самых передовых идей, была бы на деле могучим средством воспитания молодого поколения и действительно острым оружием в идейной схватке двух миров, если мы хотим, чтобы наша фантастика развивалась и совершенствовалась качественно, мы должны обеспечить ровный, систематический поток ее публикаций. Другого пути просто не существует. У нас есть массовый читатель, умный и благодарный, ждущий этого потока с нетерпением. Но высятся еще на пути этого потока завалы равнодушия, безответственности, дурных предрассудков, незрелых и злобных мнений. Именно они, эти завалы, лишают нас того, что так остро, до душевной боли нам сейчас необходимо — лишают нас издателя.


И еще один «семинарист» выходит в печать — БН в журнале «Техника — молодежи» представляет Сергея Казменко.

БНС. [предисловие к рассказу С. Казменко «Водопой»]

Сергей Казменко по образованию физик-атмосферщик. Он окончил физический факультет ЛГУ в 1978 году и с тех пор работает там же, на кафедре физики атмосферы. Имеет научные статьи. На нашем семинаре Сергей появился совсем недавно. Он еще даже не является «действительным членом» семинара — он всего лишь кандидат, однако некоторые из его рассказов кажутся мне удачными. В частности, предлагаемый вниманию читателей рассказ «Водопой».


В мае Авторы продолжают работать — обсуждается сюжет ОЗ.

Рабочий дневник АБС

9.05.86

Вчера Б. приехал в Мск. (Дни Чернобыля)


Каждое утро приходит обширная почта. Сергей ее разбирает. Письма из прошлого, настоящего и будущего. (Проблема языков!) Бутылка с письмом. Посылки. Повестки из суда и из органов.

Сергей находит Евангелия с пометками.


— Этот болван Прохор…

— Проктор.

— Прохор.

— Проктор!

— Ну, хорошо. Пусть Проктор…


В совете Строгановых: инкогнито — см<отри> Мастер и Маргарита. Ермак. Гибель Ермака. Почему? Некие недоразумения с Востоком. Там другой Сатана правит бал.

После сражения с пиратами Иоанн с Прохором высаживаются в Малой Азии. Прохор умирает. Иоанн его хоронит — засовывает вместе со всеми пергаментами в какую-то пещеру. Последователи разрывают могилу и пускают Прохоровы документы по миру.

Иоанн — Агасфер — Магомет… и т. д. Он же бандит. Ему личит бедуинская вольница.

Пистолет. Демиург предлагает Сергею оружие. Сергей выбирает пистолет. Зачем? Сергей не понимает, но, естественно, встревожен.

Посылка: рука. Сергей воображает, что это что-то из Мопассана[25]. Нет. Рука как рука. Высохшая. На пальце — перстень.

Рассуждения: Зачем я здесь?

Позавчера Агасфер принес журналы, в кот<орых> подтверждается моя теория. Реакция. Не надо мне этого. Разочарование Агасфера.


Письмо в Детгиз.

10.05.86

Разговариваем.

Что такое фашистское нашествие? Это танки. Вон в кино так лихо тягают по подмосковному снегу, все одинаковые, в 2/3 натуральной величины, изготовленные (по 50 тыс. за штуку) на Минском автозаводе — десять штук на все студии страны. Ах, то ли было в «Сталинградской битве» по Вирте! «Наступать! Наступать! Большевики уже выдыхаются!»[26]

11.05.86

Звонили в Минфин. (Кондрацкий Ник<олай> Мих<айлович>)

Звонили Пацинке.

12.05.86

Беседовали с Беном Хеллманом.

13.05.86

А. не пошел на съезд СК[27].

Обсуждаем «Роман в письмах».

14.05.86

Подбирали матерьял для РвП.

15.05.86

Б. уезжает.


Не только пресса интересуется мнением АБС. Их приглашают и на телевидение. 12 июня на ТВ выходит очередной выпуск телепередачи «Очевидное — невероятное» с постоянным ее ведущим Сергеем Капицей. В передаче демонстрируются фрагменты кинофильма «Гибель сенсации» (вольной экранизации 1935 года пьесы Карела Чапека «R. U. R» — режиссер А. Андриевский). После просмотра фильма Сергей Капица и АН беседуют: сначала — о роботах, затем о внедрении новых технологий, а в самом конце — о влиянии НТР на человека и человечество.

Из архива. Из беседы С. Капицы с АНом в передаче «Очевидное — невероятное»

<…>

Капица. Как повлияет новая техника на сознание людей, на наше поведение, на нашу систему ценностей, на то, как нам надо будет учить людей, как люди будут работать, — вот что важно.

Стругацкий. Да, вот это самое интересное для меня.

К. Это те вопросы, которые вы, по существу, обсуждаете в ваших произведениях?

С. Да. Стараемся, во всяком случае. Но мы, увы, тоже только ставим эти вопросы. Только ставим. Ну, действительно, при всей косности социопсихологии, то есть массовой психологии, даже на нашем веку в ней произошли огромные… ну, не огромные, а во всяком случае, крутые изменения в связи с внедрением различных видов техники. В частности, боевой техники. И я как писатель вовсе не уверен, что внедрение роботехники, широкое внедрение ЭВМ (я пока оставлю область технологии, а возьмем область быта, скажем, область социальных отношений) весьма полезно. Совсем не уверен!

К. Вот сейчас много говорят, например, о внедрении ЭВМ в школе…

С. И хорошо, что пока ГОВОРЯТ! Потому что пока говорят — думают. А когда будут внедрять — это уже значит, что думать перестанут… каковы же последствия, особенно дальние последствия?

К. Ну, начнем с того, что превращаются в абсурд современные учебники арифметики…

С. Вы знаете, у Айзека Азимова есть очень забавный маленький рассказец. Действие происходит там через много веков. Все считают только на калькуляторах, все давно забыли устный счет. И вдруг кто-то делает изумительное открытие, что дважды два — это четыре. Заново открывается таблица умножения! Этого человека уже рассматривают как гения, потому что всё забыто, предыстория забыта[28]. Вот вам и калькулятор. Рассказик, конечно, смешной, потешный, но в нем есть урок. Конечно, сам по себе, например, такой факт, как забвение таблицы умножения и перенос всей тяжести механического счета на калькуляторы еще не… Я не знаю, но на первый взгляд ничего страшного в этом как будто бы и нет. Но это только на первый взгляд!

К. Но чему-то детей будут учить? Будут учить их другому. Основам высшей арифметики. Или же теории множеств, которая, по-моему, никому не нужна…

С. Да-да. Не знаю, не знаю. Я, в общем-то, всегда считал, что всегда лучше рассчитывать на худшее. То есть какие-то большие практические выгоды из повсеместного и повседневного внедрения ЭВМ — неизбежность, необходимость. Хотите иметь современного производственника — знакомьте его как можно раньше с ЭВМ.

К. Выясняется, что дети с их нехитрой логикой и такими, по существу, очень простыми программными установками гораздо быстрее осваивают ЭВМ, чем преподаватели.

С. Это тоже, между прочим, любопытная вещь. Но, с другой стороны, мы же готовим… должны готовить в нашем обществе не просто человека производящего, а человека всесторонне духовно развитого. Так вот, хотел бы я знать…

К. Но в какой мере тогда эта техника может служить идеям совершенствования человеческой природы и идеям развития природы, человека? Давайте так поставим вопрос. Мы будем развиваться не в другом направлении, а в каком-то направлении, которому эти машинки, эта цивилизация, эта технология способствуют…

С. А вот этого я представить себе, честно говоря, не могу. Я не могу представить себе, чтобы вся эта роботехника хоть в какой-то мере способствовала духовному развитию человека. То есть, повторяю, как производственную…

К. Это очень пессимистический вывод!

С. Почему? Духовно он будет развиваться сам по себе, а производственником он будет гораздо лучшим, чем раньше. Вот и всё!

К. Отделить одно от другого?

С. Почему отделять? Мы же сейчас не отделяем, понимаете… Вот у меня дядя — у него образование было шесть классов. Он был замечательный мастер-котельщик. И вот последние тридцать лет жизни он занимался историей испанской инквизиции. А то, что он повышал свою квалификацию как котельщик…

К. Это никого не волновало.

С. Да нет, это волновало! только это и волновало этих всех его товарищей по цеху, вышестоящее начальство и так далее. А вот то, чем он занимался… его духовные интересы никого не волновали. Но, кстати говоря, одно другому и не мешало. Я не могу сказать, что одно другому помогало. Я привел этот пример для того, чтобы сказать, что отделять одно от другого не надо, оно уже отделено.

<…>

К. Но вернемся обратно к задачам, которые возникают. Эта техника идет, она уже вмешивается в нашу жизнь, хотя вы и говорили, что мы будем как-то замедленно на нее реагировать. Но тем не менее от нее не уйдешь. Каждый из нас, к примеру, располагает очень важной автоматической системой, и мы даже как-то не понимаем ее. А мне кажется, что это могло бы стать интересной моделью для нашего сегодняшнего разговора. Телефон! Уже сейчас мы не представляем себе жизнь без него, правильно?

С. Конечно!

К. Но как мы его используем? Вот мы с вами договариваемся, что встретимся, уточняем время. Всё понятно. Обсуждать, например, тему передачи я с вами по телефону уже не стал, мне хотелось вас видеть, хотелось с вами говорить.

С. Да.

К. Правда, мы знаем многих людей, которые могут часами говорить по телефону. Я думаю, телефон сейчас привел к некоей эрозии того, что называют эпистолярным жанром. Я не знаю, сколько останется после современных писателей телефонного века писем по сравнению с тем, что было во времена Пушкина и Тургенева.

С. Я думаю, очень мало. Если хотите, живой пример — ваш покорный слуга и мой брат, Борис Натанович. С тех пор как установилась твердая и надежная междугородная телефонная связь, наше письменное общение прекратилось. До этого мы писали друг другу постоянно. Обменивались двумя-тремя письмами за декаду. А сейчас нет совершенно.

К. А письма — это не телефонный разговор, это нечто более серьезное.

С. Вот именно! Письма — это, прежде всего, более ответственно.

К. Может быть, когда-нибудь в Собрании ваших сочинений будет переписка братьев…

С. (Смеется). Собрание наших сочинений — это, знаете ли, еще большая утопия, чем суперуниверсальные машины. Но речь идет не об этом. Речь идет о последствиях, так сказать. Вот вы привели очень хороший пример — одно из последствий телефонизации. И радиосвязи, радиотелефонной связи, так? Ну, мы не будем говорить, хорошо это или плохо, но изменило это жизнь?

К. Изменило. Всю нашу культуру, если хотите.

С. Совершенно верно: изменило нашу культуру.

К. Да. Понимаете, нам очень трудно перешагнуть через рубеж одного поколения. А вот искусство в этом смысле переходит через поколения гораздо проще. Нам гораздо проще читать литературу девятнадцатого и даже восемнадцатого века, чем всерьез интересоваться техникой и даже наукой той поры.

С. И проще, и полезнее, между прочим!

К. И вот поэтому в нашей современной литературной фантастике нас гораздо больше интересует социальная проекция на будущее, чем изощрения в области техники. По-моему, в большинстве случаев вы в основном занимаетесь скорее словотворчеством всевозможным, чем построением какой-либо системы, которая могла бы отвечать тому, что должно тогда произойти. И правильно, это не ваша задача. Это, по-моему, в каком-то смысле вообще ничейная задача…

С. Да нет, ну пусть забавляются. Кстати говоря, ребятишкам очень нравится такого рода литература. Но на то они и ребятишки, как говорится.

К. Но вот эти ребятишки становятся взрослыми… Что они несут в это будущее?

С. Что несут они? Уже то хорошо, что они несут в будущее привычку к элементам новизны.

К. Новая деятельность их не пугает.

С. Не пугает. Ведь не секрет, что если в 50-х годах, скажем, пытаться взрослому внушить идеи теории относительности, он голову сломает на этом деле. И выясняется, что если с теорией относительности в ее, конечно, так сказать, принципиальных ракурсах, столкнуть мальчишку, он ее проглатывает сразу. И когда он будет заниматься ею уже подробно, уже по-настоящему, по-математически и так далее, ему уже это ничего не стоит…

К. И наши студенты гораздо легче ее воспринимают.

С. Совершенно верно.

К. Я считаю, что обучать таким вещам нужно эволюционно, то есть сначала уча старое, затем производить частичную ломку, кризис, какое-то изменение сознания. И таким образом их вводят в курс новых представлений: им с самого начала говорят, что скорость света не зависит от системы отсчета, что время относительно… И они воспринимают это! У них конфликт будет в другом: когда придет новая теория на смену этой.

С. Сергей Петрович, вы помните, в средневековых университетах Пифагорова теорема называлась «ослиным мостом»?

К. Почему?

С. А потому, что тот студент, который доходил до теоремы Пифагора и одолевал ее, с трудом перетаскивался через этот мост, — он уже становился бакалавром, он был уже готовым ученым.

К. Понятно.

С. А сейчас? С квантовой механикой или с чем-то еще? Таким образом пытаюсь ответить на ваш вопрос, Сергей Петрович: с чем нынешний мальчишка, которого знакомят с калькулятором и так далее, придет в будущее? (В недалекое, правда, будущее.) Мы можем уже ответить достаточно положительно, что он придет уже прирученный, приученный. Его не будут уже пугать роботы, его уже этими механическими чудовищами не испугаешь, он будет на них показывать пальцем и хохотать: «Эка дядя выдумал! Это, во-первых, нам не страшно, во-вторых, не нужно, в-третьих, это смешно».

(Пауза.)

С. Но какие опасности могут поджидать это самое поколение, которое сейчас либо еще в пеленках, либо только садится за парты, на его жизненном пути? когда начинают меня учить на электронном калькуляторе, я только прихожу на производство — мне подсовывают позитронный калькулятор, а только я овладел позитронным калькулятором — мне, понимаете, предлагают пользоваться энергией соседствующего пространства… и так далее, и так далее. И конца этому нет… может не быть, потому что ускорение технического прогресса — объективная реальность, ничего тут не скажешь.

К. Вот даже когда учили в школе детей языкам программирования, а к тому времени, когда они кончали, языки сменялись…

С. Вот хороший пример, отличный пример! И моя дочь как раз с этим столкнулась.

К. Ну хорошо. Но не заставляет ли нас такая литература, обращенная в будущее, как-то забывать литературу, обращенную в прошлое, и в первую очередь нашу историю? Все-таки для всех поколений моральным источником, я бы сказал, обогащения человека была обычно настоящая история. И, может быть, некое, как говорят, падение морали связано с недостатками нашего воспитания в истории? Мы забываем, что у всех и всегда были и будут корни в прошлом.

С. Знаете что? Борис Натанович, мой брат и соавтор, высказал парадоксальную, на первый взгляд, но, по-моему, совершенно правильную мысль, что у современной социальной фантастики и у исторического романа…

К …одинаковые функции?

С. О функциях чуть-чуть попозже. Совершенно одинаковая методология! Когда современный писатель пишет…

К …и то и другое оторвано от действительности?

С. Вот именно. И там, и здесь человек пишет о том, о чем никто не знает. Вот что самое главное. И как бы хорошо автор, скажем, ни изучил эпоху Петра Первого…

К. Но мы верим тому, что Толстой написал!

С. А вот в этом уже гениальность Толстого! Конечно, верим.

К. А вы не пробовали писать исторические романы?

С. Ужасно хотелось. И сейчас хочется, но не знаю. Время…

К. Вот Толстой Алексей Николаевич писал и исторические, и фантастические романы…

С. Ну еще бы! Но для Алексея Николаевича Толстого его фантастические романы, как бы мы высоко их ни ценили, это была игрушка, побочная, так сказать…

К. Блестящая игрушка!

С. Ну еще бы. И «Гиперболоид»… А «Аэлита» — господи боже мой! — настоящий роман о любви! Ведь хоть там Марс, хоть там не Марс, все равно, да? Нет, здесь вот что еще более важно: настоящая социальная фантастика является описанием нашего настоящего с позиций какого-то идеального автора будущего. Так?

К. То есть, если перефразировать того, кто сказал об истории, что это есть настоящее в маскарадных костюмах прошлого, здесь это настоящее в маскарадных костюмах будущего?

С. Нет, это уже неважно, это опять же методология, так? Представим себе человека: как посмотрел бы он со стороны, из выси времен, скажем, третьего тысячелетия, из идеально устроенного сообщества на то, что делается у нас сейчас. Вот это одна из самых любопытных и самых плодотворных задач современной социальной фантастики. И здесь что мы делаем? То же, что делает исторический писатель, автор исторического романа. Он смотрит на прошлое с позиций своего времени…

К. Это такая литературная теория относительности?

С. как угодно, как угодно, можно и так подойти. Можно развить эту мысль, но у нас очень мало времени… и вот поэтому сказать точно, каковы будут конкретные последствия невероятно интенсивного развития роботехники и невероятно интенсивного ускорения технологических темпов, конечно, никакой добросовестный писатель-фантаст не сможет. Он вам не ответит.

К. Но тем не менее интересны эти вопросы. Я очень рад, что нам сегодня удалось как-то, пусть частично, пусть отталкиваясь от фильма, вызывающего сегодня такие странные ассоциации…

С. Вы знаете, что я вам скажу, Сергей Петрович: а ведь неплохо все сходится к концу нашей беседы. Ведь что такое, собственно говоря, фильм наш? Вот мы его смотрим и видим, как в 35-м году (это, дай бог памяти, полстолетия назад) представляли себе сегодняшний день. Вот о чем речь!

К. Вы хотите сказать, что наши сегодняшние картинки будут столь же наивны?

С. Ну, не надо упрекать их в наивности…

(Смеются.)

К. Это, по-моему, самый лучший упрек, который может быть сделан писателю…

С. Может быть, может быть…

К …потому что наивному мы верим, потому что мы верим сказкам…

С. так вы знаете, ведь и эта штука, которую мы сейчас смотрели, — она честными руками сделана, и это самое главное. И она как-то умиляет… Ведь здесь, понимаете, не то, что интересует или поражает, именно УМИЛЯЕТ вот это самое: и сценарная конструкция, и эти гигантские куклы, верно?

К. Всё правильно.


На VIII съезде писателей СССР в выступлении Андрея Вознесенского тоже упоминаются АБС.

Из: Вознесенский А. [Выступление на VIII съезде писателей СССР]

<…>

Я вижу в зале многоцветье нашей литературы, лучших писателей Москвы, Тбилиси, Алма-Аты. Но мне представляется, что наш съезд стал бы шире, ярче и многограннее, если бы в зале были Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Юрий Черниченко, Вячеслав Кондратьев, Давид Самойлов, Арсений Тарковский, драгоценнейший наш поэт. Нет в зале братьев Стругацких, нет сатириков Арканова, Горина, Жванецкого… Нет Рощина, нет Руслана Киреева, и еще, и еще… После доклада ревизионной комиссии возникает вопрос — была ли истинная выборность в Московской писательской организации, которой руководит Ф. Кузнецов?.. Я думаю, что без этих писателей наша литература неполная…

<…>


В это время в региональной, в основном КЛФ-овской, прессе разгорается дискуссия о новой повести АБС. Так, саратовская газета «Заря молодежи» дает место высказаться людям с различными точками зрения. Вот наиболее интересные фрагменты этой подборки.

И вот тут мы поняли…

С самого начала повесть нас ошеломила. Совершенно своеобразный стиль, обилие «документов», «фактов». И вместе с тем появилось предчувствие беды, приближения неведомой и потому особенно пугающей опасности. Ждали каких-то событий, они произошли, но совершенно не те, что ожидались, а совсем непонятные, на первый взгляд, не имеющие никакого отношения к делу.

Особенно понравилось нам то, что мы знаем о случившемся ровно столько же, сколько герои, и мы смогли самостоятельно подумать и прийти к собственным выводам.

Поскольку повесть печаталась понемногу каждый месяц, у нас было время поломать голову. Мы строили совершенно невероятные гипотезы, ожидали чего угодно, вплоть до вторжения Странников, чувствовали, что намаются еще оба КОМКОНа. Но вот наступил долгожданный март. Пришел последний номер. Развязка наступила неожиданно и привела нас в полное изумление. Мы ожидали чего угодно, но не этого.

Эти людены… и уже ничего не поделать!

Сначала мы негодовали: куда глядели герои, почему бездействовали? Но потом стало ясно: не вмешиваться — это единственное решение. И вот тут мы поняли главного героя. Максим оказался единственным на Земле человеком, который до конца осознал происходящее. Он имел больше всех возможностей вмешаться, но цена ошибки была бы очень велика, последствия необратимы.

Такое сложное произведение не может не вызвать споров и разногласий. Но оно заставляет о многом задуматься, а это главное.

Из: Соколенко В. Ветер богов и мужество человека

<…>

А вот Аркадий и Борис Стругацкие показывают нам будущее, чреватое разнообразными проблемами, конфликтами, издержками секретности, даже жертвами. Непривычно? Да, безусловно. Сомнительно, как полагают излишне рьяные ревнители «светлого будущего»? Да позвольте! Масштаб, общественное и человеческое содержание, глубина трагедий, вспыхивающих в непредставимой для нас сложности этого титанического общества, требуют особенно внимательного и чуткого контроля. Чем общество сложнее, тем больший ущерб ему могут нанести субъективные ошибки и объективные трудности, тем больше ответственность каждого человека, тем чаще приходится напоминать об этой ответственности. И здесь только два варианта: либо стальная самодисциплина у всех и каждого (так построено общество у Ефремова), либо развитые механизмы общественного контроля, что мы и видим в повести Стругацких.

<…>

Проблемы небесные всегда решаются на Земле. За неизвестным не нужно далеко ходить, оно «запускает щупальцы» сюда, здесь, сейчас. И Стругацкие показывают нам еще одну коллизию: мужество человека, который находит в себе силы не делать ничего. Как это иногда трудно — не делать ничего, и как это иногда нужно! Ждать развития событий, чуть заметно подправлять их и, зная, что придет и твой час, понимать: какие понадобятся действия — предвидеть нельзя. О, мудрость старости, для которой трагедии ожиданны, жертвы предвидимы, потери привычны, а некролог — жанр автобиографический! И даже правота старости — правота трагическая, правда всегда обходилась человечеству дорого. Максим Каммерер оказывается прав, но за свою правоту он расплачивается потерей близких.

<…>

Чему учит нас общество, созданное в произведениях Стругацких? Прежде всего тому, что техническая мощь и грандиозные возможности ведут к грандиозным сложностям. Что человеку никогда не будет легче — человеку может быть только сложнее, но интереснее. Что если не подумаешь сам — за тебя подумают другие, и тебе придется сталкиваться в жизни не со своим, а с чужим. Что будущее вырастает из настоящего, и в будущем мы неожиданно можем столкнуться с последствиями того, что сделано нами сейчас. И еще один урок нам. Как-то писатель Даниил Данин сказал о великих физиках: «Они знали трудности титанические, но не знали трудностей идиотических». И мы должны упорно работать и достойно жить, чтобы изжить все наше несовершенство, все то, что уродует нас, мешает нам жить, и в зависимости от того, насколько нам это удастся, настолько достойными звания человека будем мы сами.

Один из героев Стругацких говорил: «Сказали мне, что эта дорога меня ведет к океану смерти. И, дрогнув, повернул я обратно. С тех пор все тянутся передо мной глухие, кривые, окольные тропы…»

Общество, которое рисуют Стругацкие, всегда — нам в пример — идет большими дорогами.


20 августа «Литературная газета» обращается к творчеству АБС, уделив особое внимание их последней повести, ВГВ.

Из: Шалганов А. Вполне земные заботы

<…>

Человечеству свойственно разгадывать тайны. Но до каких пределов? Где та граница, у которой надо остановиться? И надо ли? Герои эпохи «Возвращения» над такими вопросами просто не задумывались. Героям эпохи «Жука в муравейнике» они оказались не по силам. За шаг до разгадки Абалкин гибнет, сраженный выстрелом.

И тут-то обнаруживается, что незаметно для читателя произошла в повести довольно-таки лукавая подмена: обещанное интеллектуальное расследование оказалось на деле размашистым детективом, приправленным космической атрибутикой. Сцепленные друг с другом эпизоды, в которых, казалось, мерцал некий философский смысл, так и остались дублями нерешенного сюжета. Его оттеснил тот, где Максим, пропадая в кабинах нуль-передачи, ищет по всей Земле вечно ускользающего Абалкина и лихо выспрашивает странноватых свидетелей. А глобальная идея моста между чуждыми цивилизациями, на редкость изобретательно реализованная в образах «найденышей», обилие вопросительных знаков, расставленных в произведении, свелись к до обидного унылому выводу и торопливой концовке, как будто авторы, не зная, как завершить партию, просто смахнули с шахматной доски короля…

«Малыш», «Парень из преисподней» — пожалуй, самые бледные миры Стругацких — были по крайней мере честно равны своему сюжету. Сработанные из материалов, оставшихся от других космических строек их создателей, они не стремились сказать больше, чем имели. Действие «Жука в муравейнике», напротив, все время разбрасывает намеки на некий иной уровень, вторую, и третью, и десятую реальность: так вместо тайны возникает таинственность, вместо загадки — загадочность, а вместо глубины — ее видимость. Заявленные философские проблемы становятся лишь острой приправой, пронесенной мимо стола.

Но партию не выиграть, смахнув фигуру с доски. Выстрел Сикорски не снимает проблем — в новом произведении Стругацких «Волны гасят ветер» они появляются в гораздо более опасном обличье.

«Волны гасят ветер» — это прощальное зазеркалье «космической эпопеи» Стругацких. Задачи и цели, вынесенные землянами в космос, отразившись, возвратились обратно, поменяв свои знаки на противоположные. Все, что раньше мыслилось аксиомой, приобретает вид тревожного вопроса. Герои, провожаемые «приветственным гимном», встречаются настороженным молчанием. Уже не Прогрессор Антон надевает маску Руматы Эсторского на чужой планете, теперь эти маски с мрачной решимостью пытаются отыскать в собственном доме. Идея «прогрессорства», как мания, как больной упрек, бередит душу бывших сотрудников КОМКОНа-1, заставляя в каждом встречном прозревать посланцев сверхцивилизации.

Вооружаясь руководством Бромберга по обнаружению Странников, Тойво Глумов проносит его, как знамя, через всю повесть. Однако трагический комизм ситуации состоит в том, что Бромберг оказался абсолютно прав — вплоть до мелочей — во всем, кроме вывода: в роли Странников выступают земляне, малая часть их, ушедшая далеко вперед по пути биологической эволюции. Так история «Жука в муравейнике» приобретает неожиданное и жестокое завершение.

Оказывается, проблемы, которых у общества не было вовсе, которые затем стал «экспортировать» космос, на самом деле скрывались на Земле. Увлеченное покорительством и наставничеством, человечество проглядело процессы, происходящие в его собственном организме. Вырвавшись в космос, оно подарило ему свой больной комплекс — странников-люденов, этих несчастливых счастливцев Вселенной, оторванных логикой безоглядной эволюции от «дома» и тоскующих по нему. Спроецированный на космос синдром «толпы и элиты» остается-таки на Земле, потому что страдают одни и мучаются вопросами другие. Людены не осознают себя как часть человечества, а потому их существование, становясь самоценным, теряет смысл.

<…>

А что же человечество? Виновато ли оно перед своими сыновьями? Или они виноваты перед ним? «Все вздохнули теперь с облегчением? Или с сожалением?» Как общество встретит блудных своих сыновей, если они пожелают вернуться: тельцами, розгами или глухой неприязнью?

<…>


14 июля Борис Штерн описывает БНу трудности прохождения по инстанциям его первого сборника.

Из архива. Из письма БНу от Б. Штерна

<…>

В рукописи одиннадцать рассказов, Вы их все читали. Все шло тихо-спокойно, как вдруг после съезда СП мои редакторы заторопились и хотят запустить рукопись в производство уже в конце июля или в августе. Значит, через полгода книга может выйти. Гм!

Я с ног сбился и перепечатываю всю рукопись, потому что за четыре года хождения по кабинетам она стала неудобочитаемой.

БН, Ваше предисловие очень нужно из всех соображений, и не последнее соображение такое: Щербаковы-Рыбины в этой «Молоди» так и пасутся, а предисловия им пишет Казанцев (например, «Семь стихий» на укр. языке и др.). Надо же им как-то противостоять! Дмитрук опять книгу зарядил… и так далее.

<…>

Но знаю точно одно: предисловие Бориса Стругацкого к книге Б. Штерна — это принципиально важно не только для меня, но и для хороших порядочных молодых писателей, работающих в НФ. Посмотрите: Балабуха пишет положительную рецензию на Гуданца в Риге; Щербаков издает Дмитрука и Тесленко; Бердник переводит рассказы Рыбина… Они не стесняются и гнут свою грязную линию.


28 июля БН пишет предисловие и отправляет его автору.

Из архива. Предисловие БНа к книге Б. Штерна

Откровенно говоря, я не думаю, что эта книга нуждается в предисловии. И дело не только в том, что любая фантастика в наше интересное время «обречена на успех» и раскупается мгновенно, — плоха она или хороша, с предисловием или без. Дело в том, что почти все рассказы этого сборника опубликованы на протяжении последнего десятилетия в популярнейшем журнале «Химия и жизнь», в различных НФ-альманахах и сборниках, переведены на языки народов СССР и прекрасно известны любителям фантастики. А рассказ «Спасти человека!» был даже признан любителями лучшим НФ-рассказом 1983 года.

Вообще, знатоки и ценители фантастики давно уже заметили и признали Бориса Штерна. Он запоминается. Нынче (как, впрочем, и во все времена) считается в порядке вещей, когда молодой писатель подражает кому-нибудь из классиков. Этот старательно копирует Лема, этот — Ефремова, а этот силится подражать Брэдбери.

Борис Штерн не подражает никому. Он вполне самобытен, такой фантастики у нас еще не было, он идет по своей дороге первым.

Пристальнейшее внимание к языку, никаких стилистических небрежностей, никаких штампов, тщательная разработка сюжета, беспощадное отбрасывание необязательного и — разумеется, конечно же, в первую очередь! — юмор. Как известно, «человечество, смеясь, расстается со своим прошлым», а нам сейчас есть с чем расставаться, ведь застойные явления 70-х годов происходили, между прочим, и из-за того, в частности, что на разных высоких и не очень высоких постах оказалось недостаточно людей остроумных и с чувством юмора. Замечу, кстати, что людям без чувства юмора читать рассказы Бориса Штерна не имеет никакого смысла. Более того, это им противопоказано. И как тут не подчеркнуть, что издательство «Молодь», выпуская эту книгу, проявило и решительность, и принципиальность, и изрядное чувство юмора. Низкий ему за это поклон! Всегда бы так.

Здесь собрано, наверное, все лучшее из того, что Борис Штерн написал за последние годы. И это в самом деле отборный материал. Читатель не обнаружит тут ни одного серого рассказа. (Штерн, между прочим, вообще не пишет серых рассказов, они у него почему-то не получаются.) Некоторые же из рассказов просто-таки отменно хороши. Например, я, не колеблясь ни секунды, включил бы, скажем, «Производственный рассказ № 1» или «Чья планета?» в любую антологию советской фантастики.

Кажется, эта книга Бориса Штерна — первая. Что ж, счастливого ей пути к умам и сердцам наших читателей!


Предисловие это практически без изменений было опубликовано 31 декабря этого же года в киевской газете «Комсомольское знамя» (как предисловие к публикуемым рассказам Бориса Штерна) и в следующем году в книге Бориса Штерна «Чья планета?» (Киев: Молодь, 1987).

Продолжают АБС и кинематографическую деятельность. 16 июля они предлагают киностудии «Ленфильм» заявку на сценарий.

Из архива. Заявка в Ленфильм

Предлагаем вниманию студии сценарий фантастического кинофильма под условным названием «Парадиз-99». Фильм будет посвящен проблеме экологического кризиса.

В последние годы стало ясно, что у человеческого будущего есть по крайней мере два страшных врага: ядерная катастрофа, способная это будущее убить, и катастрофа экологическая, грозящая его необратимо искалечить и изуродовать до неузнаваемости.

Безудержное, зачастую не поддающееся контролю, развитие экономики (и на Западе, и у нас) уже привело к целой цепи микротрагедий, микрокатастроф. Будущее уже лишилось Великих Американских озер, Кара-Богаз-Гола, тысяч и тысяч малых рек, рощ, голубого Рейна, сверхчистого Байкала, сотен навсегда исчезнувших видов животных, птиц, насекомых.

Самое страшное в этом процессе — его бездушность и неконтролируемость. Сплошь и рядом Природу уничтожают на глазах у всех, под протестующие вопли средств массовой информации, вопреки здравому смыслу, вопреки всеобщему, казалось бы, желанию сделать так, «чтобы было лучше».

Нам представляется чрезвычайно важным и полезным проанализировать сложившуюся ситуацию средствами художественного кино.

Мы не раз уже обращались к теме неосторожного вмешательства человека и научно-технического прогресса в естественную историю — например, в повестях «Далекая Радуга», «Улитка на склоне», «Жук в муравейнике» и др. Мотивы этих произведений, как нам кажется, можно было бы использовать в предлагаемом сценарии. Однако действие надо будет перенести в наше время, во всяком случае — в наш век, в некую промышленно развитую страну Запада, и строить сценарий не на базе научно-фантастической посылки, а, скорее, на основе общепонятной метафоры: «Человечество калечит Природу, калечит свое Будущее — Природа и Будущее защищаются».

Фильм такого рода, можно надеяться, одновременно и остросюжетный и несущий в себе благородную и актуальную идею, будет с интересом воспринят сейчас всеми слоями нашего общества.

Ориентировочный срок окончания первого варианта сценария — декабрь 1986 года.


В это же время на экраны выходит фильм «Письма мертвого человека». Сам БН, значившийся в сценаристах («при участии Бориса Стругацкого»), оценивал свою роль в создании фильма так.

Стругацкий Б. Офлайн-интервью, 19.11.04

Хочу спросить вас о фильме «Письма мертвого человека». В разделе экранизаций этого сайта вы указаны как один из авторов сценария (пускай только как «участие»). Расскажите, как вы попали в авторы сценария, какие у вас лично были причины на оказание помощи в написании сценария? Ну и нравится ли вам сам фильм? (Александр, Россия).

Фильм был фантастический и по тем временам, мягко выражаясь, необычный, и, чтобы увеличить шансы прохождения его через Госкино, на Ленфильме решили выбрать «паровозом» (или «ледоколом») какого-нибудь известного писателя-фантаста, который и должен был ручаться перед высоким начальством, что все это идеологически выдержано: и атомная катастрофа, и гибель человечества, и прочие ужасы. Выбрали меня. Я согласился, потому что мне симпатичны были ребята: Слава Рыбаков, писатель, сценарист, и Костя Лопушанский, молодой тогда режиссер, но участие мое в общей работе было невелико: две-три сцены для сценария, ну и, конечно, участие в обсуждении деталей. И бессмысленные разговоры с начальством, которое очень хотело, чтобы это был антивоенный фильм, но, пожалуйста, без войны, и чтобы это было об ужасах ядерной катастрофы, но, пожалуйста, без ядерной катастрофы. Фильм проходил мучительно трудно, но получился недурен, особенно по тем временам.

Из: БНС. Комментарии к пройденному

<…>

Безусловно интересно было работать с Константином Лопушанским. Но я знаю его, главным образом, по работе с фильмом «Письма мертвого человека», сценарий которого на девяносто процентов написал Вячеслав Рыбаков, а БН был там, скорее, на подхвате, — «для придания весу». (Прекрасно помню несколько последних авральных дней, когда до окончания всех сроков остается всего ничего, киноматериал уже отснят, но еще не смонтирован, и совершенно непонятно, как его монтировать, начальство стоит на рогах, требуя, чтобы фильм был антивоенным и «антиядерным», но чтобы, в то же самое время, ядерной катастрофы и духу в нем не было, — и вот мы втроем — Лопушанский, Ролан Антонович Быков и БН — трое суток подряд, по четырнадцать часов в сутки, сидим, запершись, в номере Быкова в ленинградской «Астории», и думаем, и сочиняем, и мучаемся в поисках хитрого и одновременно простого хода, чтобы вырулить из тупика…)

Толку, впрочем, от этого мозгового штурма оказалось чуть: понадобился еще один мозговой штурм — с участием Арановича и Германа, — чтобы довести материал до ума.

<…>


Ролан Быков, исполнитель главной роли, профессора Ларсена, оставил следующие дневниковые записи об этой встрече в номере «Астории».

Из: Быков Р. Я побит — начну сначала!

<…>

09.09.85 г. Понедельник

Три дня в Ленинграде. <…>

Говорил с Борисом Стругацким. Создалось впечатление, что он приехал спасти от меня Костю [Лопушанского].

Показалось даже, что все это разыграно. Он был готов к тому, что я предлагаю: и к эксперименту, и к героическому поведению Ларсена. Ответ на эксперимент — это будет картина рангом ниже, о звездных войнах, и не надо Ларсена-героя. Это картина о конце света, это символическая картина и т. д.

Вот тебе и Юрьев день! Если он настроен Лопушанским и Смородинской, то я еще понимаю, но если нет, то он, думается, застрял в современном мышлении где-то в семидесятых годах. Война уже идет, есть две стороны и нет третьей. Быть выше обеих сторон — это быть в стороне. Я понимаю, если бы он всерьез уважал то, что сделано Костей, — но он только «снисходит» к нашей работе и совершенно непосредственно толкует о том, что он ожидал худшего, а в материале есть замечательные вещи.

Я несколько пал духом. У Стругацкого все сложилось в голове в довольно стройную, хотя и уязвимую позицию. Это фильм о конце света, а финал с аварией — откровенная увертка. То, что Ларсен сохранил в себе человеческое, — вполне достаточно для подвига. А героя в фильме нет, герой — ситуация (т. е. конец света).

<…>

1. Герой — ситуация? Плохо понимаю, что это такое. Могу себе вполне представить картину без основного героя, но, написав и сняв центральную фигуру, возложив на нее некие самые серьезные задачи, вряд ли можно толковать о герое-ситуации. Ларсен оказывается рикшей, в коляске которого барски развалилась Ситуация. Я и толковал о том, что Ларсен в фильме — китайский рикша (только я его называл конферансье).

2. Остаться человеком — это то, что вроде бы объединяет мои позиции со Стругацким, но это только словесно. Он согласен лишь с тем, что можно остаться отцом, мужем, братом, соседом, но это, наверное, мало. Да и гражданином, милостиво соглашается Борис Натанович — вот в конце он поступает как гражданин. Итак, Ларсен — гражданин лишь местами. Оттого что: «А что можно сделать? Всё! Кончилось!» — вот его слова. Вспоминается анекдот: «Во время атомной войны надо взять простыню и, укрывшись ею, медленно ползти по направлению к кладбищу».

3. «Ну хорошо, пусть в двух, трех местах будет стыдно, пусть во всем виноваты „проклятые империалисты“»… та-а-ак… Стругацкому неприлично опускаться до такой трактовки событий — так надо понимать! Обвинением «проклятых империалистов» заняты Казанские и прочие… «Эта фраза снижает картину по рангу»…

Да отчего же это, ети его мать?! Отчего такое чистоплюйство? Отчего это мне нельзя плюнуть в рожу тем, кто готовит войну, даже если неприлично, с точки зрения Стругацкого, ругать «проклятых империалистов»? Понимаю, что объяснять атомную войну происками врага пошло. Это кризисная ситуация, тут и виноватых не будет. Но они есть уже сегодня. Тема эксперимента — это обвинение человечеству, науке как таковым. Планетарность сознания требует полного взгляда на вещи. Я понимаю мир с точки зрения планетарного сознания и для меня будущая война — война гражданская, война одной планеты, война братоубийственная.

Хочет того Стругацкий или нет, он со своим гуманизмом ни за кого.

4. «Вы зря так уповаете на науку», — говорит он. «Не ученые, это я науку идеализирую… Я астроном…» Я попытался ответить, но встретил стену и полное нежелание даже попытаться понять другого. Он заранее видел во мне примитив, ограниченность и беспочвенные претензии на немыслимое для артиста понимание.

И о науке ерунда. То, что он знает о науке, я, конечно, не знаю. Но то, какою может стать наука, не знает и он. Кентавр — наука — вера не представляется ему реальностью. Он видит в искусстве и науке вечное и даже закономерное разделение на два несливаемых начала. (Речь шла о вере и науке.) Поэтому, как он утверждает, и нет науки о человеке.

«Джульетта для одного — одно, для другого — другое, а для третьего — ноль, потому что он женщин вообще за людей не считает», — говорит Б. Н. и обвиняет мою точку зрения, что Джульетта — единица.

<…>

Как только я встречаюсь с учеными, Коном, а в этом случае со Стругацким, я всегда спотыкаюсь об убеждение, которое для этих людей не вызывает сомнения: о пропасти меж искусством и наукой и о том, что искусство живет в субъективном восприятии и оттого не может претендовать на объективность, как это делает наука. Даже то, что Стругацкий — писатель, и при этом замечательный, не помогло ему преодолеть в себе ученого.

И о фильме все неверно:

1. Исходные: Стругацкий мной и Костей вполне доволен, он от нас этого не ожидал. Он видит хорошие вещи в материале и, собственно говоря, по-барски считает: «Какого вам еще рожна?!» У меня другая мера требований в фильме. Вспоминаются слова А. Д. Дикого, сказанные якобы В. И. Немировичу-Данченко: «Это вы думаете, что спектакль талантливый, а спектакль гениальный!»

2. Исходные: Стругацкий считает, что героем фильма является ситуация. (Дескать, у фильма нет главной задачи в решении этого образа.) Это тоже для меня неприемлемо: для этого Ларсен слишком много болтается в кадре, слишком много ему отдано в экспозиции, в финале и т. д. Герой-ситуация — это не инженерное соображение, оно абсолютно не созидательно. Это уже для искусствоведческих разборов. Тем более что нет никакой надобности противопоставлять героя и ситуацию.

3. Исходные: в определении задачи и жанра будущего фильма Б. Н. Стругацкий откровенно двойственен до порога проституции: фильм-то о конце света, но… к счастью, мир не погиб, главное — остаться человеком, но… не каким-то там героем…

<…>

Из: БНС. Борис Стругацкий — президентский лауреат

<…>

— Прежде вы не получали никаких государственных наград?

— Это не совсем так. Если вы помните, в 1986 году вышел фильм «Письма мертвого человека», за который дали Государственную премию. Поскольку я был участником написания сценария, мне премию тоже вручили. Я ужасно отбивался, поскольку считал свою роль очень маленькой, даже пытался отказываться, но мне объяснили, что ежели я откажусь, то будет грандиозный скандал и премии за фильм не получит вообще никто. «Дают — бери, бьют — беги». Так что эту премию я никогда не считал своей, поэтому будем считать, что президентская премия — первая, которая отмечает творчество Стругацких. Всякий понимающий положение дел человек понимает, что это премия не Б. Стругацкому, а писателю по имени «Аркадий и Борис Стругацкие», которого давно уже принято сокращенно называть АБС. Этого писателя государство, наконец, отметило — чего раньше никогда не было.

<…>

В архиве БНа сохранилась телеграмма, полученная 4 октября 1986 года. Текст телеграммы таков: «УВАЖАЕМЫЙ БОРИС НАТАНОВИЧ УКАЗОМ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР 22 АВГУСТА 1986 ГОДА ВЫ НАГРАЖДЕНЫ МЕДАЛЬЮ ЗА ТРУДОВУЮ ДОБЛЕСТЬ СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЕМ ВЫСОКОЙ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ НАГРАДОЙ ЖЕЛАЕМ ЗДОРОВЬЯ НОВЫХ ТВОРЧЕСКИХ УСПЕХОВ = ЧЕПУРОВ».


Фильм «Письма мертвого человека» вызвал многочисленные отклики в прессе. Высказался по его поводу и АНС.

АНС. Не должно быть

Это фильм о конце света.

Конец света. Светопреставление. Армагеддон. Пралая. Рагнарек. По-современному — термоядерное самоистребление человечества.

К тому моменту, когда зал погрузится в темноту, зрителю надлежит взять себя в руки и сосредоточиться. Во-первых, потому, что в огромной массе своей наш зритель (и мировой зритель) все еще относится к кинематографу как к средству пассивного, почти бездумного развлечения, призванному вызывать чувство душевного комфорта и уж никак не отягчать душу ощущениями тяжкими, переживаниями неприятными, раздумьями непривычными. Во-вторых, это первый в истории советской кинематографии опыт на такую тему и такого экранного воплощения.

Фильм, завязкой которого выступает ядерная катастрофа. Фильм без надежды.

Кто-то где-то нажал на пресловутые кнопки. Под ударами адских бомб гибнут в тысячеградусном пламени города, средоточия культурных, исторических, национальных ценностей, гибнут целые страны, гибнет человечество. Конец. Помощи ждать неоткуда. Да и кому помогать?

Вот случайно уцелевшие кварталы какой-то столицы. Они уцелели не более чем Герника, Ковентри, Сталинград, Варшава. Неистовые пожары среди рухнувших стен, вопли боли и ужаса, тлеющие трупы, горит одежда на бегающих в панике людях. Бесплодно-героические усилия пожарных, что-то пытаются предпринять полубезумные медики, мечутся утратившие руководство остатки военного гарнизона, но это только судороги, так бессмысленно дрыгает лапками обезглавленный труп лягушки при прикосновении проводов батарейки. Загнать уцелевших в метро. Отделить уцелевших от тех, кто все равно обречен, несет свою смерть в себе и погибнет через несколько дней или часов.

С таких вот сцен начинается действие, хотя начало это режиссер парадоксально и умно поместил в середину картины как ретроспекцию, и сцены эти представляются мне органичными и уместными. Высказываются и иные взгляды. Один из моих друзей, отличный специалист по кинематографу, нервно заметил: «А вот все эти ужасы показывать бы не надо…» Но он так и не смог объяснить мне, почему не надо. Кажется, органичными для фильма он их не счел. Но я-то убежден: при всех прочих равных условиях (талант создателей фильма и так далее) надо либо все, либо не надо фильма.

Не будем здесь рассматривать подробно содержание фильма. Это странный и вызывающий глубокое волнение рассказ о том, как жили (и умирали) несколько уцелевших в течение нескольких дней после катастрофы. Укрывшись в подвале, давным-давно превращенном в атомное убежище, они лишь время от времени делают вылазки в страшный и отравленный мир, который так недавно был их привычным миром, чтобы попытаться раздобыть медикаменты и еду, карабкаются по развалинам, неуклюжие в непременных противогазах и защитных накидках, прячась от осатаневших солдат, действующих грубо и беспощадно по какой-то неведомой «инструкции». И эти люди не просто страдают, хоронят и умирают. Они пытаются подвести итоги. Итоги истории (которая навсегда прекратила течение свое), жизни (которая прекратится не сегодня-завтра), своим прежним убеждениям (которые теперь не имеют никакого значения). и оглушенные, обреченные, все так или иначе тронутые безумием, они до конца сохраняют честь, любовь, чувство ответственности друг перед другом… Да, несмотря на невиданно мрачную фантасмагоричность антуража, фильм «Письма мертвого человека» выдержан в лучших традициях высокого гуманизма русской классики, в лучших традициях бессмертного русского реализма.

Коль скоро речь зашла об оценках, не могу не признаться, что мне представляется, что фильм «Письма мертвого человека» являет собой одну из вершин в мировой кинематографии. Задуманный в свое время как ответ на задорный вызов американцев — снять ленту о том, что может произойти с населением провинциального городка в случае возникновения ядерного конфликта, он в щепки разметал детские рамочки зарубежного «фильма катастроф», оперирующего, как правило, сверхъестественными ситуациями и безликими героями («Вирус», «Падение Нью-Йорка», «Землетрясение», «Гибель Японии» и так далее), и взошел на экран как умная и жестокая драма о современных людях в ситуации, для исключения которой из истории человечество должно употребить все свои силы. Американский аналог этого фильма, снятый год назад, «На следующий день», видится в сравнении аляповатой картинкой на обложке проходной книжонки. И если есть в зарубежной кинематографии фильм на эту тему, достойный встать рядом с «Письмами», то это только великолепная работа Крамера «На последнем берегу».

Так, по моему мнению, молодой режиссер К. Лопушанский первым своим фильмом начисто перечеркнул известную пословицу о первом блине.

Видимо, плодотворно сказалось и его участие в создании сценария в соавторстве с тоже молодым и тоже талантливым писателем-фантастом В. Рыбаковым. (Между прочим, литературное творчество Рыбакова мало известно широкому читателю из-за двусмысленного положения фантастики в нашей стране, организованного некоторыми издательствами и особенно Госкомиздатом РСФСР, но это уже разговор особый, не для «Советского экрана».) И еще я горжусь, что к драматургии «Писем» причастен мой брат и соавтор Б. Стругацкий.

Вдохновенно и точно работал при создании фильма оператор-постановщик Н. Покопцев. И хотя его имя значится в титрах более десяти картин, нигде еще (попробуйте доказать мне, что я ошибаюсь) не достигал он такого уровня мастерства.

Нетривиально и уверенно состоялся дебют художников-постановщиков Е. Амшинской и В. Иванова.

Заглавную роль в «Письмах» сыграл Ролан Быков. Я люблю и почитаю этого замечательного артиста с его редкостным умом и тактом, с необычайной способностью к перевоплощению, с громадным ролевым диапазоном. Честно говоря, для меня он один из десятка лучших артистов мирового кино. Я с увлечением смотрю его даже в фильмах, которые мне не нравятся. И опять-таки не могу не заявить: роль его в «Письмах» на сегодня самая лучшая из всех его ролей.

И отменно сыграл весь остальной актерский ансамбль — И. Рыклин, В. Михайлов, А. Сабинин, В. Лобанов, Н. Грякалова, В. Майорова, В. Дворжецкий, С. Смирнова, Н. Алканов — каждый на свое лицо, каждый теперь и навсегда незаменим. Существеннейший момент: каждый играет человека потрясенного, ошеломленного, сдвинутого катастрофой. И каждый сдвинут по-своему, в соответствии с характером своим, нормальные отправления которого остались за кадром, остались ДО.

Отличная режиссура. Отличная постановка. Отличная игра. Ни единой фальшивой ситуации. Ни единого фальшивого слова. Ни единого фальшивого жеста. От первого до последнего кадра нигде нет и следа пресловутого «сойдет за мировоззрение» и иных пошлостей.

Успех. Несомненный успех.

И вот, когда я кропотливо перебирал факторы, этот успех определившие, пришло мне в голову такое соображение.

Талант, вдохновение, самозабвенная работа — это само собой. Но сработал, думается мне, и еще один фактор, который далеко не всегда присутствует в творческой деятельности. Это жгучее сознание социальной необходимости данного дела.

Известно, что назначение искусства — отражение в художественных образах и исследование человеческой жизни во всей ее многогранности и (наверное, в особенности) духовного состояния социума, чаяний и опасений, владеющих умами и душами. В нашем случае речь идет о чувстве опасности, с каждым днем все сильнее овладевающем миллионами и миллионами людей.

Вот что писал Лев Толстой: «При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дел не во власти человека, и потому лучше всего отвернуться от тяжелого, до тех пор, пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большей частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, — второму».

Приняв во внимание по-толстовски тяжеловесную иронию фразы «еще разумнее», снова в который раз склоним голову перед великим писателем: утверждение полностью сохранило беспощадную действенность для эпохи ядерной угрозы. Оставим в стороне мысли, одолевающие нас порой в часы одиночества, но в самом деле, многим ли из нас в дружеской или деловой среде вспоминается, что вот мы, дальние потомки крыс, промышлявших кражей яиц у некрупных динозавров, мы, выкормыши и воспитанники великих цивилизаций, поставили сегодня доставшийся нам в наследство мир на грань гибели. Что, может быть, впереди у нас не диковинная Вселенная с необъятными горизонтами и неведомыми надеждами, а тесная юдоль мрака, где при вспышках угрюмых молний отражается в исполинских стеклянных проплешинах забитое радиоактивным пеплом небо…

Никто никому не запрещает думать о приятном. Но выразить угрозу в зримых образах, заставить отчетливо ее осознать, подвигнуть на активное противодействие — в этом была цель, в этом, как мне представляется, увидели свой долг создатели фильма «Письма мертвого человека». И их убежденность в том, что фильм этот нужен как можно скорее, сейчас, сыграла для его свершения немаловажную роль наряду с талантом, работоспособностью, вдохновением.

Но следует подчеркнуть вот что. Фильм о мировой катастрофе не может быть столбовой дорогой нашего кино. Середнякам за это дело браться не стоит. Пусть они не обижаются, для них по-прежнему остается широчайшее поле деятельности. Зрителям по-прежнему нужны и всегда будут нужны добротные детективы, веселые музыкальные комедии, грустные мелодрамы. Темы же, подобные той, на которую сняты «Письма мертвого человека», мы оставим самым талантливым и самым одержимым. Темы под девизом ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО быть.

И между прочим. Не исключено, что наши славные теоретики киноискусства зададутся целью отклассифицировать фильм Лопушанского, определить его место в типологии кино. Беру на себя смелость подсказать им название для его типологической ячейки: фильм-предупреждение. По аналогии с романом-предупреждением в литературной фантастике. Ибо «Письма мертвого человека», слава богу, есть все-таки фильм фантастический. Как в литературе «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, как «Час быка» Ивана Ефремова, как «Гимн Лейбовицу» Уолтера Миллера-младшего.

И все равно. Люди, будем бдительны.


22 августа Авторы подписывают договор с «Ленфильмом» на написание сценария «Парадиз-99», а 26 августа подают заявку в издательство «Советский писатель» на сборник «Волны гасят ветер» (УНС, ВГВ, ХС).

«Изобретатель и рационализатор» в сентябрьском и октябрьском номерах публикует выдержки из ГЛ. Чтобы не напоминать о скандальной истории повести, ее переименовывают: публикация имеет название «Прекрасный утенок»; сообщается также, что это отрывок из повести «Сезон дождей». Публикацию сопровождают предисловия редакции и Всеволода Ревича.

Ревич В. [ «Известно, что фантастика…»: Предисл. к выдержкам из повести «Сезон дождей»]

Известно, что фантастика моделирует действительность. С этой целью она может заглядывать, например, в прошлое, что, однако, бывает сравнительно редко: прошлое уже состоялось, и трансформировать его трудно. Куда чаще фантастика отправляется в будущее. Но, сказать по правде, при всем своем разнообразии фантастика всегда строит только одну модель — модель настоящего. Вглядываясь в него под непривычным углом зрения (на то она и фантастика), она помогает нам вдуматься, разобраться, что же представляет собой современное человечество, куда оно движется, к чему стремится. Взгляд как бы со стороны, взгляд наблюдателя, отнесенного от нас на сотни лет или на сотни парсеков, позволяет выделить, укрупнить противоборствующие тенденции, которыми столь богата наша сегодняшняя жизнь.

Впрочем, поставив перед собой в повести «Сезон дождей» именно такие задачи, братья Стругацкие не стали удаляться в космические дали. Действие повести происходит на Земле, хотя описываемую страну и не найти на карте. Но при желании отыскать ее все-таки можно — социальные реквизиты указаны вполне определенно. Можно также более или менее точно высчитать и время действия: не так давно закончилась великая война, в которой участвовал главный герой повествования писатель Виктор Банев.

В вымышленной стране льет непрерывный дождь — это художественный образ, с помощью которого авторы хотят передать ощущение промозглости, неуюта, обреченности. Но в раздираемом противоречиями, стоящем на грани катастрофы обществе зреют могучие силы обновления. Фантастическая повесть изображает представителей этих сил даже по физическому облику несколько непохожими на «обыкновенных» жителей, но это лишь иносказательное подчеркивание их новой социальной функции. Старый мир (как и положено старому миру) встречает «очкариков» в штыки — пытается изолировать, загнать в резервации, затравить. Есть, конечно, в нем и лучшие люди, например, врач Голем, который сразу становится на сторону тех, за кем будущее. А такие разочарованные интеллигенты, как Банев, постепенно приходят к пониманию моральной правоты «очкариков», их морального превосходства, хотя у Виктора уже не осталось душевных ресурсов, чтобы окончательно порвать с взрастившим его городом, с привычным образом жизни. Строить новый мир будут другие. Другие — это прежде всего дети, они и поданы в повести как радостный символ грядущего. Разлагающийся мир приговорен самым страшным для него судом — судом собственных детей. Они отказались от него, сбросили его прах со своих ног. В фантастике это можно осуществить буквально — дети построились в колонны и просто ушли.

Старый мир, к несчастью, не удалится со сцены так легко, так дружно, по мановению руки авторов, ненавидящих его. Он будет яростно огрызаться, этот мир крылатых клопов, мордастых легионеров с дубинками и обожествленных атомных боеголовок. Впрочем, что это я путаю вымысел с действительностью? В повести Стругацких об атомных боеголовках — ни слова. Ведь перед нами всего лишь фантастика…


С 19 сентября рижская газета «Советская молодежь» публикует СОТ, предваряя ее предисловием писателя Владимира Михайлова, незадолго до того ставшего главным редактором журнала «Даугава».

Михайлов В. [ «Фантастика, как и поэзия, в лучших своих проявлениях всегда была барометром времени»: предисл. к повести «Сказка о тройке»]

Фантастика, как и поэзия, в лучших своих проявлениях всегда была барометром времени; она доносила до нас ощущение надвигавшихся перемен и на своем языке говорила о том, что волновало общество.

Одним из самых характерных в этом плане произведений последних десятилетий является повесть ведущих советских фантастов братьев Стругацких «Сказка о тройке».

Сюжетно она связана с широко известной «сказкой для младших научных сотрудников» «Понедельник начинается в субботу», но фактически представляет собой совершенно самостоятельное произведение.

Судьба ее является косвенным подтверждением мудрой истины, что «рукописи не горят». Написанная почти двадцать лет назад, и сегодня она является как нельзя более актуальной, ибо ее сатирический пафос, ее едкая разоблачительная ирония направлены против того, на что сегодня ополчилось общество: против тупого бюрократизма, косности и равнодушия.

Два героя, знакомых нам по «Понедельнику…», Саша Привалов и Эдик Амперян, попадают во владения тройки, где с ними происходят удивительные события… Впрочем, не будем лишать читателей удовольствия знакомства с героями «Сказки о тройке». Она возвращается к нам, и время не властно над нею. Впрочем, таковой и должна быть настоящая литература, не говоря уж о фантастике…


Популярность АБС в то время проявляется не только в публикациях. 16 октября у БНа просят разрешения на постановку пьесы по ЗМЛДКС.

Из архива.
Из письма БНу от эстонского переводчика

Уважаемый Борис Натанович!

Беспокоит Вас Матти Вага из Эстонии, из города Пярну. Дело в том, что в течение нескольких лет я имел удовольствие перевести на эстонский язык некоторые Ваши произведения («Хищные вещи века», «Обитаемый остров», «Жук в муравейнике», «Второе нашествие марсиан»). Перевел я также «Миллиард лет до конца света». Случилось так, что рукопись перевода прочел режиссер нашего местного театра Прийт Педаяс. Он прямо загорелся идеей поставить это произведение в нашем театре. Он сам инсценировал книгу, и теперь уже идут репетиции.

Товарищи из театра просили меня связаться с Вами и просить у Вас разрешения и согласия на эту постановку. Могу Вас заверить, что Педаяс проделал свою работу профессионально и с любовью. Премьера намечается в конце ноября.

В случае Вашего согласия мы просили бы Вас написать небольшое обращение к эстонскому зрителю, что будет напечатано на программке. Хорошо было бы также получить фотографию, где Вы вместе с Аркадием Натановичем.

Также прошу меня извинить за возможные ошибки — мой родной язык все-таки эстонский.

<…>


Разрешение было получено, и в намеченный в письме срок состоялась премьера спектакля.

Авторов приглашают на всевозможные конгрессы и конференции. К примеру, в Венгрию, на конвент фантастов.

Из архива. Письмо БНу из СП Венгрии

Уважаемый Борис Натанович!

Рад Вам сообщить, что в августе 1988 года в Будапеште организуем конгресс Мировой и Европейской Ассоциации писателей научных фантастов (Ворльд СФ и ЭУРОКОН). От имени организаторов просим, согласитесь стать членом оргкомитета конференции. Это для Вас никаких практических забот не значит, должность чисто формальная, но нам нужна для репутации. Ваше имя будет фигурировать на официальной бумаге конференции (среди других известных писателей-фантастов). Естественно, мы и Вас пригласим.

Следующая просьба: Ворльд СФ без гонорара предложил нам по поводу конгресса выпустить свою антологию (западные писатели). Параллельно мы хотели бы такую же антологию выпустить с авторами соц. стран и отдельную антологию с писателями из СССР. Прошу Вас, какой рассказ можете предложить и готовы ли дать разрешение на публикацию без гонорара. Разрешение относится лишь к этому изданию, при переиздании за рубежом или при венгерской публикации потом все ваши права действительны.

В заключение: перевожу ваши повести «Волны гасят ветер» и «Хромая судьба» — они прекрасные вещи.

С уважением

Иван Фельдеак


АН переписывался с киевским писателем Владимиром Савченко. 7 октября тот писал АНу.

Из архива. Из письма АНу от В. Савченко

Аркадий,

посылаю тебе свой опус этого лета, о котором говорил, не «радпысовский». Предупреждаю: вещь сильнодействующая. <…> Во всяком случае, прими для профилактики пироксилин… или нитроглицерин? — ну, что вы там, сердечно-сосудистые, глотаете. Можешь показать или переслать Борису, числа ему больше скажут.

Что же до нашего последнего разговора, то, при всем душевном влечении к тебе, не могу не отметить, что ты, извини, малость пошляк: уже решил, что я тебя охмуряю на предмет благоприятной рецензии. У меня действительно «Письма мертвого человека» ассоциировались с вашим и Тарковского «Сталкером». И Грекова-Вентцель, при всем уважении к ее книгам, кои я перечитываю, в данном случае действительно проявила себя как старая ведьма: не могла же она, писательница, не понимать, что 22-листовая рукопись — это чей-то год (и м. б., не один) работы, что с этим у другого человека связаны какие-то планы, надежды, т. п. и — если бы не позвонил — еще бы год лежали. Ну, трудно или накладно отослать бандероль — но открытку-то в издательство бросить можно.

Сейчас за это дело взялась Света Михайлова из ВААП. Она либо уговорит старуху, либо передаст рукописи тебе. Ты, разумеется, целиком в своем праве — писать, что думаешь. Если вздумаешь отказаться от рецензирования — тоже твое дело. Благодетельствовать меня не надо.

Эхе-хе! Мы вламываемся в амбиции, сваримся, мелочимся, заботимся черт знает о чем… а времена, браток, наступают сомнительные. Последние, может быть, времена.

Всех благ, не обижайся. Твой [подпись В. Савченко]


АН ответил 18 октября.

Из архива. Из письма АНа к В. Савченко

Владимир,

я прочел «Штормовое предупреждение», спасибо. Твое опасение, что числа мне скажут меньше, чем Борису, не совсем оправдано: в свое время мне пришлось несколько лет заниматься этими делами.

Позволю себе изложить некое резюме, чтобы ты мог судить, правильно ли я тебя понял.

Анализ измерительных данных за последние несколько десятилетий дает право утверждать, будто во вполне обозримом прошлом возник и продолжает действовать некий фактор (скорее всего, космического происхождения, этакий перепад «эфирного давления»), который неуклонно увеличивает вероятность а) спонтанного развала тяжелых радиоактивных ядер, б) выброса альфа-частиц из ядер традиционных радиоактивных элементов и в) такового же выброса из ядер элементов, традиционно считающихся стабильными. Постулируя (произвольно, но почему бы и нет?) прямую зависимость между величиной критической массы и длительностью П<ериода> П<олураспада>, можно таким образом объяснить некоторые аварии на АЭС, объявленные причины коих совершенно не соответствуют ужасным их последствиям, и опасаться еще более ужасных явлений на складах — концентрациях расщепляющихся материалов. И еще более пессимистическая картина возникает при мысли о превращении в радиоактивные ныне стабильных элементов. С другой стороны, по-видимому (в статье об этом не говорится), не исключена возможность, что подобные «эфирные перепады» возникали уже не раз, но все обошлось, а возможно, что были и такие периоды, когда уран, торий, радий и пр. радиоактивными не были.

(Небольшой ляп в статье: насколько мне известно, разница в восприимчивости разных биовидов к радиации может быть объяснена — и объяснена-таки — без привлечения гипотезы об изменении радиационного фона.)

Так или иначе, я решительно не понимаю, для чего бы это мне понадобился нитроглицерин, пироксилин или тринитрофенол, он же пикриновая кислота, он же мелинит, он же лиддит, он же симосэ-каяку (в просторечьи шимоза). По-моему, ты писал свое письмо в сильном поддатии. Неужели ты в трезвом уме мог допустить, будто человек моего возраста, моей биографии и моих убеждений может выскочить из колеи из-за новой концепции светопреставления? Да, мне было интересно. Да, я тобой восхищен. Но принимать нитроглицерин? Холоднокровнее, дядя Вова, выпивайте и закусывайте, и нехай вас не волнуют эти концы света. Подумаешь, сомнительные времена. Да на моей памяти они всегда были сомнительными! Пусть они будут хоть распоследними. Жалко, конечно, всех и всё, так ведь и всегда было жалко…

<…>

Ну, к нашим баранам. К нашим, а не к вселенским.

Полторы недели назад получил из «Радписа» письмо, подписанное некоей Н. Стеблиной. Просят прорецензировать твою рукопись. Письмо есть, а рукописи нет. Как только будет рукопись, постараюсь сделать как можно быстрее. Без благодетельствования.

Все.

Желаю всего доброго. Ты тоже не обижайся.

[подпись АНа]


Во второй половине октября АБС встречаются в Репино — они пишут сценарий «Парадиз-99» (будущую «Тучу») для Лопушанского.

Рабочий дневник АБС
[Записи между встречами]

Для Лопушанского. Имеется некая туча с молниями и дождями. Расползается a la Волна. Ее удерживают ракетами. Война с тучей. Город из ГЛ — дожди. Гипотезы о туче: результат выбросов АЭС; начало Страшного Суда; Пришельцы; люди Будущего. После ударов молний выжившие люди рассказывают о странных видениях (дети, стучащие в каменную стену, в железные ворота).

Обыватели готовятся к Страшному Суду — запасаются справками и свидетельскими (лжесвидет<ельскими>!!) показаниями.

Герой мечется. Приехал по вызову жены. Потом пошел «на фронт». Дезертировал от ужаса. Встретился с Детьми. Попытка прилепиться к ним.

В городе бардак a la ХВВ.

Символ: на мир надвигается Нечто, а мы отбрыкиваемся беспорядочно, и убаюкиваем друг друга, и покупаем друг друга матер<иальными> благами.

Наркотеки (a la дрожка). Срывает крышу и — дождь на очумевших.

Конец: три коня Апокалипсиса.

конь белый: у всадника — лук и венец — «победоносный, чтобы победить».

конь рыжий: у всадника — меч, чтобы «взять мир с земли, чтобы убивали друг друга».

конь вороной: у всадника — мера в руке.

конь бледный: всадник — смерть, ад за ним, «власть над четвертью земли убивать мечом, голодом, мором и зверьми».

гл<авный> герой в конце молит сам не знает кого за человечество (a la «Отягощение злом»). Храм, грязные жалкие люди ждут чуда. Идет снег, и из снега — кони. Дети, милые, приятные, но абсолютно равнодушные. У них свои дела, они не видят своих отцов.

Центр города (где туча) затоплен! Крыши небоскребов. И во всех домах — вода, из-за дождя.

21.10.86

А. и Б. прибыли в Репино писать сценарий для Лопушанского.

Эпизоды:

1). Сцена с Лолой и Ирмой (Расписки для Суда).

2). Сектанты избивают Бол-Кунаца.

3). Сцена с молнией и реанимац<ионной> машиной.

4). Пустой отель, встреча со швейцаром (отец Бол-Кунаца) и с Квадригой (Банев).

). Разговор с Квадригой — точки зрения на тучу научная и философско-поэтическая (Будущее).

). Школа, встреча детей с Квадригой.

). Слежка за детьми, уходящими в тучу.

). Обстрел тучи, а в него ударяет молния (видения).

). Летит на вертолете искать детей. Потоп.

). Нападения сектантов на:

a) реанимац<ионные> машины,

b) артиллеристов.

Квадрига рассказывает притчу про химзавод: так возникла туча.

— Но туча возникла там, где никакого завода не было. Была центральная площадь.

— Да. Но что было на центр<альной> площади? Жгли еретиков, расстреливали заложников, расстреливали демократов, бардак леваков-наркоманов… такое даром не проходит.

Первая сцена. Подъезд к Городу. Колонны автобусов стоят. Мокнущие вертолеты, радарные установки, ракеты в сторону города, танки. В штабе, над картой, уточнение места обстрела рассеивающими снарядами. «Проспект Детей».

Герой — бабник, после серьезного разговора — к официантке.

Герой — высокомерный, презрительный.

22.10.86

Сцена у Лолы:

1). Лола — светская баба, разговор о пансионе. «Я пригласила тебя… Сейчас придет мой адвокат…».

2). Приходит адвокат — пастырь секты. Подпись под документами.

3). Врывается Ирма. Пастырь и Лола встают. Короткий странный разговор с Ирмой. («Я 20 раз просила не закрывать окно в моей комнате».) Ирма уходит.

4). Истерика Лолы о Страшном Суде.

Эпизод: группа сектантов, уходящих в тучу с пением псалмов (затихают голос за голосом). Это сразу после реанимации Банева.

Эпизод: проповедник о Страшном Суде и всадниках Апокалипсиса.

Эпизод: Павор и Банев в ресторане. Грохот. Что-то обрушилось. Врывается Квадрига: «Освободите ребенка!» Сцена. «Идемте, я покажу, он живет в роскоши, и ему ничего не грозит!» Распахивает дверь. Там мальчик — кровать, кольцо людей и мальчик.

23.10.86

Адочкин[29] д<ень> р<ождения>. Надо выпить!


Доктор = Банев

Лола

Ирма — дочь Банева

Бол-Кунац — сын швейцара

Валерьянс — сын Квадриги

Полковник

(сан)инспектор = Павор

Трубадур, куплетист, писатель = Квадрига

Швейцар

Проповедник — адвокат


1. Проезд профессора. Лимузин, шофер, помощник и три фургона со снарядами. Выезд из пригорода, готовящегося то ли к атаке, то ли к эвакуации. Герб города — человек с ослиной головой поражает гидру с тремя головами — две мальч<ишечьих> и одна девчон<очья>.

2. Штаб. Карта. Обстрел завтра. «Проспект Детей». Фото собора. «Павор — начальник санитарн<ой> разведки». (Солдаты волокут сектанта.)

3. Проезд по городу. Дождь и молнии. Спецмашины. Группы сектантов. Проповедник в толпе. («Очищайтесь!»)

Спецмашины в работе. Стена в упор на пр<оспекте> Детей.

4. В квартире Лолы (см<отри> выше).

5. Киднеппинг. Бол-Кунац приводит в себя Банева. Везет его в отель.

6. В отеле. Бол-Кунац и швейцар. В номере — Ирма. Уговаривают Банева выступить в гимназии.

7. Ресторан. Квадрига, Павор, Банев. Философия: восторг и сладкий ужас перед будущим; ненависть и стремление контролировать будущее; прагматизм. Рассказ о заводе.

8. Утро. Установка орудий на позиции. Эвакуация района стрельбы. Спор с офицером. Тот не желает подчиняться штатскому. (Зародыш будущего инцидента.) Полет на вертолете над тучей. Потоп.

9. Гимназия. Директор (старый учитель) встречает Банева с главной целью: подписать бумагу, что ученики его любили и он их никогда не обижал. Тут же появляется адвокат.

10. Выступление Банева. Разговор о кражах детей — оправдано ли? Банев изумлен.

11. Проспект Детей. Банев, командир артиллерии и командир охраны на I этаже триумф<альной> арки с гербом. Под ними — позиция. Вокруг охрана и толпы сектантов.

Банев видит детей. Никто больше не видит. Банев мчится на авто. Залп. Коридор в туче. Сложенная детская одежда. Коридор заливается тучей. Свалка на позициях.

12. Банев и Павор в ресторане. Беседа о детях. «Они тебя не пожалеют…» См. ГЛ. Грохот. Квадрига. Гибель мальчика. См. выше.

13. Ночь. В вестибюле Банев и швейцар. «Это ты их убил. Ты их видел и убил. А те, офицеры, ничего не видели, они и не видят ничего… Они здесь ходят по этому проспекту — туда и обратно…».

«Может, породнимся!» (Насчет Ирмы и Бол-Кунаца.)

Полное перерождение Банева.

(«Туча притягивает. Дети сгорают. Обратно приходят призраки, мороки».)

14. Банев на пр<оспекте> Детей сидит у Тучи на брошенном диване. Кругом следы эвакуации. Идут детские видения Банева. Потом рев проповедника. Потом цепь сектантов-самоубийц уходит в Тучу.

15. Подходят дети. Он пытается их остановить. Они зовут его с собой. Его бьет молния. Видение. Спецмашина. Павор его допрашивает.

16. Исход детей.

17. Бегство города идет под текст Апокалипсиса.

18. Всадники. Герб города, поваленный, треснувший.

24.10.86

1. Скорость движения ~ 20–25 м/сутки, растет.

2. Действует только огнемет.

3. Напоследок посмотрел с вертолета.

4. Фото.

Сделали 5 стр. (5)

Вечером сделали 2 стр. (7)


Это животное настолько медлительно, что часто застигает человека врасплох.[30]


25.10.86

Сделали 5 стр. (12)

Вечером сделали 2 стр. (14)

26.10.86

Сделали 6 стр. (20)

Вечером встречались с Э. Успенским.

27.10.86

инквизиция

восстание ткачей

оккупация

бунт сытых

Сделали 6 стр. (26)

Вечером сделали 2 стр. (28)

[Рисунок — схема проспекта Реформации. См. вклейку в НС-8.]


28.10.86

1). О туче. — Не интересно.

2). Как не интересно? А страх? — Мы не боимся тучи.

3). Какими вы хотите нас видеть?

Что такое, по-вашему, прогресс?

Что такое справедливое общество?

В чем цели человечества?

Можно ли извлечь уроки из истории?


Сделали 3 стр. (31)


А. заболел — простуда.

29.10.86

Арк болеет.

Сделали 4 стр. (35)

Вечером сделали 2 стр. (37)

30.10.86

Сделали 3 стр. (40)

ПРЕРВАЛИСЬ НА 4 °СТРАНИЦЕ.

Человек получает то, что он желал ближнему своему.

Уезжаем.


Сразу по прибытии БН заключает договор с «Невой» на публикацию ГО. О подготовке этой публикации БН позже вспоминал.

Из: БНС. Комментарии к пройденному

<…>

И даже сама первая публикация (в ленинградском журнале «Нева») прошла не просто, а сопровождалась какими-то нервными и судорожными действиями: роман был разбит на две книги, подразумевалось, что книга первая написана давно, а вот книга вторая закончена, якобы, только что; почему-то казалось, что это важно и помогает (каким-то не совсем понятным образом) забить баки ленинградскому обкому, который в те времена уже не сжимал более издательского горла, но по-прежнему когтистой лапой придерживал издателя за полу; «первую книгу» выпустили в конце 88-го, а «вторую» — в начале 89-го, даты написания в конце романа поставили какие-то несусветные… Перестройка еще только разгоралась, времена наступали дьявольски многообещающие, но и какие-то неверные, колеблющиеся и нереальные, как свет лампады на ветру…

<…>


1 ноября в рижской газете «Советская молодежь» публикуется интервью Илана Полоцка с АНом.

АНС. У кого учился первый сапожник

— Аркадий Натанович, мы с вами встречаемся уже не в первый раз. И в конце каждой нашей беседы вы выражали, как бы это поточнее сказать, определенное недовольство тем, что… речь у нас идет, в основном, о литературе, о ваших произведениях. Чем это вызвано?

— Тем, что все, что мы считали нужным, мы сказали в своих книгах: имеющий глаза да читает… Есть хороший журнал «Уральский следопыт», работают там отличные люди, и мы с братом, можно сказать, попались на их предложение — ответить на вопросы читателей, которые те будут задавать нам через журнал. Вопросов собралось больше сотни, и если даже отбросить те, которые задают меньше трех человек, отвечать на все — нелегкая работа, тем более что большинство из них касаются того, что нами уже сказано и написано. Правда, выяснилась одна любопытная вещь: читатели двух наших последних вещей «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер» разделились на два лагеря. Одни считают, что мы изменили самим себе, «засушили фантастику», другие же оценивают окончание трилогии самым лестным для нас образом.

— А как вы сами считаете?

— Ну, это уже не мне судить… и давайте вообще договоримся: только не о литературе! Разве что постольку поскольку…

— Попробуем так сформулировать тему нашей беседы: современный интеллигент в современном мире. Согласны?

— Это может быть интересно…

— Что, на ваш взгляд, включает в себя это понятие?

— Я вспоминаю рассказ одного хорошего писателя о простой деревенской женщине, прожившей очень трудную жизнь, в которой с избытком хватало всего: и горя, и голода, и жестокости окружающего мира; блага цивилизации, скажем так, прошли мимо нее. Но она сохранила такую доброту к людям, такую чистоту и ясность души и сердца, что не могу не думать — будь мы все такие, как эта старуха, давно бы пришли к коммунизму…[31]

Наша «сказка для младших научных сотрудников» «Понедельник начинается в субботу» писалась во времена становления целого мощного класса создателей материальных и духовных ценностей. В жизнь входило поколение здоровых и талантливых молодых людей, которые должны были стать — и стали — главной мозговой силой научно-технического прогресса. На них возлагались надежды — по крайней мере, нами, — что их морально-этические представления станут примером для всей страны. Но… пока примера не получилось. Духовный мир новой генерации интеллигенции не стал примером. И, пусть это звучит резко, «младшие научные сотрудники» предали тех, кто верил в них. Много вы видели людей, которые от комбайнов и станков шли к прилавкам, в сферу обслуживания? А среди интеллигенции таких примеров, увы, более чем достаточно, и одной ссылкой на материальные потребности тут не отделаешься…

— Помнится, во время нашей встречи в Дубулты, в Доме творчества, когда я спросил, что вас волнует больше всего в окружающем мире, вы не стали далеко ходить за примерами и предложили просто посмотреть в окно, за которым таких примеров было более чем достаточно: загрязнение окружающей среды, неблагополучное положение с молодежью и так далее. Но должен ли писатель принимать все так близко к сердцу? Не лишает ли его эта пристрастность объективности и ясности взгляда? «Добру и злу внимая равнодушно…»

— Будем считать этот вопрос провокационным… Так жить невозможно. Невозможно. Когда хотят испакостить мою Родину — как можно быть равнодушным? Мы практически потеряли Байкал. Буквально в последнюю минуту удалось остановить работы по повороту северных рек — нравственные, духовные потери от такого «преобразования природы» были бы неисчислимы! А теперь мы узнаём, что из Невской губы создан зловонный отстойник сточных вод — результат непродуманных работ по сооружению дамбы.

Как ни страшно это признать, но мы вырастили целую когорту академических холуев, которые ради чинов, наград и премий готовы продавать свою Родину оптом и в розницу, по малейшему мановению власть имущих, которым хотелось бы запечатлеть свое имя в истории Родины. Достигается это чрезвычайно простым путем: власть имущий призывает академика имярек и говорит: а хорошо бы что-то такое перегородить или пустить наоборот.

Тут же на подхвате оказываются академики-халтурщики, для которых главное — получить ордена и звания. И ни его шефу, ни ему самому в голову не приходит — и по природе их не может прийти, — что он наносит страшный вред своей собственной Родине, убивает свою мать.

Мы знаем о чудовищном проекте поворота рек. Мы знаем об отвратительных намерениях в отношении Ладожского озера. Мы знаем о Байкале. Но хотелось бы знать: о чем мы еще не знаем?..

Я верю, что у нас наступает эра социальной справедливости, и каждый, буквально каждый — я, вы, моя жена — должен жить так, чтобы хоть на миллиметр приблизить ее приход. А нас триста миллионов.

— Пожалуй, сейчас самое употребительное слово — перестройка. Как вы понимаете ее смысл?

— Экономику перестроить можно — даже в исторически незначительный срок. Трудно, но можно. Огромной сложности задача встает, когда заходит речь о перестройке психологии — и каждого отдельного человека, и общества в целом. Это фантастическая по своим масштабам задача — максимально понизить массовую энтропию, которая напрямую связана с массовым же равнодушием и страхом. Каждый должен изживать в себе то, что накапливалось и культивировалось десятилетиями, — но каждый ли готов к такой работе? Никуда ведь не деться от того, что старая тенденция пока еще сохраняет свою силу: жрать побольше, делать — поменьше. И в основе ее лежит огромная любовь к себе. Любовь, которую надо преодолеть. И дело тут в «хищных вещах века»…

— Почему они обрели и сохраняют такую силу?

— Потому, что человеку всегда хотелось получать больше благ, чем затрачено усилий. Существует масса возможностей, затратив одну копейку, получить рубль. Или даже сто рублей. Человечество открыло для себя новые источники наслаждений, для получения которых не надо прилагать ровно никаких усилий. И тут мы сталкиваемся со старой, но так и не решенной проблемой — отсутствием всеобъемлющей педагогики.

— Это ваша старая тема. Во всех ваших книгах, когда речь заходит о воспитателе, об Учителе, вы пишете о них с огромным уважением. Учителя у вас — герои и первопроходцы космоса, люди высочайших морально-этических кондиций…

— XXVII съезд открыл законодательную эру социальной справедливости. Через распахнутые шлюзы экономических усовершенствований пошли новые идеи. Но человек по-прежнему остается производителем. При всех достоинствах новой школьной реформы, ее основная задача — готовить человека к производству. Как успешно готовить человека к жизни в коммунизме, «человека коммунистического», мы не знаем, не представляем себе. И не космонавты должны стать героями нашего общества — при всем уважении к их труду, — а учителя, врачи, воспитатели, сестры милосердия… те, кто воспитывают и совершенствуют личность.

— Но ведь сознание определяется и проверяется бытием. А ведь бытие наше, будем говорить откровенно, пока таково, что порой все вложенные в ребенка нравственные установки не выдерживают столкновения с ним. Что тут делать?

— Не знаю. Пока не знаю. Да, так бывает… Я думаю… я думаю, что если удастся добиться разоружения, обеспечить для всех мир и спокойную жизнь, у нас хватит сил и возможностей решить и эту задачу…

— Мы хотим, чтобы каждый человек был борцом. Газетные статьи, многочисленные публикации буквально требуют от него несгибаемости и мужества в борьбе за справедливость. Но борьба эта не всегда, увы, увенчивается успехом, порой она требует от человека проявления незаурядного мужества и стойкости, которыми он не обладает в силу своей индивидуальной природы. Имеем ли мы право требовать от него такой жертвенности?

— Требовать от него мы не имеем права. Мы должны добиться того, чтобы высокие морально-этические нормы стали наравне с законом — таково условие реализации принципа социальной справедливости, о котором я уже говорил. Никакие самые тщательно разработанные кодексы не в состоянии этого сделать, никакие уставы. Я пятнадцать лет провел в армии и знаю, что устав армейский — это свято. Но в то же время, если в поле ты будешь действовать строго по уставу — ты погиб, ты не выполнил задачу.

Я хочу надеяться, что кончается время личной и персональной безответственности. Я хочу надеяться, что наступает время личной ответственности. Всех и каждого. И первым делом за самого себя.

Ни орошение Кара-Кумов, ни голубые огни Ямбурга, ни нефть Тюмени не должны быть самым главным для нас. Воспитать личность, для которой не будет никаких морально-этических допусков, — вот о чем я говорю…

— Это огромная и прекрасная задача. Но… кто воспитает учителей, тех, кто в свою очередь…

— А у кого учился первый сапожник? Начните с себя.


В ноябре АБС встречаются в Репино на киносеминаре.

Из: Меридианы фантастики / Вып. 32

С 11 по 20 ноября 1986 г. в Доме творчества кинематографистов «Репино» под Ленинградом проходил ставший традиционным семинар по приключенческому и фантастическому кино, организованный Советом по приключенческому и фантастическому жанрам Союза кинематографистов СССР и Советом по приключенческой и научно-фантастической литературе Союза писателей СССР. Данный семинар, названный «Фантастика и приключения-85», был посвящен итогам 1985 г. Со стороны Союза писателей СССР в работе семинара приняли участие А. Н. и Б. Н. Стругацкие, Н. М. Беркова, В. Т. Бабенко, Э. В. Геворкян, Ф. Я. Дымов, В. М. Рыбаков и другие.


На семинаре Авторы продолжают работать.

Рабочий дневник АБС

11.11.86

Прибыли в Репино — на семинар и продолжать сценарий.

Сделали 4 стр. (44)

12.11.86

Сделали 3 стр. (47)

13.11.86

Сделали 5 стр. (52)

14.11.86

Сделали 3 стр. (55)

15.11.86

Сделали 3 стр.

И ЗАКОНЧИЛИ I ВАР<ИАН>Т НА 58 СТРАНИЦЕ.


Вариант Лопушанскому не понравился. Принято решение: взять за основу ГЛ в чистом виде.

Лопуш<анский> приедет в Репино 14.12.86.


3 ноября в газете «За советскую науку» (Ростов-на-Дону) публикуется статья, резко критикующая СОТ. Позже о ней писали так:

[От редакции]

3 ноября 1986 г. университетская газета «За советскую науку» (Ростов-на-Дону) опубликовала материал, красноречиво озаглавленный «Западня». Автор, Т. Засорина, высказывала свою обеспокоенность тем, что часть студентов склонна к увлечению йогой, мистикой и т. д. Помимо всего прочего, в «Западне» отмечалось, что студенты уделяют чрезмерное внимание не заслуживающей того повести Стругацких «Сказка о тройке», превращенной, по словам Т. Засориной, в некий символ «непартийной литературы». Была сделана попытка проанализировать и, соответственно, развенчать повесть, наглядно продемонстрировавшая степень компетентности Т. Засориной в обсуждаемой теме.

Любители фантастики не оставили «Западню» своим вниманием (см., например, «За советскую науку» от 24.11.86 г.). текст материала Т. Засориной был передан А. Н. Стругацкому, который направил в редакцию газеты открытое письмо, содержавшее однозначную оценку «открытий» автора «Западни». Письмо опубликовано не было (за исключением крошечного фрагмента, выдернутого из контекста, — в номере от 15.12.86 г.). тем не менее протест сыграл свою роль — вздорные обвинения в адрес «Сказки…» были фактически дезавуированы, а сама одиозная «дискуссия» тихо сошла на нет…

Нам представляется, что содержание письма А. Н. Стругацкого не ограничивается рамками сиюминутной полемики. Это часть истории отечественной фантастики, часть борьбы за честь и достоинство писателей Стругацких. А историю надобно знать…

<…>

АНС: «Бывает и так в литературе…»

В газету «За советскую науку» РГУ.

От писателя Стругацкого А. Н.

Открытое письмо

Уважаемые товарищи!

С удивлением и не без еще менее лестных чувств ознакомился я с материалом Татьяны Засориной «Западня» («За советскую науку» № 33 от 3 ноября 86 года).

Не берусь судить о статье в целом. Есть в ней отдельные, вполне — на мой взгляд — здравые мысли, хотя и желательно было бы… Словом, о статье в целом судить не берусь.

Но вот высказывания Т. Засориной о нашей «Сказке о Тройке» — тут уж, простите, не могу молчать. Тут что ни фраза, то передержка.

«Я читала эту вещь, — пишет Т. Засорина. — Она откровенно слаба в художественном отношении и в творчестве Стругацких вряд ли занимает сколько-нибудь заметное место».

Автору трудно возражать против читательской оценки. Тут уж кому что нравится. Т. Засорина считает «Сказку» творческим провалом писателей; специалисты (в частности, Е. Строгова) полагают «Сказку» едва ли не лучшим со времен Салтыкова-Щедрина сатирическим произведением; студенты РГУ зачитали библиотечный экземпляр «Сказки» до дыр. Бог им всем судья. Тут ни обижаться не приходится, ни хвалиться не стоит. Коемуждо по грехам его.

Но вот утверждение: «Не зря же почти за два десятилетия Стругацкие ни разу к ней („Сказке“) не вернулись и ни разу не переиздали. Большие художники (это — мы! — С.) …вычеркнули „Сказку о тройке“ как неудачу. Это реальность».

Очень лестно, разумеется, что Т. Засорина держит Стругацких за больших художников, но все остальное в этом утверждении тоже не совсем правда.

Во-первых, на протяжении упомянутых десятилетий Стругацкие неустанно пытались переиздать «Сказку», но безуспешно.

Во-вторых, мы никогда не считали «Сказку» неудачей.

В-третьих, «Сказка» наконец переиздана — см. рижскую комсомольскую газету «Советская молодежь» с 19 сентября по 11 ноября сего 1986 года. Вот это — реальность. В настоящее время мы готовим «Сказку» для публикации в книжном издании.

Здесь ведь в чем дело? Распространенное мнение, будто бедная наша «Сказка» отнесена в разряд запрещенных, «непартийных» книг, едва ли не намеренно инспирировалось издательскими политиканами, ставившими в течение упомянутых десятилетий рогатки перед сатирической литературой вообще и перед сатирической фантастикой в частности.

Этого Т. Засорина, далекая от литературно-издательской борьбы, могла и не знать (как наверняка не знает этого упомянутая ею наивная девушка-читательница), но вот что она, Т. Засорина, пишет дальше:

«Что касается „Сказки“… страсти вокруг нее были понятны восемнадцать лет назад, когда многое из нашей реальной жизни оставалось „за кадром“ литературы и журналистики. Сейчас наша печать, радио и телевидение открыто говорят обо всем. „Сказка“ в сравнении с этим — просто детский лепет».

М-да.

Не будем здесь останавливаться на том в общем-то прискорбном факте, что Т. Засорина, как и подавляющее большинство наших пропагандистов и контрпропагандистов, из рук вон скверно разбирается в сути и целях сатирической и фантастической литературы. Бедняжка, видимо, всерьез убеждена: ежели в печати появилась заметка о бюрократизме некоего директора НИИ, то надобность в литературной сатире на бюрократов от науки совершенно отпадает.

А остановимся мы вот на чем. Восемнадцать лет назад никаких страстей вокруг «Сказки» не было и быть не могло. «Сказка» была направлена против вопиющих издержек научно-технического прогресса в нашей стране, вызванных чудовищными ненормальностями во взаимоотношениях между наукой и администрацией (читай — бюрократией). Восемнадцать лет назад на эти обстоятельства обращали внимание очень немногие, да и те считали, что все как-нибудь утрясется. И «Сказка» была тогда принята довольно спокойно. Огонь по ней открыли только чиновники от издательских организаций, ничего в ней решительно не понимая, исходя из единственного принципа: сатира, бей ее, иначе как бы чего не вышло.

И лишь теперь, когда у многих и многих открылись настежь глаза, «Сказка» обрела для читателя, особенно для читателя-научника, истинный смысл. Бывает и так в литературе, дорогие товарищи. И еще как часто бывает-то!

Разумеется — и мы частенько испытываем это на собственной шкуре, — всегда находятся граждане, которых хлебом не корми, а дай нагнести нездоровый интерес вокруг замалчиваемого произведения — будь то книга, или фильм, или театральная постановка, или полотно живописца… Но помилуйте, товарищи! В наше интересное, революционное время газете пристало бы обрушиваться не на произведения, а на замалчивающих!

И последнее. Неприятным, затхлым душком тянет от того обстоятельства, что критика «Сказки о Тройке» (какой бы она ни была, эта критика) объединена в одной статье с критикой мистицизма и йоги. Мы, старые писатели, это уже проходили. Вспоминается с отвращением.

Благодарю за внимание.

25 ноября 86 года.

А. Стругацкий.


В середине декабря Авторы вновь в Репино.

Рабочий дневник АБС

10.12.86

Прибыли в Репино. Лопуш<анский> не готов, поэтому будем работать над ОЗ.


На о<стро>ве Патмос Агасфер:

1). Становится эрудитом. Знает всё — историю, физику, астрономию и т. д. Единственный вывод: человечество — это жемчужница и годится только для сбора жемчуга.

2). Начинает свою коллекцию.


— Возможно абсолютно все. Все, что вы можете придумать, — возможно. Единственно невозможное — это придумать что-нибудь такое, что было бы невозможно.


Критическая масса человечества. Не превышает 5 999 507 006.


Притча Аг<асфера> Лук<ича> о будущем. Не вопрос: пример из будущего.

11.12.86

— Как объяснить Прохору, что такое: пищаль, тВЭЛы, флаер…


1. Образ жизни.

2. Продолжаются видения; открытие в себе всезнания; эпизод с пастухами; эпизод с Юстом Тивериадским.

3. История Апокалипсиса (кешер). Прохор слушает всё, но использует только то, что он понял, и так, как он понял — применительно к политическим борениям с Римом. Плохо знает арамейский. У Иоанна не хватает слов. У Прохора — воображения. Прохор — великий литератор (архитектоника, ритм). Предшественник Данте. Два гениальных политических памфлета. Откровения Лукича — только толчок к написанию великого произведения: великого литературно и строгого политически.

«Железная саранча» — это худ<ожественный> образ (и римская пехота, и крестоносцы, и колонны Гудериана), а не огромные насекомые.

А<гасфер> Л<укич> плохо помнит, но, м<ожет> б<ыть>, Апокалипсис был закодированным планом всеобщего восстания против Рима. На Патмосе было много заключенных и пересыльных.

4. Открывает смысл жизни: собирание душ. На о<стро>ве душ мало. Остается только Прохор, кот<орый> продает душу за бессмертие имени. А<гасфер> Л<укич> отдает ему свое имя, свое авторское право и уходит на материк.

Язык Прохора — койне.


Сделали 1 стр. (63)

Вечером сделали 3 стр. (66)

[на отдельном листе]

1). Найти время жизни.

Тит Лукр<еций> Кар

Овидий

Аристотель (?)

?

[список обведен справа фигурной скобкой с надписью: «I век? 36–98»]

1 — родился Иоанн.

15 — стал учеником Крестителя.

20 — стал учеником Христа.

33 — распятие Хр<иста>.

35 — убивает Агасфера и принимает его имя.

36 — братьев ловят и казнят; Яков умирает от яда, а Иоанн хоть бы хны (даже варенный в масле) — доказательство избранности. Ссылают на Патмос. Появляется ученик его Прохор.

68 — в ссылке на Патмосе, диктует Апокалипсис Прохору.


Это совсем бессмысленно. Как ты можешь верить в эту чушь?

Потому и верую, что абсурдно.


Это все противоречит чувствам.

Киш мир ан…


12.12.86

Сделали 2 стр. (68)

Вечером сделали 3 стр. (71)

13.12.86

1. Рассуждение о жемчужницах.

2. Открытие И<оанна>-А<гасфера>.

3. Положение с Прохором, Апокалипсисом и колонией. Одиночество И<оанна>-А<гасфера>.

4. Первые опыты с «тенями».

5. Опыт с Прохором. Уход на материк.

6. Судьба Прохора-Иоанна. Евангелие. Смерть в Эфесе.


Морская жемчужница — P. margaritifera.

Речная жемчужница — Margaritana margaritifera.


Сделали 3 стр. (74)

Вечером сделали 2 стр. (76)

14.12.86

Сделали 1 стр. (77)


Ждем Лопушанского.

Лопушанский обещал звонить до 8.01.87.


Вечером сделали 2 стр. (79)

15.12.86

Сделали 2 стр. (81)

Утопия от Парасюхина и т. д.

16.12.86

Жуткий мороз (-21°). Разговариваем об истории и политике.

17.12.86

Обсуждаем меры по возрождению ф<антасти>ки: создание редакции лит<ературной> ф<антасти>ки при каком-нибудь изд<ательст>ве.

18.12.86

«Внимание! Завтра в 12 часов ровно состоится открытие Страшного суда. Все справки по телефонам…» Далее следовал список телефонов, обширный, как таблица тиража погашения.

Миф о непогрешимости начальства.

Миф о единстве общества.

Миф о превосходстве.

19.12.86

Написали заявку на ЖвМ-С для Грамматикова.


14 декабря в дневнике записано: «Ждем Лопушанского» и «Лопушанский обещал звонить до 8.01.87». Вероятно, между этими двумя записями произошел разговор Константина Лопушанского с Авторами, после чего в тот же день было отправлено письмо АБС, адресованное директору 1-го творческого объединения киностудии «Ленфильм».

Из архива. Письмо АБС в Ленфильм

Уважаемый Олег Александрович!

В соответствии с договором первый вариант сценария художественного фильма «Парадиз-99» (название условное) нами закончен и может быть представлен в любой момент.

Однако в связи с тем, что режиссер Лопушанский К. С., ознакомившись с этим вариантом, предложил ряд интересных соображений, мы полагаем целесообразным учесть эти замечания уже в первом варианте сценария.

В связи с этим просим пролонгировать срок представления первого варианта до 1 февраля 1987 года.


8 декабря Адольф Урбан пишет рецензию на сборник АБС, поданный в «Лениздат».

Из архива. Из: Урбан А. Рецензия на сборник

<…>

Все три повести Стругацких — «Улитка на склоне», «Волны гасят ветер», «Хромая судьба» — это повести-испытания. И какими бы разными они ни были, все они в нестандартных ситуациях взывают к нашей совести, интеллекту, деятельной стороне натуры: как поступили бы вы, какое бы решение приняли.

«Улитка на склоне», на первый взгляд, кажется произведением очень странным. Люди столкнулись с неведомым. Не абстрактные люди, а вполне обыкновенные, разные, хорошие и плохие, умные и глупые, честные и прохиндеи. И неведомое — не только символ, но конкретно разработанная форма таинственной и непонятной жизни «леса», с его горячими «хлебными» болотами, съедобной землей, за ночь вырастающими огромными растениями, которые, политые «бродилом», тут же готовы в пищу, гигантскими грибами, возникающими и исчезающими озерами, островами, прыгающими деревьями. Это целый континент бурлящей, бродящей, изобильной жизни, щедрой и опасной, то пластически податливой, то агрессивной. С таким же непонятным населением, загнанным и поделенным на почти не сообщающиеся между собой деревни, сытым изобильной почвой и подавленным, напуганным всеми этими проваливающимися трясинами, озерами с таинственными голыми русалками, лежащими в прозрачной воде, не то мертвыми, не то уснувшими, нелюдями-мертвяками, из-под ног которых вырывается горячий пар, похищающими их женщин.

С другой стороны — в параллельном сюжете, — противопоставленная или сопоставленная с этим миром организация людей. Управление, нарисованное с таким же «остранением», человеческое сообщество, в котором действуют столь же противоречивые силы. Лес — как некий огромный континент жизни, энергии, изобилия — и интересен, и привлекателен, и опасен, потому что живет по своим законам, оберегает свои тайны, даже мстит за слишком смелое вторжение. Поэтому нет к нему единого отношения. Одни его изучают. Другие готовятся к «инженерному проникновению», к «искоренению». Третьих влечет непонятная любовь к этой увлекательной форме жизни. Четвертых занимает идея «помощи населению».

Как и во всяком сложном процессе, сталкиваются противоречащие друг другу намерения. Каждый «специалист», каждый «отдел», исходя из своей рационалистической схемы, гнет свою линию. Оттого, что не выработана общая нравственная оценка, нет комплексного понимания проблемы, не осознана суверенность сторон.

Стругацкие рисуют Управление сатирическими красками. Если искать близкие жизненные аналоги, их можно найти в так называемых «ведомственных барьерах», во взаимных неладах и разногласиях «смежников», в той клеточной структуре громоздких учреждений, где левая рука не знает, что творит правая.

Но все эти явления могли дать Стругацким лишь материал для фантазии. Не фельетонным обличительством они заняты. Не узнаваемость их привлекает. Это был бы самый легкий и дешевый путь. Напротив, они стремились, как в системе Управления, так и в образе леса, дать уникальные фантастические структуры, емкость которых была бы куда большей, чем те или иные аналогии, сумма намеков.

В конечном счете, речь идет о нравственной готовности понять то, что не похоже на известные нам формы жизни, о способности, не нарушая равновесия, встретить будущее, которое станет иным, чем наше сегодня, о гибкости мышления, об осторожности обращения с теми явлениями, которые мы плохо знаем, о предвидении последствий нашей деятельности, с какими бы благими намерениями она ни проводилась.

Это делает модель повести актуальной по отношению к современности, не только к отдельным ее явлениям, но и к глобальным проблемам.

«Улитка на склоне» подготавливает ко многим нравственным выводам, самым широким, приближающимся к философским категориям, и самым непосредственным житейским. Но сила повести не столько в поучительных выводах, которые можно извлечь, сколько в ее образной материи, очень плотной, пластичной, эмоционально насыщенной. В характерах — прежде всего Молчуна (Кандида), Переца, Колченога, Алевтины. В изобретении ситуаций поистине фантастических, но захватывающих своей «достоверностью». Весь тот интеллектуальный и нравственный потенциал, который раскрывается перед читателем, заложен не в декларациях, которые мы вынуждены досказывать, анализируя смысл повести, а в самой фантастической модели ее. Думается, что «Улитка на склоне», написанная 20 лет назад, не утратила своего значения и относится к числу лучших произведений Стругацких.

Есть у меня все-таки претензии к 9-й главе. Она мне кажется затянутой. Подслушанный Перецем разговор вещей малоинтересен и кажется вставным эпизодом. Следовало бы эту главу несколько укоротить и почистить.

Хотелось бы также иметь какую-либо, пусть фантастическую, пусть парадоксальную, пусть сатирическую «мотивировку» исчезновения первого директора и водворения на его место Переца. Иначе оно выглядит как механическая перестановка фигур, произведенная волей авторов.

Творческая изобретательность Стругацких проявилась в повести «Волны гасят ветер». Это довольно редкая попытка создать «документально-мемуарную» фантастическую повесть.

Что, казалось бы, дальше отстоит друг от друга, чем документ и фантастика? Стругацкие, однако, объединяют многочисленные служебные отчеты, записки, инструкции, юридические акты, результаты обследований, фонограммы, письма в стилизованный таким образом мемуарный очерк о том, как было совершено значительнейшее для человечества открытие («Большое откровение»), изменившее его представление о самом себе, о своих возможностях. Открытие, разумеется, фантастическое.

Но такое построение не случайно. Эта повесть — своего рода морально-философский трактат о воображаемой ситуации, когда научный прогресс приводит к новому качественному скачку в человеческом обществе, раскалывая его в переломную пору на две неравные части — тех, кто этот скачок совершают первыми, и тех, кто остается в уютной колыбели традиционных представлений и чувствований. Ситуация в истории человечества известная.

Но фантасты, они ее обостряют, связывая не с технологическим прогрессом — он зашел уже далеко: покорен космос, установлены связи с другими цивилизациями, человечество, как можно понять из повести, стало гармоническим сообществом людей, уже стремящихся оказать помощь гуманоидам других планет, дать науку, модель общественного мироустройства, мораль. Дать то, что не все еще способны и готовы принять. Но, с другой стороны, могут и сами очутиться в столь же зависимом положении, когда другая сверхцивилизация окажется на куда более высокой ступени развития не только в технологическом, но и в интеллектуально-эмоционально-нравственном отношении. Так что люди будут выглядеть рядом с ними неразумными детьми.

Человечество опасается Странников, таинственных пилигримов Вселенной, превосходящих его в своем технологическом и умственном могуществе. Но происходит нечто совершенно неожиданное: из среды самих людей в силу эволюционного процесса начинают возникать индивидуумы, наделенные «третьей импульсной системой», внутренний мир, потребности, интеллектуальные стремления, космические эмоции которых резко отделяют их от других людей, уводят их — «люденов», «зачеловеков» — из колыбели человечества.

Модель, конечно, фантастическая, но, опять же, не лишенная нравственной проблематики. Она, прежде всего, в той несовместимости просто хороших, умных, интересных, но обыкновенных людей с людьми непонятными, стремительно выламывающимися из ряда, имеющих свой пункт — даже систему — несходства со всеми остальными. Если переводить с языка фантастических метафор и символов — это одиночество талантливых и гениальных носителей новизны в переломные для человечества моменты.

Таков итог, финальный мотив повести. По ходу ее сюжета — много боковых линий: тут и встреча с неведомым, и напряжение научного поиска, и аналитические усилия мысли, и страсти познания. Наконец, разного рода гипотезы о типах возможных цивилизаций. О взаимоотношениях между ними. О путях предполагаемых вариантов развития человечества. Иными словами, объемный фантастический мир с главной художественной мыслью.

Впрочем, с моей точки зрения, эта повесть написана с несвойственной Стругацким суховатостью. Она слишком задокументирована. Слишком приближена к трактату. Ее отчетно-статистическая основа, не воспроизводя реального научного открытия, а лишь стилизуя открытие фантастическое, хотя и изобретательна, но скучновата, растянута. Большинство ее служебных помет, грифов, адресов, анкет — лишь просматривается глазом, но не читается как текст художественный. Оттого и главные герои — рассказчик и Тойво Глумов, не говоря уже о второстепенных, — даны достаточно бегло, силуэтно, видны их деловые качества, объяснена интеллектуальная хватка, но по-человечески они не слишком увлекательны. Они задавлены служебной перепиской. Эмоциональные же, шоковые состояния от столкновения с «люденами», по существу, лишь названы, но не изображены. Вообще хотелось бы, конечно, чтобы этот путь превращения человека в «людена» был дан не столько как трактат или мемуар о фантастическом открытии, а как драма. Как душевное потрясение.

Конечно, повесть уже написана и напечатана, но было б, мне кажется, не бесполезно несколько успокоить ее отчетно-бюрократическую суету (особенно на вялых начальных 50-ти стр.) и еще порисовать главных героев, связать их более бурными конфликтами, показать душевные мучения, документально обозначенные, но оставленные за кадром. От этого повесть немало выиграла бы.

И наконец, большой и сложный роман «Хромая судьба», в котором переплетаются два сюжета. В центре их два писателя — Феликс Сорокин и Виктор Банев, — существующих в разных мирах, в разных социальных условиях, смоделированных Стругацкими. Причем один сюжет как бы реальный с реальным героем Феликсом Сорокиным, другой — придуманный им, населенный вымышленными персонажами во главе с Виктором Баневым, персонажами из неопубликованной рукописи Сорокина, хранящейся в заветной синей папке.

Сюжеты развиваются параллельно, чередующимися главами, причем они настолько самостоятельны, что практически могут существовать и врозь, как это доказали сами Стругацкие, опубликовав один из них в «Неве». Это тоже теперь довольно распространенный тип романа в романе, узаконенный «Мастером и Маргаритой» М. Булгакова, на которого авторы честно ссылаются.

У Стругацких нечто подобное: сатирико-бытовой современный сюжет, развернутый вокруг Сорокина, не лишенный, впрочем, фантастического элемента, накладывается на откровенно вымышленную условную страну, в которой живет и действует Банев, страну, в которой узнаются обобщенные черты тоталитарных режимов — от гитлеровского до пиночетовского фашизма.

Такое, казалось бы, достаточно усложненное и искусственное строение романа, однако, внутренне и внешне мотивировано. Сорокин прошел Великую Отечественную войну и войну с Японией, он боролся с фашизмом и самурайским империализмом. Как писатель он принадлежит военному поколению, разрабатывает военную тему.

Но его творческие интересы шире и глубже. Он — сочинитель «Современных сказок», писатель-моралист, мыслящий о последствиях «коричневой чумы», о тех ядовитых корнях, которые не вырваны до конца. О той половинчатой буржуазной демократии, которая в своих корыстных интересах возрождает те или иные формы тоталитаризма, приобретает новые разновидности и модели.

Одна из них нарисована в его рукописи из заветной синей папки, которая, может быть, является главным делом жизни Сорокина.

Другой момент связи — центральные герои — Сорокин и Банев. Оба они участники войны с фашизмом. Оба его ненавидят в любых проявлениях. Оба стали писателями, которые честно стремятся смотреть в глаза правде. Обоим свойственен хемингуэевско-ремарковский комплекс «возвращения», в котором есть и элемент ностальгии по утраченной молодости, и гордость участников больших событий, и некоторая душевная усталость, так и не позволившая им полностью слиться с новыми временами, безоглядно шагнуть в будущее, часть их души, может быть большая и лучшая, осталась в прошлом. Впрочем, зная или чувствуя правду, они не сдаются и в решительный момент умеют делать правильный и достойный выбор.

В этом сходстве, однако, есть и различие, некая иерархия: они вернулись в разные миры. И это Сорокин создает и анализирует своего «двойника», оказавшегося в опасной и ненавистной ему атмосфере неофашистского режима, созданного Президентом, поддерживавшегося его холуями, подкупленными художниками, послушными парламентариями, отрядами порядка, героями тайного сыска.

<…>

Можно подробно вникать в ситуации романа, в споры его героев, интерпретировать его метафоры и символы.

Но главное в нем все-таки люди. Их много, они — живые, полнокровные, зримые, за их злоключениями следишь с интересом. Пластика этой — наиболее фантастической и условной линии романа — выразительна и многозначна. Идейный ее пафос целенаправлен, благороден и в сегодняшнем противоречивом и конфликтном мире очень актуален.

Прибегая к литературной терминологии, можно сказать, что Сорокин написал прекрасный и во всех отношениях достойный роман-предупреждение. Он как раз созвучен той борьбе, которую ведут народы всего мира за свободу, за право строить свою жизнь на основаниях социальной справедливости и гуманизма.

Менее выразительна и как-то измельчена сюжетная линия Сорокина. Он как раз больше «рассказан», чем показан, особенно это касается его видимо незаурядного прошлого, мелькающего, как слайды, локальными эпизодами. Разные его литературные опыты и жанры — это какое-то метание, суета, заготовки.

Не в том дело, что он нереален, что это неправда или фальшь. Он и впрямь взят из жизни. Речь о том, что вся эта линия не достигает уровня той фантастической, связанной с Баневым. Творец рукописи из синей папки, рукописи яркой, озорной, смелой, кажется человеком более скованным, комплексовым, задавленным рутиной так, что приходит на мысль, будто не он Банева написал, а Банев Сорокина.

Парадоксально, но факт, что Сорокин все-таки ремесленник, отважившийся на творческий акт — об этом под занавес упомянуто, — Банев же, при всех его склонностях к компромиссу, битый, тертый и пуганый, несомненный талант, который не принудить к ремесленничеству. Как он ни уговаривает себя проникнуться идеологией Президента, он может писать только, когда его начинает от нее тошнить, то есть писать, что чувствует и думает. К тому же постоянно «бренчит», «болтает», взрывается, выходя из рамок принятого и дозволенного. Сорокин, как ни хорохорится, как ни презирает «литературную шатию», все время оказывается на побегушках то у Михеича, то у совсем уже ничтожного Кудинова, то маниакально травмирован везде возникающим клетчатым пальто. (Кстати, это литературный штамп, реальность же — безукоризненный костюм клерка с белой сорочкой и строгим галстуком и среднестатистическое правильное лицо робота.)

Вообще в большинстве случаев действия Сорокина пассивные, то есть кем-то инспирированные и направленные, что снова ставит его в невыгодное положение по сравнению с Баневым, если и подчиняющимся, то любви к Диане, возмущению сердца, темпераменту.

При всем том эти герои подобны, но подобны невыгодно, как оригинал и копия. Тут что-то надобно предпринять, либо резче их расподобить, либо острее связать и сопоставить, перелив энергию друг другу.

Не подумать ли и о таком варианте? Назвать, скажем, весь сборник «Повести из синей папки», приписав Сорокину и две других и отведя ему какую-то роль в них, может быть, даже пунктиром отождествив с Кандидом. Ему не хватает тайны или хотя бы намека на более мощные, пусть и нереализованные потенции. Или озорства, или яркости, или бзика, которые убедили бы нас, что именно он автор «Хромой судьбы», что он мог ее написать. Пока что его создание кажется настолько выше, сильнее и значительнее автора, что мы вправе заподозрить не вполне органический конструктивный момент соединения двух линий разной интенсивности и творческого уровня, при всем том, что, как уже говорилось, есть обоснованные внешние и внутренние мотивировки для этого.

Кое-что в двух линиях следовало бы и в деталях расподобить. В фантастическом, по всем признакам «западноевропейском» сюжете едва ли уместна скрытая цитата из Горького «человек — это звучит гордо» (134); «Внимание! При обстреле эта сторона особенно опасна» (384) — из блокады Ленинграда; «черносотенцы» (205) — организация русская; «кровь христианских младенцев» (235) — формула из дела Бейлиса.

Думается, в фантастической модели должны быть и более обобщенные понятия, связанные с националистическими предрассудками, национальной враждой, ксенофобией. В сегодняшнем мире все есть и на всякий вкус: ненависть к белым, и ненависть к черным, и ненависть к желтым, к арабам, евреям, латиноамериканцам, янки, русским… Нужны более емкие формулы, осуждение самого принципа, а не локализация его.

Режет ухо Сортир Сортирович Унитазов (285) и некоторые другие фамилии и прозвища, в них больше брани, чем фантазии. Не изменяет ли тут авторам вкус?

Каков общий итог?

Есть книги читаемые, малочитаемые и нечитаемые вовсе. Фантастика читается вся, и самая хорошая, и самая плохая. Одним своим крылом она касается высокого эпоса, как Гомер и Библия, другим уходит в массовую культуру, где владычествуют рокамболи, пинкертоны, фантомасы.

<…>

Фантастика Стругацких серьезна. Это социальная фантастика, по своему происхождению связанная с многовековой традицией утопической литературы, сыгравшей такую важную роль в истории общественной мысли, ищущей пути в будущее. Наконец, фантастика Стругацких по художественному уровню может соперничать с лучшими образцами этого жанра.

Большинство указанных недостатков относится не к категорическим требованиям переделки, а носит характер пожеланий, которые могли бы сделать талантливые произведения, с моей точки зрения, более цельными и совершенными. Хотя, я понимаю, такие пожелания не обязательно могут совпасть с внутренним ощущением и намерением как самих авторов, так и других читателей.

Книгу Стругацких рекомендую издательству. Не сомневаюсь, что она будет заметным явлением в литературе вообще, а не в коммерческой фантастике, часто измеряемой по другой, заниженной шкале ценностей.


В декабре в Ленинграде в Доме детской книги проходит конференция на тему «Современная фантастика. Ее друзья и противники». Выступает на ней и БН.

Из: БНС. Разговор о фантастике

<…>

Б. СТРУГАЦКИЙ: у нас, писателей, была и остается одна сложность: где найти издателя? Есть в стране талантливые авторы, есть опытные критики. Есть чуткие и вдумчивые читатели. Мало издателей с хорошим вкусом. Мало редакторов, которые понимали и любили бы научную фантастику, уделяли ей самое серьезное внимание. Издает регулярно книги «Молодая гвардия», а другие? От случая к случаю. Появился редактор доброжелательный — приветил, а нет — отверг.

Возьмите Лениздат. Были годы, когда выходили здесь в свет сборники ежегодно. Теперь издаются такие в пять-семь лет один, и то с большой неохотой. Хотя секцией научной фантастики подготовлено их несколько, есть интересные произведения. Готовят издательства «Советский писатель» и «Детская литература», но не Лениздат. А ведь произведения такого жанра очень нужны молодому поколению. Научная фантастика пробуждает творчество, заставляет задуматься о будущем, предостерегает об опасности войны.

<…>


Возможно, вследствие этого выступления Лениздат предложил БНу выпустить еще один сборник. 23 декабря АБС подают соответствующую заявку.

Из архива. Заявка АБС на сборник в Лениздат

Предлагаем издать в серии «Ленинградская повесть» сборник наших повестей в составе «Пикник на обочине», «За миллиард лет до конца света» и «Далекая Радуга».

Объем сборника около 23 а. л.


1986 год оказался для Авторов урожайным на публикации в региональной прессе. В этом году в Риге вышла книга «Жук в муравейнике», содержащая ЖВМ, ПКБ и рассказы. Минск выпустил ПНВС. В хабаровской газете «Молодой дальневосточник» окончилась публикация ЖВМ. Рижская «Советская молодежь» напечатала СОТ. В казанской газете «Комсомолец Татарии» вышел отрывок из ПXXIIВ.

Оживились и центральные журналы. В этом году опубликованы два новых произведения АБС: в «Знание — сила» — ВГВ, в «Неве» — ХС. Отрывок из ХС печатает «Литературная газета», а «Изобретатель и рационализатор» — выдержки из ГЛ.

1987

В этом году к читателю прорываются произведения, долгое время бывшие запретными.

В январе рижский журнал «Даугава» начинает публикацию ГЛ под названием «Время дождя». Об истории публикации рассказывает занимавший тогда должность главного редактора этого журнала Владимир Михайлов.

Из: Михайлов В. Хождение сквозь эры

<…>

Одним из способов «раскрутить» журнал я считал фантастику. Но не только ее. Вышли на поверхность мощные пласты литературы, ранее закрытой для читателя. И если двадцать с лишним лет назад, в газете, я смог заинтересовать читателя публикацией автобиографической книги Чарли Чаплина, то на этот раз не было надобности прибегать к заграничным источникам. Хватало своих. И мы начали черпать из них. Публиковали тексты, доступные нам по объему, с хорошим литературоведческим аппаратом. Кроме того, журнал в своей «гостиной» начал публиковать интервью с известными людьми.

Первое время мне не мешали. Публикации фантастики я начал с повести Георгия Гуревича, политически нейтральной. Но замыслы были куда более «коварными»: в фантастике тоже существовали запреты и «закрытые районы». И у меня возникла идея опубликовать «Гадких лебедей» Стругацких, до той поры существовавших лишь в самиздате.

Я поехал в Москву. У меня было две цели: уговорить «Союзпечать» объявить «Даугаву» во всесоюзную подписку и выпросить авторскую рукопись «Гадких лебедей». «Союзпечать» удалось уговорить достаточно быстро, хотя мне и сказали, что денег на экспедицию пока не будет и придется нам рассылать номера подписчикам своими силами. Я согласился. Потом созвонился с Аркадием Натановичем. Он усомнился:

— Не дадут, Володя…

Я напомнил ему, что у нас не Москва и не Питер; может и пройти. Он дал мне экземпляр рукописи. И сказал:

— Только название надо изменить. Старое само по себе вызовет у них противодействие: слишком уж его склоняли.

Я попросил, чтобы он придумал новое название сам. Он ответил сразу же — возможно, у него уже была заготовка, а может быть, название возникло в этот самый миг:

— Пусть будет «Время дождя».

Я привез рукопись в Ригу, и мы сразу же поставили ее в план. Мы не могли закончить ее публикацию в 1987 году из-за малого объема журнала. К тому же переход этой вещи на 1988 год должен был способствовать росту подписки[32].

Повесть пошла — и ни с каким официальным противостоянием я не столкнулся. Хотя грехам моим уже велся счет, но предъявили мне его несколько позже.

Тиражи наши и так уже росли, но главным образом за счет розницы. И я волновался, ожидая результата подписки на 1988-й: оправдаются мои расчеты или будет провал?

Подписка оказалась даже выше, чем мы в редакции предполагали. Но и до того она увеличивалась с каждым месяцем. Так что, когда выходил очередной номер, вся редакция шла в экспедицию издательства. Там мы запечатывали журналы в конверты, чтобы отправить их подписчикам по почте.

Аркадию Натановичу я отсылал по пятнадцать экземпляров каждого номера с их повестью. <…>


Также в январе таллинский журнал «Радуга» начинает публиковать переработанный отрывок из ГО под названием «Экспедиция на Север». Текст предваряло предисловие Авторов.

АБС. От авторов: [предисл. к повести «Экспедиция на Север»]

Представьте себе горный уступ бесконечной длины, шириною в несколько километров. С одной стороны он ограничен скалистой стеной непостижимой высоты, а с другой — обрывается в бездонную пропасть, вечно затянутую серо-голубой мглой. Ровно в восемь утра над уступом, всегда в одной и той же точке небосвода, зажигается жаркий слепящий диск, а через шестнадцать часов гаснет, погружая мир в непроницаемую тьму. Вдоль уступа тянется Город. Никто не знает, когда этот Город возник и кем он был основан, ясно только, что он существует в течение многих веков местного времени. Город этот непрерывно растет, медленно движется на юг в погоне за водой, в погоне за отступающими непроходимыми джунглями и оставляет за собою сотни и сотни километров покинутых кварталов.

Город населяют люди, земляне, несколько сот тысяч человек. К каждому из них в бытность его на Земле в свое время явился некто, назвавший себя Посредником, и предложил принять участие в Эксперименте. Что это за Эксперимент — тайна. Какова конечная цель Эксперимента — тайна. Кто ставит этот Эксперимент — тайна. Эксперимент есть Эксперимент, и больше о нем ничего не должно быть известно, ибо любое знание об Эксперименте неизбежно исказит его результат.

Те, кто согласился на предложение Посредника, неведомым путем попадают в Город. Одни соглашаются потому, что им дано понять: Эксперимент этот необычайно важен для судеб человечества. Другие соглашаются из любопытства, третьи — потому что их преследует полиция… Город населен очень разными людьми.

От них, впрочем, не требуется ничего особенного — они просто должны жить в Городе в соответствии со своими вкусами и понятиями о целях существования. И, конечно, в соответствии с законами того общества, которое они образуют.

Очень быстро каждый горожанин обнаруживает фантастичность и необычайность окружающего мира. В Городе время от времени происходят очень странные вещи, иногда даже кажется, что все привычные законы природы отменяются некоей неведомой силой. А про Север, про сотни километров кварталов, покинутых века и века назад, ходят слухи еще более фантастические и невероятные… Проходят годы, а Эксперименту не видно конца, и перед людьми встают во весь рост фундаментальные вопросы. Что же все-таки с ними происходит? Зачем они здесь? Где они?..

Последнее время мы работаем над циклом повестей об этом Городе и о людях, его населяющих. Одну из этих повестей мы предлагаем вниманию читателя. Речь в ней идет об экспедиции на Север — за водой, нефтью и информацией.


По-прежнему идет переписка АБС, но, увы, уже не друг с другом (теперь им достаточно телефонных разговоров). 4 января БНу пишет переводчик Эрик Симон. Он переводит ВГВ на немецкий, и его вопросы наглядно демонстрируют сложности перевода на другие языки фантастического произведения, насыщенного как реальными, так и псевдоцитатами.

Из архива. Письмо БНу от немецкого переводчика

Дорогой Борис Натанович,

Прерывистый характер нашей переписки Вам уже известен и привычен, и вот после долгого затишья — новый порыв, и причина тому тоже привычная уже: я закончил первый, рабочий вариант перевода «Волн» и теперь, надеясь на Вашу помощь, буду предлагать Вам длинный список неясных мне слов, названий и цитат. Заодно пользуюсь случаем вообще обновить контакт с Вами, обмениваться новостями; именно поэтому пишу Вам, а не Вашему брату — его-то я иногда (правда, редко — каждый второй год примерно) сам посещаю в Москве, а с Вами придется держать связь эпистолярным способом.

Но сперва — работа, т. е. мои вопросы. Вы уже знаете мое желание писать, в частности, нерусские имена правильно, т. е. так, как они пишутся в исходном языке или как их следует транскрибировать согласно принятым правилам. А в «Волнах», как и в «Жуке», таких имен много. (В «Острове», где я был редактором перевода, эта проблема практически отсутствовала, поэтому мне и не пришлось беспокоить Вас тогда запросами.) Место в оригинальном тексте (по ж-лу «Знание — сила» обозначаю так: номер журнала; страница, столб №, левый и т. д.); номер строки или другое обозначение места в столбе.

Итак:

6; 46, л; 23: «злобные псы воспоминаний» — цитата ли это? Откуда? (И где точно ее там найти.)

6; 47, л; середина: разум… геронический — что это значит? Или это опечатка от «гедонический»?

6; 48 ср; 19 снизу: Иоганн Сурд — Sourde ли? Фиктивная или реальная личность?

6; 48, п; 13 сн.: «блага богов — это ветер» и т. д. из Верблибена — фиктивная ли это цитата фиктивного ли поэта? Или они реальные?

7; 46 л: Сандро Мтбевари — африканская ли фамилия?

7; 46 ср; середина: Максим = «Белый Ферзь» = Биг-Баг. «Ферзь» в переводе придется переименовывать в другую шахматную фигуру, ибо по-немецки ферзь называется дамой, королевой (Dame), что явно неуместно. А все другие фигуры — мужского рода. «Биг-Баг» — это прозвище с Саракша, наверное?

7; 48; справка «Кривоклыков»: база «Лембой» — писать как английское слово (Lemboy, Lamboy) или как русское? Или как?

8; 45 л; середина: сыворотка УНБЛАФ — имеет ли это сокращение определенное значение, или оно произвольное?

8; 45 ср; внизу: Дж. Тосивилл — будет ли это Toceyville?

8; 46 л; 26 снизу: Говекай (ская гинеклиника) — реальное место ли?

8; 46 л; внизу: проф. Деруйод — из какого языка фамилия?

8; 48 л; 32 снизу: «багинеты» — это слово я не нашел в словарях. Что оно значит?

8; 48 п; середина: Азгирский агрокомплекс — как называется поселок (если он реальный) — Азгир? Азгирск? В десятитомном словаре географических названий СССР такого нет, но первый том уже, может быть, устарел.

9; 46 п; вверху: «на плитах облицовки»… Где находится эта облицовка? Ведь наружные стены домов упоминаются отдельно.

9, 46 п; вверху: Опечатка ли там? Если считать, то девять маршрутов заканчивается в десяти коттеджах!

9, 46 п; середина: Дуремар и тетка Тортила — из какого произведения?

там же: Есть ли у Вас представление, что делает ортомастер, или можно переводить это произвольно?

10; 46 ср; 34 сн.: ПО — производственное объединение ли?

10; 46 п; вверху: принцип «сяо» — китайское или японское это слово? Как пишется латиницей?

10; 47 ср; вверху: индекс О/Т: что значит это сокращение?

10; 47 ср; § 1: что значит мера давления «СЕ»?

10; 47 ср; § 6: ГД — имеет ли это определенное значение, или чисто фиктивное ли это сокращение?

11; 45 л; середина: что тут значит «исповедник»?

а) делающий исповедь? б) принимающий исповедь? в) что-то вроде проповедника?

11; 45 ср; 17: Что тут значит, что Горбовский пытался приветить Камилла? Я не понимаю слово «приветить» в этом контексте (и в контексте, может быть, «Далекой Радуги»).

11; 46 ср: середина: Что значит и как образовано слово «алапайчики»?

11; 46 п: середина: «Мир прекрасен, как цветочек. Счастьем…» и т. д. — откуда цитата?

11; 47 л; середина: Гужон — писать по правилам какого языка? Goujon (франц.) ли?

11; 47 п; середина: Прошу переименовать Марфу — по-немецки слово «бабочка» — мужского рода.

12; 45 п; вверху: Лебей Маланг, К. Мовсон: какие языки?

12; 46 л; 19: курорт Розалинда — реален ли? Как пишется? (Rosalinda? Rosalinde?)

12; 46, п: внизу: Чжан — китайская фамилия ли?

12; 47; внизу: Фар-Але — арабская фамилия?

1; 46 л: внизу: Алеша Попович, Идолище Поганое и Локи (скандинавские саги) — из какого произведения?

1; 46 л; док. 16: Мауки — какой язык?

1; 46 п; внизу: Алескинская СО — что значит «СО»? «…область» ли?

Там же: Пхьяпоун — где это? Как пишется латиницей?

1; 47 ср: середина: туфлеобразный нос Горбовского раньше ли таким описался, или только в «Волнах»?

3; 45 ср: середина: ЛЮДЕНЫ. Оставлять русское название в переводе нельзя: игра словами не работает, и еще слово сильно напоминает нем. жаргонное «der Lude», мн. ч. «Luden», т. е. сволочь, поганый человек, (от «Luder», падаль). Я долго искал структурный эквивалент, но нашел только приближение люден = Ment. Тогда получится: «Горбовский: Простите, вы сказали „Menten“ („люденов“)? Логовенко: […] Во первых, это перекликается со словом „Menshen“ („люди“), во-вторых, одним из первых Menten (люденов) был Павел Ментов, это наш Адам. Кроме того, существует латинское „mens“, „mental“… Комов: „Дух“, „умственно“… Лог.: Да. Действующий через ум духом. И потом есть еще имя „Ментор“, тоже со своим значением. Но это уже менее соответствует… Так вот, Максим […]» Заменение ассоциации с «человеком играющим» ассоциацией с латинским словом «mens» (дух, ум), которое в немецком языке встречается именно как латинизм, и его производным прилагательным «mental», которое намного чаще употребляется, привычнее звучит, мне кажется удачным; заменение же анаграммы «не-люд» упоминанием Ментора меня не совсем удовлетворяет, и еще там пришлось более изменить текст. Но я думаю, при всех других возможных конструкциях потерялось бы еще больше, и звучали бы они намного менее естественными (как и само русское слово в немецком тексте).

3; 45 ср; середина: мизит? мизитом? Какие языковые корни в этом слове? Что оно значит точно?

3; 46 л; середина: «И тех, кто меня уничтожит…» — цитата откуда? (Что-то звучит, как Брюсов…)

3; 47 ср; вверху: «ухмыляясь, приближаются с ножами» — цитата ли это? Откуда?

3; 48 л; док. 13: людены играют — вследствие трансформации люденов в «ментен» (менты) это потеряло смысл, да и то это единственное упоминание в тексте, что людены именно играют. Что делать с этим словом?

3; 48 п; середина: Человечность — имеется ли тут в виду свойство (но как оно может быть несчастным?) или Человечество?

Там же: «Волны гасят ветер» — реальна ли эта цитата? Откуда она? В каком там стоит контексте? Как звучит продолжение, которое упоминается? Есть ли связь с цитатой «из Верблибена» (6; 48 п)? Все это и важно для перевода названия повести — слово «гасить» можно передавать разными немецкими эквивалентами, у которых разные оттенки значения.

Вот и мои вопросы. Весной я буду сдавать перевод; книга должна выходить в 88-м году. Переводом интересуется и изд-во «Суркамп» в ФРГ (это то же самое изд-во, которое выпускает альманах «Полярис», десятый том которого Вы, вероятно, знаете — он целиком посвящен фантастике Стругацких).

«Хромую судьбу» я еще не читал (нет у меня «Невы»), но услышал, что в «Неве» вещь почти наполовину сократили, т. е. вынули «внутреннюю» повесть. Правда ли это? Если да, можно ли через ВААП получить полный вариант рукописи?

Изд-во «Фольк унд Вельт» полтора года назад хотело переводить и издавать в ГДР (в одном томе) «Понедельник» и «Сказку», а ВААП им не дало права на публикацию «Сказки» (и текста тоже не дало), вследствие чего изд-во отказалось и от «Понедельника». Это странно, что ВААП не разрешило публикацию в ГДР «Сказки», ведь в Чехословакии, насколько мне известно, «Сказка» перевелась и то ли повесть недавно вышла, то ли готовится к выпуску. Я рекомендовал коллегам в «Фольк унд Вельт» (т. е. госпоже Менке, которую Вы, может быть, знаете) пока ждать выхода «Сказки» в Праге и потом опять обратиться в ВААП. Но это было в 85 г., а с тех пор, может быть, и в ВААПе кое-что изменилось, и они вдруг теперь вообще менее бюрократичны? Вот мое изд-во примерно два года назад тоже обратилось в ВААП с просьбой послать нам (для ознакомления) рукопись «Лебедей» и полный текст «Улитки», а они там на одну просьбу (не помню уже, на какую) вообще не реагировали, а насчет другого произведения писали, что авторы переделают теперь его и что нас просят ждать этого нового варианта. Это вообще у них такой стандартный ответ был. А если теперь что-то будет в «Даугаве», то что именно и под каким названием? (Я-то и «Лебедей», и «Сказку», и другую составную «Улитки» знаю, но хотелось бы иметь, так сказать, официальный вариант текста.)

«Пять ложек эликсира» теперь переводится тоже в изд-ве «Фольк унд Вельт», причем они уже продали перевод федерально-германскому изд-ву «Хохенхайм», где он может вообще выходить раньше, чем в ГДР, раз они там печатают быстрее. (Т. е. печатают они, разумеется, так же быстро, как и у нас, только у них рукопись вряд ли будет лежать полгода в типографии и ждать свою очередь.)

А предвидится ли опубликование какого-нибудь совсем нового Вашего произведения? Я бы и не спрашивал, не будь у меня впечатления, что в последние годы Вы с Аркадием стали немного охотнее, чем в 70-е годы, говорить о Ваших планах и проектах.

И даже если говорить о конкретном произведении еще рано, меня бы интересовало, собираетесь ли Вы дополнить, достраивать новыми текстами Мир Полдня? Первое мое впечатление после чтения «Волн» было, что дальше в будущее Вы этот свой мир вряд ли будете проследовать, во всяком случае, это значительно бы изменило впечатление, которое у меня осталось от «Волн». Но теперь я уже не так уверен в правильности своего впечатления (кроме того, всегда есть еще места и время в этом мире до «Большого Откровения», где могут произойти другие, но столь же значительные истории). Вообще у «Волн» то же свойство, как и у «Жука» — сперва текст кажется как-то неполным, в последних главах недоделанным; действие и сюжет преобладают в начале и середине повести, а в конце, после раскрытия «основной загадки», в очень густом (и более абстрактном) потоке следуют проистекающие из нового (т. е. только что понятого) положения идеи, проблемы, конфликты, аспекты — как правило, в дискурсивном виде, и многое только намеками. Вследствие этого текст продолжает развиваться уже в голове читателя, и тот — если проблематика его затронула — будет видеть в повести мысли и образы, которых там просто нет — но есть в повести (и именно в конце) некий механизм, генерирующий эти мысли и образы или инициирующий этот процесс. То есть уже читатель сам додумает (порою — в путаном, эмоциональном, подсловесном виде) повесть, причем его толкования и дополнения для него будут неотрывны, иногда даже неотличимы от того, что он на самом деле, черным на белом, читал.

А теперь (раз страница кончится) буду обрывать мои интерпретации и ждать Вашего ответа.

С сердечным приветом

Ваш

[подпись Э. Симона]

<…>


9 января АНу пишет Владимир Савченко.

Из архива. Письмо АНу от В. Савченко

Аркадий-джан!

«Рад. пыс.» задерживал выплату тебе за отзыв из-за того, что не было рукописи. Я им дал вторые экземпляры, так что на днях они выплатят и переведут. А та, что у тебя, пусть лежит до тепла, до весны — буду в Москве, заберу.

Почему ты не назвал свои три странички «рецензией»? Теперь эти жлобы придираются к слову «отзыв» и стремятся дать на рецензию здесь.

Кстати, если у тебя осталась копия, пришли, пожалуйста. Я отзыв твой не видел, узнал, что он есть, только позвонив тебе, и не знаю, у кого он сейчас.

Жаль, что ты не получил моего письма — содержательное было. Я отправил его в начале ноября — может, залежалось где-то у тебя? Там я сообщал, в частности, что оформил по «Штормовому предупреждению» две заявки в Госкомизобретений — на открытие физических явлений «Нарастание радиоактивного распада (нарастание дестабилизации нуклидов)» и «Порывистость радиоактивного распада». И ты знаешь: поманежили-поманежили (ну, еще бы — писатель претендует на открытия в ядерной физике!..), но приняли к рассмотрению. По их статистике такое случается с одной заявкой из десяти. (Правда, и признают открытие в одной из десяти рассматриваемых.) Я-то уже уверен, что так все и есть, материалу доказательного набралось во много раз больше, чем в том «Шторме», — но интересно, что скажет Академия наук.

Есть ли какие-то «перестройки» по фантастике в Москве? Не от хорошей ведь жизни в «Рад. пыс.» и прочее здешнее приходится давать.

В Киеве тоже собачий холод, даже не помню такого за 30 лет.

Будь здоров, обнимаю.

Если раскачаешься на ответ во второй половине января, то лучше на Полтаву (314 000, Полтава, Ленина <…>), я буду там.

[Подпись Савченко]


14 января АБС подписывают договор с ленинградским отделением «Советского писателя» на издание авторского сборника «Волны гасят ветер», после чего работают над редактированием чистовика ГО.

Рабочий дневник АБС

16.01.87

Репино. Съехались работать над ГО.

17.01.87

Сделали 10 стр. (12) 10 Вечером сделали 4 стр. (17) 14

18.01.87

Сделали 10 стр. (28) 24 Вечером сделали 5 стр. (34) 29

19.01.87

Сделали 10 стр. (46) 39 Вечером сделали 4 стр. (51) 43

Принято решение не перепечатывать, а просто редактировать.

20.01.87

Сделали 34 стр. 77 Вечером сделали 30 стр. 107

21.01.87

Сделали 54 стр. 161 Вечером сделали 20 стр. 181

22.01.87

Сделали 58 стр. 239 Вечером сделали 37 стр. 276

23.01.87

Писали письмо в Госкомиздат, копия в Детгиз — «подписывать договор на наш том в таком виде не будем».

Проект письма Воронову с просьбой помочь выпустить «Избранное».

24.01.87

Думаем над игрой «Сталкер».

Был Сокуров по поводу ДЗ-С.


По-прежнему публикуются «семинаристы» БНа. К сожалению, вступительное слово наставника к первой публикации бывает и печальным.

БНС. [Предисловие к повести В. Жилина «День свершений»]

Повесть «День свершений» — первая крупная публикация Виктора Жилина и, по всей видимости, последняя. Следующую свою повесть он закончить не успел. Торопился, зная, что его ожидает, работал жадно, много — и не успел.

Всегда горько, если из жизни уходит молодой, полный оптимизма, душевных сил сорокалетний человек. Много горше, если это человек талантливый. Виктор Жилин был талантлив. Он был талантлив по восходящей, он последовательно набирал и уже набрал силу. Он был на взлете.

Он преданно любил фантастику, знал обо всем и всё в этом прекрасном и увлекательном мире будущего, прошлого, настоящего. Он не был гостем, заглянувшим на минуточку в этот мир. Он был своим.

Его любили, к нему тянулись. Он умел так искренне радоваться успехам других. Его любили друзья, его любили все, с кем ему довелось общаться по службе, и те коллеги-фантасты, с которыми он сошелся на Всесоюзном семинаре в Малеевке, а потом вел оживленную, увлеченную переписку — Москва, Волгоград, Душанбе, ростов, Саратов… Его любили коллеги-фантасты по ленинградскому семинару, старостой которого он был. Его любили.

До последнего дня многие его друзья не знали, что это его последние дни. До последнего дня он работал, работал, работал, работал.

Он ушел молодым. Он оставил после себя любящих и помнящих, и фантастику, которой отдал лучшее в себе, и эту повесть, которая оказалась последней.

Из архива. Письмо АНу от В. Савченко

Душа моя Аркадий!

Вернувшись из Полтавы, нашел в п/я твое письмо. Отзыв хороший и по существу, какого черта им еще надо! Благодарю. Вчера на одном рауте памяти Пушкина встретил Стеблину, он заверил, что тебе уже выплатили. (Кстати, «уважаемая товарищ Стеблина», к которой ты обращался с таким мужским шармом, носит имя Николай Федотович. Это красивый хорошо сложенный самец средних лет. И зам. Предсовмина СССР Щербина, прославившийся в Чернобыле, тоже не дама. И даже поэт Тычина был мужчина — рифма не хуже, чем у него.)

То, что меня не включили в Совет, мне — честно! — так же безразлично, как и то, что в Спилке меня в такую комиссию включили: ни разу еще не был и не планирую. Главная вонючка там у вас, конечно, <…>, это его работа. Вон и вас с Борисом на съезде не было, а он едва ли не в правление вошел. Что за чертовня!

Только не расходуй ты на них свои вставные клыки, Аркадий, не стоит. Думать надо о другом: о кооперативном издательстве фантастики. Послабляют и способствуют индивидуальному и мелкокооперативному труду в области быта, хозяйства, питания — дойдет дело и до области пищи духовной. Ясно же, что в нынешних застывших формах литература (и не только) из дерьма не вылезет.

Вон я перечитываю сейчас последний томик Есенина. Оказывается, у них, имажинистов, было не только свое издательство (с казенной, правда, типографией, кою то давали, то нет), но и кооперативное кафе «Стойло Пегаса». Все это несмотря на то, что их очень не любил и не уважал нарком Луначарский.

В орг. рамках официальной литературы, соцреализма, мы всегда были и всегда будем, с одной стороны, чужеродным телом, а с другой — из-за популярности — опасным конкурентом. Чего ж от них ждать?

Вот и надо обдумывать и готовить эту идею, подбирать ребят. Но… но! — с большим разбором. Среди нынешних молодых фантастов, я это вижу и в Киеве, хватает таких, что ради успеха и денег легко зажарят собственную бабушку.

Что же до моих «штормовых» заявок, то у меня и у самого от них сейчас душа зябнет. Сначала-то был запал: Чернобыль, что они, суки, из себя корчат, вставить фитиль нашим славным физикам, т. п. — а теперь, если бы их раздолбали вчистую, сам бы обрел покой. Боюсь, однако, что это не произойдет, к идее незыблемого постоянства распада вернуться уже не удастся. Но, знаешь, в этом есть и оптимистический момент: в умах укрепится не только, что все нуклиды могут стать нестабильными, но и альтернативное — что все они могут стать стабильными. И интересно поискать: как?

Ну, «виврон — веррон».

Придавая значение этому письму, пошлю-ка я его тебе заказным.

15-го, в воскресенье, выпей за мое здоровье: мне 54.

Обнимаю, привет Маше.

[Подпись Савченко]


Во второй половине февраля АБС вновь работают вместе.

Рабочий дневник АБС
[Записи между встречами]

Для ЖвМ-С: парад старинных машин (новейшие кадиллаки и мерседесы, добрые улыбки прохожих).

Надо: лист с автографами разных размеров.

Гурьянов напрашивается в соавторы ХВВ-С. Будем заниматься или продадим право экранизации.

15.02.87

Прибыли в Комарово работать над ОЗ.

Иуда все эти 2 тыс<ячи> лет занимается самооправданием. «Если бы не я, вообще бы не было христианства; и вообще Иисус сам попросил, чтобы я его предал».

[Записи на отдельных листах]

От Матфея

Вечеря. Едят пасху. Он говорит: «Опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст меня». Все спрашивают: неужто я? И иуда спрашивает. И он говорит ему: «ты сказал».

Гефсимания. Он молится: да минует меня чаша сия. Ученики спят.

Потом приходит иуда с толпой. «Радуйся, Равви!» — и поцеловал Его. (Это был условный знак.) Он спросил: «Друг, для чего ты пришел?»

Один из апостолов отрубает ухо рабу.


Когда Его повели к Пилату, Иуда раскаялся и возвратил 30 сребреников первосвященникам и старейшинам: «Согрешил я, предав Кровь невинную». Они: «Что нам до того? Смотри сам!» Он бросил сребреники в храме, вышел и удавился.

От Марка

(При вечере все то же, но без эпизода с Иудой.)

(арест — то же, но Иуда, целуя, говорит: «Равви! Равви!»)

(ухо)

(Судьбы Иуды — нет)

От Луки

(На вечере: «и вот рука предающего Меня со Мною за столом». И они начали спрашивать друг друга, который это сделает.)

(Иуда целует. Он говорит: «Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?»

Апостолы стали спрашивать: «Господи! не ударить ли нам мечом?» Ухо)

(О судьбе Иуды — ни слова)

От Иоанна

(На вечере — «один из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал на груди Иисуса»)

«Ядущий со мною хлеб поднял на меня пяту свою». «Истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст меня».

Все изумленно озираются и спрашивают у «возлежащего» — о ком это Он?

«Тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам». И подал Иуде. И после этого вошел в Иуду сатана, и Иисус сказал ему: «Что делаешь, делай скорее». Никто не понял, о чем речь, а Он послал Иуду за покупками, и тот ушел в ночь.

(Сцена ареста: никакого поцелуя нет. Ухо (правое) отрубает Петр — рабу по имени Малх)

О судьбе Иуды — ничего.

[конец записей на отдельных листах]


16.02.87

1). Сцена в прихожей.

2). Бартольд.

3). Исповедь Агасфера-Раххаля.

Муджжа ибн-Мурара

Раххаль = Нахар ибн-Унфува

Раххаль («бродяга», «шлющийся[33] человек», «странник»)

Саджах из Джезиры

Демон — Абу-Сумама

[Рисунок — схема коридора квартиры во время появления Муджжи ибн-Мурары. См. вклейку в НС-8.]


— Пусти меня к Рахману.

— Ты не нужен Рахману.

— Я нужен Рахману. Я залью кровью Египет во имя его.

— Это сделал Амр ибн-ал-Ас, нисколько не хуже тебя.

— Амр жалкий пес. Сестра его наложница Омара, сам же он ничто.

— А у тебя и сестры нет, не говоря уже о братьях.

— Пусть Рахман оставит меня здесь. Меня убьют там.

— Ты то-то и то-то… На что ты можешь надеяться? Иди и верши свою судьбу…

— Я узнал тебя… По отрубленному уху. Не прикасайся ко мне, а то я отрублю тебе другое.

— Ты не в Йемаме. Здесь ты никому ничего не отрубишь. Смотри, как бы тебе не отрубили… Уходи сам или я прикажу своим ифритам…

Оскорбления:

1. ты предал Мухаммеда и перешел к Мусейлиме.

(«Я помню, ты почтительно звал его Масламой».)

2. Ты предал Мусейлиму, бросил войско у Акрабы.

(«Это было так давно…»)

3. Ты предал ради бабы… Бежал к ней по первому ее зову. Северная шлюха, которую ты подложил под Мусейлиму, чтоб получить его душу. И остался и без души, и без бабы.

(Агасфер становится серым: «Перед смертью люди говорят то, что думают. В данном случае ты ошибаешься. Этого не было».)

4. «Записку, кот<орую> ты получил, она писала, сидя на суку моего человека…»

(«Ты позволил себе недозволенное. Ты должен быть строго наказан».)

17.02.87

Сделали 4 стр. (85)

Вечером сделали 2 стр. (87)

18.02.87

Сделали 2 стр. (89)

Пришла корресп<ондентка> из «Огонька», отняла 2 часа.

Вечером сделали 2 стр. (91)

19.02.87

Сделали 3 стр. (94)

Вечером сделали 2 стр. (96)

20.02.87

Сделали 1 стр. (97)

и ПРЕРВАЛИСЬ НА 98 СТР.

21.02.87

«40 лет спустя»: Учитель, проповедующий права людей, живущих в свое удовольствие и никому не мешающих. Общество его ненавидит. Уходят ученики, грозят родители, директор, РОНО, Академия педнаук. Мир 20.. года.

«Остров перевоспитания» — гений, создавший теорию и практику воспитания человека, попавший на остров для особо опасных преступников.

В городе — травля «иждивенцев» («неедяк»). Семьи иждивенцев, кот<орые> не работают, а только воспитывают детей.

Переходный период к состоянию, когда матобеспечением общества занимается едва 10 % его членов.

Учитель — новый Христос с новой моралью.

Суть жизни — быть счастливым, жизнь должна быть полна.

Заполнители жизни зависят от генотипа и воспитания.

1). Наполнитель — труд сам по себе: удовлетворение таланта.

2). Наполнитель — материал<ьные> блага — тогда изволь работать в поте лица.

3). Желающие матблаг и не желающие работать — преступники.

4). Не нужны матблага и нет талантов к производит<ельному> труду — созерцатели природы, потребители духблаг, воспитатели своих детей.

5). Квазитворцы — графоманы, изобретатели вечных двигателей, делатели ужасных игрушек и т. д.

Составить таблицы:

a). + и — нововведений.

b). Общественные силы — тайные и явные.

22.02.87

Придумывали игру «Сталкер»!

Сломали машинку!

Перерыв!!!


23 февраля киностудия «Ленфильм» информирует Авторов.

Из архива. Письмо к АБС из Ленфильма

Уважаемые Аркадий Натанович и Борис Натанович!

22.08.86 студия заключила с Вами договор на написание сценария «Парадиз-99». Сценарий «Туча», представленный 23 января с. г., обсужден в 1-м творческом объединении и не принят. К сожалению, сценарий неясен по мысли, перенасыщен диалогом, не вполне убедительной представляется драматургическая организация материала, схематичными выглядят персонажи. Возможно, причина в том, что необходимо было включить в сценарий идеи режиссера к. Лопушанского, отсюда и Ваша творческая несвобода.

Учитывая отсутствие совместной программы переработки сценария и не имея ясной производственной перспективы, мы с Вами лишены возможности плодотворно продолжить работу. Исходя из этих обстоятельств и на основании п. 10 типового сценарного договора студия расторгает договор на сценарий «Парадиз-99», сохранив за Вами полученный аванс.

С уважением

Директор киностудии «Ленфильм» Ю. Хохлов


27 февраля «Книжное обозрение» публикует интервью с АНом. Интервью выходит в рубрике «Интервью по просьбе читателей».

Из: АНС: «Думать — не развлечение, а обязанность…»

<…>

— Как вы относитесь к фантастике развлекательной, приключенческой?

— Мне претит пуританство некоторых наших критиков: развлекательность — смертный грех. Я считаю, что читателю должно быть интересно читать, — и это может вовсе не противоречить идейному содержанию произведения. Более того, острый сюжет способствует лучшему усвоению идеи — ведь психология, мышление многих, особенно молодых людей, таковы, что даже самые глубокие мысли они воспринимают через сюжетную динамику.

<…>

— Говорят, что большая часть читателей фантастики — молодежь. Считаете ли вы, что ваши произведения адресованы какой-либо определенной аудитории? Каким вам представляется ваш читатель?

— Едва ли аудитория, в которой наши книги находят отклик, определяется возрастом читателя. Скорее — определенным типом мышления, литературного вкуса. Больше всего нам импонирует читатель, который любит сюжетную литературу, наводящую на размышления, — и мы рассчитываем прежде всего на людей, для которых, как сказал один наш герой, «думать — не развлечение, а обязанность».

Свою задачу мы видим в том, чтобы поставить определенную проблему и передать читателю свои мысли и чувства по поводу нее. А дальше надеемся на восприятие читателя. Конечно же, мы хотим вызвать у него сопереживание, а оно невозможно без работы воображения. И чем активнее работает воображение читателя, тем, я считаю, мы успешнее выполняем свою задачу.

— Будете ли вы продолжать разрабатывать проблему, поставленную в «Жуке в муравейнике» и в повести «Волны гасят ветер», — взаимозависимость человечества и человека?

— «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер» — вещи разные по тематике. Если в «Жуке…» мы говорим об ответственности перед обществом (бремя ответственности ложится на Сикорски), то «Волны…» написаны о другом. Содержание повести выражено в заглавии повести: какие бы волны ни колебали человечество, эти же волны все равно погасят ветер, который их вызывает. Человечество уничтожить невозможно.

— Ваши Странники… Кто они?

— Странники — это всего лишь символ, символ всего непознанного для человечества, неизбывная надежда и неизбывная угроза. Никто не знает, какие они. К этому образу мы больше обращаться не будем.

— Некоторым любителям фантастики показалось, что Стругацкие в последних вещах «Волны гасят ветер» и «Хромая судьба» — «какие-то не те…».

— Да, эти вещи написаны в иной манере, нежели ранние произведения. Здесь мы пробовали новую стилистику. Ведь каждая вещь должна быть экспериментом, поиском нового.

<…>

— Думаете ли вы об экранизации трилогии «Обитаемый остров», «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер»?

— Из трилогии можно было бы сделать многосерийный телефильм, мы уже дали заявку в соответствующие инстанции. Возможно, за это возьмется отличный наш режиссер Владимир Грамматиков. Несколько лет назад режиссер из ФРГ Петер Фляйшман, владелец кинофирмы «Аллилуйя», обратился в Госкино с предложением поставить «Трудно быть богом». Сценарий готов, вероятно, получится остросюжетный боевик… Посмотрим.

<…>


В начале марта АН участвует в пленуме Совета НФП.

Из: Меридианы фантастики / Вып. 32

<…>

2–3 марта 1987 г. состоялся пленум Совета по приключенческой и научно-фантастической литературе Союза писателей СССР на тему «Роль приключенческой и научно-фантастической литературы в борьбе против реакционной пропаганды». Заседание открыл секретарь Союза писателей СССР Ю. Н. Верченко. В прениях выступили: Е. И. Парнов, С. А. Снегов, А. П. Казанцев, А. И. Шалимов, А. Н. Стругацкий, А. П. Кулешов, К. А. Симонян, X. Диванкулиев, Д. А. Биленкин, В. К. Пеунов, Г. И. Гуревич, О. Н. Ларионова, А. Я. Громов, Е. Л. Войскунский, С. Шермухамедов, Т. К. Гладков, В. Т. Бабенко, В. А. Ревич, И. М. Росоховатский, В. Л. Гопман, А. В. Кацура.

Выступления упомянутых ораторов были посвящены анализу состояния научной фантастики в стране. Пленум выдвинул более двух десятков предложений, направленных на расширение и улучшение издания научно-фантастической, приключенческой и детективной литературы. Было избрано Бюро Совета в составе: А. П. Кулешов (председатель), Е. И. Парнов (председатель), Н. М. Беркова (зам. председателя), Г. А. Анджапаридзе, В. Т. Бабенко, А. А. Безуглов, Д. А. Биленкин, Т. К. Гладков, Л. Т. Исарова, В. Д. Михайлов, А. Н. Стругацкий, А. И. Шалимов, П. А. Шестаков.

<…>


11 марта об этом пленуме писала «Литературная газета», приводя отрывки из выступлений, в том числе — АНа.

Из: Тосунян И. Разговор по существу

<…>

А. Стругацкий: Много талантливых, активных молодых писателей-фантастов у нас не состоят членами Союза писателей. В этом, конечно, вина совета, но теперь оказывается — и беда самого жанра: крайне мал приток новых сил.

<…>

В выступлениях А. Стругацкого, Е. Войскунского, О. Ларионовой (Ленинград), В. Ревича, И. Росоховатского (Киев), А. Шалимова (Ленинград), С. Шермухамедова (Ташкент) и других прозвучала острая критика в адрес Госкомиздата СССР. Так, к примеру, речь шла о неудовлетворительном или, более того, некомпетентном рецензировании рукописей, об отношении к научно-фантастическим и приключенческим произведениям как к литературе второго сорта. Назрела насущная необходимость, отмечали писатели, в специализированном журнале (Советский Союз является единственной развитой страной, в которой нет такого журнала). <…>


После пленума АН уезжает в Репино — там АБС снова работают.

Рабочий дневник АБС
[записи между встречами]

— Единство! Вы против единства?

— Нам не единство сейчас нужно. Единство хорошо, когда «либо-либо». А нам нужна терпимость, терпение. А единство — это ненормальное, экстремальное состояние чел<овечес>кого общества.


Бытовой дурак.


Милиционер, пришедший разбирать жалобу, снимает в прихожей сапоги и идет в галифе со штрипками.

13.03.87

Прибыли в Репино.

Думаем над сценарием ЖвМ.

14.03.87

Решили переложить ЖвМ-С на режиссера.

У Б. болит зуб, к работе почти не способен.


Действие происходит в райцентре Степное.

Рукопись ОЗ попадает автору от его Учителя, найдена при сносе древней гостиницы при обсерватории. Рукопись обрывается на эпизоде, как Агасфер Лукич однажды приводит человека, очень напоминающего по описанию Учителя, и представляет его Манохину: — Это, Сережа, познакомьтесь, наш новый друг Вален… На этом рукопись обрывается.

В конце 40ЛС Учитель при ученике-антииуде встречается с Агасфером Лукичом.

Именно поэтому Ученик целиком включает ОЗ в свой рассказ «40ЛС».

(В ОЗ не забыть: сцена разговора Манохина с Ужасным Иисусом. «Ты готовишь страшную кознь и казнь человечеству.

Зачем это тебе?» — «Мне все равно. Возьми на себя. Один эксперимент над миллиардами или миллиарды экспериментов над одним…»)

Ужасный Иешуа понял, что его эстафетная палочка попала новому Иисусу, и можно отложить Страшный суд еще на 2 тысячи лет.

15.03.87

В ОЗ. 1) Диалог (стенограмма) Демиург — проектант лишения человечества страха. Только диалог. В конце — описание этого человека и имя. Всё.

Общая идея: все апостолы-соискатели предлагают улучшать человечество путем ампутаций — либо части самого человечества, либо присущих ему страстей.

2) Демиург ищет точку, силу, рычаг, с помощью коего можно изменить путь человечества, стремительно катящегося к гибели. Уже было в 33-м году, казалось — новые цели, новые надежды, но строптивое человечество перемололо учение Христа и к концу 20-го века повисло над пропастью. В 2033 году появился новый Христос, Великий терапевт, кот<орый> тоже дал начало спасительной тенденции. Где-то в глубинах будущего человечество перемололо и это и к концу 4-го тысячелетия вновь оказалось над пропастью. А в 4033 появился новый Христос (?), кот<орый> указал новый путь… и т. д.

В параллель Иоанну Предтече — Карл Предтеча (Маркс). (Правильный прогноз может быть основан только на абсолютно неверных предпосылках.)

Обвинения: деятельность, несовместимая с высоким званием народного Учителя; проповедь ложных утверждений, противоречащих высоким идеалам социализма; проповедь мира между трудом и тунеядством; претензия на роль некоего гуру, проповедующего новую религию, проповедь взглядов, идейно разоружающих строителей коммунизма.

Наиболее мощные силы против Учителя: ветераны (труда и армии), наробраз, комсомол, университет, рабочие, а также напуганные размахом событий сами «неедяки».

Московскому эмиссару, секретарю горкома и кому-то еще все это страшно не нравится, но они уступают напору гласности.

Приговор:

1) запрещена преподавательская деятельность,

2) выдворение на пенсию,

3) административная высылка.

Такой вой, что про Флору забыли. М<ожет> б<ыть,> Г. А. и хотел их отвлечь на себя. Ан нет.

Ц<ентральный> О<рган> отметил: «Запущена третья очередь комбината по высококачественным брынзам».

[Записи на отдельных листах]

На протяжении текста 40ЛС, начиная с определенного момента, на заднем плане должен 3–4 раза промелькнуть Агасфер Лукич. В полный рост он возникает в последнем эпизоде.

Аналог Каифы — заведующий гороно.

Понтий Пилат — уполномоченный ЦК КПСС.

Сторонники Учителя из университета с факультета социологии и прогностики.

Эпизод: менестрель-неедяк, поет только под открытым небом, категорически отказывается петь «перед трубками» на студиях.

Очень известен, весь город сбегается на загородный стадион, где он выступает — с шапкой по кругу (вернее, шапка лежит у его ног).

Неедяки: люди с очень малыми потребностями.

1) Семейные неедяки — очень благородные, любят детей и отдают все свое время им, не доверяют воспитание ни детским садам, ни школам, ни пионерам, ни комсомолу. Главное воспитание детей — дошкольное.

2) Их антиподы — подростки, ничего не хотят делать, ни учиться, ни работать. Балдеж, тусовки, секс. Лень.

Но это не организация, это «рыбак рыбака».

3) Неедяки-художники, большей частью графоманы, работа для себя: живопись, скульптура, шитье и т. д. Гл<авным> обр<разом> непризнанные.

4) Бродяги по убеждению. Талант к бродяжничеству.

5) Доморощенные философы, «натуралисты» (любовь к природе и ненависть к цивилизации).


Наркомания, проституция, алкоголизм.


Учитель: Григорий Александрович Носов.

Представитель 1-го поколения учителей, обучающих учителей, человек фантастический.

Преподаватель одного из классов учительского колледжа, созданного 20 лет назад, был там даже и завучем. М<ожет> б<ыть,> он и сейчас директор.

Называют учеников коллегами, а учебное заведение — лицей. Лицеисты, а преподаватели обращаются — коллеги, и между собой тоже.

Отбирают из пятых классов педагогических школ. Через наблюдение, тестирование, практику в детсадах.

Школы:

с педагогическим уклоном,

с математическим,

с естественнонаучным,

с медицинским,

с гуманитарным,

с технологическим уклоном.

Педология: забота о психич<еском> и физич<еском> воспитании детей. Воспитание высококачественного гражданина стоит дорого!

Корчак: человечность против рационализма.

Антииуда, верный ученик Носова: Лева Мытарин.

Лицей отворачивается от Носова. Это последний удар. Но осталось с Носовым несколько ребят, один из них Мытарин. Что дороже: человечность или принципы человечности? Эта группка «апостолов» плюет на принципы, им не важно, прав Носов или нет, они остаются при нем из любви к нему.

Я поинтересовался: действительно, «звездные кладбища» существуют, были открыты именно Манохиным и получили название от его имени. А сам Манохин исчез, видимо, разочаровался и ушел из астрономии.


Дать специалистам почитать про апокалипсис и о Мусейлиме.


Половина лицеистов — на двухгодичных курсах подготовки учителей из взрослых: бывш<их> командиров армии и флота, политработников, мастеров производства, космонавтов и т. д., выказавших способности к воспитанию.

16.03.87

Флора (система) — фауна (трудовики).

Крайнее крыло флоры — фанатики («блаумы») — полное пренебрежение физическим кайфом, бездумье сладостное, отключение от комфорта полное, могут замерзнуть в поле зимой, их с проклятьями вытаскивают; кочуют по стране, питаются сырыми овощами и фруктами.

Флора — по возрасту от 12–13 по 20 лет. Это 90 %. После 20 лет часть становится профессиональными бродягами, гибнет от наркотиков, основная масса возвращается в сферу производства — постоянного или по найму. Остальные 10 % — аристократы флоры, их цимес — воспитание детей, они не собираются видеть в труде дело доблести и геройства. Это оседлые, зарабатывают от случая к случаю, потребности мизерные.

Наличие флоры — результат того, что систематическая теория и практика педагогики не создана (еще), и есть мнение, что она и не будет создана. Лозунг, что не должно быть лишних людей, в условиях изобилия жратвы не работает пока, КПД — очень мал.

Пока еще цветочки — нужны массы неквалифицированного труда и сферы примитивного обслуживания. А что будет лет через 50, когда разовьется бытовая кибернетика.

Переходный период! Социолог говорит: сейчас мы еще имеем моральное право стукнуть на блаума кулаком: нужны рабочие, а ты филонишь! А через 50 лет? Блаум скажет: ладно, хрен с вами, давайте работу. А какую работу мы сможем ему предоставить?


Гор<од> Ташлинск.

Региональный университет: Степной университет, возникший на базе Степной обсерватории — физмат, геологический, сельскохозяйственный, астрономия, геодезия, геология, педагогический факультет. 2 тыс. студентов, 200 преподавателей. Обучение платное на физмате и геологич<еском>. Платное лично. На педагогич<еском> и сельскохоз<яйственном> — за счет агропрома и агропоселков.

Заводы: мясокомбинат и молочный комбинат, 3 пекарни. Два театра, два концертных зала, видеотеатры (они же закусочные-интимы) — десятки.

Кооперативные: кафе и т. д.

Газеты:

Ташлинская Правда (партийная),

Городские известия (советская),

Университетский вестник (университетско-учительская),

Ташлинский Агрохозяин (промышленных рабочих и сельских),

Кооператор (кооперативная),

Молодежные новости (молодежная, ЛКСМ)

и т. д.


Население Ташлинска — ок<оло> 50 тыс.

Мощная автострада — от Курска на Актюбинск. Железная дорога.

Аэробусный аэродром.


Клубы по интересам: КЛФ, книголюбов, десяток клубов компьютерных игр, филателистов, два женских клуба, три мужских клуба, клуб пенсионеров.

Городской телерадиоцентр.

Показать атмосферу неприязни к пьяному человеку. Не будет сочувствия, напр<имер>, в транспорте, а высадят со злостью.

Коньяк, шампанское, вино — в свободной продаже, но берут мало.


Типичная сценка в автобусе: вошел слегка поддатый, не рассчитавший сил, забился в уголок. Но некий пенсионер учуял и принялся распекать, и недоброжелательный нейтралитет в автобусе к выпившему, и выпивший удирает на первой же остановке.


Особый вид флоры: талантливый потребитель духовных благ: читатель, слушатель, зритель, вообще ценитель. Работать, создавать не годен. Но он нужен творцам больше, чем кто-либо другой. Казалось бы, готовые критики. Но у них алексия, двух слов на бумаге связать не могут. Болтать — сколько угодно. Для творца это необходимый измерительный инструмент.

С точки зрения трудяги это типичный неедяк-паразит. Но это редкий талант, люди-резонаторы.

Флора — это люди, талант которых на данном уровне развития педагогики не обнаруживается.

Проявления преступности:

1) Производство наркотиков на вывоз в лабораториях Университета и молочного комбината.

2) Местное:

а) рэкет (по кооперативам),

б) кооператоры подкупают должностных лиц в исполкоме (напр<имер,> подряд на поставки стройматериалов),

в) частные налоги с кооператоров чиновникам,

г) мухлеж чиновников на границе между государств<енными> и кооперативными предприятиями,

д) хулиганство (немотивированное).

Туристы, ездящие за рубеж.

Отток молодежи в другие районы страны — гл<авным> обр<азом> на Север и Северо-Восток, где много платят. Миграционная проблема.

С другой стороны — приток денег от тех, кто возвращается. Возвращалось 30–40 % — и со строек, и из армии. А также с отпускниками. Отель «Отпускник».


Кредитные пластины! Все на сберкнижку, каждому выдается кредитная пластина.


Важнейший элемент воспитательской системы Носова — тыкать своих учеников (старших) в самые грязные углы жизни. Он невероятно много знает о городе. И водит учеников за кулисы даже в самые острые моменты подпольной жизни этих кулис.

1) проститутки,

2) рэкетиры,

3) тусовки,

4) концерт великого фловера,

5) подпольная наркофабрика,

6) на свои споры и дискуссии со своими противниками,

7) подсаживает их в тюрьму,

8) школа дефективных детей,

9) в семьи, где ругаются из-за детей. Вообще в неблагополучные семьи.


Везде учит сочувствию к страданию: утихомиривать буйных хулиганов, перевязывать раны, утешать обиженных, стараться понять проституток и т. д.

Лев Матвеев сопровождает Носова, так как делает дипломное сочинение «Мой любимый учитель в истории».

Всегдашняя готовность переходить из одного состояния в другое. С веселой вечеринки вдруг берет ученика и отводит в тюрьму: посидеть два-три дня.

«Учитель не имеет покоя. Он как врач. Всегда должен быть готов на выезд, как милиция или скорая помощь».

У Носова неудачный сын. Или бешеный честолюбец, пропагандист и теоретик Флоры. Прирожденный оратор, а ораторы в это время не нужны. Где применить этот талант? Перед рабочими — плюнут. Перед студентами — засмеют. Нет знаний. Великолепный имитатор убежденности. В революцию он бы полки на смерть посылал. Великий Артист. Славолюб.

Когда терзают Носова — ставят ему в вину: 1) своего сына не сумел воспитать, какой же он воспитатель? 2) выгораживает флору из родственных побуждений.


Реакция Матвеева на расправу над Носовым. Он возмутился. Ему: «Вы разделяете взгляды Носова?» — «Конечно, нет». — «Так чего же вы залупаетесь?» — «Он лучший из людей. Даже его ошибки в сто раз грандиознее в позитивном значении своем, чем ваша казенная правда».

Он покинул Лицей. Вот почему его дипломное сочинение о Носове так и не было написано. А теперь, 50 лет спустя, он хочет восполнить этот пробел в своей жизни и выполнить свой долг.

17.03.87

Трагедия «Хиуса». Победная реляция о высадке. Он побледнел и сказал: «Они обречены».

Лева Матвеев. Уподобление себя Агасферу. Лежал на груди Учителя, чтобы закрыть от стрелы.

В Лицее с 7–8 класса начинается тщательное приобщение к внутренней политике.


Лицеи были тогда экспериментальными, не серийными учреждениями. Всего-то по стране их было не более полутора десятков, и ставили на них самых отчаянных, самых дерзких преподавателей.

Соответственно, и программы их были уникальны, в соответствии с воззрениями руководителей.

…внутренняя политика. Помнится, я тогда был еще в пятом классе, Носов поставил на обсуждение старших «Проект о…».

Старшие ни хрена в этом не понимали, но Носов разогнал их по предприятиям, учреждениям, семьям и заставил писать отчеты и мнения.


«Милость к падшим…»? Да нет, не то это. Он их падшими не считал, вот в чем дело. [Этот абзац сбоку обведен фигурной скобкой с надписью: «оч<ень> важно».]

Вроде как бы пропагандировал равенство негров и белых. Но какое м<ожет> б<ыть> равенство между тунеядцем и трудовиком?


Наступило время, когда трудиться — право, а не обязанность.


Уполномоченный ЦК: Морий Сергеевич Филатов.


Уполномоченный ЦК Филатов остановился в «люксе» отеля «Отпускник». Администратор сообщил об этом соседним «люксам», кот<орые> занимали «северяне», и там воцарилась уважительная тишина.


На Северо-Востоке зона «Интернацио», «урано-никелевая республика» — кап<италистических> и соц<иалистических> стран. В «Отпускнике» живет уроженец Ташлинска, оператор легендарных «урановых машин». Гульба гульбой, а главное — непрестанные споры и ругань — и не по теме, а по социологии. Нужно — не нужно, кому выгодно, отток ребят из Ташлинска и т. д.

Потому и не остановился у родителей.


«Надо помнить, что произошло это всего через полтора десятка лет после 35-го съезда и постановления „О приоритетных министерствах“, когда были весело и бешено раздавлены разлагающиеся чудовища — медлительные, своекорыстные — Академия меднаук, Академия педнаук…»


Суеверий нет. Но!

Стаи ворон. Нашествие сусликов. Муравьи.

Никто не обращает внимания, а Носов озабочен.

Оружие у Флоры: едят ворон и сусликов.

Проблема оружия.


…прозвучали слова об академиках-холуях.


ГБ: известно, что Носов с учениками в прошлом году посетил хим<ическую> лабораторию Университета, где как раз была встреча изготовителей с транспортниками.

Носов: Было.

ГБ: Вы не донесли об этом. Почему?

Носов: Надо было показать будущим учителям, как это выглядит.

ГБ: Спасибо.

Носов: Я не утверждаю, что, нарушив закон, я поступил правильно, но…

ГБ: Позвольте справку. Тогда-то, два месяца спустя, группа учеников Носова взяла и доставила три эшелона транспортников…

Носов этих ребят не одобряет.


Огромная дифференциация закон — не закон. Промежутка почти нет.


— Комсомольская организация Лицея выражает вам недоверие, товарищ Носов.

— Нужен еще один вертолет, а вы покупаете дерьмовые плитки для облицовки!

— Дерьмовые? А вам хотелось бы, чтобы город был как сортир прошлого века?

— Товарищи. Напоминаю вам, что речь идет о делах государственной важности, а не о ссоре детской об игрушках. 50 лет прошло, а вы так ничему и не научились…

Отвратительно навязывание своего принципа другим. Человечность много больше принципов человечности. Поносив башмаки, ты скорее сожжешь их, чем отдашь флоре, которая ничего от тебя не требует: «Иди и сам заработай на эти башмаки!» Этим ты унижаешь не только флору, но и себя.


Учитель говорит на тему: как поступать с преступниками. Кого мы наказываем? Никогда закон не наказывает человека, кот<орый> совершает преступление. Тот, кого ставят к стенке, — это не тот, который совершил насилие. Либо уже не тот, либо еще не тот.


Георгий Антонович Носов

Олег Матвеев

август 2033 года.

Определить фазы луны по числам августа.


Шествие детишек-младшеклассников по безопасной полосе с лозунгами «Тунеядцев вон из города!». Бешенство Носова.

Носов живет в 2-комнатной квартирке. Очень чистой. Каждый день начинает с того, что тщательно ее прибирает.

Известен случай, когда два лицеиста — парень и девушка 18 лет не имели где полежать, и он отдал им квартиру на месяц.

18.03.87

Эпизод: дискуссия между теоретиком «флоры» и Носовым. Теоретик (впоследствии оказывается, что это сын Носова) пропагандирует «флору» как наивысшее доступное человеку счастье. Носов упрекает теоретика: есть и другие состояния, не менее дающие счастье, и, отрицая это, он, теоретик, берет на душу большой грех. Олег Матвеев только потом с изумлением узнает, что теоретик — сын Носова.

В городе есть частник-сапожник, кот<орый> шьет для фловеров «шузы» (фирменные), на этом сколотил состояние.

«Флору» поддерживают те, кто на ней наживается: распространители наркотиков, самогонщики, сапожник, портной, интендант, торгующий списанными комбинезонами десантников. Это потом ставится в вину Носову.

Носова на дискуссии поддерживает зав<едующий> отделом культуры горисполкома, главарь тайной мафии. Носов решительно отмежевывается от него: «Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Лучше не иметь никакой поддержки, нежели поддержку от вас…»

«Бытие определяет сознание. Но, к счастью, случается и так, что сознание опережает бытие, иначе мы бы до сих пор сидели в пещерах».

Георгий Антонович Носов. Род<ился в> 1980 году. Уроженец Ташлинска, из семьи ветеринара. Окончил городской педтехникум. В 2013 году в Ташлинске открылся Лицей.

16 лет (1996) — кончил десятилетку.

19 лет (1999) — кончил педтехникум.

24 года (2004) — после пятилетней работы в нач<альной> школе — поступил в Оренбургский педвуз по русскому языку и литературе.

30 лет (2010) — кончил институт (6 лет).

Еще в институте включается в движение за новую школу. Оренбургский институт — один из центров этого движения. Возвр<ащается> в Ташлинск преподавателем в новую школу, 3 года пробивает Лицей.

33 года (2013) — становится директором Лицея. И с тех пор директором школы, готовящей учителей.

Набираются особо одаренные в области педагогики дети. Отбираются особой системой тестирования и наблюдения в обычных школах с 5-го класса.

В Лицее учатся 6 лет — с 6-го по 12 класс.

В 6 классе — 100 чел. по 20 чел. в классе, до 12 класса доходят 20 чел. Один класс. Остальные — отсев.

Отсеянные за первые 4 года отлично изучены на предмет выяснения их талантов и идут с преимуществом в любой ВУЗ.

Остальные 5 и 6 классы — уже учительская элита.

В стране пока десять Лицеев, оттуда идут в спецпединститут, по окончании коего идут преподавателями новых Лицеев.

В Лицее 1 преподаватель на 10 учеников, т<аким> о<бразом> там 30 преподавателей.

После окончания спецпедвуза ежегодно открываются три новых Лицея.

Вся новая система пребывает под непрерывным огнем Академии педнаук:

1) закрыть лицеи как элитную систему;

2) всемерно расширить систему лицеев, надо не 3, а 33 ежегодно.

Система лицеев подчинена некоему членкору, секретарю ЦК с аппаратом на правах госкомитета.


Каждый старшеклассник имеет в младших классах 2–3-х подопечных. Они непрерывно заняты. Свои уроки, внеклассная работа с младшими, практика в детских домах и яслях и т. д.

Обстановка в Лицее очень демократичная, все делают общее дело и в этом смысле равны.

Найти цитату из «СС в действии»[34] по поводу сексуального возбуждения полумертвого человека.

«Петька утверждает, будто откровенные разговоры на сексуальные темы освобождают подсознание и помогают в смысле облегчения, так что обсуждение статей девиц необходимо, а кто против — тот ханжа и дурак».

Две рукописи лежали передо мною, когда я задумал начать эту книгу.


Сюжет:

1. Необходимые пояснения.

2. [текст отсутствует]

3. Тусовка, диспут между Носовым и Проповедником (сыном).

4. Битва на стадионе (с великим менестрелем).

5. Сцена рэкета.

6. Фловер прибегает к Носову и сообщает, что узнал от отца о готовящейся в городе акции против «флоры».

7. Носов у мэра города. При этом заходит главный мафиози и встает горой за «флору», а мэр отмалчивается. Носов склочничает с мафиози. Визит кончается ничем.

8. Сцена с инициатором — Ревекка, Рива Ивановна Гинзбург, сторонница ликвидации элитарности Лицеев и удесятерения их числа. Это честная фанатичка.

9. У дружинников.

10. У секретаря горкома.

11. Неудача с «флорой»: предложат им уходить, а они отказались.

12. В печати: сначала репортаж о погроме на стадионе. На следующий день — «Доколе?» — статья Гинзбург. И на следующий день — подборка писем: три «за» и одно Г. А. Носова — против. А также статья университетского социолога: в статье Носова (кстати, почему редакция не сочла нужным прямо указать, кто такой Носов, один из самых уважаемых людей города?) содержатся мысли, над кот<орыми> мы должны задуматься…


Заключит<ельный> эпизод: Носов рано утром в день «акции» приходит к фловерам, чтобы его выслали вместе с ними. Фловеры шарахаются от него, считают его виновником, перепуганный сын пытается его увести. Уже движутся громадные автобусы к ним.

И тут появляется Агасфер Лукич.


Олег накануне идет к Филатову и там дает свое кредо: ошибка Носова в миллион раз более нужна народу, чем вся ваша дешевая правота.

19.03.87

4 стр. «Необходимых пояснений» для 40ЛС.

[Конец записей на отдельных листах]

20.03.87

Находимся в Репино. Пишем 40ЛС.

Обязательно надо в ОЗ:

1. Предложение Демиурга: «Мне все равно: один опыт над миллионами или миллион опытов над одним».

2. Разговор Демиурга с проектантом «Лишения страха» (в виде стенограммы-диалога).

3. Концовка. Знакомство Манохина с Г. А. Носовым.

4. Сцена с Иудой. И рассказ о Демиурге (Вар-Равван и пр<очее>).


Обсуждаем общие дела ф<антасти>ки: 30-томник.


5. Идея уничтожения злобных апостолов.

21.03.87

Обсуждаем встречу бюро Совета с госкомиздат<ом>.

22.03.87

Домой.


24 марта между Авторами и Центральной студией детских и юношеских фильмов имени М. Горького заключается договор на написание литературного сценария «Жук в муравейнике».

В апреле «Уральский следопыт» выполняет свое обещание — публикует ответы АБС на вопросы, присланные читателями. Ответы предваряются обращением к читателям.

Из: АБС. Многие из вас спрашивают…

Дорогие читатели УС! Дорогие любители фантастики! Дорогие товарищи!

Писем от вас пришло числом 95 — размерами от половинки тетрадного листка до двух десятков машинописных страниц, исписанных с обеих сторон весьма убористым почерком.

Такая масса корреспонденции никогда прежде не рушилась на нас в одночасье, и мы, признаться, впали было в некоторую оторопь, но нам удалось преодолеть малодушие, и вот мы пытаемся ответить вам — если и не всем, то, по крайней мере, большинству.

Для начала введем некоторые ограничения.

Прежде всего мы оставляем в стороне вопросы, заданные в одном-двух или, много-много, в трех письмах.

Далее, сочли мы за благо отказаться от изложения своих биографий. Жизнь у нас, как и у многих людей нашего поколения, была довольно разнообразной, и описание ее отняло бы слишком много места.

В-третьих, не станем мы отвечать и на вопросы вроде: «Почему бы вам не написать о…?», «Что вы хотели сказать такой-то повестью…?», «Что побудило вас написать эту повесть так, а не иначе?..» Помнится, у Киплинга: «и он спрашивал свою тетку Страусиху, почему у нее перья в хвосте растут так, а не иначе, и тетка Страусиха клевала его своим твердым-претвердым клювом».

В-четвертых, многие из вас спрашивают, где и как можно приобрести наши произведения. (Один читатель из подмосковного Голицына с завидным прямодушием пишет: «Очень хочу иметь все ваши произведения. Ведь не успели еще их раздарить друзьям?») На такие вопросы мы ответить не в состоянии. Тут и нам самим иногда приходится нелегко. Например, чтобы выбить из издательства «Азернешр» (Баку) хотя бы десяток экземпляров вышедшей там нашей книги, пришлось обращаться в ЦК Компартии Азербайджана.

Далее, не станем мы отвечать и на вопросы, что мы думаем о летающих тарелках и о прочей жизни на Марсе, потому что мы свое давно уже отдумали, а теперь думайте вы сами, и пусть вам будет от этого много пользы и удовольствия.

И, наконец, воздержимся мы и от высказываний по поводу ваших оценок нашей скромной работы. Это было бы делом неблагодарным. Посудите сами. Офицер запаса из Иркутска полагает все у нас превосходным и только «Улитку на склоне» и «Сказку о Тройке» считает произведениями, недостойными таланта нашего и чуть ли не порочными. Санитарный врач из Тувы доволен у нас всем, а особенно — «Улиткой». А ученик из физматшколы в Ленинграде без обиняков заявляет, что «Улитка» есть единственное наше произведение, которое стоит читать. Или вот шофер из Рязани превозносит фильм «Сталкер» как чуть ли не вершину кинофантастики, ленинградский слесарь-монтажник определяет «Сталкера» как неудачу по всем статьям. Или, например, член КЛФ «Алькор» (Омск): «Окончание вашей повести „Волны гасят ветер“ выглядит скомканным. Почему?» Да откуда нам знать — почему? Может, оно, это окончание, только выглядит скомканным? А может, оно не выглядит, а действительно скомкано? А то и еще чище: один ленинградец с набережной Фонтанки выражает мнение, будто мы — писсимисты. Выражает трижды на одной страничке. А мы с раннего детства этим не грешили, честное слово…

Вот такие ограничения.

И еще одно принципиального характера условие. Ваши вопросы адресованы нам. Естественно, и отвечаем на них — мы. Отвечаем — в меру своего понимания взаимовлияний литературы и жизни, сообразуясь с собственными пристрастиями, коих не навязываем ни редакции «Уральского следопыта», ни читателям журнала.

Теперь, благословясь, приступим.

<…>


13 апреля на очередном заседании ленинградского семинара писателей-фантастов БН делает обстоятельный доклад, в котором рассказывает об истории написания УНС. Позднее этот материал был опубликован в фэнзине «Сизиф», а еще позже частью его БН воспользовался, когда писал для собрания сочинений «Комментарии к пройденному», поэтому приведем из него лишь выдержки.

Из архива. БНС. Из доклада на ленинградском семинаре писателей-фантастов

Может возникнуть вопрос, почему я взял именно «Улитку…». Ну, во-первых, «Улитка…» — это повесть необычная для нас, стоящая особняком. Повесть, которая явилась определенным тупиком, повесть, повторить которую оказалось невозможным и которая, вероятно, не нуждается в повторении. В этом смысле она необычна. Во-вторых, «Улитка…» — повесть, необычная по методике ее написания. Вообще говоря, всякий человек, который написал в своей жизни хотя бы двадцать авторских листов, знает, что существует всего две методики написания фантастических романов. Методика номер один — это работа от концепции. Вы берете откуда-то, высасываете из пальца, эвристически подходите к какой-то концепции, к какой-то теореме, к некоей формулировке, которая касается свойств общества, мира, Вселенной, а затем создаете ситуацию, которая наилучшим образом демонстрирует эту самую концепцию. Второй путь, сами понимаете, обратный. Вы отталкиваетесь от ситуации, которая почему-то поражает ваше воображение, и, исходя из этой ситуации, создаете мир, одной из граней коего обязательно будет определенная концепция. Если ситуация интересная, полная, захватывает большие куски мира, то рано или поздно откуда-то выделится концепция и станет если не стержнем вещи, то, во всяком случае, значительной, важной его частью.

Ну, чтобы не говорить голословно… Характерный пример повести, которая возникла из ситуации, это «Далекая Радуга». Вот возникла совершенно не новая, заметьте, очень старая ситуация — катастрофа, да, человечество гибнет, то есть маленькая часть человечества, но гибнет целиком — как ведут себя люди в этой ситуации? Сама по себе ситуация породила все остальное: там появились потом концепции, связанные со свойствами коммунистического общества, там… появились, ну… образы, появились люди, появились приключения, все что угодно. Возникло все. Из ситуации. Второй пример, противоположного типа — это, скажем, «Хищные вещи века». Там все возникло из концепции, из представления о том тупике, в который попадет человеческое общество, если оно будет развиваться по тому пути, по которому оно развивается сейчас. Если мы не научимся делать так, чтобы большинство, пусть не все, но хотя бы большинство людей находили счастье в удовлетворении духовных потребностей, то мы влезем вот в тот тупик, который в конце концов был описан нами в «Хищных вещах века». Началось все с концепции, с определенного представления о ходе человеческого развития, и на базе этой концепции была построена ситуация, целый мир, люди, детектив, все что угодно.

Хотя мне кажется, что управлять методикой нельзя. Нельзя поставить задачу: вот теперь напишу-ка я концептуальную повесть и придумаю-ка я концепцию. Нельзя придумать концепцию, она приходит откуда-то, из разговоров и споров, из книг — она откуда-то приходит, и тогда, если она возникла, если она содержательна, вы рождаете из нее ситуацию. То же самое — с ситуацией…

«Улитка на склоне» в этом плане тоже представляет определенный интерес. Потому что эта повесть, если угодно, третьего типа. Это повесть кризисная. Не знаю, все ли присутствующие знакомы с таким, достаточно жутким, явлением в жизни каждого автора — состоянием кризиса. Когда автор мечется между концепцией и ситуацией, не понимая, что выбрать за основу. Сначала ему нравится концепция, но из этой концепции не получается интересной ситуации. Когда же он находит интересную ситуацию, он не видит в ней никакой концепции, а просто там какое-то развлеченчество… И вот он мечется между двумя этими фундаментальными методиками, как тот самый господь бог, которого спросили, может ли он создать камень, который сам же не сможет поднять. Автор начинает «зуммерить» — и это кризис. Это очень болезненно и неприятно для него. Это делает написание произведения похожим на самые обыкновенные роды. А опыт показывает, что чем мучительнее «роды», тем любопытнее получается результат. Так вот, «Улитка…» — вещь кризисная, и этим она отличается от упомянутых выше «Далекой Радуги» и «Хищных вещей века», которые, в общем, родились благополучно, у них была легкая судьба, родились они легко, спокойно. Требовалось только трудолюбие и не требовалось какой-то жуткой эмоциональной потогонии, если можно так выразиться. Итак, «Улитка на склоне»…

<…>

Нам очень понравилось, что мы придумали нашему герою местную кличку — Молчун. Почему, собственно говоря, Молчун? Он не молчал, он говорил. Дело в том, что по своей земной привычке он говорит раз в пять меньше, чем окружающие. Для того чтобы высказать мысль, ему достаточно одной фразы. Деревенские говорят ему: «Да ты говори-то поподробнее, только начнешь тебя понимать, а ты уже замолчал»…

Я очень рад был вставить это, потому что нечто подобное я заметил на заседаниях нашей секции. Заметил, что мои выступления как-то, в общем, оставляют… Потому что, принадлежа к людям-научникам, я привык говорить коротко и только то, что нужно для дела. У меня не было предисловия, завязки, кульминации, развязки. Я просто вставал и говорил то, что думаю. И садился. Я сначала не понимал, думал: может, я невнятно или несвязно говорил? Но потом пришла именно эта мысль, что люди просто не успевают! Они только приготовились слушать, а он уже сел…

<…>


В 14-м номере периодического издания «Блокнот агитатора» публикуется интервью с БНом, взятое Андреем Измайловым. Они говорят о будущем.

БНС. Вопросы остаются

Братья Аркадий и Борис Стругацкие в своих книгах о близком и отдаленном будущем вот уже четверть века пытаются ответить на вечные вопросы, которые были, есть и будут актуальными именно потому, что они вечные.

Но разве можно сказать о будущем ВСЕ? Оно ведь только будет. И сколько бы о нем ни было написано книг, вопросы остаются. И Борис Натанович согласился на них ответить.

— Понедельник, как известно из вашей повести, начинается в субботу. И будущее начинается сегодня. Это — дети. Какими мы их вырастим, таково и грядущее. В книгах «Полдень. XXII век», «Далекая Радуга», «Стажеры» потомки, отдаленные от нас веками, избавлены от комплекса отрицательных качеств, который в каждом из нас еще есть. Каким видится вам путь к Человеку Будущего?

— Мне кажется, что сейчас единственный путь — это создание теории Воспитания Человека. Должна быть выработана методика превращения человеческого младенца, несмышленыша в существо разумное в самом высоком и широком смысле этого слова. Человечество должно научиться безошибочно (или хотя бы почти безошибочно) воспитывать в своих детях доброту, честность, благородство, душевную щедрость. Мне очень хочется верить, что такая теория и такая Методика будут рано или поздно открыты и сформулированы.

Ведь существует уже почти безотказная методика превращения человека в боевой механизм, в машину уничтожения себе подобных. Рейнджеры, пресловутые «береты» всех мастей… Значит, воспитывать в человеке жестокость и беспощадность земляне уже научились. И поставили свою планету на грань гибели. Не пора ли все свои силы бросить на отыскание алгоритма воспитания Доброты и Благородства, алгоритма столь же безотказного и эффективного?

— Допустим, выработали искомую методику, в человеке воспитали доброту, и с детства он добр. Но вот наступает переходный возраст, когда подросток хочет самоутвердиться тем или иным образом…

— Это фундаментальная проблема, стоящая перед Теорией Воспитания. Как найти в молодом человеке его талант, его умение делать что-то лучше других. Такой талант есть в каждом здоровом человеке, если иметь в виду все возможные сферы приложения рук, ума или души. Талант портняжить или слесарить, талант решать абстрактные задачи, просто талант к сопереживанию, равно необходимый всем.

Подросток мучается, шарахается из стороны в сторону, всячески изгаляется прежде всего потому, что им владеет почти инстинктивное желание самоутвердиться, выделиться, стать самостоятельной и совершенно особенной личностью. Но свой главный талант он, как правило, обнаружить в себе сам, без посторонней помощи, не способен. Вот он и ломится в открытые двери, толпой валит по проторенным дорожкам, хватает то, что ближе всего лежит: поярче и помоднее вырядиться; погромче заорать — желательно с применением технических средств; похлеще выразиться. Не в силах обнаружить в себе свой талант, он стремится заменить его каким-нибудь ярко раскрашенным «протезом».

Теория Воспитания должна уметь находить талант в подростке и взращивать этот талант наиболее эффективным и естественным образом. Заметьте: не штамповать из живых детей неких биороботов с заданными функциями, а всячески способствовать тому, чтобы человек нашел себя, свое главное умение, свое призвание. И прежде всего надо будет научиться находить талант Учителя, самый важный из талантов. Ибо по-настоящему широко Теория Воспитания начнет развиваться только после появления мощного социального слоя Учителей.

— Предположим, уже существует Теория Воспитания, уже появился слой Учителей, умеющих найти в каждом только ему присущий талант. Всякий ли труд при этом найдет своих поклонников?

— Иначе говоря: как быть с неприятными, традиционно «малоаппетитными» профессиями? Два обстоятельства внушают определенный оптимизм в этом вопросе. Во-первых, человеческие пристрастия и склонности воистину безграничны. А во-вторых, человек всегда делает хорошо ту работу, которая у него «идет». И чем лучше у него получается, тем с большим удовольствием и самоотдачей он трудится… Я кое-что знаю о труде патологоанатомов. Знаю, что существуют знаменитые мастера и великие энтузиасты этой страшноватой даже (с точки зрения подавляющего большинства) профессии.

Источник неприятных коллизий и даже трагедий мне видится, скорее, в другом. К сожалению, частенько бывает так, что человек с особой страстью стремится применить себя как раз в той области, где никаких способностей у него нет. Таковы «графоманы» всех видов — актеры, вообразившие себя писателями; инженеры, ударившиеся вдруг в самую абстрактную математику; географы, занявшиеся изобретательством, и так далее. Имя им легион, и судьба их воистину печальна… Это — тоже работа для теории Воспитания: направить устремления человека в русло доступного, помочь ему установить гармонию между желаниями и возможностями, научить его трезво взвешивать свои способности и не превращаться в мономана.

— Утверждаться всегда сложнее, чем самоутверждаться. Себя обманывать — это и проще, и приятней. Сначала, в подростковом возрасте, ярко раскрашенными «протезами», как вы сказали. В более зрелом возрасте — наличием денег, квартиры, машины. Слово «престижность» давно приобрело отнюдь не уничижительный оттенок. Не потому ли, что это проще всего, столь обширную массу людей охватил «вещизм», страсть к накопительству?

— По этому поводу у нас в «Понедельнике…» есть очень даже неплохие слова о том, что для развития духовных способностей нужен талант, а вот для развития материальных потребностей никакого таланта не нужно, они развиваются спонтанно. И ведь действительно! Получать побольше, работая поменьше, — это, к сожалению, заложено в нашей обезьяньей природе. Вот с чем надо бороться до тех пор, пока не произойдет перестройка в сознании и мы станем уважать человека исходя из того, сколько он отдал, а не сколько и чего потребил.

— Пока же произошла несколько иная перестройка в сознании — человек труда в некотором роде перестал быть «маяком», если можно так выразиться. Не потому ли, что понятие «труд» было в последние годы, десятилетие затаскано в многочисленных лозунгах, которые, по строгому счету, — ни уму, ни сердцу?

— Труд — это серьезно. И труд — это прежде всего тяжело. «В поте лица твоего будешь есть хлеб». Десятки веков миновали, но, по существу, нечего пока нам добавить к этой суровой формуле. Легкого труда вообще не бывает. Если, разумеется, человек работает добросовестно. Труд может приносить и радость, и деньги. Труд может приносить только одни деньги. Но всегда он — в поте лица. Разумеется, не одна лишь необходимость добывать себе хлеб насущный является движителем нашей трудовой деятельности.

Скажем, энтузиазм. Прекрасный, благороднейший, достойный всяческого восхищения порыв! Но он годится лишь в экстремальных ситуациях, и энергия его быстро иссякает — так уж, видимо, устроен человек. Творческое горение — идеальный движитель, и мощный, и долгодействующий. Он замечателен еще и тем, что служит сам по себе наградой творцу, ибо творческий труд дарует высокое наслаждение, с которым немногие, так сказать, материальные наслаждения могут сравниться. Но, увы, это встречается сравнительно редко. Мы пока не умеем обнаруживать в людях творческую жилку, она сплошь и рядом пропадает втуне.

Вот и оказывается, что наиболее распространенным движителем в наше время являются самые прозаические деньги. Поэтому не будем витать в облаках. Будем исходить из того, что еще много десятилетий главным стимулом для хорошей работы будет хорошая зарплата. И если мы хотим, чтобы из человека вырос труженик, а не разгильдяй и нахлебник, надо создать такую ситуацию, чтобы работать во всех отношениях было выгоднее, чем не работать. Чтобы не на словах, а на деле реализовался бы прекрасный принцип «любой труд хорош и почетен, если он нужен обществу». Тогда человек труда — это будет звучать!

— Собственно, изменения, происходящие сегодня в нашей экономике и в повседневной жизни, как раз и направлены на это. Не так ли? Но это сегодня. А в будущем?

— Нынешнее состояние экономики наводит на мысль о человеке, который живет и движется, управляясь лишь прямыми командами своей центральной нервной системы. Ну, например, чтобы взять со стола ложку, ему приходится действовать примерно так: «Внимание! Рука у меня опущена, значит, ее надлежит согнуть в локтевом суставе. Для этого надлежит сократить плечевую мышцу, одновременно расслабляя трехглавую мышцу… Плечевую кость закрепить! Напрячь мышцы, идущие от лопатки к плечевой кости и от грудной клетки — к лопатке! Что-то плохо дело идет… А! Кровеносная система, а ну-ка — поддать свежей крови в плечевую мышцу! так, хорошо… Стоп-стоп-стоп! Куда тебя понесло — выше головы! Назад!» и так далее… Разумеется, организм действует не так. Мозг отдает только приказы самого общего вида, а все частности берут на себя вегетативная нервная система и подкорка, действующие автоматически, без участия нашего сознания.

Точно так же разумно устроенная экономика должна представлять собой самоорганизующую систему, сплетение прямых и обратных связей, гигантский автоматически работающий механизм, нацеленный на производство оптимально необходимого количества материальных и духовных благ. Каждый элемент этого механизма (будь то отдельный производственник, или отдельный завод, или отрасль) должны управляться немногими ясными принципами. Например: «Хорошая работа — это работа, удовлетворяющая некую общественную потребность». Или: «Хорошая работа очень хорошо оплачивается, плохая работа наказывается, вплоть до увольнения». Партийные документы последнего времени, постановления о нетрудовых доходах, об индивидуальной трудовой деятельности, проект Закона о государственном предприятии — как раз и есть те шаги, очень верные, на пути к экономике Будущего. И таких шагов, думается, предстоит еще сделать немало.

— В повести «Хищные вещи века», написанной братьями Стругацкими более двадцати лет назад, изображено некое западное общество, в котором, судя по обилию материальных благ, экономика «работает как часы». Тем не менее, общество это, мягко говоря, весьма далеко от совершенства. Маловнятные группы различного толка, признающие закон кулака, алкоголизм, наркомания…

— С детства нам объясняли, что алкоголизм и наркомания — следствие нищеты, забитости и невежества людей. Вероятно, когда-то так и было. Двадцатый век среди прочих сюрпризов и парадоксов преподнес нам и этот: уровень жизни растет во всех своих параметрах, и одновременно с ним растут алкоголизм, наркомания, лавина преступности и самоубийств. Это явление глобальное, и единого объяснения «почему?» пока нет. Я лично думаю, что наркомания всех видов — это действительно следствие нищеты, но не материальной, а духовной. Нищие духом люди, которых не научили духовной жизни. Люди, которым нестерпимо скучно. Люди, которые ничего не умеют и ничего не хотят, — вот тот слой, в котором растет и размножается вирус наркомании. И рост материального благосостояния не уменьшает, а увеличивает этот слой.

И если мы хотим разорвать порочный круг, то… Видите, мы снова возвращаемся к Теории Воспитания как к некоей социальной панацее…


В середине апреля Авторы вновь встречаются и работают над ОЗ.

Рабочий дневник АБС
[Записи на отдельных листах]

Газеты

«Ташлинская правда», орган горкома — статья социолога

«Городские известия», горисполком — начали кампанию

«Университетский вестник» — публикует статью Носова

«Ташлинский агропром», профсоюзная газета — самая реакционная

«Кооператор»

«Молодежные новости», либеральная газета ВЛКСМ


Что ты сделал, чтобы твой друг не ушел во Флору?

Не только наша беда, но и наша вина.


Выводы: 1). Горком еще ничего не решил насчет акции.

Георгий [ «Антонович» — перечеркнуто] Анатольевич Носов, Серафима Петровна

лицеисты: Игорь Мытарин, Михаил, ирина, Кирилл, Аскольд, Зоя

Петр Викторович, пред<седатель> горисполкома

Михаил Тарасович Кроманов, майор, гормилиция

Ревекка Самойловна Гинзблит, зав<едующая> гороно

Иван Дроздов, Сергей Сенько — молодые рабочие

Всеволод, «нуси», сын Носова

Геннадий Алексеевич Ляпишев, зав<едующий> телецентром

Санька Ёжик, Сева Кривцов — младшеклассники, подопечные Игоря.

Флора и [1 слово нрзб]

Флора и дикари


Либо м. б. — и я сказал на [1 слово нрзб] этому — на наших глазах возникает новая компонента чел<овеческой> цивилизации — нервы, боль, нечистоты — роды! Младенец непригляден, уродлив, вопит и гадит, но он обречен на рост и в обозримом будущем он займет свое место в структуре чел<овеческой> цивилизации.

И тогда — упаси нас бог от нечистоплотных повивальных бабок и деловитых подпольных абортмахеров.

Флора не есть что-то отдельное от нас — некий зверь из джунглей, которого нужно прогнать или убить. Это наша боль. М. б. это болезнь, м. б. это первая гноящаяся рана, тогда нужен врач, профессионал, никакого шаманства, никакого самолечения.

Кто больше всех кричит?


ВОПЛ


по 12 страниц на промежуток

10 июля — 12 июля

12 июля — 14 июля

14 июля — 16 июля

16 июля — 17 июля

17 июля, утро — 17 июля, вечер

17 июля, вечер — 18 июля

18 июля — 19 июля

19 июля — 20 июля

20 июля, 15.00–20 июля, 17.30

21 после полуночи — последняя запись

10 промежутков


Новая компонента чел<овеческой> цивилизации.

Новый образ жизни.

Новая самодовлеющая культура.


Охотнорядцы

Политикос


Принципиальные консерваторы (против любого нового)

Ревнители порядка (вроде Аскольда)

[конец записей на отдельных листах]


17.04.87

Приехали в Репино.

Собирались писать 40ЛС, но, видимо, придется сочинять план ЖВМ-С для Грамматикова.

18.04.87

Планировали сценарий ЖвМ.

19.04.87

Сделали план ЖвМ-С. Писать сценарий будет Арк. Думаем над 40ЛС и ОЗ.

Учитель, прощаясь, целует Иуду. А сам бледный.

Иуда — мальчишка, сутулый, костлявый, грязноватый, вечно голодный, неухоженный. Влюблен в Учителя и слепо верит ему.


— А как же проповедь?

— Во-первых, почти не было народу. А во-вторых, ему было очень больно!

20.04.87

Сделали 5 стр. ОЗ (102)

Вечером сделали 1 стр. (103)

21.04.87

Пишем 40ЛС Сделали 3 стр. (7)

Вечером сделали 1 стр. (8)

22.04.87

Сделали 2 стр.(10)

Вечером сделали 1 стр. (11)

23.04.87

Сделали 2 стр. (13)

24.04.87

Сделали 2 стр. (15)

Вечером сделали 1 стр. (16)

Мэр жалуется еще на проблему «неедяк».

туристы со всего света.

Столовая «НЕЕДЯКА».

Ценитель («пришелец Константин»).


Концовка сцены с Ревеккой:

Г. А.: А что, Рива, мерзко чувствовать себя Макиавелли?

Рива (покрываясь красными пятнами): Не понимаю, о чем речь.

Г. А.: Приговор себе и моему делу читаю я на лице твоем.

25.04.87

Сделали 3 стр. (19)

Вечером сделали 1 стр. (20)

26.04.87

Написали врезку к «туче» в Х<имии> и Ж<изни>.

Составили сборник в «Лумину».


Секретарь горкома САМ приходит к Г. А. — это знак того, что дело Г. А. проиграно и что секретарь уже решил дело в пользу города (подавляющего большинства). Пилат!


22 апреля «Литературная газета» информирует об участии БНа в юбилейном вечере, посвященном И. Ефремову.

[ «Вечер, посвященный 80-летию…»: Рубрика «ЛГ информирует»]

Вечер, посвященный 80-летию со дня рождения и. Ефремова, состоялся в Ленинградском доме писателя им. В. В. Маяковского. В вечере приняли участие А. Бритиков, Б. Стругацкий, С. Снегов, В. Сафонов и другие, председательствовал А. Шалимов.


В майском номере «Авроры» публикуется беседа БНа с Дмитрием Каралисом о семинаре молодых фантастов.

Из: БНС. Фантастика — сегодня, завтра…

Два раза в месяц в Красной гостиной Ленинградского дома писателя им. В. В. Маяковского собираются молодые литераторы-фантасты — члены семинара, которым руководит Борис Натанович Стругацкий.

Предлагаем вашему вниманию запись беседы нашего корреспондента с участниками семинара, которая состоялась после одного из заседаний.

— Борис Натанович, расскажите, пожалуйста, о семинаре и об условиях приема в него.

Б. С. Нашему семинару пошел двенадцатый год… В семинар принимается любой, не обязательно молодой человек, который пишет фантастические произведения на определенном, достаточно высоком уровне. Такой человек объявляется кандидатом в действительные члены семинара, и ему дается испытательный срок, в течение которого он должен написать несколько художественных фантастических произведений. Если он не опустится ниже своего первоначального уровня, то остается кандидатом. Если же напишет что-то более значительное, то его обсуждают на очередном заседании и принимают в действительные члены. При этом он получает право оценки произведений своих товарищей. Оценка производится по тринадцатибалльной системе. Единица означает: «худшего произведения в жизни не читал», а тринадцать: «никогда не читал ничего лучшего».

При обсуждении произведения назначаются «прокурор» и «защитник» — кто-нибудь из членов семинара. Сейчас у нас 20 действительных членов и 15 кандидатов.

— И много хороших рукописей вам довелось прочитать за одиннадцать лет руководства семинаром?

Б. С. Думаю, процентов двадцать рукописей были неплохие.

— Что побудило вас взяться за работу с молодыми авторами? Ведь вы со своим братом Аркадием Натановичем много пишете, и свободного времени, должно быть, остается не так уж много…

Б. С. Много лет назад моя мама, заслуженная учительница РСФСР, сказала, что есть во мне педагогическая жилка. Вероятно, она была права. Мне нравится «возиться с молодыми», я люблю читать хорошие рукописи, иногда мне удается дать полезный совет, это меня радует.

— А что дает молодому автору участие в семинаре?

Б. С. Молодому автору необходима литературная среда. Иначе он теряет ориентиры, перестает понимать, хорошо он пишет или плохо, нужна его работа кому-то или не нужна. Рядом должны быть коллеги, заинтересованные ценители, мнение которых важно услышать, даже если оно спорно. Молодой автор должен быть окружен людьми, с которыми он может спорить, отстаивать свою точку зрения, с людьми, которые доброжелательны, но не упустят случая ткнуть носом в его ошибки, а ошибки неизбежны, более того — они полезны, без ошибок не бывает роста.

<…>

— А как обстоят дела у членов семинара с публикациями?

Б. С. В 1984 году вышел сборник «Синяя дорога», почти целиком составленный из произведений наших авторов. Попали члены семинара и в сборник «Белый камень Эрдени», выпущенный Лениздатом в 1982 году. Феликс Дымов и Вячеслав Рыбаков публиковались в сборниках фантастики братских стран: ЧССР, Болгарии, Венгрии, ГДР.

Андрей Столяров несколько раз публиковался в центральных журналах, например, в начале 1986 года с его повестью «Мечта Пандоры» смогли познакомиться читатели «Авроры», сейчас она вышла в Чехословакии. Вообще говоря, костяк семинара работает много и плодотворно.

— Можно ли сказать, что в фантастику пришли новые имена?

Б. С. Новые имена в фантастике безусловно появились. Одиннадцать лет назад, когда начинался наш семинар, о них никто и не слышал. Сейчас же, пусть не все они известны широкому читателю, но многие хорошо известны любителям фантастики — «фанам».

Однако качественно нового скачка в фантастике еще не произошло. Пусть члены семинара меня поправят, если я ошибаюсь…

<высказывания членов семинара, в том числе — Андрея Столярова>

Б. С. Я имел в виду не совсем это. Вопрос ставился так: герои Немцова, Сапарина и Охотникова — писателей-фантастов сороковых-пятидесятых годов — действительно занимались изобретением всевозможных технических новинок — самоходных тракторов, нестирающихся ботинок и т. д., и т. п. Это была определенная литературная ситуация: ученый или изобретение рассматривались в узком кругу людей, идей или событий. Потом пришла фантастика Ефремова. Его герои летают к звездам, осваивают новые планеты, живут в коммунизме, через 200–300 лет. Это уже совсем новая ситуация, качественно новая. Не путайте литературную ситуацию и сюжетный ход. Перенос событий в будущее — это создание особой литературной ситуации; прошлое как арена событий — это литературная ситуация, глобальная земная катастрофа — это ситуация, человек-невидимка — тоже ситуация. И вот в этих различных ситуациях, как на разных сценах, разыграно действие множества романов.

Да, у нас появились молодые, талантливые ребята. Прекрасно! Но создадут ли они переворот в фантастике, «раздавят ли предыдущее поколение», как вы, Андрей, предполагаете, — не знаю, не уверен. И не потому, что они недостаточно талантливы — нет, они талантливы достаточно, но вот новых литературных ситуаций я у них не вижу. И, быть может, это самое печальное обстоятельство. Я занимаюсь фантастикой уже около тридцати лет и за последние пятнадцать лет не встретил ни одной новой ситуации в фантастической литературе…

<…>


С пятого номера «Знание — сила» начинает публикацию киносценария «День затмения», предваряя его предисловием редакции.

[ «В 1976–1977 годах..»: Редакционное предисловие к киносценарию «День затмения»]

В 1976–1977 годах наш журнал печатал повесть Аркадия и Бориса Стругацких «За миллиард лет до конца света». Теперь перед вами киносценарий по мотивам этой повести. Многое изменилось при переводе с языка «собственно прозы» на язык «прозы для кино». Исчезли некоторые старые мотивы и герои, возникли новые черты и обстоятельства. Тем, кто читал повесть, будет интересно проследить за такими изменениями. А те, кто не читал ее, будут, наверное, разыскивать в библиотеках старые подшивки.


5 мая БН пишет Борису Штерну.

Из архива. Из письма БНа Б. Штерну

Дорогой Боря!

Я получил Вашу книжечку. Спасибо!

Вот и еще один птенец оперился. Летите, голуби, летите…

Да книжечка-то какая хорошенькая! Прямо-таки покетбук.

Поздравляю! Нехай не последняя!

Еще раз спасибо.

Всегда Ваш [подпись БНа]


13 мая АБС заключают договор с «Ленфильмом» на написание сценария «День затмения». В договоре значится и третий соавтор — Юрий Арабов.

С 15 мая Авторы вновь работают в Репино.

Рабочий дневник АБС

15.05.87

Приехали в Репино.

16.05.87

Подробности для вставок:

I. В тексте до финальной сцены должен промелькнуть 2 раза Агасфер.

1) 17 июля утром Агасфер выходит из кабинета Г. А., поражает воображение Игоря, он спрашивает Г. А., кто это. Г. А. сам выглядит смущенным и озадаченным: «Собственно, это страхагент… Но странный какой-то… Ладно, там видно будет…»

2) Сцена в вестибюле лицея: Игорь ждет возвращения из кабинета Г. А. секретаря горкома и инструктора ЦК, тут же неприметно в уголку стоит Агасфер. Игорь знает, что они пришли к Г. А. потому, что дело Г. А. проиграно. И он накидывается на них: «Вы его предали, а он так надеялся на вас!» Они: «А ты что, разве на его стороне?» Игорь: «Нет, я уверен, что он ошибается. Но его ошибка грандиознее и выше, чем все ваши правильные решения!»

3) Встреча с Агасфером в поле посреди Флоры перед акцией.

[Сбоку текста: «Агасфер Лукич[35]»]


II. N-е июля.

Только что вернулся из патруля. Ходил опять с ребятами с мясокомбината, с Ваней и Симкой. Произошла дискуссия.

Я: о «неедяках».

Они:


III. Отец Мишеля — «неедяка»-резонатор. Под большим секретом Мишель пригласил Игоря на встречу у отца с крупным иностранным поэтом.

Типы «неедяк».

а. Резонаторы, доморощенные философы, графоманы, неудачливые художники и т. д.

б. «Неедяки»-воспитатели, целиком посвятившие себя семье и детям.

в. «Неедяки»-буколисты, главная потребность у них — слиться с природой, современные отшельники.

г. Люмпены: «дикобразы», Флора, кусты — абсолютно бесталанные и ленивые люди.

Всех их объединяет одно: очень низкие потребности, что выводит их за пределы цивилизации как не участвующих в процессе возрастания потребностей.


IV. Выступление социолога по поводу Г. А.: он против Г. А., но как честный ученый не может не отметить некоторых тревожных и вполне оправданных моментов: «Пока мы имеем моральное право осуждать Флору (нужен неквалифицированный труд). А через 50 лет, когда разовьется бытовая кибернетика, Флора скажет: „Ладно, давайте работу. И что мы ей дадим?“»

V. Атмосфера общественной неприязни к подвыпившим людям.


VI. Язвы города, в которые Г. А. вкладывает персты своих лицеистов.

а. Проституция.

б. Рэкет.

в. Наркомафия.

г. Тюрьма.

д. Заведение с дефективными детьми.

е. Неблагополучные семьи.

ж. Коррупция властей.

з. Коррупция кооператоров.


VII. Носов — аналог Вечеровского. («Воевать с законами природы — глупо. Подчиняться им — стыдно. Надо их изучить и взять на вооружение».) Способ: милосердие и понимание, вот инструмент, а не сопли и меч.

Ты не имеешь права ни на отвращение, ни на ненависть.


Сын Носова — великолепный оратор, но родился в эпоху, когда ораторы не нужны. В революцию он бы полки на смерть посылал. Ему нужна аудитория, и он нашел ее во Флоре. Пример человека с талантом, в котором время не нуждается.


IX. «Милость к падшим…»?

Да нет, не то. Он не считает их падшими, вот в чем дело. Он вообще не признает понятия «падший». Все, что порождается обществом, порождено его законами — в этом смысле не делится на плохое и хорошее. На плохое и хорошее делим МЫ, тоже управляясь при этом какими-то законами.

Понимание и милосердие.

Понимание — это орудие, рычаг, которым учитель пользуется в работе.

Милосердие — этическая позиция учителя в отношении к объекту его работы.


X. Экологические пертурбации. Знамения, как считает Носов:

а) нашествие ворон,

б) суслики,

в) муравьи.


XI. Пункты общегородской кампании против Флоры (разжигание общественного мнения):

а) Демонстрация детишек-младшеклассников под лозунгами: «Долой тунеядцев из города», «Мы в опасности», «Спасите нас от заразы». (Бешенство Г. А. по поводу вовлечения несмышленышей во взрослые дела.)

б) Журнально-газетная, радиотелевизионная кампания.

в) Пикетирование частных магазинчиков и обжорок, обслуживающих «неедяк». Стычки между пикетчиками и частниками и «неедяками».


Мысль Игоря: «Конечно, бытие определяет сознание. Однако, к счастью, сплошь и рядом случается так, что сознание опережает бытие, иначе мы до сих пор бы сидели в пещерах».


Общий план:

1. Необходимые пояснения.

2. Разговор о «неедяках» в патруле (10 июля).

3. Флора. 12.07.

4. Концерт Джихангира и первые стычки. 14.07.

5. У мэра и у Ревекки. 16.07.

6. У Мих<аила> Тарасовича. 17.07.

От Ревекки Г. А. с Игорем идут в милицию, но не доходят. Возвращаются в Лицей.

Ночью экспедиция в лабораторный корпус университета. Избиение Г. А. Перепуганному парню: беги к таким-то, немедленно садитесь в машину и чтобы духу вашего в городе не было. (ночь на 16-е)

17.07: Поход в милицию, разговор с начальником милиции. 1-я часть разговора открытая, вторая — Игоря выпроваживают.

18.07. Утром известие: раскрыта в университете подпольная лаборатория, арестованы 28 человек, взят зав<едующий> отделом культуры.

Разговоры лицеистов (Мишель и Игорь). Гипотезы о случившемся.

17.05.87

Сделали 3 стр. (23) — 40ЛС

Вечером сделали 2 стр. (25)

18.05.87

Сделали 3 стр. (28)

Вечером сделали 2 стр. (30)

19.05.87

Сделали 2 стр. (32)

Вечером сделали 2 стр. (34)


ТЕОРИЯ ПВТ — поиск врожденного таланта.


Мих<аил> Тарасович его предает: «Как не стыдно! А если я расскажу о нашей договоренности?» — «Не было договоренности. И вообще помалкивайте, а то я возбужу против вас дело о сокрытии материалов и пособничестве преступникам»… — «Но не беспокойся: главных охотнорядцев я окоротил, особых эксцессов завтра не ожидаю…»

Возбуждение дела об отзыве из депутатов.

Пикетирование лицея. Драка с лицеистами — тоже предмет травли: «Фашиствующие аристократы против простых рабочих».

Разговор с сыном. Флора отказывается добровольно уходить.

Угроза закрыть лицей и превратить в нормальный педтехникум № 4.

Игорь встречает своих подопечных на демонстрации.

20.05.87

7.

18.07. Сообщения об арестах наркомафии.

Начало газетной кампании.

Пикетирование магазинов неедяк, стычки.

Рассказ Иришки о попытке зама Ривы вывести на демонстрацию дефективных детей.

Дискуссия между лицеистами (6 человек).

Игоря занесло в дортуары к малышам.


8.

19.07. Демонстрация детей.

Статья Г. А. и комментарий социолога.

Посещение телецентра. Начальник — сторонник Г. А., держится из последних сил. Надеется, что удастся уклониться. Не дает эфира: 1) Лучше не будет, будет хуже. 2) Если дать эфир Г. А., значит, дать эфир десяткам его врагов.


9.

20.07 Пикетирование лицея.

Возбуждено дело о лишении мандата.

Об уничтожении лицея.

Приход секр<етаря> горкома с референтом.

Выступает мэр и благословляет акцию.

Вызывает сына и просит Флору добровольно уйти. Отказ.

Разговор с Мих<аилом> Тар<асовичем>.


10.

21.07. Раннее утро. Г. А. во Флоре. Аг<асфер> Лукич. Конец.


Для дискуссии:

1) Г. А. учил их: следуй своим убеждениям.

2) Они ненавидят Флору, т. е. на стороне большинства.

3) Они любят Г. А., но не понимают его.

Игорь и Мишель: им не нравится, что они оказались вместе с большинством.

Иришка: ей очень жалко Г. А. Она за него просто потому, что его жалко, а на остальное — наплевать.

Кирилл: у него билет на 20-е и он уезжает, хотя был главным среди лицеистов теоретическим сторонником Г. А. «Верую, ибо это абсурдно»[36].


Днем 20-го Мишеля увозит в Оренбург его отец на машине. («Мать в истерике, я все бросил… проклятый брат, это он сбил тебя с панталыку…»)

Разговор Игоря с пикетчиками. Они неплохие люди. Там и Ваня Дроздов.

Аскольд — холодный и убежденный ненавистник тунеядцев. «Г. А. не прав. Он гений, но и гении ошибались — Ньютон, Эйнштейн и т. д.»…

Зоя — до фригидности чистая. Ее тошнит от Флоры, от ее распущенности. «Это уже животные… Они вне моей сферы… Вне закона…»

Сделали 1 стр. (35)


21.05.87

К статье Носова:

1) Парафраз постулата Вечеровского. Бороться с законами природы глупо, а пасовать перед ними — стыдно. Надо учиться их использовать.

2) Отличие Флоры от преступного мира:

— преступники на нас паразитируют, а Флора — отдельна,

— преступники нам ближе, чем Флора: ценности у нас и преступников одинаковые, представления (иерархические) — тоже.

3) Флора — племя тунеядцев, вышедшее из цивилизации, в отличие от дикарей, не достигших цивилизации.

4) Вы хотите переправить Флору к соседям.


Сделали 1 стр. (36)

Вечером писали вступление к ЖвМ-С.

22.05.87

Писали статью для «В мире книг».

23.05.87

Кончили статью для ВМК.

Итоги сезона. Встречались 8 раз (80 дней).

Сделано:

1). «Туча-С» — 58 стр.

2). Отредактировали ГО.

3). ОЗ — 41 стр.

4). 40ЛС — 36 стр.

5. План ЖвМ-С.

6). Статья для ВМК — 5 стр.

24.05.87

Уезжаем.


24 мая интервью с АБС публикуют «Московские новости».

Из: АБС. Осторожно войти

<…>

Наверное, все-таки они увидели что-то раньше нас. Сейчас они это отрицают. Машут протестующе руками: «Мы не пророки!»

Они действительно не пророки, умеющие вызывать дух будущего. В них ничего нет калиостровского. Они просто честные люди, вглядывающиеся в мир более пристально.

Кто-то другой, но не они, воскликнул бы: мы же предупреждали! Кто-то, но не они… Больно. И тогда, и сейчас, и всегда. Угадывание — не их задача, не их цель, даже если предупреждение попало в «яблочко».

И торжество, и раздражение братьям Стругацким не присущи.

Желая того или нет, но любой писатель находится в положении учителя к ученику — обществу. Ведь общество всегда обязано учиться, хотя бы у впередсмотрящих, иначе оно перестанет расти, развиваться духовно. А учитель не имеет права раздражаться от того, что ученик чего-то не знает или отказывается понимать.

<…>

Примечательна статья о Стругацких в американском журнале «Квест» «О России с любовью»: «Что за деление советской литературы на неофициальную и официальную, написанную под диктовку? Кто диктует Стругацким? Так невозможно диктовать. Если они что-то и критикуют, то из-за того, что им больно за Россию. Они настоящие коммунисты!»

Их книги изданы почти во всех странах мира. Более двухсот наименований.


— Вы уверены, что за рубежом вас понимают так же, как здесь?

— Конечно, нет! Даже уверены в обратном. Там понятен, пожалуй, первый пласт, авантюрный, который присущ любой фантастике. Второй пласт — социальный, к сожалению, скорей всего скрыт от зарубежного читателя, а к «духовным раскопкам» он не совсем приучен. Наш читатель вообще лучше подготовлен к восприятию мировой литературы. Во-первых, из-за высокой культуры перевода, а во-вторых, из-за глубокой осведомленности. Наш настоящий читатель как соотечественников воспринимает Фолкнера, Хемингуэя. Поищите где-нибудь такого квалифицированного читателя на Западе, чтобы он как своего читал Толстого, Достоевского и понимал их так же глубоко, как и мы.

После того как на Запад обрушилась русская классика, возник миф о загадочной русской душе, а потом и о загадочной советской. То есть миф в квадрате. Поэтому зарубежный читатель попал под мрачное очарование этой «непознаваемости» и вот, погружаясь в миры, созданные нашими классиками (Толстым, Достоевским, Чеховым, Булгаковым, Шолоховым), этот читатель волей или неволей ищет в нашей литературе ответ: чем же этот мир отличается от привычного ему?

Совсем иная картина с нашим читателем. Он давно уже отверг дешевые обывательские стереотипы типа: «немец любит сосиски с капустой», или «француз привычен к „клубничке“ и вину», или «англичанин гордец и любит пиво». В героях Томаса Манна, Голсуорси, Хемингуэя, в ситуациях, связанных с поведением этих героев, наш читатель ищет не различия, а сходства с ситуациями из своей жизни. Ищет и справедливо находит. Короче, советский читатель — потребитель мировой культуры и поэтому знает Запад лучше, чем западный читатель нашу страну.

— И все же читатель дотошен и там, и здесь. Его одинаково интересует вопрос, как можно писать вдвоем. В четыре руки можно даже играть на фортепиано, но как писать? Как печатать на простой пишущей машинке?

Стругацкий-старший: «Когда мы садимся за машинку, это уже конец, а не начало работы. Самое тяжелое — это размышления, попытки уловить те или иные тенденции.

Мыслить вдвоем — это глупость. Борис размышляет у себя на диване в Ленинграде на улице Победы. А я — здесь, на своем диване в Москве, на проспекте Вернадского. Съезжаемся только тогда, когда все продумано».

— И герои не двоятся? Не приобретают не свойственных им черт? Как, например, возник образ Малыша из повести «Малыш»?

— У Бориса было свое представление об этом звереныше. У меня — свое. Постепенно в ходе работы возник иной герой — не мой и не его, а наш, не имеющий никакого отношения к первоначально задуманному. Предполагалось попасть в общество гигантских пауков на планету с тройным, по сравнению с земным, притяжением. Значит, и живущий там человек должен был бы обладать тройной мускулатурой, иметь костяк, выносящий тройную нагрузку. Он ткал бы паутину и спал на потолке…

Потом все эти глупости отпали сами по себе. Мы пришли к выводу, что цивилизация, которая спасла Малыша, вообще недоступна нашему представлению. Это — особое общество, которое далеко ушло от нас вперед. Оно слилось в единое существо, в некий сверхорганизм со сверхвозможностями. Как только мы все это поняли — Малыш ожил, слился в единый для нас образ космического Маугли.

Вообще выдумывать образы для них совсем нетипично. Малыш, может быть, — единственное исключение. Все их герои — наши соседи, друзья, враги. Отсюда пронзительная достоверность. Отсюда угадывание читателями себя в поступках литературных героев из XXI века. Какими мы идем туда? Какими мы туда придем? Век грядущий будет не милостивее. Он будет еще беспощаднее к нашим ошибкам, к вольному или невольному злу. Реакция на наши просчеты не задержится, как бывало, на годы, не растянется на десятилетия — она будет взрывчато-секундной.

<…>


В конце мая АН принимает участие в международном конгрессе.

Из: Меридианы фантастики / Вып. 32

С 29 мая по 1 июня в Москве проходил VII конгресс международной организации «Врачи мира за предотвращение ядерной войны». Впервые в рамках конгресса состоялся коллоквиум «Научная фантастика и ядерная реальность», который вел критик Вл. Гаков (СССР). В коллоквиуме приняли участие фантасты Йозеф Несвадба (ЧССР), Р. С. Йерсилд (Швеция), Пол Брайанс (США), а также советские писатели А. Н. Стругацкий, В. Д. Михайлов, В. Т. Бабенко, Э. В. Геворкян, В. А. Заяц, В. М. Рыбаков.


С 11-го, июньского, номера журнал «Смена» начинает публикацию первоначального варианта СОТ, «китежградского». Текст предваряется редакционным предисловием.

[ «В славном Китежграде…»: Редакционное предисловие к повести «Сказка о Тройке»]

В славном Китежграде герои народных сказок, легенд, мифов и преданий чувствуют себя так же свободно и вольготно, как и герои Рабле, как и вымышленные персонажи, хорошо известные каждому из нас из опыта своей жизни, полной проблем, забот, борьбы, требующей поступков и веры в свои силы…

Китежград и его обитатели знакомы многим читателям по популярной повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» (изд-во «Детская литература», 1979 г.), по телефильму «Чародеи», снятому по их сценарию. «Сказка о тройке» — продолжение повести «Понедельник начинается в субботу», герои которой и здесь не вешают нос, столкнувшись с глупостью и пошлостью, но с весельем и отвагой вступают в отчаянную схватку с ними. В лукавом и потешном сказочном обличье, в карнавальном круговороте фантасмагорических персонажей и ситуаций предстает перед нами противоборство молодых творческих сил с бюрократическим консерватизмом, громыхающим столь хорошо знакомым всем нам привычным набором фраз, штампов, бесплодных резолюций, продиктованных единственным желанием запретить все необычное, живое, свежее, плодотворное.

Сказка весело и заразительно смеется над этими отжившими свое застойными явлениями, борьба с которыми в наши дни приобрела такую остроту и значение.

«Сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок». Уроки «Сказки о Тройке» очевидны и не подлежат сомнению. Жизнь не остановить, это не по силам никаким параграфам и регламентациям. Она идет вперед, движимая усилиями людей, полных сил, замыслов и веселой отваги.

Актуальность этого произведения, его ненатужное, изящное остроумие, пронизанный бодростью и оптимизмом юмор наверняка привлекут к сказке-сатире внимание читателей, и прежде всего молодых, кому хочется пожелать идти по жизни с отважным весельем.


14 июля АБС заключают договор с киностудией имени Горького на экранизацию ПНО.

В июле журнал «Даугава» заканчивает публикацию «Времени дождя», а в августе печатает большое и очень личное интервью с Авторами, взятое супругой главного редактора Еленой Михайловой.

Из: АБС: «Жизнь не уважать нельзя»

Их авторитет безусловен даже для тех, кто терпеть не может фантастику.

Уровень философского мышления и безукоризненной художественности текста Стругацких приносит высокое интеллектуальное и эстетическое наслаждение, они давно — несомненные «мэтры» отечественной фантастики, за границей их издавали и переиздавали полтораста раз… Их имена окружает ореол очень большой читательской любви. Все это так… Но один писатель «братья Стругацкие» — два разных человека, столь несхожих и в то же время соединенных чем-то незримым, но настолько родным и узнаваемым, что их глубокую внутреннюю общность чувствуешь кожей, и традиционный вопрос о том, как же они пишут вдвоем, кажется ненужным и неважным… Такие независимые, яркие люди, но вот это их общее ощущается внезапно уязвимой болью внутренней чистоты, интеллигентности и порядочности.

Я уже несколько лет была знакома с бурным, ярко эмоциональным Аркадием Натановичем и только что познакомилась с очень внутренне закрытым при внешней легкости и изяществе общения Борисом Натановичем, но при всей разности этих контактов испытываю сейчас чувство равной нежности и надежды на добрые ветры для них… Чувство это возникло и окрепло именно в общении с братьями Стругацкими.

…Ирония слегка защищает их усталость и стойкость. «Классики» — как зовут их молодые фантасты — обладают нечастым достоянием: четкими духовными ориентирами. «Нравственный стержень» — так говорили раньше.

Братья Стругацкие — у нас в гостях.

— Аркадий Натанович, мне хочется начать с вопроса о вашем читателе. Чувствуете ли вы своего читателя, постоянную взаимосвязь с ним, меняется ли он? В каком качестве ощущаете вы себя сейчас? Человека развлекающего? Учителя? Идеолога? Философа?.. Меняется ли ваш прежний любящий, преданный читатель и если да, то как? В общем… все о взаимоотношениях с читателем.

— Вопрос сильный, должен тебе сказать… Знаешь, вот первые наши книги, которые мы сами очень не любим, — «Страна багровых туч», рассказы первые — вот они, пожалуй, и были рассчитаны на развлечение… то есть мы писательски относились к своей теме так же, как читательски когда-то относились к Жюль Верну и Уэллсу, не подозревая, что у Уэллса есть такие философские глубины. Но открылись они нам значительно позже, когда мы сами стали уже зрелыми писателями… Здесь помогла, конечно, и родившаяся в нашей стране философская фантастика Ивана Антоновича Ефремова, и социально-эмоциональная фантастика Рэя Брэдбери… Это — о нашем восприятии своей, так сказать, развлекательности. Сейчас, конечно же, нет — иные, скажем, цели. И давно уже — нет. Хотя развлекательный элемент обязательно должен быть, чего слова-то пугаться… Понимаешь, мы никогда не забываем про троянского коня и позолоту на пилюле. Если ты хочешь сообщить мысли, кажущиеся тебе новыми и необычными, читателю неподготовленному, приходится строить острый сюжет. За ним-то он, свеженький читатель, побежит, а мы ему и вложим философский борщ с трагическими выводами в легкой и удобочитаемой форме. А потом противники фантастики всех мастей и расцветок еще будут говорить о легком чтиве…

— Хотя как раз именно вы и делаете ту самую просветительскую работу — молодого читателя, жадного до интриги и сюжета, окунаете в высокую литературу и философию. Здесь-то он прочтет! А вещь другого жанра, заведомо «высокого», может и в руки не взять… Но — это лишь одна часть ваших читателей, хотя традиционно, именно на нее оглядываясь, и рисуют портрет читателей фантастики. Но он же совсем не таков! Сколько крупных ученых, мыслителей ищут и находят в ней отражение острых, глобальных и больных вопросов самого что ни на есть сегодняшнего дня… Георгий Михайлович Гречко, столь неординарно мыслящий человек, говорил мне, что без большой фантастической литературы своей духовной жизни просто не мыслит… И Маркес, Стругацкие и Булгаков в этом списке рядом…

— Ну спасибо ему. Нет, правда спасибо, он наш верный читатель. Но меня не надо агитировать; я давно — «за»! Ты это тем скажи, кто без мордобоя и шишек жизнь братьев Стругацких видеть не желает.

— И скажу.

— Скажешь, скажешь… — верю. Но… ох, это громобойный разговор, еще вернемся, а сейчас давай я про развлекательность договорю, а то понесло нас с тобой к привычным болячкам. Оно и понятно, впрочем… Да, так вот, слово «развлекательность» для нас не ругательство, как раз ее нашей литературе очень не хватает, я не только о фантастике говорю. Что же касается читателя, то он, безусловно, заметно изменился за эти тридцать лет, что мы работаем. Читатель стал образованнее, интереснее, раскованнее, по моему мнению, наши читатели очень выросли. То ли мы их за собой тянем, то ли они нас — не знаю, но получается так, что мы пока идем голова в голову… Вот я вчера выступал в одной школе по соседству… ребята там ставили в школьном театре такие сложные наши вещи, как «Жук в муравейнике» и «Хищные вещи века»… Меня поразило, как они точно уловили все самое важное в них! И зрители — такие же ребята — реагировали абсолютно адекватно.

— А вы нуждаетесь в этом ощущении обратной связи? Зависимы от нее или нет?

— Честно говоря… объективных признаков такой зависимости мы у себя не замечаем… А потом, что такое обратная связь? Слава богу, критика нас не трогает, в душу к нам не лезет, разве что лягнут изредка, ну так чем им еще и заниматься…

— Не только же такая критика есть…

— Верно, есть и другая. Но нам с этим не везло. Просвещенным и мудрым критикам было как-то не до нас, а вот те, что облают, — они всегда пожалуйста. Наши единомышленники-критики печатаются крайне редко, за всю нашу писательскую карьеру мы можем насчитать 5–6 выступлений, о которых стоило бы говорить.

— Вам мешало отсутствие критики или нет?

— Помогало! Как только они за нас взялись, нас перестали печатать, вообще посыпались неприятности…

— То есть умных, глубоких критических выступлений практически не было вообще?

— Конечно. Эти пять-шесть, о которых я говорил… — ну, не поливали грязью… пытались «в чем-то разобраться», но — «помогали»? Нет!.. Есть, правда, один человек, который нас очень хорошо понимает и прекрасно пишет, но ему пока не удалось пробиться ни строчкой.

— Кто?

— Это Олег Шестопалов, очень сильный математик, доктор наук, лауреат Государственной премии… Ну, представь себе самых лучших и достойных наших главных редакторов, которые взяли бы у математика литературную рецензию?! Это ж профессионалы от злости удавятся…

— …Я совершенно не воспринимаю вас именно как фантастов, да-да… Для меня братья Стругацкие — большая литература, и все. По-моему, литературный процесс есть нечто неделимое, единое целое… К чему заниматься игрой в подведомственные жанры… есть просто литература — или ее нет. Остальное все от лукавого, придумано теми, кому не дано созидать собственно литературу…

— Абсолютно согласен.

— Так вот, насколько вы сами ощущаете себя частичкой мирового литературного процесса, либо… Иные ваши поклонники служат вам дурную службу… те, кто кричат, что вот им интересно фантастику — Стругацких — и еще детективы, а неинтересно Достоевского и Цветаеву… Итак, ваше восприятие того, что вы делаете, и ваше понимание фантастики.

— Начну с того, что я очень неприязненно отношусь к тем почитателям братьев Стругацких, которые не любят Достоевского. Это прежде всего. Но этот читатель — не главный наш читатель, нет… Мы уже давно для себя установили некое кредо… символ веры: писать можно либо о том, что ты знаешь лучше всех других, либо о том, чего никто, кроме тебя, не знает. Это во-первых. Фантастика и исторический роман в этом отношении очень сходны. Во-вторых, фантастика — это литература огромных социальных и этических обобщений. Нам не нужно задумываться о том, ходил ли в период, описываемый нами, троллейбус № 5 по кольцевой дороге или нет, нам это не важно; ситуация, антураж — это целиком дело нашей фантазии, и в этом я вижу наше преимущество перед писателями-реалистами… потому что мы можем всю нашу энергию… творческую вложить в самую суть, в то, что мы по-настоящему хотим сказать. Не отвлекаясь ни на что.

— Фантастические обстоятельства нужны вам, дабы свободно наполнить форму психологической и философской начинкой… так?

— Конечно. Собственно, научная фантастика нас давно уже не волнует, только человек со всеми его «измами» — цель, а идти к ней, к разным его глубинам и допускам, для нас естественно путем фантастики. Вот и все.

<…>

— Я не буду задавать вам традиционный вопрос о том, как вы работаете вдвоем, кто из вас лежит на диване, а кто сидит за машинкой — в конце концов, если авторы считают нужным оставлять это в тайне, то это их дело и лезть в чужую кухню неприлично, но все же спрошу вот о чем…

— Но это действительно так, очень точно ты сказала: один валяется на диване, а другой сидит за машинкой, ничего не поделаешь! В четыре руки на машинке не поработаешь…

— Наверное, чаще всего все-таки за машинкой сидите не вы?

— А вот и нет, как раз я! Да — к твоему сведению… По одной простой причине — Борис Натанович очень рассеян и делает много ошибок.

Забегая вперед, скажу, что на аналогичный вопрос Борис Натанович иронически, чуть обиженно произнес:

«Аркадий — аккуратист и педант невероятный, все ему кажется, что я не так внимателен, ну и на здоровье, пусть тогда сам и сидит…» — Е. М.)

<…>

— Аркадий Натанович, а что произошло с 24-томным изданием мировой фантастики?

— Это издание наш дорогой Госкомиздат затеял втайне от всех. У них, значит, было два лозунга. Один: там должны быть опубликованы произведения давно известные, по сто раз издававшиеся, с «безупречной» репутацией. Другой: должна быть история мировой фантастики. Эти два положения друг другу противоречат — как можно сочетать, например, сочинения князя Одоевского с требованием «зарекомендованности»? Мы пытаемся бороться, мы хотим развернуть весь парад советской фантастики, учитывая такую малость площадей, но понимая — это именно то, что нужно читателям и у нас, и во всем мире, а не перепечатки сотый раз Беляева[37].

<…>

— Аркадий Натанович, в чем вы находите утешение от естественных человеческих страхов — болезни, смерти, беды, ядерной катастрофы, то есть всего того, от чего человеку страшно? Всего, от чего он может отгородиться дневной суетой, но ночью спрятаться некуда, он беззащитен… В одном очень неплохом фильме Ролан Быков, игравший крупного театрального режиссера, говорил: «Но наступает возраст, когда по ночам ты лежишь и думаешь о гражданской панихиде. О своей. О том, кто придет и что скажут. И что не скажут».

— Ну давай начнем с глобального… Я готов с кем угодно спорить на ящик коньяка, что ядерной катастрофы не будет. И я не проиграю, потому что если проиграю, то мне отдавать будет некому… А всерьез… Дело в том, что жить в ожидании конца — преступление перед жизнью. На мой вполне серьезный взгляд, знать нам ничего о будущем не дано, но жить надо достойно, без страха… Со мной многие несогласны, но я думаю так. Это — о ядерном крахе… Что касается прочих человеческих страхов, знаешь, у меня их просто нет, мне не от чего защищаться.

— Даже так?

— Даже так. От смерти не защитишься все равно… В конце концов, что такое смерть? Смерть, дорогие товарищи, это самое интересное приключение, которое мы испытаем в жизни. Болезни? Ну есть врачи, пилюли, в крайнем случае хирургический нож.

— Тоже не боитесь?

— Не-ет, от ножа я попытаюсь сачкануть… а все остальное, господи боже, я стараюсь не избегать радостей жизни — начиная от любви вкусно поесть до всей человеческой палитры: очень люблю общаться со своим внуком, книги — какая радость жизни! и наконец — работа, все та же вечная работа… У меня, наверное, природно здоровая психика, если выдержала и ленинградскую блокаду, и много разных… дивертисментов потом… и — ничего!.. Долго не печатали, поливали критики как могли, но держусь, держаться-то надо прилично, я ведь, кроме всего, старший!

— Сдвинутость психики, распад… каких-то краеугольных камней, на которые опирается душа человеческая, когда ей трудно и больно, — это повсеместное явление сейчас, к сожалению, уже почти норма, а ваш внутренний статус-кво — это прекрасно, но так редко у человека просвещенного и с открытыми глазами… Понимать и не страшиться… Этого почти не бывает.

— Дергаться перед неизбежным мы не будем!

— Достоинство?..

— Конечно… Нужно честно и с честью… помнить, кто были отцы, и не терять лица перед внуком… Как же это так, что это я буду сопли распускать… да и перед собой как-то невместно.

— Вы с оптимизмом смотрите в наше социальное будущее? Верите в перемены?

— Я понимаю скептиков — очень много душевных мозолей накопилось у людей, очень много рушилось надежд. Но слова «верить» нет в нашем лексиконе. Делу перестройки надо активно помогать — вот это я знаю.

— Вы легко работаете?

— Нет, очень тяжело. Особенно последние вещи нам очень трудно даются, потому что сложная проблематика… она все усложняется, и все больше времени надо тратить на размышления… споры…

<…>

…Спустя неделю после разговора с Аркадием Натановичем я поехала в Ленинград — к Стругацкому-младшему. Меня предупреждали, правда, что в отличие от старшего брата Борис Натанович очень замкнут, сдержан, откровенен бывает чрезвычайно редко и только с близкими друзьями, что, в общем, не надо питать иллюзий… ибо в данном случае контраст традиционен — московская раскованность одного и петербургская корректная сдержанность другого. К тому же знакомы мы не были. «Да-да, все именно так и есть!» — смеясь, периодически утверждал Борис Натанович в течение нашего… четырехчасового разговора. «Да-да, вот так и напишите, пожалуйста, что не повезло вам со мной ужасно, такой эмоциональный скупердяй попался, только на интеллектуальный треп и способен». Это он поспешно вставлял в редкие паузы столь насыщенного всеми человеческими слагаемыми разговора: мудро-ироническими размышлениями и неподдельной болью, когда речь шла о наших всеобщих бедах; воспоминаниями детства; мыслями о литературе и вечной горькой надеждой подлинно мужественного человека… Так что, по-моему, мне как раз очень повезло, все было в этом прекрасном разговоре, и четырех кассет хватит не на одну запись беседы. Здесь же, сейчас — отрывки, кусочки, то, что показалось мне нужным и важным именно теперь.

— Борис Натанович, я сейчас буду говорить громкие слова, а именно: мне хотелось бы побеседовать с вами как… с художником… мыслителем… философом, но не как с человеком, имя которого абсолютно привязано к слову «фантастика»…

— Послушайте, а у меня к вам встречный вопрос: вот вы читали, конечно, наши книжки. У вас как у читателя были какие-нибудь вопросы к нам?

— Разумеется.

— Я вот почему спрашиваю: дело в том, что Аркадий и я — мы оба читаем всю жизнь и, надеюсь, будем читать до смерти, мы «профессиональные» читатели, но… Ну, есть у меня любимые писатели. Ну, я очень жалею, что не привелось мне познакомиться с Юрием Трифоновым, которого я считаю блистательным писателем… Но у меня нет к нему вопросов! Мне просто хотелось бы на него посмотреть, посидеть и послушать, если бы он захотел говорить… Но — вопросов нет, вот в чем штука.

— А к кому есть?

— Да ни к кому, наверное. Но это у меня от возраста берется — раньше разговор на общие темы был мне нужен… еще как… а с возрастом иногда останавливаешься от мысли о бессмысленности всего, что мы скажем, даже самого важного вроде… Разговор на общие темы доставляет интеллигентному человеку такое же удовольствие, как сытому человеку ломтик чего-нибудь вкусного после обеда.

— Не могу согласиться с вами. По-моему, даже в самые тяжкие моменты жизни талантливая беседа с достойным партнером подобна допингу, когда ты уже выдохся… Бывает время, когда она нужнее обеда.

— По-моему, это все-таки больше в молодости, хотя, наверное, все зависит от характера… вот Эйдельмана только тронь — и из него польется высококачественный текст… Дар.

— Борис Натанович, а спросить я вас хотела вот о чем: насколько в том, что вы пишете, вы видите возможность объяснить себе ли самому или людям, ждущим этого от вас… объяснить и найти выход из тысячи современных тупиков… Видите ли вы какую-либо миссионерскую роль в том, что делаете? Или вы просто пишете, как разговариваете… как жизненное формовыражение?.. Считаете ли вы, что можете добавить свой кирпич к… зданию надежды?

— С одной стороны — да, считаю. С другой — я прекрасно понимаю, что кирпичик этот очень маленький, и все-таки, пожалуй, если честно, пишу я не для этого. Нет, конечно, я понимаю, что наши книги помогают людям жить… ведь помогают же мне любимые книги… почему же не предположить того же… Я считаю, что некая миссия нашими книгами выполняется, хотим мы этого или нет, так уж устроена наша российская жизнь — у нас литература играет совершенно необычную по масштабу роль, нигде в мире ничего подобного нет. Но пишем мы не для какой-либо, пусть самой благородной, цели — нет. Я не могу даже сразу ответить, почему. Работать ведь всегда тяжко… мучительно…

— Работать всегда трудно… Наверное, только графоманы пишут легко.

— Но я вспоминаю времена, когда мы начинали работать… бывали, конечно, счастливые и светлые часы, когда все шло само собой, когда мы, заливаясь хохотом, писали строчку за строчкой… Но чем дальше, тем труднее. Наверное, это все-таки было в то время, когда мы еще считали литературу делом не очень серьезным, относились ко всему несколько легкомысленно… Было молодое желание утереть нос профессионалам… Вначале мы просто стремились показать, как, по нашему мнению, надо писать. Дело в том, что фантастику мы всегда любили и наше разочарование ее уровнем в пятидесятые годы было огромным. Понадобилось, наверное, пять книг, чтобы мы поняли, что занялись-то делом серьезнейшим… На самом деле, конечно, вот вопрос, который интересовал нас всегда — с шестидесятых годов и по сей день: куда мы идем? Асеевские стихи: «А интересно, черт возьми, что станет, наконец, с людьми…» В конце пятидесятых, после XX съезда партии, казалось, что за разоблачением культа вот-вот наступит светлое будущее. В начале шестидесятых уже стало ясно, что все не так просто. Было абсолютно непонятно, кто это светлое будущее создаст… где эти люди? Нет, они были вокруг, но их было очень мало — как раритеты, как редкие марки. Десятки из тысяч, десятков и сотен тысяч. Стало ясно, что тех, кто мешает, гораздо больше тех, кто помогает. Наступил естественный период разочарования. Мы потеряли ориентировку тогда…

— А сегодняшний день? Что вы думаете о будущем нашей долгожданной перестройки?

— Очень непросто все это. Перестройка — это просто слово, которое на самом деле означает только одно: жить дальше так, как мы жили до сих пор, НЕЛЬЗЯ. <…>

— Мне это рассказывать не нужно, ибо на вашу жизнь пришлись разные времена, а взять мое поколение — нынешних тридцатилетних — вся его сознательная жизнь пришлась на период застоя… Я видела, как мальчики в шестом классе уже начинали делать карьеру. Да-да, это называлось именно так, а детский цинизм — это совсем страшно.

— Да, конечно, первый глоток свободы вы уже не застали, маленькой были… Пять лет назад я ни на что не надеялся, а сейчас я надеюсь еще что-то увидеть. Пять лет назад я говорил своему сыну, безумному поклоннику рок-музыки: «Ничего ты не увидишь в своей жизни. Я не увижу точно… Ты, может быть, к концу жизни еще чего-то дождешься»… А ныне у меня появляется надежда, что и я, если повезет, еще что-нибудь новенькое застану. Хотя обольщаться не надо — все трудно и будет трудно. Исторических переломов легких не бывает. А мы сейчас на совершенно типичном переломе истории.

— Борис Натанович, а если вернуться к первому вопросу, к литературе, к выводу, к которому мы пришли: вы работаете с ощущением, что вот началась колея, вы уже вошли в нее и вам из нее не выйти…

— Безусловно, колея — вы очень точное нашли слово… Ты вперся в колею для того, чтобы что-то или кому-то доказать, а потом уже вылезти из нее ты не можешь — тащишь свой груз. Но при этом, естественно, будучи человеком порядочным, стараешься делать это как можно лучше.

— Конечно. А дальше уже работа диктует сама.

— Да.

— …и выводит к тем обретениям, к которым вы сами, без нее, никогда не пришли бы… Работа вас сама вывезет.

— ты становишься не то чтобы рабом своей работы, но… у вас устанавливаются с ней специфические отношения… ты не только не можешь, ты не хочешь ее бросить, потому что прекрасно понимаешь, что если ты ее бросишь, то у тебя же ничего не останется. Это как… литературная жена… Пропал уже первый азарт, первые порывы, но уйти от нее ты не можешь, связан с ней навсегда. Твоя задача состоит только в том, чтобы сделать все как можно лучше в рамках возникшей ситуации.

— Борис Натанович, вы давно возглавляете ленинградский семинар молодых фантастов. Аркадий Натанович с несомненной радостью рассказывал мне о ваших педагогических талантах…

— Да мне просто нравится возиться с молодыми ребятами. Многие из них талантливы, и хотя я прекрасно понимаю, что научить писать никого нельзя, но помочь чему-то хочется, хотя бы избавить от повторения самых традиционных ошибок… Вообще удовлетворение этого желания — помочь — очень благотворно действует, какой-то такой витамин жизненный… Я вообще человек по натуре очень замкнутый, у меня есть либо друзья, с которыми я встречаюсь регулярно и близко, — их очень мало, либо знакомые, с которыми общаюсь крайне редко.

— Вы нуждаетесь в общении, в дружбе?

— Я нуждаюсь не столько в общении, сколько в дружбе, я бы так сказал. Я привык к друзьям, у меня всю жизнь были близкие друзья со школы. Это были очень талантливые ребята, славные, умные, все они страшно интересовались окружающим миром, все они были дьявольски любознательными, массу всего читали… мы выпендривались друг перед другом и любили друг друга… мы все время спорили о частностях, будучи согласны друг с другом в чем-то главном, и споры эти были той благотворной микросредой, которая и дала первотолчок творческий! Это продолжалось восемь лет — до окончания нами своих институтов. Потом жизнь развела, конечно, но такая юность питает очень долго, если не всегда.

<…>

— <…> Менялись они, группы этих людей, менялись. Своего рода конгломерат… Когда распалась одна группа друзей, возникла другая, с которой ныне я счастлив во взаимной любви… Это очень важно — это вот та самая референтная группа, о которой любят говорить социологи. Они под этим термином понимают группу людей, чье мнение для тебя ценно. Ну, для меня это более узко: я этих людей должен обязательно любить, не только уважать.

— А что вам помогает в минуты тяжкие?

— Мне лично по-настоящему тяжко бывает только тогда, когда что-нибудь не в порядке с моими близкими людьми… Тогда мне ничего не помогает… Тогда мне может помочь только исправление ситуации.

— При этом наша жизнь очень богата на всяческие мерзости рангом поменьше… Вы достаточно хорошо закалены, да?

— Ну, нас столько били, колотили, молотили, у нас было столько чисто писательских неприятностей, что надо было либо пропадать, либо выработать некий внутренний барьер. Мы выработали, так как поняли, что все это ерунда текущих сиюминутных страстей, всегда было и будет, а нам наше дело делать надобно, вот и все. <…>


В августе «Химия и жизнь» начинает публикацию сценария «Туча». Представляют сценарий сами Авторы.

АБС. От авторов: [предисл. к сценарию «туча»]

Недавно в журнале «Даугава» закончилась публикация нашей повести «Время дождя». Мы написали ее двадцать лет назад, тогда она называлась «Гадкие лебеди». Предлагаемый вашему вниманию сценарий «Туча» использует некоторые мотивы этой повести. Читатель заметит, безусловно, что проблематика сценария отличается от проблематики повести двадцатилетней давности, хотя и не так сильно, как можно было бы ожидать в нашу эпоху быстрых перемен. Так или иначе, мы рады случаю опубликоваться в журнале, который любим и читаем уже много лет.


В августе же рижский журнал «Родник» публикует проникновенное эссе, посвященное творчеству АБС.

Из: Кузнецов А., Хрусталева О. Сказка о Двойке

<…>

С первых шагов Стругацкие были верующими людьми. Они верили в возможность создания Эдема на Земле и во Вселенной. Но что-то неизъяснимо грустное нет-нет да и проскальзывало в их первых повестях, пронизанных иногда режущим светом полдня XXII века. Солнце стояло в зените, и мир, освещаемый им, мир без теней, казался ясным и прекрасным в своей ясности. Стругацкие радовались открывавшимся перед человечеством возможностям и верили, что строительство Эдема в конечном итоге — всего лишь техническая задача, пока над далекой Радугой, планетой, превращенной коммунарами в райские кущи, не нависла черная волна, поднятая развитием науки «без берегов». Человечество было готово к решению этических проблем в экстремальной ситуации, грозившей гибелью его части, но едва ощутимые царапины тронули окуляр телескопа, обращенного к светлому будущему. Высочайший технический уровень цивилизации не снимал вопросов, извечно стоявших перед людьми. «Потемки» человеческой души были первой тайной, настигшей Стругацких в их странствиях по будущему.

<…>

«Улитка на склоне» и «Пикник на обочине» были темными вехами художественной эволюции мысли Стругацких. Тайна входила, властно и неотвратимо разверзая трагическую пропасть перед только что готовым раскрыть врата Эдемом. Она еще не была названа, но ее присутствие наполняло мысль о будущем липкими образами ночного кошмара. Тем более что реальные темпы приближения к сияющей вершине вдруг оказались равными ходу улитки. Родилась страшная догадка, что желанная цель может предстать в виде чуждом и пугающем, вроде биологической («лесной») цивилизации, а сам человеческий мир превратится в лужайку для пикника каких-нибудь жутких нелюдей. Человек сталкивался с загадкой творения, и это столкновение преображало душу до неузнаваемости. Вырывая из лап технократии, заповедная Зона подминала, калечила людей. И чтобы выжить в двойной переделке, двойной мясорубке, нужно было поверить в нее, не пытаясь разгадать и вычислить. Научному знанию творящее начало противилось с поистине нечеловеческой жестокостью. Но проклиная Зону, убившую славного парня Кирилла, Рэдрик Шухарт — Сталкер — не мог ее не любить, не мог в нее не верить. Потому она и дала ему силы на последний крик — мольбу о счастье человечества.

<…>

Чудеса происходили не по, а против желания человека. Даже не происходили, а просто обрушивались в нормальную жизнь ученых Дмитрия Малянова, Валентина Вайнгартена, Филиппа Вечеровского, за миллиард лет напоминая о возможном конце света. Стругацкие еще раз вернулись к конфликту с природой, может быть, потому, что не могли не любить науку. Их корабль лавировал между Сциллой биологического хаоса и Харибдой технократического космоса. Для детей цивилизации уклонение в одну из сторон означало гибель, поворот на «глухие, кривые окольные тропы». Стругацкие назвали тайну и тем самым убили ее. Разгаданная, она уже не пугала. И Фил Вечеровский забрал незаконченные работы собратьев по науке вместе с проклятьем, которое насылала на них природа за вторжение в ее заповедные зоны, насылала в виде рыжих карликов, одурманенных красавиц, ударов молний и пр. Он выстоял право на владение тайной. Но самим Стругацким, похоже, оно уже не доставляло удовольствия, и позже устами Максима Каммерера было произнесено: «Я даже стараюсь никогда не употреблять принятого термина — „раскрыть тайну“, я говорю обычно „раскопать тайну“ — и кажусь себе при этом ассенизатором в самом первоначальном смысле этого слова».

<…>

«Трудно быть богом» выламывалась из литературы 60-х и воспринималась (позже и до сих пор) с болезненной обостренностью. В первый и последний раз лирическим героем повествования стал человек, сердце которого разрывалось от Любви. Оно разрывалось на протяжении всех мытарств Руматы Эсторского — прогрессора, милого мальчика Антона (не он ли так доверчиво пытался переубедить гитлереныша с планеты Саула, угощая его вареньем?). И оно разорвалось. «Душа не выстрадала счастье», но отстрадала право на Любовь.

Стругацкие никогда больше не давали восприятия мира такими горячечными от любви и ненависти глазами. Все описания в повести располагались на двух точках: или нежной жалости, той жалости, которую знает только большая Любовь, или презрительной Ненависти, даже брезгливости… <…> Стругацкие истекли любовью в эту повесть, как истекают кровью смертельно раненные пониманием несовершенства мира люди. О ней можно было бы сказать, что она написана трясущимися от гнева руками, как лучшие романы Достоевского и Салтыкова-Щедрина. Никогда больше, если не считать социально-разъяренной «Сказки о тройке», Стругацкие не позволяли себе «взрывать» сердце, ибо его осколками можно ухайдакать очень много априорно любимых людей.

<…>

Нелюди появились почти сразу. Существование в человеке нечеловеческих возможностей начало мучить Стругацких еще на Далекой Радуге. Камилл — один из 13-ти (чертова дюжина!), срастивших себя с машинами, — был первым Агасфером человеческого мира. Посмотрев на него, Стругацкие поняли, что, выходя за пределы людских возможностей, теряя способность потерять жизнь, новорожденный бог обрекал себя на кромешное одиночество. И тосковал, как Малыш, превращенный цивилизацией другой планеты в нелюдя, по человеческим контактам; и метался, как Лев Абалкин, под воздействием программы, заложенной в него неведомыми космическими Странниками; и негодовал, как Тойво Глумов, пытаясь отловить контрпрогрессоров, вмешивающихся в земные дела; и все-таки уходил, потому что был homo ludens'ом — человеком играющим. Не живущим, а играющим в жизнь или множественность жизней.

Что-то претило Стругацким в самой идее игры с людьми. Может быть, потому, что она казалась им нечестной, как игра Бога с человеком, где ставкой одного была собственная жизнь, а другой не ставил на карту ничего, уверенный в заведомом выигрыше. (Не потому ли Стругацкие разлюбили институт прогрессоров, что эта программа оберегалась застрахованным результатом?)

Может быть, потому, что людены — новая генерация, родившаяся, сформировавшаяся в недрах человечества и ушедшая от него в повести «Волны гасят ветер», — были не способны на страдание и сострадание.

Может быть, потому, что в этих ангелах космического Эдема проступили черты вечного скитальца и выяснилось — не только люди неинтересны ангелам, но и ангелы неинтересны ангелам.

Может быть, потому, что в этих люденах было нечто, пугавшее даже зверей.

Может быть, потому, что в людях было нечто, отличавшее их от нелюдей.

Милосердие — вот главное для человека, поскольку предполагает возможность и радость от сосуществования других, на него не похожих. И оно предполагает невмешательство в дела других до первого призыва о помощи. И тогда человек способен пожалеть человека. Он способен пожалеть ангела. Он способен пожалеть Агасфера. Он способен пожалеть даже бога с поистине божественной широтой.

Они сказали что-то очень важное. Настолько важное, что при чтении порой кажется: самое главное они оставили в зонах молчания; они просто не хотят говорить прежде, чем человек дойдет до этого сам. А уж когда дойдет, ему не потребуется дополнительных объяснений.

<…>


О творчестве АБС писали не только благожелательно (сторонники) или только негативно (недруги). Иногда страницы одних и тех же журналов отражали то, как постепенно приходят к пониманию произведений Авторов.

К примеру, популярный перестроечный журналист Татьяна Иванова в 15-м номере журнала «Огонек» в своем обзоре современной советской литературы утверждала, что не все произведения даже самых известных писателей удачны. В качестве примера она привела «Время дождя» (ГЛ). Полугодом позже, в 35-м номере, рассматривая последние выпуски «Уральского следопыта», она писала:

Из: Иванова Т. Не сотвори себе кумира

<…>

Невозможно не сказать еще об одном материале этого номера: братья Стругацкие отвечают на письма читателей. Это очень интересно. Все, кого волнует судьба фантастики, все, от кого она зависит, думаю, прямо должны прочесть этот материал: Стругацкие, во всяком случае, имеют право быть выслушаны. Журналам, ищущим, что бы опубликовать, тоже надо обратиться к этому материалу, если они доверяют вкусу Стругацких: братья называют имена и адреса тех, кто, по их представлениям, пишет отличную фантастику. А я воспользуюсь случаем, чтобы поправить одно свое опрометчивое заявление. В одном из обзоров я достаточно скептически отозвалась о «Времени дождя», публикующемся в журнале «Даугава». После первых номеров что-то не вызвал он у меня энтузиазма. Читатели прислали письма протеста: им очень нравилось! Я стала читать дальше, вчиталась и вижу теперь, что они были правы. <…>


В начале августа проводится очередной телемост «СССР-США». Его тема — «Вместе к Марсу». В числе приглашенных с советской стороны был и АН. Его мнение о нецелесообразности в обозримом будущем полета на Марс было встречено остальными участниками телемоста буквально в штыки.

Из: Лесков С. Вместе на Марс

<…>

В прошлом году американский профессор Карл Саган, репутация которого в научных кругах очень высока (ученый, в частности, руководил программой «Викинг»), выступил в журнале «Пэрейд» со статьей, где выдвигал идею совместной экспедиции СССР и США на Марс. Сегодняшний телемост во многом рожден на волне успеха той статьи. <…> Ученый называет дату, когда могли бы начаться работы по совместной экспедиции, — 1992 год. Год юбилейный для обеих стран. 500-летие открытия Америки и 75-летие Октябрьской революции. Пилотируемый полет, как полагает профессор, станет технологически осуществимым к началу XXI века.

Ученые поддержали призыв Карла Сагана. Какие могут быть сомнения? Лететь! И если сегодня экспедиция еще невозможна, то, чтобы она стала возможной завтра, именно сегодня надо ее планировать и разрабатывать. Впрочем… Полное единодушие в невиданном предприятии было бы подозрительным. Так вот, нашелся в павильоне «Космос» неверующий. То был… известный писатель-фантаст Аркадий Стругацкий. Слушая его контраргументы, я подумал о том, что самое характерное для фантаста, быть может, не безоглядная лихость в прожектах, а нетрадиционность мышления, умение увидеть проблему в ином, чем все стоящие рядом, свете. И о том еще, что ученые в своих сухих теориях часто опережают свободный полет писательской фантазии, а если мы и думаем иначе, то виной тому их замкнутость и недоступность научных формулировок. Но, как бы то ни было, говорил А. Стругацкий о вещах отнюдь не легковесных.

— Да, я — пессимист. При нынешнем состоянии экономики, социальных отношений, науки приниматься за столь чудовищно дорогостоящий проект рано. Сначала надо договориться о теснейшем сотрудничестве на Земле, исправить положение, когда добрая половина человечества думает лишь о желудке, который ноет в ожидании пищи. Программу освоения космоса целесообразно ограничить пока околоземным пространством. Полет на Марс — овчинка, которая не стоит выделки. Придется преодолеть около 200 миллионов километров, да еще неизвестно, сколько сидеть на планете в ожидании благоприятного момента для возвращения. Слишком слабы двигатели, на химическом топливе далеко не уедешь. Надо создать материалы, которые максимально обезопасят людей и приборы в столь длительной экспедиции. Не обойтись без аккумулирующих энергию сверхпроводников. Но пока всего этого нет, я резкий противник разработки любой долгосрочной марсианской программы. И без того бюджеты наших стран достаточно отягощены.

Ученые с энергией бросились в атаку на Стругацкого, и с таким любопытством поглядывал он на воспламенившихся оппонентов, что закралось подозрение: не поддразнивает ли знаток человеческих душ «спецов» с целью выудить из них побольше? Особенно обиженными за Марс выглядели астронавт Э. Олдрин, уже ступавший на Луну, и космонавт В. Кубасов, участник полета «Союз» — «Аполлон». Для космических мореплавателей экспедиция воспринимается как личное, кровное дело.

<…>

Но как же все-таки быть с доводами А. Стругацкого о том, что на Земле еще дел непочатый край и они куда важнее, чем межпланетные экспедиции за синей птицей? Оставим в стороне то, что затраты на разработку новых технологий и конструкций окупились бы многократно после повсеместного внедрения в земных условиях. И неужели сейчас средства используются лучшим образом? По словам академика Р. Сагдеева, стоимость осуществления проекта вдвое меньше планируемых Соединенными Штатами до 1993 г. затрат на программу СОИ. С коллегой согласен К. Саган: при нынешнем уровне развития науки экспедиция на Марс окажется дешевле даже полета на Луну 20-летней давности.

Но почему все-таки на Марс? Лично я не могу не согласиться со Стругацким по крайней мере в одном. На нашей планете достаточно проблем, которые требуют совместных усилий держав. И проблемы эти столь остры, что сказать о заземленности обращения к ним язык не повернется. Но реалии нашей земной жизни таковы, будем откровенны, что СССР и США сегодня едва ли не легче договориться о полете на необитаемую планету, чем о том, как накормить голодных в Азии и вылечить больных в Африке. Сотрудничество на Земле пока более фантастично, чем сотрудничество в космосе. Но разве нельзя именно на неземных, воспринимаемых куда менее болезненно, делах найти общий язык и заговорить на нем внизу, на старой доброй планете? Такой путь возможен, и он заманчив.

Так что же, переубедили ученые неверующего фантаста А. Стругацкого? Не знаю. Но, судя по довольной улыбке, хитрец писатель узнал для себя много интересного.


16 августа АН пишет рецензию на книгу Владимира Савченко, выпускаемую в «Советском писателе». На друга писать рецензию всегда непросто, и АН не раз отвлекается от узкой темы на более общие соображения.

Из архива. Рецензия АНа на книгу В. Савченко

Несколько слов об авторе. Владимир Иванович Савченко принадлежит к тому отряду писателей, который вслед за Иваном Антоновичем Ефремовым возрождал и выводил на мировую арену отечественную художественную фантастику. Первая же его повесть «Черные звезды» (1960) обратила на себя внимание всех любителей жанра как новаторская не только по «научно-фантастическому антуражу», но и героями своими (современные научные работники), и местом действия (современная научная лаборатория). Надобно вспомнить, что в те времена разве что один лишь Даниил Гранин обращался к таким героям и к такой обстановке.

В последующих своих произведениях Савченко регулярно и с нарастающим мастерством обращался к теме драмы идей, научного поиска, а главное — к психологии, к исследованию поведенческих характеристик, к самой философии бытия современного «научника». Сам крупный исследователь в области полупроводников и микроэлектроники, половину жизни проведший среди прототипов своих героев, он без восторженной сопливости, с суровой взыскательностью и с не менее суровой самокритичностью зорко наблюдал своих товарищей и врагов в мире научного поиска, трезво и пристрастно наблюдал и себя в этом мире. Идеальное положение для писателя! А Савченко был, есть и останется незаурядным писателем.

Вид литературы, в котором он работает, именуется научной фантастикой. Другими словами, сюжетным движителем его произведений почти всегда является ситуация, возникшая в результате появления в нашем обыденном мире некоего научного или инженерного открытия, либо еще только созревающего в недрах нашей технологии, либо только чаемого современной наукой, либо даже вообще невозможного с точки зрения современных научных представлений.

Как научный фантаст Савченко и коварен, и простодушен. Ему доставляет огромное наслаждение смаковать подробности созданных им систем и положений квазитехнологии, в которых причудливо и изящно переплетаются элементы реально существующих и выдуманных им факторов движения материи и разума. Фантастическая технология у Савченко — это однородный сплав точно известного и воображенного, настолько однородный, что не-специалисту (не-специалисту по полупроводникам, не-специалисту по кибернетике, не-специалисту по бионике) подчас трудно, а то и вообще не под силу отделить одно от другого. В этом Савченко решительно уникален в мировой фантастике.

Да, в этом он уникален, но не в этом его главная сила. В конце концов, как я уже говорил, фантастическая технология — это антураж у него, всего лишь движитель внешнего сюжета. Способ, при помощи которого Савченко ставит своих героев «под микроскоп».

Сила Савченко — в его великолепном знании людей, о которых он пишет.

В способности анализировать их психологию и мотивы их поведения.

В способности типизировать их «здесь и сейчас». В сущности, литература, создаваемая Савченко, это литература о реальных типических людях в фантастических нетипических ситуациях.

Прибавлю сюда отчетливо выраженную склонность Савченко к беспощадной сатире.

Прибавлю присущий ему блистательный юмор на самом высоком уровне. (Большинство присяжных юмористов наших ему в подметки не годятся.)

Прибавлю жадный интерес к самой современной социальной проблематике.

Вот это и есть Савченко, один из талантливейших писателей-фантастов нашей страны, а значит — и мира.

Недаром его роман «Открытие себя», роман неожиданный, ни на что из ранее написанного в фантастике не похожий, удостоился отдельного тома в многотомнике «Библиотеки современной фантастики» (кроме него в этом собрании отдельных томов удостоились только И. Ефремов и братья Стругацкие) и переведен во многих странах.

Передо мной два новых его произведения: «Пятое измерение» и «Похитители сутей».

Ну, новых — это только так говорится. Судя по свидетельству на заглавном листе, «Пятое измерение» было закончено шесть лет назад. Не знаю, как насчет «Похитителей», но и им тоже несколько лет, не сомневаюсь.

Проклятье нашей издательской политики в области художественной фантастики! Талантливый писатель, член Союза писателей, а издаваться до последнего времени было негде… Впрочем, это уже другой разговор.

Итак, «Пятое измерение» и «Похитители сутей».

Собственно, после всего, что было сказано выше, добавить остается немного. Оба эти произведения — несомненно, еще один шаг вперед. Они еще более интересны, нежели «Открытие себя», роман, который я очень люблю и перечитывал несколько раз.

«Пятое измерение» — повесть глубоко философская. Да, и в ней действуют современные молодые ученые, и в ней действие происходит главным образом в стенах лаборатории, и в ней разят савченковские сатирические стрелы и звучит благородно-грубоватый савченковский юмор. Но, как мне представляется, в этой повести Савченко подводит итоги своим трудным и парадоксальным размышлениям о сложных и неоднозначных связях между ходом истории и социопсихологическими движениями человеческих масс. Всем известно замечательное утверждение Маркса: «Общественное бытие (подлежащее) определяет общественное сознание (дополнение)». Но уже на наших глазах эта формула начинает переворачиваться. Мы живем в такое время, когда только изменение (ухудшение или улучшение) качества общественного сознания может ускорить, затормозить, а то и вовсе оборвать общественное (и вообще любое) бытие. Герои Савченко с помощью фантастической технологии исследуют варианты человеческой истории, возникающие в зависимости от состояния общественного сознания.

И повесть звучит отчаянным призывом к людям: не будьте пассивны, нет никаких хат с краю, если не поднимете голос сегодня, завтра будет поздно! «Пятое измерение» — это редкая попытка воплотить современнейшие социальные идеи в художественные образы. И на мой взгляд, попытка эта хорошо удалась.

«Похитители сутей» — совершенно новая для Савченко тенденция. Это социальная сатира по преимуществу. Естественно, с научно-фантастической подоплекой. По форме — детектив. А все вместе — блестящая разработка темы Подарка. Кажется, первым образцом этой трудной, но чрезвычайно плодотворной темы был «Человек, который мог творить чудеса» Уэллса. Помните? Некие высшие силы наделяют даром чудотворца маленького клерка в провинциальной Англии, тупого мещанина без воображения и силы воли. У Савченко это шире. Некая суперцивилизация одаряет человечество — современное человечество, вот в чем самое интересное! — технологией отщепления и отчуждения индивидуальной психики от физического тела.

Что происходит в результате — можно прочесть в повести. Ясно одно: Подарок сделан слишком рано, при всех его приятных и полезных качествах, могущих, казалось бы, облагодетельствовать человечество, он начинает разъедать человечество изнутри. Характерно, что Савченко не замкнул сюжет. Он как бы предложил читателю довообразить, что может случиться дальше.

Вот такой и должна быть настоящая фантастика. Не бездумное чтиво, а настоящая литература, заставляющая думать, развивающая воображение, возбуждающая социальную смелость и готовность к жестоким чудесам грядущего, как сказал С. Лем.

«Советский писатель» просто должен опубликовать этот сборник Владимира Савченко.


Авторы неоднократно приглашались на зарубежные конвенты писателей-фантастов. Зачастую им, как «невыездным», Иностранный отдел СП даже не удосуживался сообщать о поступивших приглашениях. Но вот времена изменились — и в августе 1987 года АБС принимают участие во Всемирном фантастическом конвенте, состоявшемся в английском Брайтоне. Чуть позже АН делится впечатлениями от поездки.

Из: АНС. Фантастика учит гражданственности

<…>

— В Брайтон мы приехали как почетные гости съезда (кстати сказать, это была наша с Борисом Натановичем первая поездка за границу). В качестве почетных гостей там еще были шведский фантаст Сэм Люндваль и хорошо известный нашим читателям американец Гарри Гаррисон. Съехалось в Брайтон, по-моему, несколько тысяч любителей жанра. Организовано все было превосходно, особенно запомнилась выставка-продажа фантастических книг — прямо-таки феерия названий и авторов, широчайший диапазон периодов и стран. Каждый день был насыщен до отказа — встречи, интервью, выступления, разговоры на разные темы. Принимали нас прекрасно, интерес к нашей фантастике, вообще к нашей стране, культуре огромный. Расспрашивали обо всем, причем исключительно дружелюбно. Вообще, люди там радушные, очень доброжелательные.

<…>

АНС. «Заговор-87»

С 27 августа по 1 сентября 1987 года в английском приморском городе-курорте Брайтоне (час езды на электричке почти напрямую на юг от Лондона) состоялся так называемый Конвент мировой научной фантастики — 45-й по счету.

Конвент не является постоянно действующей организацией. По сути дела, это съезд энтузиастов-любителей фантастики со всего мира, организуемый, как правило, группой крупных издателей фантастики в довольно откровенных целях пропаганды и распространения своей книжной продукции. Принять участие в таком Конвенте может любой желающий, внесший в кассу Конвента 30 фунтов стерлингов. Естественно, проезд туда и обратно, а также содержание на время Конвента (оплата жилья и питания) идет за счет такого желающего. Руководство Конвента, как я понял, только бронирует участникам места в гостиницах.

Ядром Конвента является группа издательских работников и более или менее известных писателей-фантастов. На нынешнем Конвенте это было несколько десятков человек, а всего участников съехалось около пяти тысяч. (Примечание: первый Конвент состоялся накануне Второй мировой войны, в нем участвовало около 400 человек и около десятка издателей и писателей.)

На Конвент приглашаются несколько почетных гостей, которые пребывают там на полном иждивении Конвента. На нынешний, 45-й Конвент такими гостями были приглашены: Дорис Лессинг — почти неизвестная у нас, но чрезвычайно популярная в Англии писательница; Альфред Бестер — писатель-фантаст, довольно хорошо известный нашим любителям (он в Брайтоне не присутствовал по болезни); Аркадий и Борис Стругацкие — очевидно, известные не только читателям «Уральского следопыта»; от кино — режиссер Рэй Харрихаузен и артист Джим Бёрнс; от фэнов — супруги Джойс и Кен Слейтеры, Дэйв Лэнгфорд. Представительствовал от всех почетных гостей известный писатель Брайен Олдисс.

Очень смешно (как нам показалось), что «прозвищем» 45-го Конвента было объявлено выражение: «Конспирэси-87». Понятно, почему «87», но почему «Конспирэси», что по-русски означает «заговор»? Оказывается, шутка. Взят первый слог от слова «Конвент» и образовано от него «ударное слово». Я задал вопрос нашему хозяину, руководителю известного издательства «Голланц» Малькольму Эдвардсу:

— А не привлечет ли такое вызывающее название внимание Интеллидженс сервис?

Малькольм небрежно махнул рукой и ответил:

— А! Они уже привыкли. И без нас хлопот полон рот.

По сути дела весь Конвент представлял собой непривычно (для нас) огромное, шумное и несколько безалаберное шоу. Все друг с другом встречались, все друг с другом разговаривали (язык Конвента был английским), и что самое поразительное — все чувствовали себя как дома. Еще более поразительно — все, как нам показалось, понимали друг друга с полуслова.

Кроме англичан и американцев съехались в Брайтоне фэны из Японии, ФРГ, Польши, Чехословакии, Югославии. Был даже тамилец с Цейлона (Шри Ланка); арабы, негры, мулаты, метисы. Поражала и бодряще действовала простота в обращении, простота в одежде, удивительная неприхотливость в бытовых условиях. И еще жадный, неподдельный интерес к происходящему, а также неутомимое, чистосердечное стремление не только принять участие в как можно большем числе мероприятий, но и оказывать посильную помощь устроителям Конвента. Как я понимаю, Конвент проходил чрезвычайно организованно, хотя штатных организаторов (платных) было очень мало и заняты они были главным образом обслуживанием почетных гостей и вообще «взрослых» участников Конвента.

Мероприятия (которые язык не поворачивается называть «мероприятиями»):

Великолепный костюмированный бал, куда практически не допускался никто из участников Конвента, не облаченный в костюм какого-нибудь популярного героя из фантастических фильмов, комиксов, мультяшек.

Публичные интервью, когда кто-нибудь из руководителей Конвента в присутствии 300–400 любителей интервьюировал известного писателя, режиссера, актера и т. п.

Многочисленные просмотры кинофильмов.

Многочисленные «партии» — неформальные вечеринки в залах, барах, а то и просто в номерах гостиниц.

И так далее.

Для нас с Борисом Натановичем «гвоздем» всего Конвента была гигантская выставка-распродажа НФ литературы. Представьте себе несколько залов, каждый из которых не уступает по величине большому залу свердловского ДК автомобилистов (хорошо знакомому участникам ежегодного праздника — вручения приза «Аэлита»). Да что там «не уступает» — вдвое больше, это настоящие ангары, гигантские двусветные помещения, в которых расположились бесчисленные прилавки и полки, битком забитые сотнями тысяч, а может, и миллионами книг (все на английском языке). И не только книг. Здесь журналы, сборники комиксов, настольные игры с НФ-тематикой… Несколько прилавков с сувенирами: куклы, куколки, куклища, изображающие популярных героев книг, фильмов и комиксов.

Мы с Борисом Натановичем проводили на этой необычной ярмарке почти все свободное время, отрываясь только на короткие прогулки в столовую (в сущности, ресторан, конечно, но нам он служил столовой).

Насколько можно было судить, все это издательское богатство — и новенькое с иголочки, и букинистическое — представляло едва ли не всю историю изданий англоязычной фантастики (точнее, фантастики на английском языке) от первых, еще конца прошлого века изданий Уэллса и до завтрашнего дня. Я не оговариваюсь — на распродаже были представлены книги и журналы, еще не поступившие в розничную продажу в США и Англии.

Вот так это выглядело. И нас глодала черная зависть. Кстати, по условиям приглашения мы примерно полтора часа торговали в одном из залов свежим изданием нашего «Обитаемого острова» (издательство «Пингвин», Лондон). К нашему огромному изумлению, за эти полтора часа мы распродали около сотни экземпляров. Не знаю, как у Бориса Натановича, а у меня на пальцах были мозоли от подписей.

Чем мы еще занимались? Выступили в трех публичных интервью (см. выше). Дали дюжину интервью индивидуальным газетчикам и корреспондентам радио. Неустанно разъясняли направо и налево, что по законам нашего государства мы не можем заключить личные контракты с иностранными издательствами и заинтересованным лицам следует обратиться в ВААП. Участвовали в «партии», которую устроили писатели для издателей. Участвовали в «партии», которую устроили издатели для писателей. Съели несколько обедов, которые давали нам как издатели, так и писатели.

Вот, пожалуй, и все, чем официально занимались двое советских почетных гостей на 45-м Конвенте. Согласитесь, что это немало для двух пожилых людей, впервые очутившихся в капиталистической стране.

Должен сказать, что принимали нас очень радушно. Борис Натанович как человек скептический и осторожный склонен относить это радушие за счет некоторой экзотичности для участников Конвента наших фигур. А мне кажется, что радушие это объясняется и неподдельным интересом к тому, что происходит в Советском Союзе вообще и в советской фантастике в частности. Соответственно были и вопросы, которыми нас засыпали: о перестройке, об Афганистане, о видах на отношения СССР и США. Естественно, о перспективах совместных космических исследований. И все же большая половина вопросов (Конвент-то — мировой научной фантастики!) касалась наших издательских дел в области НФ-литературы, интереса к фантастике у советской читающей публики, положения наших любителей фантастики. Не скрою, мы были откровенны. И когда Борис Натанович рассказал о том, что потребность советских читателей фантастики удовлетворяется не более чем на 10 %, в зале пронесся рев мистического ужаса, после него наступила минутная тишина, немедленно напомнившая мне печальную минуту молчания…

Уже дома, в Москве, меня настойчиво спрашивали: какие же вопросы решались на Конвенте? Так вот, я вам со всей прямотой и откровенностью скажу, товарищи: если не считать контрактов, которые отдельные писатели заключали в кулуарах с отдельными издателями, никаких вопросов Конвент не ставил и не решал. Конвент (и этим, кроме всего прочего, похож на него свердловский праздник «Аэлиты») — это свободное, дружелюбное общение нескольких тысяч людей, интересующихся мировой НФ-литературой. Это свободный обмен мнениями, обмен информацией, обмен книгами, завязывание знакомств, ну и, конечно, возможность получить высокое духовное наслаждение от общения с единомышленниками.

Конечно, Конвент — это не самый здоровый способ времяпрепровождения для пожилых людей. Очень все это было утомительно. Спали по 5–6 часов в сутки, не больше. Выматывались до изнеможения. Но я все же испытываю огромную благодарность организаторам Конвента за их любезное приглашение, за их несравненное гостеприимство, за то, что они дали нам возможность своими глазами увидеть, кто он такой — молодой любитель фантастики на Западе. Очень, очень хорошая фигура.

И еще. На 45-м Конвенте нам с Борисом Натановичем вручили приз Всемирной организации научной фантастики с девизом: «За независимость мысли».


19 сентября в саратовской газете «Заря молодежи» публикуется статья Романа Арбитмана «До и после „Сказки…“».

Из: Арбитман Р. До и после «Сказки…»

«Сказка о Тройке» Аркадия и Бориса Стругацких принадлежит к числу произведений, которые в 60-х клеймили и склоняли. Ее называли вредной в «идейных отношениях», «идейно несостоятельной», обвиняли в «глумлении» над «дорогими для советского человека идеалами» (не уточняя, впрочем, какими именно). Она принадлежит к числу тех произведений, которые вернулись к нам в конце 80-х, после XXVII съезда КПСС.

<…>

Прошло совсем немного времени после выхода «Понедельника…», а Стругацкие уже поняли, что были слишком оптимистичны в своих прогнозах. Человек науки, рядовой НТР, в котором писатели уже видели почти человека будущего, в массе своей таковым не оказался. «В… миллионном научном работнике обнаружились все те же недостатки, которые по-человечески свойственны всем другим общественным прослойкам», — признает потом Аркадий Стругацкий.

Разочарование писателей в человеке науки болезненно отозвалось в их последующих произведениях. Если в «Далекой Радуге» (1963) коллектив талантливых ученых почти сплошь состоял из романтиков и альтруистов, готовых не раздумывая отдать жизнь ради торжества истины, то в повести «За миллиард лет до конца света», написанной полтора десятилетия спустя, даже из небольшой группы ученых лишь один, математик Вечеровский, откажется продать право научного «первородства» за «чечевичную похлебку» материальных благ, карьеры, славы, степеней, личного комфорта. И это — самые умные, самые талантливые, на которых (по сюжету повести) обратило внимание само Мироздание! Горько? Безусловно. Жизненно? К сожалению: практика вновь и вновь подтверждала грустную истину, что талант в науке далеко не всегда сопрягается с нравственным максимализмом и даже с обыкновенной порядочностью.

В «Понедельнике…» коллектив НИИ жил по законам творчества: работать было интереснее, чем развлекаться. А уже в «Управлении по делам леса» (повесть «Улитка на склоне», 1968 год) — своеобразном антиподе НИИЧАВО — царит совершенно иная атмосфера: взаимного недоверия, подозрительности, фискальства, бессмысленной секретности.

<…>

В «Сказке о тройке» мы встречаем тех же героев, что и в «Понедельнике…», — магов из НИИЧАВО. Всемогущие, способные воду обратить в вино, они теперь — чтобы поработать с экспонатами колонии необъясненных явлений (одному из магов необходим Черный Ящик, другому — говорящий Клоп и т. д.) — вынуждены искать окольные пути, то и дело ставя под угрозу чувство собственного достоинства, хитрить, ловчить, заискивать даже… Перед кем? Кто стоит между ученым и объектом приложения его сил? тут-то и вырастает зловещий образ комиссии «по рационализации и утилизации необъяснимых явлений» — Тройки.

Название многозначительное. Есть здесь явственная отсылка к приснопамятным «тройкам» — скоротечным судам сталинских времен над «врагами народа» (не случайно в повести члены тройки, жестоко искусанные комарами, квалифицируют это как «террористический акт», а один из них требует за это «приговорить коменданта Зубо к расстрелу с конфискацией имущества и поражением родственников в правах на двенадцать лет»). Есть и другая, более неожиданная, сатирически «перевернутая» параллель — с евангельской святой троицей, причем если в обличье властного «бога-отца» постоянно выступает глыбоподобный Лавр Федорович Вунюков со своей вечной «Герцеговиной Флор», то роли «сына» и «святого духа» попеременно — в зависимости от расположения начальства — делят двое ретивых чиновников: невежда и крикун Хлебовводов и ловкий демагог и провокатор Фарфуркис.

Любопытная деталь: в известном романе В. Дудинцева «Не хлебом единым» (1956) есть сцена «суда» над изобретением инженера Лопаткина, где мы встретим пару ближайших предшественников Хлебовводова и Фарфуркиса: малограмотного «эксперта» Тепикина, напиравшего в своих разговорных речах на «хто его знаеть», и краснобая Фундатора, замазывающего суть дела казуистикой и наукообразием. Литературная параллель очевидна, и Стругацкие ее не скрывают. Но если у Дудинцева «эксперты» все же номинально являются учеными, хоть как-то разбираются в сути дела, и борьба идет здесь «между консерваторами и новатором», то в повести «Сказка о Тройке» и Хлебовводов, и Фарфуркис, и сам Вунюков не просто аморальны, но и к тому же абсолютно не имеют никакого понятия о науке, которой им надлежит «ведать». Вот в чем истоки многих бед, подчеркивают писатели.

<…>

Жанр сатирической фантастики позволил Стругацким довести ситуацию столкновения интересов науки и административного невежества до абсурда, до рокового предела, показать опасные последствия такого столкновения. В 60-е годы от предостерегающего голоса писателей-фантастов можно было отмахнуться, их тревогу объявить злопыхательством и списать на издержки жанра. Но что такое прогресс? Это, заметил один юморист, «когда последствия ошибок становятся все серьезнее». В 80-е годы, когда оказалось, что из-за некомпетентности управления в запущенном состоянии находятся целые отрасли науки и производства, после трагедии Чернобыля, исчезновения Кара-Богаза и чуть было не свершившегося «исторического поворота» северных рек, стало ясно, что не напрасно писатели били тревогу.

<…>


Роман отсылает вышедшую статью БНу. 27 сентября БН в ответном письме комментирует ее:

Из архива. Из письма БНа Р. Арбитману

Уважаемый Роман!

Спасибо за статью — и за то, что написали ее, и за то, что прислали. Читал и думал: надо же, какие времена настали наконец-то!!

Что касается ОКОНЧАТЕЛЬНОГО варианта «Сказки…», то это вопрос сложный. Мы с АН уже согласились в том, что следовало бы засесть основательно и состыковать оба варианта так, чтобы сохранить все самое лучшее из обоих. Но вот когда мы это сделаем, сказать сейчас трудно. Одно могу сказать: никто пока нас не подгоняет с криком: «Скорей! Машины простаивают! Давайте окончательный текст! Ну, чего же вы тянете?..»

Поживем — увидим.

Еще раз спасибо.

С уважением [подпись БНа]


Октябрьский номер журнала «В мире книг» в рубрике «Читатель — журнал — читатель» публикует два материала о положении в современной фантастике. Письмо в редакцию подписано просто: «Р. А., преподаватель, член КЛФ г. Саратова». Почему Роман Арбитман был вынужден скрываться за инициалами, сам он рассказывал так: «Эта моя статья для журнала „В мире книг“ была подписана, разумеется, Р. Арбитман, без всяких сокращений. Но когда я увидел журнал, то с удивлением обнаружил, что фамилия была заменена инициалом. Я предположил, какой логикой (идиотской и трусливой, естественно) руководствовались публикаторы. Мол, сначала Арбитмана текст, потом Стругацких… Не слишком ли, дескать, много евреев? А поскольку Аркадия Натановича и Бориса Натановича никак нельзя было бы обозначить как „А. С., писатель из Москвы, и Б. С., писатель из Ленинграда“, то секвестировали меня. Эта трусость самому журналу „В мире книг“ вышла боком. Противная сторона за инициалы немедленно ухватилась, и вместо того, чтобы опровергать факты, Щербаков неоднократно радостно объявлял, что на него написали анонимку».

Из: Р. А. Кто поднимет шлагбаум на дороге в неведомое?

Уважаемая редакция!

Статьей Еремея Парнова «Нужен ли шлагбаум на дороге в неведомое?» (№ 11, 1986) вы начали своевременный рассказ о нынешних проблемах научно-фантастической литературы. Соглашаясь со справедливостью поставленных в статье вопросов, считаю, что некоторые из них могли бы быть сформулированы еще более жестко.

Во-первых. Почему 24-томная «Библиотека фантастики» на 80 процентов составлена из ставших классическими произведений, и так постоянно переиздающихся центральными, республиканскими и областными издательствами (романы А. Беляева, А. Толстого, В. Обручева, К. Чапека, Г. Уэллса и других)? Не в ущерб ли это современной фантастике, которой выходит сегодня явно недостаточно?

Кто же принимал решение об утверждении именно такого состава? Вспомним, что журнал «В мире книг» неоднократно рассказывал о том, как в стране активно работают многочисленные клубы любителей фантастики (КЛФ), объединяющие сотни, тысячи «квалифицированных», если можно так выразиться, читателей НФ-литературы. Интересовалась ли редколлегия «Библиотеки…» (председатель — А. Казанцев) мнением членов КЛФ, массового читателя о возможном составе книг этого многотомника?

Во-вторых, Е. Парнов справедливо пишет о необходимости создания «института высокопрофессиональных редакторов такой литературы». Пока же профессионализма не хватает. Кто, например, определяет компетентность редакторов и рецензентов фантастики крупнейшего нашего издательства «Молодая гвардия», которые способны пропустить в печать не только халтурные, но и идейно ущербные произведения? Судите сами:

<…>

Надо признать, что в ряде случаев изгибы издательских пристрастий понять не так сложно. Достаточно вспомнить, что В. Щербаков сам занимает ответственный пост заведующего редакцией фантастики «Молодой гвардии»; что B. Фалеев, чья книга вышла в 1987 году, сотрудник той же редакции фантастики; что В. Рыбин — в то время редактор «Искателя»… Критик С. Плеханов, составляя сборник фантастики «Остров пурпурной ящерицы» (1984), не только включает в него слабый рассказ, но и называет книгу его заглавием. Не потому ли, что автор этого рассказа… сам C. Плеханов? Таких примеров можно привести еще немало.

А как обстоят дела в «Молодой гвардии» с изданием книг молодых писателей-фантастов, участников всесоюзных семинаров, организуемых Союзом писателей СССР? Практически никак. Одним словом, вопросов к издателям фантастики предостаточно, будут ли ответы?


Вторая статья в журнале — самих АБС.

АБС. Кое-что о нуль-литературе

Редакция фантастики издательства «Молодая гвардия»…

Остановимся. Напомним читателям, что эта редакция издает основную массу книг научной фантастики. Вероятно, что-то около восьмидесяти процентов в нашей стране. И еще напомним, что это единственная в нашей стране редакция, которая обязана издавать фантастику. Кстати, она, эта редакция, издает ныне не только фантастику. Но речь у нас будет лишь о ее фантастической продукции.

Итак, редакция фантастики издательства «Молодая гвардия» уже имеет свою историю. К сожалению, это история блистательного взлета и катастрофического падения. Это история того, как в начале 60-х годов редакция, руководимая блестящими знатоками и профессионалами, возвела стройное здание молодой тогда советской фантастики, как в начале 70-х это здание было обращено в руины человеком безграмотным и некомпетентным, а теперь, в 80-х, представляет собой трясину, оглашаемую лишь невнятными криками унылых реликтовых существ.

В соответствии с предложением журнала мы высказываем свое личное мнение и не намерены извиняться за резкость выражений. Слишком много значит эта редакция в нашей жизни, эта альма-матер наша, и не только наша, а всего поколения 60-х, тот плацдарм, с которого советская фантастика начала завоевание мирового читателя, да так и свернулась на половине дороги, сраженная ударом в спину.

И мы не намерены лишить себя удовольствия назвать конкретные имена.

Людей, которые строили здание советской фантастики в 60-х годах, зовут Сергей Жемайтис и Бела Клюева. Ныне они, конечно, на пенсии.

Человека, который обратил это здание в руины, зовут Юрий Медведев. Ныне он значительное лицо в редакции журнала «Москва».

А человека, сами руины эти превратившего в болото, зовут Владимир Щербаков. Он и сейчас возглавляет злосчастную редакцию.

За последние пятнадцать лет редакция

— выпустила собрание сочинений И. А. Ефремова;

— опубликовала дюжину книг апробированных авторов;

— открыла одно новое имя.

Все.

За полтора десятка лет своей деятельности редакция не сделала больше ничего такого, что можно было бы поставить ей в плюс.

А ведь издательский конвейер налажен и работает исправно. Общая продукция редакции — это многие десятки книг. Романы. Повести. Персональные сборники. Сборники-ежегодники «Фантастика». Переиздания. Целая библиотека, целая картотека авторов.

Так вот все это изобилие известный критик, блестящий знаток советской фантастики, человек отменного литературного вкуса Всеволод Ревич чрезвычайно удачно назвал «нуль-литературой» (см. «Юность», № 9, 86). Это литература, которая вызывает неудержимое желание высказаться, не давая в то же время никакого материала для высказывания. Клокочущая пустота.

Нельзя сказать, что нуль-произведение не содержит мыслей. Но это мысли заимствованные, старые, жеваные-пережеваные, раздражающе банальные либо до уныния нелепые.

Нельзя сказать, что нуль-произведение лишено героев. Но герои эти плакатные, неправдоподобные, это кое-как размалеванные марионетки, переходящие из сюжета в сюжет, их нельзя даже назвать банальными, ибо банальность все же предполагает какой-то более или менее приличный литературный прототип.

Нельзя сказать, что нуль-произведение написано плохим языком. Его язык вообще не имеет отношения к художественной литературе. Это язык посредственных школьных сочинений. Или дурной публицистики. Или вошедшего в раж, наслаждающегося графомана.

Нельзя сказать…

Ничего нельзя сказать. Мы снимаем шляпу перед В. Ревичем, который нашел в себе силы и энтузиазм подлинного профессионала, чтобы проштудировать всю эту гору макулатуры и хоть как-то проанализировать прочитанное.

Ознакомившись с нуль-произведением, испытываешь желание говорить и даже кричать.

О загубленных деревьях, которые превратили в бумагу, не подозревая о том, как именно эта бумага будет использована.

О типографских мощностях, которых так всегда не хватает, когда надо напечатать что-нибудь достойное.

О несчастных любителях фантастики, в особенности — любителях неискушенных, для которых эта нуль-литература может стать нормативом и определит их литературный вкус в дальнейшем.

О десятках молодых, действительно талантливых писателях-фантастах, отвергнутых редакцией В. Щербакова для того, чтобы толпа нуль-литераторов подменила собой в глазах массового читателя и поколение 70-х, и поколение 80-х.

И, наконец, о том, какой страшный удар по престижу нашей фантастики нанес этот поток псевдолитературы в глазах каждого мало-мальски квалифицированного читателя — в первую очередь того, кто к фантастике либо равнодушен, либо относится скептически. Разве не клокочущую пустоту нуль-литературы имела в виду та московская учительница, которая объявила своему классу: «Фантастику пишут жулики, а читают идиоты»?

Не избежать нам риторических вопросов: как это могло случиться? куда смотрело начальство? где была литературно-критическая общественность? каким дурным волшебством на глазах у всех — у читателей, у писателей, у начальства — третьестепенный литератор В. Щербаков ухитрился наладить издательский конвейер таким образом, чтобы сходили с этого конвейера только произведения третьестепенные или вообще лежащие за пределами оценок. Ведь вся нуль-литература существует в строгих и жестких рамках одного третьестепенного литературного вкуса, если, конечно, можно так назвать эту вопиющую, воинствующую безвкусицу.

Теперь уже поздно оправдываться и говорить, что литературно-критическая общественность вовсе не молчала, что писались и ядовитые рецензии, и письма в самые высокие инстанции, и гневные речи произносились с трибун (не слишком, правда, высоких, на высокие нас не пускали)… Поздно. Спишем все неудачи этих выступлений, торжество нуль-фантастики за счет ныне окончательно уже осужденных застойных явлений недавнего нашего прошлого.

Сейчас все и всюду перестраиваются. Самое время перестраиваться и издательской политике в области фантастики. Это лишь малый участок огромной арены общественной и государственной жизни. Но нам этот участок дорог, и мы, как и раньше, чувствуем определенную ответственность за положение дел в этом маленьком вопросе. Как-никак, а из поколения 60-х мы едва ли не самые старшие.

Оптимально работающая редакция фантастики издательства «Молодая гвардия» видится нам примерно такой.

Во главе редакции стоит человек с апробированным литературным вкусом, знающий, понимающий и принимающий фантастику во всех ее ипостасях — от Брэдбери до Ж. Верна, от Булгакова до Ефремова, от Чапека до Лема.

Сотрудники редакции обладают хотя бы минимумом интеллигентности и литературной грамотности. Желательно, чтобы они были специализированы по основным направлениям современной фантастики (фэнтези, социально-философская фантастика, собственно научная фантастика и т. д.).

Чрезвычайно важно, чтобы редакционная коллегия была составлена из самых видных, опытных, широко мыслящих писателей и критиков, профессионально и успешно работающих в области фантастики. Они должны быть истинным штабом редакции, первыми помощниками заведующего, его ангелами-хранителями, способными предостеречь его от опрометчивых действий. Авторитет членов редколлегии должен быть высок и в глазах заведующего редакцией, и в глазах любого автора, какого бы высокого мнения о себе он ни был. И никаких «почетных» членов! Редколлегия должна состоять из людей, готовых по первой просьбе редакции читать рукописи и высказывать свое квалифицированное мнение о них — желательно в письменном виде. Она же должна принимать самое активное участие в составлении тематических планов и стоять на страже интересов редакции и фантастики в случае конфликта с руководством издательства.

Чрезвычайно важным звеном работы редакции является корпус рецензентов. Никаких случайных людей! Никаких «дать человеку подзаработать»! Рецензент должен быть опытным литератором-профессионалом, не обязательно в области фантастики, но относящимся к фантастике как минимум лояльно. Он должен обладать достаточным авторитетом в глазах как редколлегии, так и рецензируемого автора. Редколлегия обязана беспощадно вычеркивать из списка рецензентов людей, хоть раз скомпрометировавших себя халтурой или сговором с рецензируемым.

(Мы испытываем чувство определенной неловкости, ибо все, предлагаемое нами, — это азы, тот минимум миниморум необходимых условий, без которых нормальное течение редакционной деятельности просто невозможно. Что делать! Реальность такова, что теперь приходится начинать с азов.)

Редакция фантастики обязана быть организмом открытым. Никакой келейности. Никакой кулуарности. Никаких интриг и редакционных тайн. Редакция, помимо административной подчиненности руководству издательства, обязана отчитываться и перед Советом по фантастике Союза писателей СССР, объединяющим в себе наиболее достойных и авторитетных писателей и критиков со всех концов страны. Ежегодное обсуждение редакционных планов на совете должно стать нормой и традицией. Мнение бюро совета по частным вопросам должно учитываться как заведующим редакцией, так и редколлегией.

Наконец, о редакционном портфеле.

Традиционными поставщиками литературной продукции по-прежнему остаются апробированные авторы и в какой-то, достаточно малой степени, самотек. Однако редакция должна на пятьдесят процентов ориентироваться на появившиеся сравнительно недавно новые, богатые, мощные источники рукописей. Мы имеем в виду постоянно действующие семинары молодых литераторов-фантастов Ленинграда и Москвы, а также ежегодные всесоюзные семинары молодых фантастов в Малеевке и в Дубултах. Редакция (и редколлегия, разумеется) обязана внимательно следить также и за региональными публикациями, «вылавливая» наиболее талантливых авторов периферии. Регулярно черпая из этих источников, редакция, во-первых, одарит читателя самыми свежими новинками в области фантастики, то есть будет идти в ногу со временем, а во-вторых, не на словах, а на деле поможет подняться и расцвести новой поросли отечественных фантастов.

Еще раз повторяем. Все вышеизложенное — азы. Однако же, как известно, все новое есть только основательно забытое старое. Давайте вспоминать и восстанавливать. Только искоренение некомпетентности и келейности, привлечение к издательскому делу самого широкого круга широко (и по-разному) мыслящих профессионалов-литераторов, самая щедрая гласность хотя бы в пределах писательской общественности, — вот гарантия того, что вкусовщина и групповщина будут ликвидированы и на месте нынешнего болота в «Молодой гвардии» вновь выстроится сверкающее здание советской фантастики.


3 октября в газете «Крымский комсомолец» публикуется интервью с АНом, взятое Андреем Чертковым.

Из: АНС: «Будем драться!»

<…>

— В настоящее время, как я заметил, начался какой-то новый этап, новый виток в вашем творчестве, связанный с такими более усложненными по форме, по замыслам, вещами, как «Волны гасят ветер» и «Хромая судьба». Не могли бы вы прокомментировать эти повести?

— Ну, это разные вещи. «Волны гасят ветер» — это заключительная повесть трилогии о Максиме Каммерере. Нас просто поразила однажды такая довольно тривиальная мысль, что научно-техническая революция, если она будет продолжаться такими темпами, как сейчас, не может не привести к биологической эволюции человека. Вот как, например, в радиоактивном пепле островов Бикини появляются новые разновидности растений и животных, как в серных источниках на дне кратеров Курильской гряды появляются анаэробные виды животных, так и здесь — сама среда начнет подталкивать эволюцию. Причем дело здесь не в том, что мы выступаем, так сказать, против дарвиновских идей, ламарковских идей, дело в том, что в человеческом организме, по-видимому, скрыта масса потенций, которые только и ждут повода, чтобы проявиться. А потом… потом нам пришла в голову вторая идея, которую мы нашли возможным сочетать с первой. То есть, какие бы ветры ни задували человечество, какие бы ураганы — поднятые этими ураганами волны эти же ветры и погасят. То есть, короче говоря, ежели все у нас будет благополучно в военном, экологическом и социальном смысле — нет таких ураганов, нет таких гроз, которые могли бы человечество сдвинуть хотя бы на шаг. Это очень стабильная система. Вот вам типичный пример применения фантастики к социальным проблемам… Ну, а «Хромая судьба»… Ну, как может, в конце концов, писатель не написать когда-нибудь о писателе?

— Аркадий Натанович, я знаю, что вы не любите вопросов о ваших планах на будущее. Тогда, быть может, расскажете о планах на настоящее? Что закончено, что будет публиковаться?

— Ничего не закончено. Правда, сейчас будет опубликован, по-видимому, в «Неве» в начале следующего года наш здоровенный, самый большой по объему роман, который называется «Град обреченный». Кусочек из него будет опубликован, по-видимому, в «Огоньке» в скором времени, еще два небольших кусочка — в «Знание — сила». Что еще? Журнал «Смена», видимо, с февраля месяца опубликует «Улитку на склоне». Полностью. Они недавно закончили публикацию «Сказки о Тройке», и теперь ее хочет еще раз опубликовать — вот недавно мне позвонили — один очень странный журнал; в первый раз слышу, — «Социалистический труд».

— В журнале «Знание — сила» печатается сейчас ваш сценарий по повести «За миллиард лет до конца света», который называется «День затмения». А в «Советском экране» промелькнуло сообщение, что фильм по этому сценарию будет снимать режиссер Александр Сокуров. Что вы можете об этом сказать? Ведь сценарий сильно отличается от повести.

— Ну, сейчас еще неизвестно, что будет в фильме, потому что Сокуров, если вы видели, что он сделал с Шоу в фильме «Скорбное бесчувствие», будет снимать фильм свой. Там от Стругацких ничего нет, кроме основы. Кроме повода.

Сейчас мы сделали — не знаю, как это примет Грамматиков — сценарий по «Жуку в муравейнике». Вернее, это первая прикидка, черновик. Мы не хотим пока отдавать его на студию. Сначала мы его с Грамматиковым обсудим, Грамматиков даст свои замечания… то есть выполнит как раз те требования, какие мы предъявляем к режиссеру. Свой талант вложит в сценарий. Тогда мы все послушно сделаем по его пожеланиям… «Пикник на обочине» взялся сейчас снимать режиссер Кара. Он недавно сделал очень неплохую картину «Завтра была война». Оказывается, у него уже давно лежит свой сценарий «Пикника на обочине», никакого отношения к Тарковскому не имеющий. И он попросил студию купить у нас право на экранизацию. Ради бога. И это будет фантастический фильм, а не притча, которую сделал Тарковский. Вряд ли он, конечно, затмит фильм Тарковского, но поскольку Кара режиссер очень добротный, то можно надеяться на интересный фильм.

— Что бы вы могли пожелать нашим читателям?

— Побольше читать. И не только фантастику. Но и фантастику тоже, ведь она обостряет ум, учит рассуждать совершенно по-другому, совершенно с других сторон. И смелее становишься. А это очень важно в жизни. Так что читайте больше. И будьте смелее.


В этом интервью АН не упомянул еще один фильм — «Трудно быть богом», договоренность о съемках которого на базе киностудии Довженко и на немецкие деньги уже была достигнута.

Алексей Герман, хотевший снимать ТББ еще в 60-х, весьма болезненно отнесся к совместному советско-германскому проекту.

Из: Петр Вайль — Алексей Герман. «Трудно быть богом», — сказал табачник с Табачной улицы

<…>

А. Герман. Не вышло, а через много лет я вдруг выяснил, что в Киеве эту картину снимает Петер Фляйшман — европейский режиссер. Почему не я? Уже горбачевская весна, уже выпущен «Лапшин», выпущена «Проверка на дорогах», и у меня, по-моему, уже две Государственные премии — хлоп-хлоп. Рывком можно уйти — то ли кирпичом приложат, то ли госпремия. У меня две, у Светки третья — дождь, который может присниться только папе Михалкову. Я пишу Камшалову, нашему тогдашнему министру: как же это — меня не уважают, а какого-то немца уважают, ему разрешили, а мне запретили. Камшалов вызывает меня и говорит, что этот немец вообще нехороший и чтобы я ехал в Киев и принимал картину.

Я поехал в Киев и увидел декорацию… Рядом с ней то, что мы тут в Чехии построили и что ты видел, — ничто. Там был просто средний областной город — Усть-Илимск. Но чем больше хожу по нему, тем больше понимаю, что он построен бредово, потому что в нем ни ударить мечом, ни проехать на лошади, ни драку устроить. А от меня все скрываются, никто не хочет со мной работать, потому что от Фляйшмана пиво, подарки, а от меня — советские постановочные. В этот момент из декорации выходит маленький симпатичный человек и говорит: «Вы Алексей Герман?» — «Да». — «Я очень рад. Я хочу вас нанять». — «Так вас же, вроде, того». — «Ладно, бросьте вы, я продюсер этого фильма, они ничего не могут сделать, мои деньги, я вас с удовольствием найму, я здесь сойду с ума, удавлюсь, я не могу здесь работать. Видите, что они построили». Я говорю: «Пожалуйста, нанимайте меня, только давайте сценарий перепишем, потому что он глуповатый — не про то». Он говорит: «Тут — стоп, деньги от банков получены под этот сценарий». Я говорю: «Ну тогда ничего не выйдет».

П. Вайль. Тот сценарий был Стругацких?

А. Герман. Нет, Стругацкие продали право экранизации, надругавшись над своим творчеством, — почти гоголевский поступок со сжиганием романа, но это их дела. Стало быть, я опять поехал к Камшалову кляузничать.

П. Вайль. Все-таки непонятно, почему так упорно хотелось снимать фильм именно по этой книге, на этот сюжет?

А. Герман. На том этапе просто потому, что мне запретили, а тому разрешили… С советской властью не то что боролись, с ней никто не боролся, но укусить за одно место было приятно, а там сплошные покусы. Камшалов говорит: «Мы тебе денег дадим, а ты снимай параллельный фильм — это будет здорово. Он снимет, и ты снимешь. А ты сними лучше». Знаешь, эти комсомольские штучки. Я говорю: «У него денег в сто раз больше, а я сниму в два раза лучше? Так не бывает». — «Бывает, докажи, что все дело в искусстве». — «А сколько дадите денег?» — спрашиваю. Он говорит: «600 тысяч». Мы со Светланой сели писать, и ничего не идет абсолютно.

П. Вайль. Вот это самое интересное, хотя и предсказуемое, — что шестидесятническая книга не идет через десятилетия. Почему она не читается сейчас — по крайней мере, с тем же энтузиазмом, — это понятно: известный «эффект Таганки», все эти кукиши и намеки. Но ты ведь знал, на что идешь, почему же не пошло?

А. Герман. Потому что «трудно быть богом» означает, что богом быть трудно. А тут пришел Горбачев и на каждом шагу демонстрирует нам, что нет ничего проще, чем быть богом: этих сейчас раскидаю, этого уберу, Лигачева потесню, и все у нас получится. К сентябрю будем жить не хуже, чем в Англии. А что? Страна большая. Нефти много. У англичан и нефти никакой нет. Смотрите, как на каждом шагу побеждают прогрессивные силы, народ безмолвствует — в том смысле, что поддерживает власть. Байку стало скучно писать. Раньше все понимали, что у Стругацких дон Рэба — это Берия или там Андропов, а теперь так и пиши: Берия или Андропов. Чего намекать? Поди и скажи. <…>


В октябре Авторы продолжают работу над ОЗ.

Рабочий дневник АБС
[Записи между встречами]

В ОЗ: Демиург заставляет каждого из апостолов придумывать мир-мечту, а потом отправляет «творца» в этот мир. Парасюхин возвращается с разбитой мордой, недоумевающий. Задумывается.


— Ты врач. Болезнь поражает только подлецов. Твои действия?

— Было. Сначала венерические, потом СПИД. Поражало безнравственных.

— Не то. Там поражало всяких. Страдали и невинные. А здесь — ТОЛЬКО подлецы.

— Письмо молодых врачей (студентов) в «Огонек».

— Людей делят по-разному. Рабочий — капиталист. Черный — белый. Русский — еврей. Так ведь врач должен делить на тяжелых и легких. Тяжелым помогать — в I очередь.

17.10.87

Прибыли в Репино писать 40ЛС.

Разговаривали.

18.10.87

Последняя сцена — отъезд Г. А. во Флору.

Игорь решительно садится в машину.

Иришка рвется — Г. А. запрещает ей и Зое. Зоя дисциплинированно остается. Аскольд держит И<ришку> за локти: «Ничего, я ее подержу. Езжайте». Обмен взглядами на прощанье.


Сделали 3 стр. (39)

Вечером сделали 2 стр. (41)

19.10.87

Сделали 3 стр. (44)

Поздно вечером Игоря вызывает Саня Дроздов. Была демонстрация детей. Вопреки Риве. Рива их разогнала, детей спешно отправили смотреть новую серию «Термократора». Статья Г. А. вызвала взрыв. Завтра будут пикеты. Убрались бы вы по-доброму. Игорь — к Г. А., а там все сидят и обсуждают статью.

Вечером сделали 2 стр. (46)


Аскольд: Вы выступили как поэт и социолог. И никудышный политик. Вы не утихомирили, а возбудили.

Г. А. Я не собирался утихомиривать. И не сумел [нрзб] думать.

Аскольд: Стали думать 10, а оскорбили 10 тыс. человек, бунтуют 10 тыс.

Г. А. 10 — не так уж мало!


«Я не называл имен, хотя я мог бы их назвать. Я был резок, м<ожет> б<ыть>, даже груб, но я не прошу прощения за это. Все, что я сказал здесь, обращено к людям, добрая половина которых — мои ученики и ученики моих учеников. Все, что я сказал здесь, обращено к ним в той же мере, в какой я обращаю это к себе. Стыд и горе мучили меня последние дни, ибо вину за происходящее я принимаю на себя в той мере, в которой может принять ее отдельный человек. И я прошу вас только об одном: замолчите и задумайтесь. Ибо настало время, когда ничего другого делать пока нельзя».

20.10.87

Сделали 3 стр. (49)

Вечером сделали 2 стр. (51)

21.10.87

Сделали 3 стр. (54)


1 запись. 7–11 — пикеты, газеты.

2 запись — 12–13 — отбытие Мишеля.

3 запись — 14–15 — посещение I секретаря.

16 — выступление мэра.

16.30 — разговор с Мих<аилом> Тарасовичем.

17 — звонит мальчику, чтобы тот вызвал сына.

20 — разговор с сыном.


Вечером сделали 2 стр. (56)

В мегафон читают порочащие статьи; разыгрывают угрозы «Выходи по одному…»; музыка Джихангира.

Г. А. Нет. Я не люблю их сейчас. Я не хочу с ними разговаривать.

22.10.87

Сделали 3 стр. (59)

Вечером сделали 2 стр. (61)

23.10.87

Сделали 3 стр. (64)


Аскольд: Что означают эти слова про сокрытие преступления и прочее?

Г. А. Это означает, что много раз бывали случаи, когда ученики предавали учителя, но я что-то не слыхал, чтобы учитель предавал учеников.


Хотел спросить (ядовито) Дроздова, будут ли они участвовать в акции, но уже все разошлись.


Вечером сделали 2 стр. (66)

24.10.87

Сделали 3 стр. (69)

И ЗАКОНЧИЛИ ЧЕРНОВИК ДНЕВНИКА НА 69 СТР.

25.10.87

Треплемся.

26.10.87

«Не мир я несу вам, а меч/ту о мире».

— Но в оригинале же — по-арамейски!

— Не говорите мне про оригинал, там еще хуже: «Не сытость брюха принес я вам, а вечный голод духовный».


Объяснения:

1). Подготовка к Страшному суду (не подходит по фактам, не те апостолы)

2). Огромный эксперимент над чел<овечест>вом (герой предлагает себя)

3). Хочет оттянуть на себя зло, разлитое в мире, раз уж не удалось затопить мир добром.

Надо: из наших старых дневников набрать интересных цитат (Шпенглер, Габор, Ницше, Рассел…) и их прокомментировать.


Известные журналисты, критики начинают обращать внимание на творчество АБС, но, как и в случае с Татьяной Ивановой, зачастую не справляются с не совсем привычным для себя жанром.

28 октября в «Литературной газете» публикуется обзор современной советской сатиры.

Из: Чупринин С. Похвала злословию

<…>

Сейчас — с публикацией «Сказки о Тройке» Аркадия и Бориса Стругацких в «Смене» (№№ 11–14), романа-фельетона Михаила Жванецкого «Жизнь моя, побудь со мной!» в «Авроре» (№№ 4–6), сатирической повести Михаила Успенского «В ночь с пятого на десятое» в «Енисее» (№ 2) и философской сказки Фазиля Искандера «Кролики и удавы» в «Юности» (№ 9) — в полку злословящих и, если можно так выразиться, зломыслящих, готовых действительно, а не понарошку выжигать «все отрицательное, прогнившее, отжившее», явно прибыло. И, говоря о них, первым делом надо указать, что вещи это очень разные — и по времени создания, и по материалу, и по характеру его обработки, и по целевой установке.

<…>

Припоминание — только на сей раз о «шестидесятых дрожжевых» (Д. Самойлов) — придется кстати и при чтении «Сказки о Тройке»: эта повесть Стругацких, появившаяся впервые лет двадцать назад в малотиражной и малодоступной «Ангаре», многим памятна хотя бы по молве, ей сопутствовавшей.

<…>

Вещи, словом, разные, но все они — сатиры:

и веселая история М. Успенского о том, как некий добропорядочный гражданин мыкался по учрежденческим коридорам в поисках яда против цимекс летулярии, а в просторечии — клопов домашних;

и невеселая история Ф. Искандера о том, как едва не рухнуло на диво сбалансированное равновесие между сообществом простодушных кроликов и сообществом столь же простодушно пожирающих их удавов;

и монолог М. Жванецкого, рассказывающего о многом, но преимущественно о том, чего он в нашей жизни стыдится и что он и в себе, и в нас с вами, читатель, люто ненавидит;

и озорная притча Стругацких о том, можно или все-таки невозможно простым, но, естественно, бесправным людям победить или хотя бы объегорить упыреобразную «Тройку», наделившую себя всеми и всяческими правами…

И сатиры эти нужно научиться читать.

Не пугаться по крайней мере, когда у членов «Тройки» обнаруживается опасное портретное сходство с небезызвестными историческими личностями, когда герой-повествователь у М. Успенского называет — нет, обзывает! — недавнее наше прошлое эпохой «попустительства и развитого алкоголизма», а Ф. Искандер с брезгливым сочувствием рассказывает, например, о королевском Поэте, который так часто воспевал ворон вместо буревестников и столь долгие годы готовился воевать с тиранией, что — при всем своем вывесочном вольнолюбии — как-то незаметно для себя стал и ее стыдливым нахлебником, и ее бесстыдными вольнонаемными устами.

Что делать? Сатира движима недобротою, она вопиет и бранится там, где мы привыкли говорить шепотом и входить в положение тех, кто сам ни в чье, кроме собственного, положение входить не намерен. Сатира беззапретна и правилам хорошего тона не обучена. Грубость и прямота сарказма, не останавливающегося перед «пощечинами общественному вкусу», ей более к лицу, чем уступчивая деликатность и щадящая ирония. Сатира не знает табу и потому не ищет эвфемизмов. Она внутренне свободна от мифов и предрассудков, и нет для нее, пожалуй, более притягательного объекта, чем «святыни», обесценившиеся в процессе нещадного злоупотребления, чем иллюзии, за которые мы пока еще цепляемся, чем «сон золотой», который, как выясняется при ближайшем рассмотрении, навевают отнюдь не «безумцы», а очень даже здравомыслящие и очень даже высокооплачиваемые профессиональные лжецы.

<…>

Вот почему, полностью разделяя гнев, с которым М. Успенский говорит о вознесшейся над простыми смертными Управе, а братья Стругацкие рассказывают о Лавре Федотовиче Вунюкове «со присными», пребывая в мечтах, что хорошо бы действительно поломать обычай, при котором на каждого с сошкой приходятся семеро не просто с ложкой, но еще и с инструкцией, я вижу и неполноту, урезанность их сатиры. Неполнота в том, что все зло, вся скверна материализуются в этих повестях именно в «начальстве», и это, с одной стороны, порождает надежду на то, что одним только «обновлением кадров» можно вправить все структурные вывихи, а с другой, разводя народонаселение на дистанцированных по отношению друг к другу виноватых «начальников» и безвинных «подчиненных», как бы освобождает «подчиненных» от ответственности — хотя бы за их собственное бесправие.

И вот почему «Сказка о Тройке» и «В ночь с пятого на десятое» при всей резкости, правдивости и социальной определенности содержащихся в этих повестях обличений приносят по прочтении большее эмоциональное удовлетворение (когда бранят не тебя, а тех, кого ты и сам бранишь, всегда приятно) и даже отчасти облегчение (радостно чувствовать, что сам-то ты безгрешен), чем трагическая — при всей ее лукавой невозмутимости — философская сказка Ф. Искандера.

<…>


В конце ноября Авторы вновь встречаются в Репино.

Рабочий дневник АБС

20.11.87

Приехали в Репино.


1. Сцена предложения себя для экспериментов. (Три объяснения деятельности Демиурга. Он сам говорит об оттягивании зла.)

2. Разговор с автором проекта «Лишение страха».

3. Концовка. Знакомство Манохина с Г. А.

4. Почему не было проповеди на кресте (мало народу, и очень больно).


На стр. 81. Агасфер приносит статью и разговор: «Что-то вы грустный…» Читает мысли Манохина — его объяснения. Гипотеза насчет утопления зла. Обещание нового настоящего чел<ове>ка.

М<ожет> б<ыть,> на стр. 37. Агасфер рассказывает, почему не получилась проповедь. Начать разговор: «…какая же непротиворечивость, если сказано „не мир, но меч…“»… Разные толкования… А<гасфер> Л<укич> сказал, что вообще не так…


Последняя запись:

1). «Проект о лишении страха».

2). Путешествие Парасюхина в мир его мечты.

3). М<ожет> б<ыть,> — знакомство с Г. А.

Комментарий: «Г. А. извлек все, что говорили о НЕМ…»

Параллельные миры, 481 измерение…

«Вселенная слишком велика, даже для него. Он, вы могли заметить, частенько путает времена и обстоятельства».

«Мы ровесники, но я-то — от мира сего, вечный житель этого шарика, а каково ему?»


21.11.87

«ОЗ» Сделали 3 стр. (106)

Вечером сделали 2 стр. (108)

22.11.87

Сделали 2 стр. (110)

Вечером сделали 3 стр. (113)

И закончили черновик ОЗ на 113 стр.

«Из десяти девять не знают отличия тьмы от света, истины от лжи, чести от бесчестья, свободы от рабства. Такоже не знают и пользы своей». Трифилий, раскольник, сжег себя в 1701 г.[38]

23.11.87

Произвели разбивку глав.

1). Из «Сталки и Ко» — о семейном учителе по-англ<ийски>.

2). Рассуждение об Учителе как главаре банды. Это легко, но это не то, что надо.

3). Учитель-ангел: ничего дурного не знает о детях; чист; чистота заразительна.

Учитель-дьявол: все знает; видит на 3 м под учеником, способен предвосхищать, предупреждать.

24.11.87

Цитаты для 40ЛС. Из Гейбора.

«The uncommon man wants to leave a world different from what he found; a better, enriched by his personal creation. For this he is willing to sacrifice much or all of the happiness that the common man enjoys». (стр. 67)

«We must find a way… to make indifferent and lazy young people sincerely eager and curious — even with chemical stimulants if there is no better way»[39].

Из Ницше: «Человек — это канат, протянутый между животным и сверхчеловеком… В человеке велико то, что он — мост, что он — не цель: он восход и закат — вот что можно любить в человеке»[40].

«…не к народу он должен говорить, но к спутникам. Многих и многих отманить от стада — для того пришел я»[41].

По сути, это вопль отчаяния. Но как тут не завопить? Ведь, по сути, мы обязаны чуть ли не любой ценой создать человека с заданными свойствами. У Шкловского почти об этом сказано: «если бы некто захотел создать условия для появления на Руси Пушкина, ему вряд ли пришло бы в голову выписывать дедушку из Африки»[42]. (на стр. 33 — на самом деле стр. 5).

25.11.87

Б. ездил в Лрд.

Вечером выпивали.

26.11.87

Парасюхин: «Истребление русских талантов — Вампилов, Шукшин… 3-я мировая война (сионизм против всего мира, прежде всего россов)».

27.11.87

Треплемся.

28.11.87

Треплемся же.

«И весь свет узнал!..[43] Откуда?»

29.11.87

Последний день.


С 29 октября по 9 декабря в Монпелье проходит 11-й Еврокон — конвент фантастов стран Европы. АБС там отсутствуют, но награду все же получают, о чем 9 декабря сообщает «Литературная газета».

[Рубрика «Писательские контакты»]

29 октября — 2 ноября во французском городе Монпелье проходил 11-й конгресс Европейского общества научной фантастики (Еврокон) и 14-й