Мастера детектива. Выпуск 9 (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Микки Спиллейн Я, гангстер

* * *

Они подстерегли меня в баре, что на Второй авеню. Выждали, пока схлынет вечерняя толпа, и тогда только взяли. Двое этих улыбающихся верзил в модных шляпах с узкими полями легко могли затеряться среди молодых клерков. Но кто понимает, сразу бы заметил едва видимый перекос плеча, возникающий от привычки носить оружие всегда с одной стороны, и это накладывало особый отпечаток на их облик.

Подойдя ко мне вплотную, они придвинули табуретки и только собрались открыть рот, как я избавил их от излишних хлопот: допил, сунул в карман сдачу и поднялся.

— Пошли?

Один из них, голубоглазый, согласился с улыбочкой:

— Пошли.

Я ухмыльнулся, кивнул на прощанье бармену и направился к двери. На улице аккуратный толчок в бок повернул меня направо, другой такой же толчок заставил меня завернуть за угол. Там нас ждала машина. Один из них сел за руль, другой — справа от меня. Я не ощущал боком оружия на парне справа, из чего сделал вывод, что он его держит в руках.

* * *

В дверях, широко расставив ноги и сунув руки в карманы, стоял приземистый мужчина, смотревший вроде бы в никуда, но замечавший все. Другой молча сидел на подоконнике за моей спиной. Слышно было, как уличные часы на площади пробили девять. Позади меня приоткрылась дверь, ведущая, очевидно, в кабинет, и чей-то голос сказал:

— Введите его.

Улыбчивый верзила пропустил меня вперед, сам вошел следом и прикрыл за собой дверь.

И тут я в первый раз пожалел, что оказался не в меру сообразительным. “Тоже мне, умник нашелся”, — думал я, почувствовав холодок, пробежавший по спине. Я плотно сжал губы и ухмыльнулся, ибо стоило мне произнести хоть слово, они бы сразу поняли, как я к ним отношусь.

Легавые. В штатском, но легавые. Пятеро передо мной, один сзади. Да еще в соседней комнате двое. Но эти пятеро выделяются, это сразу заметно. Выправка та же, но они мягче. Если у них и есть острые углы, то они надежно спрятаны. До поры до времени.

Пятеро мужчин, пять разных однобортных синих или серых костюмов, пять темных галстуков и белых рубашек — официальный стиль, хотя и не встречающийся в обычной полицейской практике. Пять пар бесстрастных и в то же время внимательных глаз, казавшихся, впрочем, усталыми и невосприимчивыми к юмору.

Тощий, сидевший в конце стола, был другого типа, и, присмотревшись к нему повнимательнее, я понял, что он ненавидит меня так же сильно, как и я его.

Стоя у двери, улыбчивый верзила спросил.

— Он нас узнал. Ждал нас.

В голосе тощего заметны были и полутона.

— Ты слишком сообразителен для... шпаны.

— Я — не та шпана, с которой вы привыкли иметь дело.

— Ну и давно ты понял?

Я пожал плечами:

— С самого начала. Недели две.

Они переглянулись. Это им явно не понравилось. Один слегка пригнулся к столу, лицо его покраснело.

— А как ты это понял?

— Я же сказал вам. Я — не совсем обычная шпана.

— Тебе, по-моему, задали вопрос.

Я поглядел на малого, который пригнулся к столу. Его руки были крепко сжаты и побелели в суставах, но лицо уже пылало.

— Я уже играл в эти игры, — пояснил я. — Животное всегда знает, что у него есть хвост, даже если он короткий. Я тоже знал, что за мной хвост — с того момента, как вы его ко мне приставили.

Малый посмотрел мимо меня на улыбчивого верзилу:

— А ты это знал?

Мой приятель у двери секунду помешкал:

— Нет, сэр.

— Но хоть подозревал?

Он снова помешкал:

— Нет, сэр. И в рапорте наших сменщиков этого тоже не было.

— Поразительно, — сказал мой собеседник. — Просто поразительно. — Тут он снова взглянул на меня:

— А ты мог оторваться от хвоста?

— В любой момент.

— Понимаю. — Он замолчал и немного пососал губу. — И все-таки решил этого не делать. Почему?

— Из любопытства. Скажем так.

— Ну, а если б за тобой ходил кто-то, чтобы тебя убить, тебе тоже было бы любопытно?

— Конечно, — сказал я. — Вы же сами знаете, я — дурак.

— Ну-ну, парнишка, выбирай выражения.

Я снова ухмыльнулся, да так, что почувствовал свой шрам на спине.

— Идите вы все к дьяволу!

— Послушай...

— Нет, это ты послушай, козел паршивый... и не указывай мне, какие выбирать выражения. И вообще ничего мне не указывай, не то сейчас пойдешь... туда, где ни разу не бывал. И не смей меня запугивать, хоть у меня и была уже одна ходка...

Верзила позади меня перестал улыбаться и подсказал им:

— Дайте ему выговориться.

— Да, черт возьми, дайте мне выговориться. Все равно у вас нет выбора. Это вам не вола гонять с карманником или шлюхой, у которых при виде легавых коленки трясутся. Я вообще ненавижу легавых, а вас, козлов, и подавно.

— Все? Закончил?

— Нет, — возразил я. — Но я уже наигрался. Я въехал в ваши игры, чтобы выяснить, в чем дело, и дело оказалось мерзкое. Так что я спрыгиваю. Если вы думаете, что у меня это не получится, то попробуйте меня удержать. Но тогда, правда, придется объяснить ваше поведение паре-тройке газет, в которых у меня есть хорошие друзья.

Тощий спросил:

— Все?

— Да. А теперь я с вами прощаюсь.

— Погоди прощаться.

Я остановился на ходу и взглянул на него вопросительно. Никто даже не пытался помешать мне уйти. Но в воздухе что-то висело: во всей их игре было что-то мне непонятное. Я снова ощутил, как у меня напряглась спина, и спросил:

— Ну, что еще?

Тощий развернулся в кресле:

— У меня сложилось впечатление, что ты любознательный малый.

Я вернулся к столу:

— Ладно, друзья. Но пока вы меня в это дело не вписали, позвольте задать вам пару вопросиков.

Тощий бесстрастно кивнул.

— Вы — легавые?

Он снова кивнул, но в его глазах мелькнуло новое выражение.

— Хорошо. Допустим. Мы — легавые, но... особого рода.

Тогда я спросил:

— А я кто, по-вашему?

Он ответил медленно и спокойно:

— Райен, Ирландец. Шестнадцать приводов, одна судимость за оскорбление действием. Подозревался в соучастии в нескольких убийствах, нескольких ограблениях и трижды проходил свидетелем по делам об убийствах. Связан с известными преступниками, не имеешь никаких очевидных источников дохода, за исключением небольшой пенсии из-за нетрудоспособности, полученной после Второй мировой войны. Проживаешь по адресу...

— Достаточно, — прервал я его.

Тощий немного помолчал, откинувшись в кресле:

— И еще — ты весьма неглуп.

— Благодарю. Все-таки два года колледжа.

— Это тоже имело отношение к криминальной сфере?

— Это не имело никакого отношения вообще ни к чему. Вышибли под зад коленкой.

Он постучал пальцами по столу:

— Итак, ты заметил, что за тобой две недели ходил хвост. А знаешь почему?

— Сначала я решил, что вы хотите втянуть меня в какую-нибудь историю и сделать стукачом. Если так, то зря стараетесь. На это у вас мозгов не хватит.

— Думаешь, у тебя больше мозгов, чем у целого подразделения полиции?

Они внимательно наблюдали за мной. Никто не проронил ни слова.

Наконец я сказал:

— Ладно. Я действительно любознательный. Объясните все сами, но только доступным языком. Чтобы я мог уловить нюансы.

По кивку тощего все остальные вышли из комнаты.

— Надо выполнить одно задание, — сказал он. — По ряду обстоятельств мы не можем этого сделать сами. Одно из этих обстоятельств очевидно: по всей вероятности, мы достаточно хорошо известны... противоположной стороне. Кроме того, есть еще и психологический фактор.

— Очевидно, там завязана красотка, — вставил я.

Он сделал вид, будто не расслышал.

— У нас работают крутые профессионалы. И хотя нам предлагают дополнительные силы, и тоже из профессионалов высокого класса, все же... они связаны некоторыми условностями своего... сословия. Я думаю, ты сам можешь догадаться об остальном.

— Несомненно, — согласился я. — Попробую угадать. Вам нужен зверь. Вы выродились в такое лощеное стадо, что вынуждены нанимать гангстера, чтобы наживить свой крючок. Ну, я попал?

— Очень близко к десятке, — подтвердил он.

— Что ж, продолжаю с интересом слушать.

— Нам нужен признанный талант. Вроде тебя. Кто-то, кто может на равных иметь дело с... противоположной стороной. Кто-то, чьи криминальные способности можно направить в нужное нам русло.

— То есть зверь, — подсказал я, — но не крупный и благородный, а так, вроде шакала. Чтобы бегал по джунглям вместе с крупными, но они бы его не съели.

— Ну что ж, можно сказать и так.

— Но это еще не все. Главное, что если его... ну, съедят, то не жалко, никто этого даже не заметит.

Подумав немного, он ответил:

— Это то, что ты называешь “доступным языком”?

— Но ведь я попал в точку?

— В общем-то в точку, — печально подтвердил он.

Я медленно покачал головой. Потом отодвинулся от стола и выпрямился во весь рост.

— Ты, приятель, слегка ошибся в терминологии. Тут есть не психологический, а философский фактор. А вот обращение ко мне и впрямь является задачей для психолога. Зданьице-то не из легких.

— М-да... Но я думаю, что вряд ли имеет смысл апеллировать к патриотизму.

— Это ты правильно угадал. Государственный флаг и прочий хлам временно можно не вытаскивать.

— Так что ж тогда может тебя привлечь?

— Ну, во-первых, конечно, моя собственная любознательность, но есть и еще кое-что. Деньги.

— Сколько?

Тут уж я улыбнулся во весь рот:

— Десять штук. Чистыми. Без, знаете ли, налогов и удержаний. Мелкими бумажками, и не новыми.

— А ты понимаешь, что я от тебя хочу? Теперь уж я все выложил начистоту:

— Ты уже сам раскрылся. Патриотизм не существует в городском масштабе. Так что мы выходим на международную арену. И я вижу три сферы, где дубинноголовые легавые могут меня использовать: наркотики, идущие через Италию, Мексику или Китай, контрабанда золота и красные.

Тощий молчал.

— Ну, так сколько? — переспросил я.

— Ты получишь свои десять штук.

— Только не забудь: без вычетов и мелкими банкнотами...

— Все, как ты сказал.

— Еще один пунктик.

— Спрашивай, — разрешил он.

— Почему вы решили, что я за это возьмусь?

— Потому что ты ненавидишь легавых и политиков, а тут получишь возможность вдоволь над ними поиздеваться.

Я прищурился:

— Что-то ты, дружище, недоговариваешь.

— Ты, Ирландец, прав. Хорошо соображаешь. Деньги — важный мотиватор, но голыми руками никого не возьмешь. Ты получишь и яд, и противоядие. Итак? Согласен?

Я кивнул:

— Да. А чего вы от меня ждали?

— Да ничего иного и не ждали. — Он вытащил бумажку из кармана и развернул ее настолько, чтобы я увидел нижнюю часть листа с его подписью. Затем он протянул мне ручку: — Подписывай.

Я невольно рассмеялся. Он даже не предложил мне прочитать. Для меня моя собственная подпись не значила ровно ничего, и мне было гораздо интереснее сперва подписать, а потом прочитать. Я подписал.

— В чем смысл этой бумаженции? — поинтересовался все же я.

— Ничего особенного. На случай отдаленных последствий она должна подтвердить, что ты обладаешь определенными полномочиями.

— Какого рода?

— Такого рода, как если б ты сам был легавым, — пояснил он.

Тут уж я высказался напрямую, и говорил медленно и четко, чтобы он не упустил ни единого словечка. Когда я наконец остановился, он слегка побледнел и крепко сжал губы.

— Ты все, сказал? — спросил он.

— Это все, что я могу сказать “доступным языком”.

— Честно говоря, мне наша сделка тоже не очень нравится. И если бы мы могли обойтись своими силами, я бы никогда на это не пошел. Но теперь ты с нами.

— Предположим, я выйду из игры?

— Этого ты не сделаешь.

— Ну, ладно. Это я так спросил. Ну и что теперь? Я, наверное, получу ценные указания?

— Ничего подобного. Ты получишь только одно имя. Надо найти этого человека. А что для этого потребуется сделать... ты сделаешь.

— Черт подери, нельзя ли все-таки объяснить, что к чему?

Улыбка снова появилась на его лице.

— Вот ты как раз и объяснишь, что к чему. Это твоя работа. Шаг за шагом все прояснится. Сам поймешь, что надо делать.

— Конечно. Это вы грандиозно придумали. Так кто же?

— Его имя — Лодо.

— И это все?

— Все. Его надо найти. Сам поймешь, что надо делать.

— И все деньги тогда?

— Да. Куча денег. Больше, чем ты имел за всю свою жизнь.

— Сколько у меня есть времени?

— Время не ограничивается.

Я весело рассмеялся. Глядя на меня, он снова весь напрягся.

— Ну и еще один вопрос напоследок, потом уже будет не до того. Кто вас на меня навел?

— Некто по имени Биллингз. Генри Биллингз. Слыхал?

Смешок застрял у меня в горле.

— Да, я его знаю.

"Знаю ли я его? Этот жалкий подонок в сорок пятом донес военной полиции, что я нашел десять тысяч золотом, припрятанных каким-то фрицем. И пока патруль искал у меня по карманам меченые монеты, сам скрылся со всей добычей. День нашей встречи станет для него последним днем его жизни”.

Немного успокоившись, я спросил:

— А где я мог бы его найти?

— В Бруклине... на кладбище.

Мне хотелось кусать стену. Не для того я так долго мечтал об этой мести, чтобы он от меня ускользнул. Я ждал двадцать лет.

— А что с ним случилось?

— Его застрелили.

— Хм...

— Он не менял своего имени.

— Хм... — снова сказал я.

— А перед смертью он рекомендовал нам тебя. Сказал, что единственный человек, который еще больший негодяй, чем он сам, — это ты.

— Это он приврал.

— Так ты по-прежнему согласен?

— Безусловно.

«Теперь-то я ни за что не откажусь. Когда-то Биллингз купил что-то на эти десять штук, а это по праву принадлежало мне. Какая мне разница, у кого я это отберу?»

— С чего начинать?

— С телефонного номера. Он был найден у Биллингза.

— Чей номер?

— Вот это ты и выясни. Нам не удалось.

И снова он полез в карман. Достал оттуда блокнот и записал номер телефона откуда-то из Мюррей-Хилл. Показал его мне, затем разорвал и поджег спичкой.

* * *

Выйдя на улицу, я поймал такси и стал тщательно обдумывать ситуацию, в которой невольно оказался. По многим признакам она напоминала ловушку, но все же я решил рискнуть. Я — Ирландец из Бруклина, старик Райен, буду биться за обещанный мне приз.

"Черт возьми, — думал я, — я ведь не новичок в этом деле. Я давно уже плаваю в этих водах и научился без труда лавировать между рифами. Даже грозные рыбы из крупных стай оставляют меня в покое”.

Угол Сорок девятой улицы и Шестой авеню. Я расплатился с шефом и направился к заведению Джо Ди Нуццио. Я пошел сразу в дальнюю комнату, где ожидал встретить Арта Шея, и подсел к нему.

Арт — странный малый. Он пишет сценарии для какого-то объединения, хотя мог бы быть первоклассным телерепортером, если в не испортил отношения на телевидении еще в сорок пятом. Сейчас он все время сует свой нос в крутые дела и явно из кожи вон лезет, чтобы угодить под пулю.

Он считывал какие-то гранки, но тем не менее посмотрел на меня с явным интересом.

— Ну, над чем работаем?

— Со мной приключилась забавная история, — усмехнулся я.

— Насколько я понимаю, не впервые. Кто на этот раз включил тебя в список жертв?

— Арт, — сказал я, — расскажи мне кое-что. Тебе приходилось слышать о том, чтобы такого, как я, использовали для чего-то иного, кроме наушничества?

Уголки его глаз сузились.

— Пожалуй, нет. А что случилось?

— Ничего особенного. Просто меня кое-что интересует.

— Что-нибудь занятное?

— Возможно.

— Хочешь поговорить?

— Пока нет. Ситуация еще не прояснилась. Может, там и для тебя место найдется. Слышал когда-нибудь о некоем Биллингзе?

В его глазах снова мелькнул интерес.

— Тот, которого подстрелили пару дней тому назад? Я кивнул.

— Что-то было в газетах. Считается, что в него стрельнул кто-то из дружков. — Вдруг Арт замолчал и серьезно на меня посмотрел. — Райен... по-моему, лет десять тому назад ты говорил, что хочешь убить парня с таким именем. Это ты его?..

— К сожалению, старина, мне это так и не удалось. Кто-то другой постарался.

— Страшно интересный разговор, Райен, рассказывай дальше.

— Хорошо, прочти вот это. Биллингза пристукнули не по ерунде. Тут такое крупное дело, что не сойдет с первых страниц минимум неделю.

— Какого рода? Я покачал головой:

— Я сам еще не знаю.

— А ты-то здесь при чем?

— Биллингз знал что-то такое, из-за чего и меня могли убить. Это было последнее, что он сделал в своей жизни, но сделал он это неплохо. После того случая паршивцу приходилось всю жизнь ужом вертеться, чтобы избежать расплаты, но он таки вывернулся. — Тут я помолчал и улыбнулся во весь рот. — По крайней мере, он так считал.

Арт опустил подбородок на руки:

— А чем я могу помочь?

— Как аккредитованный журналист, ты можешь добыть кое-какую официальную информацию. Постарайся разузнать обстоятельства его смерти. Сможешь?

— Это будет нетрудно. На это дело наверняка есть досье. — Он немного помолчал, потом добавил:

— Ты мне предлагаешь мелкого червячка на большой крючок.

— Благодарю, — я поднялся. — Слышал когда-нибудь о некоем Лодо?

Он подумал и произнес с расстановкой:

— Нет. А это важно?

— Кто знает. Но ты подумай об этом.

— Хорошо, как мне с тобой связаться?

— Помнишь старый трехэтажный особняк Папы Мэнни?

— На Второй улице?

— Он теперь мой. Я живу на первом этаже.

* * *

Цифры, полученные от тощего, не были собственно телефонным номером. Это был зашифрованный пароль. Он давал доступ в подпольный тотализатор, принимавший ставки прямо на Бродвее. Не только легавые, но даже профессиональные жулики могли этого не знать.

Но я это знал. Не так давно мне с ними приходилось иметь дело...

Парень, стоявший в дверях, подмигнул мне и сказал:

— Привет, Райен, заходи. На какую лошадку сегодня будешь ставить?

Здесь кое-что изменилось. Они явно разбогатели. Еды стало больше, в баре давали выпить, а вместо деревянных скамей стояли мягкие кресла.

Из-за кассы вышел Джейк Макгафни и, увидев меня, подошел.

— Что, может, поменяемся работой, малыш?

— Не со мной. Меня моя вполне устраивает. Люблю надежность.

— Этого добра и у нас хватает, — рассмеялся, он. — Что тебе нужно?

Я толкнул его под руку и отвел за угол кассы.

— Вас кто-нибудь обижает?

— Ты знаешь, как это делается, Райен. Мы же не процветаем. Конечно, легавые знают, что мы работаем, но им за нами не угнаться.

— А кто-нибудь пытается соваться?

— Да брось ты, что им соваться. С тех пор как я им один раз кое-что подсказал, они дали мне полную свободу. Конечно, в определенных границах, но меня это устраивает. Никто меня не обижает. А что, ты что-нибудь прослышал?

— Ты знал Биллингза?

— Конечно. Но его замочили. — Тут он замолчал, и лицо его помрачнело. — А что, он оставил сюда след?

— Да в общем-то нет. Только старый код написал.

Джейк осклабился, взял из пепельницы свой бычок и раскурил его. Пуская дым, он спокойно сказал:

— Ну, тогда все в порядке. С этим они до меня не скоро доберутся.

— Слушай, Джейк... как ты думаешь, за что его пришили?

— “Думаешь”? — рассмеялся он искренне. — Я не думаю, а знаю.

— Так почему, Джейк?

— Он ушел отсюда с двенадцатью штуками в кармане. Круто зарядил на одну старую клячу — Энниз Фут, а она возьми и приди первой.

— А долго он сюда таскался?

— С месяц, наверное. Я его с первого раза заприметил.

— А кто его вписал-то сюда?

— Гонзалес. Ты его знаешь, крошка Хуан Гонзалес... помнишь, он спас ребенка, упавшего в Гудзон, и его рожу пропечатали все газеты. Он как раз кайфовал в своем доке, а тут эта баба как завопит и...

— А где он сейчас?

— Гонзалес? — Мой собеседник, казалось, удивился. — Он погиб три недели тому назад. Напился и вышел на улицу прямо под грузовик. Умер быстро. Не долго валандался.

— У него была семья? — спросил я.

— Нет, только какая-то баба. Подожди... Сейчас я тебе все дам.

Он стал рыться в картотеке, пока не нашел нужную карточку. Познакомившись с краткой историей Хуана Гонзалеса, я запомнил все данные и вернул карточку.

— Хочешь, оставь себе.

— Не нужно.

* * *

Хуан Гонзалес жил на Пятьдесят четвертой улице, в нескольких домах от Десятой авеню. Это на окраине, где большое скопление бедноты и люмпенов создавало весьма благоприятную атмосферу для процветания преступности. У Люсинды Гонзалес была квартира на втором этаже. В домах такого сорта звонки никогда не работают, так что я просто поднялся по лестнице и постучал в дверь. Дверь открылась через цепочку, и в щели показалось симпатичное смуглое личико.

— Да... кто это?

— Люсинда Гонзалес?

— Да.

— Я хочу слегка с тобой побазарить о Хуане. Можно войти?

Она поколебалась, пожала плечами и наконец открыла цепочку. Я вошел, а она прислонилась спиной к двери.

— Сразу видно, что ты не легавый.

— Это уж точно.

— Но ты и не из дружков Хуана.

— Откуда ты знаешь?

— Все его друзья — свиньи. Даже не бандиты, а просто свиньи.

— Благодарю.

— А чего тебе надо?

— Хочу узнать кое-что про Хуана. Вы повенчаны?

Она состроила довольно кислую физиономию:

— Не в церкви. Но ты ведь не за этим пришел.

Тут я ей улыбнулся:

— Хорошо, киска... Скажем так... Хуан надрался и погиб. Он...

— Он? — В ее голосе было достаточно сарказма. — Хуан не пил, ясно вам, сеньор!

— Ну что ты так разволновалась?

— Из-за тебя. — Она крепко обхватила грудь руками, и бюст ее вздымался из-под платья. — На мой взгляд, ты похож на тех, кто мог это сделать.

— Что сделать?

— Перепугать Хуана до смерти. А может, гнаться за ним, чтобы он выскочил как оглашенный на мостовую прямо под грузовик. Я все это время ждала, и я знала, что рано или поздно кто-нибудь придет. Им ведь надо сюда прийти. Больше некуда. И вот ты здесь, сеньор, и я наконец могу тебя убить, ведь я этого ждала.

Она разжала руки. В одной руке у нее был пистолет, и маловероятно, чтобы она промахнулась с такого расстояния.

— Киска, а ты уверена? — спросил я.

После истерики голос ее начал стихать. В глазах появилось усталое, тоскливое выражение, что явно свидетельствовало о том, что она выдохлась. Я тоже.

— Я в этом уверена, сеньор.

— Это еще почему? — спросил я с умыслом.

— Я ведь знаю, каких людей Хуан боялся. Ты как раз из них. Ты думал, что деньги при нем, когда его убивал. Эти десять тысяч долларов, сеньор... а они были здесь.

— Десять тысяч, — повторил я тихо, но она услышала. Теперь на ее устах играла злобная улыбка.

— Но сейчас они не здесь. Они в надежном месте. Лежат в банке и принадлежат мне. И из-за таких-то бабок Хуан отдал концы! А теперь и ты можешь последовать за ним.

Но она не спешила стрелять. Сначала она подумала о Хуане и в самый неподходящий момент прослезилась. Я стукнул ее по руке, и пистолет выпал. Когда она начала визжать, я шлепнул ее по губам и толкнул в кресло. Она попробовала было завизжать еще раз, но я повторил процедуру, и тогда истерика окончательно прошла. Люсинда смотрела на меня испуганно.

Выдержав паузу, я сказал:

— Успокойся. Никто не собирается делать тебе ничего плохого.

Она мне не верила. Слишком долго вынашивала свою идею.

— Люсинда... Я в жизни не видел Хуана. И мне не нужны его деньги. Ясно?

Она кивнула.

— Где он достал эти десять штук?

На ее лице вновь появилось вызывающее выражение. И все началось снова: страх, недоверие, ненависть, вызов.

— Послушай, солнышко, — сказал я. — Если бы мне было надо, я бы сумел тебя разговорить. Это не так трудно. Я бы мог заставить тебя рыдать и снова рассказывать. Ты это понимаешь?

Она понуро опустила голову.

— Но я вовсе не хочу тебя мучить. Не собираюсь, понимаешь?

— Да.

— Тогда начнем сначала... Где он взял эти десять штук?

Она нервно теребила пальцами волосы.

— Однажды он вернулся с верфи и сказал, что вскоре мы сможем вернуться на Айленд. Но только на этот раз мы поселимся не в мазанке, а в красивом доме. Он еще сказал, что теперь у нас будет много денег. И что мы сможем поехать в кругосветное путешествие.

— Когда это было?

— За неделю до его смерти, сеньор.

— И он их тогда же и получил?

— Нет. — Она встала, подошла к столу, повернулась ко мне. — Но он их тогда доставал. Он был в прекрасном настроении. Но он совсем не пил. — Она пожала плечами. — Он переменился. Начал бояться. А мне ничего не говорил. Вообще ничего. И в ту ночь... когда он... погиб... — Она замолчала и обхватила лицо руками. — Он пришел и взял отсюда что-то, что он прятал в шкафу.

— Что это было?

— Не знаю. Что-то не очень большое. Думаю, оружие. Когда-то он там, в тряпье, держал пистолет. Но мне не показал. И ушел примерно на час. А потом вернулся с деньгами. Отдал мне, велел спрятать подальше. И снова ушел.

— Зачем?

— Чтобы погибнуть, сеньор. Он сказал, что ему надо... как это говорится... все устроить.

— А тебе остались деньги.

— Вы думаете, они мои?

Я подкинул рукой пистолет и потом положил его на стол.

— Конечно твои, — сказал я, — а почему нет?

Она взяла пистолет, внимательно рассмотрела и положила на место.

— Простите, я ведь могла вас убить.

— Тебе самой было бы хуже. Твое личико украсило бы первые страницы всех завтрашних газет. Она хмуро улыбнулась:

— Да. Как Хуана.

Она открыла ящик буфета, вытащила оттуда две газетенки и протянула их мне. В одной из них Хуан — герой, в другой — покойник.

Я потом не раз вспоминал деталь, увиденную на одной из фотографий. Сбивший его водитель грузовика сидел на обочине и плакал.

Я пошел к двери. Прежде чем открыть ее, я спросил:

— Называл Хуан когда-нибудь человека по имени Лодо?

— Лодо? Да. Дважды он называл его имя. Тогда он очень боялся.

Я отдернул руку от двери, и она сама захлопнулась.

— Кто это?

— Один раз он произнес его имя во сне, сеньор. Не знаю. Я не спрашивала.

Я закрыл за собой дверь и спустился вниз по лестнице.

Начинался дождь, и на улице сразу почувствовался неприятный запах.

* * *

Грузовик, сбивший Хуана, принадлежал компании “Абарт” в Бруклине. Я представился запуганному начальнику страховым агентом, и он сказал, что Гарри Пилер вернется через двадцать минут.

В семнадцать сорок вошел невысокий, худой, седовласый мужчина, и девушка сообщила ему:

— Гарри, этот джентльмен к тебе. Страховой агент, мистер Райен.

— А-а, это, наверное, насчет того... случая.

— Да, конечно.

— Ужасно, — удрученно произнес он. — Я бросаю эту работу, мистер Райен. Не могу больше сесть за руль.

— Мне бы хотелось услышать от вас, как это произошло.

— Я уже говорил.

— Но, мистер Пилер, у вас же было время все хорошенько обдумать. Вы ведь, наверное, по несколько раз каждую деталь в памяти перебрали?

— Боже мой, конечно, — простонал он. — Каждую ночь я все об этом думаю.

— Ну а теперь расскажите все мне, мистер Пилер.

— Это настолько дико, что я просто не могу ничего объяснить. Было три часа утра, улицы пусты. Я ехал к мосту, и вдруг этот парень появился из-за стоящего грузовика. И прямо под колеса!

— Он бежал?

Гарри не сразу ответил. Когда он поднял глаза, на лице его было довольно озадаченное выражение, и он сказал:

— Он как бы летел.

— Что?

— Понимаю, звучит дико, но это самое подходящее слово. Такое впечатление, что он давно там стоял и ждал. Он как бы прыгнул. Понимаете, что я хочу сказать? Может, он решил покончить с собой. Но он как бы прыгнул.

— А не могли ли его толкнуть?

Гарри Пилер удивленно раскрыл глаза. Задумавшись, он сглотнул:

— Да, вполне могло быть и так.

— А вам это приходило в голову?

Он снова сглотнул.

— Вы не виноваты, — успокоил его я. — Вы ведь были бессильны что-нибудь сделать.

Он не смотрел в мою сторону. Он уставился куда-то вдаль, и я расслышал, как он сам себе говорил:

— Да... За тем грузовиком кто-то стоял и потом убежал. Это точно. Я не сразу вспомнил, но это точно. Я ведь кричал, чтобы вызвали врача. Очень долго никто не появлялся. Но все же за тем грузовиком кто-то был.

Я встал и потрепал его по плечу.

— Ничего. Теперь вам легче?

— Конечно. — Он даже улыбнулся. — Очень тяжело убить человека, но гораздо легче, когда знаешь, что твоей вины в этом нет.

— Вот именно. Так что можете продолжать сидеть за баранкой.

Я тщательно изучил все данные о Гарри Пилере. В городе он обосновался давно и был человеком семейным. У него была хорошая репутация. Когда я закончил эту часть расследования, то твердо был уверен в одном: Гарри Пилер мог оказаться орудием убийства лишь по чистой случайности.

Снова начался дождь, и улицы опять опустели. У Ди Нуццио было людно, пахло пивом и мокрой одеждой. В задней комнате меня ждал Арт. Я подсел к нему и сказал:

— Ну, давай разбираться.

— Значит, так. Убит выстрелом в грудь, пулей тридцать восьмого калибра; еще две пули в животе. А вот то, чего в газетах не было: стреляли в него совсем не там, где он умер. Думаю, что здесь его просто вышвырнули из автомобиля. Нашедшие его полицейские помалкивают, так что его предсмертные слова — это тоже только догадка. Еще одно: когда я во всем этом рылся, на меня поглядывали так косо, что у меня сложилось впечатление, что это очень крупное дело. Один мой хороший приятель подтвердил, что нити от него действительно ведут к вершинам уголовной пирамиды.

— А про самого Биллингза что-нибудь есть?

— Вкратце так: последнее время жил в отеле где-то в центре, под чужим именем. Удалось установить еще два его предыдущих адреса, и больше ничего.

— Источники существования?

— В номере, где он жил, обнаружены игральные кости и запечатанные пачки совершенно новых, но тем не менее крапленых карт. Он был парень не промах. Несколько счетов и других мелочей, найденных там же, позволяют предположить, что сшивался в дешевых заведениях здесь неподалеку и в Джерси.

— Десять лет! — воскликнул я. — И все это время под носом у меня, а я даже ничего не замечал.

— Не огорчайся, дружок. — Арт просмотрел свои бумажки и нашел там еще что-то. — Вот смотри: я отыскал несколько подставных лиц, которые ассистировали ему в игре последнее время. Постоянно говорил, что скоро сорвет крупный куш. Он явно начинал процветать. Его вроде все оставили в покое.

Мне пришлось напрячь мозги, припоминая, как Биллингз действовал в армии.

— Крупно ли он ставил?

— Эти подставные лица говорят, что у него всегда хватало капитала, чтобы втянуть в игру крупную птицу. — Он отложил свои бумажки. — Ну а теперь поглядим, что новенького у тебя.

Я покачал головой:

— Это глупо. Все возвращается к тому, с чего мы начали. Ты уверен, что больше ничего про него не знаешь? Эй, парень! — Я подозвал официанта, попросил еще пива и залпом выпил полкружки. — Попробую здесь еще кое-что узнать, но посмотрим, что из этого выйдет. Понимаешь, Арт, Биллингз был странным парнем. Говорил, что будет ждать крупного дела, даже если прождет всю жизнь. В армии он нагрел меня на десять штук, а когда я вышел с гауптвахты, его уже демобилизовали. Он ухватился за этот куш лишь затем, чтобы иметь приманку для дальнейших игр. Сомневаюсь, чтобы сами деньги были ему очень нужны. Это бы ему испортило все дело. Он все ждал и ждал крупной игры. И заботился только о текущих расходах. И однажды парень по имени Хуан Гонзалес, работавший в конторе моего друга, сидел рядом, говорил о лошадях и потом привел Биллингза на тотализатор... В тот день, когда его убили, при нем были двенадцать штук.

Арт присвистнул.

— Нашли же его абсолютно чистым.

— Какой дурак оставит при мертвеце такую сумму? Скорее всего, это и послужило мотивом убийства.

— На двенадцать тысяч можно играть по-настоящему, а не так, дурачиться.

— А теперь слушай, — сказал я. — Этого Хуана Гонзалеса прикончили двумя неделями раньше. А перед этим он говорил своей гражданской жене о крупной сумме денег, потом чего-то сильно испугался, но деньги все-таки принес, вышел зачем-то из дома, и был убит.

— Помню, помню это дело. На первой полосе. Он как раз...

— Да, тот самый.

— Иными словами, ты намекаешь, что в обоих случаях ограбление могло быть мотивом.

— Могло, но не было. Во-первых, тогда не надо было меня сюда припутывать; во-вторых, в этом деле есть какой-то второй план. Странно, что все здесь как бы дублируется. Ты уверен, что узнал про Биллингза все?

— Он был похоронен за муниципальный счет, и единственный венок был прислан из цветочного магазина “Лейзи Дэйзи”. Это название случайно запомнил кладбищенский служитель. Если считаешь нужным подвергнуть труп эксгумации, займись уж этим самостоятельно.

— Не премину. — Я оставил на столе доллар. — Сообщай все новости.

* * *

Часы показывали 9 часов 55 минут, и я уже устал. Поймав такси, доехал до своего угла и направился в свою квартиру.

Первым меня предостерег Питер-пес, надрывным голосом предлагавший свежие газеты. Далее обо мне позаботилась Матушка Хаггинз, давно ждавшая, чтобы выйти мне навстречу с мусорным ведром. И еще я услышал свист откуда-то из подворотни на другой стороне улицы.

Двое. Незнакомых. В моей квартире.

Я вошел с черного хода, которым нередко пользовался Папа Мэнни, когда полиция устраивала налет на содержавшийся им притончик. Я взял с полки пистолет, положил палец на курок и некоторое время подождал, пока глаза привыкнут к темноте.

Один стоял у окна и выглядывал на улицу. Другой сидел прямо передо мной, и именно на него я навел дуло.

— Без глупостей, ребятки, — сказал я. — Стоит вам пошевелиться, и вы оба покойники.

Шагнув вперед, я подтолкнул того, который сидел. Он встал и послушно пошел к стенке. Другой быстро понял, чего я от него хочу, и сделал то же самое. Они покорно ждали, пока я их ощупал и зажег свет. Затем я разрядил их “кобры” и отшвырнул пули на дальний конец стола. Парализованные страхом, они стояли не шелохнувшись.

Я узнал парня, стоявшего у окна. Он был в офисе, куда меня таскали легавые пару дней тому назад. Второго я видел впервые. Он холодно перевел взгляд с моего лица на пистолет:

— А разрешение у тебя есть?

Я ухмыльнулся:

— Некоторое, скажем так... Я там подписал одну бумажку, и начальник уверял, что теперь я могу себе кое-что позволить.

— Надеюсь, ты понимаешь, что она существует в одном экземпляре и ее можно без труда разорвать?

— Но к закрытым переломам это вообще не имеет никакого отношения. А теперь заткнись. Раз уж вы такие идиоты, что не умеете войти в помещение незамеченными, то лучше запишитесь в пожарные.

— Райен, прекрати, — сказал другой.

Заметно было, что я ему очень неприятен. Однако он быстро справился с эмоциями, и лицо его стало непроницаемым.

— Собственно говоря, нам бы хотелось получить отчет.

— Не припомню, чтобы меня кто-нибудь предупреждал об этом радостном событии. Я не взял с собой выпивку. А между тем у меня есть пара вопросов к вам.

— Ну?

— Как вы вышли на Биллингза?

— А мы не выходили. Это он к нам пришел. Он хотел что-то продать.

— А что именно?

— Не знаем. Товар заморский и настолько значительный, что его продажа могла наделать много шума. Наши коллеги из-за океана сообщили о готовящейся операции. Они сказали, что Биллингз в этом деле — ключевая фигура.

— Там целая организация, — предположил я.

— Да уж не меньше нашей.

— Продолжайте.

— Но Биллингз, очевидно, переиграл. Он хотел во что бы то ни стало продать. Мы решили вступить в игру. Выделили для его охраны четырех человек... Должен заметить, это была отборная четверка. Они работали двумя группами по двое, и все четверо были убиты. Четыре профессионала, Райен, хорошо тренированные, убиты, как простые статисты. Последнюю пару нашел убитыми сам Биллингз. Тогда-то он и сказал нам, что выходит из игры, и предложил тебя. И он таки смылся. В этом смысле он тебе ровня. Но все же он недолго протянул. В ту же ночь его прикончили.

— А что-то в газетах ничего про ваших людей не было. И я ничего не знал об их смерти.

— Ну, это было несложно организовать.

— Понимаю. — Я пересек комнату и вытащил из холодильника пиво. — Теперь скажите вот что... Биллингза ведь нашли еще живым. Что он сказал?

Я очень внимательно на них смотрел. Они это понимали, но все же не могли удержаться и украдкой переглянулись.

— Что ж, Райен, ты сообразительный малый. Он действительно был еще жив. Он сказал, что это Лодо. Вот откуда мы узнали имя. Но больше у нас ничего не было.

«Итак, они не знали, а я не собирался их просвещать, что другой убитый тоже знал Лодо. Интересно, сколько еще таких?»

Вслух же я сказал:

— И еще... последнее. При Биллингзе были деньги?

— Что ты имеешь в виду? — переспросил один из них наигранно спокойным голосом.

— В полицейском рапорте про деньги ничего не сказано. Тогда все это смахивает на ограбление.

— То есть?

— Куда подевались двенадцать штук?

Мой собеседник крепко сжал губы:

— А ты откуда про это знаешь?

— Да вот удалось тут кое-что выяснить.

Прежде чем он ответил, я уже понял: деньги были ни при чем, но, по их версии, это имело значение.

— Если вы думаете, что он мне что-то за эту сумму продал, то можете поставить крест на своей карьере. В ваших бедных головах все смешалось. Вы, свиньи эдакие, втянули меня в это темное дело в надежде избавиться и от меня тоже. Я взялся за это исключительно по вашей просьбе с тайной мыслью выставить вас на весь свет идиотами. Честно говоря, пару раз я уже поймал себя на том, что мне все это очень нравится. Боже, какой же я простофиля! Так, значит, мой старый приятель Биллингз навел вас на меня, потому что его нашли с двенадцатью тысячами в кармане. Так что я у вас был на подозрении. Черт, неужели вы сами не понимаете, что это бред? Вы что, думаете, что я от страха буду теперь пятиться назад, пока не попаду в ловушку?

Я помолчал, чтобы успокоиться, и, когда успешно справился с эмоциями, усмехнулся, глядя на них:

— Вы, ребята, отличные мыслители, но мысли ваши текут не в ту сторону. Считайте, что я вас отпускаю.

Теперь этим делом буду заниматься я и получу все, что мне за это причитается. Я уже настолько вас опередил, что нечестно будет заставлять вас все время меня догонять. Передайте вашему начальнику, чтобы начинал разменивать деньги, скоро они уже пригодятся. Все поняли?

Они не проронили ни звука.

— Единственное, что я хотел бы от вас получить, — продолжал я, — это копию моего “назначения” и номер телефона, по которому можно до вас дозвониться. И еще мне нужно разрешение на этот пистолет: номер 127569. Запомните. А теперь выматывайтесь отсюда и не вздумайте пришивать ко мне хвост. Это бесполезно. Если вы мне понадобитесь, я вам позвоню, вот вам и весь сказ.

* * *

Вы поднимаетесь на шестнадцатый этаж и, оказавшись в роскошном фойе, попадаете прямо в объятия прелестной улыбающейся рыжеволосой девушки и компании Питера Ф. Хейнса Третьего.

Девушка осмотрела меня снизу вверх, пуговица за пуговицей, дошла до лица и улыбнулась еще лучистее. Хотя я вырядился в костюм за двести долларов, она сразу поняла, что я не похож на обычных клиентов Хейнса. На мне были белая сорочка с обычным воротником, аккуратный галстук, заколотый темной булавкой, а манжеты торчали из-под рукавов пиджака ровно на полдюйма. Скромные золотые запонки тоже были хорошо видны. Не в порядке было только лицо. Вряд ли оно ей напоминало типичного клиента Хейнса. Да и к тому же у меня не было папки. При мне был пистолет, и именно для него (чтобы ничего не было заметно) потребовался двухсотдолларовый костюм.

— Добрый день, — поприветствовала меня рыжая.

— Здравствуй, крошка, — ответил я.

— Могу ли я быть вам полезна? — спросила она.

— Всегда, — ответил я.

— Пожалуйста... — начала было она.

— Это я должен сказать “пожалуйста”, — поправил ее я.

— Прекратите! — прервала она.

— А что ты мне за это дашь? — поинтересовался я.

Тогда она снова улыбнулась и сказала:

— Сумасшедший.

Я улыбнулся ей в ответ:

— Кармен Смит здесь?

— Да, да, конечно, всегда Кармен Смит, — вздохнула она. — Да, она здесь. Она вас ждет?

— Нет.

— Тогда вы не сможете ее увидеть.

— Но кто же мне в этом помешает? — усмехнулся я.

— Похоже, что никто. Вперед по коридору, в самом конце. Она страшно разозлится.

— Очень сожалею.

Последовало нажатие какой-то кнопки.

— По крайней мере, я на это очень надеюсь. Когда будете уходить, не забудьте попрощаться.

Я улыбнулся:

— Не забуду, тут уж будьте уверены.

Мисс Смит находилась в обществе двух молоденьких секретарш и какого-то педераста. Она сидела за письменным столом и говорила по телефону, машинально чертя что-то на газете. Войдя в кабинет, я погрозил пальцем девчонкам, и они исчезли. От педераста было труднее отделаться, но и он смылся, встретившись со мной взглядом. Мисс Смит сказала еще что-то в телефон и повесила трубку. Потом она отодвинула стул от стола и встала.

Большинство женщин ничего особенного собой не представляют. Некоторых можно назвать хорошенькими или дурнушками. Про кого-то можно сказать: “она мне нравится” или “не нравится”.

Но однажды вам встречается женщина, совершенно не похожая на всех остальных, и она вам не только нравится, но вы сразу знаете, что эта женщина создана для вас. Это как раз та, что давно ждет кого-то, и вы чутьем понимаете, что она еще не нашла того, кто ей нужен. Она стоит, высокая и красивая, широкоплечая, как мужчина, но полногрудая и подтянутая; и под узким платьем легко угадываются очертания ее нагого тела. Она ничего из себя не строит. Ей это и не нужно. Не глядя, можно сразу сказать, что у нее длинные ноги и мягкие округлости и что во чреве ее тлеет огонь, который можно раздувать и раздувать...

— Мисс Смит?

— Да.

— Меня зовут Райен.

— Я на утро никому не назначала.

— А я, крошка, сам пришел.

Я дал ей возможность хорошенько меня осмотреть. На это не потребовалось много времени. Она поняла...

— Могу ли я быть вам полезна?

— Конечно, крошка. Именно об этом и речь.

— Я слушаю.

— В цветочном магазине “Лейзи Дэйзи”... в Бруклине... мне сказали, что ты просила послать венок на похороны одному моему приятелю.

Трудно было бы описать смену выражений ее лица.

— Биллингз, — пояснил я. — Его убили. Был один венок. И он был от тебя.

И снова на лице ее промелькнула целая гамма чувств. Она по-женски, сомкнув колени, присела на угол, было заметно, как дрожит лежащая на столе рука.

— А вы... друг?

— Не совсем его. А ты была ему другом?

Глаза ее наполнились слезами, и она отвернулась, доставая из ящика стола бумажный носовой платочек.

— Извините. Я никак не могу привыкнуть к мысли о том, что погибают мои знакомые.

— Не надо так переживать, солнышко. Он этого не стоит.

— Понимаю. Но все же это человек, которого я хорошо знала. А позвольте, кстати, узнать, кто вы такой?

— Меня зовут Райен, крошка. Грубо говоря — я гангстер. Не крупный, конечно, но все же фигура известная.

В глазах ее читался немой вопрос:

— Но я не... совсем...

— А откуда ж ты можешь знать такую личность, как Биллингз?

— А почему, собственно говоря, я должна это объяснять?

— Потому что, если я не докопаюсь до ответа на этот вопрос, рано или поздно это выяснят легавые.

Она глубоко вздохнула, и грудь ее поднялась под платьем.

Я спросил:

— Так ты хорошо знала Биллингза?

— Сначала вы мне кое-что скажите. Раз уж так мной заинтересовались, то уже... наверное... ну, скажем, навели кое-какие справки?

— Нет.

— Мистер Райен... я — игрок.

— И хороший?

— Один из лучших. Мой отец был вообще профессионалом. Он царил за ломберным столом и всегда добивался того, что ему было нужно. Лучшего карточного шулера, наверное, не было. От него я и унаследовала основы ремесла.

— Ты?..

— Моя мать умерла родами. И отец больше не женился. Он дал мне все, что мог, в том числе и технику игры, так что я могу очистить стол всякий раз, когда мне это нужно.

— Но это еще не объясняет появление Биллингза.

— Итак, я картежница, мистер Райен. Я бываю на всех крупных играх в городе. И мои выигрыши несравнимы с тем заработком, который я получаю здесь, обслуживая толстых, некрасивых мужчин, любящих пощеголять перед дамами. И если вы действительно гангстер, то разузнайте обо мне в округе. Я уверена, что вам много порасскажут.

— Мне не обязательно расспрашивать. Но все же это не объясняет Биллингза.

— Биллингз был странным. Хороший шулер, но против настоящих профессионалов слаб. Временами он бывал хорош. Но однажды он сел с нами играть, и я засекла его на передергивании. Он сначала ничего не понял — до тех пор, пока я снова не пригласила его за наш стол. Знаете, мистер Райен, меня иногда такие личности развлекают. Я могла разделать его в пух и прах просто из спортивного интереса.

— Ну и сколько ты у него выиграла?

— Сотню-другую, не больше. У него, конечно, водились деньги, но мы-то играли ради игры, понимаете? В таких случаях деньги не столь важны.

— Ну и как он был?

— Хорош, но не слишком.

— Когда ты его последний раз видела?

Она ни минуты не колебалась:

— За три дня до убийства.

— И ты могла бы это доказать?

Когда она наконец пришла в себя, она просто сказала:

— Эх, не надо было мне этот венок посылать.

— Не в этом дело, крошка.

— Так в чем же тогда?

— Понимаешь, ты роскошная девочка. Вице-президент крупной компании. Получаешь полторы штуки в неделю, а когда босс в отъезде, сама здесь всем заправляешь. У тебя особняк на Мэдисон-авеню и кредиты в лучших магазинах. И ты любишь играть. Карты. Все это я мог бы легко выяснить.

— Но вы ведь сказали, что никаких справок не наводили.

— Конечно, мне все это выложил один словоохотливый швейцар.

— Так что же тогда во мне подозрительного, мистер Райен? — В глазах ее снова были слезы.

— Крошка, ты послала пятидолларовый венок.

Она опять не мешкала с ответом:

— Он как игрок большего не стоит, мистер Райен.

— А ты очень сентиментальна?

— Нет, это было просто жестом.

— Такие жесты часто означают месть.

— Мертвому безразлично. Это было просто жестом. А сейчас я об этом жалею.

— Не нравится мне это, крошка, — ласково сказал я ей.

Она взглянула на меня, и видно было, что вице-президент испарился, между нами был обыкновенный стол, и мы могли находиться где угодно. Она была обыкновенной женщиной и смотрела на меня холодно, с явным желанием поскорее от меня отделаться. Это длилось, может, секунду, но было ясно, что это чувство неподдельное.

— Мой отец был хорошо известен в Монте-Карло, — сказала она. — А еще лучше — в Лас-Вегасе. Его звали не Смит. И однажды какой-то сумасшедший, проигравший ему своей собственной колодой крапленых карт, его застрелил.

— И какая же судьба постигла этого сумасшедшего?

— Девятилетняя дочь убитого с десяти футов размозжила ему череп из охотничьего ружья.

— Ты? — тихо переспросил я.

— Я.

— Скажи, а ему ты тоже послала пятидолларовый венок?

— Нет. — Она смотрела на меня прямо, хотя и с улыбкой. — Это, правда, сделала женщина, с которой жил мой отец.

— Этот жест мне нравится, — холодно заметил я.

— Я думаю, что он был уместен. — Тон ее голоса совпадал с моим.

— Ты имеешь в виду последний?

— Интересно получилось с Биллингзом. Он убит, и ты сюда пришел. Не полиция, а ты. Почему?

— Когда-то Биллингз сдал меня за десять штук, — сказал я. — И похоже, что он сделал это еще раз. И мне интересно найти всех действующих лиц этого спектакля.

— Думаешь, я могу быть одним из них?

— Не знаю... но, крошка... В общем, скоро я это узнаю.

— Мне его не жалко, — сказала она. — Мне, собственно, все равно, жив ли он, мертв ли. Отчасти я, может, этому и рада, а в общем, мне все равно. При чем здесь ты, мне тоже никакого дела нет. Ну, это все?

Я ухмыльнулся, выпрямил спину и облокотился на стол.

— Нет, крошка, — сказал я. — Еще кое-что. Тебе уже, наверное, не раз говорили, что ты — интересная девочка. Так что мы с тобой не соскучимся.

До этого она по-настоящему не улыбалась. Теперь я заметил, что у нее влажный рот и белые зубы. Что-то с ней все-таки случилось. Я вдруг заметил, что у нее карие глаза и каштановые волосы. Она была крупной женщиной. Ниже меня, но все равно крупная. Она подняла голову, посмотрела мне в глаза и сказала:

— Нет. Это что-то новое. Так меня еще никто не называл.

— Как “так”?

— Просто интересной.

— Приношу извинения.

— Я не принимаю извинений здесь, мистер Райен. — Она посмотрела на часы и снова улыбнулась мне. — Уже почти полдень. Придется вам принести свои извинения за ленчем.

— А ты вновь становишься сообразительной, крошка.

Она вопросительно улыбнулась, но затем поняла, в чем дело, и свободно рассмеялась:

— Действительно, мистер Райен, есть основания, по которым мне хотелось бы еще некоторое время побыть с вами. Понимаете, у меня много знакомых мужчин, но мне ни разу не доводилось перекусывать с гангстером. Ну, мы идем?

Я повел ее к Пэту Шейну. Мы ели в самом дальнем углу, вдали от людских глаз и сигаретного дыма. К тому времени как бифштексы были съедены, мало что осталось в истории жизни Кармен Смит, чего бы я еще не знал. Наконец, она испытующе посмотрела на меня и положила свою ладонь на мою руку.

— Райен, как ты думаешь, тебе удастся узнать, кто убил Биллингза?

Я перевернул кисть руки и взял ее ладонь в свою.

— Я обязательно их найду.

— А это... опасно?

Я не мог удержаться от смеха:

— Да уж точнее не скажешь. Пара парней уже убиты.

— Пара?

— Ну вот, например, был такой Хуан Гонзалес. Слышала о нем?

— Нет... имя знакомое.

И тут одна мысль пришла мне в голову.

— Послушай, Кармен, когда ты виделась с Биллингзом, ты не замечала, что он чем-то напуган?

— В последний раз он... скажем так, нервничал. Очень плохо играл.

— А велики ли были ставки?

— Совсем несерьезные. Мы еще над ним подтрунивали. Но он ничего не говорил.

— Скажи-ка... упоминал ли он когда-нибудь при тебе имя Лодо?

— Лодо? — Она помолчала, потом покачала головой. — Нет. Он — нет. Но я где-то его слышала. Кто он?

— Не знаю... пока. Но скоро узнаю.

Теперь она заключила мою ладонь в обе свои руки:

— Только, пожалуйста, осторожнее, Райен.

— Хорошо, киска, а почему?

— А вдруг мне еще разок захочется пообедать с известным бандитом? — Она с улыбкой отняла руки, посмотрела на часы и вытащила блокнотик. — Пора идти. Мне еще нужно кое-куда забежать.

— Иди. Встретимся внизу.

Двое моих знакомых, Эдди Мэк и Фэтс Сибул, говорили о чем-то с Пэтом и видели, как я спускаюсь. Фэтс заметил:

— Неплохая у тебя сегодня компания.

— Потрясающая. Что скажешь, Фэтс?

— Мы ее проверили. С ней все в порядке. Хотя в карты режется, как сам черт.

— Это я и сам выяснил.

— Где ты ее подцепил? — поинтересовался Эдди Мэк.

— Добывая сведения про Биллингза.

— А-а, про этого, — он фыркнул, — его-то никто не станет оплакивать. — Он замолчал и, нахмурившись, взглянул на меня. — А ты что, его знал?

— Эх, приятель, я мечтал его убить. Но не удалось.

Он нервно оглянулся и облизал губы.

— Райен, скажи... как ты думаешь, кто мог его прикончить?

— Думаю, что парень по имени Лодо. Слыхал когда-нибудь?

На этот раз целая гамма чувств отразилась на лице Пэта.

— Ну что, Пэт? — спросил я.

Он жестом попросил говорить потише.

— Это стремное имя, парень.

— Ты его знаешь?

— И знать не хочу. Пару дней тому назад сюда приходили два перепуганных парня, и один из них звонил из дальнего автомата, когда я сидел в конторе. Он-то меня не заметил, но я все слышал. Он говорил, что видел здесь каких-то парней и что заходил Лодо. Было ясно, что он узнал об этом случайно, и он сказал, что сам смывается.

— И все?

— С меня достаточно. Я хочу, чтобы здесь все было тихо. Хватит с меня, насмотрелся на стрельбу и трупы.

— Ну-ну, Пэтси, не расстраивайся.

— Смотри, Райен, если уж ты решил этим заняться, то уж, прошу тебя, подальше от этого места.

Я, улыбнувшись, обещал.

За их спинами мне навстречу шла Кармен, и заметно было, что все на нее смотрят.

— Добрый день, Фэтс... Эдди. Вы знакомы с Райеном?

— Встречались, — сказал Фэтс. Я кивнул им на прощанье и вышел вместе с ней. Мы взяли такси.

— Похоже, что Фэтс и Эдди меня одобрили. Ты удовлетворен?

— Совершенно не удовлетворен, крошка.

Она улыбнулась мне в ответ. Неожиданно она обняла меня за шею, и я ощутил на своих губах влажный огонь ее рта. Это было потрясающе, но слишком быстро кончилось.

— Я ведь никогда не целовалась с гангстером, — объяснила она и тронула мои губы пальцем. — Ну а теперь удовлетворен?

— Нет, — сказал я, усмехнувшись.

— Ты холодный: огромный, страшный и холодный.

— Киска, вице-президенты так не разговаривают.

— Я подумала, что так ты лучше поймешь, — ответила она насмешливо.

— Тогда лучше говори по фене.

Она вдруг стала серьезной:

— Ты не блатной. Я ведь видала блатных.

— Да ну?

— Ты мне можешь понравиться, но блатной — никогда.

Такси остановилось.

— Мы приехали, — сказал я.

— Увижу ли я тебя еще когда-нибудь? — спросила она, и глаза ее очень просили ответить “да”.

— Если скажешь “пожалуйста”.

Она улыбнулась и вновь прикоснулась к моим губам пальцем.

— Пожалуйста.

— Я тебе позвоню.

— Буду ждать. Когда?

— Когда найду Лодо.

— Только будь осторожен.

— Хорошо.

Она вышла. Длинноногая, с широкими бедрами, она шла и, несмотря на платье, казалась совершенно обнаженной.

* * *

Я попросил таксиста отвезти меня обратно к Ди Нуццио. Арта не было, но Джо сообщил мне, что Арт дважды пытался до меня дозвониться и, не добившись успеха, ушел.

На ходу выпив пива, я кивнул Джо и вышел на перекресток в надежде быстро поймать такси. И тут впервые заметил за собой хвост. Невысокий парнишка, в пластиковом плаще и с торчащими из кармана сложенными бумагами. Он был напряжен, как на службе, а когда увидел меня, то невольно вздрогнул, что его и выдало. Чтобы удостовериться в правильности своих предположений, я немного потоптался на углу, затем пошел налево. Он шел за мной, поглядывая время от времени через плечо, не едет ли такси.

Увидев наконец такси, он вскочил в машину, доехал до угла и остановился. Я знал, что он поджидает, пока я возьму следующую тачку, и тогда поедет вслед за мной. Если бы у меня было больше свободного времени, можно было бы неплохо поразвлечься, но вместо этого я вернулся на прежний перекресток и взял машину там. Придется легавым попотеть, если хотят получить от меня следующий отчет.

Когда я подъехал к своему дому, припустил дождь. Улица была пуста, исчез даже Питер-пес со своими газетами. Я отпустил таксиста, вытащил ключ и побежал к подъезду. Вошел в квартиру, зажег свет, и тут началось.

Там сидели двое с пистолетами наготове. Я отпрянул в сторону, чем спутал их планы; один из них выругался. В этот момент я спрятался за стул, потом отпихнул его и увидел, как выстрел продырявил обивку. Но я уже вытащил пистолет, и пуля сорок пятого калибра навсегда уложила одного из этих парней. Другой ринулся было к двери, но я пальнул ему по коленям. Он упал и завопил что было мочи, но тут же получил по губам дулом. Он лежал и все время матерился.

Лежавший за моей спиной кашлянул и затих.

— Пока ведь еще не очень больно, — сказал я. — Потерпи пару часиков.

Тот, что был у двери, отпустил свои колени, посмотрел на собственные руки, которые были в крови, и потянулся было за выпавшим пистолетом. Я ногой отпихнул игрушку подальше. Страшно было смотреть ему в глаза, казалось, если б он мог, то убил бы меня взглядом на месте.

Я прицелился ему в живот:

— Ну, бедолага, кто тебя послал?

— Иди ты...

— Поаккуратней. Я вовсе не такой законопослушный обыватель, как ты можешь подумать. Мне не составит труда отослать тебя к верхним людям. У меня даже есть разрешение на ношение оружия. Так что делай выводы, и побыстрей, у тебя не так много осталось времени.

Он снова посмотрел на свои руки, и его чуть не стошнило. Потом он завалился на бок.

— Мне нужен врач...

— Тебе, дружок, скоро понадобится гробовщик.

— Но, смотри...

— Говори... — Я снова стал целиться.

— Райен... это был приказ... это... — Каким-то образом почувствовав, что должно произойти, он успел оглянуться на дверь, прежде чем выстрел оттуда размозжил ему череп. Я успел вовремя уклониться, и вторая пуля в меня не попала. В этот момент свет погас, и дверь с шумом захлопнулась.

Я мог бы довести дело до конца, но мне загораживал дорогу труп. Когда я снова взвел курок и выбежал за дверь, кругом было уже пустынно.

Видно было, как по темной улице передвигаются какие-то тени, но я все же вышел. Из соседнего подъезда выглядывал калека Рэзтаз.

— Рэз, ты его видел? — спросил я.

— Забежал за угол. Как только ты вошел, туда подъехала машина. Она его и забрала.

— Ты кого-нибудь узнал?

— Одного я знаю.

— Которого?

— Толстого. Это Лардбакет Пирсон.

— Но как ты смог его узнать? Тебе же отсюда не было видно лиц.

— Лица я не видел, но видел его толстую задницу и походку. Его однажды легавые подстрелили в зад, с тех пор он так и ходит.

— Я его совсем не знаю.

— Этот Пирсон из джерсийской мафии, а я и сам из Джерси. Он рэкетир, всегда около доков околачивается. — Рэзтаз потер лицо рукой. — Они все еще... там?

— Да. Убиты.

— Странно, я отсюда ничего не слышал. Полиция приедет?

— Подожди, может, я сам с ними справлюсь. Помалкивай пока.

— Ну, меня-то ты знаешь.

Я сунул ему в карман сложенный банкнот и похлопал по плечу. Он улыбнулся, кивнул, а я вернулся в дом.

Ни один из этих подонков ничего при себе не имел. Ни бумажника, ни документов, никаких бумаг. Это были предусмотрительные профессионалы, но при их занятии некоторый риск неизбежен.

Я перезарядил пистолет, сунул пригоршню пуль в карман и снова взглянул на своих неудачливых посетителей. Кое-что стало проясняться. Постепенно все становилось на свои места. Когда рабочая гипотеза была готова, я выключил свет и вышел в парадное. Дождь заглушал все звуки. В окна никто не выглядывал, не слышно было ни шагов на улице, ни воя сирен полицейских машин.

На углу я все же спрятался в тени высокого здания. Машин было мало, всего несколько такси с пассажирами ехали с зажженными фарами. Тротуары были пусты.

Минут пять я выжидал. Затем кто-то на противоположной стороне вышел на тротуар, начал кашлять; потом его стошнило, и он нетвердой походкой пошел от подъезда к обочине тротуара. Он тронулся в сторону Второй авеню, придерживаясь за стену дома, потом все же оторвался от дома и решительно направился через дорогу.

Машина, которая в некотором отдалении стояла у обочины, отъехала и зажгла фары, так что этот человек стал хорошо виден. Затем она также быстро припарковалась на то же место, и фары погасли.

Они ждали меня. За моей спиной, у Первой авеню, наверняка ждут другие.

Меня приказано убрать. Значит, за это время я стал столь значительной и важной фигурой, что кому-то начал сильно мешать. Что-то я сделал, или увидел, или подумал. Так или иначе, я теперь стал смертником.

* * *

Матушка Хаггинз никогда не запирала парадный вход. Я этим воспользовался и незаметно через ее дверь прокрался во двор. Достаточно было перелезть через низенький заборчик, и я оказался в проходе между бакалейной лавкой Бенни и соседним зданием. Затем я снова пересек двор и по дорожке, где обычно стояла машина прачечной Джеми Тохи, вышел на улицу, прошел немного влево и снова оказался вблизи Второй авеню. Недалеко от моего угла все еще стояла их машина. Глядя на нее, я ухмыльнулся и направился в противоположном направлении, к аптеке Гими.

С пятой попытки я дозвонился до Арта и рассказал ему о случившемся. Он спросил меня, что мне еще нужно, и в голосе его слышалось некоторое напряжение.

— Постарайся что-нибудь разузнать о персонаже по имени Лардбакет Пирсон. Возможно, он связан с кем-нибудь из Джерси, — попросил я.

— Это-то ладно. А что ты собираешься делать с этими ребятами в твоей квартире? Если они просто будут продолжать там лежать, можно быть совершенно уверенным, что никто их там никогда не найдет.

— А почему бы это не сделать тебе, Арт?

— Что именно?

— Зайди ко мне и найди трупы. Любая газета дорого даст за сообщение из первых рук с сенсационными фотографиями.

— Ты что, свихнулся? Слушай...

— Нет, ты слушай. Сделай это. А то мне придется звонить парню с телевидения. Дай мне сутки на раздумье, а потом так и сделай.

Он тяжело вздохнул в трубку, прежде чем ответил:

— Ладно, старина, согласен. Но это будут грязные деньги. Легавые повыдергивают на себе все волосы.

— Тем более. Принято единогласно.

— Где я смогу тебя найти?

— В “Неаполитанском кафе” на Второй авеню. Не застанешь меня, попроси передать что угодно. Они это сделают.

Переговорив с Артом, я достал записную книжку и начал листать ее, пока не наткнулся на телефон Кармен Смит. Набрав номер, я долго ждал, прежде чем с досадой повесил трубку.

Затем я позвонил Джейку Макгафни. Он был свободен и сказал, чтобы я немедленно приходил. Дорога заняла у меня не более двух минут, но ноги я все-таки промочил.

Взглянув на меня, он сразу спросил:

— Старик, что случилось?

Я все рассказал. Он налил себе виски и открыл мне банку пива.

— Это не может быть из-за меня, а, Райен?

— Вряд ли. Если убийство Гонзалеса тут ни при чем, то ты, я думаю, можешь быть спокоен.

— ?..

— Кстати, куда ты Гонзалеса посылал?

— А-а, у него были легкие точки. Несколько баров... штук двадцать, не больше. Он с них получал. Да еще с кого-то по соседству. — А вокруг доков он “гулял”?

— Гонзалес? Нет. Я в тот район вообще не суюсь. Там засела команда с Аптауна.

— Так я и думал. Сколько он обычно приносил?

Джейк пожал плечами и скорчил гримасу:

— Он приносил две-три сотни каждый день, а собирал пять. Немного, конечно, но когда целая бригада парней работает понемногу, то без бабок не сидишь.

— А в деле-то он как?

— Крысой его не назовешь. Не украл и цента за все время. А уж я-то в этом разбираюсь. — Он потянул из своего стакана. — Слушай, так что же все-таки с ним стряслось, не знаешь?

— Замечтался... решил поехать в кругосветное путешествие.

— Он? На какие шиши? У него ж ничего за душой нет.

— У него было десять штук.

— Господи, да на это и в Майами нельзя толком погулять... — Вдруг он замолчал, отставил в сторону виски и уставился на меня. — Послушай, а где он взял эти десять штук?

— Думаю, что у парня по имени Биллингз.

— Что-то я не очень понимаю.

— Не огорчайся. Я тоже. Еще один вопрос. Тебе что-нибудь говорит имя Лодо?

У Джейка была великолепная память на имена, и ему не пришлось долго раздумывать. Он покачал головой, и говорить нам больше было не о чем.

* * *

Поздно вечером такси ехали не торопясь. Заметив, что одна машина притормозила у светофора, я бросился к ней прямо через дорогу и залез в кабину. Мы поехали по адресу Люсинды Гонзалес, и, когда я вылез, улица притихла, как большая собака.

В щели под дверью, ведущей в квартиру Люсинды, был виден свет; я постучал и услышал шум отодвигаемого стула.

Увидев меня, она с отсутствующим видом улыбнулась, и я почувствовал запах виски. Прикрыв за собой дверь, я спросил:

— Люсинда, деньги еще при тебе?

Она тяжело опустилась на стул и откинула рукой волосы со лба.

— Да, но теперь, без Хуана, к чему они мне?

— Люсинда... кто еще приходил к тебе за это время?

— Ко мне? Ну... соседи. Они часто заходят. Мой двоюродный брат приезжал из Аптауна.

— А друзья Хуана?

— Сеньор, они же все сви-и-ньи.

— Но ты знаешь, кто они?

— Конечно. — Она качнулась и попыталась подняться. — Они с корабля. — Она тяжело опиралась на стол, стремясь сохранить равновесие. — Это Фредо. И еще Том-испанец. Но они свиньи, сеньор. Они все думают, что я их слушаю, и все говорят. А Хуан... они о нем и не думают.

Я обошел стол кругом и подошел к ней вплотную.

— А что за корабль, Люсинда?

Она пожала плечами и потянулась к бутылке, но неловким движением руки опрокинула ее и расплакалась. Я аккуратно посадил женщину обратно на стул, и там она и осталась сидеть, обхватив голову руками.

* * *

Добравшись до Таймс-сквер, я замешкался, раздумывая над тем, в каком отеле заночевать. Выбрал “Чесси" на Сорок девятой улице и пошел пешком в том направлении. Но не успел я пройти и квартала, как понял, что за мной кто-то идет следом.

Он шел быстрым шагом и, проходя мимо и не повернув головы, произнес: “Райен”, пересек улицу на красный свет и оказался на противоположной стороне.

Я подождал, чтобы он успел от меня оторваться, потом перешел и сам, прошелся еще немного по Сорок седьмой и спокойно повернул за угол. Тут я остановился и вжался в стену.

Ничего. Подождав еще пару минут, я шагнул прямо в тень, где меня уже поджидал Диего Флорес.

Он был страшно перепуган, и его маленькие выпученные глазки внимательно высматривали кого-то на противоположной стороне улицы. Диего двигал фишки для Сида Соломона с Мэдисон-авеню и всегда считался благоразумным и спокойным парнем.

— Привет, Даго, — сказал я. — Что случилось?

Он ткнул меня в грудь указательным пальцем.

— Крошка... Ты соображаешь, что ты делаешь? Зачем ты в городе?

— А почему бы мне здесь не быть?

— Ты что, не слышал? Райен, крошка, что случилось с твоими ушами? У тебя ведь такой слух!

— Я весь внимание.

— Дружок... тот, кто тебя замочит, получит пять штук. Вот что все говорят.

— Но кто же все-таки так говорит. Даго?

— Из наших-то никто. Но слух есть. По всему городу. И если ты сам не смоешься, то тебе конец.

— А откуда сведения?

— Услышал у Бимми. Знаешь Стэна Этчинга? — Я кивнул, и он продолжал:

— Это он рассказывал вместе со своим слабоумным братцем. С тех пор как они в Канарси убрали Флетчера, они пошли в гору. Во всяком случае, сейчас братья пыхтят, чтобы убить тебя. Но и другие тоже не сидят сложа руки.

— Даго, а ты почему не с ними?

— Крошка, ты в своем уме? Думаешь, я так быстро забыл все, что ты для меня сделал?

— Ну а что легавые?

— Лучше тебе не показываться нигде, где тебя знают. Они даже отели взяли под наблюдение. Ты, видать, крупная птица.

— Ладно, приятель, спасибо тебе. Исчезай, пока тебя со мной не заметили.

Он снова воровато оглянулся и облизнул губы.

— Крошка... ты будь поосторожней, ладно? Я в воздухе эту вонь чувствую. Ясно, что что-то горит.

— Хорошо.

Когда он ушел, я переждал минут пять и отправился в путь, не заходя в “Чесси”. Я вовремя заметил Мэнни Голдена в вестибюле, а его напарника Уиллиса Холмса — напротив входа на улице, он разговаривал с таксистом. Оба когда-то служили в полиции, но после скандала в сорок девятом году были уволены. Сейчас они крупные гангстеры. При этом они до сих пор имеют кое-что на некоторых муниципальных начальников и могут гулять относительно спокойно. Чтобы успокоиться, я проверил еще несколько гостиниц на Бродвее, но когда возле одной из них я заметил Марио Сена, то понял, что дело действительно серьезно. Марио берется только за крупные убийства и не работает менее чем за десять штук. Его всегда подтягивают, когда надо кого-нибудь замочить.

Марио, казалось, стоит без дела. И я нашел ему занятие. Приставив дуло пистолета к его спине, я препроводил его в мужской сортир в вестибюле гостиницы.

Он был очень раздражен.

Я разрешил ему повернуться и посмотреть мне в лицо.

— Ну, дружок, теперь у тебя хороший противник, — сказал я и с размаху ударил его пистолетом по лицу, а когда он, отплевываясь, наклонился, то я начал хлестать его пистолетом по голове, пока он не затих.

Похоже, теперь он станет больным гангстером.

В кармане у него нашелся конверт с тысячей баксов пятидесятидолларовыми бумажками, который благополучно перекочевал в мой карман. Остальное содержимое его карманов было достаточно тривиальным. Мои фотографии. Полицейские. Очевидно, их достали Голден с Холмсом. Я спустил их в унитаз, снова попотрошил Марио и, обнаружив у него еще четыреста баксов, добавил их к уже у меня имевшимся.

Вечер обещал быть удачным.

* * *

На улице я тут же взял такси, доехал до Двадцать третьей улицы, прошел пару кварталов пешком и на один квартал вернулся назад. Потом еще направо один квартал, и я оказался у дома Кармен Смит.

Внизу я сообщил швейцару, что мне нужно видеть мисс Смит по очень важному делу и что ему следует позвонить и разбудить ее. Сначала он мне не поверил, но я подмигнул, и это его убедило.

Кармен ответила по внутреннему телефону и попросила дать трубку мне. Услышав мой голос, она пригласила меня подняться. Швейцар все еще нервничал, так что я передал трубку ему, чтобы она сама все это повторила. Плотно сжав губы, он проводил меня до лифта и показал, какую кнопку нажать. Поблагодарив, я нажал кнопку.

Она ждала меня на площадке.

— Ну, здравствуй. Извини за банальность, но что привело тебя в столь поздний час?

Я усмехнулся:

— Мне негде спать.

— А-а, — сказала она и широко открыла дверь. — Тогда заходи.

На ней был прекрасно сшитый двубортный домашний халат, и, когда она шла, каждое движение ее тела приглашало вас к ней в постель.

Как и все красивые женщины, Кармен не выглядела заспанной, а на губах ее была заметна помада. Она шла впереди меня и даже в тапочках казалась очень высокой. Она включила свет в гостиной, и я невольно остановился, чтобы осмотреться и оценить роскошь обстановки.

Кармен смотрела на меня вопросительно. И тут она поняла. Она улыбнулась и жестом пригласила меня сесть. Затем молча приготовила напитки, присела рядом, усмехнулась и положила ногу на ногу.

Я мог бы совершенно спокойно поцеловать ее в губы.

— Итак, уважаемый гангстер, что же тебе здесь все-таки надо? — При этих словах на смену усмешке пришел непринужденный смех, и я сразу почувствовал себя увереннее.

— Киска, — сказал я, — так ты можешь попасть в неприятную историю.

— Ты имеешь в виду ногу?

— Ты очень догадлива.

Она послала мне воздушный поцелуй:

— Ну а теперь серьезно: зачем ты пришел?

— Я в трудном положении.

Улыбка постепенно сползла с ее лица, и она нахмурилась:

— Полиция?

— Нет, моя птичка, хуже. Меня хотят убить. Дальнейших объяснений не потребовалось. Секунду-другую она размышляла, затем в лице ее появилась жесткость.

— Это серьезно?

— Достаточно серьезно. Уже стянуты войска.

Она задумчиво прищурила глаза. Затем встала и снова наполнила мой стакан. Протягивая его мне, она сказала:

— Это поможет тебе все мне рассказать?

— Это — нет. Но я все равно расскажу... — И я все рассказал.

Некоторое время она сидела молча, потом спросила:

— Райен, могу ли я что-нибудь сделать?

— Приготовить мне постель, киска. Не хочу, чтобы меня застрелили во сне. А все мои обычные места им известны.

— И это все? — Она встала и внимательно изучала меня, сунув в рот кончик указательного пальца. Я тоже встал:

— Есть еще кое-что, но мне не хотелось бы тебя, солнышко мое, в это втягивать.

И вот она уже в моих объятиях. Теплая и гибкая, она мягко прижималась ко мне, и я без труда угадывал ее желание. Она легко тронула мои губы пальцем.

— Но почему, Райен?

— Наверное, я слишком чувствительный для гангстера, — сказал я мягко.

Она подняла голову и легонько меня поцеловала. Улыбнулась, поцеловала еще раз и, взяв за руку, провела в комнату для гостей.

И снова она оказалась в моих объятиях.

— Ты знаешь, я тоже чувствительная.

— Потом.

Ее губы были теплыми и влажными.

— Хорошо, потом. — И она легко коснулась моих губ. И снова это было целенаправленно.

На ее лице появилась озорная усмешка, она опустила руку вниз и слегка погладила меня. Потом пожала плечами, сунула мне халат, отступила на шаг назад и снова улыбнулась. Затем повернулась и ушла в свою комнату.

Когда наконец я пришел в себя, то швырнул халат на стул, принял по-настоящему холодный душ и лег спать. Засыпая, я вспоминал ее походку, ее полное и по-мужски крупное тело, очертания которого слегка расплывались в сумерках...

* * *

Утром меня разбудил будильник. Проснувшись, я уже знал, где нахожусь, и хорошо помнил, что будильник не ставил. Дверь в мою комнату была приоткрыта, и халат исчез, так что нетрудно было догадаться, кто это сделал.

Под часами была краткая записка: “Позвони мне, гангстер”. И еще там был постскриптум: “Ты красив”.

В электрическом кофейнике был сваренный кофе, на столе — печенье. Откусив, я набрал номер “Неаполитанского кафе”, спросил, какой телефон оставил для меня Арт, и позвонил ему.

В трубку доносился утренний шум из какого-то места, где едят, и громкие голоса людей, говорящих на иностранных языках. Слышна была также музыка из автоматического проигрывателя, кто-то визжал. Арт был совершенно пьян. Он пил всю ночь явно для того, чтобы напиться, и теперь с трудом подбирал слова.

— Райен... я узнал то, о чем ты меня просил.

— Отлично. Выкладывай.

— Ты видел сегодняшние газеты?

— Пока нет.

— Эти подонки, которых ты... прикончил... в твоей квартире...

— Ну?

— Кален... и... и Станович. Из Элизабет, в Джерси, ты знаешь? Крепкие ребята... из доков. Эти вот... Лардбакет Пирсон... и этот, как его... его и Тернера Скадо машина упала под откос. Оба убиты. И все подстроено так, будто это твои ребята сделали... вот они как...

Итак, все было достаточно ясно. Похоже, что дело намного крупнее, чем казалось сначала. Если кто-то может себе позволить пожертвовать собственными людьми, значит, идет достаточно крупная игра. Настоящая игра.

— С кем они связаны, Арт? — спросил я.

Он немного пошуршал трубкой:

— Самый верх, Райен, самый верх. И далеко... в Европу.

— Старик, а имена есть?

Я услышал звук падающего в стакан льда, потом Арт немного отпил и наконец сказал:

— Джо из Джерси; все эти амбалы оттуда. Раньше были в команде Лаки. Ты понимаешь, что это значит?

— В общем-то да. Ну, еще?

Тут он хитро рассмеялся:

— А теперь держись, Ирландец... есть настоящие новости. У меня приятель в Риме. Близкий друг. И у него здесь кое-какие связи. С “Америкен кэш”... и он знает о твоем главном герое.

— Каком герое?

— Лодо. — Арт икнул. — Лодо... крупная шишка. Лодо... это кличка начальника из мафии на Восточном побережье. Скоро я узнаю, кто это.

— Отлично, — сказал я. — Иди домой и жди меня. Слышишь?

— Хорошо. Только я не буду торопиться. — Он кашлянул, потом сказал:

— А тебе. Ирландец, везет.

— Это еще почему?

— Похоже, что скоро уж тебе... конец.

* * *

Я подъехал на такси к Тридцать четвертой улице, взял письмо, ждавшее меня в почтовом отделении “до востребования”, и вскрыл его прямо на улице.

Ребята из полиции оказались молодцами. Обычно на то, чтобы получить разрешение на ношение оружия, уходит не менее месяца. И вот оно уже у меня в руках. Я сунул его в карман и взглянул на второй лист бумаги. Там было семь цифр. Найдя телефон-автомат, я набрал номер.

— Да? — сказал мужской голос.

— Начальник? — спросил я.

— Это ты, Райен?

— Я. И не проверяйте откуда.

— Что тебе нужно. Ирландец? — В его голосе слышалось напряжение.

— Два парня. Работают на корабле, который здесь стоял, когда убили некоего Хуана Гонзалеса. Знаю только клички: Том-испанец и Фредо... может, Альфредо. Справитесь?

— Справимся.

Я вышел из будки, завернул за угол, а через пару минут подъехал автомобиль без номеров, из него выскочили два парня. Еще один автомобиль заблокировал въезд на улицу, и начались поиски. Поиски меня. Начальник, судя по всему, решил гнаться сразу за двумя зайцами. Я рассмеялся и скрылся из виду.

Я дал ему час. В конце концов, у них люди и аппаратура, и, когда им надо, они могут сделать все, что требуется.

Я снова набрал тот же номер:

— Начальник?

— Оба с “Гастри”, — сказал он. — Он сейчас в порту. Том-испанец — это Томас Эскаланте, другой — Альфредо Лиас. Оба из Лиссабона. Плавают на этом корабле с сорок шестого года. Оба неоднократно задерживались за пьянку в разных портах, но ничего серьезного. В целом на хорошем счету.

— Благодарю. Вы небось пока не потрудились их найти?

Он сразу уловил сарказм:

— Райен, они в порту. Мы их искали, но еще не нашли.

Я рассмеялся:

— А что вы спросите у них, когда найдете?

— Что-нибудь придумаем.

— Молодцы, — одобрил я. — Есть еще одна вещь, о которой я еще ни разу не спрашивал. Вы ведь не просто работаете, а всегда разрабатываете какую-то схему, так?

— Ну и?..

— Что, по-вашему, собирался продавать Биллингз?

— Месяц тому назад, — спокойно сказал мой собеседник, — были убиты два аквалангиста, исследовавшие останки затонувшего корабля “Андреа Дориа”.

— Об этом я читал.

— Но всего в этой экспедиции было трое. Третий исчез.

— Так, продолжайте.

— Все очевидно. Там, на этом затонувшем корабле, был первоклассный материал; если его найдут не те люди, то это поставит под угрозу безопасность всей страны. А может, и всего мира. — Немного помолчав, он спросил: — Этого достаточно?

— Достаточно, — ответил я и повесил трубку.

Снаружи никого не было, я спокойно вышел из телефонной будки и стал обдумывать услышанное. Вариантов было слишком много. От некоторых следовало сразу же отказаться. Я шел медленно и все думал и думал. И наконец факты стали выстраиваться в систему.

Пройдя немного вниз по улице, я зашел в другую телефонную будку и позвонил на квартиру к Арту, чтобы проверить, дома ли он. Я подождал дюжину гудков и повесил трубку, решив, что либо он заснул, либо настолько пьян, что не может подойти.

Неподалеку стоял газетный автомат, и я купил газету. Мне и в самом деле уделено немало внимания. Фотографии и все такое.

По версии полиции, это была типичная мафиозная разборка и я будто бы вторгся на чужую территорию... Вот уж и впрямь козлы. Да и взаимодействие у них тоже “на высоте”. Правая рука не знает, что делает левая.

* * *

Лучшей защитой животному служит естественная окраска. В кварталах возле доков я чувствовал себя в полной безопасности. Там могли понять, что я при деньгах и что из другого района, но все же принимали за своего.

Кое-кого я здесь знал. Суровые ребята, готовые на многое ради карманных денег. Один из них кивнул мне и посторонился, давая подойти к стойке.

Видно, сюда последние новости еще не дошли. А может, тут просто не обращали на них внимания. Эта публика не любит вылезать из своей норы: шаг от входа — и ты уже уязвим. Инстинкт безопасности загоняет бандита в берлогу, и, даже погибая, он из нее не вылезет. Могли быть и другие причины. В конце концов, Нью-Йорк — большой город. Слухи распространяются не так быстро... нет, лучше об этом не думать. В любой момент и сюда дойдет слово, а в такой толпе наемный убийца затеряется без труда.

* * *

Пара картежников с “Гастри”, с которыми я разговорился, ничего не могли мне рассказать об Эскаланте или Лиасе. Я узнал лишь то, что они все время шляются по испанским кварталам и в дымину напиваются. Ни один из них не имел постоянной женщины и не был близок ни с кем из команды. И ни один из них не отличался умом. Трудные работяги, большей частью использовавшиеся на тяжелых работах в прокопченном багажном отделении трюма.

Концы с концами не сходились. Это не десятитысячный тип с международными связями. Трудно представить, что такими, как они, кто-нибудь когда-нибудь мог заинтересоваться. Судя по всему, их появление во всей этой истории — такая же случайность, как падение мухи в суп, но чтобы убедиться в этом, я должен был их увидеть.

Я уже давно научился получать нужные мне ответы, не задавая прямых вопросов. Но это всегда требовало времени. Незаметно наступил вечер, и снова прошел дождь, смешанный с грязью и сажей, испарявшимися с тротуара и проникавшими в одежду.

Но Тома-испанца я все же нашел. Он был в толпе докеров — и в центре внимания. Он сидел на тротуаре, прислонившись спиной к какому-то дорожному сооружению. И если бы вы не заметили на его одежде отверстие от ножа, то наверняка бы подумали, что он спит.

Полицейский в форме присел на корточках рядом и что-то записал себе карандашом, и все вокруг стояли вытянув шеи, чтобы лучше видеть происходящее. Это было убийство, настоящая профессиональная работа. Один удар ножом под ребро, немного вверх к сердцу, — и конец.

Я стоял в самом центре, обдумывая происшедшее. Кое-что стало вырисовываться, но в этот момент полицейский выпрямился и зычным голосом послал всех собравшихся к черту. Пьяный матрос, стоявший рядом со мной, с перепугу шарахнулся в сторону и толкнул труп. Том-испанец упал на тротуар, вскинув при этом одну ногу, совсем как живой. Полицейский снова стал кричать и отталкивать тех, кто стоял слишком близко. Он повернулся было и ко мне, но я уже сам попятился назад, подгребая ногой картонный билетик, выпавший из кармана Тома. Потом незаметно его поднял и растворился в толпе.

Сначала я решил было, что это залоговый талон, но, рассмотрев на свету повнимательнее, даже плюнул с досады. Это было приглашение на два лица на танцы в одно из заведений в этом квартале. Я скомкал его в кулаке и швырнул в грязь, выругавшись вслед.

Но потом я еще немного подумал и вытащил билетик из грязи. Не исключено, что такой же билетик есть и у Альфредо Лиаса, — тогда он туда явится. Число на нем стояло завтрашнее, и место весьма сомнительной репутации...

Но это завтра. А сейчас мне надо было позаботиться о дне сегодняшнем. До завтра мне нельзя показываться никому на глаза, а это — задача не из легких. Я взял такси и подъехал к углу, неподалеку от которого жил Арт.

Пройдя квартал, я оказался у его подъезда и позвонил. Дверь была не заперта, и, не дожидаясь, пока он откроет, я вошел сам. Затем постучал в его квартиру и стал ждать; снова постучал и прислушался.

Не доносилось ни звука.

Тогда я взялся за ручку двери, и она поддалась. Распахнув дверь, я вошел в квартиру и стал ждать в потемках прихожей. Было тихо, даже слишком тихо. Я вытащил пистолет, взвел курок и тогда только включил свет.

Ничего.

Квартира была невелика, обычное холостяцкое жилье. Одна большая комната, отделенная от кухни шторой, отсюда же одна дверь вела в ванную, другая, немного растрескавшаяся — в спальню. К ней-то я и направился, толкнул ногой и потянулся к выключателю.

И тут нашел Арта.

На пустой подушке рядом с ним были подпалины от выстрела. Пуля попала прямо в висок, и Арт, сам того не ожидая, достиг наконец цели, к которой так давно стремился.

Я грязно выругался. Мое положение становилось все более угрожающим. Никто не знал, что это я посоветовал Арту использовать для статьи трупы в моей квартире, так что на меня навесят еще и это убийство. Плохи мои дела.

В воздухе висел запах виски, пороха и жженых перьев, здесь еще долго будет так пахнуть. Я дотронулся до лица Арта, оно еще было теплым: значит, все это произошло только что. Я вернулся к входной двери, чтобы посмотреть, не взламывали ли ее, но никаких следов не обнаружил. Арт облегчил убийцам их грязное дело. Он вернулся домой пьяный, открыл ключом дверь и притворил ее. Чтобы дверь закрылась, Арту нужно было еще повернуть замок изнутри, что в его состоянии оказалось слишком сложно. Он просто об этом забыл. Бухнулся на кровать и заснул.

Я тщательно осмотрел карманы всей его одежды. В шкафу, где висели костюмы, царил беспорядок, и я сразу понял, что опытный эксперт меня опередил, и если там что-то и было, то теперь унесено.

Я тщательно стер все свои отпечатки пальцев носовым платком и вышел из квартиры. Затем через чердак выбрался на крышу, перешел на крышу соседнего здания и вышел на улицу, перпендикулярную той, откуда был вход в подъезд Арта. Ведь там меня могли поджидать. Пройдя пару кварталов, я поймал такси и поехал к Кармен.

* * *

Невысокий швейцар конечно же запомнил меня с прошлого вечера, но решил перестраховаться. Несмотря на то что на его столе лежала газета, открытая как раз на моей фотографии, он посмотрел на меня будто в первый раз и сказал, что мисс Смит меня ждет.

Я поднялся на ее этаж. Она действительно ждала. Увидев тень волнения на ее лице, я невольно усмехнулся. И вдруг она бросилась ко мне в объятия и неистово стала целовать меня, прижимаясь ко мне всем телом, в котором, казалось, только сейчас проснулась дремавшая дотоле жизнь. Слезы текли ручьями по ее щекам, и когда она отняла свои тубы от моих, то продолжала с полуоткрытым ртом всхлипывать у меня на плече.

— Тише, крошка, — сказал я, немного отстраняя ее, чтобы заглянуть ей в лицо, но она тут же снова повисла на мне.

— Сумасшедший гангстер, совершенно сумасшедший гангстер, — тихо повторяла она снова и снова.

Я вытер слезы с ее щек, легко поцеловал, взял за руку и повел в квартиру. Она все еще тихо всхлипывала и не могла спокойно разговаривать.

— Я что-то не привык к таким теплым встречам, — заметил я.

Она выдавила из себя улыбку, но через минуту уже улыбалась по-настоящему.

— Сумасшедший Ирландец. Ведь ты в каждой газете, в каждой передаче радио и телевидения. Райен... но ты сам... ты не мог... я не знаю, как сказать...

— Плохо дело, да?

— Но почему, Райен? Почему именно ты?

— А почему тебя это так волнует, крошка?

Сначала она ничего не сказала. Она нахмурила брови, забрала у меня свою руку.

— Вообще-то обычно я ничего подобного не делаю. Я ведь знаю. Мне приходилось и жизни сталкиваться... с разными ситуациями. Но такого не было ни разу. И теперь я впервые узнала, как это бывает, когда волнуешься за того, кто... относится к тебе совсем не так. С другими это случалось. Никогда не думала, что это случится со мной. — Тут она подняла голову, улыбнулась и уже спокойно добавила: — Да к тому же еще и гангстер. Никогда не была влюблена в гангстера.

— Ты с ума сошла.

— Знаю, — сказала она.

— Ты классная девочка. Со мной ведь не соскучишься. Много острых ощущений, не меньше, чем в карточной игре. Но, киска... я ведь совсем не похож на тех, в кого влюбляются такие, как ты. Ты же умница.

— Послушай, Ирландец... ты ведь, наверное, всегда мог иметь любую женщину, какую захочешь, правда?

Я искоса бросил на нее взгляд:

— Если она шалава, то конечно.

— Тогда представь себе, что я шалава. Или я должна сказать “пожалуйста”?

— Крошка, ты совсем с ума сошла.

— Знаю, Ирландец. И все же.

— Но ты же понимаешь, что меня в любой момент могут пришить. А ты понимаешь, что это значит? Если ты со мной свяжешься, то и тебе несдобровать. Это точно. Ты ведь сама сказала, что ни разу не была влюблена в гангстера. Представь себе, что ты меняешь три карты, и у тебя — флеш-рояль. Это просто потрясающе, если ставки высоки, а если у других — лишь пары и тризы, то все твои волнения — зря. Это лишь видимость удачи. А толку никакого... Черт возьми, да ты совершенно сошла с ума.

Этот монолог мне нелегко дался, и я снова почувствовал шрам на спине. Но я должен был ей это сказать. Она должна знать, на что идет.

Но в ее глазах я прочел решимость. Пока я говорил, она все обдумала.

— Так можно я буду сумасшедшей шалавой, Ирландец? — спросила она.

— Киска...

— И ты совершенно не обязан любить меня в ответ, — сказала она.

Я не мог больше сопротивляться. Я долго боролся, но сил моих больше не было.

— Плохо твое дело, крошка. Понимаешь, я ведь тоже...

И снова она у меня в объятиях, сначала мягкая, но вот уже жадная и требовательная. И пальцы ее, как мягкие кошачьи лапки, искали, искали и наконец нашли. Когда я тронул ее, казалось, она тает от желания, и я чувствовал лишь теплоту и легкое головокружение от неизбежного. Я лег, и время остановилось, была лишь она, она и какие-то пустяки, которые она шептала мне в ухо.

* * *

Утром нас обоих разбудил мягкий свет, мы встали и почти не разговаривали между собой, только улыбались. Слова были не нужны. Я смотрел, как она принимала душ и одевалась. И вся ее — и нагая, и прикрытая одеждой — красота принадлежала мне, и никто этого не отнимет.

Когда прошла сонливая нега утра, я снова вспомнил, насколько это все безрассудно, и снова ощутил отвратительный привкус от всего, что со мной произошло.

Я быстро оделся и пошел за ней в кухню. Кармен уже сварила кофе и, протягивая мне чашку, поняла, что что-то случилось. Она не стала спрашивать, ждала, пока я сам заговорю.

— У меня был друг, и его вчера убили. Я знаю как, почему и кто это сделал. Но не знаю лица убийцы.

— А могу ли я помочь?

— Можешь, но мне бы этого не хотелось. Слишком велик риск.

— Ирландец, ты забыл?

— О чем?

— О том, что я игрок.

— Это убийство свалят на меня, и тогда мне уж из этого никогда не выкарабкаться.

— А полиция?

— Какое-то время их можно водить за нос. Но недолго. Если они соберут все свои силы, то будет горячо.

— Думаешь, они на это способны?

— Другого выхода у них нет, крошка. На этот раз убили репортера, и это так просто с рук не сойдет. Им придется взяться за дело и найти меня.

— Но все же сперва мы с ними потягаемся.

Я внимательно посмотрел на нее. Она не дурачилась.

— Хорошо, крошка, — сказал я. — Мы будем вместе. Попробуем, что можем. Вдруг что-нибудь получится.

— Так что мы будем делать?

— Сегодня будет субботний вечер, крошка. И мы пойдем танцевать. — Она удивленно нахмурилась. — И тебе, моя радость, понадобится вечерний туалет. Ты должна быть похожа на вестсайдскую шлюху. Справишься?

Она кивнула, но еще больше нахмурилась.

— Вчера убили еще и человека, который был очень важен в цепочке, — пояснил я. — В кармане у него был билет на танцы. Возможно, такой же билет был у его партнера. И если он узнает о смерти партнера, вероятно, ему захочется побыть в толпе. В одиночестве легче погибнуть.

— А этот... он сможет снять с тебя обвинения?

Я усмехнулся, услышав этот вопрос:

— Этот — нет. Но эта птичка может ответить на многие вопросы.

— А какова моя роль?

— Во-первых, ты отправляешься в магазин покупать себе туалет. Дешево и броско. И чтобы духи, цацки и все прочее подходило. Лучше попытаться купить ношеные вещи... В таких местах трудно свободно передвигаться, когда ты один. Вдвоем — намного легче, и вдвоем нам легче будет найти одного и задать ему пару вопросов. — Я взял ее за плечи и посмотрел ей в глаза. — Ну что, все еще не отказалась от своей затеи?

Она с озорным видом улыбнулась, сделала вид, будто собирается слегка меня поцеловать, и жадно впилась мне в рот.

Но прежде чем я успел ее обхватить, она отпрянула и направилась к двери:

— А ты останешься здесь?

— Не знаю.

Она открыла сумочку, достала ключ и протянула его мне:

— Если выйдешь с черного хода, этот тип тебя не заметит.

Послала мне воздушный поцелуй и вышла.

Я встал, накинул пиджак и сунул за пояс пистолет. Я вышел с черного хода. Когда я добрался до Шестой улицы, солнце скрылось за тучами и подул холодный, пронзительный ветер. Я зашел в кондитерскую и выпил подряд два стакана кока-колы, все время прокручивая в мозгу свой сюжет.

Сюжет был, это ясно. Грубый, но очевидный. Снаружи начался дождь. Проходивший мимо полицейский взглянул в мою сторону, но я стоял в тени, и мое лицо не бросилось ему в глаза. Когда он ушел, я взял сдачу и вышел на улицу, высоко подняв воротник и надвинув шляпу так, чтобы тень падала на лицо.

Мне удалось дойти почти до Лексингтон, когда они меня настигли. Все очень просто: обернутое в бумагу дуло пистолета, приставленное к моей спине.

Я обернулся и увидел улыбающееся лицо Стэна Этчинга; шрам на подбородке изменил изгиб его рта.

— Мне говорили, что ты, Райен, крутой парень, — сказал он, обошел меня сбоку, вытащил мой пистолет и сунул в карман.

Улыбался он как-то нервно, и я знал, о чем он в эту минуту думал. Догадаться было нетрудно.

— Так что? — спросил я.

— Увидишь. Братан мой, Стэш, видел, как я за тобой пошел. Через минуту он будет здесь на машине. Может, захочешь убежать или что-нибудь в этом роде.

Я усмехнулся: уже по глазам его было заметно, как он нервничает.

— Я подожду, — сказал я.

Подъехал трехлетней давности “кадиллак" — седан с джерсийским номером. Он подплыл совершенно бесшумно, и Стэн открыл заднюю дверь. Я забрался внутрь, он сел справа от меня, дуло его пистолета упиралось мне в живот. Когда мы отъехали от тротуара, Стэш включил радио и спросил брата:

— Ну, как он тебя встретил?

— Радостно. А как же еще? — Он ткнул меня пистолетом и усмехнулся. — Ты, Райен, чурбан. Надо было смываться. Но я ведь знал, что ты мне подвернешься рано или поздно. Мы вшестером твое дерьмо вынюхиваем, но я-то знал, что ты здесь пойдешь.

— Это все чикагские штучки. Автомобиль и все прочее.

Он рассмеялся:

— Конечно. Я рад, что ты не очень огорчился. Знаешь, Стэш, этот малый прав. — И он снова ткнул меня дулом пистолета. — Знаешь, Райен, я тебя тихонько укокошу. Не буду валять дурака. Ты меня уважаешь, и я тебя уважу.

Я поблагодарил его, откинулся на сиденье и стал смотреть, как Стэш подъезжает к туннелю Линкольна. Кругом было много машин.

Стэн повернулся ко мне и снова усмехнулся, потом слегка отодвинулся, чтобы пистолет был направлен на меня строго перпендикулярно. Я глубоко вздохнул, снова откинулся на мягкую спинку и расслабился.

Затем я сделал резкое движение рукой и, прежде чем он успел спустить курок, двинул по затвору и повернул пистолет, сломав Стэну палец. А когда он взвыл от удивления и боли, направил дуло ему в живот и выстрелил. Тут завопил Стэш и хотел было обернуться, но уже не мог этого сделать, поскольку я, успев выхватить у Стэна свой собственный пистолет, приставил его Стэшу к затылку. Он дернул головой и продолжал издавать какие-то звуки.

— Как только мы выберемся наружу, я скажу, куда меня отвезти. И не делай глупостей, — предупредил я его.

Он и не пытался. В тихой истерике он довез меня до завода металлоизделий в Сикокусе, и там наконец мы остановились. Лицо Стэна от страха и боли стало совершенно белым. Он все просил позвать врача, но я покачал головой.

— Что ты собираешься делать? — спросил Стэш.

— Зависит от вас. Я хочу знать, от кого был приказ. Кто вас нанял?

Стэш безнадежно посмотрел на брата. Стэн продолжал стонать:

— Врача...

— Пока рано. Сначала поговорим. Стэн все больше слабел. Я был настроен решительно. Но он снова покачал головой:

— Не... не могу... ты сам знаешь, как они... Я снова прицелился в него и посмотрел ему прямо в глаза. Говорить он уже не мог, но страх его еще не покинул.

— Кто еще ходит за мной и где?

— Голден... и Холмс... Они в южной части. Лу Стеклер... он... напротив... в доме... того калеки.

Я еще крепче сжал пистолет.

— Что они сделали с Рэзтазом?

— Я... не...

— Кто еще? Черт бы тебя побрал, говори быстрее!

— Марио... он тоже...

— А легавые?

— Не... Они... отвязались. Хаймигусь... он кулаком паровоз разобьет. Еще Бэбкок и... Грек... они... Джерси. Они...

Он потерял сознание. Я подождал пять минут, он пришел в себя. Он рыгнул, и его вырвало. Стэш, все еще в истерике, трясся с головы до ног.

— Что еще, Стэн? — спросил я.

Он помотал головой.

Я понял, что больше никого нет. Я приказал Стэшу выйти из машины и вытащить брата. Там они и остались стоять, как перепуганные животные.

— Если я еще раз кого-нибудь из вас увижу, живым ни одному не уйти. Но не думаю, чтобы мне пришлось беспокоиться: скорее всего, с вами разделаются, как с теми из Элизабет. Прощайте.

Стэн широко раскрыл глаза:

— Как... а врача?.. Ты не...

— Вам правильно сказали, я крутой парень.

— Райен... Райен... Я завел машину.

— Врач уже не понадобится, — бросил я напоследок.

Я поехал обратно через туннель и остановился на перекрестке. Аккуратно протерев руль, ручки и все, чего касался, вылез и бросил машину. Найдя поблизости телефонный автомат, набрал знакомый номер.

— Начальник?

— Райен...

— Я, начальник. Слушай, где мы могли бы встретиться?

— Это ни к чему.

— Друг мой, если встреча не состоится, я буду бить во все колокола.

Он молчал. Не похоже было, чтобы он прикрыл трубку, чтобы с кем-то поговорить. Он просто думал.

— Хорошо, мы с тобой встретимся.

— Не мы, а ты лично, приятель.

— Где?

— “Неаполитанское кафе”. Это на...

— Знаю.

— Вот и хорошо. Пусть команда сшивается где-нибудь поблизости, но говорить я буду с тобой одним... Торопись.

Он повесил трубку, не ответив. До “Неаполитанского” я добрался на такси и занял позицию напротив входа. Через десять минут подъехало другое такси, и из него вылез человек. Он зашел внутрь, и, когда я удостоверился, что больше поблизости никого нет, я перешел улицу и тоже вошел. Он сидел за столиком, перед ним стояла чашечка кофе.

— Так ведь намного приятнее, чем тогда, правда?

Он строго посмотрел на меня:

— Ну, Райен, рассказывай.

Не знаю почему, но у меня не было настроения задираться. Я потер лицо руками и устало облокотился на стол.

— Убили Арта Шея, — сказал я. Он кивнул:

— Мы знаем. Полиция подозревает тебя.

— Кто его нашел?

— Мальчик этажом выше. Он брал его пишущую машинку. Что-то там пописывал для заработка. Он ни при чем.

— Я тоже. Нет алиби, нет доказательств. Только мое слово.

Он смерил меня взглядом:

— Том-испанец нашелся.

— Мертвый.

— И ты там был. Мы не стали заводить дела.

— Я его видел — сразу, как только это случилось.

Он насторожился:

— А что ты о нем знал?

— Ничего. Но скоро надеюсь узнать.

— Каким образом?

— Я догадываюсь, куда вечером явится его напарник.

— Не хочешь со мной поделиться?

— Нет, начальник. Мне бы хотелось довести это дело до конца самостоятельно.

— Хорошо, тогда к чему эта встреча?

Я откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул:

— Мне не хватает нескольких ответов. Прямых и по существу. Мне кажется, что я уже коснулся чего-то и разгадка близка. Мне это дело с самого начала не понравилось, но раз уж я в него ввязался, то хотел бы выбраться живым, а у вас свои цели, и вы все время меня проверяете.

Он сделал жест рукой:

— Ну, продолжай.

— Вы меня наняли просто по наводке или потому, что я был на подозрении?

Пару секунд он смотрел мне в лицо и раздумывал. Потом решился:

— И то, и то. Отчасти. Ты был под подозрением, потому что о тебе говорил Биллингз. Нам пришлось хвататься за тебя как за соломинку.

— Но почему?

— Ты сам знаешь почему. То, с чем был связан Биллингз, тянулось в Европу. Преступный мир двух континентов бряцал оружием. Мы знали, что что-то происходит, но не понимали, почему, где и каким образом.

— Ну а сейчас далеко ли вы продвинулись?

Он холодно улыбнулся:

— С нашей стороны есть определенный прогресс.

В ответ на это я улыбнулся так же холодно. Раз уж ему от меня что-то надо, то мог бы и не выпендриваться. Он понял:

— Мы кое-что узнали о Томе-испанце и о Лиасе. И догадываемся, что произошло с ними.

Я решил рискнуть:

— Они подслушали нечто не предназначавшееся для их ушей.

Начальник бросил в мою сторону быстрый взгляд. Затем он кивнул и продолжал:

— Сторож в доке вспомнил, что они выпивали за кучей какого-то хлама. Это случалось часто, и он считал, что проще дать им проспаться, чем выгонять их оттуда. А потом он про них и вовсе забыл. Его отвлек чей-то крик из воды, и примерно час он вытаскивал какую-то красотку, которая всячески сопротивлялась. Мы решили, что это был отвлекающий маневр, чтобы за это время подбросить что-то на “Гастри”. И скорее всего, Эскаланте или Лиас что-то увидели или услышали, приняли это за обычную контрабанду и решили, что им представился хороший случай легко подзаработать.

— А есть у вас какие-нибудь доказательства? — спросил я.

— В это время в Испании таможня совместно с Интерполом усилили контроль за экспортом. Было перекрыто четыре крупных канала контрабанды. А в таких случаях обычно начинают действовать какие-то суперсекретные каналы, поскольку товар должен идти. И очевидно, это был один из таких каналов. Что бы это ни было, оно не могло оставаться в Лиссабоне надолго без риска быть обнаруженным и было отправлено на “Гастри”.

— А кто из команды был с этим связан?

— Никто. Такое решение не было случайным. Обычно такие вещи организовываются заранее. Совершенно очевидно, что “Гастри” давно уже был предназначен для этой операции, и на борту никто не мог об этом знать. Просто в другом порту другие люди должны были взять груз из определенного места. Так работают высокопрофессиональные группы. Это, должно быть, очень крупное дело, и управляют им достаточно высокопоставленные люди. Мы проверили каждого на “Гастри”, ни одной подозрительной личности. Совершенно ясно, что Лиас с Эскаланте влипли в это совершенно случайно. Придет время, мы заберем “Гастри” на ремонт и выясним технику этой операции.

— Таким образом мы выходим на Биллингза.

Начальник посмотрел на меня с искренним изумлением:

— И ты знаешь каким образом?

— Думаю, что знаю.

— А мне скажешь?

— Пожалуй.

В моем мозгу вырисовывалась все более четкая картина.

— Очевидно, по случайной ассоциации они вышли на Хуана Гонзалеса, — предположил я. — Сказали, что у них есть товар, и просили найти покупателя. И Хуан, насколько я понимаю, пожадничал. Он сразу понял, что ему представляется случай купить за бесценок и продать за хорошие деньги. Может, они сами назначили высокую цену. Но как бы то ни было, Хуан знал человека, готового выложить бабки. У Биллингза лежали наготове десять штук. По его просьбе покупка была совершена. А может, они купили на партнерских началах, а потом Биллингз убил Гонзалеса, чтобы получить обе доли. Хуан был страшно запуган перед смертью. Очевидно, он догадывался, какая судьба его ждет. Но и Биллингз тоже боялся. Ведь те, кому товар предназначался, его не получили и должны были начать искать. Уйти от них было бы нелегко. Они его настигли. И он, по старой памяти, передал эстафету мне.

— Но кто “они”? Ирландец, ты знаешь, кто такой Лодо?

— Арт погиб именно потому, что должен был вот-вот об этом узнать. Лодо — кличка руководителя мафии Восточного побережья.

Он молчал. Можно было подумать, что ему совсем неинтересно.

— Это важно? — спросил я.

— Возможно. Дело в том, что мафия иногда выступает как собирательный термин. У нас есть нити во многие мафиозные гнезда, но об этом мы еще не слышали.

— В жизни часто сталкиваешься с неожиданностями, — заметил я. — Ну... удалось ли мне сообщить вам что-нибудь новенькое?

— Да. Мы теперь изменим план операции. — Он немного помолчал, глядя на меня и теребя пальцами подбородок. — Но кое-что ты все-таки утаил.

— Что именно?

— Почему тебя все время хотят убить?

— Вот это я сам хотел бы знать, — сказал я, оскалив зубы. — И когда узнаю, решу загадку вашего Лодо. Понятно?

— Так, может, с тебя уже достаточно?

Я улыбнулся еще шире:

— Нет, нет, приятель. Помнишь наш первый разговор... про кучу денег? Я на них рассчитываю. У меня уже есть кое-какие планы.

— Может, и их обсудим?

— Нет. Но есть еще кое-что. За моей квартирой постоянно следят. Кто-то из этих ребят может показаться вам интересным: их совсем нетрудно взять, подсунув какую-нибудь приманку. Это может оказаться занятным.

— Мы про них знаем. И даже собирались, между прочим, быть рядом, когда тебя взяли Этчинги.

У меня просто челюсть отвисла.

— Тьфу, пропасть, так что ж вы не вмешались?!

Он спокойно пожал плечами:

— Я не стал этим заниматься, будучи уверен, что ты сам выпутаешься. Кстати, где они сейчас?

— Где-то в Джерси, — так же спокойно ответил я. — И у Стэна Этчинга прострелено брюхо.

— Отлично, — одобрил он. — Будем считать это твоим уставным отчетом.

Он поднялся и напоследок сказал:

— Вечером будь осторожен. Звони, если понадобится помощь.

— Обязательно позвоню, обязательно, — пообещал я.

* * *

Было полчетвертого, и погода все еще не переменилась. Я подождал в дверях, пока не показалось такси, и, остановив его, подъехал к зданию, на шестнадцатом этаже которого располагалась компания Питера Ф. Хейнса Третьего, и дал соответствующие распоряжения лифтеру... Он, оглядев меня, пожал плечами и беспрекословно поднял лифт.

Здесь было тихо. Откуда-то издалека доносился стрекот пишущей машинки, а с другой стороны — приглушенный телефонный разговор. Приоткрылась дверь без вывески прямо у стола секретарши, и оттуда показалась уже знакомая рыженькая девушка, которая, увидев меня, улыбнулась во весь рот. Облегающее зеленое платье очень ей шло, и видно было, что она прекрасно об этом знает.

— Что ж это, ты и по субботам работаешь?

— Приходится иногда, но не каждый раз.

— Кармен здесь?

— Мисс Смит?

Я покачал головой:

— Кармен. Мы с ней приятели.

Она на секунду отвела глаза, скрывая мелькнувшее в них раздражение, и наконец снова улыбнулась:

— Я всегда была вторая. Такова судьба. Нет, ее нет. Она делала покупки и пару раз ходила туда-сюда. А вы звонили ей домой?

Она сняла трубку и набрала какой-то номер. Я услышал не менее дюжины гудков, наконец она сказала:

— Никого нет, но вы можете оставить сообщение.

Я не сразу понял, что она имеет в виду; тогда она отодвинула в сторону картину на стене, и я увидел магнитофон.

— Нажмите кнопку и через десять секунд говорите. Можете говорить три минуты. Хотите?

— Неглупо придумано, — одобрил я. — Передайте ей, что я приду к ужину, в шесть. — Все это было записано. Выключив магнитофон, она сказала:

— Скажите, пожалуйста, мистер...

— Райен.

— Мистер Райен, вы ведь не будете... огорчать мисс Смит?

— Что-то не понял.

— У нее сегодня такие синяки под глазами.

Я решил подождать, что еще она скажет.

— Я ведь знаю, кто вы такой. Газеты вам не слишком льстят.

Я почувствовал жар, который сам себе мог объяснить только страхом. Ведь эта крошка, если ей захочется, может все испортить. Видимо, она угадала, о чем я думаю. Мои мысли были достаточно очевидны.

Она снова улыбнулась, и улыбнулась весьма доброжелательно.

— Я только беспокоюсь за мисс Смит. А она знает?

— Знает. И очень помогает.

— Но ведь вы не могли все это сделать?

— Все — нет, — не задумываясь ответил я. — Кое-что я все-таки сделал, но так было нужно. Думаю, скоро многое разъяснится.

— Думаете?

— Если меня прикончат, то тогда мне не отмыться. Стирка не состоится, так и похоронят в грязных носках и с дурной репутацией.

Она вдруг перестала улыбаться и очень серьезно сказала:

— Мистер Райен, постарайтесь, пожалуйста, чтобы этого не случилось.

— Постараюсь, — усмехнулся я.

Какие-то из свертков Кармен оставила здесь, и я прихватил их с собой. Идти с ними по улице мне показалось спокойнее. Человек, обвешанный покупками, выглядит благопристойно.

К дому Кармен я подошел уже в четверть шестого, вошел через черный ход, поднялся на служебном лифте и открыл дверь ключом, который она мне дала. Распахнув дверь, я услышал звуки какого-то джаза и увидел танцующую Кармен.

Положив свертки, я вошел и стал на нее смотреть. До чего же хорошо! Чувственный танец не очень подходил под этот джаз, но зато идеально соответствовал нашему настроению. Она была в черном облегающем свитере и без бюстгальтера. Тонкий трикотаж как нельзя лучше подчеркивал восхитительную округлость ее груди. Длинная, темно-бордовая юбка с разрезом сзади позволяла хорошо разглядеть ее длинные, полные ноги. Ее движения были динамичными и изящными, почти профессиональными, и снова возникало ощущение, что под юбкой и свитером на ней ничего нет. С дальнего конца комнаты она рассмеялась, и я поймал ее за пояс, притянул к себе и поцеловал в губы.

Кармен дышала глубоко и часто, щеки ее порозовели, глаза сверкали. Она тронула меня пальцами за щеку.

— Слушай, Ирландец, со мной еще никогда такого не было.

— Со мной тоже.

— А здорово, если б... все было по-настоящему, если б нам не надо было никого искать.

— Еще успеем повторить. В другой раз.

— Договорились. Поедим? У меня есть бифштекс.

— А я хочу тебя.

— Потом, — сказала она.

* * *

Такие заведения бесполезно описывать, их надо видеть. Представьте себе старое здание, в котором все внутреннее пространство являет собой одну комнату, в углу которой воздвигнут подиум для оркестра. По обеим сторонам, сбоку, расположены туалеты, но аромат их чувствуется тотчас, как вы входите. Позже он растворится в запахе пота, джина и дешевых духов, но поначалу воняет довольно сильно.

Парень у входа взял у нас билет и оценивающим взглядом осмотрел Кармен. Она полностью соответствовала своей роли и даже сунула в рот жвачку и повесила сумочку через плечо. Карманники, пришедшие первыми, еще не начали потягивать свои легкие напитки, поджидая толпу любителей виски. Но музыканты были уже на месте. Они наигрывали тихое “ча-ча-ча”. Играли самозабвенно, полузакрыв глаза, явно для себя, а не для публики.

Мы с Кармен стали танцевать, уютно расположившись прямо перед саксофонистом. Он подмигнул нам и подпустил несколько низких жалобных нот. А позади нас собиралось все больше и больше людей: на каждую пару приходилось не меньше трех одиноких мужчин. Было ясно, что рано или поздно должен разразиться скандал.

Суббота, дождь, женщин не хватает.

— Тебе нужна репетиция? — спросил я. Ее волосы раскачивались в такт музыке.

— Нет, я найду что сказать.

— Ну, скажи мне.

— Альфредо Лиас. С “Гастри”. Я дала ему денег, чтобы он мне в Европе купил часы. Он обещал встретиться со мной здесь.

— И осторожнее с кавалерами.

— Ну уж с ними-то я справлюсь.

К десяти собралась толпа. Вдоль всех стен стояли мужчины, высматривая в толпе женщин. Несколько здоровенных мужиков слонялись среди танцующих, как беспокойные псы; они разнимали спорящих, если где возникали конфликты, и выдворяли буянов.

Я отвел Кармен в угол, где продавались легкие напитки, и за доллар купил два стакана газировки. Не успела она допить, как к ней подошел хорошо одетый лоснящийся тип и, даже не глядя на меня, пригласил танцевать. Она вопросительно взглянула на меня, я одобрил:

— Давай проведем эксперимент.

Лицо его напряглось, но все же он взял ее за руку и повел в самую гущу танцующих. В этот момент меня тронул за руку стоявший рядом парнишка и предупредил:

— Сеньор, с ним надо быть осторожнее. Он сюда ходит не для того, чтобы музыку послушать.

Я подождал, пока они вернутся, и когда этот тип начал было протестовать, ткнул его пальцем в глаз и увел Кармен подальше. Неудачливый кавалер взвыл от боли уже за моей спиной.

Мы все ходили и ходили, но того, кто был нам нужен, не было. В полночь стали танцевать на приз, и какая-то женщина выиграла бутылку виски.

В час оркестранты стали поглядывать на часы, и в зале завязались две солидные драки. Вышибалы их достаточно быстро утихомирили, и порядок был водворен. Парочки стали расходиться, и даже одиноких мужчин поубавилось. Вряд ли у Лиаса есть желание развлекаться, если он знает о том, что дружка прикончили. Скорее всего, он будет где-нибудь с краю пытаться снять девочку.

Я послал Кармен в женский туалет посмотреть, что происходит там, а сам решил поговорить с ребятами. Они в основном толпились кучками, пили и думали, что неплохо развлекаются. Я несколько раз все обошел и не нашел никого, кто бы хоть чем-то походил на Лиаса. Потом я снова пошел выпить стакан кока-колы. Кармен отсутствовала уже довольно долго, и я начал искать ее глазами в толпе. Парень в переднике, с карманами, набитыми деньгами, спросил:

— Ну, что, сеньор, потеряли девушку? Не долго думая, я ответил:

— Нет... приятеля. Альфредо Лиаса, с “Гастри”.

— Фредо? Так он же только что здесь был. Прямо за твоей спиной, с Марией. — Он привстал на цыпочках, вытянул шею и указал пальцем:

— Вот он, видите, сеньор!

Я сделал вид, что смотрю, но плохо понял, куда именно.

— Вон, в сером костюме, около автоматов с газировкой.

— Теперь вижу, спасибо.

— Не за что, сеньор.

Я решительно направился туда прямо через зал с танцующими парочками. Саксофонист отвешивал поклон, и в этот момент меня за руку схватила Кармен. Я потянул ее за собой.

— Райен... он здесь! Девчонка сказала, что он с Марией и...

— Знаю, крошка. Вон он.

Я показал ей его, и в это время оркестр начал очередное “ча-ча-ча”. Я обхватил ее за талию, и мы, танцуя, подошли к парню, которого называли Фредо. Но прежде чем я до него добрался, он пошел танцевать с симпатичной брюнеткой.

Однако я не терял его из виду. Мы с Кармен все время приближались к нему, и я заметил, как он смотрит на Марию, не видя ее, и лицо его застыло от ужаса.

Он был все ближе и ближе, и вот мы рядом.

— Фредо... — позвал я, и лицо его покрылось мертвенной бледностью; когда он посмотрел мне в глаза, в них было ожидание смерти.

Я рассмеялся, сделал вид, что страшно рад встретить старого дружка, и вытянул его из толпы танцующих. Я попросил Кармен взять Марию и пойти с ней попудрить носы, пока мы поприветствуем друг друга, а сам схватил Лиаса под руку, стараясь показать всем, что мы с ним приятели.

Всем, но не Альфреду Лиасу, смотревшему на меня глубоким и мрачным взглядом. Он давно ждал этого момента, и вот он наступил.

— Вы убьете меня, сеньор?

Сквозь смех я говорил ему слова, которые мог слышать он один:

— Я хочу увести тебя отсюда живым. Это твой единственный шанс, понимаешь?

Он не понял, но все же сказал:

— Да.

— Но сначала надо поговорить. Ты здесь когда-нибудь был?

— Да. Мы сюда часто ходим.

— Здесь есть место, где можно поговорить?

Руки его ожили, казалось, надежда придала ему сил.

— Вот тут дверь за углом. Туда мусор сваливают. Сеньор, они меня убьют?

— Надеюсь, нет, приятель. Ты иди назад, а я скажу девочкам, чтобы они развлекались без нас.

— Пойдемте, я все вам скажу, сеньор.

Он отправился на площадку Я подождал у уборных Кармен с Марией и велел им побыть одним Они ничего не спросили. Казалось, им вместе очень весело.

Я проходил прямо перед оркестровой площадкой. На полпути я невольно остановился, увидав парня, танцующего с высокой брюнеткой, похожей на куклу.

— Привет, — окликнул я его.

Джейк Макгафни увидел меня и удивился:

— Эй, Ирландец, как это тебя сюда занесло?

— А тебя?

Он посмотрел на свою красотку и усмехнулся:

— Спроси у Бетс. Она любит туземные развлечения.

Красотка улыбнулась, сказала ему что-то по-испански, и они пошли танцевать дальше.

Я пробрался к укромному месту и увидел там парней, опустошавших контейнеры с мусором. Один из них схватился за ручку двери, и, пока она открывалась, грохнули три выстрела. Девицы в зале завизжали что есть мочи.

Все ринулись к выходу, и слышны были только проклятья, посылаемые на десятке различных наречий. Народ рвался на улицу любой ценой, прекрасно понимая, что все это означает. Мусорщики побросали свои контейнеры, и мне пришлось лезть через них, чтобы выбраться наружу.

Положив руку на пистолет, я притаился в тени. Минуту я прождал, но безрезультатно. Стрелявший уже скрылся.

Но я был здесь не один. За ящиками с газировкой раздался какой-то звук, и показался серый краешек костюма. Я заметил, что парень был очень бледен. Рукой он держался за живот. Странно, что он вообще был еще жив.

Я наклонился к нему, и он увидел у меня в руке пистолет.

— Нет, Фредо, это не я.

Он уже не говорил, а шептал:

— Знаю... сеньор.

— Ты видел его?

— Нет. Он был... сзади. Я думал, это... вы.

— Подожди, я позову врача. Он взял меня за руку.

— Не надо, сеньор. Поздно. Сам виноват. Теперь расплачиваюсь. Как Том. Заплачу. Так лучше.

Спорить я не стал:

— Ты знаешь, что было на корабле?

С полузакрытыми глазами он кивнул.

— Что, Фредо?

Он икнул, и я понял, что жить ему осталось несколько секунд.

— Восемь... кило... сеньор, — прошептал он. Так вот в чем дело — теперь я понял. Но оставался еще один вопрос.

— Слушай, Фредо, это Хуан уговаривал тебя продать этот товар Биллингзу?

Он кивнул совсем слабо, и глаза его закрылись.

— Ты ведь слышал о Лодо? Вы все знали о Лодо? Лодо?

Мне пришлось наклониться к самому его рту.

— Мы... все... мертвецы... сеньор.

— И Биллингз последним взял эти восемь килограммов?

— Да, — прошептал он.

— Фредо, но кто же такой Лодо?

Увы, он больше ничего не мог сказать.

Снаружи были слышны голоса, много голосов и вой сирен. Они приближались, и ждать больше было нельзя. Я ушел тем же путем, что и убийца, — через загородку на улицу. Как выросший в городе зверь, ночью на улице под дождем я чувствовал себя в безопасности.

* * *

Таксист не соглашался меня везти, пока я не показал ему деньги. Он остановился там, где я сказал, и я быстро нашел Питера-пса, который продавал газеты в какой-то пивной. Я вывел его на улицу, купил все его газеты, и он рассказал мне все, что было нужно. Была проведена операция: кто-то втравил Голдена в ссору, и его убили. Холмс лежит в реанимации с двумя пулями в груди и вряд ли выживет. Стеклера взяли за нападение на Рэзтаза, и пока он не отбудет срок, никто его не увидит. Рэз в порядке: немного побит, но в целом в порядке. Я отдал Питеру все его газеты и направился к себе домой.

"Знакомый сюжет, — подумал я. — Дом, вот что нужно такому, как я. Свое логово. Умереть во сне. Каждое пробуждение — как рождение. Этого ощущения не отнять”.

Не было времени разыскивать Кармен, но я был совершенно уверен, что с ней все в порядке. Завтра мы с ней увидимся. Завтра...

Я шел по улице, не обращая внимания на дождь. Струи воды стекали по лицу, и на ветру они казались очень холодными. Я поднял голову и подставил лицо ветру. Казалось, вода и холод очищают меня. Я напряженно обдумывал происшедшее. Не только события сегодняшней ночи, но и все предыдущие. Искать больше нечего, все кусочки уже собраны. Вот они, все здесь. Утром надо еще немножечко с ними повозиться, и картина готова. А потом будут деньги. Потом — Кармен. Потом — вся жизнь.

Расстегнув пальто, я на всякий случай вытащил пистолет и сунул руку в карман за ключом. Но я зря себя утруждал: дверь была не заперта. Проходя в гостиную, я снял шляпу. Потом потянулся к выключателю.

Но прежде чем зажегся свет, я понял свою ошибку. Ведь Питер-пес ничего не сказал о Марио Сене.

И вот он здесь, ждет, когда я войду, и целится прямо мне в живот. Марио подождал, пока я его замечу и увижу улыбку своего убийцы. Но он улыбался на миг дольше, чем следовало, и к тому же не заметил пистолета в руке под шляпой. Первым же выстрелом я размозжил ему череп, и его мозг забрызгал стену. Запах пороха смешался с запахом крови, и впервые за все это время я почувствовал легкую тошноту.

На кухне я долго спускал воду из крана, пока она не стала совсем холодной, и пил долго, чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту; затем пошел к телефону и набрал номер начальника:

— Это Райен. Я нашел Лиаса. Он убит.

— Это я уже знаю.

— Но, начальник, когда я его нашел, он был еще жив.

Слышно было, что он сделал глубокий вдох.

— Ну и что это было?

— Начальник, за сколько можно сбыть восемь килограммов героина?

Он очень старался не выдать голосом волнения, но ему это плохо удавалось:

— Ну, тут счет идет на миллионы. Таких продаж за последние двадцать лет не было.

— Вот что было в вашей посылке, мистер. Поэтому столько народу и погибло.

— Но ты знаешь, где она сейчас?

— Пока нет, но обязательно узнаю. Вы же наверняка следили за Биллингзом. Где он бывал в последнее время?

— Не вешай трубку.

Было слышно, как выдвинулся ящик стола, затем — шорох листов бумаги, и ящик задвинулся. Он снова взял трубку:

— Тут все его передвижения расписаны. Утром он завтракал и брился в “Баркли”, затем — в “Грин Боу” или к Нельсону, потом — несколько баров в сороковых улицах и, как правило, в “Снайдер-Хаус” — на ночь играть в карты. Незадолго перед тем, как его убили, он пару раз наведывался в район Вэлли-парк, где собираются строить новые жилые кварталы. Обошел там все вокруг и вернулся. Вот и все.

— Там же все будут сносить, — сказал я.

— Через несколько месяцев. Многие еще живут.

— Это я знаю.

— Нужна ли помощь?

— Да, да. Очень нужна. Во-первых, надо вывезти еще одного покойника из моей квартиры. Это Марио Сен. Его не будут оплакивать. Ваши ребята пропустили убийцу ко мне. Пришлось мне самому позаботиться о безопасности. — Тут я помолчал и добавил: — Я еще перезвоню.

Он пытался еще что-то сказать, но я уже повесил трубку. Ситуация еще больше прояснилась. Я знал, что делал Биллингз в этих старых кварталах. Десять лет я снимал там квартиру, и он узнал об этом... Перед смертью он решил подключить к делам меня.

Не знал он лишь того, что я переехал!

Я снова потянулся к телефону, но слегка помедлил, вспоминая еще раз все детали этого дела. Ничего загадочного в нем больше не было. Картинка собрана, больше нечего искать... разве что еще одна вещь.

Усталость как рукой сняло, я снова чувствовал себя бодро, как в самый первый день. Погоня кончилась, я свое дело сделал, и завтра наемных убийц уже не будет. По крайней мере, они не будут больше охотиться за мной.

Я поднял трубку и набрал номер Кармен. Она ответила по первому звонку. Голос ее дрожал от волнения:

— Райен, Райен, где ты?

— Дома, крошка, все в порядке. А как ты?

— Мы ушли вместе со всеми. Приехала полиция, но на нас их не хватило. Мы слышали выстрелы, и я боялась, что это ты. Но выбраться из толпы я не могла. Это как морской прибой. Все визжали и рвались в одном направлении.

— Скорее все это забудь.

— Но кто это был?

— Фредо. Они до него добрались.

— Ох, Райен.

— Но я застал его еще живым. И он мне кое-что сказал, и теперь, киска, я могу раскрутить это до конца. Хочешь посмотреть?

— Только... если только я смогу тебе помочь.

— Сможешь. Бери такси и приезжай сюда, я буду ждать на улице. И отсюда мы вместе поедем. — Я сказал ей адрес, повесил трубку и пошел переодеться. Мимо Марио Сена я выбрался на улицу и там, притаившись в тени, стал ждать.

Подошло такси, я сел. Кармен, моя красавица, часто дышала и всхлипывала. Когда я оказался рядом, она ткнулась мне носом в шею. Я дал таксисту мой прежний адрес.

Улица, где я долгое время жил, умирала. Жизнь еще теплилась в нескольких окнах, в которых горел свет. Всего несколько ребятишек копошились под фонарями. Казалось, что неотвратимый рок изменил даже движение транспорта — машины словно не хотели ехать по этому обреченному кварталу.

Я остановился, и Кармен вопросительно взглянула на меня:

— О чем думаешь?

— Вспоминаю.

— Что?

— Вот здесь я жил. — И я кивнул в сторону окон второго этажа.

Из темноты показался тощий сутулый старик с изможденным лицом и гладкой седой бородой. Он посмотрел на нас подозрительно, но вдруг на его лице показалась улыбка.

— Добрый вечер, мистер Райен. Пришли взглянуть в последний раз?

— Привет, Сэнди. Нет, дельце одно осталось. А вы почему все еще здесь?

— Да тут еще много таких, как я, хотя всех и выселяют. Помните, как сносили дом и каких-то двух бедолаг засыпало?

Я пошел по коридору направо.

— А здесь есть кто-нибудь?

— Стив. Пьяный. А вам он что, нужен?

— Да не особенно.

Он отдал мне честь и сказал:

— Ну, что ж, развлекайтесь. Хотя все же не понимаю, чего сюда возвращаться? Какие-нибудь три недели — и здесь уже ничего не будет.

Мы посмотрели ему вслед, и Кармен заметила:

— Грустное зрелище.

Я взял ее за руку, и по обшарпанной лестнице мы поднялись на этаж, где раньше были населенные квартиры.

Здесь еще были заметны следы пребывания прежних жильцов, жилой дух пока не выветрился. Слабый свет лампочки без абажура создавал ложное ощущение тепла и отбрасывал неестественно длинные тени. Откуда-то издалека доносились чей-то кашель и приглушенные звуки пьяных голосов. На столбе винтовой лестницы, ведущей наверх, торчал электрический фонарь, трафаретная надпись на котором указывала, что он принадлежит строительной компании “Копек реклинг”. Я улыбнулся Кармен, взял ее под руку и повел наверх.

Остановившись у двери, я взял Кармен за подбородок и посмотрел ей в глаза.

— Ты мне еще ничего не сказала.

Глаза ее смеялись. Она махнула рукой куда-то в темноту:

— А что я могу сказать? Все так... странно. — Она невольно поежилась и прижалась ко мне. — Все, что ты делаешь... ни на что не похоже. Не знаю, чего от тебя и ждать.

— Конечно, киска, я ведь — гангстер.

Она задумалась на секунду-другую, потом покачала головой:

— Нет, Райен, это не так. Поначалу ты мне казался настоящим гангстером, но потом с тобой что-то произошло.

— Только не со мной, солнышко. Ничто в этом паршивом мире не может на меня повлиять. Мне нравится быть гангстером. Для меня это единственный способ поставить всех этих козлов на место. Так мне проще всего держаться от них на расстоянии, да и их до себя не допускать. Я могу заниматься любой дрянью, какая мне по душе, и им не заставить меня заниматься их дрянью.

Я нажал на ручку, она легко поддалась, и дверь открылась.

У меня возникло ощущение, будто я спускаюсь в собственную могилу.

У окна все еще стоял мой стул. У стены по-прежнему был откидной столик. Кто-то украл зеркало и журнальный стеллаж. А когда я включил свет в спальне, металлическая сетчатая кровать отбросила зловещую тень на стенку: наматрасники тоже были украдены.

Я подошел к окну и выглянул на улицу. Грязь на стекле размывала четкость очертаний. Направив свет торшера на потолок, я опустился в кресло. И усталым голосом начал рассказ:

— Все началось, как в сказке: жили-были в Лиссабоне два пьяницы, Фредо и Том-испанец. И увидели они, совершенно случайно, как на их корабль грузят наркотики. Небольшая коробочка, всего восемь килограммов, но ценой дороже золота — много миллионов долларов. Они же и представить себе не могли ее истинную стоимость. Несколько тысяч — далее их воображение останавливалось. Но другие-то хорошо понимали, что к чему. В порту они встретили парня, говорящего по-испански, Хуана Гонзалеса. А он в свою очередь помог им найти купца, располагавшего некоторой суммой наличными. Так мы добрались до старой сволочи Биллингза.

Странно, но я совершенно не почувствовал ненависти, которую всегда вызывало у меня упоминание этого имени.

— Хуан взял товар для Биллингза, но, прежде чем он успел передать Тому-испанцу и Фреду обещанные им десять штук, их корабль вышел из порта. Сам же Хуан рассчитывал не на десять штук, он собирался вместе с Биллингзом получить гораздо больше. И обещал жене такое, что на десять штук не сделаешь... Понимаешь? Но вот в чем неприятность: Биллингзу совсем не нужен был партнер. Над Хуаном нависла смертельная опасность, и он ее чувствовал. Лично у него шансов практически не было, и он, как мог, старался обезопасить свою жену.

Отдал ей десять штук, а сам решил скрыться. Но ушел недалеко. Биллингз уже его поджидал. Он пихнул Хуана под грузовик, и тому пришел конец. Двое других Биллингза не тревожили, они ведь не знали своего купца. Глаза ее горели от любопытства.

— Но те-то двое... они ведь тоже убиты.

— Знаю. К этому мы еще вернемся... Биллингз решил толкнуть все восемь килограммов. Это — страшная глупость, но, очевидно, его обуяла жадность. Восемь килограммов! Это самая крупная порция из всех, когда-либо поступавших в Штаты. — Тут я помолчал, подумал немного и задумчиво сказал: — Как ты понимаешь, этого момента они и ждали.

— Они? — Она сидела на откидном столике, сложив руки под грудью, отчего бюст ее вздымался под плащом.

— Они, солнышко. Когда восемь килограммов героина не доходят до получателя, кто-то обязательно должен отправиться в преисподнюю. Но они легко бы справились с организованной кражей, но никак не со случайным стечением странных обстоятельств. Они не знали, где искать, но были твердо уверены, что рано или поздно товар сам всплывет. Как только это произошло, они пошли по следу и вышли на Биллингза. Этот козел был лишь задним умом крепок. Как только стало известно, сколь горяч товар, покупателей сразу отшибло. И тут-то наконец Биллингз понял, что ему крышка. Он пытался спасти свою жизнь, подключив к этому легавых, но было слишком поздно: ставки чересчур высоки. Его охранников быстро убрали, и он уже чувствовал дыхание смерти за своей спиной.

И тут наш друг Биллингз совершил свой последний поступок. Он прекрасно понимал, что им нужен не только он сам, но и товар. И, как уже раз было, он решил впутать в это дело меня. Ему было известно, где я живу. Ему хотелось, чтобы я был убит или сидел в тюрьме... что угодно, лишь бы отомстить за страх, который он постоянно испытывал, зная, что я за ним охочусь.

Тут я замолчал, глубоко вздохнул и задумчиво посмотрел на потолок.

— И он спрятал все у меня в квартире. Вот так, крошка. Может, он собирался впоследствии написать анонимное письмо или что-нибудь в этом роде, но тут они добрались-таки до него, и он ничего не успел сделать. Когда его нашла полиция, он был еще жив и назвал меня. А теперь пойми хорошенько. Вся эта история вышла наружу. Легавые подключились, и им необходимо было отыскать наркотик, прежде чем он попадет в руки к тем, кому он предназначался.

Итак, все, что у них было, это два имени — мое и Лодо. Последний — убийца. Начальник штаба операции, приводной ремень мафии на Востоке. К Лодо не часто обращаются. Организация велика, но работает умно и эффективно. Наркотики — это крупный и... легальный в некоторых странах бизнес. Лодо — чрезвычайно важный механизм в машине... но это всего лишь кличка. Лодо должен быть умен, неприкасаем, не вызывать ни у кого подозрений. И вот Лодо поручили найти восемь килограммов героина.

Она, похоже, теперь начала понимать:

— А он все это время... был в твоей квартире?

— Вот именно.

Она быстро оглянулась:

— Здесь?

Я кивнул:

— Биллингз ошибся. Он не знал, что я переехал.

— И героин... все еще здесь?

— Думаю, что я знаю, где именно.

Она ждала, не скрывая интереса. Я пошел на кухню и при тусклом освещении на ощупь стал исследовать щель между стеной и мойкой. Вытащив коробку, я снова прикрыл щель. Нечаянно я задел рукой чашку, стоявшую на мойке, она разбилась.

Мне было слышно, как Кармен в гостиной взволнованно дышит.

Я поставил коробку под торшер и сел.

— Другого места в этой квартире просто нет, — пояснил я.

Она не могла отвести от коробки глаз. Я небрежно постукивал по ней ногой.

— Восемь килограммов. Миллионы. И не один, и не два. И даже не десять. Больше. За такие деньги можно перестрелять весь город.

— А кажется... так мало, — сказала она.

— Это всегда так кажется.

— И ты это нашел. Больше никто не мог. Только ты. — В голосе слышалось восхищение, и она улыбалась.

— Было несколько отвлекающих моментов. Деньги, которые Биллингз выиграл на бегах. Идиоты решили, что это я заплатил ему за это дело. Ведь они думали, что все у меня, и пытались выследить, где именно. Они понимали, что мне бы волей-неволей пришлось играть в их игры.

— Игры?

— Конечно, киска. Ведь и я, и они — каждый вел свое расследование. Причем они шли во весь опор. Вели двойную игру и делали это ловко. Я был для них полной загадкой, они не знали, что со мной делать. И они здорово придумали. Мне это действительно нравится. Но больше всего мне нравится то, что я все-таки оказался прав. Я сразу сказал им, что сделаю больше, чем все их подразделение. И точно. Я неплохо поиграл. Честно говоря, я и сам не ожидал такого результата. — И тут я резко ее спросил: — Не понимаю, что могло тебя заставить на это пойти?

Она нахмурилась и тихо переспросила, что я имею в виду.

— Взяться за такое дело.

— Какое дело?

— Лодо, — сказал я ласково. — Моя красавица оказалась Лодо.

Она тяжело вздохнула:

— Райен!

— Попробую угадать. А ты проверишь. Сама подумай: ребенок, выросший у картежного стола, чьи уши с детства привыкли слышать то, что для них совсем не предназначено. Ребенок, с детства привыкший к шальным деньгам, усвоивший у профессионала технику карточной игры. Ребенок, в кровь которого азарт вошел с раннего детства. — Далее я говорил довольно осторожно: — Ребенок, с десяти футов простреливший голову человеку. И это легло уже на достаточно хорошо подготовленную почву.

Тут она передернула плечом, и мука исказила ее красивое лицо.

— Прекрати, Райен. Ты угадываешь...

Я покачал головой:

— Угадывать я уже прекратил, киска.

Она до боли закусила губу, и по щекам ее ручьями потекли слезы.

— Лодо перекинул Биллингзу ниточку... очень тонкую, и сделал это с умыслом. Лодо нужно было сохранить эту связь на случай, если что-то произойдет, но при этом не вызвать подозрений. И этой ниточкой стал посланный тобой венок. И Лодо не просчитался. За эту ниточку дернул я. Дальше тебе было легко. Когда мы с тобой в первый раз обедали, ты пошла якобы в дамскую комнату, но на самом деле позвонила по телефону, чтобы за мной следили. Ты подстроила, чтобы меня убили в собственной квартире, а сама, притаившись в тени, ждала.

— Райен, — в глазах ее была мольба, — неужели ты думаешь, я на это способна?

— Конечно. Ведь не сама же ты должна была убивать. Тебе надо было только позвонить по телефону. Дальше все бы пошло как по маслу. Но дело в том, что я отбился. И тут начался второй раунд игры. Из меня нужно было выжать как можно больше. Я был загадкой. Никто не мог понять, какова моя роль во всем этом деле. Но не огорчайся, я и сам плохо это понимал.

Она качала головой, отрицая все, но я на нее не смотрел.

— Мой друг Арт погиб прежде, чем мы с ним встретились. А у него были связи, и довольно далекие. Во время войны он был в Италии, и у него остались там друзья. Одному из них он звонил и кое-что выяснил. Узнал, в частности, что Лодо — это кличка, и скоро должен был узнать, кто за ней скрывается. Конечно, с этих пор он был не жилец. И снова стечение обстоятельств. Это не было подстроено заранее. Сработал механизм.

— Какой механизм? — спросила она безучастно, лицо ее уже ничего не выражало.

— Магнитофон в телефонной трубке. Один — в офисе, один — дома. Ты узнала о моем разговоре с Артом, поехала к нему и, когда он спал, застрелила его либо сама, либо с чьей-то помощью.

— Нет.

Я пожал плечами:

— Не имеет значения, кто именно стрелял. Я буду считать, что ты. К этому времени вы уже вышли на этих несчастных матросиков. Одного закололи, другой должен был последовать за ним. Когда я придумал, где найти второго, ты доделала остальное: послала туда своих людей, и, когда я его нашел, им осталось только выстрелить. Так был обрезан еще один конец. — Я откинулся на спинку и вытянул ноги. — Но потом людей потребовалось больше.

— Пожалуйста, Райен...

— Ты обманула меня, крошка. И мне сейчас тошно. Мне тошно из-за того, что, когда дело стало круто, ты созвала войска. За мной шли все. Были созваны быки со всей страны. Впервые я подумал, что не так уж весело быть гангстером. — Тут я глубоко вздохнул. — И впервые я возненавидел всю эту историю, потому что впервые по-настоящему влюбился и не уверен, что это еще когда-нибудь произойдет. И появилось очень неприятное ощущение, как и сейчас, когда я сюда вошел. И все кончилось. Все. Все ошибки уже совершены, и все кончилось.

И тут-то она дала мне понять, что первая часть неверна, в отличие от второй. Мне предстояло совершить еще одну ошибку, когда я было решил, что успею вытащить пистолет прежде, чем она шевельнется. Я ошибся. Но все должно было окончиться. В этом я был прав.

Я хорошо видел дуло направленного прямо мне в голову пистолета. Захватывающее зрелище. Темный бездонный глаз. Потом я взглянул поверх него, в лицо Кармен. На нем сияла улыбка, сперва очень напряженная, потом спокойная.

Все же она очень красива.

— Как бы ты поступил на моем месте, Райен?

Я пожал плечами, измеряя взглядом расстояние между нами. Можно, конечно, попробовать, но, скорее всего, бесполезно.

— Знаешь, ты прав. — Она тряхнула головой, и волосы ее легли красивой волной. — Компания Питера Хейнса — всего лишь прикрытие. Хотя это легальная, солидная фирма. Прекрасное место, чтобы... заниматься другим делом. Хороший источник доходов, чтобы держать необходимый нам персонал на постоянной зарплате. Мою деловую корреспонденцию было бы чрезвычайно интересно рассмотреть профессиональному дешифровщику, любой другой в ней ничего не поймет.

Я через силу улыбнулся ей, и она сказала:

— Это небольшое происшествие выведет из строя половину нашей организации. Так как бы ты поступил на моем месте, Райен?

— Не знаю.

— Убил бы меня?

— Нет.

Я говорил совершенно искренне.

— Тебе не идет быть гангстером. Если б ты меня убил, это бы тебя полностью оправдало. Ты мог бы спокойно жить дальше. Думаю, что сейчас тебе бы этого даже хотелось.

— Для меня это может кончиться либо электрическим стулом, либо пожизненным заключением в психбольнице. Но это меня не устраивает. Лучше уж умереть.

Лицо ее расслабилось. Тусклый свет слабо освещал ее мокрые от слез щеки.

— Но ты бы не смог меня убить; почему, Райен?

— Какая тебе разница?

Я с трудом расслышал ее ответ:

— Есть разница.

— Я же тебе сказал: влюбился. Дурака свалял. Вот сейчас и приходится расплачиваться. Всю жизнь смеялся над идиотами, которые попадались на эту удочку, и вот теперь — сам. Ну, ничего, по крайней мере, не придется долго переживать. Ты не могла бы побыстрее, крошка?

— Замолчи, пожалуйста. — Губы ее были очень плотно сжаты, казалось, она еле сдерживается. — Ты действительно меня любишь?

— Ну что ж, киска, посмейся напоследок. Это правда. Я тебя выбрал. Очень тебя любил.

Я чувствовал каждый удар своего сердца в груди, я ведь знал, что уже совсем скоро: интересно, больно ли это? Я смотрел на нее и пытался понять, что у нее на уме, но слезы застилали мне глаза.

Зачем-то она улыбнулась, и это напомнило мне, как все было раньше, когда я еще не знал всего и мог смотреть на нее, желать ее и надеяться. Она смотрела спокойно и серьезно, она поняла наконец, что с ней произошло: она думала, оценивала, анализировала и вот — решилась. Я увидел любовь, мелькнувшую в ее взоре, прежде чем я смог ее остановить, она сказала:

— Люблю тебя.

Сложив руки, она направила пистолет себе прямо в сердце и повторила эти слова еще раз, но их заглушил звук выстрела.

Станислас-Андре Стееман Последний из шестерки

ГЛАВА I «МИР ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ!»

Сантер обнял Перлонжура и повел в комнату.

– Садись, старик! – сказал он, подвигая самое удобное кресло. И еще раз с волнением повторил: – Старик!

Перлонжур сел, бросив на стол шляпу с плащом. Сантер буквально пожирал его глазами.

– Ну как? – не выдержал он наконец. Но Перлонжур не отвечал.

За пять лет бурных скитаний он ничуть не постарел. Все те же светлые, непокорные волосы, все тот же упрямый лоб, все тот же холодный взгляд голубых глаз и этот обиженный, насупленный вид, способный обескуражить кого угодно.

Сантеру так хотелось прижать к груди вновь обретенного друга! Но что-то удерживало его, мешало подойти к Жану, снова обнять его. Он никак не мог решиться на это. В глазах Перлонжура Сантер видел настойчивый вопрос, и от этого взгляда ему стало не по себе, он томился, поправлял манжеты, пытаясь отыскать нужные слова или хотя бы принять достойный вид. Подумать только, пять лет!..

– Старик, дорогой, как же я рад тебя видеть! – молвил он без особого энтузиазма.

– Я тоже рад, – вежливо ответил Перлонжур.

– Ты нисколько не изменился… Лицо немного вытянулось, и глаза посветлели… В плечах, мне кажется, стал пошире… Вот и все.

– Да, – сказал Перлонжур. – Это все!

Он встал и, сунув руки в карманы, прошелся по комнате. Чувствовалось, что ему не сидится на месте.

– Ты давно здесь?

– Да дней восемь… Нет, девять, – сказал Сантер. Перлонжур остановился у окна и стал выстукивать на запотевших стеклах какой-то марш. Потом, не оборачиваясь, спросил:

– Достиг всего, чего хотел?

Жоржу. Сантеру показалось, что голос его прозвучал как-то неуверенно, приглушенно.

– Да, я… Теперь я богат, Жан!

– Очень богат?

– Да, очень.

Перлонжур повернулся наконец, горькая складка притаилась возле его губ.

– Поздравляю! – сказал он. И, помолчав, добавил:

– Тебе всегда везло…

Сантер в замешательстве, чуть ли не с упреком взглянул на него. Эта встреча рисовалась ему совсем иной. Его огорчало, что он не может дать волю своей радости, отпраздновать вместе с другом величие предпринятого дела, а главное, воздать должное собственному успеху.

– А ты?.. – спохватился он вдруг.

С невозмутимым видом Перлонжур вытащил из кармана одну-единственную сигарету и закурил ее, воспользовавшись самой обычной металлической зажигалкой.

– Я?

Он выпустил в потолок кольцо дыма.

– Пфф!.. Гол как сокол.

И не дав Сантеру опомниться, продолжал:

– Ты удивлен? А между тем этого следовало ожидать. Разумеется, у меня были взлеты и падения. Зато теперь…

Он пожал плечами.

– Прекрасно, – заявил Сантер. – Я заработал достаточно, так что хватит на двоих, на троих и даже на шестерых!

Перлонжур тряхнул головой.

– Нет! Узнаю тебя, Жорж, но отказываюсь. Через неделю снова уйду в море. Не хотелось пропускать назначенную встречу, только видишь ли…

Сантер ударил кулаком по столу.

– А ну, хватит! – крикнул он. – Ты что, забыл наш уговор?.. Не могли же мы все разбогатеть… Если сложить нас с тобой, получится нечто среднее… И это по чести, уверяю тебя!

Он схватил руку Жана и крепко сжал ее.

– В счастье и несчастье, помнишь?.. Наш девиз!.. Давай рассказывай, Жан.

Перлонжур покачал головой.

– Да нечего, Жорж, рассказывать. Нечего. Я проиграл, вот и все! И хочу…

Голос его стал резким.

– Я хочу один расплачиваться за это. Что же касается остальных… Если среди них найдутся такие, кому повезло не больше, чем мне, надеюсь, они поступят точно так же и не станут ничего требовать, хотя бы из чувства собственного достоинства. Будет чертовски несправедливо, если тем, кто добился успеха, придется взваливать на себя заботу о других. Ты славный парень, но настаивать совершенно бесполезно.

– Идиот, – проворчал Сантер.

Он был вспыльчив, и отказ Перлонжура вывел его из себя.

– Согласно уговору, уговору, который ты поклялся выполнять…

Однако друг не дал ему договорить и, взяв за руку, устало сказал:

– Оставь! У нас еще целая неделя для споров. Может, к тому времени и другие подоспеют… Ну а сегодня я, конечно, счастлив видеть тебя…

Он произнес эти слова с привычным для него выражением лица: замкнутым, холодным, немного обиженным, и Сантер сразу же забыл обо всем на свете, даже о причине своего внезапного гнева. Прежде из всех пятерых его товарищей Перлонжур вызывал у него наименьшую симпатию, но в эту минуту он воспылал к нему поистине братской любовью, смутившей его самого, к тому же он не знал, как ее выразить.

Часы пробили восемь, и это вывело его из затруднения.

– Ты прав, – заметил он. – Давай хоть сегодня порадуемся нашей встрече. Восемь часов… Приглашаю тебя на ужин в «Бореаль».

Перлонжур нахмурил брови.

– «Бореаль»? Это что такое?

– Шикарный ресторан, старина… Наверно, ты давненько не заглядывал в такого рода заведения, а ведь раньше-то был, помнится, завсегдатаем.

– Да, давненько… – в задумчивости проговорил Перлонжур, беря в руки плащ со шляпой. – Пошли!

Через пять минут они уже были на улице. Погода стояла теплая, в темноте вспыхивали огни реклам.

Приятели шагали бок о бок, с упоением вдыхая свежий воздух. Походка у них была мягкой, упругой. Шли они молча. Стоило ли разменивать на слова переполнявшую их радость: да, им вновь довелось встретиться в славном старинном городе доброй старушки Европы, оба выглядят отлично, и нет у них других забот, кроме как провести вечер в ярко освещенном ресторане, рассеянно внимая ритмам джаза.

Едва переступив порог «Бореаля», Перлонжур оттаял. Их появление привлекло всеобщее внимание, две или три молодые женщины, разнаряженные, словно жертвы, приготовленные для заклания, повернули слегка головы, чтобы получше разглядеть этих широкоплечих, загорелых парней, с глазами, отражавшими блеск неведомых небес: казалось, они явились прямо из Гонолулу или с Мадагаскара.

За неделю Сантер уже успел освоиться с городской жизнью. Перлонжур же испытывал необычайное удовольствие, выбирая меню, советуясь с метрдотелем, расспрашивая о марках лучших вин. В конце концов он не устоял и попросил Сантера, сидевшего спиной к стене, поменяться с ним местами, чтобы иметь возможность рассматривать зал и наслаждаться изысканностью модниц.

– Ну и платья, – смущенно заметил он, – небеса Китая меркнут в сравнении с ними!

Его намерение уехать тут же обратно, снова уйти в море подвергалось – он сознавал это – тяжкому испытанию. А уж после омара по-американски даже ему, бунтарю, жизнь показалась не только сносной, но и вполне приятной, о чем он, не удержавшись, тут же поведал Сантеру, взиравшему на друга растроганным взглядом.

– Газету! – потребовал Перлонжур.

Он наскоро, с видом человека рассеянного или слишком занятого просмотрел по диагонали первую страницу. Потом сложил газету и сунул в карман пиджака.

– Недурное винцо!.. Не то, что там…

– Где? – осторожно спросил Сантер.

– Да во Франциско! – сдался наконец Перлонжур. И он выложил все.

Сантер слушал его с восторгом. Время от времени то или иное имя, вырвавшееся, словно снаряд, вызывало у него приятную дрожь. Он тоже предался воспоминаниям, вновь переживая минувшие пять лет: где он только не побывал в погоне за богатством!

Теперь он его получил, добился. Пожалуй, он был богаче любого азиатского принца. Да, он возвратился, скоро, должно быть, вернутся и остальные четверо. Удалось ли им преуспеть? Или они, подобно Перлонжуру?..

Мимо прошла женщина в наброшенном на плечи манто из лис, в воздухе остался аромат ее духов.

– Духи Асунсьон, – машинально отметил Сантер. Перед глазами его возник образ женщины, сидевшей не так давно в том самом кресле, куда два часа назад он усадил Перлонжура; Сантер снова видел ее, видел ее серое муаровое платье с оборками, нитку розового жемчуга на золотистой шее… Асунсьон… Неужели он ее любит? Увы, эта женщина не для него и, вероятно, никогда не будет принадлежать ему.

– Вот и все! – сказал в заключение своей исповеди Перлонжур.

– Старик! Дорогой! – расчувствовался Сантер.

Его рука схватила лежавшую на столе руку Жана, крепко сжала ее.

– Гарсон! – крикнул он и, не дожидаясь ответа, в нетерпении добавил: – Метрдотель!

Отодвинув стул, он бросил на скатерть банкноту, приковавшую очарованный взор Перлонжура, в глазах которого вспыхнул и тут же погас огонек.

– Вот, возьмите.

Когда они вышли, стояла глубокая ночь, но было еще тепло.

– Пройдемся немного, – предложил Сантер. – Потом возьмем такси, и я провожу тебя… Ты остановился в гостинице?

– Да.

– Завтра же переедешь жить ко мне! Да-да, старина! Мне скучно одному. Будем вместе дожидаться других. Не дальше, чем через неделю, все они будут здесь… И если хоть один из них привезет столько, сколько я, тогда…

Ему вспомнился боевой клич, вырвавшийся из шести глоток пять лет назад. Его захлестнул энтузиазм, свойственный ему от природы, и снова он забыл обо всем на свете.

– Тогда мир будет принадлежать нам! – воскликнул он, сжимая в объятиях Перлонжура.

Они остановились в верхнем конце улицы под расплывчатым светом фонаря. Сантер глядел то на круглую луну, то на крыши домов, убегавшие вниз и растворявшиеся во тьме, окутавшей нижнюю часть города. Его переполняла радость, и он повторил, уверенный в своем могуществе, могуществе всех шестерых.

– Да, мир принадлежит нам!

Перлонжур прислонился к фонарю. Этот изысканный ужин, старые, выдержанные вина, тепличная атмосфера, в которую он вновь погружался, точно в ванну с благовониями, опьянили его, наполнили радостью и приятным утомлением.

– Ну как? – спросил Сантер.

– О, я остаюсь! – ответил Перлонжур. – Клянусь тебе, я остаюсь! Я весь выпотрошен…

Он вытащил из кармана газету и стал обмахиваться ею, держа листок обеими руками. И вдруг, в тот самый момент, когда он поднес его к лицу, взгляд его сосредоточился. В глазах, обращенных к Сантеру, застыло горестное изумление.

– Боже! – едва слышно произнес он, пальцем показав своему другу заметку, помещенную в рубрике последних происшествий:

ПРИБЫТИЕ В МАРСЕЛЬ «АКВИТАНИИ»

Сантер выхватил у него газету и прочел подзаголовок:

Несчастный случай во время плавания.

– Что? Что такое? – забеспокоился он, весь во власти мрачного предчувствия.

Глаза его так и впились в хмурое лицо Перлонжура.

– Один из наших?.. Да?.. Перлонжур опустил голову.

– Намот… Читай.

Пропустив первые два абзаца, Сантер прочел: Ночью спустя час после того, как «Аквитания» покинула Порт-Саид, с верхней палубы раздался крик: «Человек за бортом!» Спасательная лодка тотчас была спущена на воду. Увы! Несмотря на длительные и тщательные поиски, отыскать пассажира, упавшего с парохода, так и не удалось, надежды на его спасение не осталось. Потерпевшим оказался М. А. Намот, возвращавшийся из Пекина. Причина несчастного случая, сильно омрачившего конец плавания, не установлена.

Страшно побледнев, Сантер молча смотрел на Перлонжура, потом с усилием прошептал:

– Анри… Бедняга Анри!

Повисло тягостное, тревожное молчание. Первым заговорил Перлонжур.

– Они назвали это несчастным случаем, – молвил он.

ГЛАВА II ШЕСТЕРО ЖИЗНЕРАДОСТНЫХ ПАРНЕЙ

В ту ночь Жорж Сантер почти но спал.

Пока он раздевался и ложился, образ Анри неотступно стоял у него перед глазами. И сколько ни старался он, как послушный ребенок, закрывать глаза, заснуть ему так и не пришлось: напрасно ворочался он с боку на бок, вытягивался на спине или свертывался калачиком.

Глубокая печаль и уныние пришли на смену переполнявшей его весь вечер радости. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Нервы его были напряжены до предела. Даже величавый образ Асунсьон не мог прогнать из его памяти Анри. Мысленно Сантер снова и снова обращался к Анри, вспоминал его манеру брать сигарету, когда он с небрежным изяществом садился в кресло, рассеянно проводя рукой по волосам… Анри… Он так любил его!.. И вот теперь…

Неужели он и в самом деле погиб, став жертвой какой-то глупой случайности? Неужели Намот не вернется, никогда не вернется?..

Именно ему, самому старшему из них, пришла в голову эта идея, когда однажды ночью он проиграл в покер последние деньги… Жоржу Сантеру вспомнился красный салон, утопавший в дыму восточных сигарет, окна которого выходили в Парк принцев, все они – четверо еще не вернувшихся, Перлонжур и сам он – собрались там в тот вечер. Осушив последний стакан и слегка покачиваясь после столь обильных возлияний, Намот встал, распахнул окно, выключил проигрыватель и, повернувшись всем корпусом, спросил своим звучным голосом:

– А вы что об этом думаете? Сколько же можно еще терпеть, до каких пор мы будем так жить?

И не нашлось никого, кто бы, выдержав его ясный взгляд, сказал, что собирается и дальше «так жить».

Тогда Намот посвятил их в свои замыслы. Все шестеро разлетятся по белу свету. Завтра, послезавтра, через неделю, через две или через три, а может, и через месяц. Наймутся бортпроводниками, кочегарами, механиками, радистами, станут эмигрантами, да кем угодно. Главное – уехать. Порвать всякую связь со Старым Светом, отречься от этого идиотского существования, от этих дурацких ночных бдений, бежать, скрыться от самих себя. Каждый будет работать, не покладая рук, в течение пяти лет. Все шестеро были молоды: самому старшему, Намоту, минуло тридцать два, а самому младшему, Перлонжуру, – двадцать четыре. Что значили для них тогда эти пять лет? Зато открывалась возможность увидеть прекрасные страны, женщин, о которых можно только мечтать, истоки великих рек, растения, ни на что не похожие, словом, обогатиться воспоминаниями, которые будут согревать их, когда придет старость. А кроме всего прочего, открывалась возможность – и это самое главное – составить себе состояние… «Составить состояние» – волшебные слова…

К утру они обо всем договорились. И поклялись. Поклялись – что бы ни случилось с ними – хранить верность уговору, связавшему их в ту ночь, главное условие которого заключалось в том, что через пять лет все добытое каждым из них станет достоянием всех шестерых. Кроме того, они постановили встретиться в определенное время в условленном месте… То были незабываемые минуты! В который уже раз за эти пять лет Жорж с волнением вспоминал мужественные лица своих друзей, шестерых жизнерадостных парней, которые с пустыми карманами, с открытыми сердцами и песней на устах отправились навстречу неизвестности. Сколько надежд породила эта бессонная ночь! Опьяненные мечтами, они обменялись рукопожатиями и клятвами и расстались, не ведая, что их ждет впереди, но уповая на будущее.

Одного за другим их заглатывали вокзалы, порты, дороги, и они исчезали, без особой печали порывая со своим прошлым. Да и о чем было печалиться? Никто из них не испытывал ни малейших сожалений, кроме Грибба и Перлонжура. И тот, и другой покидали в далекой деревушке старую мать, предусмотрительно скрыв от нее возможный срок своего отсутствия. Обе они, эти старые мамы, жившие в старых, обветшалых домах, так и не свыклись с мыслью о разлуке и ждали, ждали наперекор всему и всем, питая упрямую надежду снова увидеть в недалеком будущем «своего мальчика». Сосредоточив все свои силы и помыслы на ожидании, подчинив этому ожиданию всю жизнь, обе они, хрупкие и неустрашимые, ждали до сих пор, каждая в своем домике, разодетые, как на праздник, и, заслышав у порога чьи-то шаги, всякий раз вздрагивали…

Сантер подумал, что одна из них очень скоро будет вознаграждена за свое долготерпение, и с непонятной тревогой спрашивал себя, перепадет ли и на долю другой, матери Грибба, такое же счастье… Где сейчас Грибб? А Тиньоль? А Жернико?..

Что, если кто-то из них, вроде Перлонжура, возвратится побежденным, неужели этот неудачник тоже восстанет, откажется воспользоваться победой остальных, добытой упорным трудом? Ох, уж этот Перлонжур!.. Конечно, от предложения Сантера он отказался из деликатности, из дружеских чувств. Но уговор остается уговором и клятва – клятвой. Все за одного, один за всех! Разве не поклялись они, не поклялись перед Всевышним разделить поровну плоды пятилетнего труда?.. Ведь в конце-то концов именно это заставило их решиться, они были уверены, что неудача не станет преследовать всех шестерых, что по крайней мере двое из них вернутся не только с грузом надежд, но и с туго набитым кошельком, добившись, вроде Ротшильда или Форда, настоящего богатства. Словом, «на коне», как говорил Намот… А Перлонжур, видно, забыл все это, забыл торжественные клятвы, которыми они обменивались, как в бреду, забыл их своего рода священный союз… Но ничего, Сантер сумеет убедить его, Сантер да и все остальные – трое оставшихся: Грибб, Тиньоль, Жернико, – которые будут здесь через неделю-другую, а может, даже и завтра?

Пробило три часа, и Сантер снова повернулся на другой бок.

Удивительная все-таки штука – жизнь, полная приключений!.. Пять лет назад кто из них, не считая его, Сантера, мог с уверенностью сказать, что будет сыт через несколько дней? Перлонжур, Грибб и Тиньоль всю свою молодость перебивались, как могли, работая где придется и тратя заработанное за день в ночных кабаре. Намот и Жернико, сыновья почтенных родителей, очень скоро, как говаривал все тот же Намот, «пустили по ветру свое состояние», положив тем самым конец великодушию и щедрости папаш, которые и знать их больше не желали.

Сантер в ту пору был единственным, кто не считал эти пять лет изгнания последним шансом на спасение. Он был страстным любителем скачек и почти все время проводил на ипподроме, а в минуты передышки сочинял стихи; ему даже удалось собрать некоторые из них в тонкую книжицу, которая бойко разошлась, к величайшему возмущению Намота. Его на эту авантюру толкнули жажда приключений и то необъяснимое волнение, какое еще мальчишкой он испытывал в порту на рассвете, когда в тумане раздавался тревожный зов сирены и звучали последние слова прощания…

Сантер приподнялся на постели и включил свет. В дверь кто-то позвонил.

Молодой человек жил в одной из квартир огромного дома с двумя выходами… Кто бы это мог быть, консьерж или?..

Звонок прозвенел во второй раз, нарушив безмолвие квартиры.

– Кто же это все-таки? – задавался вопросом Сантер. – Болван Жозеф и не подумает, конечно, побеспокоиться!

Жозеф был его слугой…

Молодой человек встал, сунул ноги в домашние туфли, накинул халат и пошел открывать.

– Вам телеграмма, месье.

– Телеграмма?

Тот, кто принес телеграмму, тут же исчез, быстро сбежав по лестнице.

Сантер запер дверь и, прислонившись к ней, прочитал телеграмму.

БЫЛ С НАМОТОМ НА АКВИТАНИИ ТЧК ПРИЕДУ ЗАВТРА ЕСЛИ СМОГУ ТЧК ЖЕРНИКО

ГЛАВА III ВЕЧЕР НА БЕРМУДСКИХ ОСТРОВАХ

Отпустив слугу на весь вечер, Сантер сам пошел открывать дверь. В знак приветствия Асунсьон слегка наклонила голову и что-то сказала своим мелодичным грудным голосом. Затем, уверенно прошествовав мимо хозяина – причем на первый взгляд могло показаться, что уверенность эта обусловлена привычкой, – направилась прямо в гостиную и села в тени, поспешно подняв вуалетку.

– Итак, я снова его увижу… – задумчиво произнесла она.

Голос ее звучал мягко, ровно, пожалуй, даже немного монотонно. Она, конечно, была взволнована, но вида не подавала.

– Вот что он написал мне, – сказал Сантер, протягивая ей телеграмму Жернико, ту самую телеграмму, содержание которой он уже сообщил ей час назад по телефону.

Затем он встал и, заложив руки за спину, принялся шагать по комнате, не поднимая глаз, чтобы не видеть Асунсьон…

И в самом деле, зачем на нее смотреть, восхищаться ею, с благоговением взирать на нее – чтобы полнее воссоздать ее образ, когда она уйдет? Бессмысленная пытка. Эта женщина не для него, он это знал. Если бы еще со временем… Но к чему тешить себя обманчивой надеждой…

Получив прошлой ночью телеграмму Жернико, Сантер не ложился больше, а, налив себе виски, стал дожидаться утра. Но мысли его приняли уже иное направление, и беспокоился он теперь совсем о другом, он думал об Асунсьон. Еще неделю назад он был с ней незнаком. А на этой педеле виделся с ней всего два раза, однако ему казалось, что он любит ее. И в самом деле, она нанесла ему два коротких визита, но после этого он буквально лишился рассудка, продемонстрировав прискорбное отсутствие здравого смысла.

– Странная телеграмма! – тихо сказала Асунсьон. – Вы не находите, месье Сантер?

– Странная? – повторил молодой человек, прервав свою нескончаемую прогулку вокруг стола. – Странная?..

Он едва осмелился взглянуть своей собеседнице в лицо.

– Нет, не могу этого сказать, мне она не показалась странной.

Молодая женщина покачала головой.

– А почему он написал: «Приеду завтра, если смогу»? Вы полагаете, что-то может его задержать, пускай хоть на час, и он не поспешит к вам… ко мне?

– Признаюсь, это и в самом деле не очень понятно, – согласился Сантер.

– Телеграмма странная, – твердо повторила Асунсьон. – И он… он даже не предупредил меня!

– Откуда ему знать, что вы здесь?

– О, мне кажется, он должен слышать зов сердца. Молодая женщина подняла на Сантера большие, бархатные глаза.

– Вы его друг, – сказала она, – его лучший друг, мне думается. О вас он рассказывал мне больше всего…

Сантер судорожно сжал руки. Какой злой дух вселился в него вдруг? Он сделал шаг в сторону своей гостьи и прошептал дрожащим голосом:

– Дружба порой давит тяжким грузом…

– Что вы хотите этим сказать? – молвила Асунсьон, открывая сумочку и доставая крохотный портсигар золотисто-зеленого цвета.

Что он хотел сказать?.. Сантер плотно сжал губы: для ответа ему хватило бы и трех слов, а на ее родном языке всего двух. Но он не имел права… Жернико был его другом. Эта женщина принадлежала Жернико. И ее нельзя было поделить, словно добычу, привезенную из Маньчжурии или Хайнаня!

Сантер жестоко осуждал себя. Неясная надежда, в которой он едва решался себе признаться, родившаяся в ту самую минуту, как эта женщина вошла в его жизнь, ожидание непредвиденного вмешательства Провидения, не скрывалось ли за всем этим тайное желание, заключавшееся в том, чтобы Жернико не вернулся?

Да, Сантер дошел уже до этого! Он, верный друг, надежный товарищ, прекрасный брат, он в самом деле так думал, он говорил себе, что, быть может, Жернико не вернется и что тогда ничто уже, ничто на свете не помешает ему признаться в своей любви Асунсьон.

– Что вы хотите этим сказать? – еще раз тихонько повторила она.

– Я… Я уже не знаю! – пробормотал Сантер, рухнув в кресло.

Он обхватил руками голову… Почему эта женщина обратилась к нему? Почему у нее недостало мужества подождать еще несколько дней? Зачем она дважды приходила и садилась здесь, скрестив ноги, улыбаясь ему своими алыми губами и ласково обволакивая его теплым взглядом? А ведь он с первого раза заверил ее, что не получал от Жернико никаких известий, что ничего не знает о нем, точно так же, как она, и понятия не имеет, где он провел эти пять лет. Кроме того, он обещал предупредить ее, как только получит весточку о его возвращении. Но нет, она не захотела ждать! Через три дня, то есть позавчера, она снова пришла и заявила ему своим безмятежным голосом, что беспокоится, страшно беспокоится, что вот уже два года, как она не видела Марселя, что с тех пор не получила от него ни единой строчки, поэтому с ним наверняка что-нибудь стряслось…

– Простите, – возразил Сантер. – Вы же сами сказали мне, что не оставили ему адреса!

Но вскоре он понял всю бесполезность разговоров на эту тему… Доказывать Асунсьон свою правоту было глупо, оставалось признать ее правоту.

– Девять часов, – сказала молодая женщина. – Как вы думаете, долго еще ждать?

Сантер ничего не ответил, во всяком случае, ответил не сразу. В доме царила тишина, в гостиной было очень душно. Надвигалась гроза. А тут еще это ожидание, ожидание, длившееся годы, которому, казалось, конца не будет…

Внезапно вскочив, он открыл маленький шкафчик и достал оттуда четыре стакана, сосуд для приготовления коктейлей и пузатые бутылки.

– Видите, я нисколько не сомневаюсь, что он придет! Сейчас приготовлю коктейли…

– Почему четыре? – спросила молодая женщина.

– Вы, он, Перлонжур и я… Получается четыре.

– Но вашего друга Перлонжура еще нет?

– Он поехал навестить свою старую матушку. Должен скоро быть.

«Чинзано», «Джильбейс», кусочки льда, лимонный сок – Жорж смешал все это.

– Боже! – вздохнул он. – До чего же жарко… Ночью обязательно будет гроза…

– Вы думаете?

Асунсьон погасила в пепельнице сигарету, и это дало возможность Сантеру еще раз полюбоваться прелестным изгибом ее обнаженной руки.

– Мне вспомнился тот вечер, когда я познакомилась с Марселем на Бермудских островах, – медленно произнесла она.

На мгновение она умолкла в задумчивости, – Madre! [1]Это был безумный вечер. Сантер затаил дыхание. Он понимал, что молодая женщина, измученная изнурительным ожиданием, хочет поведать что-то о себе, о них.

Но, оказалось, она вовсе не собиралась исповедоваться. Вот что она рассказала.

– Мы смотрели на море, оно было похоже на голубой бархат. Он говорил мне милые глупости, например: «Мне хотелось бы сшить вам такое платье…» Потом заявил: «Вы прекрасны, и я люблю вас. Если пожелаете, я сделаю вас принцессой, королевой, вам все будут завидовать». Я спросила его: «А что вы потребуете взамен?» Он долго смотрел на меня, потом ответил: «Ничего». И я тут же решила отдать ему все… На другой день вечером он уезжал в Чарлстон.

У Сантера перехватило дыхание.

– И поверив этим словам, вы храните ему верность, дожидаясь его два года? – спросил он хриплым голосом.

– Конечно.

– Боже мой! – простонал Сантер.

Возможно ли, чтобы ему довелось встретить такую женщину и тут же потерять ее? Он почувствовал острую боль в груди. Его желание поскорее увидеть Жернико улетучилось! Он потерял всякий интерес к нему, хотя совсем недавно сгорал от нетерпения, надеясь не только увидеть его, но и услышать из ого уст подробности о гибели Намота. Какое это теперь имело значение! Для пего не существовало ничего и никого, кроме этой женщины, которую он любил, и собственных невыносимых страданий.

Он снова устремил па нее горящий взор. Быть может, ему в последний раз суждено смотреть на нее так. Он с восхищением глядел на ее тяжелые, иссиня-черные волосы, ее бездонные зеленые глаза, стройную фигуру, белые обнаженные руки. В тот вечер па ней было неяркое голубое платье, и единственным украшением был маленький золотой крестик па цепочке, пять раз обвивавшей ее тело.

Послышался бой часов, и это вывело Асунсьон из глубокой задумчивости.

– Десять часов, – молвила она. – Почему его до сих пор нет? Почему он не может позвонить, если что-то его вдруг задержало?

– Он не смог бы дозвониться. Мой телефон неисправен…

– Однако вы мне звонили?

– Да, но не отсюда. Гроза приближалась.

– Мне страшно, месье Сантер, – сказала вдруг Асунсьон, хотя в голосе ее не ощущалось волнения.

Стараясь утешить ее, Сантер силился изобразить на своем лице улыбку.

– Страшно!.. Чего же вы боитесь? Вместо ответа последовал еще один вопрос:

– Как вы думаете, что может послужить причиной падения человека в море?

Тут позади них раздался легкий шорох и послышался голос:

– Причиной может быть, например, преступное нападение.

ГЛАВА IV СТРАХ ПЕРЕД ГРОЗОЙ

– Дорогая! – прошептал Жернико, заключив Асунсьон в объятия.

Поцеловав молодую женщину в губы, он, легонько оттолкнув ее, двинулся к Сантеру и молча обнял его. Затем отступил на несколько шагов, и тут только Жорж смог хорошенько разглядеть его, заметив, как он изменился.

Жернико, всегда такой спокойный, уверенный в себе, вернулся похудевшим, с заросшим бородой лицом, с растерянными глазами, глядевшими в одну точку. Волосы взлохмачены, галстук повязан кое-как. Вцепившаяся в пуговицу пиджака левая рука дрожала…

Эту глубокую перемену Асунсьон, должно быть, заметила точно так же, как и Сантер. Она застыла па месте от удивления, когда Марсель оттолкнул ее, чтобы схватить в объятия друга. Какое-то время она, видимо, ждала, что Жернико после братских излияний вернется к ней. Но этого не случилось. Он остался стоять посреди гостиной, сгорбившись и глядя прямо перед собой.

Тогда она сама подошла к нему и, положив руки ему на плечи, приподнялась на мысочках, подняв к нему свое прекрасное, взволнованное лицо. Но он, казалось, не видел ее, его хмурый взгляд по-прежнему был устремлен в одну точку.

– Как ты вошел, черт возьми? – вмешался Сантер.

– Через дверь, – не поворачивая головы, ответил Жернико. И добавил: – Ты плохо закрываешь двери.

– Но консьерж обязан…

– Его там не было.

– Ты пришел пешком?

– Я приехал па такси.

– А почему мы ничего не слышали?

– Потому что я остановил машину на углу улицы.

И во второй раз осторожно, но решительно высвободившись из объятий Асунсьон, Жернико упал в кресло.

– Боюсь, скоро разразится гроза… – пробормотал он и добавил как бы про себя: – Я не выношу грозы.

Асунсьон взглянула на Сантера. На лице ее была написана растерянность. Она не узнавала этого человека, сидевшего перед ней с удрученным видом, с землистого цвета лицом, объятого непонятным страхом. Неужели это он говорил ей тогда: «Я сделаю вас королевой…»?

Вдалеке прогремел глухой раскат грома. Жернико вздрогнул.

– Гроза! – прошептал он. – Гроза!..

В голосе его слышался неподдельный ужас.

И Сантер вспомнил… Еще пять лет назад Жернико, который в ту пору, казалось, не боялся ни Бога, ни черта, приходил в неописуемое волнение при виде молнии и, пока бушевала гроза, пребывал в состоянии полной прострации. Тем не менее только этим нельзя было объяснить охватившую его теперь тревогу.

Сантеру неловко было расспрашивать Жернико, но страдальческое молчание Асунсьон вынудило его пойти на это.

– Марсель! – начал он. Жернико поднял на него глаза.

– Как погиб Намот?

– Его, должно быть, выбросили за борт, – ответил Жернико.

Сантер содрогнулся.

– Марсель! Давай начистоту. Уж не хочешь ли ты сказать, что Намота убили?

Жернико понуро опустил голову.

– Да, – молвил он, – именно это я и хочу сказать. Сантер придвинул к нему свое кресло и взял его за руку.

– Что с тобой? – с тревогой спросил он. – Ты болен?.. Да говори же ради всего святого!

– Я боюсь грозы, – едва слышно повторил Жернико. Сантер возмущенно пожал плечами.

– Безумие! Не станешь же ты утверждать, что только это довело тебя до такого состояния! Ты погляди на себя, старик! У тебя вид испуганного, затравленного человека… Да, затравленного!

– Замолчи! – глухо произнес Жернико. – Откуда тебе знать…

– Вот я и хочу узнать. Выкладывай.

– Так вот…

Жернико умолк в нерешительности, бросил на Асунсьон отчаянный взгляд и наконец сказал:

– …Я приговорен.

– Что? – воскликнул Сантер. – Приговорен! К чему приговорен?

– К смерти, – прозвучал едва внятный ответ. Сантер вскочил на ноги.

– Ты пьян или сошел с ума! – закричал он. – Что все это значит? А-а! Клянусь, либо ты объяснишься, причем немедленно, либо…

Оглушительный удар грома не дал ему договорить, по стеклу забарабанил дождь.

– Гроза! – простонал Жернико. – Боже, как мне тяжко!..

И он заломил руки.

Взгляды Асунсьон и Сантера снова встретились. Возвращение Жернико, казалось, скорее сблизило их, нежели отдалило друг от друга. Обоих постигло жестокое разочарование. Асунсьон заподозрила, что два года жизни потратила впустую, теша себя иллюзией, а Сантер горевал о том, что потерял друга.

Он первый опомнился… Этот жалкий на вид человек был когда-то открытым и крепким парнем, верным товарищем и в радости и в горе. Ему во что бы то ни стало надо помочь.

– Послушай, старина, – начал Сантер, стараясь переубедить его, – я не знаю, что с тобой сталось за эти два года. Сегодня ты выглядишь больным. Поверь, рядом с нами тебе нечего бояться. Почему ты не хочешь довериться мне? Ты сказал, что Намота выбросили за борт… А кто выбросил?

Жернико с беспокойством огляделся вокруг.

– Я не могу сказать тебе кто. Но возможно… Дверь хорошо заперта? Тебе бы следовало проверить…

Сантер безропотно повиновался. Он и сам ощущал теперь какую-то нервозность, испытывал легкое беспокойство. Однако настроенный весьма решительно, он наполнил стаканы коктейлем и выпил свой залпом.

Жернико к стакану не притронулся, он поднес руки к вороту и резким движением расстегнул его. Лицо его блестело от пота.

– Да… да… Я скажу тебе… Но как быть?.. Мне самому мало что известно. Я скорее догадываюсь, понимаю… Да, я понимаю, и это главное!..

Удары грома следовали теперь один за другим. Вцепившись в подлокотники кресла, Жернико продолжал:

– Сантер, ты веришь в предчувствия?.. Тебе доводилось когда-нибудь переживать наяву самый настоящий кошмар?.. Со мной это случилось… Первое предупреждение я, думается, получил еще в Пекине, уже тогда я в какой-то мере предвидел драму на «Аквитании». Накануне я встретил Намота. Он сказал мне, что разбогател, стал, как и я, богат. Но и он тоже, как мне показалось, опасался какой-то неведомой беды. «Хочу поскорее уехать из Пекина, – признался он мне. – Здесь трудно не нажить себе врагов, к тому же многие теперь, конечно, знают, что денег у нас пропасть. Мне это не нравится!» Мне тоже это не правилось, я испытывал такое же точно беспокойство, а после разговора с ним встревожился еще больше. Однако, по мере того как мы удалялись от берегов Азии, Намот приходил в себя, повеселел. Он с энтузиазмом рассказывал мне о своих приключениях, без конца вспоминая тебя и остальных наших друзей. Да и сам я стал гораздо спокойнее и готов уже был во всем винить тамошний климат, сыгравший, видимо, с нами шутку на свой лад, как вдруг произошла эта драма. Бесполезно расспрашивать меня об этом. Я знаю не больше того, что рассказали газеты… Но…

– Но? – переспросил Сантер.

– Я первым очутился на верхней палубе, понимаешь?

И…

– И?

– Я заметил убегавшего человека…

– Ты в этом уверен? Жернико покачал головой.

– Нет, ни в чем я не уверен. Видишь ли, ночные тени… Если бы я был уверен!.. Но нет, я не могу ничего утверждать, и это самое ужасное…

Воцарилось молчание. Гроза, видимо, стихала. Дождь продолжал стучать в стекла. Часы пробили половину.

– Бедняга! – молвил Сантер. – Неужели ты не понимаешь, что твои страхи – плод воображения, их породили предчувствия или просто злая лихорадка! Ведь доказательств нет никаких, вполне возможно, что Намот по чистой случайности упал в море. И уж совсем я не могу взять в толк, почему ты считаешь себя приговоренным…

Прежде чем ответить, Жернико несколько раз вытер платком пот со лба.

– Я не собираюсь убеждать тебя. Но берегись! Приговорен не я один. Другие тоже, в том числе и ты.

– Вот как! – воскликнул Сантер. – Ты что, смеешься над нами?

– Ты осужден, – сказал Жернико. – Тебе следует знать это.

– Послушай, а не курил ли ты, случаем, в Пекине опиум?

– Конечно, курил! Только не думай, что это помутило мой разум. Напротив! Совсем напротив, благодаря этому снадобью я так быстро все понял.

Сантер только руками развел.

– Марсель, ради нашей дружбы с тобой, ради… ради любви Асунсьон, завтра же ты начнешь курс лечения.

– Да никакой я не наркоман! – в ярости воскликнул Жернико. – Ты не веришь моей проницательности. Ты упрекаешь меня в том, что я полагаюсь на предчувствия. Но…

Голос его дрогнул.

– …вспомни, каким я был пять лет назад. Разве я похож был на труса? А вы… – в смущении обратился он к Асунсьон, – разве два года назад я не был достоин вашего доверия? Ведь вы обещали ждать меня, поверив нескольким словам, которыми мы обменялись где-то меж небом и морем…

Сантера охватило волнение.

– Марсель, я готов тебе поверить. Если тебе угрожает опасность, тебе или всем нам, что ж, будем бороться с ней вместе, бок о бок… и мы победим! Но для этого ты должен сказать мне все… Не может быть, чтобы ты рассказал мне все, что знаешь.

Жернико долго смотрел на друга, потом прошептал:

– Мне кажется, наш враг носит темные очки и у него рыжая борода…

В этот момент на улице послышался свист. Словно кто-то подавал сигнал.

ГЛАВА V ТЕМНЫЕ ОЧКИ, РЫЖАЯ БОРОДА

– Вы слышали? – спросила Асунсьон.

– Должно быть, швейцар из гостиницы хочет остановить такси, – заметил Сантер.

– Кстати, моя машина все еще ждет на углу улицы, – спохватился Жернико. – Я оставил там вещи Намота и собственный багаж.

– Что за идея – остановить такси так далеко!.. Значит, ты боялся, что за тобой следят?

Жернико кивнул головой и знаком призвал друга к молчанию. А сам тем временем, казалось, прислушивался к доносившимся с улицы шумам. Сантер подумал было, что Марсель надеется опять услышать свист или что-то в этом роде, но вскоре понял свою ошибку.

– Гроза уходит? – спросил Жернико. Потом, немного помолчав, добавил: – Думаю, что на сегодня все…

– Конечно! – обрадовался Сантер. – Теперь ты можешь вздохнуть спокойно!

Он подвинул к Жернико коктейль, приготовленный незадолго до его прихода.

– Выпей. Это сразу ставит человека на ноги. Жернико последовал его совету, и легкий румянец не замедлил появиться на его щеках.

– Мне уже лучше! – с удовлетворением отметил он. – Гораздо лучше! Наверное, я произвел на вас странное впечатление… тягостное впечатление? Но гроза – ты-то это знаешь, Сантер, – страшно действует мне на нервы, отнимает все силы. Если во время грозы загорится дом, я пальцем не смогу пошевелить, чтобы погасить пожар… Будь любезен, Жорж, сделай мне еще коктейль.

– С удовольствием, – отозвался Сантер.

Не пройдет и двух минут, как с Жернико можно будет поговорить всерьез. Он искренне радовался этому, хотя и не мог избавиться от назойливого чувства беспокойства.

Что же касается Асунсьон, то она, не поднимая глаз, теребила в руках свой золотой крестик. Лицо ее снова стало непроницаемым, и Жернико избегал смотреть на нее.

К величайшему удивлению Сантера, он первым нарушил молчание.

– Этого человека я встретил как-то вечером на одной из улиц Пекина, – рассказывал Жернико. – Глаза его скрывали темные очки, но я готов поклясться, что они смотрели на меня. Когда же на «Аквитании» я оказался на верхней палубе всего через несколько секунд после смертельного падения Намота, мне почудилось, будто я видел убегающего человека, помнишь, я говорил тебе об этом. Мне почудилось также, что у человека этого была борода; осанка и весь его облик напомнили мне того… Хотя, конечно, я мог и ошибиться, ведь стоит однажды увидеть чье-то лицо и запомнить его, как оно будет потом всюду мерещиться… Беда в том, что эти темные очки и эту яркую бороду мне довелось увидеть еще раз!.. Случилось это в тот момент, когда такси, на котором я к тебе приехал, отъезжало от вокзала. Незнакомец неподвижно стоял на краю тротуара, причем нисколько не таясь, и в ту же минуту меня пронзила уверенность, что он следовал за нами от самого Пекина, что это он бросил Намота в море – возможно, сначала оглушив его, – и что завтра, если не раньше, он возьмется за меня, за всех нас…

– Но почему? – изумился Сантер.

– Почему?.. Мне пришла в голову одна мысль, – ответил Жернико. – Конечно, это всего лишь предположение, которое, однако, все объясняет. Представь себе на минуту, что этот человек – либо кто-то другой – узнал, что мы с Намотом разбогатели, узнал и о том, какой договор мы заключили пять лет назад, договор, который связывает нас всех шестерых…

– Ну и что?

– А то, что этот человек, убив Намота, убьет потом и меня, убьет тебя, убьет нас всех, одного за другим!

– Это совершенно немыслимо! – возразил Сантер.

– Отчего же? Послушай… Мы должны поделить пашу… нашу добычу. Не знаю, добились ли чего остальные, но…

– Перлонжуру не повезло.

– Неважно! Тиньоль и Грибб тоже могут вернуться ни с чем, бедными, как Иов. Но в результате дележки они станут богатыми. И вот что получается… Нам шестерым – шестерым минус один уже! – причитается определенная доля богатства, которое исчисляется миллионами. Каждый раз, как один из нас исчезает, доля тех, кто остается, соответственно увеличивается. Если дьявольская сила, которая, как я чувствую, нацелена именно на это, обрушится па пас, возможно, очень скоро в живых останется лишь кто-то один из наших. В руках его сосредоточится значительное состояние… И тогда тот нанесет свой последний удар!

– Воображение у тебя сказочное, – усмехнулся Сантер. – То, что ты рассказываешь тут, намного увлекательнее любого американского фильма. Только не выдерживает никакой критики.

– Это почему же?

– Жизнь далеко не роман с продолжением. Тебя послушать, так человеку этому пришлось бы дожидаться целых пять лет, причем без всякой уверенности в нашем успехе: мы все могли вернуться с пустыми карманами!

– Необязательно, он мог узнать об этом много времени спустя после нашего отъезда, например, два года назад или год, а может, и всего-то полгода.

– Но как? От кого?

– Одному Богу известно.

Несмотря па все свое желание со вниманием выслушать невероятную историю, изложенную другом, Сантер не мог согласиться с доводами Жернико. Тот почитал мельком увиденного незнакомца поистине злым духом, наделяя его нечеловеческими возможностями, и на основании чего?.. Какого-то кошмара, неясных предчувствий. Рыжий человек, которого он встретил час назад?.. Да в мире столько рыжих людей!

– К тому же твоему предполагаемому убийце пришлось бы уничтожить не шесть, а восемь человек, может, даже и больше! – продолжал Сантер. – Вспомни, о чем мы договаривались: если Перлонжур и Грибб умрут, их старые матери должны получить причитающуюся им долю. Ты, Намот, Тиньоль и я не сочли нужным указывать наследников, однако Тиньоль может вернуться женатым…

– Гм, в глазах человека с рыжей бородой, если он действительно таков, каким мне представляется, человеческая жизнь ничего не стоит… Одной больше, одной меньше!..

Сантер покачал головой.

– Нет, старик, нет! Тебе меня не убедить. Намот, должно быть, попросту упал в воду.

– Каким образом? Остается предположить, что в ту ночь он был пьян. Но это неправда. Я расстался с ним за четверть часа до несчастного случая, оставил его веселым, жизнерадостным. Надеюсь, ты не думаешь, что у него закружилась голова или что он шагнул за борт под воздействием злого недуга? Это еще более невероятно, чем все мои домыслы и предположения.

– Но полиция тем не менее согласилась с версией несчастного случая.

– Естественно, это так удобно…

Помолчав немного, Жернико заговорил вновь:

– Возможно, это не спасет меня от уготованной мне участи, но все утро и отчасти вторую половину дня я занимался тем, что прятал в надежное место все, что привез оттуда. В этом отношении я теперь спокоен, никто, кроме меня, не знает места, где вам следует искать мою долю, если… если я стану жертвой несчастного случая, который произошел с беднягой Намотом. У меня не было времени открыть его чемоданы, но мы пошлем за ними и, если ты не против, проверим вместе их содержимое. Я почти уверен, что у него ничего не могли украсть…

– Ты поступил крайне неосмотрительно, оставив их в такси, ведь шофера ты наверняка не знаешь!

– О! Я записал номер машины… и было бы еще неосмотрительней остановиться возле твоего дома.

Сантер был иного мнения. Жернико оказался во власти навязчивой идеи. Он придумал себе преступного демона, но нисколько не опасался самых обычных воров. Поэтому Жорж немедленно позвонил по внутреннему телефону консьержу, попросил его расплатиться с водителем такси и доставить вещи Намота и Жернико в вестибюль, куда он собирался прийти за ними вместе со своим другом.

– Ты останешься здесь, вместе со мной и Перлонжуром, – решил он. – Будешь спать в моей постели. Выглядишь ты усталым и больше нас нуждаешься в отдыхе. Перлонжура положим на диван, меня – в кресло. А завтра видно будет. Может, получим весточку от Тиньоля и Грибба.

Он умолк, с изумлением глядя на Жернико. Тот расстегнул жилет и распахнул рубашку.

– Вот, посмотрите!

Сантер и Асунсьон подошли поближе.

На груди Жернико они увидели татуировку, расположенную таким образом:



– Что это? – спросила Асунсьон свойственным ей бесстрастным тоном. – Мне кажется…

– С помощью этого можно отыскать место, где я спрятал то, что… привез! – прервал ее Жернико. – На борту «Аквитании» находился матрос, слывший мастером в искусстве татуировки. Я давно уже принял решение сбить с толку нашего неведомого врага, замести следы, прибегнув к излюбленному пиратскому способу, кроме того, в тот момент я уже знал, где спрячу свою долю, и потому обратился за помощью к этому матросу. Завтра…

Он умолк в нерешительности, потом продолжал:

– Завтра, Сантер, ты получишь ключ к этой шифровке… И тут в первый раз после своего возвращения он засмеялся:

– …потому что этой ночью в твоем обществе да еще в присутствии Перлонжура, я думаю, мне нечего бояться!

– Madré! – с живостью отозвалась Асунсьон. – Не следует говорить таких вещей, дорогой, не стоит искушать судьбу.

Сантер оторвал наконец взгляд от груди Жернико. Встретившись глазами с Асунсьон, он невольно опустил их, почувствовав, как к щекам подступает румянец. Ибо под татуировкой Жернико, расположенной слева, он успел различить другую, сделанную несомненно раньше, молодой женщине лучше было бы не видеть ее.

А та, взяв Жернико за руку, молвила с ласковым укором в голосе:

– Я надеялась побыть с вами какое-то время наедине, но теперь, мне думается, лучше отложить это на завтра, не так ли?

– Я могу оставить вас… – начал было Сантер, но тут же умолк: на улице снова раздался свист.

Жернико взглянул на него.

– Здесь поблизости есть гостиница?

– Да, напротив.

– Ну что ж, вполне возможно, что неутомимый швейцар опять ищет такси, но мне хотелось бы внести в это дело ясность!

Жернико подошел к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался свежий воздух.

Сантер тоже приблизился к окну и в одном из окон гостиницы на противоположной стороне пустынной улицы увидел свет.

Затем на фоне освещенного окна появился чей-то силуэт. То был высокий, широкоплечий человек. Казалось, он стоял неподвижно, однако, приглядевшись повнимательнее, Сантер заметил не только бороду с очками, но увидел, что тот медленно поднимает правую руку.

– Боже милостивый! – воскликнул он в ужасе. – Марсель, пригнись!..

– Поч… – только и успел сказать Жернико. Раздался выстрел.

Безуспешно попытавшись уцепиться за шторы, Жернико рухнул на пол.

ГЛАВА VI НАПАДЕНИЕ

Сантер опустился на колени.

– Марсель! – простонал он. – Бедный мой Марсель!

Смертельная бледность разлилась по лицу Асунсьон, откинувшейся на спинку кресла. Губы ее дрожали, руки сомкнулись на маленьком золотом крестике.

– Неужели?.. – прошептала она. Но закончить фразу так и не смогла.

Осторожно приподняв Жернико, Сантер положил его голову себе на колено. Его охватило жестокое отчаяние, яростное, безмолвное отчаяние. Машинально гладил он мокрые от пота виски своего друга.

– Прости, старина… – шептал он. – Это из-за меня… Моя вина… Я не хотел тебе верить… Прости!..

Жернико открыл глаза и разжал губы. Лицо его исказилось от боли. И все-таки он нашел в себе силы изобразить некое подобие жалкой улыбки.

– Он… Он все-таки доконал меня! – удалось ему наконец сказать.

После этого Жернико снова закрыл глаза, и Сантер почувствовал, как дрожь пробежала по его могучему телу.

– Отнеси… Отнеси меня на кровать!

Сантер подхватил его на руки, точно перышко. Распрямившись у самого окна, он отметил, что фасад гостиницы на противоположной стороне улицы закрыл свой светящийся глаз, все вокруг дышало спокойствием. Стало быть, никто не слышал выстрела, никто не подал сигнала тревоги?

Сантер с Жернико на руках повернулся к Асунсьон, застывшей, словно статуя.

– Скорее! Сообщите в полицию!.. Нельзя терять ни минуты!

Преодолев в несколько шагов расстояние, отделявшее его от двери, ведущей в спальню, он толкнул ее ногой. Затем осторожно положил Жернико на кровать.

Что делать? Бежать в гостиницу напротив, перетрясти ее сверху донизу и убить как собаку первого попавшегося человека с рыжей бородой и в темных очках? А может, лучше, не теряя ни секунды, поднять на ноги ближайший полицейский участок или вызвать врача? Хотя прежде всего следует, наверное, самому оказать помощь раненому…

Сантер безотчетно последовал этому последнему решению. С мокрым полотенцем в руках он вернулся к Жернико, но тот энергично затряс головой.

– Нет-нет! – задыхаясь, прошептал он. – Но… не стоит труда… Я… Я свое получил…

У Сантера сжало горло. Понадобилось время, чтобы он пришел в себя и смог ответить, схватив Жернико за руки и пытаясь оторвать их от раны:

– Не валяй дурака!.. Я все сейчас сделаю…

– Нет, Жорж, – упорствовал Жернико, явно терявший последние силы. – Я… Прошу тебя!.. Беги скорее в гостиницу… надо…

– О! Клянусь, я отомщу за тебя!.. Но сначала…

– Оставьте его! – послышался голос.

Сантер обернулся: перед ним стояла Асунсьон.

– Оставьте его, я буду за ним ухаживать, а вы бегите за врачом.

Сантер отбросил всякие сомнения.

– Вы правы. Оставляю его на ваше попечение. Мужайся, старик! Мы тебя вытащим…

Дверь спальни с другой стороны выходила на лестничную площадку. На пороге Жоржа Сантера вновь одолели сомнения. Разумно ли бросать сейчас друга? Однако над ним уже склонилась Асунсьон, лицо ее озарилось нежностью. Разве можно найти более преданную сиделку, столь же заинтересованную в спасении Жернико?

Сантер буквально скатился по лестнице и наткнулся в вестибюле на консьержа, который согласно полученным указаниям вносил последние чемоданы Жернико.

– Что вы здесь делаете? – воскликнул Жернико.

– Но… – начал было тот.

– Неужели вы ничего не видели, ничего не слышали? Консьерж отрицательно покачал головой.

В нескольких словах Сантер ввел его в курс событий. Затем велел ему мигом бежать за помощью в полицейский участок, расположенный на углу улицы.

Сам же он кинулся в противоположную сторону. Сантер знал, где живет доктор Тьено, это было совсем недалеко, и счел более разумным положиться на проворство собственных ног, нежели дожидаться такси или частной машины, чтобы вступать потом в переговоры с ее водителем.

Несмотря на частые, настойчивые звонки, Сантеру пришлось ждать добрых пять минут – целую вечность! – прежде чем отворилась дверь. Затем еще пришлось объяснять ситуацию доктору, помогать ему натягивать пиджак, искать его чемоданчик…

На улице оба припустились богом. Однако доктор Тьено был несколько тучен, и это затрудняло их быстрое продвижение. И сколько бы Сантер, сгорая от нетерпения, снедаемый беспокойством, ни торопил его, пытаясь увлечь за собой, долго бежать толстяк все равно не мог.

Но вот наконец они у цели. Оба ринулись в вестибюль, Сантер открыл дверцы лифта, расположенного в глубине, возле двери черного хода, от которой его отделяло несколько ступенек.

– Входите скорее!

Доктор повиновался, однако, захлопнув дверцы и нажав на кнопку, молодой человек обнаружил, что лифт и не думает трогаться с места.

– Черт возьми! – выругался он.

Пришлось снова открывать дверцы, возвращаться назад и бежать вверх по лестнице. Тут они услыхали чьи-то шаги.

– Кто там? – крикнул Сантер.

– Перлонжур, – раздался спокойный голос. – Это ты, Жорж?

Сантер с доктором догнали Перлонжура на площадке второго этажа. Нескольких слов оказалось достаточно, чтобы рассказать ему о случившемся.

На третьем этаже дверь, ведущая в спальню, оставалась полуоткрытой. Сантер толкнул ее и в изумлении остановился на пороге…

Жернико на кровати не было, простыни валялись на ковре.

Молодой человек с криком бросился в соседнюю комнату и снова замер.

Возле застекленной двери, соединявшей спальню с гостиной, раскинув руки, лежала на спине Асунсьон, голова ее была закутана плотной серой кисеей, крепко стянутой на шее тонким шелковым шнурком.

ГЛАВА VII ГОСПОДА ИЗ ПРОКУРАТУРЫ

Месье Эрбер Воглер, судебный следователь, занял место возле окна гостиной, за маленьким столиком, на который он, очевидно, с целью доказать свое превосходство, водрузил набитый бумагами кожаный портфель. У того же стола расположился судейский секретарь, а месье Даниель Вуссюр, заместитель королевского прокурора, стоял в глубине комнаты, прислонясь спиной к камину и держа руки в карманах.

Представитель судебной власти месье Воглер отличался острым умом. Не было, пожалуй, такой области, в которой он не был бы сведущ, проявляя во всех сферах исключительную компетентность. В свое время он заинтересовался вопросом наводнений и изложил в весьма спорном труде перечень предупредительных мер, которые надлежало принимать, дабы избежать повторения подобных бедствий. Вскоре после этого он написал серию статей, в которых с редкостным авторитетом восставал против вырубки лесов. Он задавался вопросом, следовало ли – или, наоборот, не следовало – возобновлять велогонку под эгидой общественной благотворительности, и самолично подготовил эскиз новой полицейской формы. Евгеника [2]и хиромантия нашли в нем ревностного защитника, обо всем, вплоть до оккультных наук, он говорил со знанием дела. Многие псевдонаучные журналы публиковали его «вещи». Однако все его триумфы не выходили за рамки популярной грамматики и трактата по современной истории, употребляемых ныне как в официальных школах, так и в немалом числе независимых школ. Он постоянно носился в поисках научных и литературных новинок, всегда был полон энергии, и еще каких-нибудь пять лет назад о нем говорили как о страстном любителе полемики. Единственно, к чему он относился с полнейшим равнодушием, это преступление во всех разнообразных его проявлениях. Однако это обстоятельство нисколько не вредило его карьере, ибо он умел окружать себя знающими дело сотрудниками, и в конечном счете имя Воглера всегда произносилось с уважением, и к наградам в первую очередь всегда представляли именно его. Причем никто ни разу не заметил, что этот человек, о котором, можно сказать, ходили легенды, один похоронил не расследованных до конца дел больше, нежели шестеро его предшественников, вместе взятых.

– Согласитесь, это была странная идея, – заявил месье Воглер, – такая идея могла родиться только… как бы это получше выразиться?.. в воспаленных умах. Удача никогда не спешит, гласит мудрость наших отцов. Впрочем, оставим это! Я полагаю, было бы неплохо послушать сейчас мадемуазель Асунсьон. Хотя лично я предпочел бы произносить ее имя на французский лад – Асансьон. [3]Вы свободны, месье Сантер. То есть я хотел сказать, что вам не следует покидать нас надолго. Вы можете понадобиться мне.

– Хорошо, – сказал Сантер.

И он вышел, не добавив больше ни слова.

Велико было его разочарование. Первый день расследования не дал никаких результатов. Допросы консьержа и водителя такси, на котором Жернико приехал с вокзала, тоже ничего не прибавили. Следы крови – группа «0», пациент здоров, свидетельствовали результаты анализа, – вели из спальни к лифту и там исчезали. Кроме того, судебный следователь дал понять, что возобновление расследования, проводившегося па борту «Аквитании» после гибели Намота, не имело практически никакого смысла. Мало того, инспектор, которому поручено было проверить гостиницу «У двух церквей», откуда стреляли, вернулся ни с чем. Гостиница эта оказалась третьеразрядным заведением, где не имели обыкновения записывать в регистрационную книгу приезжих, если они проживали там менее двух-трех дней. Хотя в общем-то особого значения это не имело, так как неизвестный в любом случае непременно записался бы под вымышленным именем. Зато привлекало внимание другое обстоятельство: ни управляющий, ни швейцар, да и вообще никто из персонала гостиницы не заметил человека с рыжей бородой и в темных очках. Комнату, расположенную напротив квартиры Сантера, занимал высокий, широкоплечий мужчина с загорелым лицом, он заявил о своем намерении прожить там две недели, причем багаж его, видимо, остался на вокзале. Он даже отдал швейцару квитанцию, поручив ему вызволить этот багаж. Однако среди ночи неизвестный тайком покинул свою комнату, не оставив за собой никаких следов. Инспектор изучил квитанцию, которая оказалась давным-давно просроченной, и произвел обыск в спальне, тоже оказавшийся безрезультатным.

Выходя из гостиной, Сантер столкнулся с Асунсьон, лицо ее, несмотря на краску, показалось ему бледным, осунувшимся.

– Итак, мадемуазель, – начал месье Воглер, – стало быть, это вы, после того как месье Сантер ушел за доктором, оставались наедине с пострадавшим?

Асунсьон кивнула головой в знак согласия.

– Вы в состоянии рассказать нам о том, что произошло с момента ухода месье Сантера до его возвращения? Он уже поведал нам обо всем, однако нам хотелось бы услышать это из ваших собственных уст… Записывайте, Крупле.

Асунсьон села на стул, галантно подвинутый ей помощником прокурора.

– Не думаю, что смогу сообщить вам нечто важное… Месье Жернико умолял своего друга оставить его и бежать в гостиницу напротив, откуда стреляли…

– Вам не удалось разглядеть внешность убийцы?

– Нет. Тогда я предложила месье Сантеру уступить настоятельным просьбам друга, оставить нас и пойти за доктором. Затем я села в изголовье раненого. Глаза его были закрыты, он едва дышал, судорожно прижав руки к груди… Когда я склонилась над ним, он спросил чуть слышно, ушел ли его друг. Я сказала, что он ушел, и умоляла его позволить мне промыть рану и хоть как-то перевязать ее до прихода доктора. Он покачал головой и стал что-то быстро говорить совсем тихо. Я ничего не понимала и решила, что он бредит. Я хотела заставить его выпить немного воды, но не смогла разжать ему зубы…

Асунсьон умолкла на мгновение, пытаясь, видимо, собраться с мыслями, затем продолжала:

– Когда я ставила стакан на ночной столик, Марсель сумел повернуться в мою сторону и сделал мне знак наклониться к нему поближе. Я повиновалась. Он попросил меня принести ему выпить чего-нибудь покрепче. Я сказала, что это безумие – пить спиртное в его состоянии. Но он настаивал, затем, видя, что я никак не могу решиться выполнить его желание, попробовал даже встать ценой немыслимых усилий. Тут уж мне пришлось уступить. По крайней мере, внешне… Вечером месье Сантер делал коктейли, и я знала, что мой стакан и стакан друга, которого он ждал, месье Перлонжура, остались нетронутыми. Я вышла из спальни в комнату, где мы сейчас находимся, и взяла стакан с этого стола…

Кивком головы молодая женщина указала на стол, за которым расположились судебный следователь и судейский секретарь.

– Дать спиртное Марселю в его состоянии – это значило наверняка погубить его… Я вылила содержимое стакана, который держала в руке, в тот, который недавно выпил месье Сантер, и наполнила его водой из сифона, тоже стоявшего на этом столе. Может, мне удастся обмануть раненого? – думала я. Попробовать, во всяком случае, стоило. Повернувшись спиной к столу, я пересекла гостиную. Но на пороге спальни остановилась. Кровать была пуста, простыни в беспорядке волочились по полу. В общем, все было в том виде, в каком застали это месье Сантер и доктор.

Рассказчица тихонько вздохнула, прежде чем закончить:

– Madré! Я обезумела от страха. Два раза я громко звала Марселя, потом бросилась к кровати, мне подумалось, что месье Жернико, возможно, захотел встать и упал с другой стороны… Тут-то мне и набросили на голову кисею. Кто? Этого я не знаю. Я пыталась сопротивляться, но кисея душила меня, а шею стягивала веревка или шнурок. Видеть я ничего не могла, потому что кисея была сложена втрое или даже вчетверо, и вскоре я потеряла сознание… Очнулась я на руках у месье Сантера.

Асунсьон взглянула на следователя, потом опустила голову и умолкла. Воцарилась долгое молчание, нарушаемое лишь поскрипыванием пера судейского секретаря. Затем месье Воглер повернулся к месье Вуссюру.

– Целый роман, можно сказать, фантастика… Что вы об этом думаете, господин помощник прокурора?

– Я полностью разделяю ваше мнение, дорогой друг, – ответствовал месье Вуссюр. – История довольно странная и запутанная. Этот пакт шестерых молодых людей и полная приключений жизнь, которую они вели в течение пяти лет, несчастный случай на «Аквитании» – если речь и в самом деле идет о несчастном случае, – рыжий мужчина, похищение пострадавшего, да, все это крайне запутано!

Он вздохнул.

Месье Воглер подал знак полицейскому, стоявшему возле двери, ведущей в спальню:

– Пригласите, пожалуйста, месье Сантера.

И когда тот снова появился в комнате, сказал:

– Я полагаю, месье Сантер, вам не терпится арестовать убийцу вашего друга, это в ваших интересах… Поэтому спрашиваю вас лишь для очистки совести: не опустили ли вы в своих показаниях какую-нибудь деталь, которая могла бы оказать существенную помощь правосудию?

Задумавшись на минуту, Сантер ответил:

– Мне кажется, я все сказал.

– А вы, мадемуазель? Месье Жернико был вашим женихом, не так ли?

Ответ удивил большинство присутствующих:

– Я в самом деле обязана отвечать на этот вопрос?

– Но… – начал месье Воглер.

– Нет, мадемуазель, – сказал месье Вуссюр, – ничто вас к этому не обязывает…

Наступило неловкое молчание. Асунсьон безмолвствовала.

– Подобно месье Сантеру, – опять заговорил месье Воглер, – вы не припоминаете, конечно, ничего такого, никакой, пускай даже самой незначительной, детали, которая?..

Молодая женщина покачала головой.

– Нет.

– Крупле, вы все записали?.. В таком случае, я думаю, нам нечего здесь больше делать. Как вы полагаете, господин помощник прокурора?

– Да, нечего, – с сожалением ответил месье Вуссюр, глядя на Асунсьон.

Месье Воглер встал. Надев с помощью своего секретаря – который тут же поспешил к помощнику прокурора – демисезонное пальто, он взял портфель, трость и шляпу. Затем обратился к Сантеру и Асунсьон:

– Прошу вас в ближайшее время не уезжать из города. Вы можете нам понадобиться в любой момент, чтобы прояснить какой-нибудь вопрос в этом темном деле, или для очной ставки…

– Очной ставки? – воскликнул Сантер. – Значит, вы надеетесь отыскать в скором времени виновного?

Месье Воглер снисходительно пожал плечами.

– Для начала неплохо было бы отыскать пострадавшего! – возразил он, торжественно шествуя к выходу в сопровождении месье Вуссюра и месье Крупле.

Однако минуту спустя он снова открыл дверь.

– Воробейчик, вы идете?

Тут из самого темного угла гостиной послышался приятный голос:

– С вашего позволения, месье Воглер, я предпочел бы задержаться здесь ненадолго.

ГЛАВА VIII КОКТЕЙЛЬ В ОБЩЕСТВЕ МЕСЬЕ ВЕНСА

Тогда – и только тогда – Сантер и Асунсьон вспомнили о присутствии третьего лица, сопровождавшего судебного следователя, которому удалось, укрывшись в тени, остаться незамеченным в силу своей скромности и в какой-то мере христианского смирения. Ни Сантер, ни Асунсьон ни разу не взглянули на этого человека, сидевшего в дальнем углу комнаты, лица которого почти не было видно, казалось, все его помыслы сосредоточены только на одном: он то и дело разглаживал складку брюк и поправлял галстук, украшенный восхитительной розовой жемчужиной. Вполне естественно, подумал Сантер, что остальные о нем забыли, удивительно, что каким-то чудом они уже на лестничной площадке заметили его отсутствие.



Итак, незнакомец, изъявив желание остаться, встал с низенького стула, на котором сидел в своем углу, и вышел на свет. И тут уж Сантер и молодая женщина по достоинству смогли оцепить элегантность его костюма, а главное, неподражаемый красновато-коричневый тон его поблескивающих ботинок, ясно было, что владелец проявляет о них совершенно особую заботу. Что касается возраста, то ему было явно за тридцать; роста он был высокого, наметившаяся лысина увеличивала его и без того большой лоб; о волосах незнакомец проявлял по меньшей мере такую же заботу, как о ботинках.

– Прошу великодушно простить меня за то, что вынудил вас еще какое-то время терпеть мое присутствие, – молвил он все тем же приятным голосом, каким разговаривал с судебным следователем. – А главное, прошу великодушно простить меня за то, что не спросил предварительно, не обременит ли вас мое присутствие. Только что вам назвали мое имя, но, возможно, вы его успели забыть? Просто диву даешься, с какой легкостью забывают обычно мое имя! Должно быть, из-за его иностранного звучания. Позвольте представиться: Венцеслас Воробейчик, или более скромно: Венс.

Сантер смерил этого человека взглядом с головы до ног и тут же почувствовал к нему неприязнь.

– И кто вы?.. – спросил он.

– Начинающий детектив, – ответствовал тот без тени улыбки.

Сантер тотчас понял, что следует незамедлительно делать выбор: человек этот может стать другом, а может стать и недругом. Он казался вкрадчивым, словно кошка, которая, продолжая тихо мурлыкать, способна была и когти выпустить. Однако Сантер, хоть и понимал, что такое поведение идет вразрез с его собственными интересами, никак не мог решиться на капитуляцию и проявить любезность по отношению к «врагу».

– Я полагаю, вы официально уполномочены вести расследование в связи со смертью моего друга Жернико?

– Скажем лучше «в связи с его исчезновением», так будет точнее.

С той минуты, как Воробейчик выплыл из тьмы на свет, Асунсьон не отрывала от него глаз. В противоположность Сантеру она чувствовала симпатию к этому человеку, такова была особенность месье Венса: отталкивать мужчин и привлекать женщин. Он внушал им доверие и без всяких усилий вызывал на откровенность. Они испытывали расположение к нему.

– Думаю, нам будет легче найти общий язык с вами, чем с обладающим воистину энциклопедическими познаниями месье Воглером… – сказала Асунсьон с обворожительной улыбкой. – Я предчувствую в вас друга, или я ошибаюсь?

То был самый настоящий ультиматум, цель которого сводилась к тому, чтобы вынудить собеседника открыться и обнаружить свои намерения. Однако месье Венс уклонился от прямого ответа, причем с такою же точно улыбкой, как у Асунсьон, в ответных его словах тоже прозвучал ультиматум, сформулированный по всем правилам:

– Я остался здесь после ухода судебного следователя с единственным желанием, мадам, поближе познакомиться с вами и попробовать заслужить, если возможно, ваше уважение… Увы! Это зависит не только от меня!

При этом он пристально смотрел на Сантера. Асунсьон тоже обратила к нему свой взор, и перед этой немой мольбой он не смог устоять.

– Прошу, в свою очередь, прощения за то, что погорячился. Смерть моего друга – вернее, двух моих друзей – причинила мне глубокое горе, а сегодняшние допросы вконец расстроили меня. Мне казалось, что с этим покончено, а тут как рак появились вы…

Он протянул руку инспектору.

– Позвольте пожать вашу руку, месье Воробейчик!

– О! Можете называть меня мосье Венс, – с улыбкой сказал полицейский. – Воробейчик – это, пожалуй, уж слишком!

Асунсьон присоединилась к их рукопожатию. Она угадывала в Воробейчике силу и испугалась, как бы Сантер не оттолкнул его, лишив их неоценимой поддержки.

– Стало быть, – задумчиво молвил детектив, – вы устали от допросов? Признаюсь, я тоже, и если бы я не опасался…

Он умолк в нерешительности.

– Говорите же! – настаивал Сантер.

– Если бы я не опасался пробудить воспоминания, тем более тягостные, что они связаны с недавними событиями, я бы не стал скрывать от вас желания отведать один из ваших коктейлей…

Асунсьон сочла своим долгом вмешаться:

– Мне тоже случалось готовить мудреные смеси. Не рискнете ли попробовать одну такую – моего… изобретения?

– С превеликим удовольствием, – заверил ее месье Венс, снова улыбнувшись.

Впрочем, судя по выражению его лица и всему поведению, говорил он вполне искренне.

«Странный тип, – подумал Сантер. – Что ему здесь нужно?»

А «странный тип» достал тем временем из кармана серебряный портсигар со своими тесно переплетенными инициалами «В. В.», открыл его и протянул сначала Асунсьон, затем Сантеру.

– Между нами говоря, что вы думаете об этом рыжем человеке?

– Но… – начал Сантер.

– Вы, конечно, как и я, считаете, что это миф, чистейшей воды обман?

– Видите ли…

– Ну что ж, вы, думается, недалеки от истины… Так оно и есть! Обман грубый, но рассчитанный на определенный эффект.

Сантер с изумлением воззрился на него.

– Вот он, ваш рыжий человек!

С этими словами месье Венс вытащил из кармана пиджака очки с томными стеклами.

– Или, по крайней мере, хоть часть его.

– Где вы их нашли?

– В номере гостиницы «У двух церквей». Сантер удивился еще больше.

– Полицейский ведь уже обыскивал эту комнату и ничего не нашел!

– Н-да, но я побывал там до него! Предпочитаю все видеть своими глазами. Доверяй, но проверяй! Заметьте, что такой находки вполне достаточно, чтобы начисто уничтожить этот персонаж.

– Почему же?

– Можно ли вообразить себе убийцу, разгуливающего с рыжей бородой да еще в темных очках?.. Его опознают на первом же углу. Стало быть, и борода и очки служат для отвода глаз. И вот вам доказательство. Человек, который по необходимости носит очки, чтобы лучше видеть, не станет забывать их в гостинице, в особенности при известных вам обстоятельствах. Я близорук, хотя и не настолько, чтобы постоянно носить очки. Тем не менее они всегда при мне…

Месье Венс извлек из внешнего кармана своего жилета очки в роговой оправе.

– …Я ни за что не расстанусь с ними. Какой же из этого следует вывод? Человек, которого мы ищем, не нуждается в очках и, вполне возможно, не носит бороды. Честному человеку борода не помеха, но если в одно прекрасное утро он решит заняться преступной деятельностью, первое, что он сделает, – побреется, особенно если борода у него рыжая.

– К чему тогда весь этот маскарад? – спросил Сантер. – Чтобы скорее угодить в руки полиции?

– Видимо, он хочет привлечь к себе внимание! – заметил месье Венс.

И, повернувшись к Сантеру спиной, направился в спальню.

– Вы находились здесь, мадам, когда на вас напали? Поставив сосуд для сбивания коктейлей, Асунсьон присоединилась к месье Венсу.

– Да, здесь.

– Дверь, которая ведет на лестницу, была открыта?

– Мне кажется, полуоткрыта. Я в точности не помню…

– Стало быть, тот, кто напал на вас, мог прятаться только в этом месте?

Инспектор показал на угол, который образовывали застекленная створка двери, ведущей из спальни в гостиную, и дверь, выходившая на лестничную площадку.

– Возможно…

– Иначе и быть не может! – заявил месье Венс. Он в задумчивости воззрился на кровать.

– Я полагаю, для этой старинной вещи требуется парчовое покрывало, шитое шелком, или что-то в этом роде? – спросил он, наконец повернувшись к Сантеру.

Тот пришел в замешательство. Он посмотрел на Асунсьон, затем на кровать и только потом решился ответить:

– Разумеется… Но… Я не знаю, куда оно делось, это покрывало…

– Вы хотите сказать, что не знаете, куда его дели? На нем должны были остаться пятна крови. Думаю, что судебный следователь…

– Судебный следователь ничего не говорил мне об этом. А у меня это совершенно выпало из головы. И если бы вы не напомнили…

– Вероятно, человек, который унес тело вашего друга, взял покрывало, чтобы завернуть ого…

Пока Асунсьон готовила коктейли, месье Венс решил поговорить с Сантером.

– Когда вы вернулись с доктором, вы, конечно, воспользовались лифтом, чтобы быстрее добраться?

– Мы хотели им воспользоваться. Но он не работал, и нам пришлось подниматься по лестнице.

– Лифт не работал весь день или вы обнаружили это лишь в тот момент, когда вернулись?

– Я заметил это только, когда вернулся. Но не исключено, что лифт не работал весь день. Вы можете спросить у консьержа, он, верно, знает.

– И то правда, – согласился месье Венс. Взяв коктейль, он подошел к окну.

– Этот человек с бородой оказался ловким стрелком… Действовал он ловко, но рискованно. Не могли бы вы дать мне образчик вашего почерка, месье Сантер, вашего и ваших друзей? А у вас, мадам, не найдется нескольких написанных вами слов?

Не задавая лишних вопросов, Асунсьон протянула ему визитную карточку, на которой она нацарапала слова благодарности, да так и не отправила, но Сантер не выдержал и, роясь в ящиках маленького секретера, спросил все-таки:

– Вы коллекционируете автографы, месье Венс?

– Да, у меня уже набралось их с полдюжины, и все причем от знаменитых преступников, – не остался в долгу инспектор. – А это вещи месье Намота и месье Жернико?

– Только Намота. Вещи Жернико велел унести месье Воглер. Как будто бы «для изучения».

– Если вы не возражаете, завтра мне хотелось бы составить вместе с вами опись багажа месье Намота.

– Пожалуйста. Только скажите, в какое время. На день или на два я покидаю эту квартиру. Собираюсь поселиться в гостинице «Титаник».

– Вот как! – рассеянно произнес Воробейчик, думая уже о чем-то другом.

И в самом деле, немного помолчав, он спросил:

– Полагаю, связаться с вашими друзьями Тиньолем и Гриббом нет никакой возможности?

– Разумеется. Я ничего о них не знаю вот уже… Да, уже целых пять лет! Понятия не имею, где они сейчас находятся и когда вернутся.

Месье Венс бросил сигарету.

– И в этом вся загвоздка! Они не смогут постоять за себя…

Не собираясь, видимо, давать каких-либо разъяснений на этот счет, он кивнул на прощанье своим собеседникам и вышел, закрыв за собой дверь.

– Madré! – воскликнула Асунсьон. – Он не притронулся к коктейлю.

Это показалось ей дурным предзнаменованием.

ГЛАВА IX ОДНА ЖЕНЩИНА, ДВОЕ МУЖЧИН

Озерная гладь раскинулась у их ног. Они сидели на террасе за маленьким столиком, накрытым скатертью в голубую и белую клетку. Посредине в узкой хрустальной вазе доживала свои последние часы пронзительно красная гвоздика. Метрдотель, желая дать им насладиться последними прелестями уходящего лета, удалился, устранив предварительно помехи в радиоприемнике, служившем связующей нитью между этой террасой и внешним миром. На парке лежала печать особого великолепия, лебеди один за другим скользили по озеру к своему убежищу, оставляя за собой длинные борозды, отливающие изумрудом и слоновой костью.

– Сегодня первый воскресный день сентября, – молвил Сантер.

И, взяв двумя пальцами вазу с гвоздикой, осторожно поставил ее па соседний стол, чтобы без малейших помех любоваться Асунсьон.

На молодой женщине было темно-фиолетовое платье с мягкими линиями, которое украшало пышное кружевное жабо. На груди с левой стороны сверкала бриллиантовая булавка. На безымянном пальце красовался миндалевидный оникс в тонкой платиновой оправе. И такой гармонией дышали тяжелая масса ее черных волос, видневшихся из-под огромной белой шляпы, ее чуть ли не по-монашески строгое платье, золотистого цвета лицо, тонкое кружевное жабо и драгоценности, что, глядя на нее, а вовсе не на озеро, над которым поднимался легкий туман, и не на парк в его изысканном наряде пастельных тонов, Сантер сказал:

– Сегодня первый воскресный день сентября…

Что за странное существо эта женщина, думал он, эта уроженка Сеговии с бесстрастным, немного усталым голосом, вера которой ничуть не уступала по силе суеверию, два года дожидалась она человека, проведя с ним всего каких-нибудь два часа, а после его трагического исчезновения не пролила ни единой слезинки! Какие мысли скрывал этот прекрасный, чуть низковатый и гладкий, словно стальной щит, лоб, придававший ее лицу выражение решимости и силы? На какой шаг могла толкнуть эту женщину отвага, таившаяся в строгой линии ее бровей и уголках губ? До чего могла довести ее любовь – или ненависть?

«Я люблю ее! Я люблю ее!» – в сотый раз повторял про себя Сантер. Он все готов был отдать ради того, чтобы сказать ей об этом, но ее загадочный взгляд вселял в него чувство неуверенности, лишал самообладания. Довольно было какого-нибудь вопроса или конкретного признания, чтобы – если Асунсьон не ожидала их – уничтожить столь драгоценные минуты близости, часы, проведенные ими наедине, чаще всего в полном молчании, когда Сантер мог думать, что сердце молодой женщины бьется в унисон с его собственным, когда он мог убаюкивать себя столь ласковой и столь жгучей надеждой. Поэтому всякий раз, как он собирался заговорить, его охватывало сомнение, и в конце концов он отказывался от своего намерения.

И вот теперь, после того, как он сказал «это первый воскресный день сентября» и Асунсьон подняла на него свои прекрасные глаза и озарила его доверчивой улыбкой, словно вернувшись к действительности из далекой мечты, которую он не потревожил, а, напротив, приблизил к реальной жизни, Сантер вдруг осмелел и, протянув над столом руку, коснулся руки молодой женщины.

– Ну как, – начал он, показывая на парк, погружавшийся в мирную ночную дрему, – неужели здесь хуже, чем на Бермудских островах?

Асунсьон опустила голову, и он подумал, что она, быть может, не хочет, чтобы ее глаза со всей откровенностью поведали ему о его победе. Крепко сжав руку молодой женщины, с пересохшим горлом, он мучительно стал подыскивать жалкие слова, которым надлежало найти верный путь к ее сердцу.

Но она сама заговорила:

– Как ужасно оставаться в неведении и не знать, жив Марсель или умер?

Помолчав немного, Сантер заметил ворчливым тоном: – Этот Воробейчик не внушает мне никакого доверия. Он так ничего и не обнаружил…

– Почем вы знаете? Не такой он человек, чтобы кричать о своих находках на всех перекрестках.

– Он до сих пор не знает, каким образом удалось похитить Марселя. Консьерж ничего не видел и…

– Жорж, вы же сами послали его в полицейский участок!

– …и лифт не работал. Вы можете себе представить, чтобы рыжий человек тащил Марселя на своих плечах по лестнице? А на улице? Как могли его не заметить на улице? Кто это может себе позволить свободно разгуливать по улице, пускай даже в полночь, с окровавленным телом на руках!

– Но, – молвила Асунсьон, – у подъезда или за домом его могла дожидаться машина!

Ногти ее судорожно впились в скатерть. Она взглянула Сантеру прямо в лицо, и он увидел в ее глазах отчаянную мольбу.

– Жорж, скажите мне, вы верите… вы думаете, что Марсель еще жив или?..

Сантер покачал головой.

– Никто не сможет ответить на этот вопрос, дорогая. Это такая запутанная история: выстрел, похищение Марселя, нападение, жертвой которого вы стали, и эта татуировка…

– Татуировка… – задумчиво повторила Асунсьон. – Я все думаю, а может, Марселя похитили из-за этой татуировки?

– Не понимаю…

– Вспомните, что он нам говорил… только с помощью этой татуировки можно отыскать место, где он спрятал то, что привез из Пекина. А может быть, Марселя похитили, чтобы заставить его раскрыть тайну татуировки?

– Нет-нет! – заверил ее Сантер.

Он говорил «нет» из принципа, потому что устал спорить и чувствовал, что молодая женщина опять ускользает от него, даже отсутствующий, а может, и мертвый Марсель по-прежнему стоял между ними, разделял их. Однако в глубине души он не мог не признавать разумность рассуждений молодой женщины. Сам он об этой татуировке не подумал… А Воробейчик, интересно, подумал? Казалось, он не придал особого значения этой детали. Правда, Воробейчик, похоже, ничему не придавал значения.

Сантер наполнил бокал Асунсьон. Вся во власти своих мыслей, она выпила прозрачное вино маленькими глотками и поставила на стол пустой бокал. Сантер незаметно снова наполнил его, показав молодой женщине какую-то точку на озере, чтобы отвлечь ее внимание.

Спустилась ночь. Во тьме слышался неясный гул сливавшихся воедино голосов – и приглушенных, и звучных. Метрдотель включил лампу с розовым абажуром и принес новую бутылку. За тысячи километров, в Лондоне, савойский оркестр заиграл знаменитый вальс «Pagan Love Song». [4]

Наклонившись вперед, Сантер заметил, как изменилось вдруг лицо Асунсьон.

– Madré! – тихо сказала она хриплым, но, как всегда, мелодичным голосом. – Сколько воспоминаний!..

В присутствии молодой женщины Сантер не в состоянии был владеть собой. Но стоило ей воскликнуть «Madré!», да еще таким тоном и с таким выражением лица, как он окончательно терял голову.

– Дорогая, – сказал он, – позвольте пригласить вас на танец… Быть может, я помогу вам воссоздать иллюзию?..

Асунсьон, видимо, колебалась, потом все-таки встала и подняла руки. Рискуя развеять обещанную иллюзию, Сантер пылко обнял ее и увлек далеко от лампы с розовым абажуром, на край террасы, откуда лучше всего было видно усыпанное звездами небо.

И вдруг, когда они оказались возле одной из дверей, ведущих с террасы в зал ресторана, раздался чей-то голос:

– Добрый вечер.

Чары были нарушены. Танцующая пара остановилась. Сантер отпустил свою партнершу и шагнул вперед, вглядываясь во тьму.

Голос уныло продолжал:

– Надеюсь, что не помешаю вам веселиться…

– Это ты! – сказал Сантер, узнав наконец Перлонжура. В тоне его прозвучал невольный упрек, хотя он вовсе не хотел этого.

– Мне было скучно, – молвил Перлонжур, – вот я и…

– …и явился докучать нам? Ну что ж, и на том спасибо.

Асунсьон взяла Сантера за руку.

– Мне хотелось бы уйти…

– Как вам будет угодно, дорогая. Пойду схожу за вашим манто. Вы оставили его на стуле?

– Вот оно, – сказал Перлонжур.

Да, чары были нарушены! Сантер ничего но ответил, но рассердился не на шутку. Что означало это непрошеное появление друга? Он не говорил ему, что собирается ужинать с Асунсьон и тем более здесь… Значит, Перлонжур следил за ним?

Отстав, чтобы воздать должное метрдотелю за его усердие и добрые услуги, Сантер вышел из дверей, успев заметить, как в пяти метрах от него Перлонжур поспешно отстранился от Асунсьон.

Нахмурившись, Жорж торопливо спустился по лестнице, не глядя, прошел мимо друга и молодой женщины, открыл дверцу роскошной машины, купленной им накануне, и сказал:

– Садитесь вместе на заднее сиденье!

А сам сел за руль, сгорая от яростного желания разбить что-нибудь.

ГЛАВА X СРОЧНО И КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Мужчина достал с верхней полки чемодан и поставил его на сиденье. Затем, в который уже раз, высунулся из окна купе.

Он был среднего роста, коренастый. Узловатые руки, румяное лицо, очень светлые волосы, очень голубые глаза, маленькие, порыжевшие от никотина усики. На висках проступали вены. На нем был синий костюм хорошего покроя и пальто реглан бежевого цвета; в руках он держал мягкую фетровую шляпу, галстук украшала булавка с бриллиантом. Словом, на всем лежала печать не столь давней, по вполне солидной элегантности вечно куда-то спешащих деловых мужчин и путешественников, обновляющих свой гардероб за двадцать четыре часа в первом попавшемся порту.

Путник втянул голову обратно в купе и закурил сигару, ловко откусив зубами ее кончик. Он с наслаждением сделал несколько затяжек, затем надел перчатки, которые ему наверняка доводилось носить не больше двух раз в жизни. Его буквально распирало от удовольствия, что одет он с головы до ног во все новое, что держит во рту отборную сигару и собирается выйти на перрон из купе первого класса.

Поезд подошел к большому задымленному вокзалу, окутанному уже вечерним сумраком. Открыв дверцу, путешественник крикнул носильщика и двинулся впереди него по перрону с видом человека, которого ничто не заставит свернуть с избранного им пути. Он то и дело оглядывался по сторонам, глаза его светились восторженным интересом, который никак не могла оправдать окружающая обстановка.

Выйдя с вокзала, путешественник позвал такси, но, прежде чем сесть в машину, долго стоял на тротуаре, бросая вокруг все те же восторженные взгляды. И уже садясь в такси, пробормотал какие-то непонятные слова, что-то вроде:

– Пять лет… Боже мой, как все переменилось!..

Спустя некоторое время он изумился, заметив, что машина не трогается с места, и сделал шоферу замечание. Тот весьма нелюбезным тоном ответил, что он терпеливо ждет, когда ему соизволят назвать адрес, по которому следует ехать.

Путешественник улыбнулся, обнаружив, что, несмотря на неоспоримый и очевидный прогресс, коснувшийся его родного города, нрав водителей такси не претерпел никаких изменений. Он бросил шоферу название одной из лучших гостиниц столицы, затем, вытянув ноги и удобно расположившись на кожаных подушках машины, погрузился в размышления, сравнивая свое сегодняшнее победоносное возвращение с плачевным отъездом пятилетней давности.

Проезжая по улицам, он как бы заново открывал для себя их названия; но вот такси остановилось возле гостиницы, на несколько секунд опередив другое, которое тоже сразу же застыло у тротуара. Уверенно шагнул он в просторный, светлый холл и не подумав обернуться: человек в его положении не станет оглядываться по сторонам, входя в роскошный отель.

Он потребовал лучший номер. Управляющий, которого профессиональное чутье никогда не обманывало, умел разбираться в людях и потому немедленно выполнил его желание, раскрыв перед ним регистрационную книгу гостиницы.

Распахнув пальто, неизвестный достал из внутреннего кармана пиджака ручку с золотым пером. Затем старательно вывел: Нестор Грибб.

Перед графой «Откуда прибыл» перо его на секунду замерло в нерешительности, затем начертало жирными, приплюснутыми буквами: из Виннипега.

Тем временем шофер такси, который его привез, обменялся несколькими словами с водителем другой машины, тоже остановившейся возле гостиницы, из нее вышел высокий мужчина с черной бородой и в пенсне с золотой оправой.

– Ты что, ехал за мной?

– Да. Так велел тип, который сел ко мне. Чокнутый какой-то, а может, из полиции… «Следуйте за этой машиной, – сказал он мне, – за твоей, старик, – и постарайтесь не отставать. За хорошие чаевые, конечно…»

Расписавшись в регистрационной книге, Нестор Грибб узнал у посыльного, где находится телефон. Затем, набрав номер, долго вслушивался в гудки, так и не получив никакого ответа. Вторая попытка тоже оказалась безуспешной.

– Ничего не поделаешь! – громко сказал мужчина, которого пустынные просторы научили разговаривать с самим собой вслух. – Может, мне следовало написать?.. Ладно, теперь уже ничего не поделаешь!

Выйдя из кабины, он наткнулся на человека, лица которого не успел разглядеть. Он сделал несколько шагов, потом обернулся. У человека была черная борода и пенсне в золотой оправе.

«Черт возьми, – подумал Грибб, – где же я видел этого типа?»

Вопрос этот не давал ему покоя и в зале ресторана гостиницы, где он ужинал час спустя. Потом в мюзик-холле, где он провел весь вечер после того, как снова и опять безуспешно пытался дозвониться все по тому же номеру. Раздумывал он над этим вопросом и возвращаясь пешком в гостиницу, и раздеваясь перед роскошным зеркалом в своей шикарной спальне.

Вызвав дежурного по этажу, Нестор Грибб велел принести ему бутылку минеральной воды и выпил ее целиком, прежде чем лечь в постель. Он был несколько раздосадован тем, что не смог дозвониться до своего друга Сантера, и даже засомневался, уж не первым ли из шести возвратился, явившись на свидание, о дате и месте которого они условились пять лет назад. Потом в конце концов заснул, ему снилось, будто он снова сражается с этим беспутным Линкольном, с которым они воевали два года, оспаривая право на открытие торговых меховых фирм…

Проснулся он рано, как «там», и был поражен окружавшей его непроницаемой тишиной. Растянувшись на кровати и наслаждаясь теплом, он закурил, не открывая глаз… Как все теперь будет легко и чудесно!.. Завтра он обнимет свою старую маму. Он привез ей шелковое платье, шаль с красной бахромой и коралловые четки с золотым крестиком…. Как она будет счастлива!..

В восемь часов он встал, выкурив целую пачку сигарет. Намыливая перед зеркалом подбородок, он принялся напевать:

Молвит старый Обадьях молодому Обадьяху:

– Без гроша я, Обадьях, без гроша. Молодой же Обадьях молвит старому в ответ:

– У меня же, Обадьях, ни шиша, ни шиша.

Но он давно отвык бриться: там он отпустил бороду, великолепную золотистую бороду в жестких завитках. А на борту его брили парикмахеры… Нет, в самом деле отвык, совсем разучился, и никакие квасцы не помогали остановить кровь, сочившуюся из порезов.

Облачившись наконец в свой синий костюм, он позвонил дежурному и потребовал завтрак. На подносе, который ему принесли, лежал большой серый конверт на его имя без почтового штемпеля, но с такой вот надписью: «Срочно и конфиденциально».

– Письмо… – счел своим долгом пояснить дежурный при виде изумленного взгляда Нестора Грибба.

Тот разорвал конверт и извлек из него сложенный пополам лист бумаги в клеточку. Он отпустил дежурного и только потом развернул листок, на котором незнакомой рукой было начертано большими печатными буквами:



Нестор Грибб никогда не читал газет. И посему ничего не знал ни о гибели Намота, ни о странном исчезновении Жернико. Он не понял.

ГЛАВА XI ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА

– Месье Воробейчик, можете вы ответить мне откровенно? – спросил Сантер.

Явившись час назад в гостиницу «Титаник», детектив вытащил его из постели и попросил открыть квартиру, чтобы он еще раз мог обследовать место действия. Сантер, которому так и не удалось побороть своей антипатии к детективу, нехотя согласился на его просьбу.

Взглянув на Сантера, месье Венс сказал с насмешливой улыбкой:

– Вы в самом деле думаете, что я могу откровенно ответить на ваш вопрос?

Сантер в этом сомневался, но поспешил заверить его:

– Разумеется. Скажите…

– Да, – машинально подхватил месье Венс.

– Как вы думаете, Жернико еще жив? Воробейчик прошелся по комнате.

– Не знаю! – неожиданно признался он. – Вы сказали мне, что месье Жернико как будто бы получил серьезную рану и потерял много крови, что его рубашка и покрывало были в крови…. Если у него достало силы пережить транспортировку из этого дома, не думаю, чтобы «рыжий человек» – будем по-прежнему называть его так – пощадил его… Это противоречило бы его плану… Я скорее склонен думать – извините, но вы просили меня ответить вам откровенно, – что тело вашего друга в ближайшие дни выловят в канале…

Сантер невольно вздрогнул.

– А вам не кажется, что Марселя могли похитить из-за татуировки на груди? Быть может, в данный момент он находится в заточении и у него силой пытаются вырвать секрет его тайника? Ужасно так думать и не иметь никакой возможности броситься к нему на помощь, ведь это наш друг… Месье Венс пожал плечами.

– Женская выдумка! – только и сказал он.

– Вы так считаете?

Сантер покраснел и чувствовал, как краснеет.

– Однако я не вижу другой причины для похищения Марселя… Вы же сами…

– О, что касается меня, то я вообще не вижу никакой причины! – признался месье Венс и задумчиво добавил: – Хотя причина, разумеется, должна быть…

– Конечно! – согласился с ним Сантер. – Видимо, вы так и не узнали, каким образом могло осуществиться это похищение?

– Нет, – заявил месье Венс, – так и не узнал.

– А рыжий человек разгуливает тем временем на свободе. Я поклялся Жернико отомстить за него. И вот уже сколько дней…

– Ровно пять.

– Вот уже пять дней, как он исчез, как мы с его невестой в тревоге спрашиваем себя, жив он или мертв. Если он жив, ему надо помочь. А если мертв…

– …его невесте следовало бы сообщить об этом. Сантер подозрительно взглянул на месье Венса. Что имеет в виду детектив, на что он намекает?

– Извольте объясниться, – сухо сказал он.

– А что ж тут объяснять, дорогой месье Сантер! Если месье Жернико умер, об этом все должны знать и в первую очередь – мадемуазель Асунсьон. Хранить верность живому – дело вполне естественное. Но мертвому!.. По меньшей мере глупо, не так ли? Благородно, но глупо.

С этими словами месье Венс направился в спальню.

Сантер, онемев от ярости, услыхал вскоре, как он шарит там всюду. Инспектор открыл дверь, ведущую па лестничную площадку, вышел, потом вернулся; через полуприкрытую дверь, соединявшую гостиную со спальней, Сантер видел, как он опустился на колени возле кровати и стал внимательно разглядывать ковер… Что же надеялся отыскать полицейский? Чьи-то следы, пепел от сигарет, какую-нибудь ничтожную мелочь? Или хотел прочитать на гранатовом ковре историю похищения Жернико?

Жалкое ребячество… Сантер пожал плечами и, чтобы убить время, принялся один за другим открывать чемоданы и сумки Намота, сваленные в углу гостиной.

Изучая вещи своего бедного друга, Сантер предавался размышлениям. А поводов для глубоких и грустных раздумий хватало. Чудесное приключение, как называл он их начинание еще несколько дней назад, кончалось из рук вон плохо. Сначала первая таинственная смерть, потом исчезновение Жернико и этот неведомый преступник, который с неумолимой беспощадностью собирался сразить их всех шестерых, одного за другим… И еще – нет, главное, – Асунсьон, эта загадочная женщина, и странное поведение Перлонжура вчера вечером…

– Послушайте, – сказал Сантер довольно громко, чтобы Воробейчик мог услыхать его в другой комнате, – человек не может ведь улетучиться просто так! Вернее даже, два человека, причем один – умирающий… Неужели за пять дней вы так ничего и не нашли?

Ответ последовал не сразу.

– Нашел, однако, находки эти ничего не объясняют, а все осложняют… По крайней мере, в данный момент.

– Никаких свидетельских показаний?

– Никаких.

– Но…

Сантер в нерешительности умолк, потом все-таки продолжил:

– …вы говорили о смертельной опасности, нависшей над всеми нами… Неужели вы ничего не можете сделать, чтобы защитить нас?

Раздался звонок внутреннего телефона.

– Должно быть, это консьерж, – сказал Сантер.

Он не торопясь снял трубку.

– Алло… Да?.. Что? Как вы говорите?.. Кто? Ну конечно!..

– В чем дело? – крикнул месье Венс из спальни.

– Это Грибб! Нестор Грибб! – закричал Сантер. – Это Грибб! Старина Грибб!

Сантер бросился к входной двери и широко распахнул ее.

– Он едет! Я слышу, как поднимается лифт! И Сантер выбежал на лестничную площадку.

Месье Венс поднялся с колен и отряхнул брюки. Ему любопытно было взглянуть на Грибба. «Уцелел все-таки!» – невольно подумалось ему. Он не спеша прошел в гостиную, чтобы не мешать излияниям двух друзей.

Раздавшийся внезапно пронзительный, отчаянный крик заставил его выскочить на лестницу.

Он увидел Сантера, стоявшего возле лифта и державшего на руках какого-то мужчину. Голова и руки этого мужчины бессильно поникли, а в спине торчал кинжал.

ГЛАВА XII МЕРТВЕЦ В ЛИФТЕ

По меньшей мере странные обстоятельства убийства Нестора Грибба предоставили месье Венсу возможность впервые показать себя во всем блеске в том таинственном доле, которое ему поручено было расследовать.

– Скорее! – приказал он Сантеру. – Позвоните консьержу и скажите, чтобы он явился сюда с двумя полицейскими.

– Но…

– Не теряйте ни секунды! Телом займусь я…

Он и в самом деле положил убитого на лестничной площадке лицом вниз, разглядывая, не прикасаясь к нему, кинжал, послуживший причиной смерти «третьего из шестерки». Его серебряная рукоятка была отделана мастерски, когда-то, видимо, ее украшали драгоценные каменья, которые затем были выбиты из своих ячеек. Сделав такое открытие, инспектор едва заметно улыбнулся.

Он встал и в задумчивости воззрился на стоявшую перед ним кабину лифта.

– Ну что? – послышался сзади дрожащий голос. – Он умер?

– После такого удара?.. Конечно! Месье Венс долго глядел на Сантера, который только что снова вышел из квартиры, лицо его отражало множество обуревавших его чувств, в том числе печаль и ужас.

– Это… Это неслыханная вещь! – пробормотал Сантер, руки его тряслись. – Ка… Как он добрался сюда?



– Очень просто, на лифте!

– На лифте? – воскликнул Сантер. – С каких же это пор мертвецы управляют лифтом?

В эту минуту на площадке показались консьерж и два полицейских. Все трое отпрянули, заметив труп Нестора Грибба, однако прежде чем они успели что-либо сказать, месье Венс отвел полицейских в сторону.

Он наскоро рассказал им о том, что произошло, и наказал незаметно следить за входом в дом, пропуская в квартиры только его жильцов. Кроме того, он попросил одного из них сходить за третьим полицейским, с тем чтобы тот присоединился к месье Венсу на площадке третьего этажа и подежурил там.

Оба полицейских собрались уже уходить, когда на лестнице послышались чьи-то шаги. Не прошло и минуты, как на площадке появился Жан Перлонжур.

– Боже! – воскликнул он. – Что это?

– Это, это тело вашего друга Нестора Грибба, которого убили десять минут назад, – сказал месье Венс. – Зачем вы сами сюда пожаловали?

Тон, каким был задан этот вопрос, заставил молодого человека вздрогнуть.

– Мне надо было поговорить с Сантером, – ответил он хриплым голосом. – Сначала я зашел к нему в гостиницу. Там мне сказали, что я найду его здесь…

– Могу я проявить нескромность и спросить вас, что вы собирались сказать вашему другу?

– Это сугубо личный вопрос.

Месье Венс заколебался было, потом отвернулся.

– Ступайте, время не ждет, – обратился он к полицейским. – А вы подойдите сюда.

«Вы» – это был консьерж. Весь дрожа, тот в испуге приблизился. За одну неделю два преступления в доме… Третьего он наверняка не вынесет.

– Не бойтесь ничего, – сказал месье Венс. – И скажите мне, каким образом этот человек вошел сюда?

• Консьерж помолчал с минуту, собираясь с мыслями, потом ответил дрожащим голосом:

– Я находился у себя, когда он вошел в подъезд. Он сказал, что пришел к месье Сантеру. Я знаю друзей месье Сантера – вчера еще он снова назвал мне имена тех, кого ждет, – и когда этот… Этот господин заявил, что его зовут Грибб, я проводил его прямо к лифту. Затем вернулся к себе, чтобы предупредить месье Сантера… Вот и все.

– Если я правильно понял, вы самолично посадили его в кабину?

– Да, я… Я объяснил ему, как пользоваться лифтом, и я… Я сам закрыл за ним наружную дверцу.

– Вы видели, как поднимался лифт?

– Нет, месье. Он еще не тронулся с первого этажа, когда я вернулся к себе, чтобы позвонить месье Сантеру.

– Хотел бы я знать, почему.

– Этот… Пострадавший закуривал сигару, когда я уходил.

– Вы ничего больше не слышали?

– Нет. То есть… Я слышал, как закрылась внутренняя дверца.

– Если не ошибаюсь, в доме два выхода, и тот, что сзади, остается без присмотра?

– Да, он предназначен для поставщиков.

– Для поставщиков и, видимо, для убийц. Как работает лифт? Может лицо, которое находится внутри, открыть, если пожелает, внутреннюю дверцу и остановиться между этажами?

– Да, мосье. Но…

– Если лифт закрыт, могу ли Я снаружи дотянуться до кнопок управления, просунув руку сквозь решетку клетки лифта, и послать его таким образом на верхние этажи?

– Нет, месье. Если дверцы закрыты, до кнопок дотянуться нельзя.

Сантер, который, воспользовавшись этим разговором, отлучился, чтобы позвонить в прокуратуру, снова появился с листком бумаги в руках.

– Вот план первого этажа дома. Если это вам поможет…

– Спасибо, – сказал месье Венс, взяв план. [5]

То, что убийца Нестора Грибба проник в подъезд через дверь черного хода и спрятался в этой части вестибюля, сомнений не было. Но дальше-то что?..

– Вы сказали, что слышали, как закрывалась внутренняя дверца, когда входили к себе в комнату… Но если открыть наружную дверь, звук будет точно такой же?

Консьерж почесал в затылке.

– Пожалуй, что такой же, месье, ну или почти такой же…

– Ладно, – сказал месье Венс.

Он достал сигарету и закурил, погрузившись в раздумья. Сантер, Перлонжур и консьерж неподвижно стояли рядом, стараясь не мешать ему. На лестнице снова послышались шаги, на этот раз торопливые, и вскоре появился полицейский; не проронив ни слова, он застыл па краю площадки.

– Убийца, безусловно, прекрасно знаком с расположением здешних мест, возможно, он изучил дом во время убийства вашего друга Жернико, – снова заговорил месье Венс. – Я думаю, он проник в подъезд через дверь черного хода и спрятался в вестибюле, дожидаясь, пока Грибб войдет в кабину. Затем он присоединился к нему под каким-либо предлогом, а может, и просто так, совершенно открыто. Кинжал он, должно быть, прятал в рукаве. Отвлечь на какую-то долю секунды внимание своей жертвы и нанести сокрушительный удар – это для него сущие пустяки…



– Вы думаете? – возразил Сантер. – Какой же смелостью должен обладать этот человек, чтобы…

– Все говорит за то, что он человек смелый. К тому же особой смелости тут и не требовалось. Если бы консьерж заметил его до убийства, он бы назвался кем угодно, заявил бы, что вошел через дверь черного хода, и сообщил бы о своем намерении нанести визит одному из жильцов верхних этажей.

– Ну а потом? Потом? – настаивал Сантер. – Грибба я увидел сидящим на сиденье в глубине лифта, голова его упиралась в стенку, а шляпа сползла на глаза… Стало быть, он не мог…

– Ну, конечно, не мог! – воскликнул месье Венс. – Один вопрос, месье Сантер: когда вы открыли дверь лифта, кабина уже поравнялась с лестничной площадкой?

– Теперь, когда вы обратили на это мое внимание… Пожалуй, что нет! Я так торопился обнять Грибба, да и поведение его меня несколько озадачило, поэтому я открыл наружную дверь раньше, чем кабина лифта остановилась.

– В том-то все и дело! – с явным удовлетворением заявил детектив. – Это вы остановили кабину! Она не сама остановилась!

– Какая разница?

– Разница огромная!

Сантер едва заметно пожал плечами.

– Возможно, я и остановил кабину. Но ведь не я же привел ее в движение, как вы думаете? А теперь объясните нам, каким образом она поднялась.

– Охотно, – сказал месье Венс. – Если, конечно, вы согласитесь помочь мне восстановить ход событий… Вы, – обратился он к полицейскому, – вы останетесь возле трупа. И что бы вы ни увидели в ближайшие пять минут, не трогайтесь с места. А вы… – Он повернулся к консьержу. Вы спуститесь вместе со мной и этим господином, который будет исполнять роль жертвы…

Он указал на Перлонжура.

– И наконец вы, – сказал он, обращаясь к Сантеру, – вы пойдете в гостиную и будете ждать там телефонного звонка консьержа… А затем, когда кабина поднимется сюда, освободите месье Перлонжура… Вы не слишком торопились снять трубку… Вот и сейчас тоже не следует торопиться.

Месье Венс закрыл дверцы лифта. Вместе с Перлонжуром и консьержем он спустился па первый этаж, велев первому войти в кабину, а второго отправив в свою комнату.

– Вот вы и убиты, мой дорогой! – сказал он Перлонжуру. – Живы, но убиты… Потерпите немного… скоро вы оторветесь от земли…

Примерно в это же время Сантер услыхал телефонный звонок и пересек комнату, чтобы снять трубку. Затем, выйдя на площадку, он, как и в первый раз, услышал шум поднимающегося лифта. А затем и увидел его, увидел и Перлонжура на том самом месте, где видел Грибба, и, кинувшись к двери клетки лифта, открыл ее, как только кабина поравнялась с ним.

– Ничего не понимаю! – сказал Перлонжур. – Месье Венс помахал мне из-за сетки рукой, потом исчез. Я не прикасался к кнопкам. Кабина поднялась сама собой.

– Где Венс? – спросил, ничего не ответив на это, Сантер.

– Здесь! – послышался голос. Сантер в изумлении обернулся: инспектор спокойно спускался по лестнице.

– Теперь понимаете? – сказал он, ступив на площадку. – Убийца не отправлял лифт с первого этажа. Он вызвал его с четвертого…

– Боже милостивый! – молвил Сантер, вспомнив пророческие слова Жернико: «Дьявольская сила…»

Месье Венс окутал себя облаком дыма.

– Подведем итоги! Преступник, как я уже говорил вам, должен был спрятаться в вестибюле. Сделав свое дело, он выходит из лифта и закрывает за собой дверцы. Лифт в любую минуту готов тронуться. Консьерж тем временем снимает у себя в комнате телефонную трубку, чтобы предупредить месье Сантера… Тогда этот человек бежит вверх по лестнице и попадает, возможно, па эту самую площадку, когда вы, Сантер, вешаете трубку. С такою же быстротою он поднимается на четвертый этаж или – кто знает? – па пятый, и уже оттуда вызывает лифт, в котором находится труп Грибба. Но кабина не дойдет до четвертого этажа – или до пятого, – так как вы остановите ее по дороге…

– Ловко, но рискованно, – замечает Сантер, повторяя, не отдавая себе в этом отчета, слова своего собеседника.

– Это только так кажется. Вы же сами убедились, что на практике все выглядит иначе, результаты, я бы сказал, превосходят всякие ожидания…

– Почему бы убийце не скрыться через дверь черного хода, это ведь самое простое, – возразил Перлонжур.

– Кто его знает! Быть может, он и пытался это сделать, но увидел вас. Вы же пришли сюда сразу после того, как свершилось преступление, не будем забывать об этом. А может, он опасался, как бы консьерж не вышел снова после телефонного звонка, в таком случае он мог бы заметить его, подойти к лифту и поднять тревогу… Не исключено, что он действовал так из любви к острым ощущениям ИЛИ пристрастия к чисто сделанной работе. Прошу прощения за такие слова, но эта доставка на дом – дело рук своего рода артиста… А теперь, извините, я вынужден покинуть вас на несколько минут: мне надо попытаться отыскать наверху путь, которым воспользовался убийца, спасаясь бегством.

Сантер и Перлонжур увидели, как детектив сунул правую руку в карман пиджака и двинулся вверх по лестнице.

Долгое, время они стояли неподвижно, затем Перлонжур осторожно приблизился к телу Нестора Грибба, ревностно охраняемому полицейским.

С минуту он молча смотрел на него, потом прошептал:

– Бедняга!

– Жан! – заговорил, в свою очередь, Сантер. И голос его дрогнул.

Перлонжур повернулся к нему.

– Что?

– Надо… Нам надо защищаться! Жернико был прав. Придет и наш черед… Нам надо защищаться, Жан.

Тут как раз снова появился месье Венс.

– Я так и думал, – молвил он, сделав рукой неопределенный жест. – Крыша…

Казалось, он сам был удручен.

– Мне с трудом верится, что все происходило именно так, как вы нам объяснили, – не выдержал вдруг Сантер. – Неужели и в самом деле нет другого объяснения?

Месье Венс пристально посмотрел на него.

– Есть, – неожиданно сказал он. – Есть и другое… Но оно настолько ужасно, что я отказываюсь принимать его…

Бросив сигарету, которую он все это время не выпускал изо рта, месье Венс машинально раздавил ее каблуком и закончил свою мысль:

– По крайней мере, в настоящий момент.

ГЛАВА XIII ФРИДА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

– Молока?

– Нет, спасибо. – Лимон?

– Да, пожалуйста.

Сказав это, Сантер наклонился, со страстным любопытством вглядываясь в Асунсьон… Стало быть, ее очарование всегда будет предметом его неустанного восхищения?

Молодая женщина подошла к нему с чашкой в руках. Пять лет скитаний в условиях чаще всего омерзительных не помешали Сантеру, оказавшись в большом городе, быстро обрести свои привычки и снова стать безукоризненно светским человеком. Он взял из рук Асунсьон чашку и поставил ее на маленький круглый столик красного дерева, ловко придвинув его носком ботинка к своему креслу, и, прежде чем молодая женщина успела угадать его жест, привлек ее за руки к себе.

Не говоря ни слова, Сантер с восторгом смотрел па нее. На Асунсьон была узкая бордовая юбка и шелковая белая блузка. Колье из черного жемчуга резко выделялось на фоне ее матовой кожи. Она, как обычно, выглядела серьезной и вполне спокойной, уравновешенной, что совсем сбивало с толку молодого человека. В сотый раз он невольно задавался вопросом: испытывает ли эта женщина печаль из-за исчезновения своего жениха, а возможно, и его гибели? Вот уже час, как они вместе, и она пи разу не произнесла имени Марселя… Думает ли она еще о Марселе?

Ах! Как бы ему хотелось обнять ее, крепко прижать к себе и высказать наконец ей свою любовь!

Сантер неустанно думал об этом, воображению его рисовалась такая картина, но сам он оставался сидеть. Какая-то сила удерживала его. «Наверное, – с досадой думал он, – это потому, что я не знаю, жив Жернико или умер…»

Он отпустил руки Асунсьон, и она преспокойно села напротив него, по другую сторону стола. А что, если эта женщина, так же как и он сам, стала жертвой неизвестности, пленницей безысходной ситуации?

«Она наверняка не любит больше Марселя, – думал Сантер. – Я чувствую, что она его больше не любит». Да и его ли она любила, ведь она так мало его видела и так многого о нем не знала! Скорее всего она любила образ, который сама себе выдумала и который его бесславное возвращение, должно быть, начисто уничтожило!..

Он старался вспомнить все свои встречи с невестой друга, начиная с того первого визита, когда она приходила к нему на квартиру, и вплоть до свидания, которое она подарила ему в первый воскресный день сентября и которое так некстати прервал Перлонжур. Он обдумывал малейшие ее жесты, сказанные ею слова, лихорадочно пытаясь отыскать в них некий тайный смысл, отвечающий его желаниям, чтобы иметь возможность считать их если и не признанием, то хотя бы поощрением. Однако Сантер был искренен не только с другими, но и с самим собой и потому вынужден был признать, что Асунсьон никогда не выражала по отношению к нему ничего, кроме дружеских чувств, причем косвенных, ибо причину этого дружеского расположения следовало искать в ее любви к Марселю… Но Марселя она, видимо, уже не любила, так что…

Надо было бы поговорить с ней. Сантер понимал это, однако ему не хватало мужества или, лучше сказать, смелости. Надо было поговорить с ней без обиняков, высказать ей все как есть и, отбросив всякие расчеты, вручить ей свою судьбу. Но Сантер не мог на это решиться…

– Прошу прощения, – сказала вдруг Асунсьон, услыхав звонок в дверь. – Боюсь, что Мария ушла…

Сантер хотел предложить свои услуги и пойти открыть дверь, но молодая женщина уже вышла из комнаты. Он слышал, как она обменялась с гостем несколькими словами, затем дверь отворилась. Он опасался увидеть Воробейчика. Но вместо него появился Перлонжур и без тени смущения протянул Сантеру руку; о том, что он здесь, его, верно, предупредила Асунсьон.

– Это ты! – удивился Сантер и, пожимая ему руку, добавил: – Что ты здесь делаешь?

– Наверное, то же, что и ты, – отозвался Перлонжур, бестрепетно созерцая свою попавшую в плен руку. – Изучаю испанский.

Сантер ушам своим не поверил. Но выразить своего негодования не успел, так как снова появилась Асунсьон а направилась к настойчиво звонившему телефону.

– Это вас, – сказала она Сантеру, протягивая ему трубку.

– Меня? – изумился Сантер, нехотя взяв трубку. – Алло! – сказал он сердитым тоном.

Закончив разговор и повесив трубку, он взглянул па Асунсьон, стоявшую к нему спиной, затем на Перлонжура, игравшего шкатулкой для сигарет. Смеются они, что ли, над ним? Может, этот телефонный звонок только для того и нужен, чтобы удалить его из этого дома, из этой комнаты, благоухающей тонкими, пьянящими духами? Неужели и в самом деле придется оставить Жана и Асунсьон наедине?.. Видимо, придется, Воробейчик был настроен весьма решительно.

– Не беспокойтесь, – сказал Сантер молодой женщине, собравшейся было проводить его до прихожей. – Я и так был чересчур назойлив! – добавил он с горечью и явным намерением нарушить покой тех, кого оставлял здесь.

Воробейчика он увидел на террасе ближайшего кафе, тот в нетерпении курил одну сигарету за другой, дожидаясь, когда он придет.

– Прошу прощения, месье Сантер, но мне была крайне необходима ваша помощь, а ваш слуга сказал, где можно вас найти…

Сантер тотчас решил, что слугу следует выставить вон.

– Что там еще случилось? – спросил он не слишком любезно.

– Из канала только что вытащили тело, – сказал месье Венс, останавливая такси. – Тело совершенно голого мужчины, голова его разбита винтом буксира. На груди мертвеца обнаружена странная татуировка… Я подумал, что вы, возможно, могли бы опознать его.

Сантер ничего не ответил. Эта новость вызвала у него разноречивые чувства. Он испытывал отвращение, жалость, неясную тревогу, но и тайное удовлетворение тоже. Получив неоспоримое доказательство смерти Жернико, Асунсьон обретет свободу. А Сантер знал, что, кроме него, такого доказательства никто дать не может…

Впервые в жизни он очутился в морге. Он избегал смотреть по сторонам, где вытянулись неподвижно застывшие формы, покрытые белыми простынями сомнительной чистоты.

Мужчина, шедший впереди инспектора и его спутника, внезапно остановился.

– Вот этот, – сказал он и приподнял простыню.

– Весьма сожалею, – начал было месье Венс.

Но Сантер отстранил его и с жадным вниманием склонился над обнаженным трупом. Он увидел вздувшийся живот и страшно изуродованную голову, представлявшую собой бесформенное месиво переломанных костей и искромсанного мяса.

– Ужасно! – невольно вырвалось у него.

На груди мертвеца видна была зашифрованная татуировка, которую Жернико показывал ему с Асунсьон в роковой день своего возвращения:



– Ну что? – молвил месье Венс. – Я не ошибся?

– Подождите… – сказал Сантер.

Оставалась еще одна деталь, та самая, которую он один в целом мире мог подтвердить…

Ему вспомнилось, как Жернико на глазах у своей невесты и его самого распахнул на груди рубашку. Вспомнилось, как он старался не смотреть на Асунсьон из-за второй татуировки, ползущей, словно змея, к левой подмышке.

Склонившись над трупом, он сразу же обнаружил ее, сине-фиолетовую на мертвенно-бледном теле:



– Это он, Жернико! – заявил Сантер.

ГЛАВА XIV ПОСМЕРТНОЕ ОБВИНЕНИЕ

Если, подобно стилю Людовика XV, стилю Ренессанса или эпохи Директории, существует «безликий стиль», кабинет, который занимал месье Венс в полицейском ведомстве, являл собой ярчайший его образец. Полки с картотекой на голых стенах, два огромных окна без штор, маленький столик, на котором стояла пишущая машинка, два стула для посетителей, ничем не примечательный письменный стол и самое обычное кресло – вот и вся обстановка. Портативная лампа с зеленым абажуром – как все портативные лампы, – до глубокой ночи освещавшая бювар детектива, корзинка для мусора, похожая на прочие корзинки для мусора, словом, все самое что ни на есть обыкновенное.

Месье Венс пребывал в глубоком раздумье, когда в дверь постучал полицейский и вручил ему визитную карточку Жоржа Сантера.

Он как раз обдумывал порученное ему дело, которое с мертвой точки так и не сдвинулось. Таинственные и трагические события последних двух недель давали, конечно, возможность строить самые разные предположения, причем кое-какие из них подкреплялись вполне солидными доказательствами. В процессе расследования он отметил множество интересных деталей, обнаружил кое-какие факты, о которых пока умалчивал, но все это, как сам он устало сообщил Сантеру, лишь запутывало дело. Он не сомневался, что в один прекрасный день находки эти помогут установить истину, однако его удручало то, что жизнь нескольких людей все еще находится в опасности, и бывали минуты, когда его охватывало глубокое уныние оттого, что он не в силах защитить и спасти их. Ни сомнения, ни подозрения тут не помогали. В нужный момент таинственный убийца все равно нанесет удар, и арестовать его, видимо, можно будет лишь тогда, когда он захочет пожать плоды своего кровавого труда и тем самым разоблачит себя…

А пока что полиции не удавалось взять нужный след. Для проформы решено было пересмотреть дело, открытое после драмы на «Аквитании», но результата это, разумеется, не дало, да и наивно было бы на что-то надеяться. Полное отсутствие свидетельских показаний и вещественных доказательств не позволяло сколько-нибудь прояснить и вопрос о похищении Жернико; тело его теперь было найдено, но проследить путь похитителя не было ни малейшей возможности; правда, на основании степени разложения трупа судебно-медицинский эксперт смог установить, что в воду его бросили вскоре после похищения из квартиры Сантера, возможно, даже на другой день. Что же касается убийства Нестора Грибба – убийства, на котором лежала печать преступного мастерства, – то Воробейчик дотошно проделал весь путь, который избрал убийца, спасаясь бегством. То ость он поднимался на крыши, изучал соседние здания, открывал слуховые окна, исследовал все отверстия, лазил по чердакам, расспрашивал соседей. И все напрасно…

– Пусть войдет, – сказал он.

Минуту спустя явился Сантер, шагал он уверенно и торопливо, как и подобает человеку, намеревающемуся сообщить важные новости.

– Мы одни? Нас никто не может услышать? – спросил он на одном дыхании.

– Да, – сказал месье Венс, отвечая на первый вопрос. – Нет, – сказал он в ответ на второй. – Можете говорить без опаски.

Сантер сунул руку в карман.

– Сегодня после обеда я осматривал вещи Намота… и нашел там… вот это!

И он выложил на письменный стол инспектора конверт, содержавший несколько листков бумаги.

– Знаете, что это такое? – допытывался он, не отнимая руки от своей находки.

– Откуда мне знать?..

– Это своего рода обвинение, посмертное обвинение.

– Вот как?

– Читайте… Вот здесь… «Вскрыть Жоржу Сантеру, если я умру, не повидавшись с ним».

– Странно! – только и сказал месье Венс. – Не могли бы вы мне это оставить? Я прочитаю сразу же, как только смогу.

– А вы не можете прочитать сейчас? Мне кажется… Детектив открыл конверт и насчитал шесть страниц убористого текста.

– Не могу. Времени сейчас нет. Но не беспокойтесь, я обязательно прочту это до вечера.

Сантер не в силах был скрыть своей досады. Он один располагал новыми сведениями, причем сведениями первостепенной важности; ему очень хотелось обсудить все это с инспектором, а тот не проявил пи малейшего желания изучить его находку.

Сантер встал.

– Очень жаль, что вы настолько заняты и не можете оторваться даже па десять минут, чтобы прочитать эти странички. Остается пожалеть моих друзей, да и меня самого, ведь мы беззащитны перед лицом этого презренного негодяя! – сказал он, раздраженно схватив шляпу и хлопнув на прощанье дверью.

Месье Венс улыбнулся. Он всегда был склонен симпатизировать людям, которые его не любили. Истина заключалась в том, что он хотел ознакомиться с «обвинением» Намота без свидетеля.

И по мере того, как он читал это обвинение, улыбка на его лице проступала все явственней. Средь нагромождения напыщенных фраз, всевозможных оговорок, целых строчек многоточий и восклицательных знаков, делавших письмо Намота похожим па приключенческий роман дурного толка, месье Венс обнаружил такую фразу, тут же перечитав ее еще раз:

Этот Смит зол теперь на меня до смерти, и я нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день он меня прикончит.

Пожав плечами, инспектор продолжал чтение, из которого явствовало, что Анри Намот навлек на себя ненависть некоего Джона Смита. Намот считал этого прохвоста способным на все:

Он знает, что я богат и что наши друзья тоже богаты. Думаю, опасность грозит не только мне…

«Естественно!» – прошептал месье Венс.

Намот, который дописывал свое послание уже на борту «Аквитании», утверждал, что встречался со Смитом в Пекине дважды. Ему даже почудилось, будто он видел его па судне среди пассажиров третьего класса, однако фраза заканчивалась такими словами:

…может, это ошибка.

«Болван! – невольно подумалось месье Венсу. – Это письмо погубит тебя…»

Открыв один из ящиков письменного стола, он достал оттуда три образчика почерков – два мужских и одни женский – и, положив рядом, долго сравнивал с почерком того, кто писал письмо. Затем сложил все вместе в конверт, запечатал его и написал адрес:

Месье Омеру Маржо,
графологу,
улица Сет Тур, 8.

– Доставить срочно. Для исследования, – сказал он дежурному, прибежавшему на его вызов.

Затем снял телефонную трубку и набрал номер.

– Маржо?.. Говорит Венс… Отлично, мой дорогой. А вы?.. Я послал вам документы… Да, что-то вроде исповеди, наверняка подложной, и три образчика почерков… Да… Но я все-таки сомневаюсь: буквы уж очень разные… Да, конечно… Могу я на вас рассчитывать?.. Спасибо. До свидания.

Даже не положив трубку, он набрал кончиком карандаша другой номер.

– Месье Сантер?.. Да, прочитал… Очень интересно… Несколько неожиданно, но интересно… Этот Смит?.. О, в мире наверняка существует множество Джонов Смитов, и тысячи их – прохвосты… Не слишком оригинальное имя… Конечно, конечно… Вы нашли письмо в сумке?.. Нет? В чемодане?.. В одном из бумажников, лежавших сбоку?.. С левой стороны?.. Кстати, вы помните, я просил у вас образчик почерка всех ваших друзей?.. Вы дали мне только два… Вы обещали мне остальные, я хотел бы иметь их… Почему?.. Ни Намота, ни Жернико?.. А Перлонжура?.. Самому спросить у него?.. Договорились… Алло, еще один вопрос!.. Это обвинение в самом деле написано рукой Намота?.. О, для очистки совести… Вы хорошо знаете его почерк?.. Ладно… До свидания.

Месье Венс закурил сигарету и глубоко затянулся. Несмотря на всю свою ловкость, опасную ловкость, убийца на этот раз несомненно выдал себя.

ГЛАВА XV ПОБЕДИТЕЛЬ АТЛАНТИКИ

Выйдя из дому, Сантер сразу заметил Перлонжура, неподвижно стоявшего на другой стороне улицы. Он и вида не подал, что заметил его, однако встречи избежать не удалось: Перлонжур уже переходил улицу, направляясь к нему…

Жан и в самом деле намеревался поговорить с Сантером, чтобы рассеять возникшее между ними недоразумение. Он подстерегал друга, решив во что бы то ни стало затащить его в ближайшее кафе, где они спокойно, без помех, смогут все обсудить. Перлонжур не без резона думал, что лучше встретиться с Сантером на нейтральной территории, чем идти к нему домой.

Молодой человек осыпал себя в последние дни горькими упреками. Почему он торчит в этом городе, куда вернулся лишь затем, чтобы повидаться с Сантером и заключить его в свои объятия? Старая мать успела поглядеть на него перед смертью; с возвращением сына жизнь подарила ей последнюю радость, па которую она уповала, так что делать ему здесь больше нечего. Да и бумажник его день ото дня становится все более тощим, а бесчисленные корабли устремляются в открытое море, и необъятный мир снова зовет его…

– Чего тебе? – спросил Сантер.

– Я хотел бы поговорить с тобой.

– Нам не о чем с тобой разговаривать.

Сантеру пришлось остановиться, ибо Перлонжур преградил ему путь, но на лице его застыло жесткое, суровое выражение. Глядя, как они стоят друг против друга, никто бы не подумал, что этих двух мужчин связывала когда-то крепкая дружба.

– Я очень спешу, – сказал Сантер. – До свидания.

– Ты не можешь отказать мне, ведь всего несколько минут…

– Почему не могу?.. Повторяю, я очень спешу.

– Что я тебе сделал?

Этот вопрос несколько охладил Сантера. Он задумался. И в самом деле, что ему сделал друг? Пришлось признаться самому себе, что, по совести говоря, ничего плохого он ему не сделал.

– Ты думаешь, и правда надо?.. – начал он.

– Совершенно необходимо.

Сантер уступил столь решительному натиску, и через десять минут оба друга уже сидели за столиком тихого маленького кафе, где в этот час, кроме них, никого не было.

– Ну что? – спросил Сантер.

– Видишь ли…

Перлонжур, умолк. Он никак не ожидал, что будет настолько трудно выговорить коротенькую фразу, которая должна была послужить началом беседы: «Видишь ли, речь идет об Асунсьон!»

Одного упоминания этого имени было довольно, чтобы повергнуть себя в смятение, и он с грустью подумал, что Сантер, должно быть, испытывает то же самое. И хотя до сих пор они ни словом не обмолвились о своей любви, каждый из них с уверенностью – печальной уверенностью – мог сказать, что оба любят одну и ту же женщину, что оба они готовы умереть ради одной-единственной ее улыбки.

– …речь идет о Жернико, – закончил свою фразу Перлонжур.

– А-а! – молвил Сантер, слегка удивившись.

– Ты уверен, что это его тело?

– Само собой.

– И само собой ты собираешься сообщить об этом Асун… его невесте?

– Да, – глухо произнес Сантер.

– А ты не боишься, что, поступив таким образом, заставишь ее… страдать?..

– Кого ее?

– Асунсьон.

– Нет.

Наступило молчание. Оба, казалось, собирались с силами для предстоящей борьбы.

– Ты не прав… – осторожно начал Перлонжур. – Она еще успеет узнать об этом…

– Чем раньше, тем лучше. Я как раз шел к ней, когда встретил тебя. Асунсьон должна знать, что она свободна…

– О! Если она любила Марселя, думаю, она не скоро станет свободной…

– Мертвых не любят.

– Ошибаешься. Некоторых мертвых можно любить больше, чем живых.

Щеки Сантера вспыхнули.

– Это ты обо мне?

– Я не понимаю…

– Да не валяй дурака! Мы здесь для того, чтобы говорить о ней и ни о ком другом. Таково было твое намерение, когда ты сегодня шел ко мне. Что, мужества не хватило? Или чистосердечия?.. Ладно, давай я скажу вместо тебя. Я не боюсь слов. Ты любишь Асунсьон.

– Да, – выдохнул Перлонжур.

– Я тоже, тоже ее люблю! Я люблю ее – надо ли говорить об этом? – больше жизни… О! Гораздо больше жизни!..

– Естественно, Жорж, иначе ты не любил бы ее.

– Я полюбил ее с первого дня, с первого раза, как она пришла ко мне, чтобы узнать, есть ли новости от Марселя…

– А я, – сказал, в свою очередь, Перлонжур, – я полюбил ее в тот вечер, когда исчез Жернико, когда я вошел вслед за тобой в квартиру, где она лежала без сознания… Понимаешь, я полюбил ее до того еще, как увидел ее лицо.

– Я полюбил ее раньше тебя! – воскликнул Сантер.

– Я люблю ее, – молвил в ответ Перлонжур, – с тех пор, как вообще стал думать о женщинах.

Воцарилось недоброе молчание. Только что произнесенные ими слова, подтвердившие все опасения и неясные страхи, заставили их призадуматься. Что станется теперь с их прекрасной, с их братской дружбой?

– Мы не виноваты… – тихо произнес Сантер.

– Она тоже! – сказал Перлонжур.

– А ты… Ты часто с ней виделся?

– Реже, чем ты.

Такой ответ наполнил сердце Сантера радостью. Его терзала жгучая ревность. И он невольно видел в своем друге самозванца, бесчестного соперника. Ему мнилось, что у него самого почему-то больше прав па эту женщину. До того, как вернулся Жернико, надежд у него не было никаких, он молча страдал, не предполагая, что судьба в один прекрасный день может оказаться на его стороне. Но теперь он не желал ни с чем мириться. Перлонжур… Что ж, пришла его очередь молча страдать!..

– Мне жаль тебя, – сказал он.

– Жаль меня?.. Почему? – спросил Перлонжур.

Ему вспомнились редкие минуты, которые он провел наедине с Асунсьон. Вспомнились их разговоры о разных вещах, их тихие, дрожащие голоса – так говорят только в церкви. Но больше всего ему запомнился смех, прекрасный жемчужный смех Асунсьон, она так смеялась, когда он в шутку спел ей, встав на одно колено и положив руку на сердце, мальгашскую песенку:

Не люби меня, подружка,
Как ты любишь пресный рис,
Полюби меня, как краба,
Он и вкусен, и красив.

Он наклонился к Сантеру.

– А она когда-нибудь смеялась с тобой?

– Нет, – признался Сантер.

И сразу почувствовал себя глубоко несчастным, потому что с ним она никогда не смеялась. Зато Перлонжур…

– Думаешь, она любит тебя? – спросил он дрожащим голосом.

– Я не смею на это надеяться.

Такой ответ окончательно вывел Сантера из себя. Если бы Перлонжур задал ему этот вопрос, он наверняка ответил бы: «Не знаю!» Так почему же Жан отвечает иначе?

– И правильно! – воскликнул он. – И не надейся. Она никогда не полюбит нас – ни тебя, ни меня.

– Во всяком случае…

Перлонжур помолчал немного, потом все-таки сказал:

– Выбирать, естественно, ей.

Сантер с ужасом посмотрел на друга. Стало быть, он настолько уверен в себе, что не боится этого выбора?

– Ты беден! – не выдержал он.

– Увы, я слишком хорошо это знаю! А ты богат…

Сантер прикусил язык: получил по заслугам, так и надо.

– Успокойся, – продолжал Перлонжур, – я вовсе не собираюсь отказываться от своих слов и помню, что сказал тебе в первый день, когда вернулся. Мне не нужны твои деньги и деньги других тоже… Я буду работать… Да, работать!.. Ты же знаешь, до сих пор мне ни в чем не везло… Но что касается Асунсьон, я все-таки хочу попытать счастья… Прости меня, старик…

Сантер вдруг растрогался.

– Тебе не за что просить у меня прощения! Было бы несправедливо, если бы кто-то из нас добровольно пожертвовал собой, в особенности ты… Но я тоже хочу попытать счастья…

Перлонжур кивнул головой. Он страдал оттого, что впервые в жизни не мог уступить врожденному чувству благородства. А ведь раньше он с радостью готов был пожертвовать особой ради друзей! Он принадлежал к числу тех, для кого счастье одаривать других не шло ни в какое сравнение с радостной возможностью самому что-то получить. Но сегодня…

– Я вел себя глупо, – заметил Сантер. – Я был зол на тебя, старик. Я тебя ненавидел, понимаешь? Я говорил себе…

Он заколебался на какое-то мгновение, не решаясь высказать до конца свою мысль, потом продолжал:

– …Может, это тебя – тебя, старина! – сразит первым после Жернико неведомый убийца… Я ревновал, я и сейчас ревную… Но ты должен понять…

– Да, – сказал Перлонжур. – Я тоже не представляю себе теперь, как дальше жить без этой женщины… Каким пустым кажется мир, если рядом нет любимого существа.

Оба чувствовали себя усталыми, измученными, словно после долгой изнурительной ходьбы. Несмотря на откровенность состоявшегося разговора, они избегали смотреть друг на друга. Поставив на стол пустой стакан и закурив сигарету, Сантер вопреки своему желанию не решался покинуть друга тотчас после взаимных откровений, это было бы, на его взгляд, неэлегантно и даже подло. А Перлонжур тем временем машинально вытащил из кармана свежую газету, которую купил, дожидаясь Сантера.

Всю первую страницу занимала статья, украшенная множеством фотографий.

ЮБЕР АРДСОН
ПЕРЕСЕК АТЛАНТИКУ

Его ожидают сегодня на аэродроме Э… Едва успев взглянуть на фотографии, Перлонжур вскочил с криком:

– Тиньоль!.. Жорж, это же Тиньоль!..

– Что ты говоришь?..

Сантер вырвал газету из рук Перлонжура. Тот все твердил: «Тиньоль! Старик, это Тиньоль!», а у Сантера буквы плясали перед глазами:

Аэроплан Ардсона взлетел после второй попытки. После первой попытки он скользил на протяжении пятисот футов…

– Посмотри на фотографии! – воскликнул Перлонжур. На одной из них авиатор стоял возле своего аэроплана, на другой он был изображен до пояса.

– Да, – молвил Сантер, – сомнений нет, это Тиньоль.

– Он взял другое имя… Наверное, чтобы сделать нам сюрприз…

– Чтобы ошарашить нас! О, это на него похоже!.. Но… Жан, может, он уже прилетел.

– Нет-нет! Давай возьмем такси… Нам надо встретить его на аэродроме, устроить ему праздник.

И тут Перлонжур с Сантером переглянулись. Им пришла в голову одна и та же мысль, одни и те же образы возникли перед глазами: Намот, упавший в море с палубы «Аквитании», Жернико, сраженный нулей, Грибб, пронзенный кинжалом.

– Жан, надо предупредить Воробейчика… Кто знает, а что, если…

– Ты нрав. Поезжай. А я ему позвоню.

– Давай скорее. Я тебя подожду.

– Нет, старик. Хватай первое попавшееся такси. Зачем нам обоим опаздывать… Тиньоль наверняка очень огорчится, если не увидит никого из своих друзей… Без десяти четыре. А он должен прилететь в четыре. Тебе нельзя терять пи минуты…

– Венсу тоже! – крикнул Сантер, пускаясь в путь.

– Венсу тоже… Я его потороплю.

ГЛАВА XVI С НЕУМОЛИМОЙ БЕСПОЩАДНОСТЬЮ

Месье Венс взглянул на часы.

– Четыре часа, – сказал он своим спутникам. – На аэродроме мы будем в четверть.

Дворец правосудия остался позади. Автобус устремился к летному полю, непрерывно подавая сигналы. Он походил на мчащуюся с лаем собаку.

Перлонжуру не пришлось долго убеждать месье Венса, что его присутствие там необходимо. Жернико и Грибб были убиты через несколько часов после возвращения… а Намот во время своего возвращения. За Тиньолем следовало установить неусыпнее наблюдение, чтобы не пополнять зловещий список.

Воробейчик внезапно поднял голову. И все двенадцать сопровождавших его инспекторов и полицейских, все, как один, сделали то же самое…

С каждой минутой рев мотора становился все громче.

– Это он! – воскликнул месье Венс.

И тут как раз в небе появилась огромная птица. Она летела довольно низко, и на белом стрингере полицейские смогли прочитать выведенное узкими и длинными синими буквами название: «The Pilgrim». [6]

Месье Венс наклонился к шоферу.

– Скорее! Он будет там раньше нас.

Тем временем «Пилигрим» очутился над летным полем и под неистовые приветственные крики толпы, сбежавшейся со всех концов города и с трудом сдерживаемой полицейским кордоном, стремительно приближался к земле…

Едва прорезиненные колеса опустились на бетонированную площадку, как публика, прорвав заграждения, устремилась, размахивая шляпами и тростями, к аэроплану, который все еще никак не мог остановиться.

В этот самый момент автобус с Воробейчиком и его людьми подкатил к входу па аэродром, и сразу вслед за ним – такси, из которого вышел Сантер.

– Садитесь к нам! – крикнул ему месье Венс.

Однако дежурный получил строгое предписание: не пропускать на летное поле никаких машин без официального пропуска. Воробейчик в отчаянии наклонился к шоферу:

– Жмите!

И автобус, рванув с места, ринулся на поле, чуть не раздавив дежурного.

Как только авиатор Юбер Ардсон, он же Юбер Тиньоль, и его спутник Теодор Бат спустились с аэроплана, на котором они во второй раз после Линдберга [7]преодолели Атлантику, их подхватила обезумевшая толпа, и оба очутились верхом на чьих-то могучих плечах: началось их триумфальное шествие.

Юбер Тиньоль был худым и высоким. Лицо костлявое, острые скулы, выпуклый лоб, волосы редкие. Устало улыбаясь в ответ на восторженный гул бушевавшей толпы, он порылся в карманах комбинезона и, вытащив смятую пачку сигарет и коробку спичек, с жадностью закурил, делая торопливые, короткие затяжки. Затем огляделся вокруг, в нетерпении пытаясь отыскать средь колышущегося моря голов лица своих друзей.

Но на пути Сантера и месье Венса в эту минуту встали новые затруднения. Им пришлось выйти из зажатой толпой машины, энергично работая локтями, они старались пробиться сквозь ряды зевак. Воробейчик приказал своим людям не спускать с авиатора глаз и всеми способами попробовать приблизиться к нему. Взглядом он искал Сантера, минуту назад находившегося рядом с ним, а теперь вдруг исчезнувшего.

Юбер Тиньоль – его недавний подвиг снова подтвердил это – не привык бездействовать. Ему надоело с триумфом восседать на чужих плечах, хотя любой другой на его месте только-только вошел бы во вкус. Наклонившись к мужчине, который нес его, он весьма любезно попросил того опустить его на землю. Мужчина расхохотался и еще крепче сжал ноги героя. Тогда тот без долгих разговоров начал бесноваться, как сущий дьявол, противясь всеми силами принуждению, и через пять минут на радость своим обожателям добился своего, вырвавшись на волю.

Очутившись на земле, Тиньоль, он же Ардсон, почувствовал легкое головокружение и вынужден был прислониться к подставленному кем-то плечу. Затем, сделав несколько прыжков, чтобы размять ноги, он, прежде чем кто-либо успел разгадать его намерения, врезался головой в самую гущу своих поклонников и помчался к безлюдной части летного поля.

Огорчившись тем, что не увидел друзей, он почувствовал неодолимое желание обрести свободу движений и без промедления бежать к ним. Он сам виноват в том, что они не пришли встречать его. Напрасно он, желая поразить их, взял псевдоним. Никто из них, верно, не видел его фотографии, не узнал в Ардсоне Тиньоля.

Побег авиатора заметили многие, и если поклонники отказались от мысли преследовать его, то совсем иначе настроены были месье Венс, инспектора, которым надлежало охранять Ардсона, и некий персонаж высокого роста в черной фетровой шляпе с широкими полями, державшийся несколько поодаль и торопливо бросившийся к запасному выходу, куда направлялся Тиньоль.

– Так и есть! – решил месье Венс, припускаясь бегом. – Он сбежит от нас!

И принялся громко кричать:

– Ардсон!.. Тиньоль!..

Однако расстояние помешало авиатору услыхать свое имя. За спиной он улавливал лишь неясный гул – новый взрыв приветствий, подумалось ему, или ропот толпы, выражавшей недовольство тем, что жертва ускользает… Но это только подстегнуло его.

Через несколько минут он уже добрался до запасного выхода с летного поля. Ступив на узенькую разбитую дорожку, которая после двух-трех внезапных поворотов соединялась с шоссе, Тиньоль издал радостный клич. Он увидел автомобиль, который медленно приближался, подскакивая на ухабах.

Авиатор бросился ему навстречу и сделал знак остановиться. Высокий, бородатый шофер в надвинутой на глаза фуражке тут же повиновался.

Тиньоль назвал ему адрес Сантера и обещал щедрые чаевые, если тот, не теряя ни секунды, согласится отвезти его.

Водитель молча кивнул, и Тиньоль прыгнул в машину.

Пока она разворачивалась торопливо, насколько, правда, позволяло состояние маленькой разбитой дорожки, Тиньоль с раскаянием вспомнил о «Пилигриме». «Ничего! – успокаивал он себя. – Ват позаботится о нем…» И тут его осенила другая мысль.

«Где, черт возьми, я видел этого типа?» – подумал он.

Под типом он разумел водителя машины.

Когда месье Венс и его люди выбрались на маленькую разбитую дорожку, прошло уже пять минут с того момента, как машина скрылась за первым поворотом. Теперь уже она выезжала на шоссе.

Детектив с досадой поморщился. Он потерпел жестокое поражение. Самое лучшее, что можно сделать, решил он, это вернуться поскорее в город и установить наблюдение за квартирой Сантера, куда наверняка поспешил Тиньоль.

Увы! Через несколько часов вечерние газеты сообщали на первых страницах о сенсационном событии: исчезновении Юбера Ардсона, победителя Атлантики.

ГЛАВА XVII МЕСЬЕ ВЕНС ВЫСКАЗЫВАЕТ ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ

– Как только месье Венс придет, попросите его зайти ко мне в кабинет, – сказал месье Воглер.

И когда полицейский вышел, снова погрузился в чтение труда А. Пьерона «Роль мускульных ощущений в ориентировке муравьев».

Воробейчик не заставил себя ждать, но вид его не мог не вызвать удивления. Небритый, с мятым платком, торчавшим из верхнего кармана пиджака, он выглядел так, будто и не прилег за ночь.

– Добрый день, Венс, – сказал судебный следователь, пожимая ему руку. – Садитесь… Вы читали утренние газеты?

Он подвинул целую кипу газет своему сотруднику.

– Кое-какие читал.

– «Экспресс»? «Об»? Месье Венс кивнул головой.

– Дают жару! – только и сказал он.

Месье Воглер закрыл «Роль мускульных ощущений в ориентировке муравьев», аккуратно положил книгу рядом с бюваром и заметил:

– Они правы… Намот на борту «Аквитании»… Жернико у Сантера… Грибб, тоже у Сантера… Вчера Юбер Тиньоль – или Ардсон, как вам угодно, – о котором нам до сих пор ничего не известно… Когда намечается пятая жертва?

– Очевидно, в самом ближайшем будущем.

– Это «очевидно» говорит о многом в плане ваших дедуктивных способностей, хотелось бы, однако, услышать и о возможностях защиты.

– Это порицание?

– Не будем горячиться, друг мой. Но, насколько мне известно, кое-кто из ваших товарищей горит желанием заняться этим делом. От вас зависит не давать повода для нареканий. Должен признаться вам, что я и сам подумывал, а не привлечь ли нам инспектора Малеза…

– Инспектор Малез настоящий ас… И, в общем-то, второй человек будет не лишним в борьбе с убийцей Намота и его друзей.

И в заключение месье Венс счел нужным добавить:

– Вам известно, что у меня есть собственное состояние, это дает мне некоторую независимость, Я нисколько не стремлюсь к повышению в звании.

Месье Воглер отлично знал это, и, пожалуй, именно это обстоятельство заставляло его особенно ценить услуги, которые оказывал ему инспектор.

А тот между тем продолжал:

– Я бы даже сказал, что мне это вовсе не нужно… Так что не бойтесь задеть мое самолюбие. Дело, которое вы мне поручили, не совсем обычное и… Если хотите знать мое мнение, тут кроется что-то мерзкое.

– Мерзкое?..

– На мой взгляд, это самое подходящее слово. Более точного определения для действий убийцы и не подберешь, они в самом деле омерзительны.

Помолчав, месье Венс добавил:

– Словом, это пропащая душа.

Месье Воглер знал, что его собеседник человек глубоко верующий. Знал также и излюбленные выражения месье Венса, благодаря которым людям поверхностным после получасовой беседы с ним казалось, будто они постигли его целиком, хотя на деле это было далеко не так, но им-то он представлялся обезоруженным.

– Я не сомневаюсь, что вы сделали немало интереснейших открытий, которые позволяют вам видеть это дело совсем в ином, непостижимом для меня свете, – сказал судебный следователь. – Вопрос не в этом. Убийце, я уверен, от вас не уйти… Но неужели вы и дальше позволите ему совершать преступления? Вот за что вас осуждают…

Постучав указательным пальцем по стопке газет, он продолжал:

– Еще две жертвы, и убийца добьется своего. Неужели ничего нельзя сделать, чтобы спасти их?

Месье Венс покачал головой.

– Не две, а три жертвы… Хотя, может, и две, да только не те, о ком вы думаете…

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что Сантер и Перлонжур действительно подвергаются смертельной опасности, но не оба вместе… Либо Перлонжур, но тогда уж и его мать, которая, не забывайте, наследует его долю… Либо Сантер и мать Грибба, которая подвергается опасности и в том, и в другом случае…

И он повторил еще раз:

– Нет, не думаю, чтобы Сантер и Перлонжур вместе подвергались опасности.

– А почему, позвольте вас спросить?

– Да потому, что у меня есть все основания предполагать, что один из них и есть тот самый человек, которого мы ищем, – невозмутимо ответил месье Венс.

– Уж не хотите ли вы сказать, что один из них – убийца?

– Именно так.

Месье Воглер откинулся на спинку кресла, воцарилось молчание.

Воробейчик первым нарушил его:

– Вы только что спрашивали меня, нельзя ли их спасти… Можно… Если незамедлительно арестовать.

– Обоих?

– Обоих… Месье Сантер сообщил мне, о чем говорил его друг Жернико в злосчастный день своего возвращения. За полчаса до того, как его ранили, Жернико высказал предположение, что некий неизвестный, узнав о договоре, связавшем пять лет назад шестерых друзей, решил будто бы уничтожить их всех одного за другим, чтобы в конечном счете завладеть добытым ими богатством. Я не очень хорошо себе представляю, каким образом этот человек сможет осуществить свой замысел, не имея на это, в сущности, никаких прав. Богатство Сантера и его друзей заключается не в мешках золота, как в добрые старые времена. Скорее уж, думается, оно должно находиться в разных местах и вложено в земли, в какие-то фирмы и предприятия, разбросанные повсюду, согласитесь, украсть это практически невозможно. То есть, иными словами, вывезти.

– Разумеется, – подтвердил месье Воглер.

– Беда в том, что Жернико не продумал до конца выдвинутую им версию, – продолжал месье Венс. – Если и в самом деле допустить, что убийца вовсе не является неким неизвестным лицом, что это действительно кто-то из шестерых друзей…

Судебный следователь попытался было возразить, но его собеседник твердо повторил еще раз:

– …действительно кто-то из шестерых друзей. Как все в таком случае становится просто! Прежде всего он в курсе всех действий шестерки. Ибо нельзя не удивляться тому, что, начиная с момента гибели Намота, убийца всегда оказывался в нужное время в определенном месте, чтобы поразить очередную жертву сразу же после ее возвращения.

– Вы говорите о Намоте, но…

– Я предвижу ваше возражение. Сантер и Перлонжур находились здесь, когда их друг – случайно или нет – упал с палубы «Аквитании». Что ж, могу вам на это ответить следующее. Во-первых… Почему гибель Намота не могла быть случайной? Ведь в таком случае его смерть послужила бы толчком для убийцы, подала бы ему в какой-то мере мысль убить остальных своих друзей, а если бы его заподозрили, он вполне мог ответить: «Позвольте, как же так! Не было у меня возможности убить Намота…» Только на основании двух очевидных убийств – Жернико и Грибба – и одного исчезновения мы не имеем права утверждать, что и Намота, следовательно, тоже убили.

– Но Жернико уверял…

– Жернико вернулся больным и к тому же ничего определенного не утверждал. Вы можете также, чтобы опровергнуть мое предположение о несчастном случае, сослаться на пресловутое посмертное обвинение Намота… Однако у меня есть все основания думать, что обвинение это написано не Намотом: я сейчас вернусь к этому вопросу. Во-вторых… Убийца может иметь сообщника, который находился на борту «Аквитании». Я склонен верить, что у убийцы действительно есть сообщник. Это объяснило бы множество разных вещей и, главное, бросило бы тень на третье лицо. Правда, в отношении этого лица мои подозрения не имеют под собой достаточно твердой почвы… Однако я продолжаю. Итак, убийца – один из шестерых друзей. В таком случае нетрудно распознать интерес, который толкает его на убийство, ибо он один останется в живых и…

– …и станет, следовательно, единственным наследником их общего состояния? А вы подумали о том, что тем самым он разоблачит себя?

– Необязательно. Этот человек воистину злой дух. Он, должно быть, предусмотрел все. Либо его безнаказанность обеспечит неопровержимое алиби, либо он отыскал что-то другое… Наверняка, мне кажется, отыскал что-то другое… Хотя подозрение, разумеется, рассеять не так-то просто.

– А… если они погибнут все шестеро? Вернее, все восемь, ибо следует считать мать Перлонжура и мать Грибба?

– Что ж, тогда остается только третье лицо, то самое, о котором я сейчас упоминал… Однако я что-то плохо себе представляю, каким образом этому лицу удастся завладеть богатством шестерых друзей, сделать это ему будет еще труднее, чем Сантеру или Перлонжуру…

– Кто же это лицо? – спросил месье Воглер. – Я имею право знать.

– Зато у меня нет права сказать вам это. Судебный следователь заерзал в кресле.

– Безумная история! Невероятная! Самая смехотворная история за всю мою карьеру! А что вы думаете об этом Джоне Смите, который?..

– Наивная мистификация.

– Мистификация! – воскликнул месье Воглер в ужасе. – Неужели вы думаете, что у Намота перед смертью не было других забот, как разыгрывать своих друзей?

– Разве я не говорил вам, что посмертное обвинение Намота написано не им?

– А кем же, черт возьми, оно, по-вашему, написано?

– Убийцей.

– Кем?

– Вещи Намота были сложены в квартире его друга Сантера. В тот самый день, когда вы занялись расследованием обстоятельств исчезновения Жернико, я попросил у Сантера разрешения осмотреть этот багаж вместе с ним. Он ответил, что нам придется назначить встречу на завтра, так как он собирается провести два или три дня в гостинице. Я тотчас принял решение проникнуть к нему на квартиру ночью и осмотреть вещи в его отсутствие… Что я и сделал.

– Не слишком законная мера, – заметил месье Воглер. Пренебрежительно пожав плечами, месье Венс продолжал:

– Ничего особенного среди вещей Намота я не обнаружил. Уверяю вас, я перевернул и проверил все и в том числе, естественно, пресловутый бумажник в чемодане, где, как уверяет Сантер, он нашел письмо Намота… В тот момент его там не было…

– Но…

– Стало быть, кто-то положил его туда в последующие дни… Вопрос зачем? А затем, чтобы направить подозрение полиции по ложному пути, дабы она сломя голову бросилась на поиски предполагаемого Джона Смита… Само имя своей банальностью должно бы вызвать у вас подозрение относительно подлинности так называемого обвинения Намота… А что в этом обвинении конкретного?.. Ничего, ровным счетом ничего… Слова, слова… Повторяю, мистификация…

Месье Венс умолк на мгновение, затем продолжал:

– Я многого ждал от этого письма. Я надеялся, что и вы поймете ошибку, допущенную этим чересчур ловким убийцей… Ибо письмо его было ошибкой. Однако и это никуда нас не продвинуло. Я отдал сравнить почерк Сантера, Тиньоля и… и еще одного лица с почерком того, кто писал письмо. У Маржо, графолога, нет ни малейших сомнений. Никто из этих троих письма не писал. Но мне не удалось пока раздобыть и дать ему для сравнения образец настоящего почерка Намота, а также Перлонжура, который старательно избегает меня. Впрочем, это ничего еще не доказывает. Убийца, должно быть, не сам писал письмо, он, верно, дал его написать своему сообщнику или кому-то, кто знает толк в фальшивках. А-а! Это крайне осторожный человек… и допущенная им ошибка, должен признать, совсем не так серьезна, как мне показалось вначале.

Месье Воглер вытянул под столом ноги и скрестил руки.

– Что вы собираетесь делать?

– Ситуация, как вы, наверное, догадываетесь, весьма деликатная. Я уже задавал несколько вопросов – правда, довольно беглых – Сантеру и его другу. А теперь… Как вы отнесетесь к хорошенькому аресту, самому что ни на есть противозаконному? Мы посадили бы под замок одного виновного, а другого невиновного – и это не просто предположение, а, в общем-то, почти что уверенность… Но тогда мы могли бы совершенно спокойно искать тому доказательства, и уж, по крайней мере, одну-то жертву удалось бы вырвать из рук убийцы. Если же вам не правится это – а я вижу, что вам это не нравится, – я могу срочно вызвать этих господ и подвергнуть их самому настоящему допросу по всем правилам… Алиби ну и все остальное…

– Мне это больше по душе! – признался месье Воглер. Опустив руки, он забарабанил пальцами по бювару.

– К тому же у нас нет доказательств, что Тиньоль в настоящий момент умер… Речь, возможно, идет всего лишь о бегстве?..

– Не смею на это надеяться.

– А исследование татуировки на груди Жернико ничего не дало?

К удивлению своему, судебный следователь увидел, как омрачилось лицо его собеседника. Казалось, тот почему-то внезапно перешел к обороне:

– Нет. Ничего сколько-нибудь полезного. Должен сказать, странная вещь эта татуировка, вернее, татуировки… Не менее странная, чем обнаруженная на теле Жернико рана…

Воглер изумленно поднял брови.

– Какая рана?

– Рапа на запястье. У Жернико не было ее в тот вечер, когда он вернулся. По всей видимости, ему нанесли ее уже после похищения… Конечно, это детали. Тем не менее может случиться так, что благодаря им в ближайшие дни я сумею пролить свет…

– Постарайтесь поскорее превратить этот свет в победный фейерверк! – воспользовавшись случаем, подхватил судебный следователь, которому все это порядком наскучило, ему не терпелось вернуться к своим муравьям.

Он встал.

– Извините, что я придал некоторое значение упрекам, адресованным нам прессой, – сказал он в заключение. – Не сомневаюсь, что вы распутаете это дело в самое ближайшее время.

– А если погибнет еще один человек?

Судебный следователь развел руками, мол, от судьбы не уйдешь, и месье Венс, не вдаваясь больше ни в какие подробности, вернулся к себе в кабинет.

Лицо его было сурово. Глаза блестели. Всем своим видом он словно хотел показать, что намерен, согласно излюбленному выражению полицейских с того берега Ла-Манша, «пощипать перья».

ГЛАВА XVIII ТАЙНА АСУНСЬОН

– Садитесь, мадам, – сказал месье Венс.

Третье лицо, чье имя он час назад отказался назвать судебному следователю, находилось перед ним.

– Прошу прощения, что пришлось вызвать вас сюда… Но сегодня мне предстоит допрашивать других людей, и я просто не смог бы выбрать время, чтобы заехать к вам…

Выкладывая все это, он разглядывал свою посетительницу и, хотя, в общем-то, был настроен против женщин, особенно против красивых – товарищи считали его женоненавистником, – не мог устоять перед соблазном и втайне восхищался этой женщиной.

Ее черный туалет был просто чудом, верхом совершенства, его можно было бы принять за траур, если бы не огромная хризантема цвета ржавчины, украшавшая корсаж. Месье Венс не без досады вынужден был признать, что она выглядит на удивление спокойной, словно пришла в гости к одной из лучших своих подруг. Он понимал, что придется действовать с величайшей осмотрительностью, что труднее всего ему будет добиться успеха, допрашивая эту женщину.

Первой в наступление с обворожительной улыбкой пошла Асунсьон.

– Не стесняйтесь, месье Венс, допрашивать меня по всем правилам, – сказала она немного нараспев – этот тон был одним из вернейших способов в ее арсенале, когда она хотела обольстить собеседника. – Я была несколько удивлена, что полиция не трогает меня, полагаю, что исчезновение Юбера Тиньоля, победителя Атлантики, толкнуло вас на крайние меры…

– Что вы имеете в виду, мадам?

– А вот что: меня ничуть не удивит, если я, в свою очередь, вызову подозрения у правосудия. Удел невиновных быть под подозрением, тогда как прохвосты спокойно разгуливают на свободе. Поэтому вы видите перед собой женщину, расположенную со всей искренностью отвечать па ваши даже самые нескромные вопросы. Знайте также, что вам не следует особо щадить меня в отношении исчезновения Марселя… то есть моего жениха… Месье Сантер рассказал мне, что с ним сталось…

Месье Венс почувствовал смущение. Он ощущал превосходство этой женщины, всегда относившейся к нему с явной симпатией. Достоинство, с каким она держалась, и очевидное стремление не уклоняться от вопросов детектива лишало того возможности действовать с нарочитой резкостью, хотя его первоначальное намерение было именно таково.

Ну как решиться сказать посетительнице, что он подозревает ее наравне с Сантером и Перлонжуром, как решиться расспрашивать ее о личной жизни, когда убийство жениха причинило ей, видимо, острую боль, повергло в глубокое горе, хотя внешне она всеми силами старалась не показывать этого?..

Месье Венс еще раз взглянул на Асунсьон, его поразило, с каким тщанием отнеслась она к своему туалету. Ему казалось, что горе лишь придает ей еще больше очарования; Асунсьон не поддалась обрушившемуся на нее несчастью и не махнула на себя рукой, а, напротив, являла постороннему взору редкую гармонию тканей и красок. «Есть такие, – думал инспектор, – кто никогда не открывает свою душу, и если уж гибнет, то гибнет молча…» И все-таки этого аргумента казалось ему недостаточно, в глубине души он даже сердился на эту женщину, испытывавшую горькие чувства, но не дававшую ни малейшего повода для жалости.

– Итак, месье Венс, что вы желаете обо мне знать? – тихонько продолжала Асунсьон. – Возможно, вы захотите узнать, где я была и чем занималась, когда убивали Намота и Грибба? Ибо, что касается моего жениха, то, как вам известно, я была рядом, когда его ранили из револьвера…

Месье Венс поднял руки в знак протеста. Он чувствовал себя смешным и ничтожным. Ему вдруг открылась беспочвенность его подозрений. Как эта хрупкая женщина могла быть причастна согласно собственным ее словам к убийству Намота и Жернико? Он подумал о сообщнике, существование которого не оставляло у него никаких сомнений, и задался вопросом, не могла ли Асунсьон знать об исчезновении своего жениха гораздо больше, чем говорила. Настолько было фантастично похищение Жернико, не говоря уже о том положении, в каком была найдена молодая женщина – голова закутана серой кисеей, вокруг шеи – шелковый шнурок! А этот обморок – ведь она так мужественно вынесла все последующие испытания – нельзя ли было разыграть его? И, наконец, вспоминая убийство Грибба, месье Венс невольно убеждал себя с некоторой долей наивности: «Уроженка Сеговии вполне способна всадить кинжал…»

Но, поглядев на изящные, тонкие руки молодой женщины, он снова устыдился самого себя, своих мыслей. Какой интерес могла извлечь испанка из гибели жениха и его друзей?.. Чего бы ему это ни стоило, инспектор решил выяснить по крайней мере это обстоятельство.

– Вы видите, сколь велико мое смущение, – любезно начал он. – Я бы все отдал, мадам, чтобы избавить вас от нового испытания. Однако общественность вполне резонно возмущается гибелью стольких людей, и мы обязаны использовать любое средство, чтобы пролить свет на это дело. Ваше приглашение задавать вам любые, даже самые нескромные вопросы заставило меня отбросить последние сомнения….

И месье Венс продолжал, стараясь не глядеть на посетительницу:

– Я не мог не заметить, каким вниманием окружают вас в последнее время месье Сантер и месье Перлонжур. Из этого можно сделать определенный вывод, возможно, ошибочный, я сразу готов признать это… Тем не менее я вынужден спросить вас, не собираетесь ли вы в скором времени стать женой одного из них?..

Вопрос рискованный! Однако реакция Асунсьон – Сантер и Перлонжур не раз уже имели возможность убедиться в этом – чаще всего обманывала всякие ожидания.

– Нет, пока еще нет! – просто сказала она своим теплым, мелодичным голосом. – Кстати, меня мучают сомнения… Возможно, я не совсем верно понимала необходимость говорить правосудию всю правду до конца…

Инспектор с любопытством посмотрел на посетительницу.

– Уж не хотите ли вы сказать, что скрыли какое-то обстоятельство, способное?..

– Судите сами. Я заявила судебному следователю, что Марсель Жернико был моим женихом. Это неправда…

Помолчав немного, она закончила свою мысль:

– Он был моим мужем.

Месье Венс откинулся на спинку кресла. Это запоздалое признание открывало перед ним неожиданные горизонты.

– Вы, верно, знаете, что я встретила Марселя на Бермудских островах, – продолжала молодая женщина. – С первой же нашей встречи он объявил, что любит меня.

На другой день он отплывал в Чарлстон. На борту корабля находился миссионер, и Марсель умолял меня немедленно соединить наши судьбы. О том, чтобы я разделила с ним скитания, и речи не было, но он надеялся таким образом крепче привязать меня к себе; этот брак вселял в него уверенность, что я буду преданно ждать его, придавал ему в какой-то мере мужества и силы, чтобы преуспеть в ближайшем будущем. Ему нетрудно было убедить меня, и мы соединили свои судьбы за несколько минут до его отплытия…

«Итак, – думал месье Венс, слушая рассказ Асунсьон, – она тоже имеет право на часть состояния шестерых друзей, она тоже может быть заинтересована в их смерти…»

– Вот почему, – сказала в заключение молодая женщина, – я не смогу выйти замуж в скором времени… Это будет второй брак…

Множество самых разных мыслей одолевало Воробейчика. Всего несколько минут назад в возможности стать женой Сантера или Перлонжура он видел для молодой женщины способ предъявить в один прекрасный день свои права. Но так как она была супругой одного из погибших и уже обладала такими правами, никакого особого интереса в новом браке у нее не могло быть. Следовало ли в таком случае думать – а легкость, с какой Асунсьон сообщила об этом, лишь подкрепляла такую версию, – что предполагаемое замужество должно было отвести подозрения полиции?

Раздался стук в дверь, и вошел дежурный: Жорж Сантер просил его принять.

Воробейчик, который горел желанием учинить ему допрос без промедления, встал, думая про себя: «От меня, моя крошка, тебе так легко не отделаться…»

Однако внешне никак не проявил своих чувств и проводил посетительницу с преувеличенной любезностью, всячески стараясь выразить ей свою симпатию. Он и в самом деле не мог избавиться от мысли, что если молодая женщина невиновна, то ей грозит неминуемая гибель.

В том-то и заключалась странность этого дела: невиновный рано или поздно становился жертвой…

ГЛАВА XIX САНТЕР НЕГОДУЕТ

«Но почему же сразу было не признаться в этом? – недоумевал месье Венс, вернувшись к себе в кабинет. – Почему сразу не сказать, что Жернико был ее мужем?.. Что его – стыдливость, желание оградить свою частную жизнь?.. Или, может…»

Прервав свои размышления, месье Венс поднял голову: в кабинет вошел Жорж Сантер.

– Что все это значит? – разразился он с ходу, не обращая внимания на протянутую руку инспектора.

– В чем дело? – изумился месье Венс.

– С каких это пор вы, желая встретиться с кем-то из нас, посылаете за нами полицейского? Пускай в штатском, по все-таки полицейского…

Воробейчик развел руками, как бы извиняясь.

– Очевидно, мои указания неверно истолковали… Я всего-навсего распорядился, чтобы вас поставили в известность о том, что мне необходимо срочно поговорить с вами.

– Срочно?.. Да что вы… И поэтому меня тащат сюда как… как преступника?..

– Садитесь, прошу вас, – сказал месье Венс и сам снова сел за письменный стол. – Положение более чем серьезно, надеюсь, вы извините неуместное рвение одного из моих подчиненных.

Сантер ничего не ответил и остался стоять, опираясь на трость, с перчатками в руках.

– Вы сами поведали мне о предположении, высказанном незадолго до смерти вашим другом Жернико, – продолжал месье Венс. – Он утверждал – вероятно, вы помните это? – что какой-то неизвестный проведал тем или иным образом о пакте, связавшем вас и ваших друзей пять лет назад. Он еще добавил, вызвав у вас недоверие, что человек этот намеревается завладеть добытым вами богатством, неумолимо уничтожив вас одного за другим…

– К чему вы клоните? – сухо прервал его Сантер.

– Так случилось, что я вернулся к версии вашего друга Жернико и досконально изучил ее. На то были серьезные причины, окажите милость поверить мне па слово. И в результате я пришел к такому заключению: убийца не может быть неизвестным чужаком, ибо у него практически нет возможности завладеть состоянием всех шестерых, вернее, следовало бы сказать, девятерых…

Не обратив внимания на цифру «девять», Сантер подхватил насмешливым тоном:

– Естественно! Предположение было смехотворным! Я сразу сказал об этом Жернико, и не требуется большого ума…

– Ну не так уж оно смехотворно! – продолжал месье Венс, словно и не заметив оскорбительных интонаций своего собеседника. – Только требовалось, как я уже сказал, изучить это предположение досконально. Взяв его за отправную точку, я пришел к выводу, что убийцу следует искать в самом окружении жертв… и что один из вас шестерых и есть убийца! – закончил он громовым голосом.

Сантер сделал шаг вперед.

– Что вы сказали?

Он буквально задыхался от негодования, но месье Венс и глазом не моргнул. Не спеша поведал он своему собеседнику о разговоре, который состоялся у него утром с судебным следователем, по крайней мере, о части этого разговора, касавшейся избранной им системы рассуждений, которые и привели его к заключению, что убийцу следует искать среди шестерых друзей.

Сантер слушал его с нескрываемым интересом, и лицо его мало-помалу покрывалось смертельной бледностью.

– Великолепно! – сказал он наконец. – А вы подумали о том, что трое из нас уже мертвы, а может, даже и четверо?

– Да, я об этом подумал.

– В таком случае вы, верно, решили, что… Голос Сантера дрогнул.

– …что убийцей должен быть кто-то из оставшихся в живых?..

– Разумеется, и потому мне тотчас пришла в голову мысль вызвать вас сюда, чтобы спросить, чем вы занимались в тот день, когда…

Месье Венс умолк. Лицо Сантера исказилось от гнева, и он двинулся на него. Очутившись возле стола инспектора, Сантер поднял кулак и обрушил его на бювар.

– Несчастный! Уж не хотите ли вы сказать, что я мог, – я! – покуситься на жизнь дорогих мне друзей?

– Весьма сожалею, – спокойно ответил месье Венс, – но обстоятельства вынуждают меня рассмотреть все возможные варианты…

– Вы оскорбили меня! – крикнул, потеряв над собой всякую власть, Сантер. – Ничтожный глупец, да вы понятия не имеете о величии нашей дружбы!.. Вы оскорбили меня и ответите за это!..

Месье Венс встал.

– Но прежде вы ответите на мои вопросы, месье Сантер.

Он позвонил.

– Попросите, пожалуйста, месье Крупле немедленно прийти сюда, – сказал он явившемуся на звонок дежурному. – Нужно будет записать показания.

Дежурный исчез, а Сантер вплотную подошел к месье Венсу.

– Я всегда испытывал к вам антипатию, вы мне ненавистны! Ядовитая гадина! Но мы еще встретимся и тогда…

Отстранив Сантера, инспектор занял свое место за письменным столом.

– Сожалею, – молвил он с полнейшим равнодушием. – Сожалею, но поступить иначе не могу. Я полагал, что вы имеете более точные представления о требованиях, порою тягостных, обусловленных нашим ремеслом. Предупреждаю, что обязан спросить вас, чем вы занимались в то время, когда совершалось убийство ваших друзей, причем ваши показания будут записываться… Если такой порядок вас не устраивает, скажите. У меня есть другие возможности, судебный следователь с превеликим удовольствием тут же подпишет ордер на ваш арест… Он обернулся.

– Входите, месье Крупле. Нужно запротоколировать ответы этого господина… Располагайтесь за маленьким столиком, там вам будет удобно…

Лицо Сантера по-прежнему было мертвенно-бледным, он никак не мог прийти в себя.

– Оставим на данный момент смерть вашего друга Намота, – сказал месье Венс, закуривая сигарету. – Если позволите, до того, как будет доказано обратное, я буду называть их вашими друзьями… Оставим также смерть и похищение Жернико…

– Черт возьми! Вы можете сколько угодно обвинять меня, изображая из себя великого инквизитора… Но раз другого выхода нет, мне, видимо, придется, чего бы это ни стоило, говорить на вашем языке. Так вот, каким образом, по-вашему, я мог совершить эти два преступления?..

– Намот мог погибнуть в результате несчастного случая, а Жернико мог убить ваш сообщник…

Сантер невольно сжал кулаки.

– Сообщник? Вот как… И у вас, конечно, имеются кое-какие соображения насчет личности этого сообщника?.. Надеюсь, вы не думаете, что это некий бесплотный Дух?..

– Нет, я так не думаю. Однако вы, насколько я понимаю, хотите поменяться со мной ролями, месье Сантер. Сожалею, но вынужден вам напомнить, что вопросы задавать надлежит мне. Вероятно… вы помните, что я отказался сообщить вам свои соображения по поводу убийства Нестора Грибба… Сама возможность такого ужасного предположения вызывала у меня глубокое отвращение… Однако сегодня я вынужден сказать вам об этом… Я уже объяснял вам в самый день преступления, каким образом убили Грибба… Но это могло произойти совсем иначе, причем гораздо проще…

– И убить его, конечно, мог я?

– Вот именно, вы. Вспомните, что я вышел на площадку только после того, как услышал ваш крик… И в самом деле, куда как просто было всадить кинжал в спину вашего друга, когда вы сжимали его в своих объятиях… а уж потом позвать меня. Что вы можете на это сказать?

Сантер сел. В полном изнеможении он схватился руками за голову.

– Я… Мне нечего сказать… Как опровергнуть клевету…

Мосье Венс покачал головой.

– Дело в том, что сказать вам по поводу этого предположения действительно нечего. Одному Богу известно, что произошло тогда на лестнице. Но мне хотелось бы помочь вам, месье Сантер… Можете ли вы поклясться перед Богом, что не убивали вашего друга Нестора Грибба?.. Предупреждаю вас, что в глазах правосудия это ничего не меняет, но лично мне всегда отвратительно думать, что можно принести ложную клятву и, быть может…

Сантер встал.

– Клянусь перед Богом, – тихо, но твердо произнес он, – что я неповинен в убийстве моего друга Нестора Грибба, а также…

– Не стоит продолжать… Вы, конечно, понимаете, что никто в мире не может сказать, убили вы Грибба или нет, ведь на площадке, кроме вас, никого не было. Естественно, если бы я смог доказать, что вы совершили другие преступления, вывод напрашивался бы сам собой… Быть может, следует задать вам и такой вопрос: вы, разумеется, отрицаете, что кинжал принадлежит вам, и вы его, конечно, не видели до того дня, когда было совершенно преступление?.. Можете записать ответ, мосье Крупле…

– Я это отрицаю, – сказал Сантер. И с сожалением добавил:

– …раз уж вы поставили меня в такое положение, что приходится что-то отрицать.

Месье Венс погасил в пепельнице сигарету.

– Я готов признать всю незаконность данного допроса, однако полагаю, что вы, так же как и я, не стали бы придерживаться формальностей, ибо истина дороже всего, и чем скорее мы ее установим, тем лучше… Кто знает?.. Если вы невиновны, ваша жизнь, возможно, зависит от того, как быстро мы проясним это дело… Но вернемся к исчезновению Юбера Тиньоля… На разбитой дороге, которая идет от запасного выхода с аэродрома, мы обнаружили следы колес автомобиля… Я не стал бы придавать этому обстоятельству большого значения, если бы похищение Тиньоля на автомобиле не объясняло его внезапного исчезновения… Наверняка таким образом его заманили в какую-то ловушку… В определенный момент мы находились вместе на летном поле… Потом я потерял вас из виду… Где вы были?

– Среди толпы.

– Я вас не заметил.

– В этом нет ничего удивительного…

– О возвращении Тиньоля вы узнали, находясь в обществе вашего друга Перлонжура, почему вы с ним рассталась?

– Перлонжур остался в кафе, чтобы позвонить вам, а я схватил такси…

– Что вы сделали, когда Юбер Тиньоль бросился бежать к запасному выходу с аэродрома?

– Я не видел, что он убежал. Повторяю, меня зажало в толпе. Я решил как можно скорее вернуться домой, думая, что Тиньоль, как только выберется с аэродрома, приедет ко мне.

– Как вы добрались до дому?

– На такси.

– Не могли бы вы сообщить мне номер машины?

– Конечно, нет.

– Консьерж, разумеется, видел, когда вы вернулись домой?

– Нет, я вошел через дверь черного хода.

– К прискорбию своему, вынужден заметить следующее, месье Сантер: пока не будет доказано обратное, у меня есть все основания думать, что вы, по меньшей мере, имели возможность участвовать в похищении Юбера Тиньоля.

И в заключение месье Венс добавил:

– Однако успокойтесь. Этих фактов недостаточно, чтобы оправдать ваш арест. О чем я весьма сожалею, ибо я предпочел бы держать вас у себя независимо от того, виновны вы или нет. Тогда, по крайней мере, я спас бы хоть одну человеческую жизнь – вашу, если вы невиновны… С другой стороны, если вы виновны, я спас бы жизнь четырех людей… Ладно!.. А теперь я попросил бы вас еще раз рассказать мне во всех подробностях о возвращении вашего друга Жернико…

Десять минут спустя Сантер покинул кабинет инспектора. Его шатало, и ему пришлось возвращаться домой на такси. Прощаясь с ним, месье Венс просил его никуда не уезжать, так как правосудию он мог понадобиться в любую минуту. От его недавнего гнева не осталось и следа, па смену ему пришло глубокое, безысходное уныние.

«Теперь возьмемся за следующего!» – проворчал Воробейчик после того, как ушел Сантер.

Однако рассчитывать на то, что допрос Перлонжура даст больше, нежели допрос его друга, не приходилось. Он еще раз убедился, что дело слишком сложно, чтобы при помощи одних вопросов, как бы ловко их ни ставить, можно было разоблачить убийцу.

– Пригласите месье Перлонжура. Нет, подождите минуточку…

И он снял телефонную трубку.

– Да, Венс слушает… Обнаружен?.. Как? Что вы говорите?..

Он внимательно слушал, и лицо его все больше мрачнело.

Наконец он повесил трубку и повторил более жестким тоном:

– Пригласите месье Перложура.

ГЛАВА XX ПЕРЛОНЖУР СКРЫВАЕТСЯ

Перлонжур вошел в кабинет и, последовав приглашению детектива, сел. Выглядел он как обычно, то есть был похож на обиженного ребенка, но уверенности в себе ему явно не хватало, не то что Сантеру.

Он украдкой взглянул на месье Венса, затем на секретаря.

– Я как раз собирался зайти к вам, месье Венс, когда один из ваших людей явился ко мне в гостиницу и сказал, что вы хотите срочно меня видеть. Он счел даже нужным проводить меня сюда, хотя, между нами говоря, беседа с ним не представляет особого интереса.

– Вы собирались зайти ко мне? Зачем?

– Я… Я хотел предложить вам свои услуги.

– Чего ради?

– Ради того, чтобы найти убийцу моих друзей.

– Слишком поздно! – сурово сказал месье Венс. – У меня уже нет возможности принять ваши услуги, по крайней мере, в том смысле, как вы это понимаете.

И точно так же, как Сантеру, он коротко, в довольно резких выражениях изложил положение дел своему собеседнику.

Тот слушал его не перебивая.

– Я ожидал этого, – сказал он детективу, когда тот умолк.

Однако месье Венсу показалось, что голос выдавал его, ибо звучал не так твердо, как хотелось бы Перлонжуру.

– Чего вы ожидали? – настаивал инспектор нарочито агрессивно.

– Всех этих подозрений… Быть может, следовало бы даже сказать: «этого обвинения»?.. В какой-то мере оно было неизбежно… Те из нас, кого еще не настиг убийца, попадают под удары правосудия… Ваши выводы – соблазнительные, ничего не скажешь, – не оставляют нам никакого выбора, делать нечего, придется, видно, дать убить себя, чтобы доказать свою невиновность!

Это замечание было чересчур справедливым, чтобы оставить месье Венса равнодушным.

– Увы, да, месье Перлонжур! Такова ситуация. Радоваться, я с вами абсолютно согласен, тут нечему, и, надеюсь, вы понимаете, что для вас жизненно важный интерес состоит в том, чтобы дело это разрешилось в самое короткое время. Ваш друг Сантер выразил глубокое возмущение, когда мне пришлось допрашивать его. От всей души надеюсь, что вы проявите больше благоразумия. Я говорил это месье Сантеру и повторяю вам: в данный момент мне не хотелось бы касаться гибели Намота… Но хотелось бы от вас услышать, где вы находились в тот день, когда стреляли в Жернико?

– Я ездил повидаться со своей старой матерью, которая живет в деревне В…

– Если не ошибаюсь, вы должны были встретиться с Сантером в тот же вечер у него на квартире?

– Да, это так. Но я опоздал на поезд и приехал позже, чем предполагал.

– Месье Сантер утверждает, что встретил вас на лестнице, когда возвращался домой вместе с доктором Тьено.

– Верно, я дошел как раз до площадки второго этажа, когда появились они…

– Полагаю, вы прямо с вокзала направились к другу?

– Нет, я задержался, встретив на перроне старого товарища по учебе, который уезжал за границу.

– Каким образом вы вошли в дом Сантера? Видимо, через дверь черного хода?

– Да, я привык ходить там, чтобы не отвечать каждый раз на вопросы консьержа.

Месье Венс записал в блокнот часы следования поездов, на которых ехал Перлонжур, собираясь тщательно проверить его слова.

– А теперь, с вашего позволения, вернемся к убийству Нестора Грибба. Согласитесь, случай довольно странный, но почему-то всякий раз, как совершается преступление, вы появляетесь там буквально через несколько минут… В тот момент я спрашивал вас об этом, однако вы отказались сказать мне, что привело вас к вашему другу. Вы заявили, что собирались поговорить с ним по личному делу. Вы и теперь не хотите отвечать на этот вопрос?

Перлонжур вздохнул.

– Мы с Сантером чуть не поссорились тогда из-за… из-за одной женщины. И в тот день я решил добиться окончательного объяснения с ним, что, впрочем, я и сделал двумя или тремя днями позже. Добавлю…

Казалось, он колебался.

– …что я не без труда решился на этот шаг. И в тот момент, когда я уже собирался войти в дверь черного хода, страх произнести непоправимые слова удержал меня, я прислонился к стене, чтобы еще раз обдумать положение, и… несколько минут, вероятно, провел так.

А-а! – молвил месье Венс. Молодой человек мог, конечно, провести эти десять минут совсем иначе, не так, как говорил. С другой стороны, ничто не вынуждало его к такому признанию, и, быть может, именно это обстоятельство послужило причиной того, что убийца Грибба – если он действовал соответственно выводам месье Венса, сделанным им в день убийства, – вынужден был бежать по крышам, не решившись из страха быть узнанным выйти через дверь черного хода и пройти таким образом мимо Перлонжура.

– Вы сообщили мне по телефону о возвращении Юбера Тиньоля, – снова заговорил детектив. – Что вы делали после того, как позвонили мне?

– Я остановил такси и попросил отвезти меня па аэродром.

– Я не заметил вас на летном поле.

– Ничего удивительного. Такси по дороге сломалось, и я потерял драгоценное время, пока искал другое. Когда я приехал на аэродром, толпа начала уже расходиться…

– А-а! – снова молвил месье Венс.

Не исключено, что молодой человек говорил правду, но отсутствие возможности найти свидетелей, которые подтвердили бы его слова, открывало широкое поле для всяческих подозрений.

– И вы, конечно, не запомнили номеров такси, на которых ехали к аэродрому?

– Конечно, нет.

– Что вы сделали, когда поняли, что приехали слишком поздно на встречу с вашим другом?

– Я вернулся к себе.

– На чем?

– На трамвае… Я… Я не очень богат, месье Венс.

– Это как сказать. Когда-нибудь вы станете очень богаты… если Богу угодно будет сохранить вам жизнь.

– Нет. С первой моей встречи с Сантером я выразил намерение отказаться от состояния моих друзей.

– Вас обязывает принять его пакт, который вы заключили пять лет назад.

– Ошибаетесь. Никто на свете не сможет обязать меня к этому.

– Такое бескорыстие производит, прямо скажем, приятное впечатление… Кто-нибудь видел вас, когда вы возвращались к себе в гостиницу в тот вечер? Вообще мог бы кто-нибудь подтвердить ваши сегодняшние показания?

После долгого раздумья Перлонжур сказал:

– Нет, не думаю. Ведь обычно не заботишься о свидетелях, если не знаешь, что над тобой тяготеет подозрение…

– Стало быть, мне приходится верить вам на слово, а моя… профессиональная совесть решительно восстает против этого! Мне думается, я буду вынужден задержать вас в прокуратуре.

Перлонжур страшно побледнел.

– Вы хотите сказать, что… что собираетесь арестовать меня?

Месье Венс молча кивнул головой.

«Ничего не поделаешь! – думал он. – Конечно, вина его доказана ничуть не больше, чем вина Сантера, но мне совершенно необходимо держать одного из них под замком. Вот тогда и посмотрим, как поведет себя преступник, будет ли он и дальше убивать. В настоящее время никаким иным действенным средством, способным пролить хоть какой-то свет на это дело, я не располагаю. Месье Воглер, наверное, будет не слишком доволен… Но ничего не поделаешь!»

– Я настаиваю на своей невиновности, месье Венс! – сказал Перлонжур дрожащим голосом.

Инспектор наклонился к молодому человеку.

– Хотелось бы вам верить. Но увы! Вы слишком скомпрометированы в убийстве Жернико и Тиньоля, чтобы…

– Но Тиньоль, может, еще жив!

– Он мертв. Мне только что сообщили, что труп его найден в канаве возле дороги, ведущей к деревне С., расположенной в восьми километрах от аэродрома. Вашего друга увезли, видимо, на автомобиле, его похититель – возможно, шофер, – вместо того чтобы доставить его в город, свернул к деревне… Какая-нибудь поломка послужила ему, верно, предлогом, чтобы высадить Тиньоля из машины, и ваш друг был, очевидно, убит на месте. Его убили двумя выстрелами из револьвера.

– Ужасно, – пробормотал Перлонжур. Выглядел он при этом подавленным.

– Итак, – продолжал месье Венс, – я, стало быть, сообщил вам, что вы чересчур скомпрометированы в случаях этих двух убийств, поэтому я не могу оставить вас па свободе. Я уж не говорю об убийстве Грибба…

Тон его несколько смягчился.

– И все-таки не волнуйтесь: у меня есть все основания думать, что если вы невиновны, то ваше заключение продлится недолго…

Перлонжур, казалось, внезапно смирился со своею участью.

– Хорошо! – сказал он. – Есть, правда, одна вещь, в которой вы не можете мне отказать, месье Венс: мне надо заехать в гостиницу, чтобы взять там кое-какие необходимые вещи и позвонить одному человеку, который… который мне очень дорог.

– Можете позвонить из моего кабинета. А за вашими вещами я пошлю полицейского, только напишите ему список, что вам требуется.

– Нет, – продолжал настаивать молодой человек. – Вы не можете отказать мне в этом!.. Если хотите, поедемте со мной. Я подумал, что, может быть, швейцар заметил, как я возвращался вчера вечером, и что если я сам спрошу его…

– Ну хорошо, едем! – решил вдруг месье Венс.

Машина прокуратуры быстро доставила их по назначению. Молодой человек собрал на глазах у месье Венса кое-что из своих вещей, затем они обратились с вопросом к швейцару.

Но тот ничего определенного сказать не мог.

– Столько народу входит и выходит, так что сами понимаете…

Однако эта неудача, казалось, не так сильно огорчила Перлонжура, как следовало ожидать.

– Я совсем забыл о телефонном звонке! – сказал он вдруг, открывая с левой стороны застекленную дверь.

– Только скорее! – машинально напутствовал его месье Венс.

Перлонжур в точности выполнил его указание. Застекленная дверь вела в узкий коридор, который, в свою очередь, вел во двор гостиницы. Когда месье Венс, спохватившись, отправился на его поиски, выяснилось, что Перлонжур скрылся.

ГЛАВА XXI ПЯТАЯ ЖЕРТВА

Открыв ключом дверь своей квартиры, ту самую, которая вела прямо в гостиную, Сантер вошел в комнату и включил свет.

После визита к месье Венсу, визита, который произвел на него самое тягостное впечатление, он отправился ужинать в один из ресторанов в центре города. Собравшись было закончить вечер в мюзик-холле, он тут же передумал и решил пойти домой.

«Вопросы этой проклятой полицейской ищейки совсем сбили меня с толку, – думал он. – Лучше пораньше лечь спать…» Бросив на стул шляпу и трость, он подошел к столу, стоявшему посреди комнаты. Там на видном месте лежал большой серый конверт на его имя с надписью: «Срочно и конфиденциально».

Сантер упал в кресло и разорвал конверт. Внутри находился сложенный вдвое листок, на котором значилось:



«Итак, пришел мой черед!» – прошептал он, с горечью вспомнив обвинение, выдвинутое месье Венсом.

Он, Сантер, убийца своих друзей! Теперь довольно было показать эту бумагу инспектору, чтобы убедить его в своей невиновности. Но вот вопрос, успеет ли он показать ее? Уж не собирается ли неведомый убийца нанести ему визит этой ночью?

Сантер задумчиво воззрился на телефонный аппарат. Все зависело от него самого, он может предупредить месье Венса, и тот сразу устроит западню.

Да… Но, кроме того, что Сантеру неприятно было обращаться за помощью к инспектору, вполне возможно, что убийца бродит уже где-то поблизости и, заметив полицейских, откажется от своего пагубного намерения. Зато какое торжество для Сантера, если он сам, без посторонней помощи, сможет обезвредить и разоблачить загадочного убийцу!

Решение его было тотчас принято. Он не станет звонить месье Венсу, никого не позовет на помощь и не убежит из своей квартиры… Напротив, удобно устроившись в кресле, он будет дожидаться их общего неумолимого врага.

Как только Сантер почувствовал в себе решимость драться, им овладело величайшее спокойствие. Без волнения подумал он об Асунсьон, представив себе ее лицо, затем, обладая в достаточной мере и мужеством и чувством юмора, встал и достал с книжной полки «Надгробное слово» Боссюэ. [8]

Потом придвинул кресло к столу, положил книгу рядом с собой и вытащил из кармана брюк браунинг. Тщательно проверив его, он сунул оружие в правый карман пиджака и сел в кресло.

«Прекрасно!» – подумал он.

В самом деле, лучше и быть не могло. Сидя возле телефона спиной к стене, он держал под контролем обе двери, ведущие в гостиную: ту, что выходила па лестничную площадку, и ту, что отделяла от гостиной спальню.

Он открыл «Надгробное слово», но не мог заставить себя сосредоточиться и погрузиться в чтение. Тогда воображению его стало рисоваться внезапное появление убийцы в том или другом углу комнаты.

«Он, верно, чувствует свою силу, если не устоял перед соблазном предупредить меня…»

В памяти всплыли слова месье Вепса, твердо заявившего: «Убийцу следует искать в самом окружении жертв… Один из вас шестерых и есть убийца!» Один из вас шестерых, теперь это сводилось к одному из вас двоих.

«У меня есть все основания думать, что это не я, – рассуждал Сантер, – и не менее веские основания думать, что это не Перлонжур!»

Впрочем, разве он не сказал инспектору: «Вы понятия не имеете о величии нашей дружбы?..»

Часы пробили половину. Сантер закрыл глаза. В этот час с улицы почти не доносилось никаких звуков, а в доме царила полнейшая тишина.

«Ты осужден…»

Ему вдруг вспомнилась пророческая фраза Жернико, но он тотчас прогнал ее… Стоило ли пять лет скитаться и вести жизнь, полную приключений, чтобы позволить одолеть себя страху в наглухо закрытой квартире в центре огромного города!

Нет-нет, он не боялся. Он полностью владел собой. Разве что чуть-чуть нервничал…

Закурив сигарету, он снова попытался вызвать в памяти волнующий образ Асунсьон. После последней своей встречи с Перлонжуром он не решался даже спрашивать себя, любит ли его эта женщина и будет ли когда-нибудь принадлежать ему.

Раздался бой часов, Сантер сосчитал удары. Десять. Придет ли этот человек сегодня ночью? Решится ли на такую неслыханную дерзость? Или скорее станет дожидаться, как делал это до сих пор, удобного случая?

Сантер внезапно выпрямился и, хотя не утратил власти над собой, не мог все-таки удержать охватившую его дрожь. Но вскоре взял себя в руки, повторяя, словно заклинание: «Ну ладно… Ладно…»

Комната неожиданно погрузилась во тьму.

Сантер заставил себя подождать с минуту, не двигаясь. Он чувствовал, как по щеке катилась капля пота.

Затем вцепился в подлокотники кресла, подумав: «Пробка выскочила… Наверняка пробка выскочила, а может, и авария какая… надо проверить…» Он встал и ощупью направился к окну, более светлый прямоугольник которого вырисовывался на ковре.

Увидев свет в окнах гостиницы напротив, Сантер подумал: «Ну, конечно… пробка выскочила…»

И в этот самый момент раздался звонок в дверь.

Сантер стиснул зубы. Он не дрогнет. Ведь не тряпка же он. Пять лет жизни, полной приключений… Сейчас увидим!

Сунув руку в правый карман пиджака, он твердым шагом подошел к двери и резко распахнул ее настежь.

В тусклом свете, сочившемся сквозь окно лестничной клетки и слабо освещавшем площадку, застыла чья-то высокая черная фигура.

– Кто вы? – молвил Сантер.

Мужчина, черты лица которого трудно было различить в полумраке, снял шляпу и голосом, показавшимся Сантеру почему-то знакомым, спросил:

– Я имею честь видеть месье Сантера?

– Да. Что вам угодно?

– Инспектор полиции Фредерик. Месье Воробейчик поручил мне охранять вас.

– Я не ребенок. И сам могу с этим справиться.

– Весьма сожалею, месье Сантер. Мне дали задание, я обязан его выполнить…

– Ладно… Входите.

Сантер отошел, пропуская инспектора. Где он слышал этот голос? Наверное, во Дворце правосудия… И кого все-таки напоминал ему инспектор Фредерик?

– Черт, ничего тут у вас не видно! – проворчал тот, наткнувшись на пуфик.

– Пробка только что выскочила, – сказал Сантер. – Щиток находится в шкафу на лестничной площадке. Если вы поможете мне, я улажу это…

Он направился к маленькому секретеру, на котором, знал, должен стоять подсвечник, чиркнул спичкой и зажег свечу.

Наполовину повернувшись спиной к своему гостю, он затылком чувствовал на себе его взгляд и вдруг отчетливо понял, что сам впустил врага, убийцу своих друзей. Его словно озарило. Никакой это не инспектор полиции. И наверняка это он выключил электричество.

С хрупким светильником в руках Сантер медленно направился к выходу на площадку и открыл щиток.

– Месье Фредерик!

Из тьмы появился мужчина.

– Да, месье Сантер?

– Не могли бы вы помочь мне? Подойдите поближе…

Мужчина сделал два шага вперед, и Сантер, подняв подсвечник, заметил, что на нем были очки в роговой оправе, а нижнюю часть лица скрывал шарф. С этой минуты последние его сомнения, если таковые еще имелись, рассеялись…

– Инспектор полиции… – задумчиво произнес он. – Прекрасное, должно быть, ремесло. Богатое всякими неожиданностями, волнениями, верно?.. Например, когда вы преследуете убийцу, гнусное существо, которое наносит удар исподтишка, когда вы настигаете его, чувствуете его, можно сказать, рядом с собой… Должно быть, это прекрасный момент?.. Будьте любезны, подойдите поближе, месье… Фредерик, не так ли? Представьте себе, я никак не мог вспомнить ваше имя!

Оба мужчины стояли теперь рядом перед щитком. Сантер еще немного поднял свечу и с трудом удержал дрожь: в очках так называемого инспектора не было стекол.

«Итак, он здесь… Это он… Он у меня в руках!» – думал Сантер.

В то же время он мучительно пытался вспомнить, где ему все-таки довелось видеть глаза этого человека. Ибо он их уже когда-то видел. Взгляд этот Сантеру был знаком, хорошо знаком!

«Теперь самое время», – подумал он.

– Я попрошу вас подержать подсвечник и посветить мне, пока я проверю щиток…

– Давайте, – сказал мужчина, ничего, казалось, не подозревая.

Сантер отдал ему свой светильник и сунул руку в карман пиджака.

– Ни с места… или я буду стрелять! – приказал он, с живостью вытаскивая браунинг.

Воспользовавшись тем, что мужчину обременял подсвечник, он левой рукой сорвал с него шарф и сбил очки.

Но едва он сделал это, как тут же отступил, в ужасе прислонясь к стене.

– Ты! – пробормотал он, и в голосе его прозвучало неистребимое недоверие.

Больше он ничего не успел сказать. Неизвестный выстрелил в упор сквозь карман своего пиджака.

ГЛАВА XXII «МАДАМ ПОХИТИЛИ!»

– Жаль! – сказал месье Венс. – Жаль, месье Воглер, что вы не разрешили мне арестовать их! Сантер был бы сейчас жив, а Перлонжур – в наших руках…

– Что делать? – простонал судебный следователь. – Что делать, Венс? Моей карьере теперь конец! Вашей, конечно, тоже, но вам-то это ведь все равно.

– Ошибаетесь… Мне это далеко не безразлично, все вокруг будут говорить, что по моей вине погибло пять человек.

– Но тут нет вашей вины! Я-то знаю, что вы ни в чем не виноваты! Что вы могли еще сделать?.. А мне, вы правы, мне следовало сразу же, как только вы об этом сказали, подписать два ордера на арест, один – на имя Сантера, другой – на имя Перлонжура… А теперь…

Энциклопедический месье Воглер, как именовала его Асунсьон, уныло опустил голову.

– Вы, конечно, понятия не имеете, где скрывается Перлонжур? – спросил он спустя некоторое время.

– Понятия не имею… Но его поисками занимаются Анри, Вальтер и Кардо.

– Нет ни одной газеты, где бы не говорилось, что он убийца… Что будем делать?

– Я только что телеграфировал капитану «Аквитании», – сказал месье Венс бесстрастным тоном. – От его ответа многое зависит.

Он подчеркнул слово «многое».

– Но ему ведь придется всерьез заняться вашим вопросом. На это уйдет еще какое-то время.

Вернувшись к себе в кабинет, месье Венс рухнул в кресло и, закурив сигарету, попытался уточнить свою мысль. Мысль, на первый взгляд абсурдную… Ему вспомнилось, как совсем недавно он говорил Сантеру, что обнаружил множество интересных деталей, но что все они, казалось, еще больше запутывали дело. Он тогда добавил, что тем не менее нисколько не сомневается, что в конечном счете они в один прекрасный день помогут установить истину. И теперь этот день настал, тот самый день, когда, собрав все детали воедино, инспектору предстояло докопаться до сути.

«Боже милостивый, только бы пришел наконец ответ от капитана „Аквитании“!»

Пробило три часа, затем четыре. Месье Венс не шелохнулся. Он положил руки на стол, а голову – на руки. Казалось, он спал. Но вот он очнулся, придвинул к себе лист бумаги и сделал торопливый набросок. Потом долго размышлял над этим наброском и в конце концов, скомкав бумагу, сделал из нее шарик и бросил в корзинку.

В дверь постучали, и в кабинет вошел дежурный.

– Там женщина, она очень просит принять ее…

– Женщина? А имя свое она вам назвала?

– Нет. Сказала только, что служит у дамы, которую господин инспектор хорошо знает, и что ей необходимо сейчас же поговорить с господином инспектором… Она, похоже, совсем не в себе.

– Приведите ее.

Минуту спустя в кабинет вошла женщина средних лет. Месье Венс тотчас узнал ее: то была горничная Асунсьон. Сразу было видно, что она очень взволнована, и первое, что она сказала, это: «Мадам похитили!»

– Неужели! – молвил месье Венс с нарочитым сомнением в голосе, что обычно толкало бесхитростных людей на скорые и откровенные признания.

– Да, месье! – воскликнула посетительница, упав на стул, жалобно скрипнувший под ее тяжестью. – Я сказала все, как есть… Мадам похитили… Бедняжка, она вышла вчера вечером сразу после ужина… «Пойду прогуляюсь немного, Мария», – сказала она мне… А потом, вижу, возвращается примерно в половине одиннадцатого с каким-то господином… И такая бледная, просто как мертвец…

– А господин, как он выглядел?

– Этого я не могу вам сказать… О, сами понимаете, не потому, что не глядела на него… Он был высокий, это точно, в шляпе и в очках… И еще шарф… Но вот сказать, какой он, красивый или безобразный, я бы не смогла… Он почти все время поворачивался ко мне спиной, я так думаю, пожалуй, что и нарочно… Ну а я все стояла и смотрела, тут мадам и говорит: «Оставьте нас, Мария…» Она была так расстроена, сама не своя, я даже спросила, не надо ли ей чего… «Ничего не надо, – сказала она мне, – оставьте нас…» Тут я пошла к себе на кухню, а дверь-то, само собой, оставила открытой… И все время слышала, как они спорили, у мужчины голос суровый, жесткий, а бедная мадам вроде как жаловалась или даже умоляла… У меня сердце все переворачивалось, только не могла же я оставаться там всю ночь… Я пошла спать, но, само собой, не могла сомкнуть глаз… Нечасто мадам принимает мужчин, а ведь такая красивая, и первое-то время я очень удивлялась… А этого я ни разу не видела, он мне показался противным типом… Мужчина, который прячет лицо, дарованное ему самим Господом Богом, чего уж тут хорошего… И вот, пока я там изводилась, места себе не находила, слышу, дверь закрывается, а потом – голоса на лестнице, и снова дверь хлопает… «Входная, на улицу», – подумала я… Тут я встаю, открываю окно и высовываюсь… И что же я вижу?.. Мадам и этот мужчина переходят улицу… Он ее за руку держит, как будто тащит… Потом, вижу, в такси садятся… Я уж не знала, что и подумать… Мадам ушла посреди ночи, можно сказать, с неизвестным… Всю ночь я не могла заснуть, так-то вот…

Месье Венс изо всех сил сдерживал себя, остерегаясь прервать рассказ доброй женщины. Он по опыту знал, что прибывать таких людей не распространяться попусту и говорить короче – только время терять.

– Сегодня утром я, как обычно, поднимаюсь в комнату мадам с завтраком… Стучу: никакого ответа… Снова стучу: опять никакого ответа… Делать нечего, я вошла… Мадам в комнате не было, и кровать была не разобрана… Вы, конечно, понимаете, мне совсем не понравилось, что она, как бы вам сказать, ну, в общем, не ночевала дома: мадам такая хорошая, порядочная… Ничего, думаю, придет и наверняка все объяснит мне…

– А она так и не пришла?

– Нет, месье!.. Вот я и решила, что ее похитили!.. Она такая красивая, а люди такие злые!.. Я пришла к вам, потому что мадам часто говорила о вас… И я подумала…

В этот момент зазвонил телефон.

– Одну минуточку, мадам, – сказал месье Венс и снял трубку.

Он слушал, что ему говорили, и лицо его постепенно прояснялось.

– Прекрасно, Вальтер. Не отставайте от него ни на шаг. Держите связь с месье Воглером… Что?.. Арестовать его?.. Нет, нет… Ни в коем случае, слышите?.. Следите за ним, но не трогайте… До свидания.

Повесив трубку, он повернулся к посетительнице.

– В котором часу ваша хозяйка ушла вчера из дому?

– Должно быть, около полуночи.

– Вы говорите, она села в машину? А поблизости есть стоянка такси?

– О, совсем рядом, на площади…

– Вы проводите меня… Воробейчик схватил шляпу и трость.

В этот момент в дверь снова постучали, в кабинет вошел дежурный и молча протянул инспектору голубой листок.

Тот торопливо развернул его, и горячая волна залила его щеки румянцем: значит, такая вещь была возможна!

Минуту спустя он покинул кабинет вместе с горничной Асунсьон, не перестававшей жалобно причитать.

На письменном столе, посреди бювара, остался лежать голубой листок, выскользнувший из рук Воробейчика.

Вот что там можно было прочитать:

МАТРОС ОТВЕЧАЮЩИЙ ПРИМЕТАМ СУДНО НЕ ВЕРНУЛСЯ ТЧК ИМЯ РАФАЭЛЬ ЭРМАНС ТЧК БЕЛЬГИЕЦ ТЧК СОМНИТЕЛЬНОЕ ПРОШЛОЕ ТЧК КАПИТАН ЛЕСЛИ

ГЛАВА XXIII ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ШЕСТЕРКИ

Мужчина шел быстро, втянув голову в плечи. Он поднял воротник не слишком теплого демисезонного пальто и инстинктивно выбирал наименее людные улицы; Время от времени он оборачивался и бросал вокруг подозрительные взгляды. Видимо, опасался слежки.

За ним и правда следили.

Такси, медленно катившее вдоль тротуара, приноравливало свой ход к ритму шагов мужчины, а пассажир в машине сидел, уткнувшись носом в стекло дверцы.

– Вот черт! – прошептал вдруг пассажир. – Да он идет к Сантеру!..

И он не ошибся.

Жан Перлонжур, сбежав накануне от месье Венса, провел ночь в сомнительной гостинице, потом долго блуждал, как потерянный, и наконец решил укрыться в квартире Сантера. Из утренних газет он узнал о том, что его друга убили, и не строил особых иллюзий на свой собственный счет. Если он ускользнет от убийцы, его все равно арестуют, и он не сможет доказать свою невиновность. Так что не лучше ли самому отыскать убийцу, пойти ему навстречу…

Проникнув в дом через черный ход, Перлонжур добрался вскоре до третьего этажа. Так, стало быть, здесь, на этом самом месте, Сантер вчера… Горло его сжалось, и на мгновение он почувствовал себя самым несчастным человеком, ведь у него убили всех его друзей.

Затем он подошел к двери квартиры и обнаружил, что она опечатана. Ну и что, в его-то положении… Сорвав печати, он вставил в замочную скважину ключ, который Сантер дал ему после его возвращения, пригласив пожить у него. В ту пору Перлонжуру и в голову не могло прийти, что ему, хоть и с опозданием, придется воспользоваться этим приглашением да еще при таких обстоятельствах…

Он вошел в гостиную, закрыл за собой дверь и чуть приоткрыл ставни. Затем в полном изнеможении упал в кресло.

Накануне он был, конечно, не прав, поддавшись порыву и скрывшись. И теперь не было такого человека, который не считал бы его убийцей. А если бы он, напротив, позволил взять себя под стражу, испытание его продлилось бы всего несколько часов, и к настоящему времени решительно все убедились бы в его невиновности.

Увы! Он не сумел устоять, испугавшись тюрьмы. «Когда Асунсьон узнает…» – подумал он, и этого оказалось достаточно, чтобы он решился не расставаться со свободой. К тому же… К тому же было тут и другое… Ему хотелось самому отыскать убийцу, помериться с ним силами, отомстить за своих лучших друзей. Но он не подумал о том, что у него практически нет никаких средств для осуществления этого плана; он просто-напросто сказал себе, что, если его возьмут под стражу, ему придется расстаться со своей мечтой, предоставить другим заботу наказать виновного и… защитить Асунсьон. Ибо он знал – молодая женщина поведала ему о своем замужестве – жизнь Асунсьон тоже в опасности.

Но как заставить полицейских поверить своим чувствам? В его бегстве они не увидят да и не могут увидеть ничего другого, кроме признания своей виновности.

Быть может, уже сейчас известно, где он находится? И может, сегодня же вечером его арестуют? Он совершил непростительную ошибку, когда кружил возле дома Асунсьон. За домом наверняка установлена слежка, и вполне возможно, что какой-то инспектор увидел его и пошел за ним. По дороге сюда он много раз оборачивался и не заметил ни одного подозрительного человека, но это еще не причина…

Мало-помалу густой сумрак проник в гостиную. Молодой человек подошел к окну и взглянул па небо. Темные тучи и сильный ветер предвещали близкую грозу.

Перлонжур сел в кресло, и где-то в самой глубине его существа родилось неодолимое желание, которое он выразил вслух такими словами:

– Пускай убийца узнает, что я здесь… Пускай он решит сразить меня сегодня, как вчера он сразил Сантера!..

В этот самый момент большой серый конверт выскользнул из-под двери, и он понял, что желание его исполнилось.

Он вскочил, подбежал к двери и открыл ее. По лестнице убегал мальчишка. Перлонжур поймал его.

– Это ты, шалопай, сунул мне под дверь письмо?

– Да, месье! – захныкал мальчик. – Вы не сделаете мне ничего плохого?

– Скажи мне, кто тебя послал…

– Какой-то господин, я его не знаю… Он позвал меня, когда я проходил мимо террасы кафе напротив, и сказал: «Вот тебе сто су. А это сунь под дверь квартиры третьего этажа вот этого дома…» Больше я ничего не знаю, месье, клянусь вам!

– Пошли со мной, – сказал Перлонжур.

Не отпуская мальчишку, Перлонжур вернулся в квартиру, подошел к окну и, показав на террасу кафе, где сидели всего два клиента, спросил:

– Кто из них твой господин?

– Никто, – ответил парнишка. – Он уже собирался уходить, когда подозвал меня.

– Как он выглядел?

– Высокий, в черной шляпе и в очках. Лица его было почти не видно…

– Хорошо, – сказал Перлонжур. – Держи, это тебе… А теперь ступай.

Мальчишка не заставил просить себя дважды и только чудом не сломал себе шею на лестнице.

Перлонжур снова запер дверь и вскрыл конверт. Как он и ожидал, в нем находилось роковое предупреждение:



Ставни яростно стучали о стену, и Перлонжур, обернувшись, подумал: «Великий Боже! Да это настоящая буря!»

Он запер ставни, затем открыл маленький шкафчик с ликерами и приготовил себе коктейль.

Как и Сантер накануне, он был спокоен, уверен в себе. Как Сантер, он был преисполнен решимости убить или быть убитым.

Только у него-то не было оружия.

ГЛАВА XXIV КОНЕЦ КОШМАРУ

– Подождите здесь, – сказал месье Венс безутешной горничной Асунсьон.

Он выскочил из автомобиля еще до того, как тот остановился, и направился к группе таксистов, что-то горячо обсуждавших возле своих машин.

Увидев его, мужчины разом смолкли, подозрительно поглядывая на него. Инспектор, не задумываясь, вытащил свое официальное удостоверение.

– Не отвозил ли кто из вас минувшей ночью мужчину и женщину; мужчина высокий, в черной фетровой шляпе, с шарфом и в очках, женщина среднего роста, очень красивая.

Таксисты о чем-то пошептались, подталкивая друг друга локтями. Затем один из них вышел вперед и сказал весьма нелюбезным топом:

– Ну, я.

– Нельзя ли узнать, куда вы их отвезли?

Шофер как будто бы заколебался, потом все-таки ответил:

– Они остановили меня на улице Амеркёр.

– Почему вы говорите: «Они остановили меня»?

– Да потому, что они там вышли!

– А может, потому, что им нужна была не улица Амеркёр, а что-то другое?

Водитель с удивлением уставился на инспектора.

– Какой адрес они вам дали? – настаивал месье Венс.

– Мужчина сказал мне: «Остановитесь в конце улицы Амеркёр».

– Дальше они пошли пешком?

– Вполне возможно.

– Предупреждаю! – сказал месье Венс. – Мужчина этот – убийца, и не просто убийца – на его совести пять человек. Он мог убить и молодую женщину, которая была с ним… Мне нужны точные сведения. Это вопрос жизни и смерти, к тому же за оказание помощи вы получите награду… Я полагаю, вас заинтриговал вид ваших пассажиров и, высадив их там, где они попросили, вы все-таки последовали за ними… Так ведь?

– Воистину так! – согласился шофер. – Скажите, а этот мужчина… не он ли убил пятерых друзей? Я как раз говорил приятелям…

– Это он! – поспешно прервал его месье Венс. – Вы не видели, куда он вошел? Нельзя терять пи минуты.

– Ну, конечно, я следил за ними! Я не знаю названия улицы, где находится дом, куда они вошли, но мог бы найти ее… Это узенькая улочка, возможно, тупик, а дом – третий слева…

– Проводите меня туда…

Пока шофер садился за руль своей машины, Воробейчик вернулся к автомобилю, на котором приехал, и объяснил в двух словах горничной Асунсьон, что они едут на поиски ее хозяйки.

– Я сяду в такси, – сказал он своему водителю. – А вы поедете за мной…

Минуту спустя обе машины торопливо двинулись в путь одна за другой.

Вопреки тому, что он сказал шоферу, надеясь тронуть его, инспектор не думал, что Асунсьон грозит смертельная опасность. Что-то непредвиденное могло случиться ночью, наверняка произошла какая-то неожиданность, но теперь, когда, получив ответ капитана Лесли, он кое-что узнал относительно убийцы, месье Венс уже не опасался за жизнь молодой женщины. Его больше тревожила судьба Перлонжура.

Вид третьего дома слева на узенькой улочке, которую нашел-таки шофер, был малопривлекателен.

Наказав горничной оставаться в машине, инспектор вошел в сумрачный вестибюль, где стоял отвратительный запах горелого сала.

Из маленькой, низенькой дверцы выскочила какая-то мегера.

– В чем дело? – злобно спросила она. – Чего вам надо? С дерзким видом разглядывала она троих мужчин, стоявших перед ней.

– Это вполне приличный дом и…

– Хватит болтать, – сказал месье Венс. – Этот приличный дом служит убежищем убийце.

– Что вы такое говорите? – завопила старуха. – И не стыдно вам…

– Я же сказал вам: хватит болтать, а не то упрячу за решетку, ясно? Мужчина и женщина вошли сюда минувшей ночью. Мужчина – высокий, в очках, вчера на нем был шарф и черная фетровая шляпа… Где его комната?

– Если вы имеете в виду месье Раймона, то он проживает на третьем этаже, комната 21.

– Месье Раймон похож на описанного мной человека?

– Да.

– Как давно он здесь поселился?

– Не могу вам точно сказать… Думаю, недели три.

– Этой ночью он вернулся с дамой?

– Ну, знаете, мой господин!.. Я не слежу за своими жильцами…

– Он вернулся этой ночью с дамой?

– Ну… Мне кажется, да.

– Вы видели, как кто-нибудь из них выходил?

– Я видела, как вышел мужчина.

– Когда?

– Сразу после полудня.

– Он не возвращался?

– Нет.

– Пошли! – сказал месье Венс.

Дверь комнаты № 21 была заперта на ключ. Инспектор постучал, причем не один раз, но ответа так и не добился. Тогда он приналег на нее хорошенько и выбил плечом. Дверь с грохотом упала внутрь комнаты.

Там стояла кромешная тьма. Месье Венс достал из кармана фонарик и направил его луч на окно. Ставни были закрыты, а занавески из облезлого плюша задернуты.

Месье Венс скользил фонариком то вправо, то влево и вдруг вскрикнул от неожиданности. В углу комнаты он заметил распростертую человеческую фигуру, прикрытую испачканным кровью покрывалом.

Вручив фонарик одному из своих спутников, он бросился туда и, приподняв покрывало, обнаружил лежавшую на спине Асунсьон. Она была крепко связана простыней, разрезанной на узкие полоски, глубоко в рот был засунут кляп. Асунсьон была без сознания:

Через минуту инспектор освободил ее и с помощью своих спутников отнес на лестничную площадку. Одного из них он послал за успокаивающим лекарством, а заодно велел пригласить горничную испанки.

Понадобилось немало усилий, чтобы привести Асунсьон в чувство. Наконец она открыла глаза, медленно провела рукой по лбу, поглядела на склонившегося над ней инспектора, на горничную, сочувственно качавшую головой, на двух шоферов.

Тут память внезапно вернулась к ней.

– Madre! – воскликнула она. – Жан!.. Она лихорадочно схватила руки месье Венса.

– Спасите его! Прошу вас, спасите!.. Он пошел убивать его!..

– Он так и сказал вам?

– Да-да… Который… Который теперь час?

– Около шести.

– Вот уже четыре часа, как он ушел отсюда… О, Боже! Вы не дадите совершить ему это последнее преступление!..

По глазам месье Венса она поняла, что он все уже знает.

– Найдите телефон, – приказал детектив одному из шоферов. – Позвоните во Дворец правосудия… месье Воглеру, судебному следователю… Спросите его от моего имени, есть ли известия от Вальтера, инспектора Вальтера… Знает ли он, где находится месье Перлонжур… Скорее, не теряйте ни секунды!

Затем, вернувшись к Асунсьон, спросил:

– Где вы его встретили, как он затащил вас сюда?

– Вчера вечером я хотела поговорить с месье Сантером… Да, я должна была дать ему ответ… Но когда я вошла в вестибюль, мне встретился мужчина, мужчина, которого я узнала… Я уже готова была закричать от удивления, но он схватил меня за руку и потащил, приказав молчать… Я сразу все поняла, месье Венс, но он грозил, если я заговорю, убить Жана… Он проводил меня домой и осмелился посвятить меня в свои планы… Я должна была стать его соучастницей!.. Я хотела прогнать его, но он был сильнее меня… Он вынудил меня пойти с ним, снова угрожая, если я сейчас же не подчинюсь ему, погубить еще одного человека… Он уверял, что знает, где найти Жана… Что я могла против него? Я пошла с ним. Он привел меня сюда. Весь остаток ночи он терроризировал меня, пытаясь сломить мою волю… Я сопротивлялась, как могла… Наконец он сказал мне, что идет убивать Жана, а меня связал по рукам и ногам, так что я не могла шевельнуться, да вы сами видели…

Рыдания душили молодую женщину.

– Месье Венс! Месье Венс!.. Вы ведь спасете его, не правда ли?..

Инспектор встал.

– Обещаю вам, по крайней мере, попытаться… Поручаю вас заботам горничной… Нет-нет, оставайтесь здесь… Вы ничем не в силах мне помочь…

В этот момент появился шофер месье Венса, которого он посылал звонить.

– Инспектор Вальтер сообщил судебному следователю, что месье Перлонжур находится сейчас в квартире месье Сантера.

Воробейчик бросился к выходу.

«Великий Боже, – думал он, – сделай так, чтобы я успел вовремя!»

Когда он вышел па улицу, гроза бушевала вовсю.

* * *

Допив коктейль, Перлонжур подошел к окну. Дождь заливал стекла. Жалобный вой ветра с каждой минутой становился все пронзительней.

Молодой человек улыбнулся: теперь, дожидаясь появления убийцы, он понял, что привело его в квартиру Сантера: то было неосознанное желание встретиться с чудовищем.

Он прислушался: ему вдруг почудились шаги на лестнице.

На цыпочках пошел он к двери, однако ему оставалось сделать еще шагов пять-шесть, когда она внезапно распахнулась.

– Не беспокойтесь, – послышался голос. – Это я, Венс.

Инспектор закрыл дверь и подошел к Перлонжуру. С него ручьями текла вода.

– Простите, что я несправедливо подозревал вас! – сказал он, протягивая молодому человеку руку. – Теперь я знаю, кто убийца… Будем ждать его вместе…

Множество противоречивых чувств одолевало Перлонжура.

– Бесполезно, – сказал он после некоторого молчания. – Он уже не придет…

В голосе его звучало горькое сожаление.

– Почему вы решили, что он не придет?

– Он, верно, видел, как вы вошли…

– Не думаю, потому что я выбрал путь, которым он гам воспользовался после убийства Нестора Грибба. Я вошел в соседний дом и пробрался по крышам… Поэтому я и вымок.

Перлонжур прислушался.

– Гроза, кажется, кончилась…

– Это она вас спасла. Теперь уж он скоро придет… У вас есть оружие?

– Нет.

– Тогда я встану у двери…

Мужчины смолкли. Глубокая тишина воцарялась после грозы.

Чтобы нарушить тревожное ожидание, Перлонжур спросил, хоть и опасался рассердить инспектора:

– А вы не хотите сказать мне, кто… кто… кто это?

– Не стоит. Вы все равно не поверите. Впрочем, вы сами его скоро увидите…

– Но откуда вы узнали?..

– Из ответа капитана «Аквитании»… А теперь молчите. «Аквитания»… При чем тут «Аквитания»?» – думал Перлонжур.

И вдруг в голове его зародилась безумная мысль: «И то правда, тела Намота так и не нашли, ведь до сих пор неизвестно в точности, как он погиб… А что, если он не погиб?.. Если это он?..»

Перлонжур тряхнул головой.

«Бред какой-то, с ума я, что ли, сошел…»

И в этот момент дрожь пробежала по его спине.

За дверью послышался шорох… Злодей был тут.

Перлонжур прислонился к спинке кресла. Колени у него подгибались от волнения, от страха. Никогда бы он не подумал, что чье-то близкое присутствие может вызывать такой ужас…

Во мраке он заметил, как рука инспектора осторожно поднялась и легла на ручку двери.

Повернувшись к нему, месье Венс шепнул едва слышно:

– Возьмите мой фонарик… Здесь, в левом кармане пиджака… Как только дверь откроется, направьте луч света прямо перед собой, на него…

И, помолчав, добавил:

– Вы готовы?

– Да.

Инспектор рванул дверь к себе, луч карманного фонарика выхватил из тьмы лицо.

– Ни с места… буду стрелять!

Но в ответ раздался громкий хохот, и лицо, на мгновение появившееся в луче света, снова погрузилось во мрак. Почти тотчас на лестнице раздались торопливые шаги.

Месье Венс тут же выскочил на площадку и повернул выключатель. Свесившись через перила, он поднял браунинг и всадил пулю в спину спускавшегося человека, тот упал…

Инспектор повернулся к Перлонжуру, лицо которого выражало неописуемый ужас: он узнал того, другого.

– RIP! [9] – молвил месье Венс. – Надеюсь, на этот раз он в самом деле мертв!..

ГЛАВА XXV СЛОВО МЕСЬЕ ВЕНСУ

Воробейчик был доволен: это чувствовалось по безупречной складке ею брюк.

– Вообще-то мне сразу показалось подозрительным исчезновение покрывала, к тому же вся эта фантастика с похищением… Но, разумеется, тогда еще я был далек от мысли заподозрить Жернико.

Он палил себе в стакан с виски воды из сифона, закурил сигарету и продолжал:

– До сих пор не могу понять, как это меня раньше не насторожило такое несусветное нагромождение всего и это картинное представление… Ну а потом нашли тело – во всяком случае, то, что мы сочли его телом, – и я не сразу догадался тщательно исследовать обе татуировки…

– Но все-таки они заставили вас телеграфировать капитану Лесли?

– Да. Я попросил его проверить, не было ли среди его экипажа во время последнего плавания матроса, грудь которого украшали татуировки наподобие тех, что обнаружили на груди Жернико. Вы помните, он ответил мне, что моряк, приметы которого были схожи с переданными мной, на судно не вернулся; звали его Рафаэль Эрманс, и прошлое его было весьма сомнительно… Тогда-то я и уверовал в свою правоту.



– Но как вам пришла мысль, что тело, выловленное в канале, могло оказаться не телом Жернико?

– Из-за обычной фразы, сказанной самим Жернико в день возвращения и переданной мне затем нашим другом Сантером… А фраза такая: «Был на борту „Аквитании“ один матрос, слывший мастером в искусстве татуировки, к нему-то я и обратился». Следовательно, татуировки должны были быть недавними, по крайней мере, одна из них… А специалист, которому я поручил исследовать татуировки на выловленном трупе, заявил, что они сделаны лет шесть-семь назад. Зато рана на запястье, та самая рана, которой не было у Жернико, когда он вернулся, оказалась совсем свежей. Я велел сделать анализ крови утопленника. Кровь группы «О», пациент здоров. Как ни странно, но именно эта деталь, которая должна была бы окончательно убедить меня, что передо мной – труп Жернико, напротив, насторожила меня. В самом деле, откуда эта свежая и неглубокая рана? Ей нельзя было найти объяснения, если Жернико покинул дом Сантера мертвым. Нельзя было объяснить ее и в том случае, если он покинул его умирающим. Можно было предположить, что ее нанес ему похититель. Но зачем?.. Она походила на быстро зарубцевавшийся надрез, который человек сделал, решив, например, перерезать себе вены или, что ближе к истине, добыть какое-то количество собственной крови. Я не понимал также, зачем понадобилось убийце Жернико выставлять себя на всеобщее обозрение, демонстрируя темные очки и рыжую бороду. А эти свистки, которые слышали Сантер и вы, мадам, чертовски напоминавшие какие-то сигналы? Ну и, наконец, почти полная невозможность похитить умирающего, унести его на плечах… Вспомните, ведь лифт в ют день не работал.

Осушив свой стакан, месье Венс продолжал:

– И зачем эта татуировка: Фрида на всю жизнь? Такой человек, как Жернико, не станет клясться в вечной любви никаким Фридам, в особенности если он женат па женщине, которую любит и встреча с которой в конечном счете погубит его. С другой стороны, спрятанные сокровища – это чересчур уж старый трюк, вот я и пытался найти иное объяснение татуировкам, тем более что судебно-медицинский эксперт вовсе не был убежден, что голова выловленного трупа была изуродована винтом буксира… Это мог сделать убийца перед тем, как бросить труп в воду. На основании этих и кое-каких других данных я стал рассматривать дело в ином свете и даже могу дать вам сегодня все возможные разъяснения относительно поведения убийцы в тот или иной момент…

Прежде чем продолжить, инспектор закурил новую сигарету.

– Кто из всех вас имел возможность убить Намота?

Жернико, так как он находился на корабле вместе с ним. Думается, смертоносный замысел родился у него еще в тот день, когда он встретил вас, мадам, на Бермудских островах. Уже тогда он решил изобразить из себя мертвеца и использовать вас, чтобы добиться своей цели… О, мне кажется, он любил вас, если, конечно, такое существо вообще способно любить! Да, если вдуматься хорошенько, он наверняка вас любил – его поведение в последний день яснее ясного доказывает это, – но поначалу он видел в вас только средство, при помощи которого хотел осуществить свои замыслы, присвоить состояние своих друзей… Он рассчитывал – вы сами мне об этом сказали, – что вы станете наследницей, будучи его вдовой и обладая такими же точно правами, как жертвы, чьим богатством он хотел завладеть. Через какое-то время он тем или иным способом выманил бы вас за границу. И уж тогда держал бы вас в своих когтях, и вас, и миллионы, принадлежавшие его друзьям… Но судьба распорядилась иначе, вы встретились с ним после того, как он убил Сантера, он потерял голову и решил идти ва-банк…

– Мне хотелось бы услышать, что вы думаете о его возвращении, – сказал Перлонжур.

– Сейчас дойдем и до этого. Итак, стало быть, на борту «Аквитании» находился матрос, набивший руку в искусстве татуировки и сам носивший на груди украшения, которые показывал вам Жернико. Жернико завел дружбу с Эрмансом, наверняка пообещав ему часть богатства, которым рассчитывал завладеть, и без особого труда сделал его своим сообщником. Он до мельчайших подробностей продумал свой план, уже тогда решив убить и сообщника, чтобы заставить таким образом поверить в собственную смерть. Поэтому он сделал себе такую же точно татуировку, как у Эрманса, и явился к Сантеру, не сомневаясь в своем успехе. В тот вечер он собирался привести в исполнение задуманное, это была серьезная партия. Он предусмотрел все ходы, нужные эффекты. Все меры – вплоть до выключения телефона Сантера – были приняты. Эрманс поселился в одном из номеров гостиницы «У двух церквей» и там, укрывшись от посторонних глаз, надел очки с темными стеклами и приспособил накладную бороду, чтобы полностью соответствовать приметам, о которых Жернико поведал Сантеру. Эрманс должен был дожидаться, пока его сообщник сам откроет окно напротив и встанет в его проеме. Затем он должен был выстрелить в него, позаботившись сначала, чтобы его увидели. Стрелять он, конечно, должен был холостыми патронами, а затем ему следовало скрыться… Что же касается Жернико, то ему надлежало заронить страх в душу Сантера, подготовив в каком-то смысле к собственной гибели… Но тут возникло непредвиденное обстоятельство – разразилась гроза.

Месье Венс умолк, и Асунсьон, наклонившись к нему, спросила:

– Немного виски?

– Спасибо, с удовольствием! Ах, сколько хлопот доставила мне эта гроза! Я не понимал. Не мог понять по той простой причине, что, несмотря на всю свою ложь, Жернико был искренен, когда утверждал, что больше всего на свете боится грозы… У этого демона зла была слабость: молнии, раскаты грома лишали его сил… Так вот, Жернико рухнул в кресло, не имея возможности привести в исполнение свой план, пока не кончится гроза. Тогда его сообщник, потеряв терпение, свистит, как было условлено, чтобы привлечь его внимание. Жернико, пытаясь преодолеть слабость, выкладывает свою историю, показывает татуировки, благодаря которым надеется оправдать свое похищение… Между тем Эрманс свистит во второй раз, и, так как гроза наконец стихает, Жернико идет к окну, распахивает его и встает на самом виду. Эрманс стреляет. Жернико падает, прижав руки к груди. Причем в одной руке он держит пузырь, наполненный кровью, принадлежащей Эрмансу, который, поддавшись на какую-то хитрую уловку, согласился дать ее ему незадолго до этого, порезав себе запястье. Жернико сжимает пузырь, он лопается. Льется кровь. Разве могли вы тогда заподозрить хоть что-нибудь? Он просит отнести его на кровать, но не хочет отнимать рук от раны… по той простой причине, что никакой раны нет. Затем с поразительной ловкостью – при вашем невольном пособничестве, мадам, – он удаляет своего друга Сантера. Получив от вас ответ на свой вопрос и удостоверившись, что вы с ним остались одни, он требует спиртного. Почему именно спиртного? Да потому, что вам пришлось бы пойти в таком случае в гостиную и на минутку отлучиться из спальни. Как только вы поворачиваетесь к нему спиной, он соскакивает с постели и прячется за дверью, ведущей из спальни в гостиную. Когда же вы возвращаетесь в спальню, он набрасывается на вас сзади, и вот вы уже не можете пошевелиться. И наконец, последняя предосторожность: он уносит покрывало, чтобы подумали, будто похититель завернул в него тело… Итак, дело сделано. В ту же ночь или на другой день доходит очередь и до его сообщника Эрманса. Он убивает его выстрелом в грудь и уродует до неузнаваемости лицо, а потом бросает труп в канал. Теперь он спокоен: кто может додуматься, что он жив? И он продолжает свое страшное дело. Убивает Грибба, – каким образом, я уже объяснял вам в самый день убийства. Стараясь обезопасить себя, он переусердствовал и совершил ошибку, проникнув к Сантеру и сунув в багаж Намота так называемое обвинение против некоего Джона Смита. Он не сам писал это письмо – потом у меня был случай сравнить его почерк, – наверняка поручив написать его какому-нибудь мастеру по фальшивкам, и это, безусловно, пошло бы ему на пользу, если бы я уже не осмотрел вещи Намота в ночь после убийства Жернико. Когда Тиньоль приземлился на аэродроме Э…, убийца поспешил туда и стал подстерегать его, как подстерегал после возвращения Грибба. Ждал удобного случая. И случай этот не замедлил представиться, когда авиатор сбежал с летного поля. Оказавшись раньше его у запасного выхода, Жернико заманивает его в машину, едет в сторону деревни С…, изображает поломку, чтобы заставить Тиньоля выйти из автомобиля, убивает его двумя выстрелами и бросает тело в канаву. Уверенный в своей безнаказанности, он проявляет неслыханную дерзость. Верх рисовки преступного маньяка: он предупреждает Сантера, что настал его черед. А Сантер, вместо того чтобы позвать меня, решает один на один бороться с убийцей, и вполне возможно, что ему в конечном счете удалось бы одержать верх, если бы не лицо убийцы. Увидев его, он был так поражен, что не сумел выстрелить первым… Затем Жернико убегает и тут как раз встречает нас, мадам. Он теряет голову…

Месье Венс улыбнулся одними глазами.

– Мне кажется, месье Перлонжур первым готов подтвердить, что тут действительно можно по меньшей мере потерять голову. Эта неожиданная встреча разрушила план убийцы. Он решает принять срочные меры, тащит вас в свое гнусное жилище и связывает по рукам и ногам. Что делать? Он догадывается, что полиция не замедлит воспользоваться ошибкой, которую он допустил, сев в такси, стоявшее рядом с вашим домом. Он мог бы бежать, бежать немедленно и все равно остался бы в выигрыше… хотя бы частично, так как состояние, которого он добивался, поделили бы на четыре части, а не на девять, и у него оставалась бы надежда выманить вас когда-нибудь за границу. Но тут вступает в силу психологический фактор. Жернико знает, что вы его больше не любите, мало того, ненавидите и что его друг Перлонжур заменил его в вашем сердце. К его ненависти примешивается дикая ревность. Он хочет «заполучить шкуру» своего бывшего друга, как «заполучил шкуру» всех остальных. Перлонжур, со своей стороны, тоже ищет убийцу. Как магнит притягивает железо, так вы притягивали друг друга. Однако успех этого дела – если можно так выразиться – зависел от быстроты, с какой оно велось…

Воробейчик погасил сигарету.

– Месье Перлонжур, он держал вас в своих руках. Безоружный, что вы могли против него? Ничего, не так ли? И тут случилось своего рода чудо… Разразилась гроза… Преступник на какое-то время выбыл из игры, что позволило мне добраться до квартиры Сантера и прийти к вам на помощь…

Наступило молчание.

– Подумать только, мадам, – смиренно заговорил детектив, – я дошел до того, что подозревал вас! В самом деле, я видел интерес, который вы могли извлечь, будучи женой Жернико, не думая о том, какой интерес представляло для него быть вашим мужем… Пропащая душа, вот что он такое… Подумайте о его дьявольской смелости! Он говорил Сантеру: «Ты приговорен, ты тоже осужден», зная, что тот погибнет от его руки… Я никак не мог решиться представить себе это… Такая гнусность!.. Видно, мне в самом деле многое еще предстоит узнать о жизни и о тех, для кого отнимать ее у ближних становится ремеслом! Он встал.

– Извините, я должен покинуть вас… Уже поздно, очень поздно… Желаю вам безоблачного счастья.

Клод Файар Клоун умер на манеже

1

Для мусульманина рай – место, где много красивых гурий танцуют, поют и с улыбкой предлагают вам ментоловый чай.

Для Жана Рейналя рай – только одно: большой театральный зал, где за ним навечно было бы закреплено престижное место.

Вся жизнь Жана Рейналя была посвящена театру. Но как и всех страстно влюбленных, его бросало в жар при мысли, что к его страсти могут быть примешаны деньги. Он сгорел бы от стыда, если бы покупал билет в театр. Строго говоря, он не был безбилетником в прямом смысле слова, не был «зайцем». Он мог предъявить удостоверение театрального обозревателя трех провинциальных газет, правда, газет, абсолютно не известных в Париже.

Упорством, улыбочками, иногда даже не совсем честным путем он добился того, что попал в списки многих театров и почти регулярно получал приглашения на генеральные репетиции или последние «прогоны в костюмах» перед генеральной. Иногда случалась осечка, и какой-нибудь театр вдруг переставал присылать ему приглашения. Просто появлялся новый администратор и в усердии своем решал, что необходимо пересмотреть список представителей прессы. И Жану Рейналю приходилось все начинать сначала, снова завоевывать свое столь желанное кресло. Поэтому он как чумы боялся перемен в администрации театров.

Жизнь для Жана Рейналя начиналась только вечером. Агент фирмы по торговле дофинеской солодкой, он дни напролет бегал, пристраивая свой товар. Работал добросовестно. Но на самом деле это был человек-сомнамбула, машинально открывавший и закрывавший чемодан с образцами, человек-сомнамбула, выслушивавший сетования и политические измышления бакалейщика квартала. Самим собой Жан Рейналь становился только вечером.

Когда в театре не было генеральной репетиции, он – в который уже раз! – отправлялся в мюзик-холл или в цирк.

Итак, вечером 30 сентября ни в одном из театров не было генеральной репетиции, ни в одном из театров не было премьеры. Жан Рейналь отправился в Цирк-Модерн, где в тот вечер дебютировал Марк со своими черными пантерами.

Обычно приход этого третьестепенного репортера никого не заинтересовывал. Поэтому он был очень удивлен, взволнован, даже, можно сказать, очарован тем вниманием, которое проявил к нему Жан де Латест, главный администратор Цирка-Модерн. Распорядившись усадить его в одну из лучших лож, он сам пришел туда под предлогом, что хочет рассказать гостю о представлении.

«Он наверняка принимает меня за кого-то другого!» – подумал Жан Рейналь.

Несколько смущенный сердечностью Жана де Латеста, он молча слушал его и время от времени делал пометки в своей программке. Он страшился неизбежного вопроса о том, насколько солидны представляемые им газеты, каков их тираж. Но Жан де Латест не коснулся этой деликатной темы, он только комментировал происходящее на манеже да между делом рассказал несколько забавных историй про артистов.

Жан Рейналь думал, кому должна была предназначаться эта любезность. Позднее он, верно, вспомнил, с какой настойчивостью Жан де Латест не отходил от него весь вечер 30 сентября.

«Но на самом деле все ли время он был рядом со мною?» – спросил он тогда себя.

2

Преста! Очаровательное создание! И Жан Рейналь склонился к соседу.

Наездница Преста только что появилась на манеже на белой лошади. Она скакала, стоя на правой ноге на пуантах, откинув назад левую, воздев руки, и казалась ангелом. Восхитительная фигурка в белом шелковом трико, рассыпавшиеся по плечам длинные вьющиеся каштановые волосы, огромные черные глаза, курносый носик с трепещущими ноздрями – и правда, красивая девушка. Она улыбалась, обнажая ослепительные зубы.

Вот так, вытянувшись в струнку, Преста сделала несколько кругов, потом начала выполнять свои ловкие и опасные трюки. Да, безусловно, она была лучшей наездницей-акробаткой.

Ее лошадь была из породы тяжеловозов, с широким и плоским крупом, позволяющим делать на нем акробатические упражнения. Смеха ради, возможно, эту тяжеловесную и добродушную лошадь назвали Пегасом.

– Пегас выглядит неповоротливым, – сказал Жан де Латест, – а он, между прочим, необыкновенный скакун. По крайней мере, был им, ведь он уже старый, и Преста его щадит.

Жан Рейналь не скрывал своего восхищения красивой наездницей.

– Не вы один восхищаетесь ею, – сказал Жан де Латест. – Все мужчины в цирке влюблены или были влюблены в Престу… или еще влюбятся! Взгляните, вон, в проходе, у выхода на манеж, стоит светловолосый парень в голубом комбинезоне. Это Рудольф, студент-чех. Как-то, нуждаясь в деньгах, он на один вечер нанялся в цирк. И вот уже два года как все еще здесь… из-за прекрасных глаз Престы. А за его спиной – высокий кудрявый молодой человек, видите? Это Людовико, знаменитый воздушный гимнаст. Полгода назад мы за огромные деньги ангажировали его на одну неделю. А потом он возобновил контракт за смехотворную плату, лишь бы остаться возле Престы. Да и не только эти двое… Я уже не говорю о публике. Есть завсегдатаи нашего цирка, которые приходят исключительно ради Престы. Эти, правда, обычно держатся в тени, ну – цветы, конфеты, иногда приглашения пообедать, которые, впрочем, Преста, кажется, отвергает… Да, еще Мамут…

Лилипут Мамут только что появился на манеже. В вечернем костюме с цветком в петлице, в цилиндре набекрень под слишком выпуклым лбом, с букетом алых роз в руке. Он бежал за лошадью, протягивая свой букет прекрасной наезднице. Но – безуспешно, та не обращала на него ни малейшего внимания и лишь изредка оборачивалась, чтобы мимикой выразить ему свое презрение. А Мамут продолжал комично бегать за лошадью, крича: «Мадемуазель, ну выслушайте же меня!..»

– Он очень естественно играет роль лилипута, влюбленного в звезду цирка. – Сказал Жан де Латест.

Прекрасную Престу на манеже сменили жонглеры. По-видимому, Жану Рейналю этот номер не показался таким же очаровательным. Он повернулся к Жану де Латесту и неожиданно спросил:

– Кстати, так ничего и не нашли?

– Ничего, – понизив голос, ответил главный администратор. – Ничего! Злодеяние до сих пор остается безнаказанным! Вы мне напомнили об этом, а ведь сегодня ровно полгода! Уже полгода! Как летит время! Это случилось ровно полгода назад, тридцатого марта!

Он внимательно взглянул на собеседника.

– Если я не ошибаюсь, в тот вечер вы тоже были в цирке?

– Простите?..

– Да-да, вспомните, месье Бержере убили как раз в то время, когда шло представление.

Смущенный Жан Рейналь несколько минут подумал, потом сказал:

– Нет, меня тогда не было. Впрочем, я не был здесь уже более года.

Помолчав, он спросил: – А что говорит полиция?

– Они сделали все, что в их силах. Целый месяц от нас не отлипали. Всех перетаскали, как каштаны из жаровни. Каждый по очереди был на подозрении. Даже я! Я! Представляете, с моей искалеченной рукой убить такого богатыря, каким был месье Бержере!

– Убийца мог напасть неожиданно!

– Похоже, именно так и случилось, ведь, как показало следствие, все произошло без борьбы. Однако надо обладать недюжинной силой, чтобы так глубоко вонзить кинжал в сердце мужчины.

Действительно полгода назад месье Бержере был обнаружен в своем кабинете мертвым. Убийство произошло, когда представление было в самом разгаре. Кинжал так и остался торчать в ране, а на его рукоятке не обнаружили никаких следов.

Полиция, как только сейчас сказал Жан де Латест, целый месяц вела расследование, допрашивала всех. А потом, похоже, потеряла к делу интерес.

Жан де Латест рассказывал о поклонниках и почитателях Престы. А в тесных рядах зрителей третьего яруса какой-то мужчина, тоже не отрывая глаз, следил в бинокль за упражнениями прекрасной наездницы. Его приятель, что сидел справа от него, казалось, не разделял его восторга и смотрел на манеж с полным равнодушием.

– Вот уж никогда не думал, что ты можешь так походить на бульдога! – заметил ему восторженный мужчина.

И, обескураженный холодностью приятеля, повернулся к соседу слева, щуплому старикашке, который с жаром отбивал себе ладони.

Этот старикашка появился здесь всего несколько минут назад. Он сел на свое место, аккуратно положив на колени котелок. Его сосед справа посмотрел на него и по своей привычке классифицировать людей с первого взгляда отнес старика к категории мелких служащих.

Старикашка сразу же проявил необычайный интерес к происходящему на манеже, он что-то негромко восклицал то с похвалой, то с неодобрением. И ему явно хотелось поделиться с кем-нибудь своими чувствами. Его сосед, тот, что с восхищением смотрел выступление наездницы, тоже не прочь был поболтать – или, во всяком случае, послушать болтовню других – и несколькими репликами побудил старикашку к разговору.

Обоюдная страсть к цирку сразу же сблизила их. Вскоре они уже тихонько беседовали. Как выяснилось, старикашка был завсегдатаем Цирка-Модерн и знал множество сплетен об артистах труппы. Рассказы забавляли и его самого, и он то и дело разражался тихим детским смехом.

– Красивая девчонка эта Преста! – сказал он. – Не одного вас она заворожила. Видите в проходе парня с курчавыми волосами? Это Людовико, воздушный гимнаст, звезда мирового класса. Говорят, он отказался от многих престижных контрактов ради того, чтобы остаться здесь, рядом с Престой. А она смеется над ним! Это до добра не доведет! А еще взгляните там же на молодого человека в голубом комбинезоне. Это Рудольф, конюх. Два года назад он случайно попал в цирк. И Преста его околдовала. Над ним она тоже посмеивается. Вернее, ведет себя так, словно и не замечает его. Это тоже до добра не доведет! И еще Мамут…

Старикашка умолк. Только что на манеж выбежали ковёрные. Началась короткая интермедия, разыгрываемая для того, чтобы дать возможность подготовить следующий номер. Они выбежали крича, смеясь, толкаясь. Их игра была грубовата, они просто бузотерили. Из них только лилипут Мамут обращал на себя внимание. Он шел семенящей походкой и плачущим голосом выкрикивал веселые шутки. Он заявил одному из своих приятелей, что он фокусник и может сделать так, что из обыкновенной шляпы вытащит жареного петуха. Надо только найти у кого-нибудь шляпу – обязательно черный котелок.

– Господа, кто одолжит мне свою шляпу для маленького фокуса? Ны, месье? Нет? Очень жаль! Может, вы, месье в третьем ярусе? Нет? Почему же? Я ведь верну ее вам, слово Мамута!

Мамут настаивал, его поддерживали все ковёрные и «огюсты». [10]Краснея при мысли, что он привлекает внимание всего зала, старикашка с третьего яруса мужественно защищал свою шляпу. Но в конце концов он сдался, и котелок, передаваемый из рук в руки, перекочевал в руки Мамута. Старикашка встал и, вцепившись руками в перила рампы, с тревогой следил за каждым движением Мамута. А тот, поманипулировав тремя яйцами, положил их в котелок, изо всех сил стукнул по нему кулаком и воскликнул:

– Итак, подайте горячее!

Увы! Вместо обещанного петуха на дне шляпы оказалась отвратительная тягучая желтая масса. Старикашка тяжело опустился на скамейку.

– Извините меня! – вскричал Мамут. – Я совсем забыл, петуха я съел за обедом!.. Я покажу фокус в следующий раз! Вот ваша шляпа, и примите мои извинения!

Это было жестоко по отношению к старикашке, но весь зал стонал от хохота, видя его растерянность и ярость. Тщетно старался бедняга обуздать свой гнев, скрыть, как у него от негодования дрожат губы. Он тихо пробормотал какие-то угрозы, заявил, что пожалуется дирекции и она должна возместить ему стоимость шляпы, почти совсем новой шляпы, это будет справедливо!

В эту минуту его сосед взглянул на него повнимательнее. И узнал в нем Джулиано, одного из клоунов цирка. Немного уязвленный тем, что его так одурачили, он склонился к нему и сказал:

– Сегодня вы превосходно сыграли роль простака! Примите мои поздравления!..

Старикашка поднялся со своего места.

– Мой номер окончен. Возможно, я еще сейчас вернусь. Но на всякий случай доброго вам вечера… господин инспектор Ошкорн!

3

Сосед с лицом бульдога повернулся к Ошкорну.

– Ну что, дорогой, обвел он тебя вокруг пальца! Выходит, зря мы по твоему наущению карабкались на третий ярус, зря словно контрабандисты с поднятыми воротниками и надвинутыми на глаза шляпами проскальзывали мимо контролеров! Они все равно засекли нас! А ведь если подумать, чего нам было прятаться?

– Я тебе уже сказал! Чтобы каждый занимался своим делом, и не считал своим долгом ломать перед нами комедию. Ведь все то время, что мы вели расследование по делу Бержере, они только и делали, что ломали комедию.

До реплики старикашки инспектор Ошкорн считал, что они прошли в цирк незамеченными. Контролер рассеянно взглянул на билеты. Стоявший у кассы Жан де Латест как раз в эту минуту отвернулся и, казалось, не заметил их. Что же касается капельдинерши, то она с безразличным видом отвела их на места, согласно билетам.

Ошкорн склонился над барьером, оглядел огромную раковину с ярко освещенным манежем. С высоты он хорошо различал лица: лицо Жана де Латеста, беседующего в ложе с каким-то незнакомым Ошкорну мужчиной, лицо чеха Рудольфа. Он видел Серве, исполняющего обязанности «месье Луаяля» – в голубой униформе, с шамберьером [11]в руке, за ним – трех его сыновей, тоже в голубом. Он видел рабочих сцены. Он узнавал их всех! Всех их он подолгу допрашивал несколько месяцев назад. Мадам Лора, владелица цирка, собственной персоной сидела в своей ложе одна.

Из всех, с кем ему пришлось иметь дело за время их расследования по делу Бержере, никто не показался ему столь загадочным, как эта светловолосая женщина со спокойным и суровым выражением лица…

Да, приходится признаться, их расследование зашло в тупик. Но у инспектора Ошкорна еще теплилась надежда, и он со дня трагедии упорно продолжал вникать в жизнь цирка. После смерти месье Бержере сразу стало ясно, кто на самом деле истинный его владелец: мадам Лора, которая до тех пор считалась просто владелицей части акций. И она передала управление цирком не Жану де Латесту, что казалось бы вполне естественным, а Рожеру Дюбуа, знаменитому клоуну, выступающему под именем Штут. Кое-кто утверждал, будто Штут – любовник мадам Лора и что именно он заставил ее выкупить акции Бержере.

Ошкорн вдруг подумал, что как раз сегодня – ровно полгода со дня убийства месье Бержере.

– Уже полгода! – пробормотал он. – Как быстро бежит время!

Целый месяц он вместе с инспектором Патоном сел расследование, но они так и не сдвинулись с мертвой точки. Потом подоспело другое дело, и они несколько ослабили свое рвение. Но драма в Цирке-Модерн не выходила у Ошкорна из головы. Дело казалось ему интересным, и он боялся, как бы комиссар Анье не передал его кому-нибудь другому. Оно до сих пор не закрыто. У комиссара Анье никогда нельзя было просто закрыть неперспективное дело. Когда расследование затягивалось, застревало на мертвой точке, он откладывал досье в сторонку отлежаться. Потом в одно прекрасное утро снова пускал своих инспекторов по следу.

Именно так и произошло сегодня утром. Ошкорн и Па-тон получили приказ снова заняться делом Бержере. К большому огорчению Патона, который без особого энтузиазма воспринял необходимость вернуться в круг людей, которых он скопом называл шутами.

Впрочем, он совсем не разбирался в театральной иерархии. Шутами для него были все артисты, будь они даже звездами первой величины. И он не понимал того интереса, который проявлял к этой публике его напарник.

Выйдя из кабинета комиссара Анье, Патон и Ошкорн посоветовались, как им действовать. Патон считал, что нужно немедленно идти в цирк, собрать всех артистов и служащих, которые были там в вечер убийства, и снова допросить их.

Ошкорн упорно настаивал на том, что действовать надо деликатнее, и в конце концов убедил Патона пойти на вечернее представление инкогнито.

«Нам надо, – убеждал он, – посмотреть на людей со стороны».

И вот – превосходный результат! Сейчас весь цирк уже знает, что полиция снова здесь! А ведь именно этого они хотели избежать!

Двое полицейских еще не подозревали, что волею случая они присутствуют на самом сенсационном представлении!

В антракте оба полицейских остались на своих местах. Ошкорн продолжал обозревать зал. Он увидел, как Жан де Латест со своим спутником направился за кулисы. Месье Луаяль и униформисты тоже удалились. Мадам Лора, явно поколебавшись немного, накинула на плечи меховой палантин и не спеша покинула ложу.

Полицейские, каждый про себя, размышляли над убийством месье Бержере и вспоминали все детали расследования.

Ошкорну, в частности, не давало покоя одно маленькое открытие, которое он сделал на третий день расследования. На подушке одного из кресел в кабинете месье Бержере, на боковой ее стороне, он обнаружил разрез сантиметров в десять длиной.

«Вы обратили внимание, что здесь кожа порвана?» – спросил он тогда Жана де Латеста.

Тот был искренне удивлен.

«Кресла совсем новые. Еще и месяца не прошло, как мы купили их. Поставщик гарантировал нам качество».

«О, дело не в качестве кожи, – ответил ему Ошкорн. – Если быть точным, то это не разрыв, а разрез, сделанный скорее всего ножницами и наверняка с какой-то целью».

Жан де Латест пожал плечами, как бы показывая, что он и сам теряется в догадках. Они поговорили о чем-то другом, потом Ошкорн вернулся к прежней теме.

«Эта подушка могла бы послужить великолепным тайником, – сказал он. – Через прорезь в нее можно засунуть добрую пачку купюр. Жаль, что я не увидел ее в самом начале расследования!»

Это был намек на восемьдесят тысяч франков, исчезновение которых из сейфа месье Бержере было зафиксировано в деле.

И так как Жан де Латест смотрел на него в полном недоумении, он пояснил:

«Совершив злодеяние, убийца испугался, что его могут заподозрить и обыскать, и спрятал свою добычу, решив забрать ее при удобном случае. Да, я бы очень хотел, чтобы это было так! Это свидетельствовало бы о том, что убийца не только служащий цирка, но еще и один из тех, кто имеет возможность беспрепятственно входить в этот кабинет. А насколько легче было бы искать дичь здесь, а не среди зрителей!»

Но на деле все оказалось не так просто, и полгода спустя расследование пребывало на той же точке…

Антракт был довольно короткий. Публика не спеша рассаживалась по местам. Месье Луаяль с помощниками занял свой пост в проходе у выхода на манеж. Со всеми своими помощниками, кроме чеха Рудольфа. Зал снова засиял огнями.

Под куполом цирка появились Людовико и его сестра Марта. Началось второе отделение.

Жан де Латест и его спутник в своей ложе пока не появились. И мадам Лора тоже…

– Для артиста такого класса домогаться ангажемента – непростительная ошибка…

Инспектор Ошкорн вздрогнул, услышав голос Джулиано, он не заметил, когда тот вернулся. Джулиано внимательно следил за выступлением Людовико. Постепенно в зале погасли огни. Остался лишь один прожектор, направленный на гимнаста.

– Да, – продолжал Джулиано, – Людовико такой же великолепный гимнаст, как и Альфредо Кодона, [12]и, право, я не льщу ему. К сожалению, его сестра намного слабее, ему следовало бы подыскать себе другую напарницу. И потом, если он останется здесь еще месяц, он пропал. Должен сказать вам, господин инспектор, что этот парень для нас – загадка. Он честолюбив и упорен. Он тщательно отработал свой номер, сумел обратить на себя внимание, признать себя звездой международного класса и – соответственно этому – получал самые высокие гонорары. И вот теперь – какая глупость! – подвизается здесь, жертвует своей карьерой ради Престы, которая просто смеется над ним. Полгода назад о нем шла слава как о великом артисте. Теперь же он выступает здесь только во втором отделении. Какое падение! Ведь в нашем ремесле престиж играет огромную роль. Людовико допустил ошибку, добиваясь продления контракта. Он сразу сбил себе цену. Я даже думаю, что дирекция скоро вообще расторгнет контракт с ним. Уже полгода он появляется на манеже каждый день, публике это начинает надоедать.

Патон с непроницаемым видом смотрел на воздушного гимнаста. А вот Ошкорн не мог отделаться от чувства какого-то беспокойства. Он тоже был увлечен зрелищем, но горло ему сжимал комок, и ему хотелось, чтобы все поскорее кончилось.

А Людовико словно посмеивался над страхом публики. Он подстреленной птицей внезапно падал вниз, в последнюю долю секунды цеплялся за трапецию и снова взлетал вверх.

После барабанной дроби оркестр смолк, и Людовико наконец исполнил свой коронный, очень опасный номер – двойное сальто.

Потом прожектор вдруг погас, зажглись все люстры. Знаменитые клоуны, звезды Цирка-Модерн Паль-Аль и Штут начинали свой номер.

Мадам Лора еще не появилась в своей ложе. Не появился и Жан де Латест.

4

– Этот номер я уже видел, – тихо сказал Ошкорн.

– Ничего удивительного, – отозвался Джулиано. – Это один из их самых старых номеров, они его часто повторяют, он имеет успех. Должен сказать вам, что Штут, прежде чем стать клоуном, был мимом, и он сохранил слабость к пантомиме. Но это, естественно, между нами – им надо было бы повременить с повторением этого номера, ведь в нем Паль «убивает» Штута кинжалом… Прошло не так уж много времени, когда другой человек… месье Бержере… умер такой же смертью. Вот только тактичность и Штут – понятия несовместимые.

Действительно, то, что показывали в этот вечер Паль и Штут, было пантомимой. Классической пантомимой: Паль был в костюме Пьеро, Штут – Коломбины. Был тут и заносчивый Арлекино.

Паль выходил первый со скрипкой в руке. Мимикой он показывал, что ожидает свою красавицу, а та, конечно же, опаздывает на свидание. Наконец появлялась «красавица», она восседала в легкой коляске, которую вез пони.

Это была кошмарная, гротескная Коломбина. Штут выходил в своем обычном гриме клоуна: красный нос, рот до ушей. Рыжий парик спадал ему на глаза, наполовину скрывая лицо. Но одет он был в шелковое платье, розовое, с воланами и рюшами, голову прикрывал огромный бледно-розовый чепец, в руках он держал кружевной веер, тоже розовый.

Его появление приводило зал в восторг. Коляска тоже была гротескная. Колеса у нее были не круглые, а слегка овальные. Из-за этого она двигалась рывками, и Коломбину-Штута то бросало вперед, то резко откидывало назад. Сзади к коляске прицепился Арлекино в костюме в крупный ромб, традиционном костюме всех Арлекинов, и Штут-Коломбина то и дело поворачивался, чтобы выслушать признания ухажера. Паль, казалось, не замечал, что коляска уже на манеже, и продолжал играть серенаду. Когда же он наконец увидел, что здесь и коляска, и его соперник, он хотел наброситься на него, но Арлекино проворно спрыгнул с запяток и, смеясь, убежал.

Паль неистовыми жестами начал упрекать свою красавицу, но она лишь смеялась над ним. Придя в ярость, он вдруг выхватил из рукава кинжал и пронзил им сердце неверной Коломбины.

Сцена была разыграна настолько правдоподобно, что публика взволновалась. Некоторые зрители вскочили со своих мест, две женщины закричали. Паль вытащил кинжал из «раны», оттуда брызнула кровь. Снова раздался женский крик, в зале началась паника. Но тут же все успокоились, потому что услышали, как Штут засмеялся своим знаменитым смехом, напоминающим блеяние козы, и увидели, что струя крови сменилась маленькой изящной струйкой прозрачной воды.

Паль с миной ужаса на лице пытался унять струйку, но это ему не удавалось, тогда он снова засунул кинжал в «рану». Потом он мимикой показал, как сокрушается в содеянном, бил себя в грудь. Штут-Коломбина время от времени приподнимался, ударял его по спине веером и тут же снова принимал прежнюю позу. Ничего не понимая, Паль оглядывался: кто бы это мог ударить его? Он склонялся над Коломбиной, прикладывал ухо к ее груди, потом горестно тряс головой: Коломбина умерла!

Как раз в это время в проходе показалась мадам Лора. Она прошла в свою ложу, но через несколько минут поднялась и снова вышла.

Сцена заканчивалась отъездом Штута, который, незаметно щелкнув кнутом, трогал своего пони, и тот под бурные овации зрителей увозил его с манежа.

– Конечно, – вздохнул Джулиано, – пантомима невысокого пошиба, но публике нравится, а клоуну только это и надо.

– Так что же, – спросил Ошкорн, – теперь Штут – директор цирка?

– В общем, да. Но он не проявляет к этому большого интереса и в какой-то мере передал бразды правления Жану де Латесту. Скажем так: на самом деле Латест и есть наш негласный директор.

Пантомима тем временем продолжалась и разыгрывалась согласно канонам жанра и тому, как многие годы разыгрывали ее Штут и Паль.

Убитый горем Паль бродит по манежу. Потом вдруг хлопает в ладоши и кричит подбежавшему гарсону: «Коньяку!» Гарсон сначала приносит маленький столик на одной ножке, потом – крохотную рюмочку. И наконец – огромную бутылку. С большим трудом он наполняет рюмочку. Но когда он хочет унести бутылку, Паль жестом останавливает его.

Гарсон уходит, а Паль, оставшись один, решает пить прямо из горлышка и, чтобы было удобнее, опускается перед столиком на колени, наклоняет огромную бутыль и мгновенно опорожняет ее.

Наблюдая эту сцену в бинокль, Ошкорн пытался разгадать трюк. В конце концов он углядел тянущуюся от дна бутылки тоненькую трубочку, через которую жидкость уходила в столик – по-видимому, с двойным дном…

Эффект трюка был потрясающ. Ошкорн от души расхохотался. Патон милостиво улыбнулся.

Ложа мадам Лора все еще была пуста. В ложе Жана де Латеста сидел тот самый незнакомец, на которого полицейские обратили внимание раньше, он только сейчас вошел туда. А вот сам главный администратор так пока и не появился.

Паль встал с колен и начал играть на скрипке. Но опьянение, казалось, валило его с ног. Он спотыкался, поскальзывался, падал и снова поднимался. И все это – не выпуская из рук скрипки, не прерывая мелодии, продолжая играть в самых немыслимых позах.

– Какой великолепный акробат! – воскликнул Ошкорн.

– Да, – отозвался Джулиано. – То, что он делает, довольно трудно. Но ведь хороший клоун и должен быть отличным акробатом. И еще хорошим музыкантом. Между прочим, Паль очень гордится своим искусством скрипача и своим голосом.

Паль создал свой образ клоуна, клоуна элегантного и не только не гротескного, а, напротив, просто очаровательного. Он выходил на манеж в изысканных, шитых золотом, серебром и блестками костюмах из самого дорогого шелка. Его маленький остроконечный клоунский колпак всегда был украшен высоким плюмажем из зеленых, красных и белых перьев. Грим не уродовал его и не искажал тонких черт его лица. Никогда не согласился бы он, как другие клоуны, размалевать себе красным нос или уши. Он лишь рисовал на лбу жирную белую черту, подкрашивал губы ярко-красной помадой и очерчивал изломанные брови.

В пантомиме, которую играл в этот вечер Паль, у него не было повода дать публике полюбоваться одним из его роскошных костюмов. Он был одет в простой традиционный костюм Пьеро, но сшитый из первосортного белого атласа, с пуговицами из огромных красных драгоценных камней.

Паль был замечательным скрипачом и на каждом представлении оставлял за собой право сыграть соло. И еще он иногда пел. В этот вечер, как того и ожидали, он спел «Добрый вечер, мадам Луна!»

Людовико и его сестра Марта все еще оставались под самым куполом. Когда Паль начал петь и поднял взор к небу, чтобы отыскать там луну, подружку всех Пьеро, Людовико отбросил трапецию с укрепленным на ней картонным кругом, выкрашенным серебряной краской, на котором была нарисована насмешливая луна.

Паль от неожиданности отпрянул, схватился за лоб. Тогда Марта бросила второй диск, но на нем луна была суровой. Потом Людовико и Марта потянули трапеции к себе, и две луны, поднимаясь и покачиваясь, сплелись воедино.

Растерянный, напуганный Паль спотыкался все больше и больше. И когда он пропел:

Мне кажется, что я немного пьян.
Я, кажется, хватил немного лишку. —

в зале раздался дружный хохот.

– Такая глупая шутка с этой луной, – сказал Джулиано, – а публика всегда в восторге. Впрочем, в целом интермедия довольно комичная. Дальше уже не так смешно. Но, я думаю, вы знаете продолжение.

– Да, – ответил Ошкорн. – Насколько я помню, Штут-Коломбина снова появляется на манеже, и Паль думает, что это призрак…

– Слов нет, юмор мрачноватый, но публике нравится…

– Паль обворожителен, ничего не скажешь, – проговорил Ошкорн, – и можно понять, в чем секрет его успеха. А как относится к этому Штут, не ревнует?

– Вы не знаете женской души. Штут пользуется таким же – если не большим! – успехом. Женщины любят тех, кто заставляет их смеяться, пусть даже предмет их обожания ужасающе гротескный! – ответил Джулиано.

Он склонился к Ошкорну:

– Вы можете убедиться в этом на примере мадам Лора. Сначала она была весьма благосклонна к Палю. Но победу одержал Штут. И какую победу!

Тем временем свет снова начал постепенно гаснуть. Зал погрузился в полумрак: два прожектора с синими стеклами окутали манеж мертвенным светом. Начиналась третья часть пантомимы.

В полутьме Ошкорн увидел Жана де Латеста, тот проскользнул за спинами зрителей в проходе вокруг партера и сел на свое место в ложе.

Коляска снова медленно выехала на манеж. Пони был покрыт отороченной серебром черной попоной – такими покрывают лошадей, впряженных в катафалк.

В коляске лежала распростертая Коломбина – в той же позе, что и прежде, без признаков жизни, с кинжалом, который все еще торчал в ее груди.

При виде этого зрелища Паль отшатнулся. Потом он взял себя в руки. Он вдруг понял, что это на, него нашло просто какое-то наваждение, он считал, что убил Коломбину. Нет, он не убил ее, она вернулась, вот она, живая! Обезумев от радости, он, подпрыгивая, побежал за коляской, которая уже заканчивала традиционный второй круг по манежу. Когда наконец коляска остановилась, Паль с живостью схватил руку Коломбины и поцеловал ее.

И тут он снова с гримасой ужаса отшатнулся и, чтобы не видеть душераздирающей картины, закрыл лицо руками.

– Штут затянул игру, – сказал Джулиано. – В остальном все, как обычно. Паль опускается на колени, чтобы поцеловать Коломбине руку, она, воспользовавшись этим, изо всех сил ударяет его кулаком по затылку. А потом они обнимаются… Так что же все-таки там происходит?

Тоже явно заинтригованный происходящим, к коляске подошел месье Луаяль. Он склонился над Штутом и, потрясенный, отпрянул. Публика в зале покатывалась со смеху.

Месье Луаяль снова склонился над Штутом, осмотрел кинжал, вытащил его из раны. Брызнула кровь. Месье Луаяль сделал знак своим сыновьям, и они повели пони с манежа. Публика провожала их дружными аплодисментами.

– Отлично сыграно! – сказал Ошкорн.

– Отлично сыграно! – согласился Патон.

– Скверная шутка – ответил Джулиано. – Пойдемте! Я думаю, что на этот раз вы потребуетесь.

Патон машинально взглянул на часы. Было ровно двадцать два часа пятьдесят две минуты.

5

В ожидании судебно-медицинского эксперта и комиссара полиции квартала труп Штута перенесли в артистическую уборную, которую он до сих пор делил с Палем, и положили на диван.

Рухнув в кресло, Паль рыдал как ребенок. Над ним, нежно взяв его за руки, склонилась наездница Преста. Сквозь рыдания Паль твердил:

– Теперь я потерял все!

Служащие цирка один за другим подходили к телу. Патон хотел было всех разогнать, но Ошкорн остановил его:

– Пусть идут. Интересно посмотреть на реакцию каждого при виде тела, а вреда от этого никакого. Наверняка для расследования нет ни малейшей зацепки. О, хотел бы я, чтобы они все сняли свой грим. Под слоем белил не угадаешь выражения их лиц.

– Да уж точно, если кто и побледнеет, не увидишь, – мрачно пошутил Патон.

Ошкорн внимательно вглядывался в каждого, кто появлялся в уборной. Одни приближались к покойному, склонялись над ним, другие ненадолго застывали в дверном проеме, потом внезапно исчезали.

Воздушный гимнаст Людовико решительным шагом направился к Штуту. Он долго внимательно смотрел на него, потом взглянул на Престу. Девушка вскинула на него глаза, и ноздри ее вздрогнули. Людовико приоткрыл рот, явно собираясь что-то сказать.

Ошкорн ждал этой минуты. Но Людовико не промолвил ни слова. Инспектор коснулся рукой его плеча.

– Вы хотели что-то сказать? Что именно?

– Ничего. Я ничего не хотел сказать.

– Нет, хотели! Людовико улыбнулся.

– Мне нечего сказать, кроме того, что говорят в подобных случаях: «Бедный малый!»

После Людовико подошел лилипут Мамут. Он тоже поднял растерянный взгляд на Престу. И, как и с Людовико, Ошкорну показалось, будто Мамут хотел что-то сказать, но промолчал, потому что этого не желала Преста.

Одновременно с лилипутом вошли ковёрные и «огюсты». У них не было времени снять грим, и Ошкорн чувствовал какую-то неловкость, глядя на эти комично разрисованные лица, на эти изображающие смех рты до ушей, которые так странно контрастировали с их встревоженными взглядами и плачущими голосами. Впрочем, они, должно быть, и сами сознавали, что в этой ситуации выглядят неуместно, потому что некоторые стыдливо прижимали руку ко рту, стараясь скрыть выражение смеха, нарисованное на их лицах.

Но разве сам покойный не выглядел нелепо? Когда за кулисами Штута вытащили из коляски, чтобы перенести в уборную, его парик и соломенная шляпа упали, обнажив тщательно напомаженные волосы с безукоризненным пробором. Но никто не догадался снять с его лица грим. Он так и остался в нем – красный нос пьяницы, огромный рот, густо накрашенные углем веки. И главное – он остался в своем смешном, нелепом наряде, в этом розовом платье с воланами, и оно все было испачкано уже запекшейся кровью. Глаза Штута были открыты, зрачки совсем сузились.

– Кто возьмет на себя труд вымыть ему лицо? – спросил Патон. – Может, вы, Паль?

Но Паля охватил такой ужас, что Патон не стал настаивать. Кивком головы Патон задал этот немой вопрос всем стоящим рядом, одному за другим. Все отказались.

– Не станете же вы хоронить его в таком виде! – прогремел Патон.

– Конечно, нет, – согласился Джулиано.

Он взял кусок ваты, плеснул на нее немного жидкости для снятия грима и осторожно провел тампоном по лицу Штута. Паль поднялся с кресла и подошел к покойному. Кожа на лице Штута постепенно очищалась, его черты принимали обычный облик. Проступила большая царапина, это утром Штут порезался во время бритья. Наконец от грима не осталось и следа. Но глаза Штута все еще были широко открыты. Джулиано попытался опустить веки, но они с каким-то тихим звуком – словно что-то щелкнуло! – снова поднялись, и Паль вздрогнул.

Джулиано хотел снять с Штута платье с воланами, но Патон жестом остановил его. Потом он повернулся к Жану де Латесту.

– Месье де Латест, будьте добры, распорядитесь, чтобы никто из служащих цирка и из труппы не ушел без нашего разрешения.

Жан де Латест грустно улыбнулся:

– Преступником может быть и кто-нибудь из публики…

– Если так, то у нас нет ни малейшего шанса найти его, по крайней мере сейчас. Даже если убийца еще в зале, все равно и помыслить нельзя о том, чтобы подвергнуть осмотру всех зрителей. Да и что мы можем найти? Удар нанесен так умело, что наверняка ни одна капля крови не попала на убийцу. А если, совершив преступление, он сразу же скрылся, то уж сегодня вечером мы его, конечно же, не найдем. Ведь в цирк только войти свободно нельзя, а выйти – пожалуйста. Пошлите ко мне контролера, что стоит на входе. А остальные – прошу вас, распорядитесь – пусть ждут, мы их вызовем.

– И как долго ждать? Ведь все мы, в том числе и я сам, ездим на метро, как бы нам не опоздать на последний поезд.

– Скоро приедет комиссар, он разберется. А пока пусть все освободят комнату, но далеко не расходятся.

В эту минуту к Жану де Латесту подошел месье Луаяль.

– Парад-алле будет?

– Парада-алле сегодня не будет, – отрезал главный администратор. – Господам полицейским нужна вся труппа. Скажите Марку, чтобы он подольше затянул свой номер с пантерами, это компенсирует публике парад-алле.

Ошкорн был удивлен, что артисты так и оставались в гриме и сценических костюмах. Лишь Преста накинула на плечи тканный золотом пеньюар. Людовико был в трико, коверные – в своих бурлескных костюмах, Арлекин – в комбинезоне с ромбами и с болтающейся на поясе колотушкой. Ошкорн обратил на это внимание Жана де Латеста, и тот объяснил, что уже несколько недель представление заканчивается парадом-алле, в котором участвуют все артисты, выступавшие в этот вечер.

Контролер, которого попросил прислать Патон, появился довольно скоро.

– Сколько человек вышло из цирка после антракта? – спросил его Патон.

– Только мадам Лора. О, я забыл, еще ее шофер, но он вышел чуть раньше.

– А разве шофер ждал не на улице?

– Он иногда заходит постоять в проходе и немного посмотреть представление. Но сегодня уходя сказал мне, что уже видел этот номер Паля и Штута и лучше пойдет выкурит на улице сигарету. Впрочем, мадам Лора вышла почти вслед за ним.

– Мадам Лора бывает в цирке каждый вечер?

На этот раз ответил Жан де Латест:

– Нет, не каждый. Но всегда приходит по пятницам, в этот день меняется программа.

– Она присутствует на всех премьерах?

– Да. Это исключительный случай сегодня, что она ушла до окончания представления.

Ошкорну показалось, будто последние слова Жан де Латест произнес с ударением, но он не стал фиксировать на этом внимание и лишь спросил, известили ли мадам Лора о драме.

– Нет! – ответил Жан де Латест. – Я настолько потрясен, что у меня все выскочило из головы. Сейчас я позвоню ей.

Ошкорн подумал, что если кто-нибудь и выглядел не слишком потрясенным, так это Жан де Латест. У него даже ни разу не дрогнул голос…

Главный администратор вышел из уборной и направился в кабинет директора. Казалось, он не заметил, что Ошкорн последовал за ним. Стоя спиной к двери, он набрал номер телефона. Звук в трубке резонировал, и инспектор смог услышать отдаленный женский голос. Наверняка – голос мадам Лора, потому что Жан де Латест тут же сказал о случившемся. Обернувшись, он увидел полицейского.

– Она сейчас приедет, – сказал он.

– Что она сказала?

– Ничего особенного. – И Жан де Латест пожал плечами.

– Никаких эмоций?

– Она стойкая женщина, это прежде всего!

– Я слышал часть вашего разговора. Когда вы извинились за поздний звонок, что она ответила?

– Ничего.

– Но вы, должно быть, потревожили ее. Возможно, она уже легла спать?

– Не думаю, потому что она взяла трубку почти сразу. Телефон у нее в кабинете, а спальня от кабинета далеко.

Тем временем прибыли судебно-медицинский эксперт и комиссар квартала. Эксперт подтвердил мнение обслуживающего цирк врача о характере раны. Потом он установил, что смерть наступила примерно полчаса-час назад.

– Не обязательно быть судебно-медицинским экспертом, чтобы определить это! – пробурчал Патон. – В десять сорок Штут был еще жив – в это время он покинул манеж. А вернулся туда в десять пятьдесят – но уже трупом!

Как раз перед приходом эксперта он попросил дать ему программу, где по минутам были расписаны все номера, в том числе и пантомима двух клоунов. Рассчитанная на полчаса, она делилась на три части по десять минут каждая. Началась пантомима в десять тридцать, как обычно. Когда Джулиано сказал: «Пойдемте! Я думаю, что на этот раз вы потребуетесь!» – Патон по профессиональной привычке взглянул на часы, было десять пятьдесят две. Сейчас одиннадцать тридцать. Таким образом, как и сказал судебно-медицинский эксперт, преступление было совершено примерно сорок минут назад.

Пока комиссар и его помощник выполняли необходимые формальности и удостоверяли личность всех присутствующих, Ошкорн и Патон начали расследование.

Патон с отвращением оглядывал уборную клоунов. Там, где Ошкорну рисовался живописный беспорядок, он видел лишь хаос и неряшество. Однако уборная, которую делили между собою Паль и Штут, была не лучше и не хуже уборных других артистов цирка. Оборванные или просто отклеившиеся во многих местах обои, грязные зеркала, сборная мебель. На стенах фотографии, где изображены оба клоуна, их друзья и коллеги, и даже предметы их восхищения – так между двумя фотографиями номеров на трапеции вид: елся профиль божественной Барте. [13]Два небольших столика с зеркалами были загромождены флакончиками, карандашами для грима, щипчиками, расческами и какими-то коробочками.

Судя по всему, слева был уголок Штута. На вешалках небрежно висели красные жилеты, клетчатые панталоны, порванный сюртук. В открытой картонке – рыжие, зеленые, оранжевые и черные парики, накладные бороды, носы из папье-маше. На этажерке – засаленные, помятые, потерявшие свой первоначальный цвет шляпы. В углу, у стенки, валялись невероятной величины башмаки на толстой резиновой подошве.

По другую сторону двери находился, конечно же, уголок Паля. Все было в идеальном порядке. Костюмы, застегнутые на все пуговицы, аккуратно висели на плечиках. На этажерке в ряд расположились шляпы с плюмажем из длинных страусовых перьев. На полу около двери стояли рядышком начищенные клоунские туфли-лодочки.

В корзинке вперемешку лежали небрежно брошенные букеты цветов, коробки конфет и письма, в большинстве своем еще даже не распечатанные. Ошкорн вспомнил, что Джулиано сказал ему: у Паля и даже у гротескного Штута много поклонниц.

«Полоумных!» – добавил тогда Джулиано.

В этой тесной комнатке становилось ужасно жарко, застоявшийся сигаретный дым смешивался с ароматом цветов и удушливым запахом лосьонов и пудры. Патон глазами поискал окно или какую-нибудь отдушину, но ни того, ни другого не оказалось.

Он решил пойти выкурить сигарету в коридор, где толпились артисты труппы и служащие цирка. Разговоры сразу же оборвались. Инспектор усмехнулся.

Среди собравшихся один из жонглеров что-то записывал на листке бумаги. Его товарищи с любопытством заглядывали ему через плечо.

– Восстанавливаю, что я делал в это время, – сказал тот с усмешкой. – И вам советую сделать то же самое, ведь один Бог знает, какие вопросы нам будут задавать!

Он сказал это достаточно громко, явно для того, чтобы его услышал инспектор. Но тот никак не отреагировал. Он думал.

«Некоторые из них выказывают хоть какое-то горе, другие, наоборот, демонстрируют полное равнодушие, – размышлял он. – Кто же из них искренен? И те и другие ломают комедию. Впрочем, сейчас их занимает лишь одно: успеют они на последний поезд метро».

В соседней комнате комиссар квартала вел допрос. В уборной клоунов остались только Ошкорн, Паль, Преста, Жан де Латест, Мамут. И, естественно, труп Штута.

Ошкорн изучал содержимое бумажника покойного. Он разложил на столе удостоверение личности, выданное на имя Рожера Дюбуа, какие-то бумаги, несколько фотографий. Денег не было.

– Месье… Простите, как ваше настоящее имя? – обратился он к Палю.

– Марсель Био, но зовите меня просто Палем, как все здесь.

– Вы не знаете, Паль, у Штута были при себе деньги?

– Мы вместе обедали, и при оплате счета он разменял купюру в тысячу франков. Насколько я знаю, других денег у него не было.

– Следовательно, исчезло всего франков семьсот – восемьсот. Но исчезла еще одна вещь: перстень Штута.

Инспектор оглядел собравшихся. Никто ему не возразил, никто ничего не сказал. И тем не менее он готов был поклясться, что его открытие встревожило Престу и Мамута.

– Итак, ясно одно: налицо убийство с целью ограбления… пока, естественно, не будет доказано иное… – сказал только что вернувшийся в комнату Патон.

Потом он повернулся к Жану де Латесту:

– Ну так что? Где мадам Лора?

– Пока еще не приехала, но, думаю, она не задержится долго. Она живет в двух шагах отсюда, если точно – бульвар Ла Тур-Мобур, тридцать.

– Даже пешком она добралась бы сюда не больше, чем за пятнадцать минут.

– Да, пожалуй…

В комнату вошел один из служащих и направился к Жану де Латесту.

– Пропал ключ от реквизитной! Оба полицейских навострили уши.

– Срочно найти! – приказал Патон.

Они вышли в коридор и сами убедились, что дверь комнаты, где хранился реквизит, заперта и ключа нет.

– Не надо пока взламывать ее, – сказал Ошкорн, – посмотрим, не подойдет ли ключ от какой-нибудь другой двери.

Он вернулся в уборную клоунов, вытащил из замочной скважины ключ и попытался вставить его в замочную скважину двери реквизитной. Ключ вошел, но не повернулся.

– И все-таки мы должны войти в эту комнату, – пробормотал он.

Реквизитная, склад реквизита… эти слова подействовали на его воображение. Он и правда ждал, что обнаружит в этой комнате что-нибудь чрезвычайно важное.

Видно, не один он так думал, потому что Преста, Жан де Латест и Мамут явно вдруг очень встревожились.

Ошкорн раздвинул столпившихся около двери людей, отошел на несколько шагов, отшвырнул ногой солому, которая устилала пол. Нагнувшись, воскликнул:

– А вот и ваш ключ!

Они торопливо вошли в комнату. Склад как склад. Однако полицейские на секунду оцепенели, увидев в кресле распростертое тело. Но это оказался всего-навсего манекен!

– Месье де Латест, кто был сегодня с вами в вашей ложе? – неожиданно спросил Ошкорн.

– Месье Жан Рейналь, журналист.

– Известный?

– Не думаю. Я никогда не слышал о газетах, с которыми, по его словам, он сотрудничает.

– И давно вы его знаете?

– Никогда не видел до сегодняшнего вечера.

– Однако, как я заметил, вы держались с ним весьма дружелюбно.

– Я всегда дружелюбен с журналистами, даже если их газеты мне неведомы, – несколько сухо ответил Жан де Латест. – Вы хотите увидеться с месье Рейналем? Он должен быть где-то поблизости, я только что видел его, он брал интервью у Людовико. Сейчас позову его.

Прошло немало времени, прежде чем главный администратор вернулся.

– Сожалею, – сказал он, – но месье Рейналь словно испарился.

– Может, он вернулся в зал?

– Исключено! Я спросил двух униформистов, что стоят в проходе. Ни один, ни другой не видели Жана Рейналя, а в зал можно пройти только мимо них.

– Он ушел из цирка?

– Я только сейчас говорил с контролером, с тем самым, которого вы недавно допрашивали. Он сказал, что в последние четверть часа из цирка никто не выходил. А ведь пятнадцать минут назад Рейналь еще был здесь!

Он подозвал Людовико:

– Не правда ли, Людовико, прошло не более пятнадцати минут, как журналист беседовал с вами? Куда он пошел, когда вы расстались?

– Не знаю. Он задал мне несколько вопросов по моей профессии. Я ответил, как мог, да и выкинул его из головы.

Неожиданно до них донесся страшный гул. Это окончилось представление. Публика ринулась к выходу.

– Теперь уже бессмысленно искать этого Жана Рейналя, – сказал Ошкорн. – Разве изловишь незнакомого журналиста в такой толпе! Но мы все равно обязательно найдем его! Вы говорите, что не знали его раньше?

– И еще раз повторяю, я никогда не видел его до сегодняшнего вечера и, право, затруднился бы назвать газеты, которые он представляет.

Не прерывая разговора, Ошкорн подошел к креслу, в котором перед тем сидел Паль, взял в руки подушку и осмотрел ее. Потом взглянул на Жана де Латеста. Как он и предполагал, в глазах главного администратора он заметил искорку иронии.

– Ну так где же ваша мадам Лора? – снова спросил Патон.

– Еще не пришла, – ответил Жан де Латест, – но, думаю, скоро все-таки будет…

Как и в начале их разговора, Ошкорн отметил, что Жан де Латест интонацией подчеркивает некоторые слова. Сейчас он сделал ударение на «все-таки»…

Ошкорну, как, впрочем, и Патону, не терпелось поскорее увидеть мадам Лора. Его интересовало, как поведет себя эта женщина при виде трупа Штута, своего сотрудника и, если верить сплетням, любовника.

Прошло еще немало времени, прежде чем она появилась. Все расступились, освобождая ей проход. На пороге уборной она на секунду застыла, устремив удивленный взгляд на тело Штута. Потом подошла, склонилась над ним. Губы у нее немножко дрожали, но это был единственный знак ее волнения.

Наконец она повернулась к Патону:

– Как это случилось?

6

– В общем, как вы сами сейчас сказали, Патон, это преступление тесно связано с тем, предыдущим!

Комиссар Анье поднял на лоб очки, повернулся в кресле и одного за другим оглядел двух своих инспекторов.

– Но что вы имеете в виду, – продолжал он, – когда утверждаете, что нынешнее убийство является логическим продолжением предыдущего? Уж не хотите ли вы сказать, что это месть за первое?

– Нет! Просто мы, Ошкорн и я, предполагаем, что оба они совершены одним и тем же лицом.

Комиссар Анье устремил вопрошающий взгляд на Ошкорна.

– И правда, любопытно, что удар нанесен одним и тем же способом, с той же силой и такой же уверенной рукой, – сказал Ошкорн. – В обоих случаях не было крови, так как рана оказалась закупоренной ножом. Оба ножа – типа небольших кинжалов – одинаковы, причем настолько распространенного образца, что только в цирке мы обнаружили четыре таких. Это складные ножи с обоюдоострым лезвием, которые иногда дают в качестве премии за покупку, они носят название одного популярного аперитива. Кроме того, оба преступления совершены примерно в один и тот же час, а именно – во время представления. И наконец, свидетели – те же самые, что и в прошлый раз. Да и не только свидетели совпадают, но случаю было угодно, что и номера на манеже шли те же самые. Полгода назад тоже выступал воздушный гимнаст Людовико.

– А ведь и правда, прошло уже полгода со дня убийства месье Бержере, – тихо сказал комиссар Анье.

– Да, и артисты, и статисты этой драмы почти одни и те же, – подтвердил Ошкорн.

– Кроме Штута, – заметил Патон. – Признаюсь, я долгое время подозревал его в убийстве месье Бержере. Мои подозрения еще усилились, когда я узнал, что он стал преемником Бержере!

– Ищите, кому выгодно преступление… я знаю, Патон, таков один из ваших принципов, и поскольку Штут, похоже, выиграл от смерти Бержере, вы, естественно, заподозрили его. Но – будьте начеку! – нет правил без исключений. Случается и так, что преступник не пользуется плодами своего злодеяния, и каштаны из огня таскает кто-то другой!

– Бедный Штут! – воскликнул Патон. – А я его подозревал!

– Но кто вам мешает и сейчас придерживаться своей версии смерти месье Бержере? Что Штут тоже убит? Что же из этого? Оба преступления схожи, не спорю, но не надо поддаваться гипнозу этого факта. Ничто пока не подтверждает, что они совершены одной рукой. Возможно, между ними существует какая-то связь, вот вы и должны найти, какая именно!

Комиссар Анье несколько секунд подумал, потом с некоторой иронией сказал Патону:

– Будьте логичны до конца. Вы узнали, кому могла быть выгодна смерть Бержере, и это привело вас к Штуту. А теперь ищите, кому может быть выгодна смерть Штута.

– Мы пока не знаем планов мадам Лора. Но постараемся выяснить, кому она намерена доверить управление цирком.

– В общем, вы склоняетесь к тому, что основной побудительный мотив этого преступления – желание занять кресло директора цирка. Однако не следует упускать ил виду и другой, более явный мотив, а именно – кражу. Добыча первого преступника – восемьдесят тысяч франков, второго – всего около тысячи франков, но плюс дорогой перстень. Что ж, и это стоило труда, ведь убивают и за меньшее!

Комиссар Анье протянул Ошкорну газету.

– Из всех репортажей о новой драме в Цирке-Модерн этот, на мой взгляд, представляет наибольший интерес. Можно побиться об заклад, что автор действительно находился в зале, как, впрочем, он и утверждает. Я позвонил в газету. Заметку принес некий Рейналь, он изредка пишет для них.

– Рейналь? – переспросил Патон. – Так это тот самый журналист, что вчера вечером сидел в ложе главного администратора. Он и впрямь присутствовал на представлении.

– И если быть точным, – добавил Ошкорн, – он отсутствовал в зале как раз в то время, когда было совершено убийство!

Комиссар Анье тихо присвистнул.

– Тогда это может нас заинтересовать?

– Да! Мы попытались найти его еще вчера, но он уже ускользнул. Конечно же, мы допросим его, как только отыщем!

– Только не пытайтесь найти этого Рейналя через редакцию газеты. Они заверили меня, что не знают его адреса. Просто материал показался им интересным, и они сразу заплатили ему. Впрочем, репортаж и впрямь весьма живописен. Только вот заголовок странноватый, не без пики в наш адрес: «Преступление, совершенное под бдительным оком полиции». Если кто-нибудь не даст себе труда прочесть заметку, то может подумать, судя по заголовку, будто преступление действительно совершено на глазах у полиции!

Комиссар Анье произнес это спокойным тоном. В отличие от своих сотрудников он не возмущался прессой. Ошкорн вдруг вспомнил о споре, который разгорелся у него вчера с Пикаром, журналистом из «Либерте». Ошкорн упрекнул Пикара в пустозвонстве, а тот, в свою очередь, упрекнул полицейского в чрезмерной скрытности и подозрительности по отношению к журналистам.

«Пресса, – взорвался тогда Пикар, – стрекало для полиции! Не будоражь мы полицию, она бы спокойно дремала!»

«Попробуй-ка взбудоражить, как ты выразился, такого человека, как комиссар Анье, – ответил ему Ошкорн. – Дудки! Ничто его не возмутит, ничто не взволнует, ничто не выведет из равновесия!»

– Наверняка у этого Рейналя материала было на добрую статью, – продолжал комиссар Анье. – Представляете: мрачная, впечатляющая сцена на манеже, публика, которая видит, как хлещет кровь, и продолжает хохотать! Ну ладно, хватит болтать. Давайте немного поработаем! Из газеты, из рапорта комиссара квартала и из вашего рапорта главное я уже знаю. Но ведь вы там были и уж вы-то должны были увидеть больше того, что написали в своем донесении.

– Нам нечего добавить к нему! – ответил Патон.

– А ведь вас, Ошкорн, это дело должно было бы особенно заинтересовать! Вы всегда требуете свежее дело! Вот вы и получили такое! Я не стану говорить, как Жан Рейналь, что преступление совершено у вас на глазах, я скажу немного иначе: оно совершено буквально за вашей спиной! Если я правильно понял, в то время, когда произошло убийство, в зале отсутствовали три человека: Жан де Латест, Жан Рейналь и мадам Лора. Именно те три человека, которые по долгу службы должны были бы находиться там. Естественно, нельзя снять подозрение и с других, со всех тех, кто по своим обязанностям находился за кулисами. Так что мы не можем сказать, что нам не за что уцепиться. Кто, по-вашему, абсолютно вне подозрений?

– Клоун Джулиано, он сидел рядом со мной и вернулся сразу после антракта. Паль, он исполнял свой номер и не покидал манежа. И Людовико, тот находился под куполом на трапеции, – ответил Ошкорн.

– Джулиано, по-видимому, чист. Что же касается Паля… вы убеждены, что он не мог убить Штута?

– Но он ни на секунду не приближался к его коляске, – сказал Патон.

– Кроме, естественно, того мгновенья, когда он взял Штута за руку. Но тогда Штут уже был мертв по крайней мере десять минут, – вмешался Ошкорн.

– Да, верно, я совсем забыл об этом!.. – сказал Анье. – Но когда Штут во второй раз появился на манеже, кто-нибудь подходил к нему? Ну хотя бы из униформистов, они обычно стоят в проходе. Я редко хожу на какие-либо зрелища, а в цирке не был уже давным-давно, но хорошо помню, что у выхода на манеж стоит месье Луаяль, ну, вернее, артист, который исполняет обязанности «месье Луаяля». А за ним – униформисты. Так ведь?

– Именно так.

– Когда Штут появился на манеже, никто не подходил к коляске?

Ошкорн на несколько секунд задумался.

– Подходил. Один из униформистов сделал вид, будто пытается преградить ему путь, говорил, мол, не надо мешать великому скрипачу Палю, ведь Паль в это время играл. По-видимому, это входило в сценарий. Однако я хорошо помню, к Штуту он не подходил, а только взял под уздцы пони. Но пони мотнул головой и вырвался. Он так выдрессирован.

– Штут возмутился, когда пытались остановить его пони? Сказал что-нибудь?

– Нет, ничего не сказал. Впрочем, он и не должен был ничего говорить, ведь по роли он был мертвым.

– Да, конечно… но я думаю, может, Штут был еще Жив, когда коляска выехала на манеж…

– Это невозможно! – нетерпеливо воскликнул Патон. – Штут был мертв уже по крайней мере десять минут. Заключение судебно-медицинского эксперта вполне категорично. На манеж был вывезен труп.

– Да, правда. Я совсем забыл о заключении судебно-медицинского эксперта!

Ошкорн в душе удивился такой странной забывчивости комиссара Анье. Ведь он слыл человеком, который никогда не забывает ничего из того, что он прочел или услышал.

– Третий человек, которого вы считаете вне подозрений, – Людовико, – продолжал комиссар. – Вы опираетесь на тот факт, что он все это время оставался на трапеции. Но на манеже разворачивалось представление, и я не думаю, что вы все это время не спускали глаз с воздушного Гимнаста! Было бы неплохо, если б вы прикинули, сколько времени нужно для того, чтобы спуститься с этого насеста и снова подняться туда… Но все же, пожалуй, этих троих мы можем исключить. Что же касается остальных…

И комиссар Анье весьма выразительно скривился при мысли, какое нелегкое дельце предстоит его сотрудникам. Потом он спросил:

– Как вы намереваетесь вести дело?

– Я думаю, – сказал Патон, – что сейчас самое благоразумное – по свежим следам заняться вчерашним убийством. Когда мы найдем второго убийцу, мы будем недалеки от того, чтобы найти первого.

– Держу пари, Ошкорн, что вы придерживаетесь диаметрально противоположного мнения. Насколько я вас знаю, вы возьметесь как раз за дело Бержере в надежде, что оно выведет вас на дело Штута.

Молодой инспектор покраснел, так как комиссар разгадал его мысли. Однако он возразил:

– Скорее, я думал вести оба дела одновременно! Когда инспектора уже направились к двери, комиссар Анье окликнул их. Ошкорн ждал этого, Анье всегда в последнюю минуту «вспоминал» и задавал вопрос, который, по его мнению, касался наиболее интересной для следствия детали, привлекая тем самым к ней внимание своих сотрудников.

Так некоторые в постскриптуме сообщают самое главное, истинную цель письма, которое они только что написали…

Комиссар всегда высказывал эту мысль без нажима, как бы между прочим. Но Ошкорн хорошо знал своего шефа, знал, что у него есть нюх, и потому всегда с интересом ждал его «постскриптума».

– А что в этом деле больше всего поразило вас, Ошкорн?

– Время, которое мадам Лора потратила на то, чтобы вернуться в цирк после звонка Жана де Латеста!

– Да, любопытно. Это надо прояснить. Комиссар Анье задал второй «забытый» вопрос:

– Скажите, Ошкорн, да, я обращаюсь главным образом к вам, ибо знаю вас как человека дотошного, не удивляет ли вас, что второе преступление совершено день в день через полгода после первого? У вас ум… как бы это сказать… оригинальный, что ли, да, оригинальный, именно это слово я искал, и вы должны обратить внимание на такое совпадение.

7

Выйдя из кабинета комиссара Анье, Ошкорн взглянул на часы.

– Половина десятого. Мы вызвали часть служащих цирка на десять тридцать. У нас впереди целый час. Пройдемся, ты не против? Прогулка немного освежит мне мозги. Мне это необходимо, по утрам, часов до одиннадцати, у меня всегда тупая голова. Кстати, мы можем выпить по чашечке кофе. Представляешь, я к тому же еще забыл позавтракать!

Ошкорн ждал, что Патон, как обычно, сейчас прочтет ему нотацию о необходимости принимать пищу в строго определенные часы. Но тот пребывал в дурном расположении духа и лишь молча пожал плечами.

У самого Ошкорна, наоборот, было прекрасное настроение. Сентябрьское утро было поистине чудесным, и он радовался ему. После полудня наверняка станет очень жарко, последние такие деньки в этом году…

– Превосходная погода для сбора винограда, – вздохнул он.

Но Патон ничего не ответил.

Они расположились на террасе кафе на бульваре Сен-Мишель, и Ошкорн начал приготавливать то, что он называл сандвичем криминальной полиции – смесь ветчины, яиц, швейцарского сыра и горчицы, все хорошо сдобренное солью и перцем.

– Вкус дикаря, у тебя вкус дикаря, – говорил обычно Патон, сам тонкий гурман.

Но сейчас он молча взирал на приготовления приятеля и меланхолично сосал свою трубку. Наконец он с раздражением воскликнул:

– Надоело мне это дело!

– Ну это для меня не новость! Тебя любое дело вначале раздражает. Но как только оно сдвинется с мертвой точки, тебя уже не остановить! Ну скажи, что тебя раздражает в нем?

– Оно слишком простое!

От удивления Ошкорн резко поставил свою чашку на блюдце.

– Слишком простое! Я тебя не узнаю! Обычно ты стонешь, что нам всучили слишком сложное дело, и уверяешь, что мы никогда его не распутаем. В чем, впрочем, каждый раз ошибаешься!

– Да, оно слишком простое! Убийца – один из циркачей. Проверив все алиби, мы быстро найдем преступника.

– О, конечно, ведь мы уже нашли быстро убийцу Бержере!

– Это не одно и то же! Да, там мы потерпели фиаско! Но новое убийство – повторение первого, и оно быстро выведет нас на преступника.

– А когда убийца повторит свое черное дело в третий раз, мы окажемся еще ближе к цели. А в четвертый раз изловим его!

– Не иронизируй! Ты отлично меня понял. Ты ведь и сам понимаешь, что схожесть некоторых обстоятельств поможет нам.

– Конечно, именно на это я и рассчитываю. Но говорить, что дело простое…

– А я тебе повторяю, что оно несложное! И на него можно было посадить какого-нибудь новичка. Нет нужды бросать на него нас двоих! Тем более, что мне придется оставить дело Раймона, а я веду его с интересом. А это – для новичка! Достаточно собрать все алиби и сопоставить их. К тому же какая зацепка с самого начала! Уже есть двое подозреваемых: Жан де Латест и Жан Рейналь, поскольку оба они отсутствовали в зале как раз в то время, когда было совершено убийство!

– Ты забыл мадам Лора!

– Да, верно, и мадам Лора! Все возможно!

– Возможно! Все возможно! А вот я пока еще в полном неведении, и именно поэтому дело уже привлекает меня!

– Фантазер! Кстати, что хотел сказать шеф своим напоминанием о полугоде? Какая разница, совершены ли эти преступления с промежутком в полгода или в год?

– Не знаю, но, вероятно, за этим что-то кроется…

Около цирка уже, как обычно в подобных случаях, толпились зеваки, пришедшие взглянуть на стены, за которыми случилось что-то необычное. Два полицейских стояли у входа. Ошкорн и Патон назвали себя. Одновременно с ними вошел Джулиано.

– Ну как, господа, нашли преступника?

– Да, и представьте себе, его зовут Раймон Буйон! Сбитый с толку, Джулиано вскинул глаза на Ошкорна. Потом он расхохотался.

– И правда, я совсем забыл, что вчера вечером давал показания комиссару. В любом случае, – продолжал Джулиано, – Раймон Буйон может быть абсолютно спокоен. Ведь в то самое время, когда совершалось убийство, он находился под надзором полиции!

– Дорогой друг, – самым серьезным тоном ответил ему Ошкорн, – мы, полицейские, народ особый, мы не полагаемся на то, что лежит на поверхности. Все верно, вы сидели рядом с нами, но кто знает, кто знает…

Жан де Латест, предупрежденный о приходе инспекторов, вышел им навстречу и провел в кабинет дирекции. Неподалеку от кабинета толпились несколько человек, вполголоса разговаривали. Какой-то молодой человек сидел на табурете и. казалось, был погружен в глубокое раздумье.

«Паль, наверное, – подумал Ошкорн. – Он так же красив в жизни, как и на сцене».

В отдалении особняком стояли молодые мужчина и женщина и тихо беседовали.

«Преста и Людовико, – отметил про себя Ошкорн. – А кто же мне говорил, будто Преста относится к воздушному гимнасту с насмешкой? Скорее наоборот, она слушает его с большим интересом».

– Что новенького со вчерашнего вечера? – спросил Жан де Латест. – Ничего по-видимому! Как вы просили, я позвал наутро Престу. Людовико, контролера, с которым вы вчера уже беседовали, месье Луаяля – я хочу сказать, месье Серве – десять униформистов и конюхов… Остальные придут после полудня, как вы распорядились.

– А мадам Лора?

– Мадам Лора будет тоже после полудня.

– Вы могли бы попросить ее приехать ровно к двум часам? – спросил Ошкорн.

Пока Жан де Латест набирал номер телефона, Патон подошел к Ошкорну.

– Почему так точно – ровно в два?

– Я потом тебе объясню.

Мадам Лора не оказалось дома, и Жан де Латест попросил, чтобы ее соединили с ним, как только она появится…

Патон сел, Ошкорн остался стоять. Он отошел в сторонку и прислонился к стене возле стеллажа, сунув руки в карманы. Время от времени он позвякивал мелочью в кармане, что всегда выводило из себя Патона.

Подождав, когда Жан де Латест, положив трубку, повернется к нему и окажется в свете лампы, он неожиданно спросил его:

– Мне говорили, месье де Латест, что Людовико влюблен в Престу, а она относится к нему с насмешкой. Но сегодня утром я заметил, что они вполне ладят! Что вы на это скажете?

Жан де Латест едва заметно стиснул челюсти. Чуть-чуть. Потом пожал плечами и повел рукой:

– Преста так переменчива…

– Мы теряем время, – оборвал их Патон. – Может, приступим?

Ошкорн улыбнулся. Он-то уже давно «приступил»!

– С кого вы желаете начать? – спросил главный администратор.

– А почему бы не с вас? – спросил Патон.

Он встал и пересел в кресло, в котором некогда сидел месье Бержере.

– Это ваш кабинет?

– Нет, это кабинет Штута. По крайней мере так считалось, ведь Штут почти не занимался административными делами. А мой кабинет рядом.

Жан де Латест был довольно симпатичным малым. Однако иногда его взгляд вдруг становился пристальным и жестким. Но лишь на одно мгновение, и тут же главный администратор вновь выглядел приятным и беспечным.

Левая рука у него безвольно висела. Во время следствия по делу Бержере он рассказал о несчастном случае, который сделал его калекой.

Патон добросовестно задал ему те же самые вопросы, которые уже задавал при расследовании первого преступления, совершенного в Цирке-Модерн. И снова Жан де Латест рассказал о своей актерской карьере, оборванной несчастным случаем. Именно тогда один из друзей рекомендовал его месье Бержере, и тот предложил ему пост главного администратора цирка, где сам он был директором. Жан де Латест повторил алиби, предъявленное им и шесть месяцев назад: во время убийства он, Жан де Латест, находился в своей ложе, и не один.

– Короче, вчера точно так же, как и в прошлый раз?

– Точно так же.

– Вы присутствуете на всех представлениях?

– Нет, только по пятницам, когда мы показываем новую программу. Правда, полностью программа у нас меняется раз в две недели, но каждую неделю мы вводим новые номера. И я должен убедиться, что публика хорошо принимает их.

– Во время убийства месье Бержере вы выходили из ложи?

– Да, я прошел за кулисы проверить, все ли в порядке. – А вчера вечером вы тоже выходили?

– Да, вместе с журналистом, я вам о нем рассказывал. Мы зашли в мой кабинет, он хотел выбрать фотографию Престы для своего репортажа.

– Но он вас покинул, вернулся в зрительный зал раньше, чем вы.

– Нет, это я его покинул, пошел в комнату, где хранятся архивы. А когда вышел оттуда, меня перехватил один из конюхов, повел взглянуть на больную лошадь. Когда же я вернулся в свой кабинет, Жана Рейналя там уже не было. Потом я еще побродил за кулисами… Спросите наших людей, они наверняка подтвердят.

– Что вы знаете о преступлении?

– Ничего, господин инспектор, я видел то же самое, что и вы, ведь вы тоже находились в зале. Видел, как выехала коляска Штута. Как и вся публика да и как вы сами наверняка, я поддался обману, был убежден, что Штут жив и здоров. Я понял, что произошла драма, только тогда, когда увидел, что из раны брызнула кровь, ведь по сценарию этого не должно было быть!

– Когда вы были за кулисами, вы не заметили, чтобы кто-нибудь крутился возле уборной Штута?

– Посторонних не видел никого. В эту часть кулис публике вход строго воспрещен, и у дверей всегда стоит дежурный.

– А из персонала кто-нибудь ходил?

– Ну, эти постоянно там бродят взад-вперед. Ведь там наши кабинеты, две реквизитные, архивы и уборная Паля и Штута. Впрочем, вы можете взглянуть сами.

Он встал и провел их по коридору в сторону зрительного зала.

– Взгляните налево: это мы называем кулисами для публики. В антракте зрители идут туда, там можно походить.

Два инспектора и Жан де Латест не спеша сделали круг по широкому коридору. По обеим его сторонам находились стойла для лошадей. В первом боксе стоял Пегас, рослая белая лошадь Престы, и ее чистил какой-то юноша. У ног Пегаса, явно в полном согласии с ним, притулился пони, который вез коляску Штута.

– Рудольф, – сказал Жан де Латест, обращаясь к молодому конюху, – надо бы перековать Пегаса. Вчера вечером мне показалось, что у него сбиты подковы.

Цирк-Модерн славился своей конюшней, и, проходя мимо боксов, Ошкорн залюбовался несколькими великолепными алезанцами. В двух последних боксах стояли прекрасные лошади серой масти, Жан де Латест обратил на них внимание инспекторов:

– А вот эти лошади не наши, они у нас только на пансионе. Их владелец – Смок, он сейчас на заграничных гастролях, не смог взять с собой всю конюшню. Видите на их крупах шашечки – это его клеймо.

За боксами с лошадьми начиналось то, что здесь называли «нашим маленьким зверинцем» – одно из самых привлекательных мест Цирка-Модерн. Два спутанных по ногам слона, два верблюда, зебра, собаки, обезьяны, два черных медведя и огромный белый олень. Все животные были привычны к публике и выпрашивали сласти, вытягивая свои цепи или тыкаясь мордами в решетки. Жан де Латест взял корзину, где вперемешку лежали куски хлеба, сахар и морковь, и протянул ее Ошкорну, чтобы тот покормил слониху. Ошкорн с радостью сделал это, вспомнив, что одним из любимых его развлечений в детстве было посещение зверинца.

– Дайте ей десять су, – предложил Жан де Латест.

Инспектор последовал его совету и с восхищением увидел, с какой деликатностью слониха взяла хоботом монетку. Она опустила ее в левый карман Жана де Латеста, потом хитрым выжидающим взглядом маленьких глаз стала следить за каждым движением главного администратора. Тот оттянул свой правый карман, и Сюзи хоботом вытащила оттуда большой ломоть хлеба.

– Не правда ли, хорошо выдрессирована? А деньги – это маленький доход служащего, который ухаживает за ней.

Патон не отрывал взгляда от Жана де Латеста. Его не обманывала показная открытость этого человека. Наверняка он решил их позабавить, чтобы снискать доверие.

Мимоходом они полюбовались тремя черными пантерами укротителя Марка. Улегшись в круг и положив головы на лапы, животные не удостоили их даже взглядом.

Они пошли обратно в кабинет. По дороге Жан де Латест распахивал двери артистических уборных, чтобы полицейские могли заглянуть туда.

– Это уборная Престы. А эта – Мамута и четырех «огюстов», что работают вместе с ним. А вот уборная Джулиано, он делит ее с тремя своими товарищами, и, наконец, четыре уборные для артистов-гастролеров. Две для женщин и две для мужчин. Как видите, мы соблюдаем приличия.

И он рассмеялся каким-то сухим смешком, что раздражило и удивило Патона.

В зал вел длинный коридор, через него проходила публика.

– У вас только один выход? – спросил Патон. – Ведь в случае пожара…

– У нас все по правилам… Есть и запасные…

– Один из них, кажется, около загона для слонов, как я заметил?

– Да, верно. У этой двери всегда стоит дежурный. Вы можете сейчас поговорить с ним.

Тут же, справа, находился кабинет директора. А за ним – то, что Жан де Латест называл «запретной зоной». Вход туда закрывала не дверь, а просто две старые перегородки из конюшни.

– Выходит, постороннему трудно незамеченным проникнуть в уборную Штута, – сказал Ошкорн, – поскольку, как вы утверждаете, у входа в тот коридор всегда находится дежурный. А служащие цирка могут ходить повсюду?

– Естественно, здесь уже за всеми не уследишь…

В коридоре за так называемой дверью находился кабинет Жана де Латеста и архив. Немного дальше в этот коридор вливался другой, довольно широкий, там были уборная Штута и реквизитная.

Ошкорн произвел небольшой опыт, который, кажется, весьма удивил Жана де Латеста. Попросив показать, каким путем Людовико попадает на свою трапецию, он быстро одолел четыре этажа, потом вскарабкался по отвесной лестнице, ведущей к куполу, и спустился обратно.

Он убедился, что на это ему потребовалось всего пять минут.

Он также отметил, что с трапеции Людовико мог видеть не только главный коридор, но и второй, тот, где находилась уборная Штута и Паля. И дверь в нее отлично просматривалась.

Они вернулись в кабинет директора, и инспектора обратили внимание на то, что Преста все еще беседует с Людовико. Жан де Латест, казалось, не заметил их.

– В общем, – сказал Патон, – ничего существенного о деле вы не знаете… Тогда расскажите-ка мне лучше о ваших артистах.

– В этом кабинете ничего не меняли после смерти Бержере? – вмешался Ошкорн.

– Ничего, вернее, почти ничего. Разве только мадам Лора приказала сменить обои. А кроме этого – ничего. Мебель та же…

Ошкорн подошел к одному из кресел и осмотрел кожаную подушку. Он улыбнулся, снова увидев знакомый разрез, на который обратил внимание еще во время расследования дела Бержере.

Патон, явно выражая нетерпение, повторил свой вопрос:

– Так что вы можете рассказать о ваших артистах?

– Ну что вам рассказать… – проговорил Жан де Латест. – Вы и сами знаете, у нас есть артисты-гастролеры, есть артисты, тесно связанные с нашим цирком. Это, естественно, прежде всего клоуны. Я имею в виду Паля и Штута, затем Мамута с его группой ковёрных. Еще Джулиано. Если не считать клоунов, только Преста имеет с цирком долгосрочный контракт. Пегас – ее собственность, еще у нее есть пара дрессированных пони.

– А Людовико?

– Он, если судить строго, не связан с нами. Его контракт уже полгода возобновляется каждые две недели – по его просьбе.

– Он здесь из-за красавицы Престы? – довольно бесцеремонно не столько спросил, сколько заявил Патон.

Жан де Латест неопределенно развел руками.

– Говорят, да. Во всяком случае, в другом месте он мог бы зарабатывать в десять раз больше.

– А сколько зарабатывает Преста?..

– Мадемуазель Преста верна нашему цирку, хотя жалованье, которое она получает, явно не соответствует ее таланту. Ведь она сейчас лучшая наездница-гимнастка в Европе.

– Что же удерживает ее здесь? Или, вернее, кто удерживает?

– Не знаю.

– Как зовут шофера мадам Лора?

Ошкорн снова вмешался в допрос Патона и задал один из тех неуместных вопросов, смысл которых был понятен только ему самому. Жан де Латест с удивлением повернулся к молодому инспектору.

– Жан Дюпен.

– А как фамилия мадам Лора?

– Но… мадам Лора… мадам Филипп Лора…

– А я думал, что Лора ее имя.

– Мы никогда не позволили бы себе называть ее по имени!

Патон пожал плечами Вот еще один совершенно никчемный вопрос! Личность мадам Лора была установлена вчера вечером комиссаром квартала.

«Праздные вопросы», – думал Патон. Однако за время своей работы с Ошкорном он уже не раз имел возможность убедиться, что ненужные на первый взгляд вопросы Ошкорна впоследствии всегда оказываются первостепенными.

Такова уж была У Ошкорна манера вести расследование. И нельзя было отрицать, что подчас его метод давал превосходные результаты. В трех последних расследованиях, которые они вели вместе, верной оказалась версия Ошкорна. Теперь Патон горел желанием взять реванш. Уж на этот-то раз убийцу найдет он. В протоколах, которые он вел во время допросов, он подчеркивал вопросы, заданные Ошкорном, чтобы впоследствии вернуться к ним и наедине продумать их смысл на свежую голову.

Патон подробно расспросил Жана де Латеста о Пале и Штуте.

Штут пошел по стопам своего отца, известного мима. Когда мода на пантомиму прошла, отец заключил контракт на амплуа паяца с Цирком-Модерн, директором которого был в ту пору месье Осмон. Отец Штута исполнял роль «огюста» при клоуне Мюше, в то время звезде их цирка.

– А сам Штут, – рассказывал Жан де Латест, – прошел в цирке через все амплуа: был жонглером, воздушным гимнастом и так далее… Потом уехал в провинцию, там повстречался с Палем, и с тех пор они выступают вместе. К ним пришел успех. К тому времени Осмона уже сменил Бержере, и он заключил с ними контракт. Через некоторое время Паль и Штут потребовали от администрации уволить Мюша, старого клоуна, а их рекламировать в афишах как ведущих артистов.

– Кто потребовал увольнения Мюша, Паль или Штут?

– Не знаю.

Этот вопрос задал Ошкорн, и он отметил про себя, что, отвечая, Жан де Латест отвел глаза.

– Интересно было бы уточнить это, – тихо сказал Ошкорн. – А каковы были ваши отношения с Штутом?

– Прекрасные. Он был милейший человек, мягкий, даже немного робкий. И уж точно не болтливый.

– А ваши отношения с ним как с директором?

– Еще более прекрасные! Чаще всего, особенно вначале, он почти не вмешивался в дела, предоставив все мне.

– Почему вы говорите – вначале?

– Разве я сказал так?

Жан де Латест, казалось, смутился, но тут же взял себя в руки.

– Да, конечно, вначале, он же был совсем новичком в делах! Он ничего не понимал в управлении цирком. Ведь до тех пор он находился по другую сторону барьера. Потом, со временем, у него появилось желание войти в курс дела.

Но он все равно держался скромно и, давая какие-нибудь указания, всегда боялся обидеть меня.

– Короче, цирком управляли вы?

– Да нет, не совсем. Ведь есть еще и мадам Лора…

– Она активно вникает во все дела?

– Нет, не слишком… временами… в основном – робкие попытки…

– Выходит, по существу цирком управляете все-таки вы?

– Ну, если вам угодно.

Патон пометил в своем блокноте, что Штут вначале мало занимался административной работой, почти полностью передоверив ее Жану де Латесту.

– А что за человек Паль?

– Только мудрец разгадает, кто такой Паль на самом деле. Он никогда о себе не рассказывает. Впрочем, о других он тоже никогда не говорит.

– Он что, никогда ни с кем не разговаривает?

– Да, он молчун. Много говорит только на манеже.

– Как складывалась его карьера?

– Этого никто не знает. Только он сам мог бы рассказать вам об этом.

– Кто главный в группе клоунов?

– По-видимому, Паль. Во всяком случае, я так думаю. Совершенно очевидно, что ведущий в программе – Паль, он утверждает номера. Вы думаете, будь у Штута талант настоящего клоуна, он стал бы «огюстом» Паля? Смирился бы с той гротескной ролью, которую играет, в то время как роль Паля куда более престижна?

– Что вы можете сказать об отношениях мадам Лора и Штута?

– Это вопрос интимный, меня он совершенно не касается… Я вынужден промолчать…

Промолчать!.. Ошкорн, не скрывая легкой иронии, взглянул на него. Во время предыдущего расследования Жан де Латест привел довольно много подробностей о связи мадам Лора и Штута.

Мадам Лора, вдова, слыла сказочно богатой. Как-то вечером, случайно забредя в цирк, она, сама того не ожидая, была совершенно покорена Палем. Оба клоуна посмеивались над этой седовласой поклонницей более чем неопределенного возраста, которая изводила Паля, без конца приглашая его вместе пообедать.

Потом она открылась, кто она такая: богатая вдова крупного промышленника. Бержере, который в ту пору испытывал денежные затруднения, устроил дело так, что она купила его долю акций цирка, а с ним заключила контракт. Цирк как собственность ускользнул от Бержере, но он остался в нем директором. К великому удивлению всех, мадам Лора, которая вначале интересовалась только Палем, дала покорить себя Штуту. И вскоре эта страсть целиком поглотила ее.

Итак, власть Бержере значительно поуменьшилась, хотя он сохранил пост директора. А мадам Лора стала почти полновластной владелицей цирка, и она добросовестно играла эту роль. Приезжала каждое утро, давала несколько указаний, иногда присутствовала на прогонах… Но на деле полновластным хозяином оставался Бержере.

После смерти Бержере ни для кого не стало неожиданностью, что мадам Лора доверила пост директора Штуту.

– А теперь, после смерти Штута, кто же будет директором теперь? – спросил Ошкорн.

– Не знаю…

– Паль, наверное…

Жан де Латест вдруг вздрогнул, словно его поразила молния. Он возвысил голос, почти закричал.

– Почему Паль?

– А почему бы и не Паль? Главный администратор сбавил тон:

– Да, в конце концов почему бы и не Паль?.. Но ведь Паль – артист, мечтатель…

– А Штут?..

– Штут был совсем иным человеком. Конечно, он тоже был артистом, но он все же в немалой степени обладал практической жилкой. И потом… к чему бы ему иначе становиться любовником мадам Лора?..

– В таком случае, вы, быть может? – тихо спросил Ошкорн.

Жан де Латест чуть заметно покраснел и сделал рукой слабый, безвольный жест.

«Честолюбив, – ответил про себя Ошкорн. – А куда может завести человека честолюбие?»

8

Наступила очередь Людовико.

Ошкорн был удивлен: Людовико оказался совсем не таким, каким представлялся ему. Он запомнил его словно невесомым существом, пренебрегающим законом земного тяготения. Людовико же оказался тяжеловесным и неуклюжим. Торс у него был слишком длинный, ноги – слишком короткие. Ошкорн, который славился своими длинными ногами, сразу отметил этот недостаток, а вот Патон не обратил на него ни малейшего внимания, видно, верно говорят, что люди не замечают у других недостатков, присущих им самим.

Слов нет, Людовико все же был красивый парень, но красота его была несколько вульгарной. Оплывший римский профиль, толстый и багровый затылок. Низкий лоб с вьющимися от самых корней волосами, манера держаться, опустив голову, взгляд исподлобья – все это делало его похожим на готового к бою быка.

«Конечно, – сделал про себя вывод Ошкорн, – некоторым женщинам такой фат может понравиться. Но вряд ли Престе?..»

В Людовико угадывались довольно сильная воля, упрямство, терпение и грубость одновременно. Губы у него были красные и толстые, чувственные.

«Одержимый!» – мысленно заключил Ошкорн, подводя итог своему молчаливому экзамену.

Нетрудно было догадаться, какова природа этой одержимости. Перед тем как войти в кабинет, Ошкорн видел Людовико беседующим с Престой. Было ясно, что Людовико домогается Престы. Ради нее он наверняка способен на многое, на самое лучшее и на самое худшее. Можно ручаться, он будет таким, каким она пожелает его видеть, и сделает все, чего она захочет.

«Геракл у ног Омфалы!» – прошептал тогда Ошкорн на ухо Патону.

Тот с удивлением взглянул на него. По его мнению, заниматься мифологией после шестнадцати лет – смешно. Ну а после тридцати еще можно, пожалуй, помнить, кто такой Геракл, но Омфала…

В обращенном к Престе страстном взгляде Людовико было нечто такое, что не ускользнуло от Ошкорна. Не надежда, не беспокойство, а какая-то почти уверенность.

Еще вчера вечером, как рассказал ему Джулиано, Преста лишь посмеивалась над Людовико. Сегодня утром она казалась рядом с ним менее неприступной.

«Почему?» – спрашивал себя заинтригованный Ошкорн.

Как и следовало ожидать, Людовико сразу же заявил, что он ничего не знает. Преступление совершено в то время, когда он находился на манеже.

– А во время убийства месье Бержере вы тоже находились на манеже? – спросил Патон.

– Нет. Месье Бержере был убит в половине одиннадцатого. А мой номер тогда начинался только в половине двенадцатого. В то время мое имя в афише писали с красной строки, и все мои мысли были заняты тем, что я – гвоздь программы…

– Что верно то верно, – перебил его Патон, – теперь вас уже с красной строки не пишут. А жаль, ведь в другом месте…

– В другом месте я мог бы зарабатывать больше? Да, это я уже не раз слышал… Вы не первый…

– Могу же я высказать удивление тем, что вы согласились здесь на роль третьестепенного артиста…

– А если мне так нравится?

– Почему?

– Почему? Я что, должен назвать причины? Наверное, потому, что мне так нравится!

– Вы не хотите ответить правду – это ваше право. Но мое право заподозрить, что вы ждали случая совершить свое второе преступление.

Людовико расхохотался.

– Мое второе преступление! Выходит, вы подозреваете меня и в убийстве Бержере, и в убийстве Штута! Ну, что касается первого, тут все нормально, я действительно находился за кулисами. Но обвинить меня во втором – тут вы хватили через край. Во время убийства Штута я был на трапеции. К тому же вы сами могли видеть меня там…

– Но вы не были там все время. По крайней мере я вас там все время не видел.

– Наверняка потому, что вы не смотрели на меня все время. Да и к чему бы вам было смотреть на меня? На манеже был Паль, и, естественно, вы должны были смотреть на него.

– Мы провели небольшой эксперимент. Вам потребовалось бы не больше пяти минут, чтобы спуститься с вашего насеста и снова подняться туда. И у нас нет доказательств того, что вы не покидали трапецию.

– Мое отсутствие заметила бы моя сестра Марта. Она тоже была на трапеции, лицом к лицу со мной. Мы ждали, когда начнется сцена опьянения Паля, готовились бросить два диска, изображающих луну.

– Сестра не может быть объективным свидетелем. К тому же она немая, нам трудно допросить ее…

– В таком случае, подтвердить, что я находился под куполом, сможет кто-нибудь другой. Кто-нибудь, кто смотрел на меня неотрывно.

Он открыл свой бумажник, достал оттуда письмо и бросил его на стол.

– Читайте! Эта женщина бывает в цирке каждый вечер. Она приходит ради меня, только ради меня! Вчера вечером она тоже была в зале. И если бы я какое-то время отсутствовал, она наверняка заметила бы это.

Несколько смущенный, Патон пробежал глазами письмо, обратил внимание на адрес женщины, потом заключил:

– Влюбленная женщина тоже необъективный свидетель!

Теперь наступила очередь Престы, и когда Людовико посторонился в дверях, чтобы пропустить ее, она еле заметно улыбнулась ему.

«Я всегда считал, что женщины с красивыми глазами напрасно красят губы, – заметил про себя Ошкорн. – Слишком яркие губы привлекают внимание и затушевывают блеск глаз…»

Вот и Преста, которая, выходя на манеж, обычно накладывала обильный макияж, в жизни не красилась. И на узком бледном лице наездницы вы видели, вы любовались только ее восхитительными сияющими черными глазами с голубоватыми белками.

Одета Преста была очень скромно: серый костюм, белая блузка с безукоризненно отутюженными складками. Ее вьющиеся волосы были забраны черной сеткой.

Ничего от богемы, ничего такого, что напоминало бы о кричащей мишуре ярмарочной жизни.

Заставив Престу вторично повторить данные о себе – Мария-Анна Дорен, сценическое имя Преста, разведенная жена Жака Пеллерена, владельца конного манежа, родители французы, – Патон расспросил ее о карьере, а потом неожиданно бросился в атаку:

– Вы очень дружны с Людовико? Она улыбнулась.

– Что вы подразумеваете под словами «очень дружны»? Он мой добрый товарищ.

– Товарищ? О, а мне почудилось нечто иное. Похоже, он не на шутку влюблен в вас. Мне рассказали, что вы держите его на расстоянии…

Она рассмеялась, но смех ее прозвучал фальшиво.

– Почему же, он не неприятен мне, – сказала она наконец.

– И тем не менее, похоже, что вы держали его на расстоянии, во всяком случае, до вчерашнего дня…

Она внимательно взглянула на инспектора и молча отвела глаза.

– А Штут? Какие отношения были у вас с ним? Она едва заметно вздрогнула.

– Штут? Он был мне просто товарищем.

– И он тоже? Не больше?

– Какое-то время – немного больше. Он был директором.

– Не ходите вокруг да около. Какие отношения были у вас с Штутом?

– Никаких!

К великому удивлению Ошкорна, Патон не стал настаивать. Он лишь приставил кончик карандаша к блокноту, готовый записывать.

– Что вам известно о преступлении? – спросил он.

– О преступлении? Ничего! Я ничего не видела. Ничего кроме того, что видели и вы сами. Я стояла в проходе, когда выехала коляска Штута. Мне и в голову не пришло, что Штут мертв.

– А перед тем? Что вы делали перед тем, в промежуток между той минутой, когда Штут в полном здравии уехал с манежа, и той, когда он вернулся туда мертвым?

– Скажу вам откровенно: у меня нет алиби. Во всяком случае, алиби, которое кто-то мог бы подтвердить. Я вернулась в свою уборную и несколько минут полежала на диване. Потом пошла взглянуть на Пегаса, приласкала его. Потом постояла в проходе, посмотрела часть номера Паля. Правда, не уверена, что кто-нибудь обратил на меня внимание. Конюхи, может, и видели, как я входила в свою уборную, как выходила но это вовсе не обязательно. Все ходят туда-сюда…

– Ваша уборная находится в той части кулис, куда разрешен вход публике. А заходили ли вы на ту половину, куда публика не вхожа?

Она поколебалась немного, потом честно ответила:

– Да, заходила. Мне надо было кое о чем спросить месье де Латеста. Я постучала в его кабинет, но он не откликнулся, и я вернулась к проходу, поболтала там с Рай-моном, одним из униформистов. Как раз в это время коляска Штута проехала мимо меня…

– Скажите, мадемуазель, почему вы остались в этом цирке? – вмешался Ошкорн. – У вас такая слава, и наверняка за границей вы…

– О, и вы о том же!.. Лучшая наездница нашего времени!.. Мне твердят это каждый день! Ну что вам сказать, просто я нечестолюбива. Того, что я здесь зарабатываю, мне вполне хватает на жизнь. И потом, я люблю этот старый цирк. Я очень привязчива…

«Привязчива…» Ошкорн не сумел скрыть улыбку. В его ушах еще звучали слова Жана де Латеста: «Преста переменчива, как волна…» Джулиано тоже весьма недвусмысленно отозвался об изменчивой натуре молодой наездницы и ее многочисленных увлечениях.

– Давно вы в этом цирке?

– Три года.

– Как Паль и Штут?

– Так Штут и ввел меня сюда.

– И за три года у вас не возникло желания что-то изменить?

– Право же, нет! И потом, Пегас – старый маньяк! Он не любит менять бокс, я не хочу огорчать своего верного друга, единственного своего друга, между прочим…

Ошкорн снова улыбнулся и тихо спросил:

– Вашего единственного друга? Но мне кажется, вы не должны пренебрегать теми, кто добивается вашей любви…

Она холодно взглянула на него.

– Любовник не обязательно друг. Скорее даже наверняка враг!

– Такая молодая и уже утратила все иллюзии! – пробормотал Патон.

– Я не так молода, как кажется. Мне тридцать лет, и я этого не скрываю. У меня было время узнать жизнь!

Впоследствии полицейские пришли к выводу, что алиби Престы практически недоказуемо. Никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть ее заявление, что она почти все время провела в своей уборной. Никто не видел, как она приходила приласкать Пегаса. Но никто и не сказал, что видел Престу в запретной для публики части кулис.

Они потом долго спорили относительно алиби Престы.

– Но разве женщина способна нанести удар кинжалом с такой силой? – в смятении спрашивал Ошкорн.

– А ты обратил внимание на ее руки? Стальные мускулы! – возражал Патон.

– И все же…

– О, ты весь в этом! – не выдержал Патон. – По твоей теории красивая девчонка такого совершить не может! Только как бы на этот раз…

9

От Паля, четвертого допрошенного свидетеля, конечно же, не приходилось ждать ничего интересного. Он видел только то, что видела публика, что видели сами полицейские.

– Послушайте, Паль, – настаивал Патон, – ведь не могли же вы не заметить, что в коляске лежит труп. Ну публика – ладно, публика могла обмануться, ведь они все смотрели издалека. Месье Луаяль, допустим, тоже… Но вы-то были совсем рядом… Вы даже подошли и поцеловали ему руку. Тогда она была уже холодная?

– Я не целовал ее, я только сделал вид, будто целую.

– Но вы все же коснулись ее?

– О, едва коснулся. Только потом мне показалось, вроде тут что-то не так. Я тихонько сказал Штуту несколько слов, а он мне не ответил. Сначала я подумал, что он решил так неумно подшутить надо мною. Потом мне стало страшно, и как раз в это время подошел месье Луаяль.

Внезапно Паль выкинул вперед руки, словно отгоняя от себя это ужасное видение: вынутый из раны кинжал, брызнувшая кровь.

– Вы были другом Штута, вы могли бы побольше рассказать нам о нем. Скажите, у него были враги?

– Нет! Здесь все любили его!

Ошкорн усмехнулся. Паль, по-видимому, недооценивал профессиональную зависть. Разве Джулиано, Мамут да и все остальные ковёрные клоуны могли с искренней любовью относиться к двум замечательным клоунам, своим соперникам, которые каждый вечер имели потрясающий успех? А тут еще Штут стал директором цирка! Разве это не могло ранить чью-то чувствительную душу, задеть чье-то честолюбие?

– А его личная жизнь?

– Не знаю… Мадам Лора, наверное… это все знают. Что же касается остального, мне ничего не известно. В таких делах Штут был очень скрытен.

– И все-таки… вы действительно ничего не знаете? Тогда нам остается предположить, что преступление совершено каким-нибудь ревнивцем.

Паль удивленно посмотрел на инспектора. Потом его взгляд ушел в сторону и застыл на чем-то невидимом вдали.

Ошкорн с любопытством смотрел на него. Он хорошо знал этот взгляд впечатлительных, мечтательных натур. Сколько раз он наблюдал у людей этот уход от действительности, эти вдруг застывшие глаза, которые смотрят и не видят. Такое состояние он называл витанием в облаках.

Патон карандашом постучал по столу, чтобы вывести Паля из этого состояния. Паль встрепенулся.

– Каковы ваши планы теперь? – спросил инспектор.

– Мои планы? У меня нет никаких планов!

– Ну хотя бы на сегодняшний вечер? Вы будете выступать сегодня?

– Нет, я не хочу больше выходить на публику!

– Полно, не стройте из себя ребенка! Слов нет, для вас это жестокий удар…

– С уходом Штута я потерял все!

– Не надо так! Вы остаетесь Палем, знаменитым клоуном. А место Штута займет кто-нибудь другой…

Паль с грустной улыбкой покачал головой.

– Месье де Латест сказал нам сейчас, что Джулиано вполне может заменить Штута. Конечно, вам придется сделать другой номер. Тот, вчерашний, оказался слишком мрачным.

– Джулиано вместо Штута! Да ни за что на свете!

Паль слегка оживился. И тут же снова впал в свою угрюмую мечтательность. Но его тонкие и длинные белые ладони, женские ладони, время от времени сжимались в кулаки…

Инспектора выслушали еще несколько свидетелей, которые, правда, не могли, по их мнению, добавить следствию ничего нового: конюхов, уборщиц. Потом трех сыновей месье Луаяля и самого месье Луаяля.

Эти тоже повторили уже известное: когда коляска с телом Штута проезжала мимо них, они не заметили ничего необычного. Месье Луаяль встревожился только тогда, когда увидел, как отпрянул от коляски Паль. Это выходило за рамки номера, и он, заинтригованный, подошел ближе.

– Почему вас называют месье Луаялем? Ведь ваше настоящее имя Альбер Серве, – спросил Патон.

Месье Луаяль снисходительно улыбнулся. Он объяснил этому профану, что человек с таким именем стоял некогда в голубой униформе у выхода на манеж, и в его обязанности входило наблюдать за конюхами, с шамберьером в руке следить за лошадьми под наездниками и подавать реплики клоунам.

Теперь в проходе у манежа всегда стоит человек в голубой униформе, и, естественно, его называют месье Луаялем. Амплуа и имя стали традиционными в цирке, ведь и в комической опере роль влюбленной называют «Дюгазон» – по имени актрисы, создавшей этот образ.

Но Патон не слушал пространных объяснений месье Луаяля. Приближался полдень, время, когда его полицейское усердие неизменно угасало. Он бросил вопрошающий взгляд на Ошкорна.

– Я думаю, пока достаточно, – сказал тот. – Продолжим после полудня.

Теперь мысли Патона были заняты одним: должен ли он пойти позавтракать с Ошкорном или, может, – без угрызений совести! – отправиться домой? Кухню миниатюрной мадам Патон он предпочитал кухне любой харчевни! Ошкорн догадался, какие муки испытывает его напарник, в душе борясь между чувством товарищества и желанием вкусно поесть.

– Я думаю, – сказал он, – сейчас для нас самое разумное – отправиться каждому в свою сторону. У нас еще слишком мало материала, чтобы с пользой обсудить дело.

– Тогда до встречи!

И Патон проворно захлопнул свой блокнот, завернул колпачок ручки. Ошкорн удержал его.

– Имей в виду, в два часа меня здесь не будет.

– Но, между прочим, именно ты предложил мадам Лора прийти ровно в два часа.

– Я действительно хочу, чтобы ровно в два она была в цирке. Это развяжет мне руки, позволит допросить в это время ее прислугу, в том числе и шофера.

– Шофера? А его зачем?

– Во время убийства он был в цирке. Он мог проникнуть в уборную Штута. И потом – это главное! – мне хотелось бы узнать, почему после известия о смерти Штута мадам Лора так долго добиралась до цирка.

– Тогда мадам Лора допрошу я один?

– Я предпочел бы при этом присутствовать. Если возможно, оттяни допрос.

Патон не заметил, что его молодой напарник вроде бы дает ему указания. Но сейчас он готов был на любые уступки, лишь бы избежать того, что он называл «профессиональным завтраком».

– Я с удовольствием схожу домой, – сказал он. – Жена вчера получила посылку из Перигора и наверняка приготовила недурной завтрак! Мне не хотелось бы огорчить ее. А мадам Лора я заставлю подождать. Тем более что в это время я хочу заняться Жаном де Латестом. У меня есть к нему новые вопросы. Мне кажется, это кое-что даст.

10

Ошкорн засек время, которое потребовалось ему, чтобы дойти от улицы Дювивье, где находился вход в Цирк-Модерн, до дома № 30 по бульвару Ла Тур-Мобур, где жила мадам Лора. На это ушло пятнадцать минут, следовательно, на машине нужно всего пять минут.

А между тем с той минуты, когда Жан де Латест позвонил мадам Лора и сказал ей о смерти Штута, и до той, когда мадам появилась в цирке, прошло более получаса. К тому же она приехала на машине…

Было без пятнадцати два, когда мадам Лора вышла из дома и пешком направилась в цирк. Именно на это и рассчитывал Ошкорн. Да, естественно, вчера вечером мадам Лора воспользовалась машиной, и так же вполне естественно то, что днем она пошла в цирк пешком, ведь он находится совсем рядом.

Ошкорн справился у консьержки, и та назвала ему этаж, где находилась квартира мадам Лора, или, точнее, «этаж месье Жана». Когда Ошкорн входил в лифт, она окликнула его и сухо попросила воспользоваться лестницей для прислуги.

Дверь открыла полная женщина, она впустила его в кухню.

Тотчас же появился и сам Жан, шофер. Это был жизнерадостный молодой мужчина с добрым красноватым лицом неотесанного крестьянина. Узнав, кто к ним пожаловал, он смутился, но быстро взял себя в руки.

– Право же, не вижу, чем бы мог быть вам полезен, но если что-то в моих силах…

Ошкорн попытался навести разговор на связь мадам Лора и Штута, но Жан благоразумно помалкивал.

– Не знаю. Возможно, между ними что-то и было, об этом поговаривали в цирке… Но она никогда не принимала его здесь. Если они и виделись, то где-то в другом месте.

«Если они и виделись…» Ошкорн оценил деликатность определения. Короче, Жан был сама скромность. Ошкорн не часто встречался с таким качеством во время своих расследований, когда, поднявшись по лестнице для прислуги, входил в квартиру, чтобы настойчиво задать несколько вопросов.

– Я ничего не знаю, – повторил Жан. – Впрочем, даже если бы я что-то и знал, какое значение для следствия может иметь их связь? Уж не думаете ли вы, что Штута убила мадам Лора?

– Нет, конечно. Мы почти убеждены, что преступление совершил мужчина.

Когда свидетель вел себя слишком щепетильно по отношению к подозреваемому, Ошкорн обычно делал вид, будто обвиняет самого этого свидетеля. Иногда такой ход давал потрясающие результаты. Человеку свойственно попытаться отвести на другого тучу, которая сгущается над ним самим. Он посмотрел шоферу прямо в глаза:

– Не исключено, что и вы!

Совершенно сбитый с толку Жан уставился на него:

– Я? Я убил Штута? Господи, да чего ради?

– О, вот этого я не знаю! Мотивы преступления нам пока неизвестны. Кража, возможно. Исчезла некоторая сумма денег, перстень. Мы обязаны допросить всех, кто был в цирке вчера вечером.

– Всех? Ну тогда ладно! А я-то подумал, что только меня, персонально.

– Почему же вы так решили? Жан опустил голову, пожал плечами.

– Потому что я неудачник. Когда-то давно в доме, где я служил, была совершена кража. Подозрение пало на меня, и мне стоило большого труда снять с себя его. Вора в конце концов нашли… Но – поверьте мне! – все-таки сохранилась какая-то стесненность между мною и хозяевами. Я чувствовал, что они мне больше не доверяют, и при первой же возможности ушел от них. Еще у одних хозяев, где я служил, тоже случилась неприятность. Пропала какая-то драгоценность, брошка, что ли. Хозяйка потом нашла ее, просто она сунула ее в другой ящичек. Но я почувствовал, как надо мною несколько дней висело подозрение…

Шофер стал более разговорчивым. Он понимал, что сам должен защитить себя, и был начеку. Ошкорн мог вести допрос так, как считал нужным, одновременно задавая вопросы и о мадам Лора, и о нем самом, ее шофере.

Оказывается, вчера Жан был удивлен, что вечером ему пришлось везти хозяйку домой так рано. По пятницам она неизменно присутствовала на просмотре новой программы и редко уезжала из цирка до конца преставления. Он слышал, как зазвонил телефон, и даже поспешил в кабинет мадам Лора, но она его опередила и сама сняла трубку. Она даже еще не успела переодеться.

«Выходит, – отметил про себя Ошкорн, – чтобы вернуться в цирк, ей не пришлось переодеваться, да и шофер был уже готов. Если б она захотела, она могла бы выехать немедленно. Но она этого не сделала. Решила выиграть время для того, чтобы приехать со спокойным лицом, выиграть время для того, чтобы подумать, выиграть время для того, чтобы подготовиться к защите».

– Вы знаете, почему ваша хозяйка вернулась так рано?

– Нет, но, думаю, ей просто нездоровилось, потому что, едва мы приехали, она попросила меня принести ей стакан воды и ложечку. Я принес. Она достала из сумочки таблетку и растворила ее в воде. Я подумал, что у нее мигрень и из-за этого мы уехали так поспешно. Честно говоря, я был немного раздосадован, так как моя жена, не предупредив мадам, ушла в кино. Она рассчитывала быть дома до возвращения мадам. Я попытался объяснить это мадам и извинился, но она, казалось, не слушала меня. Только сказала, чтобы я не уходил из квартиры, поскольку, возможно, еще понадоблюсь ей.

– И правда вы ей понадобились.

– Да, чтобы отвезти ее обратно в цирк, где только что убили месье Штута. Но ведь этого она не могла предвидеть.

Ошкорн с любопытством взглянул на него.

– Это еще как сказать! Сами посудите, для чего еще вы могли понадобиться в тот вечер? Ведь было уже около половины двенадцатого.

– Я и сам думал об этом.

– Вы были в комнате, когда мадам Лора разговаривала по телефону?

– Нет, я вышел.

– Именно тогда ей сообщили о смерти Штута.

– Я потом догадался, когда узнал, что случилось. Мадам вышла из кабинета и велела мне быть готовым снова поехать в цирк.

– Но вы выехали не сразу? Жан помялся, потом ответил:

– Да, мадам выехала не сразу.

– Но ведь она была одета. Вы мне сказали, что, когда зазвонил телефон, она еще не успела переодеться.

– Я не знаю, почему мадам задержалась. Неожиданно Ошкорн перевел разговор на тему более конкретную. Он попросил шофера подробно рассказать ему, что тот делал с начала антракта и до отъезда из цирка.

Шофер смущенно и даже вроде бы в смятении почесал за ухом.

– Вы входили в помещение цирка?

– Да, но ненадолго. Я посмотрел первую половину представления, стоял в проходе, за униформистами. Там мадам не могла меня увидеть, а мне был виден весь манеж. Заметьте, мадам никогда не запрещала мне заходить в зал, но в принципе мое место – в машине. Когда началась пантомима Паля и Штута, я ушел. Их номер я видел уже много раз и предпочел выкурить на улице сигарету.

– Вы проходили около уборной Штута?

Он долго думал, прежде чем ответить, потом сказал, что нет, дальше коридора, открытого для публики, он не заходил.

– Кто может подтвердить, что во время убийства Штута вас в цирке уже не было?

– Жак Серве, один из сыновей месье Луаяля, он может подтвердить. Я пожелал ему доброй ночи, и он проводил меня до двери. И контролер может засвидетельствовать, что видел, как я выходил.

– Кто может подтвердить, что, перед тем как выйти из цирка, вы не зашли в ту часть кулис, где находится уборная Штута?

– Вот это – никто. Но – расспросите служащих цирка! – никто не сможет утверждать, что видел меня там.

Ошкорн отметил про себя, что он снова уклонился от прямого ответа, не подтвердил, что не был в той части кулис.

11

Жан де Латест хотел провести Патона в свой кабинет.

– А почему не в кабинет дирекции? – спросил тот.

– Скоро приедет мадам Лора и, естественно, захочет расположиться в своем кабинете.

– Я решительно протестую!

– Прошу вас, не ставьте меня в неловкое положение. Ведь мадам Лора – владелица цирка. Вряд ли она с готовностью согласится ожидать в коридоре.

Патон несколько секунд подумал. Взвесил все «за» и «против». Расположиться в директорском кабинете? Но ведь и правда, когда придет мадам Лора, трудно будет помешать ей войти в свой кабинет, а тогда придется вести допрос при ней. Когда-то еще приедет Ошкорн! Хорошую шутку он сыграл с ним!

Инстинкт подсказывал Патону, что свидетельство мадам Лора будет иметь первостепенное значение. У него уже составилось мнение об этой странной, скрытной, необычной женщине, и он думал, что присутствие Ошкорна было бы сейчас отнюдь не лишним. Но в то же время – и это было важно! – он хотел бы задать несколько вопросов Жану де Латесту без Ошкорна. Поэтому он согласился вслед за главным администратором пройти в его кабинет.

То, что Жан де Латест называл своим кабинетом, по правде сказать, было всего лишь чуланом, загроможденным какими-то папками и рулонами афиш. В уголке притулился небольшой письменный стол с портативной пишущей машинкой. Меблировку довершали два деревянных кресла.

Все произошло именно так, как предсказал Жан де Латест. Мадам Лора ровно в два часа вошла в цирк и сразу же направилась в свой кабинет, бросив по дороге Джулиано:

– Скажите этим господам, что я у себя.

Потом спокойно принялась перебирать какие-то бумаги. Однако она чутко прислушивалась к тому, что происходит в коридоре. Несколько раз подходила к двери, прислушивалась. Она порвала несколько бумаг, начала перечитывать какое-то письмо.

В эту минуту в дверь постучали. Она быстро сунула письмо в свою сумочку. Два инспектора вошли. Патон нахмурил брови.

– Эта комната будет опечатана, мадам… а пока мы должны просмотреть все бумаги.

– В моем кабинете?

– Но это еще и кабинет Штута.

Он нагнулся, собрал в корзине порванные бумаги и сунул все себе в карман.

Мадам Лора слегка отпрянула, но протеста не высказала. Ошкорн внимательно наблюдал за нею.

Полгода назад, во время следствия по делу Бержере, он уже имел возможность созерцать это спокойное строгое лицо, эти неторопливые уверенные движения, не выдававшие ни малейшего нетерпения, ни малейшего волнения.

Широкое, немного одутловатое лицо, еще сохранившее отблеск былой красоты. Нос прямой, пожалуй, немного мясистый, щеки пухлые, а под воротничком блузки угадывается слишком жирная шея. И все же это лицо казалось жестким. Такое впечатление создавал главным образом рот – необыкновенно тонкий, с абсолютно прямыми губами. Волосы у нее были седые, слегка подсиненные, волнистые, коротко стриженные.

Она не употребляла никакой косметики, и цвет кожи у нее был естественный, даже какой-то чуть мертвенный, и только на щеках проглядывали небольшие красные прожилки. Единственным кокетством, которое позволяла себе эта женщина, были ее ухоженные волосы, всегда тщательно причесанные, которым парикмахер по ее воле придавал легкий синеватый оттенок.

Отяжелевшее тело с полной грудью было старательно затянуто в корсет. Ее неизменно строгие костюмы и мужского покроя рубашки придавали ей мужеподобный вид.

«Пятьдесят или шестьдесят? – мысленно спросил себя Ошкорн. – Морщин совсем мало, но это еще ни о чем не говорит… Как эта женщина позволила подцепить себя паяцу? Ну, был бы уж на худой конец Паль, он выглядит очень романтично… но такое гротескное существо, как Штут!..»

Этот же вопрос задавал себе и Патон. Его шокировала уже сама совершенно очевидная разница в возрасте любовников, но то, что такая женщина связала себя с клоуном, – это превосходило все его понятия о женской природе!

Патон вспомнил кое-какие детали из событий, происшедших в Цирке-Модерн за эти полгода. Как им было известно, на следующий же день после смерти Бержере мадам Лора доверила управление цирком Штуту. Он, следовательно, стал как бы содиректором. Но на деле – директором, единственным, поскольку мадам Лора, занятая другими делами, постепенно передоверила бразды правления ему.

– Скажите, мадам, – резко начал Патон, – ведь цирком, по существу, управлял месье де Латест? Как нам говорили, Штут мало занимался административными делами, почти не вмешивался в них.

– Месье де Латест занимался всякой текучкой, но ответственность за главное лежала на Штуте.

Несколько раз – но тщетно! – Патон пытался добиться, чтобы мадам Лора подтвердила важную роль Штута в управлении цирком.

– Месье Латест превосходный служащий, но не больше, – спокойно отвечала она.

«Так что же, выходит, Жан де Латест просто хвастался? – спрашивал себя Патон. – А если нет, то какую цель преследует эта женщина, преуменьшая роль главного администратора?»

– К тому же Штут, – продолжала мадам Лора, – имел солидный пакет акций цирка и, естественно, что он осуществлял, вместе со мною, руководство.

– Штут акционер? Это для нас новость! Этого нам еще никто не говорил!

– А кто бы вам мог сказать? Кто должен был знать об этом? До сих пор я не была обязана ни перед кем отчитываться!

Мадам Лора выразительно подчеркнула слова «до сих пор».

– В силу некоторых соглашений, заключенных между мною и Штутом, я передала или продала ему часть своих акций.

– Выходит, Штут был богат?

– Я же сказала вам сейчас, что передала Штуту несколько акций. Остальные он действительно купил. Он и Паль – самые высокооплачиваемые артисты нашего цирка. Кроме того, когда цирк был два месяца закрыт, они совершили турне по провинции и за границей и неплохо заработали.

– Расскажите нам о Штуте.

– В его лице я потеряла ценного сотрудника…

Патон взглянул на нее с усмешкой, и она, несколько утратив свое хладнокровие, глухо добавила:

– …и друга!

– Расскажите нам о вашей связи со Штутом. Интимной связи, я имею в виду.

Ошкорна всегда шокировала бесцеремонность его напарника. Обычно он еще только обдумывал, как приступить к какой-нибудь деликатной теме, как, глядь, Патон уже перескочил препятствие…

Мадам Лора даже не нахмурилась. Только в ее голосе прозвучала некоторая усталость, когда она спросила:

– Это так необходимо?

– Не забывайте, мадам, Штут умер насильственной смертью! Чтобы найти убийцу, мы вынуждены покопаться в его личной жизни!

Она поставила локти на стол, скрестила руки и открытым взглядом посмотрела на полицейского.

– Вам, конечно, уже сказали, что Штут был моим любовником. Это правда, и, впрочем, я этого не скрываю. Я свободна в своих поступках. Еще вам, конечно, сказали, что я его содержала. Это почти правда! Штуту не было и тридцати, а мне – почти вдвое больше. От тридцати до шестидесяти – огромная дистанция, вы не находите?

Стоя за спиной Патона, Ошкорн не спускал с нее глаз. Ни единый мускул не дрогнул на ее лице, только серые глаза чуть оживились.

– Что же касается остальной жизни Штута, – добавила она, – то я не знаю ничего. Я не настолько неблагоразумна и любопытна, чтобы попытаться узнать…

Ошкорн все еще продолжал наблюдать за ее бесстрастным лицом. Что-то неопределимое проскользнуло в ее серых глазах. Она расслабилась и закурила сигарету.

Мадам Лора затягивалась неторопливо, выпуская дым через нос. Ошкорн отметил, с какой поспешностью она схватилась за свой портсигар. Словно боялась утратить хотя бы толику спокойствия. Должно быть, она чувствовала себя более защищенной за завесой дыма. Так она может держаться непринужденнее, ей легче избежать взгляда полицейского инспектора…

Затем мадам Лора ответила на вопрос, что она делала после антракта. Сказала, что некоторое время провела в уборной Штута – пока он гримировался. Потом вернулась в зал, в свою ложу, посмотрела первую часть новой программы клоунов. Затем решила поехать домой. Подумала, не предупредить ли Штута, что она уезжает. Даже прошла в закрытую для публики часть кулис, но, не дойдя до кабинета Жана де Латеста, передумала и вернулась. Шофер ожидал на улице, он отвез ее домой.

– Почему вы уехали из цирка так рано?

– Мигрень.

– Кто может подтвердить, что вы не дошли до уборной Штута?

– Это проще простого. Спросите Антуана, дежурного у двери, которая ведет в ту часть кулис, он всегда там. Он наверняка видел, как я вошла туда и буквально в ту же минуту вышла.

Временами казалось, что она совсем не придает значения вопросам, которые ей задают. Она явно прилагала все усилия к тому, чтобы не выглядеть человеком, утверждающим свое алиби.

Патон и Ошкорн старались не попасться на эту удочку и продолжали игру. Патон неотрывно смотрел на ее руки – крепкие, с широкими ладонями.

«Штута мог убить только мужчина! – сказал ему судебно-медицинский эксперт. И добавил: – В крайнем случае женщина, но женщина, обладающая недюжинной силой! – А потом со смехом заключил: – Но, скажу вам, все ревнивые женщины, если они в ярости, обладают недюжинной силой!»

Штута убила женщина? Что ж, вполне возможно! Но кто в таком случае убил месье Бержере? Какой был смысл мадам Лора убивать его? А ведь эти два преступления слишком похожи, чтобы принадлежать разным исполнителям!

– Очень жаль, – сказал Патон, – очень жаль, что вы не последовали своему первому порыву и не дошли до уборной Штута. Возможно, вы помешали бы убийце!

– Да, возможно! Но, видно, Штуту на роду было написано кончить вот так!

«Коротко и сухо, как надгробное слово!» – отметил про себя Ошкорн.

Но опыт полицейского уже научил его, что демонстративно выказываемое горе не всегда самое искреннее и самое глубокое. На мгновение он испытал жалость к этой женщине.

– Извините нас, – сказал он. – Все эти вопросы неприятны вам и, наверное, они довольно жестоки…

– Вы выполняете свои служебные обязанности! Она спокойно закурила третью сигарету.

– Кто убил Штута? – спросил Патон.

– Не знаю.

– У вас есть какие-нибудь предположения на этот счет? Какие-нибудь подозрения, пусть даже самые ничтожные?

– Нет, в цирке Штута все очень любили. – А за пределами цирка?

– Право же, я ничего не знаю.

– А что за человек был Штут в жизни?

– Господи, вы, конечно, удивитесь, если я скажу вам, что почти не знала его. В жизни он был, пожалуй, таким же, каким и на сцене – краснобаем, весельчаком, человеком богемы. Иногда мне казалось, что и в жизни он продолжает играть какую-то роль. Под его возбужденным весельем я часто угадывала печаль. Он был довольно скрытен. Но в моем возрасте умеют сдерживать себя, не быть докучливыми. Я никогда не задавала ему вопросов.

Желая показать, что разговор окончен, Патон встал. Но он еще не задал свой главный вопрос, который приберегал напоследок, тоже свой «постскриптум», как называл это Ошкорн. Наконец он спросил:

– С того времени, как месье де Латест по нашей просьбе сообщил вам о случившемся, и до того, как вы приехали в цирк, прошло более получаса. Почему? Когда он звонил, вы уже легли?

– Нет, я еще не была раздета, я читала. – Не был готов ваш шофер?

– Нет, он был готов. По приезде я сказала ему, чтобы он оставался в моем распоряжении.

– В таком случае почему же вы так задержались? Ведь Штут был вашим другом, не так ли?

– Штут был уже мертв, он больше не нуждался во мне! Чем бы я могла помочь ему?

Патон недоверчиво посмотрел на нее. Она добавила тихим голосом:

– Я бы солгала, сказав, что это известие не потрясло меня. Мне необходимо было прийти в себя, немного успокоиться. Мне было страшно выставить себя напоказ!

– Зачем вы сказали своему шоферу, чтобы он был в готовности выехать? Вы чего-то ждали?

– Едва я приехала домой, как мне сразу же захотелось вернуться обратно в цирк.

– Но вы отнюдь не производите впечатления взбалмошной женщины.

Она едва заметно усмехнулась.

– Нет, я не взбалмошная! Но у меня, как и у всех женщин, может быть мигрень! Из-за нее я уехала из цирка так поспешно. Когда я приехала домой и приняла таблетку, мне стало легче. И я подумала, что, пожалуй, могу вернуться в цирк и поехать с Штутом поужинать.

Оба полицейских молчали. Она несколько смущенно добавила:

– Я бестолково объясняю, переставляю события во времени. На самом деле я подумала, если таблетка, которую я собиралась принять, снимет головную боль, я вернусь в цирк. Именно предвидя это, я попросила шофера быть готовым снова поехать.

– Мигрень – это сказки! – сказал Патон, когда мадам Лора вышла из кабинета.

– Нет! Ведь она и правда, приехав домой, попросила шофера принести ей стакан воды и приняла таблетку.

– Она попросила принести ей воды? Значит, она хотела, чтобы шофер мог подтвердить ее так называемую мигрень.

12

Джулиано опустился в кресло, потом весело сказал: – Ну, я готов давать показания! Однако напоминаю вам то, что сказал сегодня утром: Раймон Буйон по прозвищу Джулиано совершенно спокоен. В то время, когда совершалось преступление, он находился в компании двух уважаемых инспекторов полиции!

– А я, – сказал Ошкорн тем же тоном, – напоминаю вам свой ответ: как помните, я сказал вам, что наша профессия обязывает нас никогда не доверять даже очевидным фактам!

Патон сделал нетерпеливый жест. Теперь не время для шуток!

По мнению Патона, Джулиано, так же как и Паль, и месье Луаяль с тремя своими сыновьями, и еще паяц, игравший роль Арлекина, были абсолютно вне подозрений. Джулиано чист, его призвали сюда исключительно в качестве свидетеля, и Патон надеялся, что этот свидетель прольет какой-то свет на случившееся.

Но Джулиано ничего не знал. Сыграв свою роль господина-которому-сейчас-испачкали-шляпу, он вышел из зала, но вернулся и сел рядом с инспекторами, едва начался номер Людовико, предшествовавший номеру Паля и Штута.

Сидел он на своем месте и в то время, когда Паль находился на манеже один. Следовательно, он мало что может рассказать им.

Так вот, сыграв роль простака, он пошел в свою уборную переодеться и снять грим «старикашки», потом походил немного за кулисами. Там встретил Престу, Жана де Латеста с его спутником-журналистом, мадам Лора. Но вот в каком порядке встретил, пожалуй, уже не скажет…

Все это не представляло интереса. В этом человеке полицейских интересовало одно: его страсть сплетничать. Именно от него они рассчитывали узнать если не сегодня, то в ближайшие дни множество мелочей, которые могли бы оказаться для них ценными. Но судя по всему сейчас Джулиано не был расположен к болтовне.

Ошкорн решил вывести его из летаргического состояния.

– Вчера вы сказали мне, что Преста лишь смеется над Людовико. А они, напротив, выглядят добрыми друзьями.

Джулиано был ошарашен. Такая важная новость, а он узнает о ней последним! Потом он рассмеялся:

– Ни за что не поверю! Чтобы Преста влюбилась в этого фатоватого увальня!

– На трапеции он выглядит весьма эффектно!

– Но мы-то не публика! Мы привыкли видеть его в жизни!

Допрос Джулиано не дал ничего. Допрос следующего свидетеля – тем более. Едва войдя, тот, еще совсем юноша, разрыдался. Это был Тони, племянник Штута, и Ошкорн подумал, что Паль и он – вот только эти двое и выказали горе по поводу смерти Штута.

– Для меня все кончено, – сказал Тони. – Ведь только благодаря дяде со мной заключили ангажемент и я работал с жонглерами, эквилибристами и наездниками. Он добился, чтобы мне давали уроки музыки. «Вот позанимаешься полгода, – сказал он мне, – и начнем учить тебя мастерству клоуна…» Я очень много работал… а теперь без дяди, без его опеки, они не захотят оставить меня в цирке. Что тогда со мной станется?

«Позанимаешься полгода…» Опять полгода!

Ошкорн вдруг вспомнил об одной детали, на которую обратил его внимание комиссар Анье. Эти два преступления, которые они сейчас расследуют, совершены – день в день! – с промежутком ровно в полгода. Что это – совпадение? Или здесь кроется глубокий смысл?

Был ли какой-нибудь замысел втянуть этого юношу в фатальный круг? Ошкорн не помнил, допрашивал ли он Тони во время следствия по делу Бержере, и попросил уточнить, когда тот впервые появился в цирке. Оказалось, первого апреля, через день после смерти Бержере. Выходит, по первому делу Тони был «чист».

Что же касается второго преступления, то они быстро установили, что в это время Тони стоял в проходе. Это он играл роль Арлекина в пантомиме, и Ошкорн хорошо помнил, что после этого он стоял рядом с сыновьями месье Луаяля и смотрел на игру Паля, он сам видел его.

И потом, с чего бы Тони убивать Штута? Как он говорил, Штут опекал его, и Ошкорну не пришлось прилагать особых усилий, чтобы подтвердить: да, действительно, Штут покровительствовал племяннику, и это даже вызывало у других некоторую зависть.

Полгода! Полгода! Это уже становилось навязчивой идеей. Ошкорн по опыту знал, что интуиция комиссара Анье довольно часто выводит его на верный путь.

Он вызвал Жана де Латеста.

– Тони сказал, что дядя обещал ему взять его в свой номер после полугодового обучения.

– Бедный парнишка! Он строил себе иллюзии! За полгода клоуном не станешь, для этого нужно куда больше времени! Штут просто хотел подбодрить его. Заменить Паля – да никогда! Ведь звезда – это Паль! Сделать второго «огюста» – на это никогда бы не пошел сам Штут! Несколько месяцев назад нам предложили очень забавную пантомиму, там были потрясающе смешные сценки. Играть ее должны были три актера, один клоун и два «огюста», и Штут наотрез отказался.

– Но ведь вчера вечером Тони играл в пантомиме! – О, настолько незначительную роль!

После Тони наступила очередь Мамута.

Мамут говорил уже несколько минут. Ошкорн вполуха слушал, что тот бубнил своим каким-то вымученным фальцетом. Он размышлял о судьбе лилипутов. При виде увечных или уродов он никогда не мог побороть в себе чувства какого-то неприятия. И только потом приходило чувство жалости.

Глядя на Мамута, он вспоминал о маленькой карлице, которую когда-то допрашивал – это было уже больше года назад – в связи с преступлением, совершенным в ночном заведении, где она выставляла себя напоказ.

В огромном для нее кресле она сидела очень прямо, словно говорящая кукла. Глаза у нее были ясные, как глаза ребенка, а лицо – в глубоких морщинах. Он взял ее руку, крошечную ручку с бледной и мясистой ладонью, словно ладонь обезьянки. Карлица ответила на этот жест откровенными признаниями, и Ошкорн понял, в какой тоске и одиночестве живет человек, обиженный природой.

Мамут сидел в глубине кресла скрючившись, подобрав под себя ноги, и выглядел запуганным ребенком. Но он не боялся. В его взгляде, обращенном на Патона, сквозила дерзость.

У лилипута были удивительно красивые глаза, золотистые, словно светлый табак, немного навыкате, обрамленные длинными загнутыми ресницами. В них одновременно виделись и томность, и лихорадочный блеск. Но рот выдавал жестокость.

«А с чего таким созданиям быть добрыми? – думал Ошкорн. – В былые времена можно было надеяться стать королевским шутом и тем самым получить возможность мстить за то презрение или жалость, которое им выказывают. А теперь?»

«Мамут свирепый! – сказал им вчера Джулиано. – Никого не пощадит!»

Однако сегодня лилипут словно воды в рот набрал. Казалось, он боится обронить неосторожное слово. Патон, который очень рассчитывал на его показания, настаивал, расспрашивал то об одном, то о другом, довольно точно формулируя обвинения.

Но лилипут мотал своей огромной для его маленького тела головой.

– Видите ли, господин инспектор, я придерживаюсь принципа никогда никого не обвинять бездоказательно. И до сих пор он прекрасно служил мне. Во всяком случае, помог всегда оставаться справедливым. Быть справедливым – мой извечный девиз. Возможно, потому, что сам я слишком много страдал от несправедливости других!

– Вы говорите, что никого не обвиняете бездоказательно. Следовательно, вы кого-то подозреваете. Мы не просим вас представить нам доказательства. Скажите только, кого вы подозреваете?

– Я не стану отвечать на этот вопрос. Хочу также заметить вам, что я не говорил, будто обвиняю кого-то. Я только сказал, что придерживаюсь принципа никогда не обвинять бездоказательно. Здесь есть разница!

Патон продолжил допрос, но безрезультатно.

– И еще должен сказать вам, что я Не ребенок и понимаю все ваши намеки. Только я не доносчик, и все, что у нас здесь происходит, всегда остается между нами, не выносится за стены цирка. Естественно, это не имеет никакого отношения к вашему расследованию… Тогда…

Патона его заявление не обескуражило.

– Итак, месье Рош, что же все-таки вы можете сообщить нам? Не может быть, что вы ничего не знаете!

Лилипут расхохотался.

– «Месье Рош»! Смешно слышать, когда меня так называют! Ко мне уже давным-давно так никто не обращался – месье Рош! Видите ли, в нашей профессии есть нечто разрушительное и прекрасное одновременно, а именно утрата личности. Да, по документам моя фамилия Рош. Но об этом уже никто не помнит. Меня зовут Мамут, я клоун, к тому же не очень талантливый. Единственное, что я могу делать талантливо, это быть уродом! Ведь это так забавно, быть уродом! А поэтому не думайте, что вы сделали мне приятное, назвав месье Рошем. Наоборот, мне это было неприятно, потому что тем самым вы вывели меня за стены цирка и его лжи, вернее, я хотел сказать, его миражей.

Он вдруг перешел почти на крик:

– Рош! Рош! Это самое обычное имя! А вы прекрасно знаете, что я – человек необычный!

Взрыв Мамута инспектора оценили по-разному. Ошкорн, тот «пошел» вглубь, еще больше в душе сокрушаясь о несчастной судьбе таких созданий, как Мамут.

Патон же изучающе смотрел на лилипута. И пришел наконец к выводу, что Мамут – человек холодный, расчетливый, отлично умеет владеть собой, и уж никак нельзя сказать, что он жаждет «расколоться» перед ними. Какую цель преследовал он этим взрывом, который только усилил жалость к нему, но не добавил симпатии?

Нет, ясно, он просто хочет выиграть время и перевести разговор в иную плоскость, чтобы остаться тем, кем он хотел бы оставаться сейчас – клоуном Мамутом, а вовсе не свидетелем по делу об убийстве.

Патон спокойно сказал:

– Мы здесь не для того, чтобы выслушивать, на какие горести природа обрекла подобных вам. Вернемся к преступлению, что все-таки вы знаете о нем?

Мамут почувствовал, что его хитрость разгадали. К нему вернулась его ироничность. Под взглядом Патона он чувствовал себя неуютно и потому обратил свой взор на Ошкорна.

– Так что же вы знаете? – повторил вопрос Патон.

– Ничего больше того, что знаете вы сами. После антракта я стоял около месье Луаяля.

– Но вы еще и ходили за кулисами?

– Да, ходил! А почему бы мне не ходить? Я даже заглянул в тот коридор, где находится уборная Штута.

– Вы можете доказать, что не входили к нему?

– Я к нему не входил.

Ошкорн отметил про себя, что Мамут уклонился от прямого ответа. По-видимому, следовало задать вопрос снова, но несколько в иной форме. Но Патон опередил его:

– Вы не входили в уборную Штута, но вы не можете этого доказать?

Лилипут снова улыбнулся, но в его улыбке проскользнуло беспокойство.

– Нет, не могу, доказать не могу. Но я утверждаю, никто не сможет доказать, что я туда входил. И потом, господин инспектор, почему вы об этом спрашиваете меня? Вы же видите, я слишком мал ростом для того, чтобы убить человека таким способом… – он протянул свои крохотные ручки, – …кинжал, тот кинжал слишком велик для меня…

Патон пожал плечами.

– Значит, вы тоже поддались на обман. Когда коляска появилась на манеже во второй раз, вы действительно поверили, что она привезла живого Штута?

– Нет, – спокойно ответил Мамут, – когда коляска проезжала мимо меня, я сразу увидел, что Штут мертв.

Патон вздрогнул, потом склонился над столом.

– И вы ничего не сказали?

– А что я должен был сказать? Мне оставалось просто ждать, что последует дальше. Впрочем, я ведь мог и ошибиться. Штут был превосходным комическим актером. Он мог позабавиться, чтобы напугать Паля. Паль очень впечатлителен… – он полуприкрыл глаза, – …особенно после смерти Бержере.

– Объясните! – прорычал Патон.

– А нечего объяснять. Как объяснить, почему Паль впечатлителен? Таков у него характер, вот и все!

– Но почему вы сказали «особенно после смерти Бержере»?

– Я сказал так потому, что обратил на это внимание. Что же касается обоснований, то это может сделать только сам Паль!

– Паль не мог убить месье Бержере, он в это время находился на манеже!

– А я вовсе и не утверждаю, что месье Бержере убил Паль. Паль – человек нервный, с немного расстроенным здоровьем, я хотел, чтобы вы это поняли.

– Для чего?

– Да я и сам не знаю! И все же я думаю, что вы не должны упускать из виду этот факт.

Неожиданно в разговор вмешался Ошкорн:

– Я полагаю, вы были очень дружны с Штутом?

Мамут прекрасно владел собой, и все же не смог сдержать легкую гримасу отвращения. Но тут же его красивые глаза весело сверкнули.

– У меня нет друзей, – сказал он.

– А Преста? – спокойно спросил Патон.

Он уже давно ждал случая бросить это имя. Мамут посмотрел на него с яростью, слегка побледнел, но ничего не ответил. Инспектор продолжал настаивать:

– …если я могу судить об этом по тому, как вы вели себя во время выступления Престы.

– Да, я играл роль лилипута, влюбленного в красавицу, звезду манежа. – Он склонился в комичном поклоне, прижав руку к сердцу. – Клоун Мамут благодарит вас за то, что вы оценили его игру. Это очень трудная, очень смешная роль, не правда ли?

Разъяренный инспектор Патон отпустил лилипута, и тот проворно соскочил с кресла. Ошкорн поднял руку, удерживая его.

– Меня заинтриговала одна вещь, а именно перстень Штута. Когда он в первый раз появился на манеже, перстень был у него на левой руке?

– Вы очень наблюдательны. Штут и правда носил перстень на левой руке. А что в этом особенного?

– Он всегда носил его на левой руке?

Мамут не ответил. Ошкорну пришлось повторить свой вопрос. Избегая взгляда молодого инспектора, Мамут прикрыл глаза и наконец ответил:

– Пожалуй, я не могу поручиться в этом!

13

Еще оставались конюхи и униформисты. Последние были главным образом студенты, они приходили по вечерам подзаработать. В их обязанности входило лишь одно – в униформе стоять у выхода на манеж позади месье Луаяля.

И те и другие бродили взад и вперед по цирку, и невозможно было понять, чем они заняты. Двое из них, не дожидаясь вопроса, заявили, что заходили в запретную часть кулис и довольно правдоподобно объяснили зачем.

Из этих парней один – чех Рудольф – особенно заинтересовал полицейских. Это о нем и Джулиано, и Жан де Латест сказали примерно одно и то же:

«Однажды он пришел в цирк, это было год назад, и вот все еще здесь. Его заворожил цирк, или, скорее, его заворожила красавица Преста».

Любопытства ради инспектора попросили его рассказать о себе. Оказывается, Рудольф приехал в Париж для завершения образования – он учился на медицинском факультете. Он беден и, чтобы подзаработать, ему пришлось пойти по стопам многих своих товарищей: наняться в цирк статистом.

Так он пришел в Цирк-Модерн, на один вечер.

– А потом я продолжил это! – сказал он своим хриплым и глухим голосом.

Но почему продолжил, не сказал.

Довольно быстро Рудольф занял в цирке свое скромное место, и, так как он хорошо умел обращаться с лошадьми, ему поручили ухаживать за Пегасом, лошадью Престы. Правда, занимался он им только по вечерам, поскольку продолжал посещать занятия. Поэтому у Пегаса было два конюха.

Наиболее интересным для инспекторов оказался униформист Антуан. Вот у него было что сказать. Это он стоял у двери, ведущей в запретную для публики часть кулис. Патон долго допрашивал его, добиваясь, чтобы он точно вспомнил, кто проходил через эту дверь в промежуток времени между окончанием антракта и той минутой, когда увидели, что Штут мертв.

Сначала Антуан никак не мог вспомнить, и тогда Патон принялся одного за другим называть всех, кого он уже допросил.

– Месье де Латест?

– Да, он проходил, несколько раз. Один раз с ним был какой-то господин, я его не знаю.

– Преста?

– Да, мадемуазель Преста проходила. Я видел, как она прошла туда, но – вот интересно! – не помню, когда вышла.

– И тем не менее она вышла, потому что, когда коляска Штута выехала во второй раз, она – мы сами видели – стояла в проходе. Джулиано?

– Да, Джулиано проходил. Он сказал, что ищет месье де Латеста.

– Еще мадам Лора, наверное?

– Да.

– Ее шофер?

– Ее шофер? Нет, его я не помню. – Мамут?

– Мамут проходил. Да в этом нет ничего необычного, он вечно бродит повсюду.

– Людовико?

– Конечно, он и его сестра Марта, ведь, чтобы попасть на лестницу, которая ведет к трапеции, они обязательно должны пройти там.

– Кто еще?

– Пожалуй, все! По правде сказать, вряд ли мое свидетельство многого стоит. Я дежурю у этой двери, чтобы В запретную часть кулис не лезла публика, а служащие цирка, те ходят туда-сюда, как им вздумается, на них я просто не обращаю внимания.

– Конечно, ваше свидетельство стоит немногого, – улыбаясь, сказал Ошкорн, – ведь вы забыли главных персонажей: самих Штута и Паля!

Антуан рассмеялся.

– И верно! Но знаете, вот любопытно: я что-то не припомню, чтобы видел их! Я настолько привык, что они постоянно там проходят, что уже просто не замечаю! Но конечно же, они не могли не пройти мимо меня!

– Вы должны были открыть двери для пони?

– Пони открывает ее сам. Ведь эта дверь, если вы заметили, всего лишь легкие перегородки из конюшни. И пони ничего не стоит толкнуть их мордой. Он научен делать это.

Патон со вздохом удовлетворения захлопнул свой блокнот. Вереница свидетелей наконец-то иссякла.

Кое-какие сведения он собрал. Конечно, весьма скудные! Но он не хотел форсировать следствие. Пока он просто познакомился со свидетелями. Потом приступит к отбору главных.

Сейчас он попытался осмыслить показания всех тех, кто претендует на алиби. При допросе каждому свидетелю он задал один и тот же вопрос: «Во время убийства Штута, а именно в те минуты, когда Паль был на манеже один, кто находился рядом с вами?»

Когда же он сопоставил полученные ответы, то отметил (и это не было для него неожиданностью), что концы с концами не сходятся. Если один свидетель уверял, что стоял рядом с таким-то, то последний не называл его в числе тех, кто находился рядом с ним.

– Просто головоломка! – в сердцах воскликнул Патон.

– Единственный способ разгадать ее, – пошутил Ошкорн, – это взять шахматную доску и расставить на ней пешки согласно свидетельствам.

Патон принял шутку всерьез. Шахматную доску он нарисовал на бюваре, а пешками послужили квадратики бумаги, на которых написали имена.

Одну пешку он не знал, куда поместить, потому что ее требовали все клетки, даже клетка «уборная Штута». Это было пешка «Преста».

Не в силах разгадать головоломку и видя, что Ошкорн не склонен заниматься этой игрой, Патон прекратил ее.

В эту минуту вошел Жан де Латест.

– Извините, но мне надо взять из стола одну бумагу.

– Вы нам не мешаете. Напротив, останьтесь! – ответил Патон. – Кстати, у вас есть какие-либо новости о вашем друге-журналисте? Нет? Тем хуже! Вы прочли «Эспуар»? Там его заметка. Естественно, он рассказывает в ней о том, чему был свидетелем. Он заинтриговал меня, этот ваш дружок. Вы не хотите дать мне его адрес?

– Я же сказал вам, что не знаю его.

Казалось, Жан де Латест немного встревожился. Помолчав немного, он сказал:

– Вы мне не верите? Но это правда! К чему мне лгать? Я только запомнил его имя, а какую газету он представляет – забыл. Но разве это так важно?

– Не исключено, что сегодня это может оказаться важным. Вас не наводит на размышления факт, что этот человек отсутствовал в зале как раз в то время, когда было совершено убийство Штута?

– Нет! Ведь я сам увел его за кулисы! Он не просил меня об этом.

– Он все время там был с вами?

– Нет. Я провел его в свой кабинет и там оставил, а сам отправился за старыми фотографиями в архив. И не сразу вернулся к себе, потому что в коридоре меня несколько раз останавливали служащие, им надо было получить кое-какие указания. Впрочем, кажется, я уже говорил вам об этом. Когда я вернулся в кабинет, Жана Рейналя там уже не было, я подумал, что ему надоело ждать и он отправился в ложу. Так оно и было, и, когда я вошел туда, он извинился, сказал, что ему не хотелось пропустить номер Паля…

– Рейналь вошел в ложу всего за несколько минут до вас, – перебил его Ошкорн, – как раз в ту минуту, когда Людовико и Марта бросали диски. В это время Штут был уже мертв.

Жан де Латест внимательно следил за ходом мыслей инспектора. Поразмыслив, он с сомнением в голосе продолжил:

– Жан Рейналь – убийца! Нет, это невозможно! Почему невозможно? Да потому, что, как мне кажется, ничто не связывает его и Штута! К тому же до меня дошли слухи о версии, будто убийца Штута и убийца Бержере – один человек. Я убежден, что Жан Рейналь не знал месье Бержере. Убежден… Впрочем, может, я слишком много беру на себя, утверждая это! В конце концов, почему бы и не он? Ведь единственное, что я могу сказать твердо, так это то, что до вчерашнего дня никогда не видел этого Жана Рейналя. Насколько я знаю, он ни разу не был в нашем цирке.

– Ну, это еще надо проверить. Он говорил с вами о Бержере?

– Говорил. Спросил, как движется расследование. Но я расцепил это как обыкновенное любопытство.

Патон вскинул глаза на Ошкорна. Казалось, тот ничего не слушает. Привалясь к стене и сунув руки в карманы, он рассеянно смотрел куда-то вдаль.

– Вот неисправимый, опять в облаках витает! – пробурчал себе под нос Патон.

Он пребывал в смятении. Может, на сегодня уже хватит? Что еще надо им сделать в цирке? И вдруг он вспомнил о коляске Штута. Он повернулся к Жану де Латесту.

– Есть одна деталь, о которой мы до сих пор не можем судить с определенностью. Штута убили в его уборной и затем перенесли в коляску, или же он был убит уже В коляске? Как вы думаете? Если последнее, то, пожалуй, мы вправе предположить, что его убили в проходе, когда коляска выезжала на манеж.

– Не думаю, что это так, – ответил главный администратор. – В проходе всегда толпятся люди: месье Луаяль, его сыновья, помощники, артисты, которые только ушли с манежа или те, кто должен выходить. Это неподходящее место.

– Конечно, толпятся, но ведь кто-то мог воспользоваться тем, что все они стоят спиной к кулисам.

– Не думаю, что это так, – снова сказал Жан де Латест. – Едва пони зазвенит своими бубенцами на сбруе, все отступают, чтобы освободить проход, и, естественно, оборачиваются посмотреть, как будет проезжать коляска. Нет, откровенно скажу вам, я не думаю, что здесь вы напали на след.

Ошкорн очнулся от своих мечтаний.

– Лично я думаю, что Штут убит в своей уборной. Вы обратили внимание, какие у него были узкие зрачки? Я поклялся бы, что он сидел за своим гримерным столиком и ему в глаза светила яркая лампочка, что висит над зеркалом.

– Но в таком случае, – возразил Патон, – он увидел бы, как убийца склоняется к нему. А он дал себя зарезать, словно курицу! Если он сидел, он не мог не увидеть кинжала!

– Зеркало не очень большое, – сказал Ошкорн. – Кроме того, если, как мы предполагаем, убийца – кто-то из своих, с чего бы Штуту пугаться, что он вошел в его уборную?

– Ну, хорошо, – не сдавался Патон, – предположим, да, предположим, что Штута убили в его уборной и затем перенесли в коляску, которая стояла в коридоре… Итак, Штут мертв, кто же тогда направляет пони?

Жан де Латест с улыбкой вмешался:

– Пони сам знает свое дело! Он не нуждается в поводьях! Коляска и пони появляются почти во всех выходах Паля и Штута. Не требуйте от клоунов особой оригинальности. Они редко представляют совершенно новые номера, обычно в той или иной мере видоизменяют то, что уже понравилось публике. Все то время, что я работаю в цирке, Паль и Штут обычно строили свой номер так: в первой части они на манеже оба. Потом Штут уезжает на коляске. Во второй части программы Паль на манеже один, и это дает ему возможность продемонстрировать публике свой талант скрипача и свой голос, который, заметим, прекрасен. Это продолжается минут десять, затем возвращается Штут, как всегда, в коляске. А пони так приучен, что сам трогается с места, как только Штут садится в коляску.

– Но, выехав с манежа, Штут, я полагаю, спрыгивал с коляски и в свою уборную шел?

– Нет. Не знаю зачем, но он приучил пони довозить его до самой двери уборной. Впрочем, там достаточно широкий коридор, и коляска могла проехать.

– А как же пони потом разворачивался?

– Он просто пятился задом до конца коридора, а там свободно разворачивался у самого выхода на манеж. Вы, наверное, заметили, что дверь, которая отделяет запретную часть кулис, сделана из двух легких створок. Это старые перегородки из конюшни. Пони просто толкает их мордой. Я много раз видел, как выезжает Штут. Едва он закрывал дверь своей уборной и располагался в коляске, как пони начинал пятиться в сторону круглого коридора.

– Но вчера вечером Штут не мог держать поводья.

– Этот пони и не требует поводьев.

– Вы сказали сейчас, что номер Паля и Штута всегда делится на три части…

– Почти всегда. Палю необходима интермедия, во время которой он находился бы на манеже один. В конце концов, Штут был всего-навсего его партнером.

– Но он был еще и директором цирка!

– О, так называемым директором!

– В общем, каждый вечер в определенное время Штут находился в их общей уборной один?

– Не всегда. Если ему не надо было переодеваться к третьей части номера, он оставался выкурить сигарету в проходе.

– Но чаще возвращался в свою уборную, и это, верно, многие знали?

– Да. Мы все знали об этом. Во всяком случае, в тот вечер, когда было совершено преступление, можно было с уверенностью сказать, что Штут вернется в уборную, так Как ему надо было заново обрядить пони, накинуть на него нечто вроде погребальной попоны – вы ее видели.

Ошкорн скова очнулся от своей мечтательности.

– Месье де Латест, вы не разрешите мне взять с собой некоторые фотографии из тех, что пришпилены на стенах в уборной Штута?

Жан де Латест удивленно поднял брови, но ничего не сказал и проводил инспектора в уборную Штута. Ошкорн внимательно рассмотрел все фотографии и некоторые из них снял со стены. Главный администратор следил за его действиями с любопытством и иронией.

– А почему бы вам не взять еще и эту? – указал он на одну из оставшихся фотографий.

– Нет, она не представляет интереса. На ней не видны руки Штута.

14

Они вышли из цирка и попали в самое пекло. Казалось, что они выбрались из погреба. Если не считать манежа, который получал свет и тепло через огромную стеклянную крышу, все остальные помещения цирка были практически без окон. Только в некоторых из них на внутренний дворик выходили небольшие оконца.

Ошкорн дышал тяжело, словно собака на солнцепеке.

– Мы вполне заслужили по кружке пива, – сказал Патон, изнемогая от жары и вытирая со лба пот.

– И даже по аперитиву, ведь уже скоро шесть часов, – отозвался Ошкорн.

Аперитив был ритуалом, которым, он знал, Патон не смог бы пренебречь. Он любил аперитивы, говорил, что они возбуждают у него аппетит, отсутствием которого, он, впрочем, никогда не страдал.

Сам Ошкорн предпочитал кофе. Патона удивляла и даже возмущала его способность поглощать кофе в любое время суток. Но сейчас Ошкорн согласился на аперитив. Ему хотелось задать Патону несколько вопросов.

Они устроились на террасе кафе «Брюн», где Ошкорн выбрал место, показавшееся ему наиболее удобным: в сторонке, под тентом, приподнимаемым легким ветерком, но не загораживающим свет. Они сели рядом, Патон в тени, а Ошкорн на солнышке, солнце он любил.

Ошкорн откинулся на спинку стула, вытянул ноги и закрыл глаза. Патон набил и раскурил трубку.

– Странная все же история! Не представляю, как мы выкарабкаемся из нее, – сказал он.

– Ну вот, еще сегодня утром ты говорил, что эта работа – для новичка!

– Да, так оно и есть, но только пока все алиби противоречат друг другу. Впрочем, ладно! Завтра все основательно изучим!

Ошкорн, все так же полуприкрыв глаза, продолжал грезить. Патон – задумчиво пускать длинные струйки дыма. До них доносился отдаленный стук бильярдных шаров. Видно, в бильярдном зале разыгрывались острые партии.

Ошкорн подумал, не пойти ли и ему погонять шары. Но на солнышке было так приятно. Последние жаркие деньки, ими надо пользоваться.

Прошла минута, прежде чем он сказал спокойным голосом:

– Это не предумышленное убийство!

– Что? Почему ты так решил? – Так мне кажется.

– О, мы уже давно не слышали разговоров о твоей хваленой интуиции! Интуиция!.. Ерунда все это, сколько раз уже говорил тебе! Нужны факты и доказательства! А ты на что опираешься?

– На убеждение, что убийце просто выпала удача. Ведь только случайно около уборной Штута в течение четверти часа никого не было. Убийца никак не мог предугадать это счастливое для него стечение обстоятельств. Иначе… все свидетели солгали.

– Что ж, возможно. Нельзя исключить предположение, что здесь имеет место расправа, задуманная и подготовленная целой группой людей.

Ошкорну эта мысль показалась столь невероятной, что он вскинул голову и уставился на Патона. Но тот, похоже, не шутил, и Ошкорн лишь пожал плечами.

– Неужели ты серьезно? Да будь то расправа, все свидетельства были бы один к одному! Но к черту работу! Сегодня вечером мы уже ничего толкового больше не сделаем. Я только хотел задать тебе два каверзных вопроса. Ты подумай, а завтра мне ответишь.

– Я не люблю загадок, – пробурчал Патон.

– Знаю, но попытайся отнестись к ним с интересом. Первый вопрос: почему Штут вчера вечером надел перстень на левую руку, в то время как он обычно носил его на правой?

– А какое это имеет значение? Может, он за последние дни поправился, а ведь правая рука обычно более развита, чем левая… к тому же перстень чаще и носят на левой руке.

– На это я могу ответить тебе твоими же доводами: возможно. Штут недавно похудел и, боясь потерять перстень, стал носить его на правой руке.

– Но у тебя же нет твердой уверенности, что он уже давно носил перстень на правой руке.

– Это подтвердили свидетели.

– Ты неправильно поставил вопрос. Надо было спросить, на какой руке Штут носил перстень, а ты спросил, носил ли он обычно перстень на правой руке. Ты, как и я, знаешь, свидетель всегда не уверен в себе. Из десяти свидетелей шестеро ответят так, как ты подсказываешь им своим вопросом, – исключительно из-за лени. Двое из чувства противоречия ответят наоборот. И, наконец, двое дадут себе труд подумать и попытаются ответить честно. Это классический тест.

– Если это тест, то проверим его до конца. Вот шесть человек, которые спонтанно ответили «на правой руке»: это мадам Лора, Преста, Джулиано, месье Луаяль, Тони и Паль. Ты считаешь, что их ответ спровоцирован моим вопросом. Двое сказали «на левой руке», это Жан де Латест и Людовико. Впрочем, показания именно этих двоих кажутся мне наиболее лживыми. По-твоему, они ответили так из чувства противоречия. Один свидетель долго думал и наконец сказал, что на правой руке. Это Рудольф. А вот Мамут, если ты помнишь, долго колебался, а потом заявил, что не может ответить на этот вопрос.

Патону не хотелось слушать рассуждения Ошкорна. Он перебил его:

– Ну ладно, допустим. А каков твой второй вопрос?

– А второй: кто и зачем вытащил из замочной скважины ключ от склада реквизита и забросил его в угол коридора?

– Забросил – слишком смелое заключение. Могло случиться, что тот, кто последний заходил на склад, просто случайно обронил его.

– Я расспросил людей. Обычно реквизитная всегда открыта. Следовательно, никому этот ключ не мог понадобиться.

– Я тоже кое-кого порасспросил, – сказал Патон. – В тот вечер вопреки обыкновению она была закрыта. Возможно, там деформировалась замочная скважина, защелка разболталась, и, чтобы закрыть дверь, нужно было повернуть ключ или с силой захлопнуть ее. У тебя наверняка случалось, что ты сильно хлопал дверью и ключ выпадал из замка. В данном случае произошло то же самое, а ключ упал бесшумно, ведь пол там устлан опилками. А так как там без конца ходят взад и вперед, его случайно отшвырнули ногами в угол, где мы и нашли его. – И Патон заключил: – Вот видишь, можно не ждать завтрашнего дня, чтобы ответить на твои каверзные вопросы.

– И все-таки я прошу тебя подумать над ними. И завтра снова ответить мне.

Но назавтра Патон даже не упомянул об этих двух маленьких загадках.

«Ну и пусть, – решил Ошкорн. – Займусь этим сам!»

15

– Пожалуй, сегодня вечером мы вряд ли еще что-нибудь сделаем, поэтому покидаю тебя.

И Патон нырнул на лестницу метро.

Ошкорн тоже не видел, что еще полезного они могли бы сделать сегодня. Перейдя на другую сторону улицы, он вошел в небольшое бистро, фирменным блюдом которого был «валлийский кролик». Ошкорн обожал это яство. Как-то он решил угостить им Патона, но тот с ужасом отказался. Хлебный мякиш с ломтем честера, сваренный в пиве и политый английским соусом, казался ему пищей дикарей.

Ошкорн заказал два «кролика» и закончил трапезу бутербродом с сыром. Потом попросил принести ему ручку и бумагу и написал два длинных письма. Этим письмам никогда не суждено было попасть в руки почтальона. Ошкорн писал их для виду.

Он писал, чтобы лучше слышать. В двух молодых мужчинах, что обедали за соседним столиком, он узнал униформистов из Цирка-Модерн. Он навострил слух, но его соседи беседовали о скачках и ни единым словом не обмолвились о цирке. Судя по всему, появление инспектора не прошло мимо их внимания.

Ошкорн вдруг решил вернуться в цирк. Он взял билет в ложу. Заметив его, к нему подошел Жан де Латест, и оба они вместе посмотрели представление до конца.

Паль сдержал слово, он не вышел на манеж. Пантомима Паля и Штута была заменена номером Джулиано и Мамута. Джулиано был в костюме Паля, одном из самых красивых костюмов Паля – с вышитым на груди солнцем…

А вот Мамут смешно путался в костюме Штута.

Публика внимала равнодушно. Все шутки повисали в воздухе, клоуны, обескураженные такой холодностью, совсем растерялись, и номер закончился в ледяной атмосфере.

– Полный провал! – сказал Жан де Латест. – А ведь они заслуживали лучшего приема! С профессиональной точки зрения их номер интересен. Но им чего-то не хватает, возможно, таланта… У нас нет больше клоуна такого класса, как Паль и даже такого, как Штут…

– Это вы попросили их заменить Паля и Штута?

– Нет, они сами настояли на этом, хотели попытать удачи. И вот провал, полный провал! Если Паль и впредь будет отказываться выходить на манеж, нам придется искать другого клоуна, который мог бы достойно заменить его.

– А мадам Лора сегодня нет?

– Нет. По-видимому, цирк в какой-то мере потерял для нее интерес.

– Она уже решила, кто будет директором?

– Нет. Еще слишком рано.

Они помолчали. Жан де Латест закурил сигару и, казалось, все свое внимание устремил на выступление жонглеров, которые теперь вышли на манеж. Полицейский украдкой наблюдал за ним. Потом вдруг спросил:

– Вы собираете публикации о ваших представлениях?

– Да. Я раскладываю их по датам и потом расклеиваю в специальной книге. Мы называем ее нашей «Золотой книгой». Последние вырезки еще не расклеены, ведь их бывает так много! Если говорить честно, ни один спектакль не заслужил такой прессы, но это реклама для нас, и здесь мы не скупимся.

Жан де Латест держался очень непринужденно. Однако на его лице промелькнула гримаса недовольства (возможно, правда, это было всего лишь удивление), когда Ошкорн попросил показать ему эту «Золотую книгу».

Он усадил полицейского в своем кабинете, положил перед ним огромный альбом, а сам вернулся в зрительный зал.

Ошкорн быстро перелистал страницы и добрался до заметок полугодовой давности. Он внимательно прочел все, что говорилось о представлении 30 марта, иными словами, о том вечере, когда был убит месье Бержере. Большинство заметок было без подписи, и ни в одной из них не мелькнуло имя Жана Рейналя.

Но это еще ни о чем не говорило. Судя по всему, расклеивали только те куски, где речь шла о Цирке-Модерн, а имя автора могло быть или в начале, или в конце заметки, ведь большинство их освещало много спектаклей разом.

Десять провинциальных газет поместили репортажи о представлении 30 марта. Ошкорн записал названия этих десяти газет.

На следующее утро Ошкорн встретился с Патоном в их общем кабинете.

– Что новенького?

– Ничего! – зло ответил Патон. – У меня на руках заключение судебно-медицинского эксперта. Естественно, ничего мы оттуда не выудим. Я снова изучил все алиби, и все они противоречат друг другу.

Он показал схему, на которой сходились и перекрещивались линии.

– Они лгут! Они все лгут! Кроме этого – ничего нового! А у тебя?

– Ничего. Но зато я знаю, как найти Жана Рейналя.

И он рассказал, о том, что провел вечер в Цирке-Модерн.

– Наверняка зря потратил время! – отрезал Патон.

– И да, и нет. Но я по крайней мере установил, что Джулиано и Мамут не имеют ни малейшего успеха. И если один из них убил Штута из профессиональной зависти, то многого он не добился.

Потом Ошкорн рассказал, что ознакомился с «Золотой книгой».

– Чего ради? – с сомнением спросил Патон.

– Но ты, надеюсь, согласен, что нам необходимо найти этого Жана Рейналя? Поручить отыскать его через агентства печати? Слишком долго. Так вот, я думаю, что, если бы Жан Рейналь присутствовал на представлении тридцатого марта, когда был убит Бержере, он обязательно написал бы об этом. Но мы не знаем, с какими газетами он сотрудничает. Просмотреть комплекты всех провинциальных газет? Тоска зеленая! Вот я и попросил Жана де Латеста показать мне подборку газетных вырезок о Цирке-Модерни записал названия всех газет, которые писали о том представлении. Их десять.

Далее, рассказал Ошкорн, он отправился в агентство провинциальной прессы и попросил дать ему подшивки этих десяти газет. Довольно быстро он нашел то, что искал: подпись Жана Рейналя под заметкой в «Газете Вара». Он немедленно позвонил в Драгиньян. Через несколько минут у него в руках, наверное, будет парижский адрес Жана Рейналя. Теперь остается только подождать.

Ошкорн не знал, что Жан Рейналь имел красную карточку. А ведь в таком случае ему достаточно было позвонить в министерство финансов, чтобы получить нужный адрес.

Ошкорн протянул Патону заметку, написанную этим репортером. В ней речь шла, главным образом, о рискованном номере Престы, о выступлении на трапеции Людовико и о комической пантомиме Паля-Аля и Штута.

Патон не смог скрыть досады, что его обошли. Он тоже делал ставку на журналиста-фантома и уже напал на его след, Но он выбрал путь более простой: обратился по телефону в агентство прессы, и там ему пообещали навести необходимые справки. Теперь он ждал ответа от них, и вот – его обскакали!

– Любопытно, – сказал Ошкорн, – что этот Жан Рейналь, который, по словам Жана де Латеста, никогда не бывает в их цирке, оказался там оба раза, когда совершалось преступление…

В дверь постучали. Стоявший у двери Ошкорн взял из рук рассыльного визитную карточку, прочел ее, рассмеялся, потом бросил на стол перед Патоном.

– Наш агнец идет класть голову в пасть волку! Ошеломленный Патон вертел карточку в своих пухлых руках. Машинально он провел пальцем по выгравированным литерам, еще раз прочел:

ЖАН РЕЙНАЛЬ

корреспондент газет «Маяк Драгиньяна», «Эхо Мюрье», «Газеты Вара», 8, улица Мон-Сени, Париж

Патон сразу же попытался запугать этого писаку. Но тот, видно, видывал и не такое. За те три года, что он брал приступом контролеров всех парижских театров, он закалился.

Сделав вид, будто он понял так, что ему предложили сесть, он степенно расположился в кресле, положил на колени шляпу, поставил меж ног фибровый чемоданчик и стал спокойно отвечать на вопросы, которые ему задавали.

Но глаза его рыскали там и тут, он мысленно отмечал все детали в явном намерении воспользоваться ими. «Патон, этот кабинет и я сам, все мы в ближайшие же дни окажемся в газетной статейке, – подумал Ошкорн. – В таком случае, позаботимся о том, как мы там будем выглядеть. Кажется, когда я поглощен работой, я вышагиваю по комнате и позвякиваю монетами и ключами в карманах. Можно не сомневаться, он не упустит такую живописную деталь!»

А Патон был явно чуть растерян. Он не ожидал прихода этого свидетеля так скоро и не подготовил вопросы, которые считал необходимым задать ему. Он спросил наугад:

– Вы регулярно бываете в Цирке-Модерн?

– Я? Вовсе нет! Я был там позавчера, а до этого год туда не заглядывал.

Патон протянул ему экземпляр «Газеты Вара».

– А это что?

Увидев свой репортаж, Жан Рейналь улыбнулся. Потом перечитал его.

– А что, совсем недурно написано! И то, что я говорю здесь о мадемуазель Престе, разве это не правда? Крылатый гений! Вот именно – крылатый гений! А Людовико – птица, настоящая птица!

– Итак, вы не завсегдатай Цирка-Модерн! И в то же время вы оказались там и тридцатого марта и тридцатого сентября. Иными словами, оба раза, когда в цирке было совершено преступление, вы оказывались там.

– Случайное совпадение, господин инспектор, и я очень надеюсь оказаться здесь и тогда, когда будет совершено третье!

– Третье! Вы сошли с ума! Репортер склонился к инспектору.

– А почему бы не произойти и третьему убийству! Ведь два первых так славно удались! Ну ладно, хватит шуток! Сейчас я скажу вам правду, чистую правду. Я и впрямь написал отчет о представлении тридцатого марта, но в цирке в тот вечер я не был. И не был потому, что именно в тот вечер в «Варьете» шла премьера «Человека за бортом», и, как вы сами понимаете, колебаться здесь не приходилось ни секунды. А поскольку я не вездесущ, то о Цирке-Модерн мне пришлось написать – и написать неплохо, скажу вам! – воспользовавшись обзорами моих парижских коллег.

– Но разве вы обязаны в своих обзорах писать о всех парижских спектаклях?

– Конечно, нет, но я стараюсь держать своих читателей в курсе всей театральной жизни Парижа.

– Если вы не любите цирк, почему вы оказались там снова именно в тот вечер, когда убили Штута?

– Я не говорю, что не люблю цирк, просто я предпочитаю театр. Позавчера вечером я пошел в Цирк-Модерн лишь потому, что ни в одном театре не было «генералки». Чтобы не терять вечер, я завалился в цирк, и мне повезло – попал на представление поистине сенсационное!

– Повезло?

– Конечно, повезло! Для репортера это такая неожиданная удача! Я воспользовался ею и написал небольшой репортаж очевидца. Но только в «Газету Вара» я его не послал. Он заслуживал лучшего. Я предложил его «Эспуар».

– Так это вы автор анонимной заметки в этой газете? Прочел я ее и как раз перед вашим приходом сказал своему коллеге: «Ну и ахинея!» Простите меня за прямоту, даже, пожалуй, за резкость, но профессия обязывает, не правда ли…

Ошкорн улыбнулся. Ничего подобного Патон ему не говорил. Наоборот, сказал, что статейка показалась ему весьма забавной.

– Почему же – ахинея? – спросил Жан Рейналь. – Конечно, я расписал все довольно живописно, но, в конце концов, я описал то, что видел.

– Вы не видели всего того, что описали.

– Естественно, но расспросил одного, другого… Это уже становилось интересным, и Патон попросил журналиста повторить все, что рассказали ему «один» и «другой»… Жан Рейналь находился – и он не отрицал этого! – в запретной части кулис за несколько минут до убийства.

Патон заставил его описать – поскольку имен журналист не знал – всех, кого он встретил в коридоре.

Число лиц, имеющих алиби, росло. Но Патон отнюдь не был убежден, что показания Жана Рейналя прольют свет на некоторые темные места. Скорее, наоборот!

– Заметьте, – сказал Жан Рейналь, – что я не стал в своей статейке изображать из себя журналиста-детектива. Я просто хотел сделать репортаж очевидца. Мои соображения об этом деле – тема уже другой статьи, и, я надеюсь, она произведет сенсацию. Вы извините, но пока я не стану рассказывать вам о ней.

– Разве я сказал, что меня интересуют ваши соображения? – высокомерно спросил Патон.

Этого писаку, казалось, очень забавлял разговор. Однако он значительно утратил свою веселость, когда Патон спросил у него его домашний адрес. Он был искренне удивлен.

Ошкорн за все время разговора так еще и не открыл рта. Шагая по комнате, он не спускал глаз с Жана Рейналя. Тот явно упивался своей ролью человека, участвующего в таком сенсационном деле.

Внезапно Ошкорн остановился и уставился взглядом на чемоданчик, который стоял меж ног Жана Рейналя. Его хозяин явно смутился, потом сделал вид, будто не замечает инспектора.

– Вы куда-нибудь уезжаете? – спросил Ошкорн. Жан Рейналь смутился еще больше, сказал, нет. Но Ошкорн настоял, чтобы он открыл чемодан. В нем оказалось множество коробочек с лакрицей, какие-то проспекты и дюжина экземпляров «Эспуар». Жан Рейналь густо покраснел.

– Поймите, эта публикация для меня очень важна! Это мое стремя, которое поможет мне вскочить в седло, во всяком случае, я надеюсь на это!

– И вы намереваетесь обойти редакции всех газет, чтобы пристроить свое будущее творение?

– Конечно, ведь у меня уже есть трамплин, отли