Сердце из черного бархата (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Эльберг Анастасия СЕРДЦЕ ИЗ ЧЕРНОГО БАРХАТА

Кто-то считает, что когда двое одиноких людей встречаются — как говорится, «находят друг друга» — то он становятся счастливыми. Но это неправда. Только в физике и математике минус на минус дает плюс. Человеческая сущность далека от математики, и у нас минус на минус дает еще больший минус. Два одиноких человека рождают еще одно одиночество. Красивое, печальное одиночество, похожее на статую из идеально гладкого белого мрамора. Статуя красива, но холодна. Как снаружи, так и изнутри. И, сколько бы ты ни пытался ее согреть, у тебя ничего не получится. Потому что статуя рождена для того, чтобы быть одинокой. Вот она стоит в музее, на нее глазеют посетители, восхищаются ее красотой. Холодной, высокой красотой. Той самой красотой, которой статуя никогда не поделится с другими. Вот так иногда живут и люди. Они спокойно несут свою неприкосновенную красоту через всю жизнь, даже не думая с кем-либо делиться. Одни слишком самодостаточны для того, чтобы это делать. Другие, напротив, слишком пусты для того, чтобы кому-то что-то давать. Хотя, наверное, бывают и исключения.

… Обычно я приходил в клуб вечером, часов в десять, если не в одиннадцать. В такое время тут уже было полно народу. Кто-то танцевал, кто-то сидел за столиком и пил коктейли, кто-то, устроившись возле стойки, разговаривал по душам с барменом, пока тот наливал собеседнику очередную рюмку водки (иногда за счет заведения — бармен был душа-человек), а кто-то просто бродил без дела, изучая происходящее и размышляя о том, как он тут оказался. Теперь же я непонятно почему заявился сюда в начале седьмого. Бармен, насвистывая ему одному знакомую мелодию, в сотый раз протирал стойку, которая и без того была кристально чистой. Официантки расставляли на столах ароматические лампы и подсвечники. Музыканты на сцене настраивали инструменты. А я сидел на своем обычном месте — на втором этаже клуба, в зоне для особо важных персон — и наблюдал за происходящим.

В клубе всегда можно было встретить незнакомые лица, и я каждый раз задавал себе вопрос: каким образом они тут появляются? Клуб не был известен в широких кругах. Впрочем, клуб он напоминал отдаленно. Здесь не было бьющей по ушам музыки, которая помогает забыться и не думать о проблемах. Здесь не было дергающихся в такт этой музыке подростков. Здесь никто не продавал по углам наркотики — хотя бы потому, что не было нужды скрываться и продавать. Любой посетитель мог купить все, что пожелает. Хозяева клуба предоставляли посетителям широкий выбор — от обыкновенной «травки» до опиума, кокаина и восточных наркотиков с неизвестными названиями. Здесь можно было найти любые напитки — от обыкновенной воды до абсента. А еще здесь подавали… кофе.

Кофе был отдельной историей. Он не был похож на обычный кофе, который вам подадут с утра в какой-нибудь забегаловке. И этот кофе по праву считался одной из изюминок клуба (сразу после стриптизерш разного телосложения и национальности). Кофе хозяева предлагали не каждому. Думаю, никто и представить не мог, что в ночном клубе кто-то будет подавать такой напиток. Водка, виски, мартини, на худой конец — вино… Но кофе?

Чашка кофе считалась своеобразным посвящением в члены клуба. Часа в два ночи хозяева клуба спускались в зал и переходили от гостя к гостю, интересуясь, как проходит вечер. В конце концов, они присаживались за чей-нибудь столик и после неторопливой беседы предлагали посетителю «выпить чашечку кофе». Реакция посетителей была ожидаема: они все, как один, удивленно поднимали брови, не понимая, что к чему.

Кофе подавали в небольших черных чашечках. Пах он так, что запах свел бы с ума любого, даже того, кто ненавидит кофе. Гость с опаской смотрел на чашку, поглядывая и на хозяев, после чего делал пару глотков… и через некоторое время понимал, почему напиток не предлагают каждому. Хозяева добавляли в кофе экстракт каких-то растений, рецепт которого знали только они. Было известно только то, что травы эти привозят из Индии и с Ближнего Востока. И после чашки кофе с экстрактом таинственных растений даже до смерти уставший саудовский шейх вспоминал о том, что у него есть гарем. У него есть жизнь! Нельзя тратить время на сон.

После кофе гости веселились до утра. Хозяева провожали гостей в другую половину клуба — туда, куда допускались лишь избранные. И, если в основном помещении ощущение порока было легким и почти незаметным, то в закрытом зале, большой комнате с пушистыми коврами вместо мебели и заменявшими электрический свет свечами, порок правил бал. Если бы маркиз де Сад дожил до нашего времени, тут он был бы завсегдатаем. Это было место, о котором говорят: оно не отпускает. Здесь говорили вслух те вещи, о которых не принято даже думать. Здесь делали все, что пожелают душа и тело. И здесь никогда не было скучно — каждый раз можно было стать свидетелем чего-то нового. Как известно, хорошее имеет свойство себя изживать, и рано или поздно наскучит. А у порока никогда не было, нет и не будет дна.

… Я продолжал изучать нижний этаж клуба, который постепенно наполнялся людьми. Одна порция виски была уже выпита, официантка принесла вторую, на этот раз предусмотрительно положив кубики льда в отдельную посуду (виски со льдом я не пил, потому что добавление льда считал издевательством над напитком, но вид льда в небольшой хрустальной вазе радовал мне глаз). Недавно открытая пачка сигарет лишилась четырех штук. Я размышлял о том, чем хочу заняться этим вечером, и у меня не было никаких мыслей на этот счет. С одной стороны, мне хотелось чего-то новенького (как, впрочем, и всегда — именно это желание приводило меня в клуб). С другой стороны, я не имел ни малейшего желания фантазировать. Мне вообще не хотелось делать интеллектуальных усилий, будь то выдумывание новых извращений на вечер или же что-то еще.

Мне не давал покоя мой новый роман. Точнее, роман, который я должен был начать. Голова моя была пуста — создавалось впечатление, будто я только что написал два романа подряд и слишком устал для того, чтобы начинать что-то новое. Но передышка мне не требовалась. Я сам не мог понять, что мне требуется. Я уже пару месяцев размышлял над новой книгой, но дальше размышлений работа не продвигалась. Мозг будто нарочно отказывался выдавать новые идеи.

Первый месяц мой издатель вежливо напоминал мне о том, что следует начать работать. Потом он принялся названивать мне каждый день, и уже не напоминая, а прямо говоря о моем контракте с издательством в общем — и о том, что я нахожусь «на волосок от того, чтобы потерять работу», в частности. Угрозы издателя меня смешили. Думаю, и его они смешили тоже. Он прекрасно понимал, что на следующий же день после расторжения контракта я найду другого издателя — я получал предложения почти ежедневно. За работу я не волновался, денег у меня было достаточно. Гораздо больше меня печалил сам факт того, что я не могу писать.

— Вы так хорошо притворяетесь одиноким, что я вам почти поверила.

Голос говорившей женщины сначала показался мне голосом в моей голове. В какой-то момент я, изучая происходящее внизу, сосредоточился на своих мыслях, настроился на творческую волну, и теперь размышлял о новом герое. Образ следовало во что бы то ни стало сделать реальным — иначе он безнадежно затерялся бы в глубинах памяти. Подошедшая леди заговорила со мной в самый неподходящий момент, какой только можно было придумать.

— Чем могу быть полезен?

Тон мой был пусть и не откровенно недовольным, но прохладным. И леди это поняла.

— Я помешала?

— Да, можно сказать и так. Но если уж помешали…

— … значит, я добилась своего, — закончила леди фразу и присела за столик.

Свет на втором этаже клуба, в отличие от нижнего этажа, был неярким, но позволял разглядеть женщину достаточно хорошо. Она была одета в простое черное платье с юбкой гораздо выше колена. Открытая спина, глубокое, но не вульгарное декольте. Поверх длинных, выше локтя, перчаток, на запястье, блестел тонкий золотой браслет. Леди рассеянным жестом поправила темный локон у виска и посмотрел на меня.

— Сегодня вы рано пришли, — заметила она.

— Вы тоже.

— Хороший ход. Но вы меня до этого не видели.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы бы ко мне подошли.

Я откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и продолжил разглядывать женщину. У нее была неестественно белая и настолько же неестественно гладкая кожа — можно было подумать, что кто-то специально разглаживал ее. Так, как обычно делает скульптор, когда создает очередное творение. Слегка подведенные глаза, яркая помада, которая подчеркивала белизну кожи. И колье из темно-красных камней на шее. Небольшая деталь, завершающая образ.

— Мне нравятся ваши книги, — снова заговорила леди.

— Какая из них вам нравится больше?

— Они все разные. Мне нравятся не сами книги, а темы, которые вы поднимаете, и ваш язык. О сюжетах судить не берусь, для меня сюжет — это не главное. Самое главное — это герои. Вы со мной согласны?

— Так вы подошли ко мне для того, чтобы попросить автограф?

Леди достала из сумочки тонкую сигарету и, щелкнув зажигалкой, сделала затяжку. На фильтре сигареты остался легкий след помады.

— Можно начать и с автографа.

Я оглядел стол.

— У меня нет ни ручки, ни бумаги. Может быть, у вас найдется что-то подобное?

— Увы, только ручка.

На столе я не нашел ничего более подходящего, чем салфетки, а поэтому взял одну из них и снял колпачок с ручки.

— Я хочу, чтобы вы написали свое имя, — попросила леди, снова затягиваясь и наблюдая за тем, как дым плывет в воздухе.

— А как зовут вас?

— Меня зовут Оливия. Вот видите, мы познакомились.

— Очень рад.

На салфетке была изображена эмблема клуба — сфотографированная сверху чашка кофе, которая напоминала сердце. Внутри чашки два женских силуэта — белые на черном фоне — обнимали друг друга за талию. Над эмблемой я написал «Оливии от Джеральда», и прибавил — уже под эмблемой: «Порочные идеи становятся привлекательными только тогда, когда мы воплощаем их в жизнь».

— Восхитительно, — вынесла вердикт Оливия. — Это так похоже на ваши романы! По атмосфере. И это так замечательно смотрится на этой салфетке. Я имею в виду эмблему.

Повисла неловкая пауза. Оливия до сих пор курила, но теперь изучала не меня, а веселившуюся внизу публику.

— Так что же, ты здесь не впервые? — предпринял я очередную попытку начать разговор, сам не понимая, зачем это делаю — несколько секунд назад я хотел остаться наедине со своими мыслями и, соответственно, отвязаться от собеседницы.

— Я часто тут бываю. Люблю места, где люди не стесняются своих желаний.

— Приятно проводить время в компании людей, которые похожи на тебя. В таких случаях становится не важно, как кого зовут, кто чем занимается и кто откуда приехал. Люди просто делают то, что им нравится. И не думают о том, что будет дальше.

— А что будет дальше?

— В моем случае? Ничего. Поэтому я так часто тут бываю.

Оливия потушила сигарету в пепельнице и посмотрела на мой стакан.

— Может, и мне что-нибудь заказать? — Она жестом подозвала официантку. — Будьте добры, принесите какой-нибудь коктейль. Покрепче. Полагаюсь на ваш вкус.

Официантка кивнула и удалилась выполнять заказ.

Оливия снова перевела взгляд на меня.

— Ты черпаешь тут идеи для романов?

— Скорее, настроение для романов. Или даже не так — вдохновение. Тут приходит особое вдохновение.

— Порочное?

— Скорее, такое, когда ты понимаешь, что можно все.

Оливия понимающе кивнула.

— Если все можно, то почему ты одинок?

— Когда ты знаешь, что можно все, тяжело найти кого-то, кто будет разделять твои взгляды на жизнь. Обычно мир человека узок. А мне неуютно с людьми, мир которых уже, чем мой. Мне будет тесно. Кроме того, люди имеют привычку привязывать к себе. Это мне нравится еще меньше.

— Значит, можно все, Джеральд?

— Ты права.

— А если можно больше, чем все?

Теперь улыбнулся я.

— Над этим следует поразмыслить, но идея мне нравится.

Мы неторопливо беседовали ни о чем — так вежливые люди называют беседу незнакомцев до тех пор, пока не приходит время признаться, что темы интересны обоим участникам разговора. Оливия выпила один коктейль, заказала себе еще, а я решил, что с виски я на сегодня покончил, и взял рюмку коньяка. Официантка забрала пустую вазочку из-под льда, поставив вместо нее небольшое блюдо с нарезанным лимоном и ломтиками горького шоколада. Шоколад я не ел, а вот Оливии он пришелся по вкусу. Видимо, коктейль он дополнял отлично — в какой-то момент она подвинула блюдо чуть ближе к центру столика и, время от времени забирая с него очередной ломтик, изучала происходящее внизу.

Близилась полночь. Яркий свет уже давно сменили более привычным для клуба красным светом — матовым, сумрачным и располагающим к тому, чтобы расслабиться и, оставив в стороне усталость и проблемы, переключиться на что-нибудь приятное. Я время от времени кивал проходившим рядом с нами знакомым, Оливия тоже улыбалась, видя знакомые лица. И мы оба выпили достаточно для того, чтобы признать беседу ни о чем пустой тратой времени.

— Может быть, потанцуем? — предложила Оливия.

Я чуть приподнялся для того, чтобы разглядеть игравших на сцене музыкантов.

— Что это за группа?

— Понятия не имею. Но играют они замечательно. Со страстью. Я думаю, что все, касающееся искусства, должно делаться со страстью. Иначе зачем заниматься искусством? Ведь искусство — это выражение чувств, а если нет страсти, то их никогда не выразить так, чтобы тебя поняли.

— Не знаю, что насчет музыки, но если говорить о книгах, то я согласен.

Группа не отличалась оригинальностью. Их музыку я охарактеризовал бы как нечто среднее между «Scorpions» и «Aerosmith» и, несмотря на скудные, хотя вполне достойные уважения попытки сыграть что-то оригинальное, выбраться из тени этих двух групп им не удавалось. Разве что вокалист мог похвастаться хорошо поставленным голосом, а также проникновенным исполнением песен, особенно медленных и лирических. Я признал, что в группе что-то есть, и мы с Оливией присоединились к танцевавшим возле сцены парам.

— О чем твоя новая книга? — спросила у меня Оливия.

— Пока что я редактирую прошлую. И, если не закончу через неделю, мой издатель сожрет меня живьем.

— И что же, рукопись уменьшается на несколько страниц?

— Как минимум страниц на двадцать.

— Что ты удаляешь?

— В основном, эротические сцены.

Оливия слегка отстранилась и посмотрела на меня.

— Эротические сцены? — Даже в темноте я без труда мог прочитать в ее глазах непонимание, смешанное с недовольством. — Зачем?

— Это такие эротические сцены, в которые я вкладываю личный смысл. Если я перечитываю сцену и не помню, что именно я хотел этим сказать, я удаляю ее. Потому что читателю она будет не интересна.

— Ты сохраняешь их?

— Конечно. Может, когда-нибудь я оценю их по-новому, и тогда можно будет вставить их в другое произведение.

Несколько минут мы танцевали, слушая музыку. Вокалист закончил песню и обратился к одному из хозяев клуба, сидевшему в зале:

— Вивиан, это я написал для тебя. Надеюсь, тебе понравится, и нас не закидают гнилыми помидорами.

Уже давно не трезвая публика отреагировала на эти слова смехом, улюлюканьем и громкими овациями. Вокалист поклонился, заранее благодаря зрителей, и кивнул музыкантам.

Песня была великолепна. Может быть, в студийном исполнении или же где-нибудь на большом концерте ее никто бы не оценил, но она прекрасно вписывалась в спокойную атмосферу клуба. Публика притихла, даже бокалы перестали звенеть — все слушали музыкантов, не решаясь спугнуть появившееся в воздухе волшебство. Повинуясь какому-то внутреннему порыву (что со мной случалось редко, если случалось вообще), я обнял Оливию чуть крепче. Почему-то фарфоровый оттенок ее кожи и тепло ее тела никак не желали складываться воедино — мне казалось, что в этом есть что-то неправильное.

— Ты выглядишь так, будто тебя сделал из мрамора какой-то неизвестный скульптор, а потом вдохнул жизнь, — сказал я ей.

— Жизнь есть во всем, что создают люди. И в картинах, и в фотографиях, и в книгах, и в симфониях, и в статуях. Они все живые. Когда мы создаем, мы вкладываем во все кусочек жизни. Только не каждый чувствует эту жизнь.

— Значит, ты — статуя, а я просто чувствую твою жизнь?

— Конечно. А ты — герой всех своих книг. Когда человек творит, он создает себя. Каждый раз создает заново. Другого себя. Много-много жизней. Много-много масок, много-много лиц. Но каждый раз одно сердце.

— Не много ли героев для одного сердца?

— Наоборот. Слишком мало. Потому что если человек когда-нибудь что-нибудь сотворил, то он уже никогда не остановится. Ему нельзя прекращать творить.

— Не знаю, что это был за скульптор — тот, который тебя создал — но он постарался.

— Он знал, что ты ценишь искусство.

На ее губах до сих пор оставался сладковатый привкус коктейля, в котором можно было уловить терпкую шоколадную нотку. И мне показалось, что я переместился в другую реальность — там, где не существует обычных людей, а существуют только те, кого создали люди. Так ли точна граница между нашей привычной реальностью и той самой, темной и таинственной, познать которую довелось лишь немногим? А, может, ее вообще нет? Может, тот мир — естественное продолжение нашего мира или даже его часть? Разве мы сами — не чье-то творение? И, если так, то почему мы не можем быть ожившими статуями и героями своих собственных книг?

— Оказывается, что в реальности твои герои целуются не хуже, чем в книгах.

Оливия отстранилась, ленивым взглядом окинула зал и направилась к лестнице на второй этаж.

— Пойдем, — кивнула она мне. — Мой коктейль еще не допит, равно как и твой коньяк.

Вероятно, на моем лице можно было прочитать недовольство, потому что в какой-то момент Оливия насмешливо сморщила нос, болтая на дне стакана остатки коктейля.

— У тебя такой вид, будто тебя постигло самое страшное разочарование в твоей жизни, — сказала она.

— Не люблю незаконченных сцен.

— А я люблю. Незаконченная сцена дарит ощущение того, что ее можно будет продолжить.

— Надеюсь, не помешаю?

Всего несколько минут назад сидевший в зале Вивиан подошел к нам и положил руки нам на плечи.

— Все в порядке? — спросил он.

— Все великолепно, — ответила за нас двоих Оливия. — Тебе посвящают песни? У тебя сегодня праздник?

— Каждый день для меня — маленький праздник, дорогая. И я советую всем не привязываться к датам. Самый замечательный праздник — это праздник просто так. Увы, сегодня я праздную один, так как Адам занят делами из другой жизни… но, думаю, он возьмет свое, когда вернется.

Вряд ли я преувеличу, если скажу, что Вивиан и Адам были самыми известными людьми в городе. Их имена были у всех на устах. Почти каждый день в городской газете появлялась как минимум одна заметка либо о жизни одного из них, либо о жизни обоих, либо о клубе, который они держали, а то и приличная статья. И, тем не менее, ни о Вивиане, ни об Адаме незнакомые с ними люди не знали ничего конкретного. Порой казалось, что они специально напускают на себя таинственность, хотя их друзьям было известно, что это не так.

Адам, сын богатого еврея, основного держателя акций приносящего приличные деньги проекта, окончил университет в Англии и с посредственным дипломом лингвиста вернулся в родной город. Вивиан, с отличием окончивший университет Сорбонны, почему-то не захотел посвятить свою жизнь медицине, хотя его профессора прочили ему великолепное будущее. Никто не знал, чем друзья занимаются в свободное от «работы» время, где они живут и какую жизнь они ведут днем. Если ведут вообще.

Каждый раз, видя их вместе, я не мог отделаться от мысли, что они смотрятся комично — вероятно, потому, что они были абсолютно разными. Адам был невысоким и слегка полноватым весельчаком, душой компании. Он любил выпить, а иногда не брезговал и теми удовольствиями, которые хозяева предлагали посетителям. Несмотря на нескладное телосложение, комплексами он не страдал, и мог присоединиться к танцевавшим на сцене девушкам, если его приглашали, а иногда даже мог помочь девушкам раздеться. В одежде он придерживался свободного стиля и ненавидел все, что напоминало деловой костюм, смокинг или фрак. Каждый посетитель, даже впервые забредший в клуб, через пять минут становился его приятелем и пил с ним вино.

Вивиан выглядел иначе. Высокий, стройный (я подозревал, что раньше он занимался танцами, но по какой-то причине решил не продолжать — осталась только осанка и изящная походка), с холодными синими глазами, спокойный и сдержанный, не очень щедрый на улыбки, объятия и комплименты — он выглядел путешественником во времени, которого судьба забросила в современный мир. Он отдавал предпочтение элегантным и слегка старомодным костюмам, которые так хорошо сидели на нем, что, казалось, были пошиты на заказ и в единственном экземпляре — специально для него. В отличие от своего друга, толпу Вивиан не любил. Его часто можно было заметить в тихом уголке клуба — он пил красное вино, курил опиум и изучал посетителей. В такие моменты я думал, что ему пошел бы камзол в стиле девятнадцатого века, а напротив него должен был сидеть лорд Генри. Хотя он сам вполне сошел бы за лорда Генри, а напротив него мог сидеть Дориан Грей. Было в нем что-то такое, что скрывалось от посторонних глаз — и это что-то хорошим я бы не назвал. Впрочем, Вивиана, судя по всему, это не слишком беспокоило.

Несмотря на нескромное поведение Адама, я всего лишь пару раз за все время нашего знакомства видел его с женщиной. Вивиана с женщинами я видел регулярно. В какой-то момент его одиночество нарушала очередная леди. Она подсаживалась к нему за столик, он предлагал ей вино, потом — опиум. Я говорю «леди», подразумевая именно леди, а не выдумывая другое слово для того, чтобы определить особу женского пола. Все женщины, с которыми Вивиан уходил домой, были ему под стать. Думаю, лорд Генри умер бы от зависти.

— В следующую субботу у нас будет костюмированный бал, — сказал Вивиан, убрав руку с моего плеча, но не торопясь убирать руку с плеча Оливии — она обратила внимание на это и, чуть подняв голову, улыбнулась ему. — Мы будем рады видеть вас в числе своих гостей. Костюм обязателен. Нет, Джеральд. Костюм «отсутствие костюма» не подойдет, даже если учесть, что потом ты его снимешь.

Даже если Вивиан и Адам подходили к гостям поодиночке, они всегда говорили «у нас» и «мы». Во множественном числе.

— О, костюмированный бал — это отличная мысль! — закивала Оливия. — Я переоденусь в медсестру.

— Я обязательно притворюсь больным. — Вивиан повернул голову ко мне. — Кофе, Джеральд?

— Да. Для меня и для дамы.

— Сию минуту.

Оливия проводила Вивиана взглядом.

— Хорошо, что он не стал врачом, — сказала она.

— Почему?

— Потому что на него невозможно смотреть просто так. Рано или поздно у любой женщины появится желание его изнасиловать. А потом желание возобладает над ее существом, и она воплотит это в жизнь.

Я закивал, соглашаясь.

— Интересно, он женат? — продолжила Оливия.

— Не думаю. Не удивлюсь, если они с Адамом на самом деле пара.

— Брось, Джеральд. Ты рискуешь разрушить фантазии всех женщин в этом заведении.

— По крайней мере, женатым он не выглядит. Впрочем, и геем не выглядит тоже. Может, у него какие-то специфические сексуальные пристрастия?

Оливия в очередной раз закурила и прищурилась — дым грозил попасть ей в глаза.

— Я мечтаю проверить это с того самого момента, когда впервые его увидела.

— И что же, случай не представился?

— Просто боюсь воплощать фантазию в жизнь. Иногда иллюзии приятнее правды.

— Судя по тому, что каждый вечер он выходит из клуба с другой женщиной, у него другое мнение на этот счет.

— Не важно. — Оливия мечтательно подняла глаза к потолку. — Мне так хочется снять с него рубашку…

— А с меня?

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Всему свой срок.

— Ваш кофе, друзья.

Вивиан поставил перед нами две чашки.

— Не буду мешать, — сказал он. — Если вам что-то понадобится, вы знаете, где меня найти.

Я наблюдал за ним. Он спустился в зал и направился к своему столику. Там уже сидела рыжеволосая женщина в темно-зеленом платье. Увидев Вивиана, она улыбнулась и кивнула, приглашая его присесть. Вивиан галантно поклонился, поцеловал ей руку и воспользовался приглашением.

Оливия взяла свою чашку.

— Ну что же, выпьем за знакомство, Джеральд? — предложила она.

— Обычно этот кофе пьют за близкое знакомство. Но так близко мы с тобой еще не познакомились.

— Значит, за перспективу близкого знакомства.

Оливия кивнула и сделала глоток.

— Кофе, как всегда, превосходен, — поделилась она впечатлениями.

Я тоже попробовал напиток и пришел к выводу, что она права.

… Стрелки моих наручных часов показывали начало второго ночи. Зал внизу пустел — часть посетителей отправилась домой, а остальные решили продолжить вечер «удовольствиями не для всех» и ушли в другую часть клуба. Музыканты продолжали играть, полностью переключившись на лирику. Вивиан и его новая знакомая до сих пор сидели за столиком и беседовали. Судя по всему, говорила исключительно леди. Ее собеседник кивал, демонстрируя интерес и вежливо улыбаясь. В какой-то момент рыжеволосая красавица погладила его по щеке. В ответ на это Вивиан улыбнулся более открыто и кивнул. Он обнял ее, положив ладонь на обнаженную спину, и наклонился к ее уху. А, может, поцеловал — издалека это можно было принять как за попытку рассказать секрет, так и за поцелуй. И, судя по порозовевшим щекам леди, которая через пару минут повернулась к нам, это было последнее.

Мы уже давно допили кофе, и таинственный отвар начал действовать на нас обоих. Темы беседы с непринужденно-светских становились все более личными, и я чувствовал желание оставить разговоры в стороне — с каждой минутой ощущение пустой траты времени докучало мне все сильнее. Оливия поняла это с опозданием (что можно было списать на действие кофе) и обратилась ко мне в очередной раз:

— Мне становится скучно здесь.

— Может, тебе становится скучно со мной, и ты хочешь посмотреть, что на этот раз придумали хозяева клуба для развлечения знающих толк в удовольствиях гостей?

— Мне скучно с тобой здесь, Джеральд, — уточнила она. — Может, мы поедем к тебе домой?

— Отличная мысль. Я хотел предложить тебе то же самое.

Вивиан не сразу отреагировал на наше появление. Он поднял на нас глаза только через пару секунд, нахмурился, но потом приветливо улыбнулся (в этой улыбке только слепой не заметил бы недовольства: «вы не видите, что я слегка занят?»). Рыжеволосая леди сделала очередную затяжку и, выпустив в нашу сторону струйку опиумного дыма, тоже улыбнулась.

— Вы уже уходите, друзья? — спросил Вивиан. — Я бы посоветовал посмотреть на то, что Адам придумал для вас на этот раз. Уверен, вы останетесь довольны.

— Благодарю, но нам хочется побыть наедине, — ответил я.

— Мы, наверное, тоже минут через пятнадцать отправимся домой. Да, дорогая?

Женщина величественно кивнула и снова поднесла трубку к губам.

— Знакомьтесь, это Ребекка, — сказал Вивиан. — Дорогая, это Оливия и Джеральд, мои друзья и постоянные клиенты.

Ребекка медленно подняла голову и окинула меня совершенно пустым взглядом зеленых глаз.

— У вас замечательные книги, Джеральд, — проговорила она таким тоном, будто ей сейчас не до меня и не до книг. — На самом деле, замечательные.

И вернулась к своему миру опиумных фантазий, прикрыв глаза и приняв расслабленную позу.

… Первый признак действия наркотика — это не заплетающийся язык и даже не путающиеся мысли. Первый признак действия наркотика — это меняющее свою форму время. Сначала у тебя такое ощущение, будто ты с легкостью можешь подстроить его под себя. Стоит только мысленно приказать времени — и секунда будет длиться вечность, а час пройдет за минуту. Потом ты понимаешь, что все совсем не так — время летит слишком быстро, так быстро, что ты даже не успеваешь это осознать. А потом эти два состояния начинают чередоваться между собой, и ты перестаешь понимать, что происходит. Сейчас время летит быстро, а в следующую секунду все вокруг тебя двигается как в замедленной съемке.

От кофе, который готовили Вивиан и Адам, не заплетался язык, а мысли не путались. Но ощущение времени, то летящего как стрела, то застывающего на месте, каждый раз сводило меня с ума. Это же ощущение не давало определить, когда начинается действие наркотиков и когда оно заканчивается. Ты в один прекрасный момент ловил себя на мысли, что все уже не так, как раньше. А потом постепенно возвращался к своему обычному состоянию. Но ощущение беспорядочного времени жило у тебя внутри еще несколько часов, и порой казалось, что оно возвращается. Вот-вот, сейчас ты сможешь поймать это наглое время за хвост, ты уже с ним совладал…

Тело Оливии в какой-то момент стало продолжением создавшейся у меня в голове иллюзии о статуе. О той самой ожившей статуе, которую создал скульптор, но создал для себя — и в надежде на то, что хотя бы один человек в этом мире найдет в ней отклик. Этим единственным человеком стал я. Не знаю, почему я был в этом так уверен, но сомнений на этот счет у меня не оставалось — другой бы не понял того, что хотел сказать своим творением мастер. Чувство, что она была создана только для меня, и, может, существовала только для меня, а для других ее не было в этой реальности, прочно укрепилось во мне, и я не находил в этом ничего странного. Напротив — мне казалось, что все должно быть именно так.

Это был тот самый случай, когда определения вроде «хорошо» или «плохо» вряд ли смогут достоверно описать секс и связанные с ним ощущения. «Плохо» каким-то непонятным образом становилось «хорошо», а потом они начинали расслаиваться, и уже не было ни того, ни другого. Больше всего это напоминало карнавал или костюмированный бал, где все люди носят маски. Если снимают одну маску, под ней оказывается другая. И так далее, до бесконечности. До утра. До того момента, когда никому уже не будет дела до происходивших ночью событий.

… Оливия наклонилась и, взяв со стола тонкую стеклянную трубочку, вдохнула с лежавшего на столе зеркала оставленную ей половину дорожки кокаина.

— Надеюсь, ты на меня не в обиде? — спросила она, полуобернувшись. — Ты за последние пару часов раза три говорил мне, что вместо зеркала в подобных случаях предпочитаешь женскую задницу. Почему бы нам не повторить это попозже, но по твоему сценарию? Ты оставил мне больше половины, а тебе, наверное, досталась всего-то пара крупинок?

— Ты думаешь, что я — наркоторговец, и у меня дома лежат три килограмма кокаина?

Оливия снова выпрямилась.

— Я не так хорошо знакома с тобой, Джеральд, чтобы делать такие выводы. Ну так что, тебе нравится моя идея?

— Нет. У меня есть идея получше.

Я взял ее за волосы, и она откинула голову назад, прижавшись ко мне.

— Все статуи любят анальный секс, или ты — особенная статуя? — спросил я, наклонившись к ее уху.

— Разве ты еще не понял, что я — особенная статуя, Джеральд? Я люблю все, что любишь ты.

— Значит, ты — послушная статуя?

— А ты не любишь послушные статуи?

Оливия негромко рассмеялась в продолжение своих слов и, взяв мою руку, обхватила губами пальцы.

— Люблю, — ответил я. — Но только те статуи, которые подчиняются исключительно мне.


… Плотные шторы в спальне были задвинуты не полностью, и через тонкую щель между ними проглядывало постепенно светлеющее небо.

— Скоро утро, — сказала Оливия. — Это была очень короткая ночь, правда, Джеральд?

Я не ответил. Мне хотелось спать. Действие кофе постепенно сходило на «нет», и усталость давала о себе знать.

— Твои герои спят, — снова заговорила она.

— А статуи спят?

— Иногда.

Она щелкнула зажигалкой и снова посмотрела в окно.

— Знаешь, что мне нравится в твоих героях? У них не такое сердце, как у всех людей.

— Правда? И какое же?

— Такое же, как на той салфетке, где ты оставил мне автограф. Черное. Только на ощупь оно приятное. Сердце из черного бархата.

Я посмотрел на нее.

— Почему?

— Есть люди, которые живут легко, не напрягаются. Идут по верхам. А потом умирают, так ничего и не поняв. У них обычное сердце. Чистое. Не в хорошем плане, а в том плане, что они жили всю жизнь и не трудились что-либо понять. Не спрашивали себя, зачем они живут. Не спрашивали себя, что им нравится. Вечно шли на поводу у чьих-то стереотипов. Боялись, что кто-то им скажет, что они себя неправильно ведут. А твои герои не такие. Они постоянно чего-то ищут. Они копают глубоко, потому что знают — только там можно найти то, что они ищут. Им все равно, что о них скажет кто-то другой. На ощупь оно приятное для всех, если не вникать. Если вникать, то оно порочное и черное. А если посмотреть глубже, то можно понять, зачем они это делают.

— И зачем же?

Оливия чуть приподнялась, наклонилась ко мне и поцеловала. Я положил ладонь ей на шею, но она отстранилась.

— Затем, — ответила она, — что без этого наша жизнь — дурацкие семьдесят лет, проведенные впустую. Это не люди ищут порок, Джеральд. Это порок их ищет. И, когда он их находит — находит правильных людей — то уже не отпускает. Но обставляет все так, будто они его нашли. Это религия, которая предлагает тебе все — и ты можешь это получить, если захочешь и постараешься.

Я обнял ее и привлек к себе.

— Наверное, у этой религии есть название? — спросил я, глядя ей в глаза.

Рука Оливии, до этого лежавшая у меня на груди, опустилась ниже.

— Нет, у этой религии нет имени. Но, похоже, похотливый сукин сын Джеральд, который всего-то пару часов назад занимался со мной любовью на подоконнике открытого окна, ее страстный последователь?

— А похотливая сучка Оливия, которая пришла в восторг от этой идеи, похоже, разделяет мои взгляды?

Она рассмеялась и убрала одеяло в сторону.

— Да. Но суть этой религии — это не культ и не обряды, а физическая близость к источнику.


Я откинулся на спинку плетеного кресла и прикрыл глаза. Послеобеденное солнце в прохладный день грело ничуть не хуже яркого летнего солнца. На балкон не доносились звуки с улицы, и тишину нарушала только игравшая по радио песня. На коленях у меня лежал портативный компьютер, рядом на небольшом табурете стояла чашка кофе. На этот раз это был обычный кофе, крепкий и не слишком сладкий. Как раз такой, какой необходим человеку после хорошо проведенной ночи и нескольких часов глубокого сна.

Тот факт, что Оливия ушла, когда я спал, скорее, обрадовал меня, чем огорчил. Такие приключения имеют одноразовый характер, и повторять их не имеет смысла — ощущения потеряют свою силу, да и пережитое в первый раз будет выглядеть совсем не так. Не оставила она и номера своего телефона. Я нашел только салфетку из клуба с изображением чашки с кофе. Это была просто салфетка — без намека на адрес, номер телефона или след помады. Салфетку Оливия вложила в лежавшую возле кровати книгу — создалось впечатление, будто она знала, что я люблю читать в выходные с утра, не вставая с кровати.

Я открыл портативный компьютер и бегло просмотрел электронные письма. Стер гневное письмо от издателя с угрозами, прочитав всего лишь несколько слов. Сейчас меня больше интересовала папка «Творчество». Открыв ее, я несколько секунд смотрел на редактируемую рукопись, после чего открыл другую папку — «В работе». До сегодняшнего дня она была пуста. Я создал новый файл Word, пару раз нажал Enter и, открыв документ, написал в заголовке: «Сердце из черного бархата».