Похищенный (fb2)


Настройки текста:



Макс Аллан Коллинз Похищенный

Мне так надоела эта чушь о моем геройстве, что хотелось вопить благим матом.

Чарльз Август Линдберг

Слава – это что-то вроде смерти.

Энн Морроу-Линдберг

Конечно, есть организации, которые предотвращают жестокость по отношению к животным, но, к сожалению, нет таких, которые бы спасали от жестокости людей.

Бруно Ричард Хауптман

Пролог 4 марта 1932 года

Глава 1

Полногрудая блондинка с закутанным ребенком на руках и с озабоченным выражением на симпатичном рябом лице сошла с серебристых металлических ступенек вагона. Носильщик помог ей, поддержав за отделанный мехом рукав ее желтовато-коричневого пальто с меховым воротником и поставив скамеечку туда, где должна была бы находиться последняя ступенька. Она поблагодарила его легкой улыбкой и быстро пошла от Твентис Сентшери Лимитед, комфортабельного поезда обтекаемой формы, который примчал ее из Нью-Йорка, к выходу с платформы.

Для любой матери вполне естественно беспокоиться о безопасности своего дитя, тем более сейчас, когда все газеты пестрели сообщениями о так называемом преступлении века – совершенном три дня назад похищении сына четы Линдберг из его укрытой от непогоды и посторонних взглядов детской в сельском доме в дебрях Нью-Джерси.

То, что случай в Нью-Джерси встревожил мать, прибывшую из Нью-Йорка в Чикаго, штат Иллинойс, не поддавалось логическому объяснению, но вполне объяснялось человеческой природой, которая, как известно, ни черта общего с логикой не имеет. Какая мать не отождествит себя с несчастными Линдбергами? Какая мать, прочтя эти ужасные заголовки в газетах и послушав этих истеричных радиокомментаторов, не схватит свое любимое дитя и не прижмет его к груди, которая, кстати сказать, в данном конкретном случае была весьма впечатляюща.

Загвоздка была в том, что я не считал ее матерью этого малыша.

Более того, я готов был даже рискнуть и держать пари, что в руках ее был сам Линди-младший, а не ее плоть и кровь.

И у меня были основания так думать: этот ребенок был довольно большим, чтобы носить его на руках, и ребенку Линдберга было уже двадцать месяцев; на этом малыше был ночной комбинезон «Доктор Дентон» – и точно такой же комбинезон был на маленьком Линди, когда его вытащили из кроватки; этот ребенок был закутан в одеяла, в то время как, судя по росту, вполне мог топать за мамой в зимнем комбинезоне и шапке.

Правда, вместо знаменитых светлых локонов похищенного ребенка я заметил у этого малыша темные вьющиеся волосы, но, черт возьми, цвет волос ведь можно и изменить!

Я сидел на одном из трех стульев, принадлежащих чистильщику обуви, у стены, выходящей на пути, ведущие в депо вокзала «Ла Сал Стрит Стэйшн». Когда я там дежурил, стул этот для меня был словно дом родной; чистильщик обуви по имени Клетус, парень лет семнадцати, не возражал, поскольку, когда вокзал наполнялся людьми, я вставал и отправлялся на прогулку, позволяя ему зарабатывать себе на жизнь.

Как раз сейчас я все равно собирался подняться, побродить по вокзалу и посмотреть, не появились ли там карманники-одиночки, залетные проститутки или вооруженные бандиты. К тому же было холодно, и находиться внутри вокзала было гораздо приятнее, чем здесь, на ветреной, шумной платформе.

Я был сыщиком в штатском из группы по борьбе с карманными кражами, возглавляемой лейтенантом Луисом Сэпперстейном, и моя работа заключалась как раз в том, чтобы торчать на железнодорожных вокзалах, автовокзалах и прочих подобных местах, где шныряют извращенцы в поисках удачи.

Возможно, сегодня мне по-настоящему привалило счастье. Может быть, думал я, мне повезло, как Линдбергу, когда тот перелетел через весь Атлантический океан. Я уже был самым молодым сыщиком в нашем отделе и может быть теперь стану в нем самым молодым лейтенантом.

В это утро мы получили циркуляр, разосланный шефом сыскного бюро Шумейкером по всем отделениям в городе, с фотографией женщины с привлекательным и строгим лицом по имени Бернис Роджерс, которая являлась «компаньоном» Джозефа Боннели, «знаменитого главаря шайки, занимающейся похищением людей с целью выкупа в Нью-Джерси». Шумейкер считал Бонелли и его приятельницу возможными похитителями сына Линдбергов, и в этом не было ничего удивительного: почти все в стране были уверены, что это преступление совершили либо люди Капоне в Чикаго, либо детройтская «Пурпурная банда».

Словно для того чтобы отвести это подозрение, Капоне, запертый в тюрьме округа Кук, посылал в газеты письма, полные негодования, беспокойства и предложений о вознаграждении за возвращение ребенка. Черт возьми, знаменитый Аль сам был родителем.

В мою задачу не входило ожидать появления Бернис Роджерс, но обязанности сыщика, специализирующегося на карманных кражах, включают наблюдение за красивыми женщинами: ведь некоторые красивые женщины иногда занимаются сомнительными делами – в свое время я арестовал немало проституток с привлекательными мордашками.

Как бы то ни было, я сидел, смотрел поверх программы скачек, как она приближается, сосредоточившись на ее грубовато-красивом лице, потом незаметно достал из кармана пальто циркуляр Шумейкера и сравнил брюнетку на бумаге с блондинкой во плоти.

Однако не успел я достать листок из кармана, как она быстро прошла мимо меня – я даже чулок ее не смог как следует разглядеть. Очевидно, другого багажа, кроме драгоценного свертка в пеленках, у нее не было.

Итак, я продолжал сидеть, а она проскочила мимо и влетела в двери вокзала, словно заправский гандболист с мячом. От ее резких движений ребенок проснулся и завыл – что ж, по крайней мере, он жив.

Я поднялся, оставив программу скачек на стуле, и кивнул Клетусу, который кивнул мне в ответ, намазывая ваксой кожаные туфли настоящего клиента; нарочито небрежной походкой я подошел ко входу в вокзал и вошел в просторный квадратный зал ожидания.

Ее нигде не было видно.

Прямо передо мной была лестница, ведущая вниз, на улицу. Не воспользовалась ли она ею? Возможно, она уже садится в стоящее на обочине такси. Через лестничный колодец я посмотрел на длинный газетный киоск в центре зала, медленно обвел глазами полупустые скамьи слева и справа. Ее там не было. Зал был заполнен светом, проникающим через громадное круглое окно, расположенное так высоко, что, казалось, касается неба над надземной железной дорогой перед вокзалом; люди, словно призраки, суетились в прозрачной полуденной нереальности, торопливо проходили через испещренные пылинками полосы света, но блондинки среди них не было.

И тогда я услышал отраженное эхом подвывание младенца и увидел ее: со своим свертком она направлялась к женскому туалету.

Меняя направление, я прошел через поток прибывающих и отъезжающих пассажиров, подошел к деревянной скамейке напротив помещения, в которое она вошла, и сел.

Я бросил взгляд на ряд кабин с телефонами. Может, мне следует позвонить в бюро? Все равно на помощь рассчитывать не стоит: даже Сэпперстейн, наш шеф, был сейчас занят на вокзале Диерборн. Я поднял глаза на серебристые футуристического стиля часы, нависшие над суетой зала ожидания, подобно забывчивому Богу. Четверть пятого. Скоро Сэпперстейн отправится в сыскное бюро.

Впрочем, это не имело значения. Я хотел арестовать ее сам и без промедления. Мне ни с кем не хотелось делиться славой в случае успеха. Если же тревога была ложной, думал я, то лучше о ней никому не знать. Может, мне войти в женский туалет и схватить ее, пока она меняет ребенку пеленку? Но что, если это не она? Что, если я зазря до смерти напугаю ни в чем невинных женщин, когда они будут натягивать свои трусики?

На скамейке, неподалеку от меня, кто-то оставил газету «Триб»; я взял ее и притворился, что читаю. Даже внутренние страницы были полны информацией, связанной с похищением сына Линдбергов. Болваны наподобие меня были уверены, что заметили похищенного ребенка. Такие сообщения поступали отовсюду: от Дулуста до Тимбукту.

Меньше чем через две минуты она вышла из туалета таким же быстрым шагом, каким вошла. Я свернул газету, бросил ее на скамью, зевнул и неторопливо зашагал за ней. Но мне пришлось поторопиться, так как, несмотря на груз, она бросилась вниз по лестнице, ведущей на улицу, словно ее преследовали; хотя так оно и было, я надеялся, что она об этом не знает. Я быстро шел за ней, застегивая на ходу пальто и поправляя шляпу. Она начала спускаться по лестнице справа, я – слева. Мне хотелось успокоиться и твердой рукой надеть на нее наручники.

Когда я дошел до площадки, где две лестницы встречались, ее там уже не было. Оставшуюся часть лестницы я преодолел в несколько прыжков, держась рукой за изгибающиеся перила из нержавейки, и увидел ее далеко впереди. Я протиснулся сквозь толпу людей, окруживших газетный киоск у входа в вокзал, и вышел на улицу, серую, как и весь город. Ледяной снег сразу залепил мне лицо – знаменитый чикагский ветер никогда не подрывал свой авторитет. Пар клубами вырывался у меня изо рта. Передо мной возвышались здание вокзала и надземная железная дорога, делавшие мир еще более темным и мрачным. Где же она?

Садится в такси слева и дальше от меня.

Я свернул направо и подошел к другому такси. Когда я садился в него, мимо нас пронеслось такси, уносящее красотку с малышом.

– Следуй за этой машиной, – сказал я.

Водитель, венгр в потертой зеленой кепке с помятым лицом и широкими промежутками между передними зубами, посмотрел на меня и осклабился.

– Всю жизнь мечтал о таком клиенте.

– Чудненько, – сказал я. – Вот тебе аванс.

Я показал ему свой жетон, и он сразу погрустнел.

– Если не потеряешь их из виду и сможешь догнать, получишь пятерку, – пообещал я.

– Не беспокойтесь, – проговорил он с облегчением, сообразив, что еще сможет заработать, и вырулил такси на улицу Ван-Бюрена.

Бернис Роджерс было около тридцати. В ее досье фигурировали приводы за проституцию и мелкую кражу. Несколько месяцев назад она усыновила мальчика из приюта «Крейдл» в Эванстоне. Особую требовательность она проявила в отношении возраста: ей непременно нужно было, чтобы мальчику было меньше двух и больше одного года.

Начальник сыскного бюро Шумейкер, известный также как «Олд Шуз», старый опытный полицейский, решил, что усыновление ребенка было всего лишь прикрытием для неблаговидной цели. В этом случае события могли развиваться следующим образом.

За усыновленным мальчиком в течение нескольких месяцев присматривает женщина, член банды Бонелли (предположительно, Бернис Роджерс). Люди видят Роджерс с малышом и думают, что это ее приемный сын. Тем временем банда Бонелли совершает похищение некоего ребенка (предположительно, Чарльза Линдберга-младшего); женщина меняет усыновленного мальчика на похищенного, а первого бросает где-нибудь или избавляется от него каким-то другим образом.

И когда Бернис Роджерс видят с похищенным малышом, это ни у кого не вызывает подозрений, поскольку все думают, что это тот же ребенок, что был у нее раньше. Маленькие дети очень похожи друг на друга.

Но если план действительно был таким, почему Бернис Роджерс вдруг появилась в Чикаго? Шумейкер полагал, что она до сих пор спокойно и открыто живет на Востоке как мать Чарли Линдберга. Неужели ей показалось опасным там оставаться? Неужели кто-то из банды раскололся, когда на него нажали? Или их кто-то выдал?

Я откинулся на сиденье, улыбнулся и начал тешить себя мыслью, что отвечу на эти вопросы, когда арестую Бернис Роджерс. Мне очень приятно было думать о себе как о копе, который в одиночку «одной левой» раскрыл дело Линдберга на другом конце континента. Это было бы неплохо для парня двадцати шести лет от роду, каковым я являлся и каковой вел довольно легкомысленную жизнь в довольно трудное время.

Мне очень хотелось задержать ее самому, и я был совершенно спокоен. Я знал, что такие дамы, как Бернис, могут быть опасны, но работая в группе по борьбе с карманными кражами, я почти ежедневно сталкивался с проходимцами. Не было недели, чтобы я не отнимал оружие у какого-нибудь подонка.

Кроме того, под мышкой у меня был собственный пистолет – девятимиллиметровый браунинг, и я не колебался бы, если бы пришлось воспользоваться им.

Не то чтобы я так уж любил пострелять по живым мишеням. Надо сказать, что этот пистолет – а не обычный револьвер, как большинство полицейских – я носил отчасти потому, что предпочитал автоматическое оружие, а отчасти потому, что именно из него застрелился мой отец.

Мой отец, чья книжная лавка на Вест-Сайде была забита радикальной литературой, был старым членом профсоюза и очень не хотел, чтобы я стал полицейским. Неприязнь его к этой профессии особенно усилилась, когда он узнал или догадался, что деньги, которые я ему дал для возобновления аренды магазина, я заработал, дав показания в суде по делу об убийстве Джейка Лингла.

Копы и Капоне нашли «подсадную утку» – человека, готового взять на себя вину за убийство, и я давал против него показания. Дело было пустяковым: тот человек пошел на это по своей воле, и ему хорошо заплатили за то, что он сядет в тюрьму. Благодаря участию в том процессе я стал сыщиком, работающим в штатском, и получил конверт с тысячей долларов. Однако мой отец никак не мог понять, что я всего лишь хотел добиться успеха, хотел получить лучшую работу и поэтому вынужден был соблюдать правила предложенной мне игры.

Впрочем, он понимал это. Понимать понимал, но простить мне не смог. Он приставил этот самый пистолет к своей голове и вышиб из нее мозги. Это случилось в прошлом году. Я носил пистолет с собой и знал, что никогда не забуду об этом. И готов был воспользоваться им без колебаний, но не легкомысленно. В чем-чем, а в этом можно не сомневаться.

Я по-прежнему готов был принять честную взятку – на этой грязной и опасной работе не работают ради одной ничтожной зарплаты. Однако по отношению к покойному отцу я имел моральный долг, состоящий в том, чтобы не злоупотреблять властью полицейского. Он не переносил этого; ему, старому коммунисту, мы, копы, всегда представлялись не иначе как размахивающими дубинками и палящими из пистолетов во все стороны ублюдками.

Возможно, папа сейчас наверху смотрит, думал я, как я делаю нечто стоящее, то, чем и положено заниматься копу. Исправляю зло, как Ник Картер или Шерлок Холмс из книг, которые я читал в детстве. Возвращаю пропавшего ребенка отчаявшимся родителям. Папе, который на небесах, это понравится. Единственная загвоздка в том, что отец не верил в существование царства небесного, и я тоже не верю в это.

– Не так близко, – предупредил я водителя. – Держись от них через две-три машины.

Он кивнул и отстал от такси, в котором ехала женщина с ребенком. Мы ехали по Лейк Шор Драйв в районе Гоулд Коуст, где аристократические особняки и многоэтажные жилые дома выходили на покрытое рябью серое озеро Мичиган. Я как раз собирался подыскать себе квартиру в этом районе; отпугивала только цена – минимум 350 долларов в месяц.

Такси впереди свернуло к парку Ирвинга, мы сделали то же самое и оказались в районе, который прежде, до того как капитал устремился на север, был весьма престижным; теперь он был раем для уголовников: в шестикомнатных номерах расположенной здесь гостиницы запросто могла поселиться целая шайка скрывающихся от полиции уголовников и преспокойно жить здесь, развлекаясь в увеселительных заведениях на окраине города. Если бы денег у меня было столько же, сколько у жуликов, то я сам охотно бы переселился в этот район.

Такси свернуло направо на Шеридан Роуд и остановилось напротив большого, отделанного терракотой шестиквартирного дома – одного из многих таких же, стоящих бок о бок на этой улице. Блондинка с ребенком вышла из машины.

Наша машина проехала мимо, я оглянулся, и когда увидел, что блондинка вошла в дом, сказал:

– Останови здесь.

Водитель остановил машину у обочины, повернулся и снова наградил меня своей редкозубой улыбкой.

– Ну, как я сработал?

– Отлично, – ответил я, достал десятидолларовую купюру, разорвал ее на две половины и отдал ему одну.

Глаза его расширились: он не знал, злиться ему или радоваться.

– Что это?

Я уже выходил из машины.

– Вторую половину получишь, если подождешь меня. Заезжай за угол и жди. Но сперва найди телефон и позвони лейтенанту Сэпперстейну в сыскное бюро. Скажи ему, что я выследил Бернис Роджерс на Шеридан Роуд 4072 и мне нужна помощь.

– О'кей. Кто передает это сообщение?

– Геллер.

– О'кей, полицейский Геллер.

– Повтори все имена.

– Э-э-э. Лейтенант Сэпперстейн в сыскном бюро. Роджерс. Геллер.

– А адрес?

– Шеридан 4072.

Теперь я ему улыбнулся.

– Умница.

Снег прекратился, однако сильный ветер поднимал его с улицы и разносил во все стороны. Я с удовольствием ощущал на щеках его приятную прохладу. Сердце мое забилось быстрее, когда я пошел к дому. Стараясь успокоить себя, я замедлил дыхание. Напротив шестиквартирного дома, в который вошла блондинка, стоял один из пышно украшенных кинотеатров, которых так много в Чикаго. В нем в тот момент шел «Эрроусмит» с Рональдом Колменом в главной роли. Я еще не успел посмотреть этот фильм.

Но сначала мне нужно было добраться до блондинки. В пугающе тесном вестибюле висело полдюжины почтовых ящиков и было столько же звонков. Под каждым звонком, кроме одного, были указаны имена, однако «Бернис» или «Роджерс» среди них не было. Я нажал на все звонки, кроме безымянного, что стоял под номером 4-В, и стал ждать, надеясь, что кто-то отопрет входную дверь.

Замок в двери щелкнул. Сработало.

Центральная лестница на каждом этаже переходила в небольшую площадку с парой квартирных дверей и затем продолжала свой извилистый путь до следующей площадки. Уборщик занимал квартиру в цокольном этаже, но я не стал спускаться к нему – он мог предупредить владельца дома, что появился коп. Поэтому я поднялся на площадку первого этажа, постучался в дверь квартиры 1-А и стал ждать.

Красотка лет двадцати с локонами, как у знаменитой Клары Бау, выглянула из-за двери, увидела мой жетон и нахмурилась.

– Еще один, – сказала она недовольно, и глядя, как она держит сигарету, я почему-то вспомнил небезызвестную Бетти Буп.

– Простите?

– Я уже платила за квартиру в этом месяце. Вы что, хотите, чтобы я заплатила еще раз?

– Мисс, я пришел, чтобы получить от вас кое-какую информацию. Мне не нужны ваши деньги.

– О, – сказала она уже более приветливо и приоткрыла дверь пошире. Ее стройная маленькая фигура была завернута в цветастое сине-розовое кимоно. Она явно кокетничала, но время выбрала для этого, к сожалению, неудачное.

– Как я могу помочь тебе, ковбой?

– Скажите, не въезжали ли в этот дом в последнее время новые жильцы?

– Нет. А что?

– Ну, тогда, может, вы знаете, есть ли в вашем доме пустующие квартиры?

– Нет. Не думаю. – Она выпустила изо рта кольцо дыма. – А ты не разговаривал с уборщиком?

Я изобразил на лице свою коронную вежливую улыбку:

– Мне гораздо приятнее разговаривать с вами.

Конечно, я не Рональд Колмен, но она, как ни странно, попалась на эту удочку, и на лице ее появилась сладострастная улыбка, отчего сигарета в ее губах чуть приподнялась.

– Я живу здесь уже больше года, ковбой, и за это время никто не въезжал в этот дом.

Я немного подумал над ее словами, потом достал циркуляр и свернул его так, чтобы она видела фотографию Бернис Роджерс.

– Знаете ее?

– Конечно, – ответила она. – Это Бернис Смит. Она живет наверху, в квартире 4-В.

Под звонком как раз в эту квартиру не было имени.

– У нее есть ребенок?

– Да.

– Он совсем малыш?

Вначале она подумала, что это ее я назвал «малышкой», потом поняла, что мне нужно, и сказала:

– А, да. Ему примерно полтора года.

– Какого цвета у него волосы?

– Кажется, светлые.

– А у Бернис?

– Ну, как на этой фотографии. Она брюнетка.

Интересно.

– Если ты ее ищешь, – сказала она, выпустив дым, – то я не уверена, что она сейчас здесь.

– Да?

– Она в отпуске. Уже больше месяца. В квартире сейчас проживает ее брат.

– Спасибо, мисс, – сказал я, положив циркуляр в карман.

– Меня зовут Мари.

– Спасибо, Мари.

– У тебя есть имя, ковбой?

– Нейт, – сказал я.

Ее чувственные губы сложились в улыбку.

– Будь осторожен, Нейт.

Я явно понравился ей. С другой стороны, у меня было чувство, что все, что от меня требуется, – это энергичность. И пять долларов.

Я кивнул ей и стал подниматься по лестнице. Одолев половину пути, я услышал, что она закрыла дверь, и расстегнул пальто. Потом расстегнул пуговицы пиджака и достал из наплечной кобуры пистолет. Я специально заказал свое пальто и костюм в мастерской на Максвелл-стрит, чтобы они хорошо скрывали мой браунинг. Правую руку с пистолетом я спрятал в карман пальто.

И вот я на площадке четвертого этажа перед квартирой 4-В.

Я внимательно посмотрел на дверь, на медные буквы и цифру. Я был один и слегка дрожал; тело наполнилось адреналиновым коктейлем. Может быть, мне подождать, пока подойдет помощь? Или выбить дверь сейчас же? Или постучаться?

Я постучался.

Дверь со скрипом приоткрылась, и на меня с подозрением уставилось грубое, рябое и в то же время красивое лицо женщины.

– Что вам нужно?

Я показал ей свой жетон, но ничего не сказал. Она захлопнула дверь перед моим носом.

Послышался ее испуганный крик:

– Полиция!

Не вынимая руку с пистолетом из пальто, я поднял ногу и ударил эту чертову дверь. Она распахнулась с первой попытки.

Я ворвался в квартиру и увидел, что из-за круглого стола с разложенными на нем картами поспешно поднимаются двое небритых парней с наплечными кобурами, в белых рубашках, с подтяжками и расслабленными на шее галстуками. Оба курили, и комната была наполнена синеватым дымком. Один из парней был страшно худ, с тоненькими усиками и прилизанными, как у Рудольфа Валентине, волосами на затылке. В кобуре у него лежал револьвер. Второй был большим, толстым и неряшливым на вид; перед ним на столе лежал наполовину съеденный бутерброд и стояло несколько бутылок пива. У него тоже был револьвер. Он потянулся за ним, и в этот момент я выстрелил в него дважды. Одна пуля попала в грудь, другая – в голову. Я стрелял прямо через свое чертово пальто. Проклятье!

Женщина завопила. Она стояла в дверях комнаты, которая, как мне показалось, была кухней. Ребенка нигде не было видно.

Тощий перевернул стол и начал палить в меня из-за него. Я нырнул обратно в прихожую и спрятался за стену, а пули его тем временем дырявили деревянную дверь.

– Сдавайся! – крикнул я, прижавшись спиной к стене и чувствуя запах сгоревшего пороха. – Дом окружен. Если хочешь выйти отсюда живым, подними руки, черт возьми!

Стрельба прекратилась.

– Положи свой револьвер на пол и толкни его ко мне в коридор, – сказал я, достав, наконец, свой пистолет из кармана пальто. – Не бросай, а толкни по полу!

После недолгого раздумья парень выполнил мое требование: револьвер довольно сильно стукнулся о плинтус слева от меня, но, к счастью, не выстрелил; из ствола его все еще выходил дым.

– Наконец-то ты образумился, – сказал я, возвращаясь обратно в комнату, но увидел, что выдаю желаемое за действительное.

В одной руке он держал маленького черноволосого ребенка с ангельским личиком, который спал, вероятно, одурманенный наркотиками. Блондинка стояла у стены слева от меня: глаза ее были влажными и округленными, грубое лицо исказилось от страха, одна ее костлявая рука была прижата к щеке. На ней было простое голубое платье, обтягивающее ее фигуру. За ней на стене криво висела мирная гравюра Мэксфилда Парриша.

У тощего были маленькие глаза, но они расширились, обнажив белки, и от этого казались большими. Вид у него был безумный, и казалось, он вполне способен нажать на курок маленького автоматического пистолета, дуло которого упиралось в голову спящего ребенка.

– Дай мне пройти, – сказал он голосом таким же тонким, как его усики.

– Нет, – сказал я. – Положи ребенка.

– Ты смеешься? Он мне еще пригодится. Черт.

– Как тебя зовут?

– Какая тебе разница, коп?

– Как тебя зовут?

– Эдди, – произнесла блондинка, судорожно вздохнув.

Я не знал, ответила ли она на мой вопрос или обратилась к нему. Меня это и не интересовало.

– Положи ребенка, Эдди, и я никому не скажу, что ты брал заложника. Я даже не вспомню, что ты оказывал сопротивление при аресте, свалю все на твоего покойного приятеля. Так что подумай.

– Не смеши меня, – сказал он и рассмеялся. Потом сделал шаг вперед, крепко прижимая к себе крошечного заложника и продолжая держать дуло пистолета у его виска.

Я выстрелил и попал тонкоусому Эдди между глаз.

Это было не так сложно, как может показаться, учитывая, как близко от меня он находился, а вот прыжок, который я сделал, когда он уронил ребенка, был действительно впечатляющим: я поймал спящего ребенка на лету, как первоклассный вратарь.

Я сидел на полу и качал на руках сонного ребенка, все еще держа дымящийся пистолет в одной руке; труп тощего лежал у моих ног, второй труп находился между мной и блондинкой, которая прилипла к стене, словно муха. Я только что убил двух человек и знал, что позднее буду мучиться, но в тот момент чувствовал себя прекрасно.

– Вы... вы убили Эдди, – сказала блондинка. Она качала головой, как бы не желая смириться с реальностью.

– Я не шутил, – сказал я и поднялся на ноги, продолжая качать ребенка.

– Как вы решились так рисковать? Палец его был на курке и...

– Выстрел в голову исключает всякую рефлекторную деятельность, мадам.

– Я... я арестована?

– Вы арестованы.

– По какому обвинению?

– Похищение человека с целью выкупа.

Она вздохнула. Потом кивнула.

– Это ребенок Линдбергов, не так ли?

Она вздернула голову, словно не поняла меня. Не поняла своего господина.

– Ну, не шути со мной, – сказал я. – Разве это не так?

– Мистер, – сказал она. – Это ребенок Хайми Голдберга.

– Хайми Голдберга?

– Это бутлегер из Пеории. У него денег куры не клюют. Мы собирались получить пять тысяч за этого маленького ублюдка.

В этот момент в открытые двери ворвался мой шеф, Лу Сэпперстейн, дюжий лысеющий коп лет сорока. Он снял шляпу и посмотрел на нас из-за очков в проволочной оправе расширенными глазами; снег, словно перхоть, покрывал его пальто. В руке он держал пистолет тридцать восьмого калибра.

– Что, черт возьми, здесь произошло, Нейт?

– Я только что раскрыл дело о похищении сына Хайми Голдберга, – ответил я и подал ему ребенка.

1 Одинокий орел 5 марта – 18 апреля 1932 года

Глава 2

– Я хочу, чтобы ты встретился с одним человеком, – сказал Элиот Несс.

Я устало опустился на жесткий деревянный стул в скромно обставленном опрятном офисе Элиота в Трэнспортейшн Билдинг, что на Диерборн-стрит.

– И с кем же это?

– Аль Капоне, – сказал Несс и улыбнулся улыбкой озорного мальчишки.

Элиот сидел, откинувшись на спинку своего вращающегося стула, спиной к шведскому бюро. Это был довольно крупный мужчина примерно моего роста – шесть футов – с широкими плечами, но весьма гибким телом; свой торс он накачал в юности, когда работал на заводе Пульмана.

Для тех из его знакомых, кто читал в газетах и журналах об удивительных подвигах Элиота Несса как агента по борьбе с нарушителями сухого закона, самым удивительным в нем казались его молодость и ребячливость. Элиоту было двадцать восемь; у него были румяное лицо, приятная внешность и россыпь веснушек на норвежском носу. Честолюбивого молодого руководителя, продвигающегося вверх по служебной лестнице, в нем выдавали только безупречный серый с голубоватым отливом костюм-тройка и галстук в черно-бело-серую крапинку.

– Вообще-то, – сказал Несс, сделав вид, что терзается сомнениями, – я предпочел бы, чтобы ты с ним не встречался. Просто я хочу, чтобы ты поехал со мной и послушал.

– Послушал что?

– Снорки[1]утверждает, что сможет вернуть ребенка Линдбергам.

Я вздохнул и покачал головой.

– Это брехня, Элиот. К тому же ко мне все это не имеет никакого отношения.

Он сцепил руки за шеей, выставив вперед локти.

– Нейт, ты сейчас единственный постоянно проживающий в этом городе эксперт по преступлениям, связанным с похищением людей.

Я насмешливо фыркнул.

– Это потому, что я случайно наткнулся на похищенного ребенка бутлегера? Мы даже не смогли предъявить обвинения этой Роджерс!

Он приподнял и опустил брови.

– Кто мог подумать, что Хайми Голдберг заявит, что эта женщина действовала как его посредница?

– Ну конечно, посредница! И поэтому ее братец Эдди начал перестрелку с полицейским.

Элиот пожал плечами:

– Как ты думаешь, почему банды, занимающиеся похищением людей с целью выкупа, чаще всего стремятся нажиться на подобных себе? Их жертвами становятся главным образом такие же сомнительные личности, как и сами они, – бутлегеры, гэмблеры[2]и тому подобное. Да потому что знают, что такие же, как они, обитатели преступного мира никогда не обратятся за помощью к полиции в самом начале и не кинут их в конце сделки.

Элиот был единственным парнем из тех, которых я знал, кто мог использовать по отношению к преступникам слово «обитатели», не говоря уже о совершенно бесподобном словечке «кинуть».

– Но сейчас, – продолжал он, – большинство крупных мошенников, бутлегеров и сводников никуда не ходят без телохранителей. Вот почему ребята, специализирующиеся на похищении людей с целью выкупа, вынуждены, если так можно выразиться, искать себе новых дойных коров.

– Таких, как Линдберги.

Элиот кивнул.

– Мы уже знаем несколько случаев, когда жертвами их становились промышленники, банкиры и бизнесмены. Ты помнишь дело Паркера в Калифорнии? Маленькую девочку умертвили и расчленили еще до того, как получили выкуп. – Он вздохнул и покачал головой. – Со временем, когда сухой закон совершенно сойдет на нет, похищение людей с целью выкупа может стать другим крупным видом преступной деятельности.

– Да уж, тут деньги достаются действительно легко. Что ты собираешься делать?

Это был риторический вопрос, но Элиот ответил на него:

– Я послал петицию Федеральному правительству, где рекомендуется введение смертной казни за перевозку похищенного человека из одного штата в другой.

– Ты хочешь, чтобы похищение человека с целью выкупа стало преступлением по федеральному уголовному праву?

Он резко кивнул и также резко улыбнулся.

– Не обижайся, Нейт, но слишком многие местные копы либо некомпетентны, либо берут взятки.

– Я бы тебе поаплодировал, да руки заняты.

– Это не предмет для шуток, Нейт.

– Послушай, я видел, как работают люди Эдгара Гувера. Это же третьесортные бухгалтеры и юристы, которые с трудом закончили университеты.

– Я говорю не о Гувере, я говорю о своем подразделении и о группе Налогового управления, конечно. Кстати, завтра из Вашингтона, округ Колумбия, в Хоупуэлл, Нью-Джерси, выезжают Элмер Айри и Фрэнк Уилсон из Налогового управления. Они хотят встретиться с Линдбергом.

– Зачем? Похищение человека с целью выкупа даже с большой натяжкой не имеет никакого отношения к министерству финансов.

– Э... Я не думаю, что Линдберг доверяет людям Гувера больше, чем ты. Поэтому он обратился к своему приятелю Огдену Миллсу...

– К кому?

Он приподнял одну бровь.

– К министру финансов США.

– А, к этому Миллсу.

– Линди попросил, чтобы Миллс прислал к нему агентов, которые «засадили Капоне».

– То есть тебя, Айри и Уилсона.

– Да, но я сейчас по горло занят операцией по прочесыванию некоторых районов Чикаго. К тому же уверен, что Айри и Уилсон охотнее будут работать без меня.

Элмер Айри, Фрэнк Уилсон и Элиот Несс действительно были сотрудниками федеральных органов, которые арестовали Капоне. Подразделение Элиота, относящееся к министерству юстиции, взяло в тиски финансовые операции Капоне и конфисковало документы, которые Айри, Уилсон и другие чинуши обратили в доказательства его преступной деятельности. Но между человеком министерства юстиции Нессом и парнями из Налогового управления возникли трения: кажется, обе группировки возмущались, что другая присвоила себе чужие заслуги.

– Я рекомендовал, чтобы для ведения этого дела был назначен и направлен на место преступления в Хоупуэлл представитель из Чикагского полицейского управления.

– Зачем?

– Есть признаки, что в этой операции, возможно, замешаны преступные организации среднезападного происхождения. Я подробно проинструктирую тебя перед твоим отъездом...

– Подробно проинструктируешь?! – Я приподнялся на стуле. – Что ты...

– Я уже согласовал этот вопрос с твоим шефом.

– Сэпперстейном?

– Начальником сыскного бюро Шумейкером. И с начальником полиции тоже. И с мэром. Ты отправляешься в Хоупуэлл.

Я вытаращил на него глаза, но ничего не увидел.

– Да... Чудненько. Хоть немного отдохну от этих вокзалов. Возможно, эта командировка хорошо повлияет на мою карьеру. Но почему я?

Элиот пожал плечами:

– Тебя много хвалили в газетах в связи с делом Голдберга.

Я фыркнул:

– Ну конечно. Я тогда укокошил двух парней, и к чему это привело? Женщину отпустили, дело закрыли, и кто знает, сколько ее соучастников гуляют на свободе.

Элиот с назидательным видом погрозил пальцем; он был старше меня лишь на год, но имел дурную привычку обращаться со мной, как с ребенком.

– Нейт, ты вернул ребенка матери. И неважно, что эта мать является гражданской женой бутлегера. Сломлена банда, занимавшаяся похищением людей с целью выкупа, а ребенок вернулся домой целым и невредимым. Именно это теперь нужно общественности.

– Да мне же просто повезло.

– Везет только хорошим полицейским. Об этом деле узнала вся страна, и когда, разговаривая вчера с Линдбергом по телефону, я сообщил ему о твоем приезде, он воспринял эту новость с большим воодушевлением.

Мой скептицизм угасал, на смену ему приходило возбуждение.

– Но Элиот... почему ты предложил меня?

Его лицо осталось строгим и непроницаемым.

– Я не доверяю Айри и Уилсону, то есть я не доверяю их суждениям. Они хорошие следователи, только когда изучают бухгалтерские книги... но они не знают улицы, как знаешь ее ты.

– Ну, спасибо, но...

– Ты вот в чем должен отдавать себе отчет, Нейт. Мое предложение послать тебя туда было с энтузиазмом встречено в различных кругах.

– Но почему, черт возьми?

Он пожал плечами.

– Разные люди хотят, чтобы ты поехал туда по разным причинам.

– Например, каким?

Элиот перечислил их по пальцам.

– Линдберг хочет этого потому, что для него ты своего рода полицейский-герой, который спас ребенка. Я, посылая тебя туда, преследую свои цели. Но... в управлении есть люди, которые хотят, чтобы ты поехал туда, потому что считают, что в случае чего с тобой всегда можно будет договориться.

Я начал испытывать раздражение и переменил положение на стуле.

– И все из-за того, что когда-то я...

Он поднял руку.

– Нейт, я знаю. Дело Лингла помогло тебе стать сыщиком в штатском. Но оно также преподнесло тебе урок, которого ты не ожидал. Я полагаю, ты до сих пор носишь браунинг, которым твой отец...

После секундного замешательства я кивнул.

Он вяло улыбнулся.

– У меня мало связей среди полицейских, Нейт. Ты один из немногих людей в чикагской полиции, кому я могу доверять. Я уверен в тебе, а те люди, которые думают, что тебя можно купить за десять долларов, ошибаются.

– Ты чертовски прав, Элиот, – сказал я. – Для этого потребуется по крайней мере сто долларов.

Он не знал, улыбнуться ему или нет, и просто покачал головой.

– Нам пора, – сказал он, вставая. – Я хочу, чтобы ты послушал, что скажет Снорки.

* * *

Тюрьма графства Кук находилась в Вест-Сайде недалеко от места, где я дежурил раньше, в Боханке, квартале, куда мэр Сермак переместил и тюрьму, и суд графства. Его честь сделал это, как он заявил, «для развития недвижимости в районе». Это было самым откровенным заявлением, которое когда-либо делал чикагский мэр.

Помощник начальника тюрьмы Джон Домен отвез нас в железном лифте на пятый этаж, и мы оказались перед массивной, огороженной железной решеткой дверью, на которой была надпись: «Секция». Домен повернул два раза тяжелый ключ в замке, открыл дверь, и мы увидели решетку, за которой находилась огромная, светлая, забетонированная комната – камера Альфонса Капоне; камера, которая свободно могла вместить пятнадцать человек, тем более что учреждение это было ужасно перенаселенным. Снаружи у решетки лицом к камере сидел дежурный с дубинкой на ремне.

Я много лет жил в королевстве Снорки и теперь с некоторым волнением приближался к тронному залу монарха, хотя он и был сделан из бетона и стали.

Капоне, который был не в серой тюремной робе, но в синем фланелевом костюме и коричневой рубашке без галстука, играл за столом в карты с единственным своим соседом по камере – маленьким, симпатичным молодым человеком лет девятнадцати. Когда мы поднимались в лифте, Домен поделился с нами, что Капоне дали сокамерника, чтобы он проводил с ним время за игрой в мяч и карты. Теперь, когда я глядел на этого субтильного белокожего паренька, выражение «игра в мяч» обретало для меня новый смысл.

– Несс! – воскликнул Капоне, поднялся и подошел к решетке с протянутой громадной рукой.

На лице Элиота появилась слабая ироническая улыбка, когда он пожимал руку, просунутую через решетку.

– Мы не обижаемся друг на друга, правда? – проговорил Капоне с обезоруживающей улыбкой.

– Разумеется, – сказал Элиот.

Капоне отнюдь не был гигантом, как предполагали многие, кроме того, как и его противник Элиот Несс, он был гораздо моложе, чем думали люди: ему было, пожалуй, тридцать два или тридцать три года. Однако плечи его были широкими, как у спортсмена, а голова круглой, как тыква. Его полное лицо создавало обманчивое впечатление – толстым он не был.

Что меня действительно поразило, так это его глаза: зеленовато-серые, маленькие, круглые и сверкающие, наполовину скрытые черными густыми бровями, сходящимися на переносице.

Его большие мускулистые руки смотрелись очень эффектно, когда он положил их на прутья решетки, однако ноги его в черных кожаных туфлях с острыми носками были маленькими, почти изящными.

– Есть какие-нибудь новости? – с озабоченным видом спросил Капоне.

– Что тебя интересует, Аль? – ответил Несс встречным вопросом.

– Ребенок!

– Никаких.

Капоне скорбно вздохнул.

Я стоял позади Несса, возле сидящего охранника. Элиот не представил меня, и Капоне не обращал на меня никакого внимания. Да и зачем мне было вмешиваться в разговор старых приятелей?

Кроме того, мне было весело от мысли, что Капоне, возможно, принял меня за Неприкасаемого[3].

– Поймите, мистер Несс, я не прошу, чтобы мне делали уступки. Если я ничего не смогу сделать для этого ребенка, бросьте, черт возьми, меня обратно в тюрьму.

– По-моему, ты и так в тюрьме, Аль.

– Послушайте, я знаю, как вы ко мне относитесь. Но если меня выпустят отсюда, я дам любую подписку, какую попросят. Если, конечно, они заинтересованы в том, чтобы ребенок вернулся к родителям.

Капоне старался, чтобы его беспокойство за судьбу Чарльза Линдберга-младшего прозвучало искренне, но слова его больше походили на угрозу.

– Можете сопровождать меня, Несс, если хотите. Не отходите от меня ни днем ни ночью, пока мы не вернем ребенка родителям.

– Кроме тебя и меня, никого не будет, а, Аль?

– А сюда я пришлю своего младшего брата, который останется в тюрьме вместо меня до моего возвращения. Неужели вы думаете, что я предам своего родного брата и оставлю его здесь? Я не сделаю этого, хотя мне бы очень хотелось сбежать от великого Элиота Несса!

Несс промолчал; за него все сказала его слабая ироническая улыбка.

Серое лицо Капоне начало краснеть. Веки его зеленовато-серых глаз приподнялись. Смазливый парнишка в камере раскладывал пасьянс, не обращая на нас внимания. Солнечный свет, проникающий через зарешеченные окна, рисовал на полу узоры.

Капоне попытался превратить свой гнев в душевный порыв.

– Дайте мне возможность показать, на что я способен! В течение двадцати четырех часов я уже буду знать, находится ли ребенок в руках профессиональной преступной организации, или его похитил преступник, промышляющий в одиночку. Любой, кто хоть немного связан с преступным миром, знает, что мне можно доверять. Нет такой преступной организации, которая бы не положилась на меня, если бы родители ребенка захотели заплатить выкуп.

– И что ты попросишь у федеральных властей, Аль, если тебе удастся провернуть этот трюк?

Он резанул воздух руками, словно арбитр во время футбольного матча.

– Это не трюк. Если я ничего не смогу для вас сделать, то вернусь сюда, и пусть надо мной продолжает вершиться правосудие.

– Ты не ответил на мой вопрос, Аль. Чего ты захочешь, если добьешься успеха?

Руки его сжались в кулаки размером в футбольный мяч. На лбу начала пульсировать вена, шрам на полной щеке побелел. Лицо его стало очень напоминать морду быка, увидевшего красный плащ.

– А вы что, не догадываетесь, Несс, черт возьми? Я хочу выйти отсюда! Я хочу, чтобы этот чертов приговор отменили! Чего я еще могу хотеть, черт возьми?! Меня посадили по ложному обвинению! Меня предали!

Капоне пошел на сделку о признании вины, которая бы позволила ему после выплаты налогового долга отделаться двумя с половиной годами тюрьмы. Этот срок мог бы быть сокращен за его примерное поведение. Однако судья Уилкерсон не принимал участия в этой сделке и приговорил его к одиннадцати годам в федеральной тюрьме.

– Вы, молодчики, хотите, чтобы я выложил триста тридцать шесть тысяч долларов! Я не знаю, откуда вы взяли эти цифры! Вы даже не доказали, что я получил хоть один доллар. Возможно, вы доказали, что я истратил немного денег, но это еще не говорит о том, что я имел доход. Я мог тратить деньги, которые мне дали мои преданные друзья. А вы не имеете права облагать налогом подарки!

– Как говорится, Аль, объясни это судье.

– Судье?! Этот сукин сын даже не выпускает меня под залог! Других людей, осужденных за неуплату подоходного налога, освободили до того времени, когда Верховный суд рассмотрит их апелляции. Но только не Капоне! Они хотят, чтобы я сгнил в этой тюрьме. Они заставляют меня оплачивать судебные издержки – с другими так не поступают. Я заплатил уже пятьдесят тысяч!

Несс стоял со скрещенными на груди руками; улыбки на его лице больше не было, и, как мне показалось, терпение его тоже подходило к концу.

Снорки тоже это почувствовал.

– Я просто не понимаю вас, ребята, – сказал Капоне, стараясь говорить сдержаннее, но голос его все больше напоминал вой. – Когда одиннадцать лет назад я впервые приехал в Чикаго, в кармане у меня было только сорок баксов. Я занялся бизнесом, который никому не приносил вреда. Сейчас много говорят о безработице. А я дал работу безработным. По меньшей мере триста молодых людей получают от меня от ста пятидесяти до двухсот долларов в неделю, зарабатывая их на безобидном пивном бизнесе. Выключите меня из этого дела – и эти мои люди потеряют работу, а у них у всех есть семьи и дома. Как вы думаете, чем они начнут заниматься? Пойдут на улицу и начнут просить милостыню? Нет. Эти люди раньше занимались разбоем, ограблением банков и еще более страшными делами, а я вытащил их из этого мира и дал им настоящую работу. Куда они пойдут и чем займутся, если вы отстранили меня от дела?

– Для них мы тоже найдем место в тюрьме, Аль.

Его глаза засверкали.

– Вот мы какие, сильные мира сего! Облагая бутлегера подоходным налогом, вы получаете долю его прибыли, то есть становитесь его пособниками и подстрекаете взвинчивать цены. Это все равно, что генеральный атторней потребует свою долю у парня, ограбившего банк.

– Старая песня, Снорки. Очень старая.

Ярость так и кипела в Капоне, но он сдерживал себя.

– Послушайте, послушайте, – сказал он, помахав рукой в примирительном жесте, – не обращайте внимания на мои слова. Забудьте о них. Я просто хочу вам помочь. Во всей Америке не найдется человека, который бы не хотел вернуть этого ребенка его родителям, чего бы это ему ни стоило.

Он указал на фотографию своего юного сына, висящую в позолоченной рамке над его кроватью.

– Представляю, – сказал он, и серо-зеленые глаза его блеснули на печальной маске круглого лица, – что чувствует сейчас полковник Линдберг. Я плачу от сострадания, когда думаю о нем и его очаровательной жене.

– Ты это серьезно?

Губы Капоне начали кривиться в презрительную ухмылку, но он снова принял серьезное выражение и кротко сказал:

– Они вас послушают, Несс. Скажите им.

– Но сначала ты мне скажи что-нибудь новое. Ты уже разыгрывал этот номер перед капитаном Стейджем и Каллаханом из секретной службы... Но если ты хочешь убедить меня, скажи мне то, чего не говорил другим. Скажи мне откровенно, почему ты так уверен, что сможешь вернуть ребенка домой?

Тишина петлей повисла в воздухе.

Капоне облизал свои жирные губы и стараясь, чтобы его слова звучали как можно убедительнее, произнес:

– Есть вероятность, что этот ужасный поступок совершил парень, который когда-то выполнял для меня кое-какую работу. Сейчас он не работает на меня. Понимаете? Но если он сделал это и я смогу его найти – а я смогу его найти, – то мы сможем вернуть ребенка родителям.

– Кто этот парень, Аль? Назови мне его имя.

– Почему, черт возьми, я должен сказать это вам?

– Потому что ты беспокоишься за этого ребенка. Потому что ты плачешь по ночам из-за этого «ужасного поступка».

Капоне поднял голову и с подозрением посмотрел на Несса.

– Если я скажу вам, вы отнесетесь к этому как к проявлению моей... искренности?

– Возможно.

Сверкающие глаза сузились в щели.

– Конрой, – сказал он.

– Боб Конрой?

Он кивнул своей большой головой.

Элиот подумал немного, потом проговорил так, как будто обращался к самому себе:

– Конрой удрал из Чикаго несколько лет назад. Говорили, что Конрой был одним из стрелков во время бойни в День святого Валентина. Ходили слухи, что он подался на Восток, когда полиция принялась разыскивать участников этого шумного дела. Капоне схватился за прутья решетки.

– Я смогу найти Конроя. Выпустите меня отсюда. Позвольте мне помочь вам.

Несс вежливо улыбнулся Капоне.

– Я не выпущу тебя из этой камеры, даже если ты спасешь сотню детей.

Круглое лицо налилось кровью.

– До свидания, Спорки.

– Только друзья так меня зовут, – зловеще произнес гангстер. – Ты, сукин сын... за кого, черт возьми, ты себя принимаешь...

– Я Элиот Несс, – весело сказал Элиот Несс. – А ты – ты находишься там, где тебе и следует находиться.

Когда охранник открывал для нас большую железную дверь, Капоне, сзади закричал:

– Я сообщу об этом в газетах. Линдберг узнает о моем предложении!

В лифте Элиот заметил:

– Линди, наверно, уже знает об этом. Поэтому к нему едут Айри и Уилсон. Он хочет с ними посоветоваться.

– Ты всерьез относишься к словам Капоне?

– Сегодня утром его предложение обсуждали президент, Гувер и его кабинет.

– Боже.

– Генеральный атторней предложил выяснить, нужно ли будет передавать предложение Капоне на рассмотрение федерального окружного апелляционного суда.

– Ради Бога, Элиот. Капоне просто отчаянно пытается любым путем вырваться из тюрьмы...

– Правильно. Но насколько он отчаялся?

– Что ты имеешь в виду?

– Не настолько ли, что самому организовать это похищение, чтобы потом «раскрыть» его и заслужить себе свободу?

Лифт остановился.

– А ты как думаешь, Элиот?

– Я думаю, от Капоне можно ожидать все что угодно, – ответил он.

Глава 3

Дорога в имение Линдберга носила название Федербед Лейн[4], однако извилистая, грязная и изрытая колеями, она не оправдывала своего названия и едва ли располагала к отдыху. Она пробудила меня от крепкого сна, в котором я пребывал почти с самого отъезда от вокзала «Грэнд Сентрал Стэйшн» в десять часов утра и до тех пор, пока поезд Твентис Сентшери Лимитед изверг меня из своих уютных недр на станцию и оставил на попечение мрачного напыщенного англичанина по имени Оливер Уэйтли.

Высокий, сухопарый, однако не производящий впечатления худого, с прилизанными сзади редеющими темными волосами, Уэйтли был дворецким, а не водителем полковника Линдберга, и, судя по всему, презирал эту обязанность. Я попытался завести с ним разговор, но он холодно игнорировал все мои попытки. Тогда я замолчал, прислонился плечом к дверце коричневого «франклин-седана» и задремал.

Мне хотелось спать. Почти всю ночь я провел на ногах, переходя из вагона для курящих в вагон-ресторан и обратно, и выпил немножко больше, чем требуется для хорошего сна. Чикагское полицейское управление соблаговолило приобрести для меня билет на самое дешевое место в поезде – впрочем, я был счастлив уже тем, что еду не в багажном вагоне, – и я лишь урывками спал на верхней полке пульмановского плацкартного вагона.

Хотя причина плохого сна состояла не в месте, на котором я спал, а во мне самом. Я волновался. Я никогда прежде не выезжал на Восток и не встречался с такими знаменитостями, как полковник Чарльз Август Линдберг, если не считать Аля Капоне, с которым, по большому счету, я тоже никогда не встречался. К тому же Линдберг был одним из немногих людей на этой бесславной планете, которыми искренне восхищался и которых уважал даже такой неисправимый чикагский циник, как ваш покорный слуга.

Лишь на несколько лет старше меня, Линдберг был несомненно одним из самых знаменитых и уважаемых людей в мире. Каких-то пять лет назад он на маленьком одномоторном самолете под названием «Дух Святого Луи» пересек Атлантический океан; эта увеселительная прогулка длиной в 3610 миль – первый одиночный беспосадочный перелет из Нью-Йорка в Париж – мгновенно превратила скромного долговязого юношу (тогда ему было двадцать пять лет от роду) в международную знаменитость. Сам того не ожидая, он заслужил сотни наград и медалей, в том числе крест «За выдающиеся заслуги в области авиации» и почетную медаль Конгресса США. Судя по статьям в газетах и кадрам кинохроники, он был спокойным, даже робким парнем со Среднего Запада, который сумел стать американским героем во времена безнравственности и коррупции.

Я не верил в героев, но даже для меня Линдберг был героем. Я испытывал странное волнение и тревогу оттого, что мне предстояло встретиться с ним в такой трудный и нерадостный момент его жизни.

– Поганая земля, – вдруг сказал Уэйтли басом, от которого окна «седана» задребезжали, а я окончательно проснулся.

– Что?

Уэйтли повторил, и оказалось, что это одно слово, а не два:

– Саурленд. Иногда ее называют «забытой землей».

Дворецкий, весь в траурно-черном, с величественным видом отстранился от руля и большой головой кивнул в сторону окна на густые заросли, через которые была проложена эта частная дорога, покрытая сейчас грязью.

– Говорят, – сказал он, – что гессенские наемники сделались жертвой этих дебрей, перестали воевать и осели здесь. – Он посмотрел на меня зловещим взглядом. – Они смешали свою кровь с индейской кровью.

Он проговорил это так, как будто речь шла о ритуальном заклании, а не о добровольном совокуплении с краснокожими женщинами.

– А в Саурлендских горах прятались беглые рабы, – мрачно добавил он.

– Держу пари, что и они смешали свою кровь с индейской, – сказал я и прищелкнул языком.

Уэйтли кивнул, лицо его по-прежнему было угрюмым.

– Потомки гессенцев и те, кого они здесь наплодили, ютятся теперь в жалких лачугах, а то и просто в пещерах на этих холмах и горах.

– Отличное место для публичного дома, – заметил я.

– Полковник выбрал свой участок, находясь в самолете, – сказал Уэйтли, переключив скорость «седана», а заодно и себя на другую тему. Ему вдруг расхотелось говорить о диких шайках полукровных горцев, однако тон его по-прежнему оставался холодным. Он оторвал большую руку от руля и указал ею в воздух. – Полковник и миссис Линдберг выбрали вершину холма, где не бывает тумана.

– Значит, у него есть посадочная полоса?

Уэйтли кивнул.

– Даже эта грязная дорога отбивает охоту ездить сюда у путешественников и туристов. Полковнику нравится жить в уединении. Отдаленное от света имение – необходимость для Линдбергов.

– И обязанность.

Он медленно повернул ко мне свой длинный нос.

– Извините?

– Живя в этой глуши, они являются легкой мишенью, скажем, для кровожадных полукровных горцев или для похитителей людей.

Уэйтли фыркнул и до самого имения больше не отрывал взгляда от дороги.

Впереди у побеленной каменной стены имения с коваными железными воротами стояло много автомобилей и машин скорой помощи. На некоторых автомобилях были знаки, указывающие на их принадлежность к определенной службе новостей; ну а машины скорой помощи были старым трюком: они были переоборудованы в передвижные фотолаборатории; разумеется, сирены при этом сохранялись, и они могли передвигаться с большой скоростью, когда в этом была необходимость. Рядом на холодном мартовском воздухе, смешивая дым сигарет и сигар с клубами пара изо ртов, стояли сотни репортеров, фотографов и операторов кинохроники, слетевшихся со всей страны, словно мухи на труп животного. Довольно далеко от ворот, но в пределах видимости стоял ветхий заброшенный дом, ставший приютом для десятков газетчиков.

Ворота охраняли несколько полицейских из Нью-Джерси. Они казались такими же мрачными, как и погода в Саурленде. На них были светло-синие форменные куртки, фуражки с кожаным козырьком и брюки для верховой езды в желтую полоску.

– Они похожи на мальчиков-хористов из «Студента-принца», – сказал я.

Уэйтли изогнул одну бровь, кажется, в знак согласия, когда нас пропустили в ворота.

Больше, чем средний дом, но меньше, чем дворец, особняк Линдберга, стоящий на небольшом, очищенном от леса участке земли, представлял собой живописное строение в два с половиной этажа с двумя фронтонами, затерявшееся среди лесов и холмов Саурленда. Дорога обогнула побеленный дом, миновала широкий двор, свернула на запад, и мы оказались на небольшом мощеном дворе, запруженном машинами. Частокол, окружающий большой, похожий на французскую помещичью усадьбу дом, придавал ему уютный, цивилизованный оттенок, как и ветряная мельница, лопасти которой то и дело принимались вращаться под действием холодного ветерка, однако все это никак не компенсировало одинокости этого окруженного девственной природой островка.

Все имение оставляло впечатление незавершенности: если не считать посадочной полосы за двором перед домом, участок вокруг дома еще не был благоустроен – он представлял собой унылую мешанину из снега, сорняков и грязи. На большинстве окон в доме не было занавесок.

– Когда Линдберги переехали сюда? – спросил я у Уэйтли, когда он остановил машину.

– Они приезжали сюда только на уик-энды, – ответил он.

– И давно они начали приезжать сюда? – спросил я, хотя был уверен, что люди не могли жить в этом имении больше одного-двух месяцев.

Уэйтли подтвердил мое предложение:

– С января.

– Где они живут остальное время?

Уэйтли нахмурился, как хмурятся взрослые люди, когда дети задают им одни и те же бессмысленные вопросы.

– В Некст Дэй Хилле.

– Это где?

– Поместье Морроу. В Энглвуде. Пойдемте.

Он вылез из машины, и я тоже. День был холодным и пасмурным, и я был рад, что взял с собой перчатки. Уэйтли вытащил из машины мою сумку и подал мне. Я думал, что он сам понесет ее, но он не был моим дворецким, и мне пришлось тащить ее самому.

Я последовал за высоким англичанином к гаражу на три машины. Он открыл дверь, и нашему взору предстала группа копов, работающих на временном командном, пункте. Была вторая половина дня воскресенья, но никто не отдыхал. Полицейский у коммутатора отчаянно манипулировал штепселями, переключая звонки на соседний походный стол, заставленный телефонами, вокруг которого столпились люди в штатском; за двумя другими столами полицейские в форме сортировали почту, выбрасывая ненужную корреспонденцию в уже переполненные корзины. Трещали два телетайпа, выплевывающие бумагу прямо на цементный пол, на котором извивались телефонные провода и электрические шнуры; запах дыма сигарет и сигар смешивался с запахом дымящегося горячего кофе.

– Здесь, сэр, – сказал мне Уэйтли; слово «сэр» у него прозвучало удивительно дерзко, – собираются сотрудники полиции.

– Эй, – сказал я, – я должен поговорить с...

Но в этот момент он вышел и закрыл дверь, не дав мне договорить фразы, заключительным словом которой должно было стать слово «Линдберг».

Ко мне со скучающим видом подошел пузатый круглоголовый полицейский лет пятидесяти с жесткими маленькими глазами за очками с проволочной оправой и лицом, таким же помятым, как и его коричневый костюм.

– Кто ты такой? – спросил он монотонным голосом, который едва не сорвался на крик. – Что тебе нужно?

Я решил, что следует показать ему свой жетон, что и сделал после того, как положил саквояж.

– Геллер, – сказал я, – Чикагское полицейское управление.

Он не взглянул на жетон, а продолжал смотреть на меня, потом медленно уголок разреза в том месте, где должен был быть его рот, приподнялся – то ли от удивления, то ли от отвращения, то ли и от того, и от другого.

– Я приехал, чтобы встретиться с полковником.

– У нас здесь несколько полковников, сынок.

Я пропустил эту фамильярность мимо ушей и спрятал жетон.

– Вы здесь старший?

– Старший здесь полковник Шварцкопф.

– О'кей. Позвольте мне тогда, поговорить с этим полковником.

– Он сейчас совещается с полковником Линдбергом и полковником Брекинриджем.

– Ну тогда скажите им, что прибыл полковник Геллер.

Он ткнул меня в грудь своим твердым указательным пальцем:

– Это не смешно, сынок. К тому же тебя никто сюда не звал. Тебе здесь нечего делать. Лучше тебе вернуться в Чикаго вместе с остальными жалкими проходимцами.

– А еще лучше тебе поцеловать мою задницу, – весело сказал я.

Маленькие глазенки расширились, он хотел на меня наброситься.

– Не трожь меня, старик, – дружески предупредил я его, подняв одну бровь и указательный палец.

Более тридцати пар глаз копов штата уставились на меня, готового сойтись в рукопашной с зарвавшимся коллегой, вероятно, каким-нибудь несчастным инспектором.

Это был неприятный момент, который мог закончиться плачевно для меня.

Я поднял обе руки ладонями наружу, сделал шаг назад и улыбнулся.

– Извините, – сказал я. – Я проделал длинный путь и немного утомился. Здесь все находятся под давлением, и у всех нервы немножко напряжены. Давайте не будем ссориться, а то газетчики выставят нас круглыми дураками.

Инспектор (или кто он там был) подумал над этим, потом холодно и достаточно громко, чтобы как-то спасти свою репутацию, произнес:

– Покинь командный пост. Тебе здесь нечего делать.

Я кивнул, поднял свой саквояж и вышел из гаража.

Качая головой, проклиная тупость инспектора и свою, я постучался в дверь недалеко от большого гаража. Я хотел уже стучаться второй раз, когда она приоткрылась, и из нее выглянуло бледное и красивое женское лицо; коротко подстриженные волосы дамы были такими же темными, как ее большие карие глаза, страстный блеск которых несколько контрастировал с ее розовощекой, свежей красотой.

– Да, сэр? – спросила она, произнеся букву "р" на шотландский манер, тоном, в котором сквозила тревога.

Я снял свою шляпу и улыбнулся вежливо.

– Я полицейский. Приехал сюда из Чикаго. Полковник Линдберг просил...

– Мистер Геллер?

– Да, – сказал я, радуясь тому, что меня не только приняли за человеческое существо, но и узнали. – Натан Геллер. У меня есть удостоверение личности.

Она улыбнулась усталой, но обаятельной улыбкой.

– Пожалуйста проходите, мистер Геллер. Вас ждут. – Взяв мое пальто, шляпу и перчатки, она сказала: – Меня зовут Бетти Гау. Я работаю на Линдбергов.

– Вы были нянькой ребенка.

Она кивнула и повернулась ко мне спиной, прежде чем я успел ее еще о чем-то спросить, и я пошел за ней через комнату, похожую на приемную, – хотя в тот момент в ней никто не читал журналов, не слушал радио и не сидел за столиком для игры в карты, – в коридор. Следуя за ее аккуратным, мерно подрагивающим под простым бело-голубым платьем в клеточку задком, я впервые в этот день испытал положительные эмоции.

В кухне, площадь которой была больше площади моей однокомнатной квартиры, женщина лет пятидесяти с лошадиным лицом в белой поварской одежде мыла посуду. За большим круглым дубовым столом, сложив руки словно для молитвы, сидела маленькая изящная женщина лет двадцати пяти с красивыми голубыми глазами, в которых застыла тревога, и печальной улыбкой на строгом прекрасном лице. Перед ней на столе стояли явно не тронутые чашка с мясным бульоном и поменьше – с чаем.

Я сглотнул и остановился. Сразу узнал в ней жену полковника Линдберга, Энн.

– Извините, – пробормотал я.

– Миссис Линдберг, – сказала Бетти, сделав жест рукой в мою сторону. – Это мистер Натан Геллер из чикагской полиции.

Бетти Гау удалилась, а Энн Морроу Линдберг поднялась – я не успел попросить ее не вставать – и протянула мне руку. Я пожал ее – кожа была холодной, зато улыбка теплой.

– Спасибо, что вы приехали, мистер Геллер. Я знаю, мой муж очень хочет встретиться с вами.

На ней было простое темно-синее платье с белым воротником; темные волосы ее были зачесаны назад и завязаны голубым клетчатым шарфом.

– Я тоже очень хочу с ним встретиться, – сказал я. – Это будет большая честь для меня, мэм. Жаль только, что встреча наша произойдет при столь печальных обстоятельствах.

Она попыталась улыбнуться веселее, но это у нее не получилось.

– Возможно, с помощью таких людей, как вы, обстоятельства изменятся в лучшую сторону.

– Я надеюсь на это, мэм.

Ее печальные глаза блеснули.

– Вам не обязательно называть меня «мэм», мистер Геллер, хотя я очень признательна вам за вашу галантность. Вы устали с дороги? Должно быть, устали. Боюсь, вы опоздали на ленч... Но ничего, мы что-нибудь найдем для вас.

Я был тронут; я почувствовал, что глаза мои увлажнились, постарался взять себя в руки, но, черт возьми, я был тронут. Эта женщина столько перенесла за последние четыре или пять дней и все еще была способна заботиться о ком-то – проявлять искреннюю заботу о том, что у меня была трудная дорога и что я опоздал на ленч.

В следующий момент она уже сама рылась в холодильнике, в то время как женщина, которая, очевидно, была поварихой, продолжала безмолвно мыть посуду.

– Надеюсь, вы не откажетесь от бутербродов, – сказала миссис Линдберг.

– Пожалуйста, э... вы зря беспокоитесь...

Она посмотрела на меня через плечо.

– Геллер – еврейская фамилия, не так ли?

– Да. Но моя мать была католичкой. – «Господи, почему тон у меня получается извинительным», – подумал я.

– Значит, вы едите ветчину?

Боже, сколько можно говорить о моих религиозных убеждениях?

– Конечно, – сказал я.

Вскоре я сидел за столом рядом с печально улыбающейся Энн Линдберг, которая с удовольствием смотрела, как я поглощал приготовленный ею бутерброд с ветчиной и сыром. Бутерброд был совсем неплохим, хотя лично я предпочитаю майонезу горчицу.

– Мне очень жаль, что вам пришлось ждать встречи с Чарльзом, – сказала она, сделав глоток чая, (мне она тоже налила чашку). – Как вы уже, наверное, заметили, здесь сейчас царит суматоха.

Я кивнул.

– Правда, последние два дня стало поспокойнее. Зато первые несколько дней здесь было настоящее столпотворение. Сотни людей приходили, уходили, сидели повсюду... на лестнице, на раковине... спали прямо на полу, расстелив газеты и одеяла.

– Пресса – это проблема, – сочувственно поддакнул я.

– Ужасная, – согласилась она. – Но полицейские не пускают сюда газетчиков... Впрочем, справедливости ради надо сказать, что репортеры очень помогли мне, когда я дала им список продуктов, которыми следует кормить Чарли.

Чарли, разумеется, был ее пропавший сын.

– Они опубликовали его по всей стране, – с удовлетворением продолжала она. – Знаете, он простужен. – Она сделала глотательное движение и вновь улыбнулась своей печальной обворожительной улыбкой. – Я восхищаюсь такими людьми, как вы, мистер Геллер.

Я чуть не подавился.

– Как я?

– Вы так самоотверженны и так беззаветно преданы своему делу. В вас столько энергии.

Она явно меня раскусила.

– Вы вернули матери ребенка, – сказала она, – не так ли?

– Э... да... но...

– Не надо скромничать. Если бы вы только знали, какие мы с Чарли связываем с вами надежды.

Она потянулась и сжала мою руку.

Неужели я дал ей призрачную надежду? Возможно. Но, быть может, лучше призрачная надежда, чем никакой надежды.

– Извините, – произнес кто-то позади нас.

Голос раздался в дверях, ведущих в комнату для слуг и наружу, он принадлежал мужчине, и моей первой мыслью было, что это Линдберг. Однако вместо него перед нами предстал высокий, около шести футов, мужчина лет сорока с квадратной челюстью, зачесанными назад светлыми волосами и маленькими, аккуратно подрезанными и нафабренными усами. На нем был офицерский вариант синей формы с бриджами для верховой езды в желтую полоску; ему не хватало только стека, монокля и сабли.

– Полковник Шварцкопф, – сказала Энн Линдберг, не вставая, – это Натан Геллер из Чикагского полицейского управления.

Шварцкопф кивнул, видимо, устояв перед соблазном щелкнуть каблуками.

– Мистер Геллер, можно вас на минутку?

– Полковник, – сказала Энн, встревоженная выражением лица и тоном Шварцкопфа. – Я подумала, вы совещаетесь с Чарльзом:

– Да, миссис Линдберг. Но они с полковником Брекинриджем захотели поговорить наедине. Мистер Геллер?

Я поблагодарил Энн Линдберг за ее доброту вообще и ее бутерброд с ветчиной в частности. Шварцкопф отвесил ей официальный поклон, что вышло у него довольно нелепо, и мы с ним перешли в комнату за кухней – просторную, заполненную провизией кладовую.

Он посмотрел на меня с презрением и ни с того ни с сего начал ругаться:

– Не знаю, чем вы там, голубчики, занимаетесь в Чикаго. Судя по тому, что я узнаю из газет, дела у вас идут из рук вон плохо. Убийство на улице. Коррупция в городском совете. Без фэбээровцев вы не могли арестовать Капоне.

– Крайне интересно все это слышать о Чикаго, но, кажется, я должен встретиться с полковником Линдбергом.

Его карие глаза уставились на меня, словно дуло двустволки.

– В Нью-Джерси я руковожу подразделением в сто двадцать отборных, боевых и дисциплинированных человек, – Он ткнул меня в грудь указательным пальцем – точно как инспектор в гараже. – Вы здесь на моей территории, мистер. И будете играть по моим правилам или совсем выйдете из игры.

Я схватил его палец в свой кулак; я не стал сжимать его, мне не хотелось причинять ему боль. Я просто взял его палец и отвел от своей груди. Глаза и ноздри его расширились.

– Не трожь меня, – посоветовал я ему, – не то форма твоя может, не дай Бог, помяться.

Я отпустил его палец, и он с негодующим видом опустил руку.

Сквозь сжатые зубы он произнес:

– Вы грубо и непочтительно отнеслись к одному из моих ведущих сотрудников, инспектору Уэлчу, который стоит двоих таких, как вы. Вы использовали, разговаривая с ним и со мной, вульгарный язык, который, возможно, допустим в чикагских кругах, но который не потерпят здесь, мистер, в моем окружении.

Я изобразил на своем лице довольную улыбку.

– Полковник Шварцкопф, позвольте мне разъяснить вам две вещи. Во-первых, я нахожусь здесь для того, чтобы давать советы и оказывать помощь в поиске пропавшего ребенка, потому что несколько человек, в том числе полковник Линдберг, захотели, чтобы я приехал. Во-вторых, этот мерзавец Уэлч дважды обозвал меня «сынком». Я что, по-вашему, похож на человека, сбежавшего с картины Джолсона?

Эта тирада подействовала на него охлаждающе. Он молча глядел на меня не зная, что сказать и что делать со мной. Однако его злобный взгляд говорил больше слов.

– Я не думаю, что вы поладите с полковником Линдбергом, – наконец проговорил он с ледяной улыбкой на лице.

– Что ж, – сказал я, – в таком случае ведите меня к нему и мы посмотрим, так это или не так.

Он холодно кивнул, и мы пошли.

Глава 4

Наши шаги по полу из твердой древесины повторялись эхом. Я прошел за Шварцкопфом через холл мимо лестницы, ведущей на второй этаж, в большую гостиную, из которой раздавался лай собаки. Собаку я заметил не сразу, но комната оглашалась ее лаем – надоедливым тявканьем истеричной шавки. Слева от меня створчатая дверь вела на пустую террасу, на которой дежурил полицейский из Нью-Джерси в безупречной светло-синей куртке с оранжевым кантом. Несмотря на суету и сутолоку в доме и вокруг него, в этой комнате было пусто, если не считать лающей собаки, которая оказалась маленьким бело-коричневым жесткошерстным фокстерьером. Он лежал на подушке в углу зеленой софы. По обеим концам комнаты стояли незажженные камины, усиливающие впечатление холодности всего дома.

Эта холодность не ограничивалась только температурой: новизна всего, ощущаемая в смутном запахе краски и штукатурки, в отсутствии каких-либо деталей, напоминающих о жильцах (каминная плита была пустой), делала дом безликим и непривлекательным.

– Вэхгуш! – гавкнул Шварцкопф собаке в ответ, когда мы проходили мимо.

Я не понял, что он сказал, мне показалось, он выругался на немецком.

– Эта собачонка не перестает лаять с тех пор, как мы сюда приехали, – проговорил Шварцкопф с плохо скрытым раздражением.

– В ночь, когда произошло похищение, она лаяла?

Шварцкопф покачал головой.

– Помните, что Шерлок Холмс говорил о странном происшествии с собакой ночью?

Шварцкопф, нахмурившись, кивнул в сторону терьера:

– Эта чертова собачонка по ночам спит без задних ног.

– Но здесь все же произошло странное происшествие, – сказал я. – Вы полагаете, преступление совершено кем-то из своих?

Шварцкопф пожал плечами, но весь его вид сказал «да».

Сразу за гостиной на прислоненном к стене стуле с прямой спинкой сидел маленький смуглый человек в костюме-тройке в мелкую черно-серую полоску с кокетливо выглядывающим из нагрудного кармана белым шелковым платком.

– Здорово, полковник, – приветствовал он полковника, не вставая. Говорил он с явно нью-йоркским акцентом.

Полковник, которому этот парень, видимо, нравился еще меньше, чем я, только хрюкнул.

– Вы нас не представите? – спросил нахальный коротышка, кивнув в мою сторону. У него на коленях лежала малоформатная газета «Дэйли Вэйриэти».

– Нет, – сказал Шварцкопф, проходя мимо парня.

Я ткнул большим пальцем назад в сторону парня и хотел уже задать вопрос, однако Шварцкопф остановил меня:

– Потом, не время...

Он остановился перед большой белой дверью и постучался.

– Входите, – сказали внутри. Голос принадлежал молодому мужчине, и в нем чувствовалась усталость.

Линдберг, стройный, светловолосый, красивый, измученный на вид, без галстука и с расстегнутым воротником рубашки, стоял за большим темным дубовым столом, заваленным письмами и телефонограммами, разглаживал пиджак своего коричневого костюма и улыбался мне, протягивая руку, словно мы с ним были старыми друзьями. Напротив него сидел худощавый, аристократической внешности мужчина лет пятидесяти с поседевшими волосами и усами, в строгом сером костюме-тройке. Он тоже встал, когда я вошел, и я увидел, что ростом он ничуть не меньше Линдберга, у которого было шесть футов и три или четыре дюйма.

– Вы, должно быть, мистер Геллер, – сказал Линдберг, кивнул мужчине в черном и добавил: – А это мой адвокат, полковник Генри Брекинридж из Нью-Йорка.

Я протянул руку и ощутил, как и ожидал, крепкое рукопожатие Линдберга; Брекинридж тоже крепко пожал мне руку и улыбнулся сдержанно, деловито, но дружелюбно. У него было доброе с нежными чертами лицо, но серые с голубоватым отливом глаза под четким изгибом черных бровей свидетельствовали о сильном характере.

Линдберг указал на стул рядом с Брекинриджем, я сел, а Шварцкопф остался стоять по стойке «вольно». Улыбка исчезла с лица Линдберга.

– Извините за недоразумение. Уэйтли должен был привести вас прямо ко мне.

– Ничего страшного, полковник.

Он сел.

– И все же извините, если вам причинили некоторые неудобства. Бог свидетель, мы очень благодарны вам за присутствие здесь. Я знаю, Энн очень рада, что вы взялись за это дело. Ей известно о вашей успешной борьбе с похитителями ребенка в Чикаго.

– Э... благодарю вас. Я приехал, чтобы помочь, если смогу.

Адвокат Брекинридж заговорил густым мелодичным голосом, который, должно быть, хорошо служил ему в суде.

– Сегодня вечером должны приехать также агенты Айри и Уилсон из министерства финансов.

– Они толковые ребята, – сказал я.

– Мне звонил Элиот Несс, – сказал Линдберг. – Он очень положительно отозвался о вас, мистер Геллер. Мы надеемся, что вы сможете задержаться здесь до тех пор... э... пока Чарли не вернется домой к своей матери.

– Я тоже на это надеюсь.

– Я разговаривал с мэром Сермаком, – сказал Линдберг, – и он дал понять, что ваше управление назначит вас сюда на срок, который определю я.

– Э... это замечательно. – Хотя мне показалось странным, что меня назначают непосредственно в подчинение отца похищенного ребенка; почему не под начало Шварцкопфа? Впрочем, этого мне хотелось меньше всего.

Зазвонил телефон, и Линдберг взял трубку. Отвечал он односложно, и я не уловил сути разговора. Я начал обводить глазами обшитый панелями кабинет. Несколько стен были заставлены полками с книгами, но не обычными непрочитанными томами в кожаных переплетах, которые можно видеть в богатых домах, – романы и сборники стихов здесь соседствовали с научными фолиантами и книгами об авиации. Камин у противоположной к двери стене обдавал комнату приятным теплом; над каминной доской висела обрамленная аэронавигационная карта. Через простыню, которой было занавешено окно позади меня, пробивался свет. Из того, что я прочитал, я знал, что это окно расположено непосредственно под тем, через которое в дом проникли похитители. Прямо над нами должна была находиться детская.

В этой комнате ничто не напоминало о славе хозяина дома: не было точных копий его серебристого моноплана, не было медалей и призов. Если не считать прочитанных и перечитанных книг и нескольких семейных фотографий в рамках на его столе, среди которых одна изображала кудрявого и пухлого Чарльза Линдберга-младшего, – этот кабинет казался таким же нежилым, как и остальные комнаты дома.

Линдберг положил трубку и сдержанно улыбнулся.

– В Хартфорде задержали Реда Джонсона.

– Отлично! – сказал Шварцкопф.

Мне показалось странным, что этот звонок адресовался непосредственно Линдбергу; по идее, ответить на него должен бы был главный следователь, каковым являлся Шварцкопф. С чего бы это глава полиции Нью-Джерси отчитывался перед отцом потерпевшего? Мне становилось все любопытнее.

– Ред Джонсон, – сказал я, вспоминая сообщения в газетах. – Кажется, он моряк и приятель няньки вашего сына, Бетти Гау?

Линдберг кивнул, однако лицо его осталось непроницаемым. Он был бледен, с ввалившимися глазами, но каких-либо эмоций на его лице прочитать было невозможно.

– Хартфордские ребята допросят его «с пристрастием». Они умеют это делать, – сказал Шварцкопф. – Но мы тоже попробуем его допросить.

– Вы познакомились с Бетти? – спросил меня Линдберг.

– Сразу по приезде, – сказал я. – Хорошенькая девушка. И как мне показалось, очень порядочная.

Линдберг кивнул.

– Она ни в чем не виновата, – убежденно сказал он.

– Это не означает, – вмешался Шварцкопф, – что Ред Джонсон тоже непричастен к этому преступлению. Этот моряк мог выведать кое-какую информацию у этой девушки. Она могла быть тем «своим» в доме, даже не подозревая об этом. Давайте не будем упускать это из виду, полковник.

Линдберг неохотно кивнул.

Брекинридж повернулся ко мне:

– Вам много известно об этом деле?

– Только то, что я прочитал в газете «Триб» в Чикаго, – признался я. – Но я не уверен, что преступление совершено кем-то из своих.

Линдберг поднял на меня глаза:

– Вот как?

Я пожал плечами.

– В газетах много писали о строительстве этого дома. Я помню, несколько месяцев назад я видел в них фотографии и статьи, где описывалось расположение комнат, кто их будет занимать и так далее. Я знал достаточно много, а я ведь живу в Чикаго. Вокруг вашего дома лес, из которого легко вести наблюдение: человек с биноклем, взобравшись на дерево, мог быстро выяснить ваш образ жизни.

Шварцкопф в знак несогласия покачал головой.

– Но их привычный образ жизни как раз и был в это время нарушен. Обычно Линдберги приезжали сюда только на выходные, но так как Чарли простудился, миссис Линдберг не захотела везти его больного, и они остались еще на одну ночь.

– Похоже на то, что человек, находящийся в доме, дал информацию постороннему, – предположил я. – А тот факт, что собака не лаяла, указывает на возможное участие в этом похищении своего, знакомого собаке человека.

Шварцкопф одобрительно хмыкнул.

Но я продолжал высказывать свои соображения Линдбергу:

– Я просто хочу сказать, что не исключаю возможности, что некая банда, специализирующаяся на похищении людей, держала ваш дом под постоянным наблюдением. В этом случае изменение вашего привычного образа жизни не имеет значения.

Линдберг внимательно смотрел на меня.

– Я сам покажу вам дом, мистер Геллер, – сказал он, вставая. – Мне хочется непосредственно узнать вашу реакцию на некоторые вещи.

– Для этого я и приехал сюда, полковник, – сказал я с вежливой улыбкой.

Шварцкопф снова нахмурился.

Линдберг заметил это.

– Полковник, – сказал он, обращаясь к полицейскому, а не к адвокату, – я надеюсь, вы будете работать в тесном сотрудничестве с детективом Геллером. Он приехал издалека, чтобы оказать нам помощь.

– Да, сэр, – покорно и почтительно отозвался Шварцкопф. Парень, кажется, действительно считал Линдберга своим боссом.

Линдберг вышел из-за стола и указал на телефон:

– Генри, если ты не против, займись этим, пока я буду знакомить мистера Геллера с домом.

– Конечно, – сказал Брекинридж и занял место Линдберга за столом. Один из самых дорогих адвокатов Нью-Йорка и всей страны с радостью исполнял роль секретаря.

Шварцкопф стал между Линдбергом и мной.

– Вы желаете, чтобы я сопровождал вас, полковник?

– В этом нет необходимости, полковник, – сказал Линдберг.

«Если появится еще один полковник, то я чокнусь», – подумал я.

– Тогда я лучше пойду к своим людям на командный пункт, – сказал Шварцкопф, пытаясь сохранить достоинство.

Когда мы с Линдбергом выходили из его кабинета, шаги Шварцкопфа эхом отзывались в гостиной.

Смуглый, щегольски одетый коротышка все еще сидел в холле и читал свою газетенку с новостями шоу-бизнеса. Увидев Линдберга, он встал.

– Есть какие-нибудь новости, полковник? – спросил он с щенячьей нетерпеливостью (кстати говоря, терьер в гостиной вновь принялся гавкать на Шварцкопфа).

– Ред Джонсон находится под стражей в Хартфорде, – сказал Линдберг.

– Эй, это же замечательно.

– Натан Геллер, это Моррис Роснер.

– Здорово, – он с улыбкой протянул мне руку.

Я пожал ее.

– Микки Роснер? – спросил я.

– Вы меня знаете? – Буква "е" в «знаете» у него получилась очень похожей на "и".

– Король ночных клубов, нелегально торгующих спиртным, верно?

Он поправил галстук, задвигав плечами.

– Э, моя сфера деятельности – это спорт и шоу-бизнес.

– Спорт и шоу-бизнес ничего общего не имеют с похищением людей с целью выкупа, – сказал я.

Линдберг кашлянул.

– Мистер Роснер предложил свои услуги в качестве посредника, – сказал он. – В связи с тем, что, по общему мнению, преступный мир имеет отношение к...

– Мой адвокат работает в офисе полковника, – прервал его Роснер.

– В вашем офисе? – спросил я Линдберга.

– Другого полковника, – сказал Роснер.

– О, вы имеете в виду Брекинриджа? – предположил я.

– Нет, – сказал Линдберг. – Полковника Донована.

Нет, я определенно чокнусь.

– Полковник Донован? – переспросил я Линдберга.

– Уильям Донован, – уточнил он.

– Дикий Билл Донован, – пояснил мне Роснер, и по его тону я понял, что ему очень хотелось добавить «болван».

Пока я пытался сообразить, какое отношение Дикий Билл Донован, который в то время баллотировался на пост губернатора Нью-Йорка, может иметь к бродвейскому бутлегеру Микки Роснеру, Линдберг объяснил ему, кто я и чем занимаюсь:

– Мистер Геллер представляет здесь чикагскую полицию.

– Чикагская полиция, – проговорил Роснер с ухмылкой, потом добавил с ничего не выражающим лицом: – Вы думаете, к предложению Капоне следует отнестись серьезно?

– Я не знаю, – сказал я. – А вы что думаете, Микки?

Он изогнул брови.

– Капоне – король в своем мире. Его предложения обычно принимаются. Я думаю, полковнику следует обратить внимание на этого короля.

Микки не пояснил, какого полковника он имел в виду.

Линдберг кивнул Роснеру в знак того, что разговор закончен, маленький бутлегер сел и снова начал читать свою газету.

Собака перестала лаять, но увидев меня, загавкала вновь.

– Замолчи, Вэхгуш, – сказал Линдберг, и собака замолкла.

– Что значит «Вэхгуш», черт возьми?

– Так зовут собаку, – сказал Линдберг с застенчивой улыбкой паренька со Среднего Запада.

– А! – сказал я, как будто это имело для меня какой-нибудь смысл.

– О значении этого слова вам лучше спросить у Уэйтли. Вэхгуш раньше жил у Оливера, но мы как бы усыновили эту маленькую крикливую собачонку.

– Полковник, – сказал я, – вы действительно думаете, что целесообразно позволять таким личностям, как Роснер, находиться здесь? Этот бесполезный бездельник мог сам принимать участие в этом преступлении.

– Я знаю, – спокойно сказал Линдберг. – Это одна из причин, почему он здесь.

– А! – снова произнес я.

Линдберг открыл входную дверь и вывел меня в холодный пасмурный день, кивнув полицейскому, дежурившему у дверей. Линди не потрудился надеть пальто; я смолчал, но было чертовски холодно. Я прошел за ним через двор налево, туда, где находился его кабинет.

Мы подошли прямо к окну кабинета, расположенному под угловым окном второго этажа, выходящим на юго-восток. Он указал наверх.

– Отсюда они проникли в дом, – сказал он, имея в виду похитителей.

– Почему это место не огорожено канатом? – спросил я, глядя на землю со спрятанными под мышками руками. – Оно когда-нибудь было огорожено?

– Нет, – ответил он.

– Разве здесь не было следов?

Следы и сейчас были там. Сотни следов. Похоже было на то, что на этом месте больше никогда не вырастет трава.

Линдберг кивнул, изо рта его вырывался пар.

– Был один интересный след, который принадлежал, очевидно, мужчине. Похоже было, он оставлен мокасином или туфлей, поверх которой был надет носок или намотана мешковина. И еще были отпечатки ног женщины.

– Женщины? Значит, их было по крайней мере двое.

– Выходит, так.

– В Вашингтон отправили муляжные оттиски?

Линдберг прищурился:

– Муляжные оттиски?

– Гипсовые слепки следов. Что бы ни говорили про ребят Эдгара Гувера, лаборатория у них замечательная. Прежде всего они бы точно сказали вам, что было на ногах этого мужчины – мокасины, мешок из-под картошки или стеклянные тапочки.

– Полковник Шварцкопф снял фотографии, а не гипсовые оттиски. Это была ошибка?

Я вздохнул.

– Дважды два – четыре?

Линдберг устало покачал головой.

– Я знаю, в ту ночь было совершено много ошибок. Возможно, гипсовые слепки не сделали просто потому, что газетчики затоптали это место раньше, чем их можно было сделать.

И это тоже было на совести руководящих следствием полицейских, но мне больше не хотелось говорить об этом.

– Послушайте, полковник, мы уже не сможем исправить прошлые ошибки. Ясно, что в первые часы этого дела было много путаницы.

Разумеется, хороший коп знает, что первые часы расследования любого крупного дела являются самыми важными: это те часы, когда ошибки недопустимы. Но и этого я не сказал полковнику.

– Единственное, что мы сможем, – сказал я, – это больше не делать их. Я имею в виду ошибки.

Он мрачно кивнул:

– Вы хотите посмотреть детскую?

– Сперва мне хотелось бы увидеть лестницу, которой они воспользовались. Она еще здесь?

Вообще-то она должна была находиться в шкафу для улик в Трентоне, но я решил, что спросить стоит, поскольку командный пункт был здесь.

Он кивнул:

– Она в гараже. Я велю полицейским принести ее сюда. Извините, я оставлю вас ненадолго.

Линдберг отошел от меня размашистым шагом; у него была неуклюжая походка, и он слегка сутулился, словно стеснялся своего роста или своей славы. А может быть, к земле его пригибала тяжесть всего этого: само похищение ребенка и необходимость переживать эту трагедию на арене этого проклятого цирка.

Несмотря на то что земля была затоптана и следы стерты, в мокрой глине рядом со стеной дома оставались отпечатки основания лестницы. Эти отпечатки находились несколько правее окна рабочего кабинета Линдберга – вероятно, поэтому он через окно без занавесок не заметил поднимающихся по лестнице людей.

Линдберг вернулся с двумя полицейскими; все трое несли части этой штуковины: назвать этот ветхий самодельный предмет, состоящий из старых, неровных досок, лестницей было бы сильным преувеличением. Ступеньки были расположены слишком далеко другу от друга, так что по ним трудно было бы подниматься даже высокому человеку.

Линдберг опустил свою часть на землю.

– Пожалуйста, соедините их, ребята.

– Боже милостивый, – сказал я, – вот это лестница!

– Она по-своему оригинальна, – сказал Линдберг. – Хотя плотник ее делал явно никудышный, она сконструирована таким образом, что каждая ее часть вставляется внутрь другой. Ее может нести один человек. Хотя для осмотра части ее хранились раздельно.

Полицейские вставляли деревянные штифты, чтобы соединить части лестницы. Верхняя ступенька была сломана – очевидно, не выдержала тяжести человека.

Я подошел и указал на сломанную ступеньку.

– Это сделал один из похитителей?

Линдберг кивнул.

– Кажется, я даже слышал, как этот ублюдок залезал или слезал с лестницы. Около десяти часов я услышал звук, похожий на треск ломающейся дощечки от ящика из-под апельсинов.

– Вы были в рабочем кабинете?

– Нет, в гостиной с Энн.

– Вы не стали выяснять, откуда шел этот звук?

– Нет, – угрюмо произнес он. – Я только спросил Энн: «Что это было?», и она сказала: «Что?», и мы вернулись к чтению. Вскоре после этого она поднялась наверх, чтобы лечь спать, а я пошел в рабочий кабинет. Поставьте, пожалуйста, ее ножками в эти ямки, – сказал он полицейским.

Им пришлось вдвоем ворочать этот громоздкий, неуклюжий предмет. Они осторожно вставили ножки лестницы во вмятины в земле и прислонили ее к стене дома; вершина ее оказалась чуть правее и на несколько футов выше окна детской, едва не доставая крыши.

– Она явно слишком высокая, – сказал я, подняв голову.

– Я просто хотел, чтобы вы посмотрели, – сказал он. – Мы решили, что похитители ошиблись с высотой лестницы.

– Наверняка в их шайке не было плотника, – сказал я. – Ну и что? Значит, они использовали только две нижние секции.

Линдберг кивнул.

– Лестницу нашли здесь... – он указал на место примерно в шестидесяти футах к юго-востоку, – ...с двумя соединенными секциями.

Потом он велел полицейским опустить лестницу, вытащить штифты, снять верхнюю секцию и вновь поставить ее, но теперь она состояла уже из двух секций.

– Теперь она слишком низкая, – сказал я.

На этот раз верхняя ступень лестницы была на три фута ниже окна детской. И несколько правее. На побеленном плитняке, в том месте, где лестница касалась стены, были видны следы; сомнений не было: похитители использовали только две секции лестницы, и стояла она именно так, как стоит сейчас.

– Ну и что вы об этом думаете? – спросил Линдберг.

– Видимо, мне придется переменить свое мнение. Похоже, без участия «своего» здесь не обошлось.

Линдберг слегка нахмурился.

– Почему вы так считаете, мистер Геллер?

– Кто-то должен был подать ребенка своему сообщнику на лестнице. Это единственное разумное предположение, которое можно сделать в этом случае... если, конечно, по лестнице одновременно не залезли два человека. Однако я сомневаюсь, что эта штука выдержит вес двоих.

– Возможно, поэтому она сломалась, – предположил он.

– Может, не выдержала, когда к весу похитителя прибавился вес ребенка, – согласился я.

– Боже, если Чарли упал...

Я поднял руку.

– Если бы кто-то упал с такой высоты, на земле обязательно остался бы след и... и едва ли они упали бы вдвоем, похититель и ребенок. Если... извините меня, полковник... если бы похититель уронил ребенка, а сам удержался на лестнице, то на этой влажной земле все равно остался бы след от падения.

Его бы заметили даже полицейские Нью-Джерси.

– Может быть, женщина поднялась первой, – сказал Линдберг, подумав. Рукой он держался за подбородок. – Нам известно, что здесь была женщина...

– Участие в этом женщины могло бы объяснить тот факт, что ребенок молчал. Я имею в виду то, что он не расплакался, проснувшись, и его никто не слышал. Кажется, так это было?

– Да. Моя жена находилась в соседней комнате, их разделяла одна ванная. – Он импульсивно взялся за мою руку и сказал: – Пойдемте осмотрим детскую.

Мы поднялись по непокрытой коврами лестнице на верхний этаж, который был таким же чистым, безликим и имел те же запахи, что и нижний.

Линдберг остановился перед дверью детской, а я вошел. Он стоял в двери и наблюдал, как я осматриваю комнату.

Она была самой уютной и самой обжитой в доме. На светло-зеленых обоях были ярко изображены вечнозеленые деревья, сельская церковь и человек с собакой; между двумя восточными окнами находился камин, мозаичный рисунок на котором изображал рыбака, ветряную мельницу, слона и маленького мальчика с игрушкой; на каминной доске стояли декоративные часы в окружении фарфорового петуха и двух маленьких фарфоровых птичек. Возле каминной плиты стоял детский педальный автомобиль. У противоположной стены находилась кроватка ребенка с четырьмя столбиками; рядом с ней стояла розово-зеленая ширма, на которой были нарисованы резвящиеся домашние животные.

– Здесь он ест, – сказал Линдберг, все еще стоящий в дверях, указывая на маленький кленовый столик в середине комнаты.

Я смотрел на кроватку.

– Это постельное белье и одеяла ребенка?

– Да. Их никто не трогал.

Постельное белье – простыни и одеяла – было аккуратно заправлено и крепилось к матрасу парой больших английских булавок. На подушке еще осталась вмятина от головы ребенка.

– Когда похититель поднял ребенка с кроватки, он не проснулся, – сказал я. – Или ребенок проснулся, но не испугался. Знакомое лицо, знакомые руки...

– Или, – почти виновато произнес Линдберг, – руки женщины. Может быть, первой по лестнице поднялась женщина...

– Я бы поверил в это, если бы ступеньки не были расположены так далеко друг от друга.

Я подошел к юго-восточному окну – окну, через которое в детскую проникли похитители. Оно находилось в углублении в стене. Под ним стоял низкий кедровый сундук. Ширина у него была почти как у подоконника. На сундуке лежал черный чемодан, а на чемодане сидел игрушечный шарнирный кролик на небольшой веревочке.

– В этом сундуке хранится личное состояние Чарли, – сказал Линдберг, стараясь говорить весело. – Его игрушки. Боюсь, у него их слишком много.

Я улыбнулся, глядя на него через плечо.

– Когда он вернется, вы купите ему еще столько же, не так ли?

Линдберг застенчиво улыбнулся.

– Я его избалую.

– Ну и правильно, – сказал я, опускаясь на колени перед сундуком. – Этот сундук не был отодвинут от окна?

– Нет.

– А этот чемодан?

– Нет.

– На чемодане и сундуке не было грязи или царапин?

– Нет.

– Где находился этот игрушечный кролик?

– Там, где вы его видите. Он всегда тут стоял.

Я встал.

– Толщина стены дома полтора фута, а наружный подоконник имеет почти такую же ширину. Тому, кто поднялся по лестнице, нужно было преодолеть расстояние в три фута, чтобы проникнуть в эту комнату. Он умудрился преодолеть это расстояние и не оставить грязи, не сдвинуть с места сундук, не сбить с него чемодан и игрушку, не поднять шума... звучит очень неправдоподобно.

Линдберг молчал.

Я открыл окно и ощутил порыв холодного ветра. Ставни не закрывались.

– Ставни на других окнах такие же кривые, как эти?

– Нет.

– Должно быть, они знали об этом, – сказал я, безуспешно пытаясь закрыть ставни.

– Внизу нашли стамеску, – сказал Линдберг. – Видимо, они собирались взламывать ставни. Им просто повезло, что они выбрали это окно.

– Я не знаю, для чего еще могла предназначаться эта стамеска, если не для того чтобы заставить кого-то предположить то, что сейчас предположили вы. Это окно не было взломано, не так ли?

– Да. Оно не было закрыто. Мы запираем ставни, но не окна.

– Но это окно находится прямо над незанавешенным окном вашего кабинета. Похитители, если бы они не знали о сломанных ставнях, скорее полезли бы в детскую через балконную дверь над черным ходом.

– Теперь вы рассуждаете, как Шварцкопф, – сказал Линдберг.

Прекрасно, – сказал я. – Значит, он рассуждает, как коп.

– Значит, вы остаетесь при своем мнении. Вы убеждены, что похищение совершено «своими».

– Я не высказываю своего мнения. Я просто не хочу торопиться с выводами. Самая опасная и самая частая ошибка для следователя – это делать поспешные выводы о том, кто и что стоит за преступлением. В вашей библиотеке я заметил несколько монографий и научных книг.

– Да.

– В науке, если вы начнете исследование, будучи убежденным в правильности того, что вам еще предстоит доказать, результат скорее всего будет плачевным, не так ли? Потому что вы будете искать только те факты, которые доказывают вашу точку зрения.

Линдберг кивнул.

Я подошел к нему. Он по-прежнему стоял в дверях.

– Вы не хотите думать, что тут могут быть замешаны ваши слуги, не так ли? Вы им доверяете. Вы хорошо к ним относитесь.

– Я нанял их, – сказал он.

В этом-то, конечно, и состояла суть проблемы: если это сделал кто-то из прислуги, то в конечном счете ответственность ложилась на Линди. Разумеется, ему не хотелось, чтобы дело обстояло именно так.

– В науке, – сказал я, – истина иногда причиняет боль. Вы бы не пожелали, чтобы врач вам лгал, не так ли?

– Конечно, нет.

– Тогда я не буду вам лгать. Не буду я и заискивать перед вами, а буду откровенно говорить то, что считаю верным.

Некоторое время, показавшееся мне вечностью, лицо его оставалось непроницаемым. Я решил, что переступил грань дозволенного с Линди, и внутренне уже приготовился к возвращению в Чикаго, что было куда более приятной альтернативой, чем оставаться здесь в качестве жалкого подхалима.

Но возвращаться мне не пришлось, поскольку Линдберг вдруг улыбнулся широко и непринужденно.

– Вы не против, если я буду называть вас Нейтом?

– Сочту за честь, – ответил я серьезно. – А мне можно называть вас как-то иначе, чем «полковник», потому что когда я произношу это слово, ко мне поворачиваются восемь голов.

Он негромко рассмеялся и протянул мне руку, словно мы только что познакомились.

– Друзья называют меня Слимом. Я буду признателен, если вы будете называть меня так, хотя бы в более или менее узком кругу.

Мы легко и раскрепощенно пожали друг другу руки.

– О'кей... Слим, – решился я, желая проверить, как получится. – Когда будет нужно, я буду обращаться к вам более официально.

– Благодарю.

Мы начали спускаться по лестнице, на которой нас встретил Шварцкопф, своей дурацкой формой похожий на швейцара в гостинице.

– Полковник, – сказал он, – агенты Айри и Уилсон ожидают встречи с вами.

Глава 5

Элмер Айри и Фрэнк Уилсон ждали в кабинете Линдберга. Они не сели и стояли, держа шляпы в руках, все в черном, словно владельцы похоронного бюро.

Айри и Уилсон были типичными представителями правоохранительных органов, и галстуки разного цвета не делали их менее похожими: обоим было за сорок, оба в темных круглых очках, как у Роберта Вулси из комедийной труппы Уилера и Вулси, у обоих мрачные физиономии, квадратные челюсти, темные волосы, оттопыренные уши – они были одинаковыми, как пара носков.

Айри был старшим: он был руководителем группы разведки Налогового управления. Чтобы различить их, нужно было посмотреть им на головы: Уилсон был лысоват и числился при Айри старшим агентом.

Увидев меня, они обменялись невыразительными взглядами, но в этой невыразительности было более чем достаточно презрения.

Айри шагнул вперед и, чуть скривив в улыбке губы, протянул Линдбергу руку и сказал:

– Большая честь встретиться с вами, полковник. Жаль, что мы не познакомились с вами при других обстоятельствах. Это агент Уилсон.

Уилсон подошел и пожал руку Линдбергу со словами:

– Для меня большая честь познакомиться с вами, полковник.

Линдберг предложил им сесть, и когда Брекинридж положил трубку, занял свое место за столом. Брекинридж, словно фельдмаршал, стал сзади и слева от него. Мы со Шварцкопфом сели сбоку.

Айри положил шляпу на колени и обвел кабинет взглядом, ясно давая понять, что в нем слишком много бесполезных наблюдателей.

– Я думаю, полковник, – сказал он вкрадчивым голосом, – что нам может потребоваться некоторая конфиденциальность.

Линдберг посмотрел налево, потом на Айри и простодушно сказал:

– Дверь закрыта.

Уилсон проговорил с нетерпением:

– Полковник, нам действительно нужно поговорить с вами с глазу на глаз.

На лице Линдберга появилась несколько усталая улыбка.

– Джентльмены, мне трудно выразить, как я рад и благодарен вам, что вы пожертвовали воскресеньем, чтобы приехать сюда. Нам крайне необходимы ваши помощь и совет. Но люди в этой комнате являются моими ближайшими советниками.

Кто – я?

– Полковник Брекинридж – мой адвокат и один из самых близких моих друзей, – продолжал он. – Полковник Шварцкопф возглавляет полицию штата, и этот вопрос находится в его юрисдикции.

Айри сказал:

– При всем нашем уважении к полковнику Шварцкопфу, в методах, используемых полицией штата, имели место многочисленные недостатки.

– Неужели? – с презрительной холодностью проговорил Шварцкопф. – Например, какие?

– Ваш специалист по дактилоскопированию, – сказал Айри, повернувшись к нахмуренному Шварцкопфу, – не сумел обнаружить скрытых отпечатков на письме с предложением заплатить выкуп, на конверте, на лестнице, на стамеске, на окне, на кроватке и на игрушках ребенка.

– Пришлось прислать человека со стороны, – вмешался Уилсон, – чтобы он попытался еще раз... и он обнаружил массу всяких отпечатков, помимо отпечатков пальцев ваших полицейских. На одной лестнице обнаружилось от тридцати до сорока отпечатков.

– Вы отослали эти отпечатки в Вашингтон? – спросил Айри Шварцкопфа. – В ФБР есть огромная коллекция отпечатков пальцев известных преступников.

– Это дело не относится к федеральной юрисдикции, – холодно ответил Шварцкопф.

Самовлюбленные кретины. Жизнь ребенка находится под угрозой, а они здесь права качают.

– Полковник Шварцкопф остается, джентльмены, – сказал Линдберг. – Вы можете не соглашаться с его методами, но он в конце концов несет ответственность за это дело.

Старшим здесь является все-таки Линдберг, подумал я.

– А как насчет Геллера? – вяло проговорил Уилсон.

Эти чинуши из министерства финансов немного знали меня. Я принимал небольшое участие в их расследовании по делу Капоне в Чикаго. Они принимали небольшое участие в процессе над Джеком Линглом.

Линдберг кивнул мне и сдержанно улыбнулся.

– Детектив Геллер представляет здесь Чикагское полицейское управление.

Айри сохранил бесстрастное выражение; на каменном лице Уилсона появилась улыбка.

– Полковник Линдберг, – сказал Уилсон, – первым выводом, к которому мы пришли с группой разведки, взявшись за дело Капоне, было то, что не следует полагаться на чикагскую полицию.

Айри бросил на Уилсона быстрый пронзительный взгляд.

– Агент Уилсон хочет сказать, – пояснил он, что это дело не относится к компетенции чикагской полиции.

Уилсон хотел сказать совсем другое.

– Не является оно и делом федеральной юрисдикции, – упорствовал Шварцкопф.

– Полковник Линдберг, – сказал я, вставая, – я с радостью выйду отсюда.

– Не надо, Нейт, – сказал Линдберг, жестом попросив меня снова сесть. – Пожалуйста, останьтесь.

Услышав, что Линдберг назвал меня по имени, Айри и Уилсон удивленно переглянулись, а Шварцкопф выпучил глаза не хуже, чем знаменитый Эдди Кантор.

– Детектива Геллера, – сказал Линдберг, – очень хорошо рекомендует один ваш коллега.

– Элиот Несс, – сказал Уилсон с едва заметной ухмылкой.

– Да, – сказал Линдберг.

– Я полагаю, через Геллера Элиот входит в контакт с полицией, – сказал Айри. – Это так, Геллер?

– Это так, Элмер.

Айри, который смотрел в сторону, когда обращался ко мне, теперь повернул голову. Глаза цвета вороненой стали сурово посмотрели на меня, хотя лицо его оставалось спокойным.

– Геллер, вы недостаточно хорошо меня знаете, чтобы звать по имени.

– Приношу свои извинения, мистер Айри. Но раз уж вы заговорили об этом, то вы тоже могли бы прибавлять слово «мистер» к моей фамилии.

На лице Линдберга на мгновение появилась легкая улыбка.

Айри кивнул.

– Вы правильно меня поняли, мистер Геллер. – Он снова повернулся к Линдбергу. – Я не хочу, чтобы мы начинали наше знакомство с отрицательных впечатлений, полковник. Хотя я не желаю быть слишком требовательным, я был бы неискренен, если бы не сказал, что обеспокоен присутствием здесь таких сомнительных личностей, как...

Я подумал, что он назовет мою фамилию, но он не сделал этого.

– ...Моррис... Микки Роснер.

– Я прекрасно понимаю это, мистер Айри, – сказал Линдберг. – Но надеюсь, и вы понимаете, джентльмены, что я использую все возможные средства, чтобы мой сын благополучно вернулся домой.

Уилсон подался вперед на стуле и стал медленно вертеть свою шляпу, словно она была баранкой автомобиля.

– Полковник, согласно сообщениям в газетах, Роснер решил воспользоваться услугами еще двух представителей преступного мира...

– Салваторе Спитале, – прочитал Айри в маленькой записной книжке, – и Ирвинг Битц. – Он поднял глаза от книжки. – Владельцы заведения, нелегально торгующего спиртным, на 48-й стрит в Нью-Йорке.

Линдберг кивнул:

– И всем троим я уже дал деньги на расходы. Джентльмены, я заметил ваше неодобрение и благодарен вам, что вы выражаете его столь сдержанно. Не одни вы отрицательно отнеслись к этому.

Шварцкопф кашлянул и вставил:

– Полковник считает, что позволив преступному миру узнать, что мы пригласили его представителей быть нашими посредниками, мы тем самым способствуем началу переговоров с похитителями. Лично я разделяю ваши опасения, мистер Айри, мистер Уилсон... Но я присоединяюсь к пожеланиям полковника.

Ну вот, он опять отнесся к полковнику как к своему боссу. По крайней мере, Айри и Уилсон знали, что старшим здесь является полицейский.

– Я попросил вас приехать, мистер Айри, – сказал Линдберг, – потому что считаю, что мне следует поговорить с компетентными людьми о предложении Капоне.

Айри мрачно кивнул:

– Завтра вы еще больше узнаете об этом предложении. Нам стало известно, что сегодня утром у Капоне взял интервью Артур Брисбейн, который специально для этого прибыл в Чикаго.

Брисбейн из газеты «Нью-Йорк Джорнел» был самым высокооплачиваемым редактором и обозревателем у издателя Херста; это был полный самомнения интеллектуал, чьи сенсационные статьи о предложении Капоне обещали еще больше воспламенить и так возбужденную этим похищением общественность.

– Завтра утром статья Брисбейна появится во всех крупнейших газетах страны. Все примутся уговаривать вас принять предложение этого бандита.

Линдберг откинулся на спинку стула и стал внимательно смотреть на Айри и Уилсона, как если бы они были инеем, образовавшимся на крыле его моноплана.

– Что вы думаете по этому поводу, джентльмены?

– Мы думаем, это блеф, – уверенно заявил Уилсон, меняя положение на стуле. – Мы считаем, что не следует обращать на него внимания.

Айри сказал, выбирая слова:

– Мне неприятно это говорить, полковник... но Капоне не знает, у кого ребенок. Он просто отчаянно пытается выбраться из тюрьмы.

– Нам известно, что он думает, – добавил Уилсон, – или говорит, что думает, что похищение совершил бывший член его банды.

– Боб Конрой, – сказал я.

Все головы повернулись ко мне.

– Детектив Геллер сказал правду? – спросил Линдберг, сузив глаза. – Этот Конрой тот человек, который, по утверждению Капоне, похитил моего сына?

Айри медленно кивнул. Уилсон тоже закивал, но уже быстро: на каждый кивок Айри пришлось два Уилсона.

Айри сказал:

– Наше предварительное расследование показало, что в ночь, когда произошло похищение, Конрой находился в ста пятидесяти милях отсюда.

– Извините, – сказал я. – Вы уже разговаривали с Конроем?

– Нет, – ответил Айри, не глядя на меня. – В Нью-Йорке у нас есть агенты, которые занимаются расследованием. Два свидетеля алиби показали, что Конрой находился в Нью-Хейвене, штат Коннектикут.

– Что ж, – сказал я. – Нью-Хейвен – это не луна. Для хорошей машины сто пятьдесят миль в наше время не расстояние.

– Конечно. Мы собираемся, – сказал Айри с нетерпением в голосе, – найти Конроя и поговорить с ним... Но он не совершал этого.

Лицо Линдберга потемнело. Он сказал:

– Стоит ли начинать расследование с такого предположения? Мне как-то сказали, что самая большая ошибка детектива – это принимать поспешное решение о том, кто и что стоит за преступлением.

Айри и Уилсон заерзали на стульях; движения их были идеально скоординированы, как у танцовщиц. Я улыбнулся.

– Вы правы, полковник, – сказал Линдбергу Айри. – Мы сосредоточим наше внимание на Конрое, найдем его и поговорим с ним. Однако мы не считаем это основной версией... потому что полагаем, что Капоне неискренен.

– Полковник, – сказал Уилсон. – Знаменитый Большой Аль хочет выйти из тюрьмы.

Куда вы, ребята, его засадили, и вы проклянете себя, если позволите этому ублюдку выйти на свободу даже ради того, чтобы спасти жизнь ребенка.

Линдберг посмотрел на меня своими ввалившимися глазами:

– Что вы думаете, Нейт?

– О Капоне? Возможно, это обман. Но я думаю, нам не следует на этой начальной стадии расследования исключать возможность, что Капоне сам организовал это похищение.

– Абсурд, – сказал Уилсон.

Однако Айри сохранял молчание.

Я пояснил:

– Вы сами сказали, что он отчаянно пытается выбраться из тюрьмы. Он не менее знаменитая личность, чем полковник Линдберг. Какую другую мишень ему выбрать, если не человека, который в определенном смысле является одним из немногих в этой стране людей его уровня? К тому же можно ли сомневаться, что этот человек способен на все, если прекрасный праздник, День святого Валентина, он навечно превратил в памяти людей в нечто ужасное?

– Вы думаете, – сказал Линдберг, сверля меня взглядом, от которого мне стало не по себе, – что Капоне действительно может знать, где мой мальчик? Потому он и хочет «раскрыть» преступление, которое совершил сам или которое совершили другие?

– Это не исключено, – сказал я. – Таким циничным путем он хочет попытаться завоевать симпатии людей и выйти из тюрьмы. Такого же мнения придерживается агент федеральной службы, принимавший активное участие в его задержании, Элиот Несс.

Другими словами, чихать я на вас хотел, агенты Айри и Уилсон.

– Возможно, мистер Геллер прав, – сказал Айри, отнесясь к моим словами более снисходительно, чем я ожидал. – Откровенно говоря, я считаю это предположение слишком смелым... но исключить полностью такую возможность тоже не могу.

Даже Уилсон не стал со мной спорить.

– Я думаю, мы должны найти Боба Конроя и заставить его заговорить. – Он выдержал зловещую паузу и добавил: – Но для этого нам совсем не обязательно выпускать Капоне из тюрьмы.

– Надеюсь, – тихо сказал Линдберг, – вы будете действовать осмотрительно. Я с самого начала занял позицию, что полиция не должна вмешиваться... – Он поднял руку и рассек ею воздух. – Никаких действий со стороны полицейских, которые могли бы помешать мне заплатить выкуп и вернуть моего мальчика.

Разумеется, это не могло понравиться таким тупоголовым ребятам, как Айри и Уилсон, но они никак не отреагировали на его слова. Я знал, что, когда наступит время действовать, Айри будет вести себя как коп. И Уилсон тоже.

– Можно посмотреть письмо похитителей? – спросил Айри.

– Конечно, – сказал Линдберг. Он выдвинул ящик стола и достал письмо, которое должно было находиться в конверте для улик в Трентоне, подал его Айри. Я подошел и заглянул в письмо через его плечо, пока он читал.

На дешевой конторской бумаге нетвердым, вероятно, измененным почерком было написано послание следующего содержания:

Дорогой сэр!

Приготовьте 50000 долларов. 25000 в купюрах по 20 долларов, 15000 в гупюрах по 10 долларов и 10000 в гупюрах по 5 долларов. Через 2 – 4 дня мы сообщить вам куда выслать деньги.

Не пытайтесь ничего предавать огласке или сообщать в полицию.

За ребенком прекрасный уход.

На всех наших письмах должны быдь подбис и 3 отверстия.

«Подбис» представляла собой печатный отпечаток двух кругов размером с монету в двадцать пять центов, левые края которых были более отчетливыми, отчего круги напоминали букву "С"; справа от второй "С" имелось красное пятно с монету в 5 центов; были проделаны также три отверстия: одно через красное пятно, два других справа и слева.

Шварцкопф сказал:

– Разумеется, мы не передали содержание этого письма прессе. Только при наличии этой подписи мы сможем быть уверены, что все остальные письма отправлены действительно похитителями.

Тогда почему этот чертов документ валяется в столе Линдберга? Каждый слуга в доме имеет к нему доступ!

– Я советую немедленно запереть этот документ под замок, – сказал Айри. Он обращался к Шварцкопфу, хотя в этот момент возвращал письмо Линдбергу. – Кому еще вы показывали это письмо?

– Никому, – сказал Шварцкопф. – Нью-йоркская полиция попросила предоставить ей копии, но мы отказали. Гуверу тоже. Я считаю, что это дело находится в компетенции полиции Нью-Джерси, и если мы легкомысленно будем раздавать копии этого документа, пусть даже другим правоохранительным органам, это может привести к печальному результату.

Хотя рассуждения Шварцкопфа казались достаточно убедительными, в конечном счете они сводились к тому, что он ни с кем не желает делиться славой.

– Разумеется мы дали копию этого письма мистеру Роснеру, – сказал Линдберг.

Айри и Уилсон посмотрели друг на друга. Я протер глаза.

– Что? – сказал Айри.

Линдберг пожал плечами.

– Мистер Роснер хотел показать ее некоторым представителям преступного мира, в частности Оуни Мэддену, которые смогли бы опознать почерк или эту странную «подпись».

Мэдден был примерно такой же одиозной фигурой в Нью-Йорке, как Капоне в Чикаго.

– Это что же получается, – с досадой проговорил Уилсон. – Нью-йоркской полиции нельзя иметь копии, Эдгару Джону Гуверу нельзя иметь копии, нам нельзя иметь копии, а Микки Роснеру можно!

Айри, явно и вполне справедливо обеспокоенный этой новостью, сказал:

– Боюсь, вы поставили под угрозу легитимность всех будущих писем. Вы раскрыли себя, и этим теперь могут воспользоваться люди, не имеющие отношения к похищению.

– Джентльмены, – сказал Брекинридж, – наш общий друг, Боб Тэйер, сотрудник офиса полковника Уильяма Донована, присутствовал при встрече мистера Роснера с Мэдденом и несколькими другими типами такого же сорта. Роснер и копия письма постоянно находились на виду у Тэйера.

– Я полагаю, для вас не составит трудности, – несколько неуверенным тоном проговорил Линдберг, – отличить сообщения настоящих похитителей от писем посторонних вымогателей. – Он потянулся ко все еще открытому ящику стола. – Хотя об этом еще никто не знает... Мы получили второе письмо.

Обычно невозмутимый Айри подскочил на стуле; Уилсон весь подался вперед.

Линдберг протянул Айри другой белый листок бумаги, исписанный чернилами с двух сторон. Я снова начал читать, заглядывая через плечо Айри.

Дорогой сэр!

Мы предупреждали вас, чтобы вы ничего не предавали огласке и не сообщали в полицию. Теперь вы нести ответственность за последствия. Эта значить нам придется держать ребенка до тех пор пока все не утихнет. В настоящее время мы не можем назначить вам встречу. Мы очень хорошо понимаем, что это означать для нас. Зачем устраивать из этого дела шумиху, если вы желаете как можно скорее вернуть свой ребенок? Для обеих сторон лучше быстрее уладить этот дело. Не бойтесь за ребенка, две женщины ухаживают за ним днем и ночью. Кормят его согласно опубликованной в газете диете.

Ниже стояли слова «подбись на всех письмах» и стрелка, указывающая на знак, сходный с тем, что был на первом письме, только в этом случае синие круги были отчетливыми. Центральный, маленький круг вновь был кроваво-красным; имелись также три отверстия.

Айри повернул листок, и на другой стороне было следующее:

Мы заинтересованы прислать его обратно в добром здоровье. Наш выкуп составлял 50000 долларов, но теперь нам придется взять еще одного человека и возможно содержать ребенка дольше чем мы предполагать. Поэтому сумма будет 70000 – 20000 в гупюрах по 50 долларов, 25000 в гупюрах по 20 долларов, 15000 в гупюрах по 10 долларов и 10000 в гупюрах по 5 долларов.

Не помечайте гупюру, серийный нумер их должен быть разным. Позднее мы сообщить вам куда отправлять денги. Но мы не делать этого, пока полиция не оставит этот дело и газеты не успокоятся.

Мы готовили это похищение много лет и теперь пойдем на все.

– Когда вы получили его? – спросил Айри.

– Вчера, – ответил Линдберг.

Айри передал письмо Уилсону, который, наклонившись, уже успел прочитать его, но теперь углубился в текст снова.

– Я не специалист по почерку, – сказал Айри, – но это письмо очень похоже на первое. И отличительный знак тоже.

– Они не совсем одинаковые, – заметил я.

– Почти одинаковые, – сказал Айри. – Можно мне взглянуть на первое письмо?

Линдберг выполнил его просьбу.

– Они содержат одинаковые орфографические ошибки, – сказал Айри, указывая на первое письмо. – Купюра в них «гупюра», деньги – «денги».

– Слово «подпись» неправильно написано в обоих письмах, – сказал я, – но с разными ошибками.

– Вы думаете, писал немец? – спросил Уилсон, обращаясь непонятно к кому.

– Возможно, – сказал Айри. – Возможно.

– Или человек, пытающий выдать себя за немца, – сказал я.

Линдберг прищурился.

– Зачем кому-то понадобилось делать это?

Я пожал плечами.

– Затем же, зачем любой человек изменяет свой почерк. Чтобы навести на ложный след. Память о войне еще свежа в душе американцев – всю вину можно свалить на немцев.

– Возможно, вы правы, мистер Геллер, – согласился Айри. – В этих письмах, особенно во втором, есть еще одна странность. Короткие, простые слова, такие, как «деньги», «купюры», написаны с ошибками, в то время как длинные, гораздо более сложные слова, например «последствия», «заинтересованы», «похищение», написаны правильно.

– Видимо, кто-то пытался продемонстрировать свое плохое знание английского языка, – сказал я. – Похоже на то, что грамотный человек пытается разыграть из себя полуграмотного немецкого иммигранта.

– Или, – предположил Уилсон, – полуграмотный немец пользовался англо-немецким словарем...

– Может быть, и так, – согласился я.

Линдбергу, казалось, приятно было слушать, как истинные копы обсуждают дело; Шварцкопф, как и следовало ожидать, молчал, как рыба. Лицо его подергивалось от недовольства.

– Меня интересует не столько вид этого письма, сколько его содержание, – сказал Линдберг. – В нем говорится, что мой сын чувствует себя хорошо и что его похитители видели список продуктов, которые Энн и я дали для опубликования газетчикам, и кормят его в соответствии с ним. Это хорошая новость.

– Они еще требуют у нас дополнительные двадцать тысяч, – напомнил я.

– Это меня не волнует, – сказал Линдберг.

Я не знал, означает ли это, что он купается в деньгах, или то что сын ему дороже любых денег.

– Мне совершенно ясно, – продолжал Линдберг, – это участие полиции в этом деле должно быть сведено к минимуму.

– Что? – спросил Айри. – Полковник Линдберг, неужели вы серьезно...

– Я абсолютно серьезен. Я совершил большую ошибку, когда прождал два часа дактилоскописта, прежде чем позволил распечатать это первое письмо. Я позвонил в полицию, газетчики пронюхали об этой истории, и лишь потом я узнал, что письмо предостерегает меня против их участия в этом деле.

– Полковник Линдберг, – мягко проговорил я, – вы никак не смогли бы предотвратить участия копов и репортеров в этом деле.

– Джентльмены, – сказал Линдберг, вставая, – я благодарен вам за консультацию.

Он протянул руку Айри, который вдруг осознал, что его отвергли; он неуклюже поднялся, его примеру последовал Уилсон.

– Полковник, – сказал Айри, когда они пожимали друг другу руки, – мне нужно вернуться в Вашингтон, но агент Уилсон с несколькими другими агентами начинают работать в Нью-Йорке. Там они будут проводить расследование этого дела.

– Надеюсь, они будут действовать осмотрительно, – сказал Линдберг.

Айри, как мне показалось, не знал, что ответить на это.

– Мы, э... будем информировать полковника Шварцкопфа о ходе дел, – сказал Уилсон. – Я надеюсь, он будет оказывать нам такую же любезность.

Линдберг вышел из-за стола и положил руку на плечо Айри, что было крайне редким проявлением тепла со стороны этого сдержанного человека.

– Я знаю, вы разочарованы моим решением вести честную игру с похитителями, – сказал он. – Вы хотите поймать их, и конечно мне тоже хочется, чтобы это однажды произошло... Но сейчас главное для меня – это вернуть сына живым и здоровым.

– Я сам отец, – мягко проговорил Айри.

– С другой стороны, – сказал Линдберг, провожая его к двери, – в том, что касается Капоне... Я ни при каких обстоятельствах не стану просить, чтобы этого монстра выпустили из тюрьмы.

Айри с серьезным видом кивнул.

Потом Уилсон спросил, могут ли они посмотреть на детскую, на лестницу похитителей и так далее. Линдберг поручил позаботиться об этом Шварцкопфу.

Я решил, что это умный ход. Даже Линдберг понимал, что Шварцкопфу и федералам лучше привыкнуть друг к другу.

Потом я остался наедине с Линдбергом и Брекинриджем.

– Благодарю за проницательные замечания, Нейт, – сказал Линдберг.

– Не за что, Слим, – сказал я, все еще чувствуя неловкость от такой фамильярности.

– Что вы знаете об экстрасенсах? – неожиданно спросил он.

– Не очень много. Большинство из них – обыкновенные мошенники.

– Но не все.

– Не знаю. А что?

– Я хочу, чтобы вы с полковником Брекинриджем навестили двоих таких людей, и вы поможете ему разобраться, что они из себя представляют. Один из них довольно знаменит. Его имя... Как его имя, Генри?

Брекинридж взглянул в свою записную книжку.

– Кейси, – сказал он. – Эдгар Кейси.

Глава 6

Рай в межсезонье представлял собой скучное и пустынное место. С мая по октябрь, когда население небольшой деревушки Виргиния-Бич увеличивается с 1500 до 15000 человек, бетонная пешеходная дорожка над бесконечным белым пляжем бывает забита туристами и отдыхающими. Сейчас же по этим дорожкам гулял один гонимый ветром песок, и большинство коттеджей, которые начали возникать между дюн, были пустыми, как и разбросанные, крытые черепицей викторианские отели со множеством балконов, что придавало Виргинии-Бич мрачный облик города-призрака.

За рулем был полковник Брекинридж, но и я успел покрутить баранку. Даже в роскошном «дузенберг-седане» Брекинриджа, который я ради любопытства разогнал до ста миль, пока Брекинридж спал, дорога заняла восемь часов. Если бы я захотел, машина поехала бы еще быстрее, но я сбавил скорость, когда она начала подрагивать. Позднее я понял, что дрожал сам: «дузенберг» катил бесшумно и мягко; ехать на нем было все равно что спускаться на заднице по медным перилам.

Когда я не вел машину, я спал; накануне ночью часы, которые были предоставлены мне для сна, я проворочался с боку на бок. Полковник Линдберг собирался организовать для меня комнату в гостинице, но при наплыве газетчиков это даже ему оказалось не под силу. Тем временем меня уложили в доме на раскладушку.

Это бы ничего, да все свободные комнаты в доме были заняты (Брекинридж поселился в нем с женой Айдой, приехала также мать Энн Линдберг), и раскладушку поставили в детской.

Я лежал в полумраке – луна прокрадывалась в комнату через незанавешенное окно, словно еще один похититель, – и смотрел на детскую кроватку, на кедровый сундук, на подоконник, на веселые обои, постоянно возвращаясь мыслями к этому похищению и пытаясь понять, как оно могло произойти. Я чувствовал присутствие ребенка рядом; его невинность маленьким надоедливым призраком витала в детской.

Кроме того, у меня всю ночь урчало в животе. Линдберг вечером пригласил меня отужинать с ними. Элси Уэтли, супруга дворецкого Оливера, приготовила ростбиф с кровью и гарнир из картофеля и моркови, а также пирог из взбитого теста с мясом. Все выглядело неплохо, но мясо было жестким, а все остальное безвкусным. Только в Америке богатые настолько наивны, чтобы нанимать кухаркой англичанку. Во время беседы за обеденным столом, пока я пытался разжевать свой ростбиф, мать Энн, заметив, как мало ест ее дочь, напомнила той, что теперь ей нужно есть за двоих.

Оказывается, Энн была беременна уже на третьем месяце.

Еще до рассвета, словно мы собирались на рыбалку, Брекинридж забрал меня из детской, и мы выехали с ним в его роскошной, отделанной внутри кожей и деревом, со встроенным в заднее сиденье баром машине.

Вскоре после, полудня мы прибыли в Виргинию-Бич. Брекинридж свернул направо на 14-ю стрит и затем на какую-то извилистую дорогу. Если не считать католической церкви, дом, куда мы направлялись, стоял обособленно – внушительное, крытое черепицей темно-зеленое строение на берегу небольшого озера. Большая лужайка, окруженная аккуратно подстриженной живой изгородью, с разбросанными там и сям деревьями и кустами уже начала зеленеть, словно сюда весна пришла раньше. Мы припарковались напротив и пошли по извилистой дорожке из каменных плит, возле которой на столбе была деревянная вывеска с аккуратно выжженными словами: «Сотрудничество с целью исследований и просвещения».

Я расшифровал эти слова, как: «Идите, идите, простачки, мы вас ждем».

– У нас есть все основания верить в искренность этого Кейси, – сказал Брекинридж, когда мы ехали в машине, – даже если он тронутый, как я предполагаю.

– Почему вы считаете, что он искренен?

– Ну, во-первых, о нем очень хорошо отзываются друзья семьи Линдбергов. Том Ланфиер уговорил этого экстрасенса помочь нам.

– Кто такой Том Ланфиер, черт возьми?

– Майор Ланфиер, – с некоторым негодованием проговорил Брекинридж, – выдающийся авиатор, вице-президент ТВП.

Что ж, по крайней мере, он не был полковником. ТВП расшифровывалось как «Трансатлантические воздушные перевозки», так называемая линия Линдберга, для которой Линди, являясь ее высокооплачиваемым техническим консультантом, составлял карту воздушных маршрутов.

– Майор верит Кейси и думает, что он сможет нам помочь.

– А вы что думаете, полковник?

– Я, как и вы, думаю, что мы теряем время. Только я скорее считаю Кейси обманывающим самого себя дураком, чем отъявленным шарлатаном.

Брекинридж рассказал мне, что Кейси, закончивший лишь шесть классов школы, известен как ясновидец и целитель, которого прозвали «Спящим пророком», поскольку все свои предсказания он делал во время сна.

– Ну и дела, – сказал я.

– Это что-то вроде самогипноза: он входит в нечто, как впадают в транс. Утверждают, что Кейси может поставить подробный диагноз болезней, назначить домашнее средства и лекарства, пользуясь при этом специфическими терминами, о которых он как будто бы никогда не слышал раньше.

– Ну и дела, – повторил я и заснул сам, прислонившись к дверце «дузенберга», только никаких предсказаний я не делал.

* * *

Женщина, которая открыла на стук, заставила меня вздрогнуть. Но не потому что у нее были налитые кровью глаза вампира или тюрбан на голове – как раз наоборот. Это была маленькая стройная женщина лет пятидесяти с небольшим с темными седеющими волосами и блестящими карими глазами. Она была в простом сине-белом ситцевом платье с фартуком, и вид ее был не более страшный, чем у булочки с молоком.

Честно говоря, вздрогнуть меня заставила изящная миловидность ее лица: она была красива той же хрупкой красотой, что и Энн Линдберг.

Должно быть, Брекинридж тоже заметил это сходство, поскольку, сняв шляпу, проговорил почти заикаясь:

– Мы приехали как представители семьи Линдбергов. У нас назначена встреча...

Она тепло улыбнулась и забрала у адвоката шляпу.

– Меня зовут Гертруд Кейси, – сказала она. – Вы, должно быть, полковник Брекинридж. А этот джентльмен?

– Натан Геллер, – сказал я.

– Вы полицейский? – спросила она, жестом пригласив нас войти.

– Что? Да.

Она рассмеялась живым девичьим смехом.

– Нет, я не экстрасенс, мистер Геллер, просто профессия ваша наложила отпечаток на вашу внешность.

Мне пришлось улыбнуться этим ее словам, и она ввела нас в скромный дом, совершенно лишенный каких-либо таинственных атрибутов. Не заметно в нем было и роскоши: в глаза мне сразу бросились выцветшие обои, недавно переобитый диван и мягкое кресло.

Она провела нас по короткому коридору к комнате, пристроенной к дому; ну там-то, подумал я, мы и увидим все эти мистические атрибуты игры предсказателя:

через обшитую бисером занавеску мы войдем в комнату, где на стене, увешанной таинственными масками, изображены знаки зодиака; по восточному ковру подойдем к столу – хрустальный шар на нем будет охранять надутая кобра – и свами[5]в красном тюрбане и восточном халате с черной кошкой в руках...

Но никакой занавески с бисером на двери не было; ее не было хотя бы потому, что отсутствовала сама дверь. Мы вошли прямо в загроможденную, освещенную естественным светом от двух окон комнату, выходившую на причал и озеро. У одной из стен стоял потертый диван-кровать, рядом с диваном – старый стул с прямой спинкой и черной подушкой, чуть подальше деревянный детский стульчик. Над диваном висело множество фотографий с надписями, видимо от благодарных клиентов. Другие стены были увешаны семейными фотографиями в рамках, а также портретами Роберта Эдварда Ли и Авраама Линкольна. Все это перемежалось религиозными картинами, включающими волоокого Христа и гравюру с добрым самаритянином. У одной из стен находился старый картотечный шкаф, рядом – деревянная этажерка, полки которой были заполнены морскими ракушками, цветными камешками, миниатюрными слониками и другими безделушками. На деревянном полу, правда, лежал ковер, но он был настолько потерт, что больше напоминал большую половую тряпку.

– Это Эдгар Кейси, – сказала Гертруд, сделав формальный жест, – мой муж.

Он встал из-за большого шведского бюро, заваленного бумагами, на котором стояла потрепанная пишущая машинка. Он был таким же высоким и сухощавым, как Линдберг, но ничуть не сутулым; своим телосложением и внешностью он походил на уличного фокусника, однако волосы его редели, а круглое добродушное лицо сильно контрастировало с крупной стройной фигурой; он был в очках без оправы, и на вид ему, как и жене, было лет пятьдесят пять. Он быстро подошел к нам, протянул руку сперва Брекинриджу и потом мне.

– Полковник Брекинридж, – сказал он; голос у него был мягким и ласковым, каким и должен быть голос шарлатана. – А вы?

– Нейт Геллер, – сказал я. – Из чикагской полиции.

Он улыбнулся; он был похож на добродушного дядюшку. У него были полные губы и серо-голубые, как вода за окном позади него, глаза.

– Далеко же вас занесло, мистер Геллер.

– Такое случается редко. Но похищение ребенка Линдбергов для всех нас не рядовой случай.

Он посерьезнел.

– Да, вы правы. Прошу вас, присаживайтесь, джентльмены.

Он пододвинул несколько стоящих у стены деревянных стульев, и мы сели посередине комнаты. Его супруга присоединилась к нам; мы были похожи на четверых игроков в карты, которые забыли о столе.

– Я молю Бога о том, чтобы он дал мне силы помочь вам, джентльмены, – сказал он, положив руки на колени. Его доброе лицо приняло серьезное выражение. – Как и все американцы, я глубоко уважаю полковника Линдберга и восхищаюсь им. Разумеется, обещать я ничего не могу. Мой дар – это то, чем я не в силах управлять.

– Ваш дар? – спросил я.

Кейси пожал плечами.

– Я и не пытаюсь его понять. Знаю только, что я обладаю странным даром или способностью. Я засыпаю, и с уст моих срываются слова, которых я не слышу и которых не понимаю, когда потом читаю их запись. Я знаю также, что за тридцать с лишним лет, в течение которых я пользуюсь своим даром, я вылечил и помог тысячам людей и ни одному не причинил вреда.

Рассуждает, как профессиональный жулик.

– Вы должны понимать, что я очень редко берусь за уголовные дела, – сказал он. – Мои предсказания главным образом относятся к проблемам, связанным со здоровьем.

– Известно, что иногда экстрасенсы помогают полицейским, – дружелюбным тоном проговорил Брекинридж. – Отмечено несколько случаев успешного...

Кейси поднял руку.

– Я занимался такими делами, но мне они не нравятся. Однажды, много лет назад, я помог раскрыть одно убийство в Канаде. – Он поднял глаза, словно хранил свои воспоминания на потолке. – Там жили две сестры, обе старые девы и обе скряги... Одна из них заявила, что другую застрелил прокравшийся в дом вор. Полицейские допросили всех подозреваемых и всех скитающихся по тем местам бродяг и ничего не добились. Я воспользовался своим даром и увидел, что никакого вора не было – одна сестра убила другую, чтобы отбить у нее поклонника. Еще я сказал, что оставшаяся старая дева выбросила оружие убийства в окно. Был сильный дождь, и вода отнесла пистолет на некоторое расстояние. Полицейские нашли пистолет именно там, где, как я сказал, он должен был находиться, – в грязи у подножья склона – и приехали, чтобы меня арестовать. Они сказали, что только соучастник преступления мог знать подробности, какие знал я.

Я улыбнулся.

– Но у вас было алиби.

– Превосходное алиби, – сказал он, улыбнувшись мне в ответ. – Во-первых, я в момент убийства находился в сотнях миль от места преступления. Во-вторых, я никогда не встречался ни с кем из участников этого дела.

– Этого вполне достаточно, – согласился я.

– Но не это, – задумчиво произнес Кейси, – отбило у меня охоту участвовать в расследовании уголовных дел. Вскоре после этого ко мне обратился частный следователь, который разыскивал похищенные ценные бумаги. Я сразу согласился помочь ему и описал человека, укравшего эти бумаги: женщину, проживающую в доме, откуда они были похищены, с красным родимым пятном на бедре и большим шрамом на пальцах ноги, полученным в результате травмы в детстве. – Он покачал головой. – Оказалось, что это описание подошло к жене владельца ценных бумаг, который считал, что его маленькая супруга находится в Чикаго у своей сестры. На самом же деле она поехала в Пенсильванию, где поселилась в отеле со своим любовником. Воспользовавшись своим даром, я узнал название этого отеля, и их обоих предали правосудию.

– Почему это отбило у вас охоту заниматься уголовными делами? – спросил Брекинридж.

– Потому что, – сказал Кейси, – мне не нравится думать, что мои способности используются, чтобы преследовать и наказывать кого-то. Пусть даже жуликов, которые заслуживают наказание.

– Мне это тоже не нравилось, – сказала его жена. – Талант дарован Эдгару для того, чтобы он лечил больных. Каждый раз, когда он использует его для других целей, у него начинаются ужасные головные боли и прочие недомогания. Он делается больным и несчастным, и это меня пугает.

Кейси кивал. Он явно считал супругу партнером по реализации своего дара. Или партнером по жульничеству, если хотите.

– Почему же вы сейчас решили сделать исключение? – спросил я, носом чувствуя запах аферы.

Кейси опустил голову. Руки его по-прежнему лежали на коленях, но теперь они были расслаблены.

– Несколько лет назад мы с Гертруд потеряли сына. Он болел. У него были колики в животе, и он все время плакал. Моя жена была очень обеспокоена, но я слишком был занят другими пациентами. И мне всегда... что-то мешало пользоваться своим даром по отношению к членам моей семьи...

Он дотронулся пальцами до своих глаз, не поднимая головы.

Потом он продолжал:

– Я был потрясен, когда врач сказал, что Милтон умирает. Колит. Они сделали все, что могли, но он был маленьким и хрупким ребенком. В конце концов я решил воспользоваться своим даром, чтобы предсказать его судьбу, ругая себя за то, что не сделал это раньше.

Теперь по щекам Кейси катились слезы.

Мне стало очень неловко. Или я негодяй, который не верит этому неплохому парню, думал я, или я вижу перед собой величайшего жулика всех времен и народов за работой.

Его жена встала возле него и положила руку на его плечо; глаза ее были влажными, но она не плакала в отличие от мужа.

– Я проснулся, – продолжал он, – уже зная ответ, хотя ничего не спрашивал. Мой отец, который помогал мне, был бледен и выглядел ужасно. Моя жена плакала. И за час до рассвета мой сын умер... Как я и предсказал.

Жена сжала его плечо. Они улыбнулись друг другу, когда она прикладывала к его лицу носовой платок.

Я готов был сквозь землю провалиться. Не знаю, искренними были их чувства или лживыми, но смотреть на них мне совсем не хотелось.

Я не мог определить, поверил ли всему этому Брекинридж; он только сказал:

– И поэтому вы хотите взяться за дело Линдберга?

Кейси энергично закивал:

– Я сделаю все, чтобы пропавший мальчик вернулся в эту семью.

Миссис Кейси вышла из комнаты, а сам Кейси принялся снимать пиджак и галстук. Он расстегнул воротник и манжеты, сел на диван-кровать и начал развязывать шнурки туфель. Затем в комнату, мелькая полупрозрачными чулками, вошла миловидная блондинка лет тридцати в аккуратном бело-розовом платье. За ней шла миссис Кейси.

Начинается.

– Это Глэдис Дэвис, – сказала миссис Кейси.

Блондинка улыбнулась мне, и я улыбнулся ей в ответ. В руке ее я заметил стенографический блокнот. Понятно. Ясновидец держит эту аппетитную даму своей секретаршей. Я почувствовал себя более непринужденно.

– Мисс Дэвис работает у нас секретаршей с 1923 года, – сообщила миссис Кейси. – Ее старшая сестра состояла в нашей группе «Христианской науки».

Слава Иисусу и хвала.

– Что мы должны делать? – спросил Брекинридж миссис Кейси.

– Ничего, милый, – ответила она, коснувшись руки адвоката. – Вы с мистером Геллером можете просто тихо сидеть и наблюдать. Вы облегчите нашу задачу, если в начале медитации обратите свои мысли внутрь себя.

Это было мне даже с руки. Я был чертовски рефлексивным сукиным сыном.

Мисс Дэвис разместила свою заманчивую фигурку на детском стульчике возле дивана, на котором растянулся Кейси, положив руки на свой лоб ладонями кверху; что он собирается делать: крутить пальцами и делать вид, что он игрушечный кролик?

Гертруд Кейси заняла стул у головы мужа. Он ласково посмотрел на нее, она ответила ему таким же нежным взглядом и легонько погладила его по щеке. В этот момент они показались мне искренними в своих чувствах, и неожиданно привлекательная секретарша стала просто секретаршей.

Он закрыл глаза, медленно повел руками ото лба вниз, пока ладони плоско не легли на его живот. Он начал глубоко и равномерно дышать.

Потом его секретарша и жена наклонили головы и принялись молиться или медитировать, или я не знаю что. Пришла наша очередь обратить внутрь себя свои мысли, догадался я. Брекинридж посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом, я пожал плечами, он тоже пожал плечами, и мы начали смотреть на уже спящего Кейси.

Он глубоко вздохнул. Потом его дыхание стало легким и поверхностным, словно он просто прилег вздремнуть на часок после обеда.

Миссис Кейси повторила что-то несколько раз, чего ни Брекинридж, ни я не смогли расслышать, но решили, что это гипнотическое внушение, вызывающее его пророческие способности к действию.

Я достал карандаш и записную книжку: для чего еще я сюда пришел, черт возьми?

Кейси начал что-то бормотать. Казалось, он повторяет заклинания жены.

Потом он почти закричал, и мы с Брекинриджем слегка подскочили на наших жестких стульях.

– Ты можешь сообщить нам точное местонахождение пропавшего ребенка? – тихо спросила его миссис Кейси. – Ты можешь подсказать нам самый надежный способ вернуть ребенка родителям живым и здоровым?

– Есть много каналов, через которые можно осуществить связь, – проговорил он нормальным внятным голосом; – Эти каналы прекрасно знакомы с природой вымогательства. Для некоторых из этих личностей такие дела в новинку, другие уже знакомы с ними – понимаете? То есть один из них уже занимался этим, другие – совсем новички.

Меня поразило, что в этой тарабарщине могло быть зерно истины: опытные вымогатели работают вместе с теми, кого подкупили в доме Линдберга.

Миссис Кейси сделала еще одну попытку:

– Какие средства следует использовать, чтобы вступить в контакт с похитителями?

– Многие уже задействованы. Лучше всего подойдет человек, который сумеет договориться об освобождении или возвращении ребенка без нанесения ему телесных повреждений.

Великолепно.

– Можно узнать имена этих людей?

– Главарем этой группы является Маглио.

Маглио? Это имя было мне знакомо: Пол Маглио, иногда его называют Полом Риккой, один из близких друзей Капоне! Я записал его имя и подчеркнул три раза.

– Извините, миссис Кейси, – тихо проговорил я. Взволнованный, я боялся все испортить своим вмешательством.

Но она только посмотрела на меня с ласковой улыбкой Мадонны на устах.

– Да, мистер Геллер?

– Можно мне задать мистеру Кейси несколько вопросов?

Без колебаний она ответила:

– Конечно, – поднялась со стула и указала мне на него.

Ругая себя за то, что позволил втянуть себя в это сомнительное мероприятие, я подошел к стулу и сел.

– Вы можете рассказать мне о самом похищении? – спросил я. – Как оно произошло?

– Примерно в половине девятого ребенка из комнаты вынес мужчина, – сказал он. – Внизу его ждал другой мужчина.

Мне не хотелось его чрезмерно подстегивать, и поэтому я просто спросил:

– Внизу?

Кейси кивнул; глаза его оставались закрытыми. Казалось, он мирно спит.

– Ребенка опустили на землю и понесли в машину. Потом машину сменили...

Разумеется, в этом был смысл; сменить машину имело смысл. Правда, совсем не обязательно быть экстрасенсом, чтобы предположить это.

– Они воспользовались другой машиной, – сказал он. – Они поехали на север к Нью-Джерси, через туннель, и затем через Нью-Йорк в Коннектикут, в район Кордова.

Я старательно все записывал; Бог знает, зачем, но записывал.

– В восточной части Нью-Хейвена они проехали по Адамс-стрит и перенесли ребенка в двухэтажный, крытый черепицей дом под номером семьдесят три. В трехстах метрах от конца Адамс-стрит стоит коричневый дом, который прежде был выкрашен зеленой краской, третий дом от угла. Там красная земля на дороге. Ребенок находится в доме на Шартен-стрит.

Я чувствовал себя болваном, записывая этот вздор, но в то же время мне было ужасно интересно. Кейси, как и любой мошенник, умел производить впечатление.

– Ребенок по-прежнему находится по этому адресу?

– Да.

Брекинридж теперь стоял рядом со мной. Он сказал Кейси:

– Ред Джонсон участвовал в этом преступлении?

– Вижу, что участвовал.

– А нянька Бетти Гау?

– Косвенно.

– Кто еще?

– Женщина по имени Беллиенс.

Это имя мне ничего не говорило. Я пришел Брекинриджу на помощь:

– Кто сейчас охраняет ребенка?

– Женщина и двое мужчин, которые сейчас находятся в доме.

– Где?

– Выполняйте мои указания, – раздраженно проговорил он, – и я приведу вас к ребенку.

– Я хорошо знаю Нью-Хейвен, – сказал Брекинридж. – Но я никогда не слышал о Кордове. Вы можете сказать нам, через какие каналы можно определить точное местонахождение Шартен-стрит?

– Вы должны выйти на эту улицу! Если на ней будет название, то это хороший знак!

Брекинридж посмотрел на меня широко открытыми глазами. Я пожал плечами.

– Выполняйте мои указания, и вы найдете ребенка. Мы закончили.

– Где... – начал Брекинридж, но миссис Кейси грациозно встала между ним и Кейси. Она подняла руку и покачала головой в знак того, что сеанс закончен.

Потом она наклонилась над мужем и что-то проговорила, чтобы разбудить его.

Через несколько мгновений он сделал глубокий вдох, и его глаза открылись. Он сел, зевнул и потянулся.

– Вы все записали? – спросил он секретаршу.

Мисс Дэвис закивала своей красивой светлой головкой.

Он встал. Потом очень уверенно сказал Брекинриджу:

– Действуйте согласно тому, что слышали, – что бы я там ни наговорил – и вы вернете этого ребенка родителям.

Потрясенный Брекинридж сказал:

– Э... благодарю вас. Мы проверим все, что слышали здесь сегодня.

Кейси улыбнулся лучезарной улыбкой и похлопал Брекинриджа по плечу.

– Прекрасно. Моя секретарша пришлет вам копию записи. Обязательно сообщите мне о результате. Нам интересно следить за развитием событий.

Он разговаривал так, словно речь шла о безобидном кашле у ребенка, которому он прописал припарки.

– Сколько мы вам должны, мистер Кейси? – спросил Брекинридж.

Вот оно, подумал я, сейчас все встанет на свои места.

– Обычно мы берем за сеанс двадцать долларов, – сказал он. – Жаль, что я не могу делать этого бесплатно.

Двадцать баксов? Ну что же, это весьма скромно для такого дела.

– Но для данного случая, – мрачно добавил Кейси, – я сделаю исключение.

Так-так. Интересно, на сколько потянет это исключение. Он знает, что имеет дело с богатыми людьми. Линдберг, Брекинридж, состоятельная семья Энн Линдберг, семейство Морроу...

– Ничего мне не платите, – сказал он. – И пожалуйста, что касается прессы...

Ах вот оно что! Ему нужна реклама.

Он покачал пальцем, словно школьный учитель.

– Ни слова газетчикам. Мне не нужна такая известность. Я больше не желаю участвовать в уголовных делах. Это очень неприятно.

У меня было такое чувство, что экстрасенс стукнул меня толстой нематериальной палкой с мистическим гвоздем на конце.

Перед нашим отъездом миссис Кейси угостила нас ужином в уютной кухне; еда была почти такой же, как у Линдбергов, – тушеное мясо, картошка, морковь, только мясо было нежным, а гарнир вкусным – все в лучших сельских традициях.

– Когда-нибудь, джентльмены, вы пожелаете, чтобы я предсказал вам вашу судьбу, – сказал Кейси, накладывая себе в тарелку картофельное пюре. – А вы хотите узнать, кем вы были в прошлой жизни?

– Перевоплощение, мистер Кейси? – улыбнулся Брекинридж. – Я думал, что вы христианин.

– В Библии нет ничего, что бы опровергло возможность перевоплощения, – сказал он. – Кстати, мне не обязательно засыпать, чтобы узнать, кем мистер Геллер был в прошлой жизни.

– В самом деле? – сказал я, поднимая вилку с едой. – Ну и кем я был?

– Идеалистом, – сказал он, сверкнув своими сине-серыми глазами. – Все циники когда-то были идеалистами. Хотите еще тушеного мяса, мистер Геллер?

* * *

В машине я спросил Брекинриджа, что он обо всем этом думает.

– Будь я проклят, если что-нибудь понимаю, – признался он. – А вы?

– Я тоже ни черта не понял. Не скажу, что он меня убедил, но, честно говоря, мне хочется проверить все, что он нам наговорил.

– Начнем с того, что по дороге обратно купим на одной из бензоколонок карту Нью-Хейвена.

– Хорошая мысль. Знаете, первое из двух итальянских имен, которые он назвал, – Маглио – принадлежит одному из ближайших помощников Капоне.

Брекинридж пристально посмотрел на меня.

– Интересно. Он также сказал, что Ред Джонсон участвовал в похищении.

Моряк Бетти Гау.

– Кажется, мы должны попытаться допросить этого парня? – спросил я.

Брекинридж кивнул:

– Завтра.

– Вы считаете его перспективным подозреваемым?

– Полковнику Линдбергу не нравится думать, что к похищению могут быть причастны его слуги, пусть даже косвенно... Но после того, как хартфордская полиция обнаружила кое-что в машине Джонсона, я бы сказал, что он очень перспективный подозреваемый.

– Что они нашли у него в машине?

Брекинридж оторвал глаза от дороги и повернулся ко мне, приподняв одну бровь.

– Пустую бутылку из-под молока, – сказал он.

Глава 7

Было почти десять часов следующего утра, когда я, спотыкаясь спросонья, спустился по лестнице вниз, Увидев меня со своего поста на софе, фокстерьер разразился истерическим лаем. Возле собачонки сидела Энн Линдберг в строгом синем вязаном костюме, напротив ее мать, миссис Дуайт Морроу; первая читала маленькую книжку в кожаном переплете, вторая вязала на спицах.

Они начали вставать, и я попросил их не делать этого.

Миссис Морроу была маленькой женщиной лет шестидесяти с тонкими, как у дочери, чертами лица; на ней было синее платье, украшенное белыми кружевами, жемчугом и распятием. Каштановых волос на ее голове было больше, чем седых, хотя справедливо было предположить, что со временем это соотношение изменится в пользу последних.

– Вэхгуш! – резко сказала Энн. – Успокойся!

Пес перестал гавкать, но продолжал рычать и смотреть на меня злыми глазами.

– Я слышала, вы с Генри вчера съездили в Виргинию, – сказала Энн, улыбаясь, – и вернулись. – Она жестом попросила меня сесть рядом с ней на софу, что я охотно исполнил. Вэхгуш рычанием выразил свое недовольство.

– Довольно большая прогулка для одного дня, – сказала миссис Морроу.

– Мы вернулись уже за полночь, – признался я. – Только не знаю, стоящей ли была эта поездка.

– Я слышала, вы разговаривали с ясновидцем, – сказала Энн.

Миссис Морроу слегка покачала головой, словно хотела сказать «этого еще не хватало», и снова сосредоточила свое внимание на вязании.

– Да, – сказал я. – Мне он показался искренним человеком.

– Он не жулик, как многие другие ясновидцы?

– Нет. Но он дал нам кое-какую конкретную информацию, включающую название улиц, которую мы попытались проверить с помощью карт, но безуспешно.

– Понятно, – сказала Энн со спокойной улыбкой на лице.

– Что вы читаете? – спросил я.

– Бена Джонсона.

– Он поэт?

– Да.

Она прочитала вслух:

Пусть он завял и умер, не грусти, Цветка цветение не было напрасным, Лишь в маленьких масштабах жизнь прекрасна, Ведь красота синоним хрупкости.

Она посмотрела на меня блестящими голубыми глазами со смелой улыбкой на устах.

– Мне нравится эта строчка... «Ведь красота синоним хрупкости».

Боже! Неужто она думает, что ребенка ее уже нет в живых?

– Красивое стихотворение, – сказал я. – Можно вас спросить кое о чем?

– Конечно.

Чертова собака все еще рычала на меня.

– Как вы думаете, почему в ту ночь собака молчала?

– Вэхгуш? Он был в противоположном крыле дома. Если он не лежит здесь, на этой софе, где нам, конечно, не следовало бы позволять ему лежать... или не спит на полу детской возле Чарли... то у него есть небольшая подстилка в комнате для слуг. Знаете, первым в дом его привел Уэйтли, и мы как бы усыновили эту собачку. Едва ли он услышал бы что-нибудь на таком расстоянии, да еще при воющем ветре.

– Знаете... и извините меня, что я поднимаю эту тему... но кое-кто подозревает одного из ваших трех слуг в участии в этом похищении.

Она покачала головой:

– Нет. Мы абсолютно доверяем Бетти и другим слугам.

– Едва ли стоит так доверять.

– Извините?

– Вы сказали «абсолютно». – Я повернулся к матери Энн. – Миссис Морроу, сколько человек составляет штат прислуги у вас в имении?

Старая женщина подняла на меня глаза от своего вязания.

– Двадцать девять. Но заверяю вас, мистер Геллер, они все заслуживают доверия.

– Я не сомневаюсь в этом, миссис Морроу. Но сколько человек из них знали, что Энн и ее муж изменили свои планы и решили остаться здесь еще на день или на два?

Чтобы не потерять петлю, миссис Морроу лишь слегка пожала плечами.

– Большинство. Возможно, даже все.

Я подумал над этим.

– Знаете, мистер Геллер, – задумчиво проговорила Энн, – в тот вечер произошла еще одна странная вещь. Я имею в виду вечер, когда похитили Чарли...

– Какая, миссис Линдберг?

Она нахмурилась.

– В тот вечер мой муж должен был выступать с речью перед выпускниками Нью-йоркского университета. Но он в последнее время слишком много работал, утомился и перепутал даты. Вместо того, чтобы поехать на эту встречу, он приехал домой.

– Вы хотите сказать, что в тот вечер он не должен был находиться дома?

– Да.

Я наклонился вперед.

– Вы понимаете, что только кто-то из домашних здесь в имении мог знать об этом?

– Да. Но это означает также, что и похитители знали об этом. Они все рассчитали и хотели исключить случайность. Но им это не удалось. Случайно Чарльз был дома. Если бы им это было известно, может быть, наш сын был бы сейчас с нами... Но случайность помогла им. И с этим... с этим мне особенно трудно смириться.

Позади нас кто-то произнес:

– Все в жизни подчинено случайности, дорогая.

Это был Линдберг. Он был в надетом поверх свитера вельветовом пиджаке и рубашке с открытым воротом; брюки его были заправлены в кожаные сапожки, достающие до середины икр. Он был похож на студента университета, вернее, на студента, страдающего похмельем. Лицо его выглядело изможденным.

Он встал позади софы и ласково положил руку на плечо жены. Она подняла свою и положила ее на его руку, но не подняла на него глаз.

– В какой-то мере можно застраховаться от случайности, но полностью исключить ее невозможно.

Она кивнула с отрешенным видом. Видимо, он уже говорил ей это.

Я сказал:

– Вы правы, полковник, но не следует считать случайностью все, что недоступно пониманию. В моей работе мы привыкли с подозрением смотреть на случайные совпадения.

Он кивнул, но я не был уверен, что он придал достаточно значения моим словам. Он сказал:

– Вы завтракали, Нейт?

– Нет, сэр.

– Пойдемте, мы что-нибудь организуем для вас. Мне нужно с вами переговорить.

Мы извинились перед дамами и вышли. Он шел быстро, и я не отставал от него, пока он неожиданно не остановился в холле, где нас не могли слышать его жена и теща.

– Этого парня, Реда Джонсона, сегодня привезут сюда, – сказал он.

– Да?

– Формально он находится под арестом, вы знаете. Хартфордская полиция передала его под охрану полиции штата. Его будут держать в Ньюарке.

– Что ж, это хорошо.

Он положил руки в карманы и начал плавно раскачиваться на ногах.

– Это будет тяжелый удар для мисс Гау, если ее поклонник использовал ее как источник информации.

«Да, и что из этого, черт возьми?» – подумал я, но сочувственно произнес:

– Да, я понимаю.

– Знаете, она была очень огорчена, когда в газетах появился этот вздор о Скотти Гау.

В первые несколько дней после похищения газетчики и копы нескольких городов решили, что Скотти Гау, член Пурпурной банды в Детройте, был братом Бетти Гау. Мисс Гау работала в Детройте, и мать Линдберга жила в Детройте, поэтому все сложили два и два и получили в результате пять.

– Он не был ее братом, – сказал я.

– Конечно не был. Понимаете, в целом я доволен, как полковник Шварцкопф действует в этой ситуации, но его настойчивые, иногда переходящие в хамство допросы моей прислуги приводят меня в негодование.

Я не знал, что сказать, и поэтому не сказал ничего.

– Я буду вам признателен, Нейт, если вы сделаете для меня две вещи.

– Охотно.

– Не докучайте моим слугам вопросами, не будьте частью этой инквизиции. И дайте мне знать, если увидите, что полковник Шварцкопф или его главный истязатель – инспектор Уэлч – перейдут рамки допустимого.

– Обязательно. Но Слим... есть основание предполагать, что в похищении участвовал кто-то из своих. Полицейские просто делают свое дело.

– Это глупо, – раздражительно сказал он. – Ясно, что похищение совершили профессиональные преступники. Это дело рук преступного мира, а не моих слуг!

– Преступный мир мог завербовать кого-нибудь из ваших...

– Возможно, они завербовали Реда Джонсона. Но чего-то большего я представить себе не могу. Я не хочу мешать полицейским и не буду присутствовать при допросе Джонсона, поэтому прошу вас быть моими глазами и ушами.

– Хорошо, – сказал я, удивленный тем, что он не хочет слышать допроса Джонсона. – Что-то еще случилось?

Он направился к кухне, говоря на ходу:

– Я почти весь день буду занят с одним из родственников моей жены, – сказал он. – По всей видимости, похитители пытались войти с нами в контакт через постороннего человека.

– Неужели?

– Сейчас я больше ничего не могу сказать и прошу вас, никому не говорите то, что я сказал вам сейчас.

Я кивнул.

Мы пришли в кухню; Элси Уэйтли большим широким ножом нарезала огурец на деревянном столе. Она чуть улыбнулась Линдбергу, который попросил ее приготовить мне несколько яиц и гренки.

– Как вам приготовить их? – спросила она меня, доставая из холодильника кувшин с апельсиновым соком.

– Пожалуйста, сделайте мне омлет и постарайтесь, чтобы гренки были светлыми, – сказал я миссис Уэйтли.

Рот ее недовольно скривился в знак того, что она меня поняла, она бросила огурец и принялась готовить мне завтрак.

Линдбёрг наполнил два стакана апельсиновым соком и поставил кувшин на стол.

Я сделал небольшой глоток сока, он проглотил свой залпом.

– Вы сегодня кажетесь мне оптимистом, – сказал я.

– Я и есть оптимист. Вообще-то оптимист, пессимист – это все чепуха. Нужно принимать жизнь такой, какая она есть, и настойчиво идти к победе.

– Я тоже так считаю, – сказал я. – Только я согласен на ничью.

– Кстати, мне так и не удалось добиться для вас комнаты в гостинице. Газетчики заполнили все номера в «Гебхарте», а это единственная гостиница в Хоупуэлле. Возможно, мне удастся подыскать для вас что-нибудь в Принстоне. Это лишь в десяти милях отсюда, и у меня есть для вас подержанная машина, на которой слуги ездили за покупками, пока не началась эта осада. Сейчас нам все привозят.

– Что ж, машина – это замечательно. Надеюсь, я оправдаю все эти хлопоты.

– Сколько вам платят за эту работу, Нейт?

– Четыре бакса в день.

– Это вместе с питанием?

– И с жильем тоже.

– Я так и предполагал, – он понизил голос, чтобы кухарка его не слышала. – Надеюсь, вас это не оскорбит... но мне бы хотелось, чтобы все время, пока вы будете здесь находиться, вы получали от меня пятьдесят долларов в неделю, чтобы как-то возместить свои расходы.

Я усмехнулся.

– Вы плохо знаете чикагских копов, Слим. Они оскорбляются, когда им не предлагают денег.

Он тоже улыбнулся.

– О'кей. Полковник Брекинридж будет каждую пятницу выдавать вам конверт с деньгами.

– Благодарю. Надеюсь, мне не придется получить слишком много таких конвертов.

Линдберг налил себе еще один стакан апельсинового сока.

– Ну что, имела смысл ваша поездка к этому предсказателю судьбы?

– Я в этом не уверен.

– То же сказал Генри.

– Я хочу, чтобы федералы выяснили для меня кое-что. У вас есть номер, по которому можно позвонить агенту Уилсону в Нью-Йорк?

– Да, – ответил Линдберг и достал небольшую черную записную книжку. Он продиктовал мне номер, и я записал его в свой блокнот.

Потом Линдберг допил свой сок, улыбнулся своей застенчивой улыбкой, махнул мне на прощанье рукой и оставил меня наедине с мрачной Элси Уэйтли и приготовленным ею завтраком. Яйца, получились сухими, а гренки – темными. Я уже заканчивал завтракать, когда в кухню вошла Бетти Гау, чтобы выпить чашку кофе.

Выглядела она как всегда великолепно; на ней было нарядное темно-зеленое платье в мелкий белый горошек с белым воротником. Она с беспокойством взглянула на меня и, взяв чашку с кофе, направилась обратно в комнату для слуг. Я обратился к ней:

– Можно вас на минутку, мисс Гау?

Она заколебалась, на лице ее появилась испуганная улыбка, она неуверенно подошла ко мне и села.

– Простите, Элси, – проговорил я дружелюбно, словно государственный деятель в год выборов, – можно попросить вас приготовить мне чашку кофе?

– Да, сэр, – без энтузиазма отозвалась она.

– У вас есть сливки и сахар, Элси? – спросила Бетти.

Элси холодно кивнула.

– Как вы все это переносите, мисс Гау? – спросил я.

– Все это довольно неприятно, мистер Геллер.

– Зовите меня Нейтом.

– Хорошо.

Она не предложила мне называть ее Бетти.

Элси принесла мне кофе, а Бетти сливки и сахар. Обычно я пью кофе без добавок, но на этот раз, по примеру собеседницы, подмешал себе немного сахара и сливок. Мы с ней уже пробовали кофе Элси.

– Я слышал, что сегодня сюда должен заехать ваш приятель, Ред Джонсон, – сказал я.

– Я бы не стала в данном случае употреблять слово «заехать».

– Его не арестовали.

– Но он находится под стражей. – Она добавила себе еще сахара, помешала кофе, глядя в мутную жидкость.

– Надеюсь, вы не против того, чтобы немного поговорить со мной?

Она улыбнулась натянутой, саркастичной улыбкой.

– Разве у меня есть выбор?

– Ну, разумеется. Вы свободная, белая, и вам уже есть двадцать один год... только двадцать один. И полковник Линдберг попросил меня помочь разобраться с этим делом. Конечно, он отправил бы меня отсюда следующим же поездом, если бы узнал, что я игнорирую его просьбу не беспокоить слуг вопросами.

– Мне показалось, – сказала она, – что единственное, что нужно полковнику, – это вернуть сына. В настоящее время у него нет желания преследовать преступников.

– Я полагаю, вы правы. Но я коп, мисс Гау. Я хочу попытаться понять, что произошло в ту ночь.

Она отпила кофе, глядя в сторону от меня холодными, немигающими и слегка воспаленными глазами.

– Вы говорили с Редом Джонсоном по телефону, не так ли? – сказал я. – В ту ночь, когда произошло похищение.

Она кивнула.

– Он позвонил мне около половины девятого. Перед отъездом в Хоупуэлл я пыталась дозвониться до Реда по телефону, но не смогла – его не было дома. Поэтому я попросила передать ему, чтобы он позвонил мне в Хоупуэлл вечером.

– И он позвонил?

– Да. В тот вечер мы собирались встретиться, и когда он позвонил, я объяснила ему, почему меня не оказалось в доме Морроу. Я сказала ему... сказала, что ребенок простудился.

– Вы давно знакомы с Джонсоном? Когда вы встретились с ним?

– Я познакомилась с ним прошлым летом. Он был матросом на палубе «Рейнарда», яхты Ламонта.

– Яхта Ламонта?

– Томас В. Ламонт. Он и покойный мистер Морроу вместе работали в фирме «Джон Пиерпонт Морган и компания». Кажется, это была банкирская контора. Прошлым летом, а если точнее, в августе, эта яхта бросила якорь у берега Норт-Хейвена, штат Мэн, где семейство Морроу имеет дачу. Я поехала туда с миссис Линдберг и ребенком. Ред обычно играл в карты с шоферами Морроу. Один из них познакомил нас, и мы подружились. Потом, когда сезон закончился, яхта пришвартовалась на Гудзоне возле скал Пэлисэдз, что позволило нам продолжать встречаться друг с другом.

– У вас были серьезные намерения, мисс Гау?

Она пожала плечами и сделала глоток кофе.

– Мы встречались довольно часто. Катались на лодке, ходили в кино, на танцы – недалеко находился парк отдыха «Пэлисэдз».

– Вы были помолвлены?

– Нет. Мне нравится Ред, мистер Геллер. У него доброе сердце. Я не думаю, что он способен принять участие в таком деле. Я знаю, есть люди, которые думают, что он... использовал меня, чтобы получить информацию. Я просто не верю в это.

– Вы кому симпатизируете больше, мисс Гау Линдбергам или Реду Джонсону?

Губы ее чуть скривились в улыбке.

– Извините, но кто, по-вашему, сказал полицейским, где можно найти Реда?

Она встала и направилась в комнату для слуг, я последовал за ней.

– Спасибо, что пожертвовали для меня своим временем, мисс Гау, – сказал я.

Она не подняла на меня глаз и не ответила, с отсутствующим видом листая журнал о кино.

Я вышел.

В гараже, где находился командный пункт, царил все тот же первозданный хаос: полицейские просматривали почту, груды которой валялись у одной стены. На пороге меня встретил инспектор Уэлч, упрямый пузатый коп, с которым мы повздорили в день моего приезда.

– Ты еще здесь? – спросил он.

– Вроде бы. Где Шварцкопф?

– Он для тебя полковник Шварцкопф, сынок.

– Называй сынком его, приятель.

Я проскользнул мимо него. Шварцкопф стоял, наклонившись над коммутатором, и разговаривал с дежурившим на нем полицейским.

– О! – воскликнул он, заметив меня. – Геллер!

Он, кажется, был рад увидеть меня.

– Есть какие-нибудь новости с фронта?

– С минуту на минуту здесь должен появиться Ред Джонсон. Вы хотите присутствовать при его допросе?

– Да, спасибо, – сказал я, сознавая, что он не предложил бы мне этого, если бы его не попросил Линдберг. – Скажите мне, полковник, есть... какие-нибудь основания считать, что существует связь между этим делом и Нью-Хейвеном, штат Коннектикут?

Мне показалось, он удивился.

– Разумеется, да.

Пришла моя очередь удивляться.

– Я не шучу, – сказал я.

– А почему вы спросили, Геллер?

– Тот экстрасенс из Виргинии-Бич упомянул Нью-Хейвен.

Он явно потерял часть интереса к разговору, но сказал:

– Несколько рабочих, которые строили этот дом, были из Нью-Хейвена. Их допросили одними из первых. Детектив Геллер, я понимаю, что вы невысокого мнения о полиции штата Нью-Джерси, но мы проводили и продолжаем проводить первоклассное расследование. В течение первых сорока восьми часов после преступления мы допросили триста двадцать человек в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Коннектикуте.

– Это очень много. Я не знал, что у нас столько людских ресурсов.

– Мы работали и продолжаем работать на пределе возможностей.

– Кого вы допрашивали?

– Прислугу Линдбергов и Морроу, соседей, рассыльных, плотников и разных рабочих, участвовавших в строительстве этого дома... Мы поработали очень основательно.

– Да, похоже, что так. Кстати, полковник, я могу отсюда позвонить?

– Конечно.

Он подошел к столу с телефонами, вокруг которого толпились полицейские, и очистил для меня место. Постоял, пока не понял, что я не буду звонить при нем.

Я позвонил по номеру, который мне дал Линдберг, и сразу услышал голос агента Фрэнка Уилсона из министерства финансов.

– Что у вас нового, Геллер?

– Мы собираемся беседовать с Редом Джонсоном.

– Это с тем норвежским моряком? Я слышал, в его машине нашли бутылку из-под молока.

– Правильно. Вы уже занялись его проверкой?

– Мы – нет, но я слышал, что ребята Гувера выясняют его иммиграционный статус.

– Неплохая идея. Хотите получить выход на версию?

– Почему бы и нет? Шварцкопф не оказывает нам никакой помощи – это я уверенно могу сказать.

– Вы уже разыскали человека Капоне – Боба Конроя?

– Нет.

– Вы говорили, свидетель утверждал, что Кон-рой в ту ночь находился в Нью-Хейвене, Коннектикут, так?

– Верно.

– Оказывается, этот дом строили рабочие из Нью-Хейвена. Шварцкопф даже послал туда своих копов для крупномасштабного расследования.

– Это интересно.

– И еще – это только догадка, и я буду вам признателен, если вы не станете спрашивать о моем источнике... Попробуйте разыскать в Нью-Хейвене Адамс-стрит и/или Шартен-стрит. И может быть – район города под названием Кордова.

На другом конце наступило молчание – он записывал мои сведения.

– О'кей, – сказал я.

– Что-нибудь еще?

– Если вы выясните что-нибудь, позвоните сюда и скажите, когда мне позвонить. Мне передадут. Если там есть Адамс-стрит или Шартен-стрит, то я сообщу вам другие подробности.

– Согласен. Я благодарен вам за сотрудничество, Геллер.

– О'кей, агент Уилсон.

– Зовите меня Фрэнк.

– О'кей, Фрэнк. Мне пригодится приятель из Налогового управления.

– Вы только присматривайте там за Шварцкопфом. Он чистой воды дилетант. Пусть вас не смущает его военная выправка. После окончания Вест-Пойнта, до того как он попал в полицию, он некоторое время проработал дежурным администратором универсального магазина.

– Впечатляющая карьера.

– Он сроду не патрулировал и за всю жизнь не арестовал ни одного преступника. Он взялся за то, что ему не по силам.

– Что ж, если он и это дело провалит, я брошу в него чем-нибудь тяжелым.

– Вот это правильно, – сказал Уилсон.

Положив трубку, я подошел к Шварцкопфу, который беседовал с круглоголовым Уэлчем.

– Наш бродячий моряк еще не появился? – спросил я.

– Да, – сказал Шварцкопф, – он прибыл.

– Вы шутите?

– Вы заметили будку подрядчика сразу за воротами?

Эту будку полицейские использовали в качестве сторожевого поста, чтобы не пропускать газетчиков и туристов.

– Конечно, – ответил я.

– Мы будем допрашивать его там.

– То есть подальше от дома и полковника Линдберга?

– Правильно. – Шварцкопф указал на инспектора Уэлча. – Я хочу, ребята, чтобы вы поладили. Я не терплю вражды между моими людьми.

Итак, я уже стал его человеком. Значит, полковник Линдберг действительно затягивает гайки.

– Я не обижаюсь, – сказал я и протянул руку Уэлчу.

Мы пожали руки, обменялись неискренними улыбками и пошли за Щварцкопфом к патрульной машине. Полицейский подвез нас к обветшалой будке, которая была ненамного больше уборной во дворе. Человека, сидящего на стуле с прямой спинкой, охраняли двое полицейских. Полицейские выглядели весьма элегантно, человек на стуле – нет. Было холодно, у всех изо рта шел пар.

Крупный, с лицом, покрытым веснушками, и темными, красновато-каштановыми, похожими на мои, волосами, моряк Бетти Гау выглядел усталым и измотанным; ему было чуть больше двадцати, и он был красив грубоватой красотой. Его светло-синяя рабочая рубашка и темно-синие брюки были помяты – видимо, он спал в них.

– Хартфордская полиция передала вас нам, Джонсон, – сказал Шварцкопф, встав перед подозреваемым, словно регулировщик дорожного движения. – Вы знаете, почему вы здесь?

– Я ничего не знаю о похищении ребенка Линдбергов. – У него был сильный, довольно мелодичный акцент – то ли шведский, то ли норвежский.

– Вам придется доказать это, – сказал Уэлч, ткнув его в грудь пальцем.

– Расскажите нам, где вы были, – сказал Шварцкопф, – и что делали ночью первого марта этого гола.

Джонсон тяжело вздохнул.

– О'кей. В ночь похищения около восьми часов я встретился со своим другом Йоханнесом Юнгом.

– Кто такой этот Юнг?

– Он живет в Энглвуде. Он муж швеи в доме Морроу. Мы с ним немного поездили на моей машине – примерно до четверти девятого, потом я позвонил сюда и попросил к телефону Бетти.

– Как вы узнали, что она здесь?

– На вторник у нас с Бетти была назначена встреча, но я позвонил раньше и узнал, что вечером во вторник Бетти не будет в Энглвуде. Ребенок простудился. Ребенок Линдбергов, и они решили не возить его из дома в дом.

– Значит, вы звонили Бетти Гау?

– Да. Она спросила, зачем я звоню. Я сказал: я просто решил позвонить тебе и сказать, что мне жаль, что я не увижу тебя сегодня вечером. Она говорит: я поняла. Я спрашиваю ее: как ребенок? Она говорит: я думаю, он скоро поправится. Я говорю: а когда ты вернешься? Она говорит: я не знаю; пожалуйста, не звони мне сюда больше – им это может не понравиться. Она положила трубку, и я положил трубку, – он пожал плечами.

– Чем вы занимались потом?

– Юнг и я, мы поехали в театр «Плаза» в Энглвуде, чтобы посмотреть кино. Когда кино кончилось, мы пошли в кафе-мороженое и съели по пломбиру с орехами и шоколадом. Потом я поехал домой в свой пансион.

Этот парень разговаривал, как закоренелый преступник, это точно.

– Во сколько вы вернулись домой?

– Где-то около полуночи.

Казалось, Шварцкопф озадачен откровенностью подозреваемого. Он посмотрел на Уэлча, который сказал:

– Вы не против, если я займусь им?

Я знал, что это означало, – рулетку с резиновым шлангом. Поэтому я сказал:

– Извините меня, полковник. Можно мне задать мистеру Джонсону несколько вопросов?

Шварцкопф ответил довольно холодно:

– Конечно. Джонсон, это детектив Геллер из чикагской полиции.

– Привет, Ред, – сказал я.

– Хеллоу.

– Вы курите?

– Да.

Я взглянул на Уэлча:

– Дайте ему закурить, пожалуйста.

Уэлч достал свою пачку «Кэмэла» и неохотно помог моряку прикурить. Парень жадно стал затягиваться дымом.

Я стоял и молчал, позволив ему накуриться и расслабиться.

Потом я сказал:

– Сколько денег вы потратили на тот междугородный телефонный разговор, Ред?

– Простите?

– Вы звонили с общественного телефона?

– Да.

– Из Энглвуда в Хоупуэлл? Сколько денег вы опустили в телефон-автомат?

– Тридцать пять центов.

Я посмотрел на Уэлча, который стоял, словно пожарный гидрант, и сделал движение пальцем, напоминающее движение ручки по бумаге. Он несколько мгновений тупо смотрел на меня, потом кивнул, вытащил записную книжку и начал записывать слова Джонсона.

– Какой фильм вы смотрели, Ред?

– Мы посмотрели два фильма. Я не помню названий. Извините.

– Кто участвовал в первом фильме? О чем он?

– О, веселый фильм. Про двух парней, толстого и худого.

– "Лорел и Харди"?

Он энергично закивал головой.

– Ну а второй фильм?

– Про боксера и маленького мальчика. Грустный фильм.

Я посмотрел на Уэлча.

– "Чемпион"?

Уэлч ухмыльнулся и записал.

– Вы помните, где находится это кафе-мороженое?

Джонсон кивнул и одним духом выпалил адрес. Уэлч добросовестно записал и его.

– А что вы можете сказать о бутылке из-под молока, которую нашли в вашей машине?

Он пожал плечами.

– А что вы хотите узнать?

– Почему она лежала там?

– Наверно, я забыл ее выбросить.

– Где вы ее взяли?

– Я купил бутылку молока по дороге в Хартфорд. В среду утром.

– Где?

– Я точно не помню. Наверно, где-нибудь на дороге недалеко от Энглвуда.

– Зачем вам понадобилось купить молоко? Я почему-то думал, что вы употребляете более крепкие напитки, Ред?

– Нет, нет. У меня больной желудок. Врач посоветовал мне пить много молока.

– Какой врач?

– Врач семьи Морроу в Энглвуде. Я забыл его имя.

В этот момент вмешался Уэлч:

– Послушай, Джонсон, где находится этот ребенок?

– Упаси Боже, я не знаю. Мне ничего неизвестно о ребенке!

– Ты хорошо знаешь Бетти Гау? – упорствовал Уэлч.

– Пожалуй, так можно сказать.

– Где ты познакомился с ней?

– В штате Мэн больше года назад.

– Как это произошло?

– Ну, я работал на мистера Ламонта, и его имение находилось рядом с дачей Морроу.

– Когда ты последний раз видел Бетти?

– В воскресенье. Нет, в понедельник вечером.

Уэлч подтолкнул его рукой.

– Так в воскресенье или в понедельник?

– Ив воскресенье и в понедельник. – Джонсон сморщился от боли.

– Где ты с ней встречался?

– В Энглвуде.

Уэлч схватил его за рубашку и сжал ее в кулаке.

– Почему ты звонил ей и спрашивал о ребенке в ночь похищения?

– Потому что из-за этого ребенка не состоялось наше свидание! Разумеется, я спросил о ребенке.

– Ты когда-нибудь был в доме Линдбергов?

– Да.

– Сколько раз?

– Думаю, два... или три раза.

– Когда ты в последний раз был здесь?

– Кажется, две недели назад.

– Ты хорошо знаешь расположение комнат в этом доме?

– Думаю, что да.

– Когда-нибудь заходил в детскую?

– Нет, никогда.

– Когда-нибудь поднимался на второй этаж?

– Да, в комнату Бетти. После работы ей можно принимать гостей там.

– Эта комната далеко от детской?

– Кажется, они расположены рядом.

Джонсон отвечал на сыплющиеся на него вопросы, почти не раздумывая – моряк сумел не потерять самообладания.

Уэлч отпустил рубашку моряка, повернулся к Шварцкопфу и сказал негромко:

– Выйдите отсюда. Оставьте нас с ним наедине, и я вышибу из него правду.

Шварцкопф кивнул – его это устраивало.

– Полковник, – сказал я. – Инспектор... давайте выйдем на минутку. Мне нужно сказать вам кое-что, ребята.

Мы вышли из будки. Рядом были каменная стена и ворота, за которыми, словно муравьи, беспорядочно двигались толпы репортеров. Им ужасно хотелось знать, что происходит в нашей прославленной будке.

– К чему сейчас выбивать из него признание? – спросил я. – Во-первых, он моряк и, видимо, довольно крепкий. Его трудно будет заставить в чем-нибудь признаться, не нанеся побоев, которые будут заметны посторонним.

Уэлч ощетинился:

– Ты что, вздумал учить нас, как вести нашу работу?

– Боже упаси. Я убежден, что там, где нужно выбивать бесполезное признание из подозреваемого, который невиновен, вы человек незаменимый.

– Пошел ты, Геллер!

– Взаимно, Уэлч. Полковник, почему бы вам не проверить алиби Реда Джонсона, прежде чем ваш инспектор не начнет колошматить резиновым шлангом по его шведскому черепу?

– Он норвежец, – сказал Шварцкопф, но сам задумался. – Если все эти факты подтвердятся – стоимость междугородного разговора, фильмы, которые, как он утверждает, шли в кинотеатре, кафе-мороженое и то, что врач прописал ему молоко, – то окажется, что в руках у нас невиновный человек.

– Вы правы, – сказал я. – И это будет очень печально, потому что его разговор мне очень напоминает эти чертовы письма о выкупе.

Глава 8

«Олд Принстон Инн» находилась на Нессау-стрит, главной улице университетского городка, в честь которого и была названа эта старая четырехэтажная кирпичная гостиница. Даже в девять вечера, когда торговля уже давно закончилась, магазины продолжали своими оранжево-черными витринами кричать о любви к футболистам из «Принстонских Тигров». Казалось, этот маленький город охотно афишировал свою зависимость от юных благодетелей.

Но это был будний вечер, вечер, когда в университете еще шли занятия и улицы были пустыми, как голова студента, изучающего физическое воспитание; казалось, чернеющие вдали готические университетские здания поглотили не только всех студентов, но и остальных жителей города. Пустынные улицы, оранжевые и черные цвета, преобладающие в витринах магазинов, вкупе с холодным мартовским ветром и темной, безлунной и беззвездной ночью, заставили меня ощутить тревогу, сходную с той, которую чувствует домовладелец в канун Дня всех святых, не пожелавший раскошелиться на конфеты детям.

К тому же я шел на спиритический сеанс.

– Мне очень жаль, что приходится просить вас об этом, – сказал мне Линдберг днем, сидя за своим столом в кабинете, – но, кажется, это единственный способ добиться для вас комнаты в гостинице.

– О'кей, – сказал я, – мне это с руки – я уже начал чувствовать себя здесь охотником за привидениями.

– Именно это я вас и хочу заставить делать, – сказал он, энергично указывая на меня пальцем. – Вы станете моим главным следователем. Я надеюсь, вы выясните все, что произошло в ту ночь.

Я выпрямился на стуле.

– А? Что?

Он и Брекинридж рассмеялись. Смех их был мне приятен, хотя они смеялись надо мной. У Слима было чувство юмора ребенка дошкольного возраста, которое, как мне сказали, проявлялось в его шутках. Он по крайней мере два раза прятал ребенка от Энн и Бетти Гау только для того, чтобы потом посмеяться над ними, вот почему в ночь похищения первой реакцией Энн и няньки была мысль, что это очередная проделка Слима.

– Нейт, – сказал Линдберг, – вы прекрасно знаете, что для нас вы подлинный знаток преступного мира Чикаго, а не охотник за привидениями.

– Вы меня утешили.

– Но при данных обстоятельствах нам придется выслушать эту парочку.

Как оказалось, некий самозванный спирит по имени Мартин Маринелли и его жена, называвшая себя сестрой Сарой, уже несколько дней, проживали в гостинице «Олд Принстон Инн». Маринелли часто звонил в имение Линдберга, посылал письма и телеграммы, утверждая, что у него есть «хорошие новости» и «важная информация» о похищении. Полицейские, дежурившие на командном посту и контролировавшие телефонные звонки и письма, отметали все эти настойчивые попытки, считая – и совершенно справедливо – Маринелли и его жену назойливыми чудаками.

Пытаясь выбить для меня комнату, Слим лично разговаривал с управляющим гостиницы «Олд Принстон Инн». Управляющий объяснил, что все номера распроданы газетчикам на месяц вперед, за исключением одного, занятого этими медиумами, рассказывающими всем интересующимся, что обладают «откровениями мира духов», касающимися похищения.

Кое-кто из газетчиков обратил внимание на эту парочку, и спириты несколько дней устраивали у себя приемы. Вскоре, однако, постояльцы потеряли к ним интерес, и управляющий предложил Линдбергу поговорить с ними, чтобы убедить их освободить свой номер.

– Единственный способ заставить их сдать номер, – с ироничной деловитостью проговорил Линдберг, – это встретиться с ними.

– Вы не пойдете с нами? – спросил я его.

– Нет. У меня здесь много дел. Возникли новые обстоятельства, вселяющие надежду, – он не стал пояснять.

– Что ж, – я вздохнул, – для меня сейчас главное – это крыша над головой.

То есть любая крыша, кроме той, что находится над детской, принадлежавшей похищенному ребенку.

Итак, Брекинридж в своем обычном сером костюме-тройке постучался в дверь с номером 414 в гостинице «Олд Принстон Инн»; наши пальто мы повесили в вестибюле.

Дверь приоткрылась, и из нее выглянуло худое, болезненное мужское лицо с бородкой-клинышком; мужчина был лысым.

– Ах, – пропело это подобие мертвеца густым голосом священника, – вы, должно быть, полковник Брекинридж?

– Да, – сказал Брекинридж. – А вы Мартин Маринелли?

Открыв дверь пошире, этот лысый, как бильярдный шар, и с дьявольской бородкой тип кивнул. На нем был ниспадающий свободными складками халат; на шее его висела золотая цепочка с щедро украшенным драгоценными камнями крестом. Он взглянул на меня, изогнув выщипанную для пущего эффекта бровь. Его глубоко посаженные глаза были маленькими и темными, но в то же время пронзительными.

– А кто вы будете?

– Вы медиум, – любезно проговорил я. – Вот и отгадайте.

Брекинридж бросил на меня осуждающий взгляд. Ноздри Маринелли раздулись, он вернулся в номер и захлопнул дверь; замок зловеще щелкнул.

Я вздохнул. Потом, не глядя на Брекинриджа, сказал:

– Да, я знаю. Я вел себя вызывающе. Я просто не мог больше спокойно смотреть на этого претенциозного оригинала.

– У вас нет выхода. Ведь вам нужна крыша над головой, правда?

– Верное замечание. Ладно, стучитесь снова. Я постараюсь хорошо себя вести.

Брекинридж уже поднял руку, когда дверь резко распахнулась.

Казалось, Маринелли, вновь выплывший в своем длинном халате, окружен ореолом в тусклом свете коридора на фоне темного номера.

– Входите, джентльмены, – сказал Маринелли, сделав театральный жест, и затем обратился ко мне: – А вам я посоветую оставить ваш скептицизм в коридоре. Если мы хотим добиться успеха сегодня вечером, мы все должны будем действовать в тесном сотрудничестве.

Из глубины номера доносился сладкий дымный аромат сандалового дерева – где-то в темноте курился фимиам.

Мы оказались в красиво обставленной гостиной, едва освещенной большой красной свечой, истекающей воском на деревянном карточном столе, стоящем в центре комнаты в окружении трех стульев. В стенах гостиной я заметил три закрытых дверных проема, один из которых, вероятно, вел в спальню. Если нам удастся выпроводить этих предсказателей, у меня появится замечательное жилье.

– Вы все еще не назвали вашего имени, – строго сказал мне Маринелли.

Я стоял, вертел в руках свою шляпу и удивлялся тому, что мерцающая темнота вселяет в меня безотчетную тревогу.

– Меня зовут Геллер, – сказал я. – Я полицейский и работаю над делом Линдберга.

– Я чувствовал, что вы не местный, – сказал Маринелли.

Не обязательно быть медиумом, чтобы догадаться об этом: у меня была типично чикагская гнусавость, не заметить которую было невозможно. Однако на Брекинриджа это, кажется, произвело некоторое впечатление.

– Я не местный, – произнес я с вежливой улыбкой и больше не сказал ему ни слова.

Маринелли с величественным видом указал нам на карточный стол со свечой. Для меня он пододвинул дополнительный стул: один из уже стоящих у стола стульев был, очевидно, занят.

– Джентльмены, – сказал Маринелли, когда мы опустились на деревянные складные стулья, – я являюсь отцом спиритической церкви, расположенной на 127-й стрит в Гарлеме. Моя супруга, сестра Сара Сивелла, является матерью этой церкви. Как вы уже догадались, мистер Геллер, у меня нет великого дара ясновидения. Однако моя супруга обладает явными, даже потрясающими способностями в этой области.

– Вы имеете в виду способности, с помощью которых она хочет разыскать Чарльза Линдберга-младшего, не так ли? – сказал Брекинридж.

– Она не использует эти возможности, – пояснил он терпеливо. – Они используют ее.

– Что вы имеете в виду? – спросил Брекинридж.

Маринелли вскинул руки в воздух.

– Она не искала информации по этому делу. Не искала осознанно. Она начала говорить об этом похищении во время спиритического сеанса в церкви. Этот сеанс был частью ее обычного церковного ритуала, и состоялся он через день после этого трагического происшествия.

– И вы приехали сюда, – сказал я; – чтобы быть поближе к полковнику Линдбергу?

– Да. Чтобы попытаться помочь. Наша церковь является христианской. Мы верим в двуединое, материнское и отцовское, начало Бога. Христос, сын Бога, есть тот свет, который светит посредством мудрости и любви в сердце человека.

Браво. Парень в черном халате с сатанинской бородкой в комнате, освещенной светом кроваво-красной свечи, собирается рассказывать еврею-агностику об Иисусе. Чего только не приходится испытать человеку, чтобы получить крышу над головой!

– Жизнь управляется пятью космическими законами, – продолжал он, подняв руку с выпрямленными пальцами. Потом быстро перечислил их. Я пожалел, что не взял свою записную книжку. – Перевоплощение. Причина и следствие. Возможность. Возмездие. Спиритическая связь...

Я посчитал, и у меня получилось шесть.

– Боюсь, я не понимаю, какое отношение это имеет к нашему делу, – сказал Брекинридж. – Я имею в виду похищение сына Линдберга.

Маринелли поднял руку, словно благословлял нас. Ногти у него были длинными и наманикюренными.

– Джентльмены, скоро к нам присоединится моя супруга. Я начну вызывать гипнотический транс. Потом мы соединим руки, и я попрошу вас не разрывать круга.

Все это разительно отличалось от простых предсказаний Эдгара Кейси. Видимо, нам придется участвовать в традиционном «липовом» спиритическом сеансе, подумал я. Но если этот шарлатан надеется, что я куплюсь на его аферу, то он глубоко ошибается.

– Мистер Маринелли, – сказал я. – Я не хочу вас оскорбить, но я знаю, что в Чикаго есть база, которая поставляет вам светящиеся в темноте трубы и колокольчики. Если вам есть что сказать об этом похищении, то мы вас с радостью выслушаем. Но избавьте нас от духов в одеяниях из суровой марли, от бумажной эманации и от парящей в воздухе мебели.

На лице Маринелли появилась легкая снисходительная улыбка.

– Вы заблуждаетесь, мистер Геллер. Сестра Сара не является физическим медиумом. Вы не будете слышать ни звона колокольчика, ни стука стола, не увидите ни его перемещений, ни парящих в воздухе предметов. Сестра Сара является трансмедиумом. Она не вызывает видимых духов. Она бродит по тропинкам собственной души и внутренним ухом слушает голоса духов.

– Жанну Д'Арк за это сожгли на костре, – напомнил я ему.

– О да, – сказал он, подняв указательный палец. – К счастью, мы живем в просвещенное время. Сестра Сара, – продолжал он, – обладает внечувственным восприятием. У нее есть хозяин, дух, который часто вещает ее устами.

– Этот «дух-хозяин», – сказал заинтересовавшийся помимо своей воли Брекинридж, – представляет собой нечто реально существующее?

Маринелли с важным видом кивнул.

– Его зовут Желтое Перо.

– Желтое Перо? – спросил я и посмотрел на Брекинриджа. Потом повторил: – Желтое Перо? Так ли уж мне нужен этот цирковой номер?

– Желтое Перо, – продолжал лысый спирит, – был великим воином. Вождем племени ирокезов.

– Умер много лун назад, – сказал я.

– Это правда, – сказал он, не обращая внимания на мой сарказм. – Если у вас нет других вопросов, мистер Геллер, мистер Брекинридж... Я вызову сестру Сару.

– У меня есть еще один вопрос, – сказал я.

– Да, мистер Геллер?

– Вы бреете свою голову?

Брекинридж лягнул меня под столом.

Маринелли только улыбнулся.

– Нет. Волосы у меня выпали, когда я был молод. Это был важный знак, означающий мое психосексуальное пробуждение.

– Я спросил так, из любопытства, – сказал я.

Маринелли закрыл глаза и слегка наклонил голову. Гостиная, наполненная запахом фимиама, представлялась мне жутким царством теней, а дрожащий свет свечи и слабый свет улицы, проникающий через зашторенные окна, превращали обычные окружающие нас вещи в неких потусторонних наблюдателей. Окна дребезжали под напором ветра. Возможно, наш медиум не будет демонстрировать нам летающие рога и отделенные от тела головы, но все-таки мы пришли на спиритический сеанс.

Наш хозяин, скрестив на груди руки, начал что-то монотонно мурлыкать себе под нос.

Дверь открылась, и в комнату бесшумно вошло существо в черном и малиновом одеянии. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что это была красивая маленькая женщина с большими темными немигающими глазами, бледным лицом и полными чувственными губами, малиновыми от помады. Ее густые темные брови, в отличие от бровей мужа, не были выщипаны, и этот факт показался мне довольно экстравагантным; она была окружена облаком розового аромата, перебивающего запах сандалового дерева. Она была похожа на шлюху и одновременно на Мадонну.

Да и что скрывать, черт возьми! – она мне понравилась. И хотя волосы у меня не начали выпадать, я вдруг понял, что тоже испытываю психосексуальное пробуждение.

Как и муж, она была в длинном, до пола, ниспадающем свободными складками черном халате; однако на ней еще был капюшон на кроваво-красной атласной подкладке. В отличие от халата мужа, ее не был таким же свободным, скорее был облегающим, а в некоторых местах даже прилипал – как будто был влажным – к ее стройному, с высокими грудями телу. Выпирающие из-под халата соски ее грудей глядели прямо на меня. Может, она и не физический медиум, подумал я, но если я сейчас не остыну, этот стол обязательно поднимется в воздух.

– Добрый вечер, дорогие господа, – произнесла она негромким, мелодичным голосом; на вид ей было около двадцати двух лет. – Пожалуйста, не вставайте.

Вот за это спасибо.

Ее муж выдвинул стул, приготовленный для нее, и она аккуратно села. Словно хирург, готовящийся к операции, высвободила свои маленькие, изящные, с длинными, острыми, как лезвие, и красными, как зияющая рана, ногтями руки из длинных рукавов халата и положила их плашмя на стол. Свечной воск, который стекал на стол, имел почти такой же цвет, как и ее ногти. Чудная парочка. Они стоят столько, сколько запросят.

– Спасибо, что вы пришли, – сказала она. Ее волосы, насколько я мог видеть под капюшоном, были черными, как уголь, и зачесаны назад. Лицо ее украшала единственная круглая золотая серьга – деталь, делавшая ее похожей на цыганку. – Вы мистер Брекинбридж?

Брекинбридж?!

Однако полковник Брекинридж не стал ее поправлять: поправлять медиумов невежливо.

– Вы полицейский, – сказала она мне, улыбаясь приятной улыбкой застенчивой школьницы.

– Вы правы, – сказал я.

Брекинбридж, Шмекинбридж – какая разница. Если эта красотка сказала, что она медиум, значит, она медиум.

– А как вас зовут?

– Натан Геллер, – ответил я. Господи, до чего же приятно она пахнет.

– Мистер Геллер, возьмите, пожалуйста, мою руку.

Это мы с удовольствием.

Ее рука обхватила мою и сжала. Ой-ой...

– Когда мой компаньон вызовет у меня состояние транса, пожалуйста, соедините руки с мистером Брекинбриджем. А вы, мистер Брекинбридж, пожалуйста, соедините руки с Мартином. Мартин же возьмет мою руку, и таким образом образуется спиритическая цепь. Постарайтесь, пожалуйста, не разрывать эту цепь.

– Ни в коем случае, – заверил я ее.

Маринелли медленно и торжественно снял с себя золотой крест с драгоценными камнями. Взявшись за цепочку, он начал медленно перемещать крест перед огромными красивыми карими глазами своей жены.

Жена? Черта с два! Она назвала его компаньоном, а он представил ее как сестру Сару Сивелла, а не Маринелли. Скорее всего, они были лишь сожителями. Моя голова оставалась ясной, сеанс не лишил меня способности размышлять.

Он бормотал что-то чуть слышно – видимо, какое-то заклинание. Но она, казалось, слышала его. Ее глаза следили за медленными, какими-то чувственными движениями креста, и когда Маринелли вдруг щелкнул пальцами свободной руки, они захлопнулись плотно, словно оконные шторы.

Потом он щелкнул пальцами еще раз, и веки ее столь же послушно разомкнулись. Ее темно-карие с золотыми крапинками глаза широко открылись и посмотрели взглядом мертвеца. Казалось, ее лицо удлинилось; выражение его стало крайне неприятным. Меня это напугало. Брекинридж был потрясен не меньше.

Мы оба знали, что это обман, однако благодаря таланту очаровательной героини сцена получилась довольно правдоподобной, и мы с интересом следили за происходящим. Теперь мы все держались за руки; правой рукой я сжимал гладкую изящную ручку хорошенького медиума, левой – большую и мягкую лапу Брекинриджа. Видимо, у всех адвокатов нежные руки.

– С кем я разговариваю? – спросил Маринелли.

– Кхе-кхе, – сказала она.

Кхе-кхе?!

– Вождь Желтое Перо, ты с нами?

Она кивнула.

– Желтое Перо здесь, – тон ее голоса понизился до мужского регистра. Это было очень смешно.

Я не засмеялся, хотя потом, по зрелом размышлении, сделал это, но тогда я просто слушал. От нее приятно пахло, но я никогда не слышал, чтобы двадцатидвухлетняя дама с торчащими в разные стороны сосками говорила голосом индейца.

– Мистер Брекинбридж, – продолжала она низким, мнимо-мужским голосом. Вождь Желтое Перо тоже неправильно произнес фамилию Брекинриджа. Что ж, он даже этого не знает? – Духи говорят, что похитители оставили письмо на подоконнике в детской.

Когда я взглянул на него, Брекинридж сохранял спокойствие, но мы оба знали, что эту информацию общественности не давали.

– Это правда? – спросил Маринелли Брекинриджа.

– Я не вправе подтвердить или опровергнуть это, сэр, – проговорил полковник с холодным достоинством, столь же нелепым при данных обстоятельствах, как и голос вождя Желтое Перо.

– Мистер Брекинбридж, сегодня в офисе вы получили письмо.

– Письмо? – повторил Брекинридж.

– Письмо от похитителей.

– Никто никаких писем мне в офис не посылал, – проговорил он с некоторым, как мне показалось, даже облегчением; насколько я знал, письма действительно не было.

– Ладно, – обиженно произнесла девушка все тем же голосом вождя. – Постарайтесь завтра быть в своем офисе. В девять утра.

– Это довольно рано.

– Вы должны быть там! – «Вождь» не шутил.

– Хорошо, – сказал Брекинридж, пожалуй, только для того, чтобы его утихомирить. Или ее. Или кто бы там еще ни был. Маринелли сказал:

– Вождь Желтое Перо, вы получили другие сообщения от духов?

– Да. Я вижу имя.

– Какое имя вы видите?

– Джефси.

Я спросил Маринелли:

– Можно мне задать ей один вопрос?

Однако ответила Сара.

– Вы можете поговорить с Желтым Пером, – она проговорила это своим собственным голосом.

– Желтое Перо, пожалуйста, произнесите это имя по буквам.

– Д-ж-е-ф-с-и, – вновь прозвучал низкий голос индейца.

– Спасибо, вождь. С ребенком все в порядке?

Она медленно покачала головой; ее непроницаемое лицо стало печальным.

– Тело ребенка, – вновь заговорила она своим голосом, – найдут на холмах недалеко от Хоупуэлла.

Брекинридж внимательно посмотрел на меня, я – на него.

Маринелли щелкнул пальцем, и она, дернувшись, проснулась.

Она высвободила свою руку из моей, мы все расцепили руки и откинулись на спинки стульев, расслабились. Мы сидели в трепещущем свете свечи, слушая ветер, который завывал, будто волк.

– Почему вы разбудили ее? – спросил я.

– Я чувствую, когда психическое напряжение слишком велико, – угрюмо ответил он. – Мы можем повторить сеанс.

– Только не сейчас, – сказал Брекинридж, двигая свой стул. – Но я хочу знать адрес вашей церкви в Гарлеме.

– Конечно. Сейчас я вам его напишу. Извините.

Маринелли поднялся и исчез в темноте.

Сара выглядела усталой. Она опустила руки на колени.

– Мы добились успеха? – спросила она тихо.

– Вы дали нам информацию, детка, – ласково сказал Брекинридж. – Но сейчас преждевременно бы было говорить об ее полезности.

– Вы помните, что говорили? – спросил ее я.

Она тепло улыбнулась мне.

– Я вхожу в транс и разговариваю. Потом Мартин рассказывает мне, что я говорила.

– Понятно, – сказал я.

Ее рука под столом опустилась мне на бедро.

– У вас добрые глаза, мистер Геллер.

Она начала гладить мне бедро. Я вновь воспарил в воздух.

– Ваши глаза, – сказал я, – кажутся очень старыми для такой молодой особы.

Она продолжала гладить мне бедро.

– Я прожила много жизней, мистер Геллер.

Теперь она гладила мне еще что-то.

– Чувствуется, что вы женщина бывалая, – с трудом выговорил я.

– Вот адрес, – сказал Маринелли, вернувшись с клочком бумаги для Брекинриджа.

Она убрала руку.

– Вы сможете найти нас там и днем, и ночью. Мы живем на территории, принадлежащей церкви.

– Благодарю вас, – сказал Брекинридж, поднимаясь.

Я некоторое время продолжал сидеть. В комнате было не настолько темно.

– Мы, э... благодарны вам, что вы освобождаете этот номер, – сказал я. – Я собираюсь вселиться в него.

– Вы, наверное, догадываетесь, что мы останемся здесь на ночь, – сказала она. – Или точнее – я останусь. Мартин скоро уедет на машине, чтобы подготовиться к службе. Я отправлюсь домой завтра на поезде.

Она смотрела на меня многозначительным взглядом. Я сыщик и быстро схватываю эти вещи.

– Вам нужны деньги для возмещения расходов? -спросил Брекинридж.

– Нет, – сказала Маринелли. – Если то, что мы сказали вам, окажется полезным, то мы не будем возражать, если наши имена появятся в газетах. Как любая другая христианская церковь, мы миссионеры, распространяющие слово Господне.

Я встал.

– Что ж, благодарю вас обоих. Извините, что вначале я был неучтив с вами, преподобный отец.

– Все истинные верующие были скептиками, – успокоил он меня, провожая нас к двери.

– Счастливого пути, – сказала она, когда мы вышли в коридор.

Некоторое время мы просто сидели в машине.

– Ну и что вы об этом думаете? – спросил Брекинридж.

– Не знаю. Но уверенно можно сказать, что эти двое классом пониже, чем Эдгар Кейси.

Брекинридж кивнул.

– У меня осталось смешанное чувство от Маринелли. У самого сатанинская внешность, а говорит о христианстве. Теологические же его рассуждения скорее похожи на еретические, чем на иудео-христианские.

– А мне они понравились, – сказал я. – Что-то вроде новой религии – жизнь после смерти, да еще... психосексуальность.

– Не жулики ли они?

– Маринелли – явный жулик, – сказал я, пожимая плечами. – Что касается девицы, то я не уверен.

Он кивнул.

– Кажется, она искренне, как и Кейси, верит, что обладает сверхъестественными способностями. Но обладает ли она ими на самом деле?

– Не знаю. Интересно, что когда она начала говорить, что ребенок погиб, он разбудил ее.

Брекинридж угрюмо посмотрел на меня.

– Ну и что?

– Не знаю. Не знаю. Она сказала одну подробность, которая не известна общественности. Еще она предсказала кое-что. Если ее предсказания исполнятся, то у меня возникнут подозрения.

– У меня они уже возникли, – он положил руки на руль. – Ну что, поехали?

– Нет, – сказал я. – Высадите меня у ближайшей дежурной аптеки.

– Зачем?

– Где еще в это время я смогу приобрести упаковку Шейков?

– Что?!

– Не беспокойтесь. Пришлите сюда за мной кого-нибудь завтра где-то в полдень. Я буду стоять вон там, на углу возле кафе.

– Что это вы задумали?

– Мне нужно кое-что выяснить, – ответил я.

Заинтригованный больше моим таинственным поведением, чем сеансом, на котором мы побывали, Брекинридж довез меня до аптеки и уехал. Я купил то, что мне было нужно, вернулся к старой кирпичной гостинице и стал ждать, пока уедет Маринелли.

Я очень надеялся, что это не дух щупал меня под столом.

Глава 9

Моим шофером оказался добродушный, светловолосый, румяный парень лет тридцати по имени Уиллис Диксон. Он был одним из трех патрульных под командой начальника хоупуэллской полиции Гарри Вулфа. На Диксоне были черная кожаная куртка с приколотым к ней жетоном, такая же кожаная кепка, брюки и рубашка цвета хаки и аккуратно сидящий на нем черный галстук. Симпатичная форма для местного копа, но и ей было далеко до сине-розовых костюмов полиции штата Нью-Джерси.

– Нас заставили шоферить и заниматься прочей дерьмовой работой, – рассказывал мне Диксон после того, как ровно в полдень подобрал меня возле кафе в Принстоне. Мы пообедали в этом кафе, расходы взял на себя я и узнал все о том, как полковник Шварцкопф фактически отстранил начальника Вулфа и его людей – первыми оказавшихся на месте преступления после похищения – от расследования этого дела.

А теперь мы катили с ним по посыпанной гравием дороге, проложенной через дикую и мрачную землю Саурленд Хиллз с ее бесконечным подлеском, переходящим по обе стороны дороги в густой и на вид непроходимый лес.

Я сейчас остановлю на минутку, – сказал Диксон. У него были розовые щеки и широкий промежуток между передними зубами, делавшие его похожим на дебила (качество весьма ценное для копа), однако темные глаза его были проницательными.

– Зачем, Уиллис?

После того как я оплатил его обед в кафе, мы называли друг друга по имени.

– Не для того, чтобы помочиться, – сказал он и улыбнулся своей глупой улыбкой. – Я думаю, мы найдем здесь то, что может заинтересовать вас.

Когда мы остановились, вместо подлеска впереди я увидел ухоженную покатую лужайку. Видимо, мы случайно натолкнулись на дом какого-нибудь фермера или хижину, подумал я, но оказалось не так. На этой безлюдной, заросшей лесом земле стоял настоящий особняк: серый трехэтажный каркасный дом с крыльцом, поддерживаемым белыми колоннами, напротив которого, словно послушные животные, расположились вечнозеленые растения. Красивый дом и построен, видимо, недавно, хотя и не без архитектурных элементов времен южных колоний.

Мы вылезли из машины без номеров и подошли к зданию, которое вблизи больше напоминало гостиницу, чем частный дом. Однако никаких вывесок с названием или знаков, привлекающих клиентов, на нем не было.

Дом был явно пуст, хотя видно было, что опустел он недавно. Несколько окон было выбито, кругом царили запустение и обветшалость. Уже одно это озадачивало: кому и зачем понадобилось бросать этот замечательный особняк? В, этом не было никакого смысла. Если хозяин заложил этот дом и банк лишил его права выкупа, то он должен бы иметь более приличный вид.

– Давайте обойдем его, – сказал Диксон, потом достал из кармана куртки табачную жвачку и откусил большой кусок.

Листья и веточки под тонким замерзшим слоем снега хрустели под нашими ногами, когда мы поднимались по отлогому склону, чтобы выйти к задней стороне здания.

– Господи! – вырвалось у меня.

Диксон ухмыльнулся, продолжая жадно жевать свой табак.

– Красивое зрелище, не так ли?

Вся задняя часть здания была разрушена; две большие и крепкие двери нижнего этажа были сорваны с петель – одна валялась на снегу, другая еле держалась.

Деревянные стены подвального этажа между кирпичными опорами тоже были разрушены. Дерево и мусор были свалены в кучу; образовался огромный уродливый холм высотой в треть высоты самого здания.

– Должно быть, взрыв был чертовски сильный, – сказал я.

– Должно быть, перегонный аппарат был чертовски большим, – сказал Диксон, сплюнув в сторону.

– Вот оно что. Значит, это был небольшой завод, нелегально производящий спирт?

– Нет! Спирт – это лишь небольшая часть того, что здесь делали.

Я сдвинул шляпу на затылок и почесал голову. Холодный воздух, пощипывающий мне щеки, показался мне таким же нетерпеливым, как я сам.

– Вообще-то он похож на гостиницу. Что же это было? Придорожный ночной клуб?

– Верно, Нейт, – он хитро улыбнулся. – Только он был не из тех обычных ночных клубов, кабаков и гостиниц, которыми усеяны проселочные дороги нашей замечательной страны от моря до моря, тех, которые привлекают уставших бизнесменов и мучимых жаждой студентов. Нет, сэр. Он не предназначался даже для хоупуэллской клиентуры.

– Уиллис, черт побери, что же это было?

Лицо его расплылось в улыбке; этот деревенщина был очень горд тем, что просвещает городского франта.

– Убежище для гангстеров, Нейт. Место, где собирались воротилы преступного мира из Нью-Йорка и других крупнейших городов Америки, чтобы вволю покутить и пообщаться друг с другом.

– Боже. И из Чикаго здесь были?

Он кивнул:

– Я часто замечал на машинах неподалеку отсюда номерные знаки графства Кук.

– Почему же вы ни разу не устроили облаву на этот притон? Ах, извините меня.

Он замахал рукой:

– Нет-нет. Дело не в этом. Я бы охотно занялся этим, если бы мне предложили. Но тут не наша территория. Дом расположен за пределами города.

– Чья же это территория? Ах, конечно, полиции штата.

Он снова кивнул.

– Правильно, это территория педерастов Шварцкопфа. – Он подбоченился и сплюнул коричневую слюну на кучу камней. – Вы только подумайте, Нейт. Грандиозные попойки с участием бродвейских артистов и красивейших проституток. Азартные игры, оргии – и все это происходило здесь, в этом доме, где развлекались главари преступных организаций со всей страны.

Разумеется, здесь бывал и Капоне. И не раз. Всего лишь в нескольких милях от имения Линдбергов.

Обхватив себя руками, Диксон принялся ходить взад и вперед.

– Вы можете представить себе это? Наверняка во время ночных попоек эти бандиты не раз вспоминали проживающих недалеко отсюда Линди и его семью. Готов держать пари на невыгодных для меня условиях, что ночами они часто толковали о том, что хорошо бы заграбастать кучу денег, похитив ребенка этой знаменитости.

– Но они так и не совершили этого, – сказал я, размышляя вслух. – Эти их разговоры остались пустой послеобеденной болтовней, потому что имение Линдберга находится слишком близко отсюда. Подозрение сразу упало бы на них. И все же это след...

– Правильно! Но потом взлетел на воздух их старый добрый перегонный аппарат, при взрыве погиб парень, который с ним работал, и лавочка эта закрылась.

– Таким образом отпала необходимость в охране этого дома при дороге.

– Совершенно верно, – сказал Диксон. – А так как здесь ни разу не проводилось облав и арестов, то о каком следе может идти речь?

– Кто-то должен был попытаться пойти по этому следу, – сказал я. Ветер ответил мне вздохом, зашелестел кронами деревьев. – Кто-то должен попытаться сейчас заняться этим...

* * *

Через несколько минут мы въезжали в имение Линдберга. Когда мы огибали гараж с командным пунктом, Диксон сказал:

– Черт возьми, посмотрите, кто там стоит! Он указал на троих мужчин, нетерпеливо прохаживающихся взад и вперед перед гаражом. Один из них был явно старше других по возрасту и положению, хотя выглядел не особенно привлекательно: невысокий, с круглой лысиной, он был в помятом коричневом пальто и соломенной шляпе, которой в тот момент похлопывал себя по бедру. Белоусый, с грубоватым лицом, он курил трубку из початка кукурузы и походил на воспитанного фермера, хотя в нем было не так много и от воспитанного человека, и от фермера. Его партнеры были повыше и помоложе его; и одеты они были получше, хотя и ненамного: они походили на копов в штатском из захолустья.

Диксон остановил машину на зацементированной стоянке возле других автомобилей, заглушил мотор, но руки с руля не убрал. На лице его застыло непроницаемо-задумчивое выражение.

– Старый Лис собственной персоной, – сказал он.

– Старый Лис?

– Эллис Паркер. Не говорите мне, что вы никогда не слышали о нем.

Разумеется, я слышал о нем. Этот толстый, лысый, помятый человек был не кем иным, как Эллисом Паркером, известным также как Старый Лис. Корнфилдский Шерлок и всемирно знаменитый сыщик из маленького городка, Паркер работал начальником сыскного бюро одного из графств Нью-Джерси – я не помню какого, – но был известен как один из лучших следователей страны, и часто его направляли расследовать дела в города Восточного побережья, во много раз превосходящие по размерам его родной крошечный городок Маунт Холли.

Я читал о многих его делах; о нем писали в газетах и журналах, вышло даже несколько книг, рассказывающих о его подвигах. О том, как в Форт-Диксе он нашел убийцу солдата. Им оказался приятель этого солдата, тоже солдат (один из более чем ста подозреваемых), у которого было превосходное алиби. О том, как он доказал, что промокший труп подвергся обработке на кожевенном заводе, чтобы медицинский эксперт ошибся, устанавливая время смерти. Или о том, как он выследил совершившего убийство мулата, любившего сладости, предупредив все рестораны в своем и соседних графствах, чтобы они сообщали, если появится «цветной парень, неравнодушный к сладкому».

– Я считаю, вполне естественно, что он появился здесь, – сказал я. – Для этого дела нужен именно такой человек.

– Держу пари, что Шварцкопф не согласится с вами, – угрюмо проговорил Диксон, потом восхищенно закачал головой. – Больше двух лет назад я отвез в графство Берлингтон заявление о приеме на работу, но желающих слишком много.

– Вы уже встречались с этим стариком?

– Разумеется. Берлингтон – это соседнее графство.

– Вот оно что. Ну, тогда познакомьте меня с ним, Уиллис.

Через несколько мгновений мы подошли к Паркеру, который кивнул Уиллису.

– Констебль Диксон, – сказал Паркер. Мне показалось, он с трудом заставил себя улыбнуться, когда протянул руку, которую Уиллис пожал. – Черт возьми, как ты поживаешь, сынок? – Голос его был грубым, как и его внешность; лицо его было покрыто белой щетиной, голубые глаза выглядели сонными и отнюдь не проницательными; галстук на нем был испачкан пищей, и его узел болтался на несколько дюймов ниже воротника рубашки. Шерлок Холмс, изображающий своего недалекого Ватсона.

– Отлично, шеф Паркер. Это Нейт Геллер.

Что-то ожило в его глазах.

– Парень из Чикаго. Теоретик. Сторонник версии с участием Капоне.

Я улыбнулся и пожал руку, которую он подал мне.

– Раньше меня никто еще не обзывал теоретиком, шеф. Где вы услышали мое имя?

Он боком подошел ко мне ближе; от него несло табаком – худшим из Табаков. Он по-отцовски положил руку мне на плечо.

– У меня есть друзья в лагере этого болвана Шварцкопфа.

– Да ну?

– Я слышал, ты не испугался дать отпор этому мерзавцу Уэлчу.

– Ну, было такое.

– И еще ты предложил ему поцеловать свою задницу.

– Смысл моих слов был именно таким.

Он искренне рассмеялся – по-видимому, ему по душе был тонкий юмор – и хлопнул меня по спине.

– Позволь мне представить тебя моим помощникам.

Он представил нас друг другу. Я забыл их имена.

– Возможно, в ближайшее время констебль Диксон начнет работать у меня, – сказал Паркер, отпустив наконец мое плечо.

Диксон засветился, как электрическая лампочка.

– Я бы с радостью, сэр.

– Ты часом не имеешь никакого влияния на полковника, а, сынок?

– На Шварцкопфа? – спросил Диксон.

– О черт, нет! Зачем мне это ничтожество? На Линдберга! Мы уже целых два часа ждем, чтобы он нас принял. Шварцкопф, черт бы его побрал, только зубы нам заговаривает.

Я поднял руку.

– Позвольте мне попытаться что-нибудь сделать для вас?

Грубоватое лицо Паркера расплылось в улыбке.

– Это чертовски любезно с твоей стороны, сынок.

Я вошел в дом, прошел через комнату для слуг и кухню, где мимоходом заметил Бетти Гау, Элси и Оливера Уэитли, а также Уэлча и нескольких ближайших помощников Шварцкопфа, которые, развалившись, сидели за столом и поглощали кофе с бутербродами. Гостиная была пустой, если не считать Вэхгуша, который, как обычно, залаял на меня, и я зарычал на него в ответ. Роснера тоже нигде не было, на его стуле, недалеко от кабинета Линдберга, лежала лишь свернутая вчерашняя программа скачек.

Я постучался в дверь кабинета:

– Это Геллер, Слим.

– Входите, Нейт, – сказал Линдберг, и я вошел.

– Я слышал, вчера ночью вы остались в Принстоне, – сказал он, подняв глаза от корреспонденции, которую просматривал, – той, что полицейские отобрали из сотен поступивших сегодня писем.

– Да, я смог вселиться в этот номер на день раньше.

Он с отсутствующим видом кивнул, и мне показалось, что он меня не расслышал.

– Генри сегодня утром поехал в город, в свой офис. Он сказал, что, по его мнению, эти спириты, вероятно, шарлатаны.

– Да, возможно, – сказал я. – Где Роснер?

– Он в Нью-Йорке. Проверяет одну из версий, связанную с преступным миром.

Прямо как в детской игре – полицейские и воры, когда вор играет полицейского.

– Слим, во дворе стоит человек, которому вам следует уделить несколько минут.

– Кто это?

– Эллис Паркер.

Линдберг равнодушно кивнул. С таким же успехом я мог сказать, что его ждет Санта Клаус или Джон Смит.

– Вы наверняка слышали о нем, – сказал я.

– Конечно. Он очень знаменит, – он замолчал и вздохнул. – Если вы полагаете, что я должен с ним встретиться, то я встречусь с ним.

– О'кей. Слим, у вас все в порядке?

– Все хорошо.

– Вы хоть немного спите? У вас ужасный вид.

Он слегка улыбнулся.

– Хорошо, что хоть один человек здесь не боится говорить мне правду. Да, немного я сплю.

– О'кей. Конечно, я вам не нянька, но если вы собираетесь принимать важные решения, то должны быть в хорошей форме.

– Я знаю.

– Хорошо. Я приведу сюда Паркера.

Через минуту я уже входил в кабинет с Паркером, Линдберг встал, и мужчины обменялись приветствиями и комплиментами. Потом все сели. Паркер наклонился вперед. В одной руке он держал раскуренную отвратительно пахнущую трубку из початка кукурузы.

– Полковник Линдберг, я работаю детективом уже более сорока лет. Я расследовал двадцать тысяч дел, включая более трехсот дел об убийстве. Только двенадцать из этих дел об убийстве не завершились осуждением преступников.

Лицо Линдберга оставалось бесстрастным, но при слове «убийство» глаза его сузились.

Паркер сунул трубку в свой плотно сжатый рот. Он был немного похож на старого морского волка.

– Я предложил свои услуги полковнику Шварцкопфу, но был грубо отвергнут. Как вы, возможно, знаете, у меня натянутые отношения с губернатором Муром, поэтому мне не позволили взяться за это дело в официальном порядке. Но я не могу отсиживаться без дела в соседнем графстве и не предложить вам своих услуг. Мне бы хотелось помочь вам, сэр.

Линдберг вежливо улыбнулся.

– Это очень любезно с вашей стороны, шеф Паркер. Но должен сказать, я удовлетворен тем, как полковник Шварцкопф ведет это дело.

Паркер состроил гримасу.

– Не хочу вас обидеть, полковник, но этот болван с самого начала расследования все делал неправильно. А то, что он не провел тщательного расследования среди населения, проживающего на достаточно большой территории вокруг вашего имения, является грубой, непростительной ошибкой.

Линдберг молчал.

– В идеальном случае я охотно бы возглавил команду детективов, работающих над этим делом, состоящую из моих ребят и полицейских штата. Однако я могу предложить себя только в качестве консультанта, если вас устроит.

Линдберг продолжал молчать. Глаза его окаменели.

Паркер нетерпеливо заерзал на стуле.

Потом Линдберг заговорил. Голос его был невыразительным и бесстрастным, как у телефонистки на линии.

– Я с большим уважением отношусь к вашим успехам, шеф Паркер. Но я уже прочитал в газетах и слышал по радио некоторые из ваших высказываний об этом деле. И я стараюсь избегать людей, которые говорят колкости за глаза, теоретизируют и критикуют других задним числом.

– Полковник Линдберг, меня побудило прийти сюда только желание предложить свою помощь, когда вам...

Линдберг прервал его, подняв руку:

– Мне не нужна помощь полицейских, которые будут только стремиться к славе, возможно, даже за счет жизни моего сына. Полковник Шварцкопф и я держим ситуацию под контролем. Всего вам доброго, сэр.

– Полковник Линдберг...

– Благодарю вас за визит.

Паркер встал. Шея его была красной от гнева, но он просто кивнул Линдбергу и вышел.

Я продолжал сидеть на стуле.

– Этот человек один из самых выдающихся детективов нашего времени, – сказал я. – А ваш Шварцкопф как был так и остался администратором универмага!

– Нейт, – выразительно сказал Линдберг, положив руки ладонями на стол, – Эллис Паркер привык быть в центре внимания. В прошлом он действительно замечательно работал, но теперь собственная слава ослепила его.

– Я уверен, что он завидует Шварцкопфу, – сказал я, пожав плечами. – Но именно этому человеку, который по любой мерке является великим детективом, нужно было позволить взяться за это серьезное преступление, тем более что оно совершено по соседству с ним. Господи, это же каждому должно быть понятно!

– Нет, – сказал Линдберг.

Я посмотрел на него.

– О'кей, – сказал я и вышел.

Линди, по-видимому, хочет слышать от меня правду, но не хочет принимать ее во внимание.

Во дворе я догнал Паркера как раз в тот момент, когда он собирался садиться в полицейскую машину графства Берлингтон.

– Мне жаль, что я больше ничем не смог вам помочь, – сказал я. – Мне бы хотелось, чтобы вы участвовали в этом расследовании.

– А кто говорит, что я не буду в нем участвовать? – сказал он, поставив ногу на подножку автомобиля, и подмигнул мне.

Не успела осесть пыль от укатившего «форда» Паркера, как в ворота въехал знакомый мне «дузенберг» Брекинриджа. Адвокат выглядел мрачнее обычного, когда вылез из своей роскошной машины и подошел ко мне. Он взял меня за руку и отвел в сторону.

– Геллер, – сказал он. – Что вы делали вчера ночью?

Я поступил бы не по-джентльменски, если бы ответил на этот вопрос.

– Вы провели ночь с этой девицей-медиумом, не так ли?

Я пожал плечами.

– Слим назвал меня охотником за привидениями. Кто, кроме меня, осмелится переспать с духом?

Он схватил меня за руку и почти начал трясти. Уравновешенный Брекинридж явно нервничал.

– Что она говорила вам?

Вообще-то она очень мало говорила. Много стонала и крикнула пару раз, но говорить особенно ни о чем не говорила. К тому же я не собирался делиться воспоминаниями о незабываемой ночи, проведенной мной с сестрой Сарой, с Брекинриджем. Не такой я парень.

Да и что этот тюфяк Брекинридж может знать о ночи, проведенной со страстной женщиной, чья бледная кожа светилась в тусклом свете мерцающей свечи, которая позволила мне оседлать ее и которая потом оседлала меня и гнала, пока я не превратился в промокшего от пота, измотанного и ни на что не способного жеребца. Сестра Сара могла любого мужчину превратить в духа.

Но мы с ней не разговаривали. Проведя с ней ночь, я знал о ней не больше, чем после сеанса, хотя и успел порыться в ее сумочке, чемоданах и других личных вещах, когда она заснула.

– Послушайте, приятель, – сказал я, – я не из тех, кто распространяется о своих отношениях с женщинами, о'кей?

– Она сказала, что сегодня в мой офис придет письмо.

– Да, ну и что?

– Сегодня утром почтальон принес мне вот это, – мрачно проговорил он, достал из кармана конверт, торопливо открыл его и вынул письмо, чтобы я увидел.

В глаза мне сразу бросилась подпись: синие и красный пересекающиеся круги с тремя отверстиями.

Глава 10

В письме, полученном Брекинриджем, имелась короткая запись, рекомендующая адвокату «передать вложенное письмо полковнику Линдбергу». Само письмо имело следующее содержание:

Дорогой сэр!

Вы получили наше письмо от 4 марта? Мы опускать этот письмо в один из почтовых ящиков возле Берро-Холла в Бруклине. Нам известно, что полиция контролирует вашу частную переписку; разве сможем мы прийти к какому-нибудь соглашению при таких обстоятельствах? В будущем мы будем посылать наши письма мистеру Брекинриджу на Бродвей 25. Мы думать, что полиция перехватывать наши письма и не давать вам. Мы не согласимся на участие посредник с вашей сторона. Мы организовать это позтнее. Не беспокойтесь о ребенок. Он чувствовать себя отшень хорошо, и кормят его согласно диета. Большое данке, что сообщить нам это. Мы заинтересованы вернуть вам мальчик живым и здоровым.

Внизу опять стояло слово «Подбись» и еще ниже были два отчетливых синих круга и красный с тремя небольшими отверстиями. На обратной стороне листа письмо продолжалось:

Вам что нужно поднимать шум на весь мир или вернуть как можно скорей свой ребенок? Почему вы проигнорировали письмо, которое мы оставить в комнате? Ребенок давно бы уже вернуться домой. Полиция вам не поможет, потому что это похищение готовилось больше года. Но мы боялись, что ребенок окажется недостаточно крепкий. Наш выкуп составлял 50000 доларов, но теперь мы пригласить еще одну женщину и, вероятно, нам придется держать ребенок, дольше, чем мы расчитывали, поэтому выкуп будет 70000 долларов.

20000 в гупюрах по 50 долларов, 25000 в гупюрах по 20 долларов, 15000 в гупюрах по 10 долларов, 10000 в гупюрах по 5 долларов. Мы предупреждать вас не помечать купюры. Денги должны быдь с разными серийными нумерами. Патом мы сообщить вам, куда отправить денги, но это будет не ранше, чем полиция прекратит заниматься этим делом, и не ранше, чем успокоятся газеты. Пожалуйста, поместите короткое подтверждение получения этого письма в газету «Нью-Йорк Америкэн».

Фрэнк Уилсон прищурил глаза за круглыми в темной оправе очками, читая это письмо, потом прочитал его еще раз.

Мы сидели в кабинете Линдберга. Сам Линди, Брекинридж, Шварцкопф, Уилсон и я. Линдберг отверг мое предложение известить копов в Нью-Йорке и ребят Эдгара Гувера о новом послании похитителей. Однако он согласился позвонить агенту министерства финансов Уилсону.

– Мне кажется, письмо вселяет надежду, – сказал Линдберг Уилсону. – А вы как думаете?

– Вселяет надежду? – спросил Уилсон. Он сидел напротив Линдберга. Я сидел рядом с Уилсоном; Брекинридж и Шварцкопф, словно часовые, стояли по обе стороны от Линди.

– Мой сын хорошо себя чувствует, – бодро проговорил Линдберг, – и они намерены сохранить его здоровье. Они соблюдают диету...

– Вы верите тому, что они вам пишут?

– У меня нет причин им не верить, – сказал Линдберг. – Мне совсем не хочется, чтобы вы участвовали в этом, агент Уилсон. Они прямо пишут, что если бы я с самого начала не обратился в полицию, то Чарли уже сейчас мог бы вернуться к своей матери.

Уилсон не стал спорить с этим. Он понимал, что спорить нет смысла.

– Очевидно, они думают, что полиция перехватила предыдущее письмо, – заметил Шварцкопф, хотя это и так было всем ясно.

Брекинридж кивнул:

– Может, мы излишне категоричны по отношению к прессе. Если бы мы предали гласности, что получено второе письмо...

– Вы пытаетесь задним числом предсказать действия безумцев, – сказал я. – Они предупреждают вас ничего не сообщать прессе, а потом удивляются, что вы не известили их о получении второго письма?

Уилсон по-прежнему разглядывал письмо.

– Как и в тех письмах, легкие слова написаны с ошибками, а более трудные – правильно.

– Очевидно, это подлинное послание похитителей, – сказал Линдберг.

– Оригинальный знак-подпись на месте, – согласился Уилсон. – К тому же в нем ссылаются на письмо, оставленное в детской.

Брекинридж вышел из-за стола, подошел к Уилсону, который рассматривал письмо, и указал пальцем на одну строчку.

– Вот это предложение беспокоит меня, – сказал Брекинридж. – «Мы не согласимся на участие посредник с вашей сторона».

– Довольно откровенное заявление, – заметил я. – Оно говорит о неприятии ими Роснера и его дружков, Спитале и Битза.

– Возможно, нам следует опубликовать послание в прессе, – сказал Брекинридж, – о том, что мы готовы принять любые условия, которые предложат похитители. Все что угодно, лишь бы ребенок благополучно вернулся домой.

– Мне кажется это разумным, – сказал Линдберг.

Уилсон, казалось, не слышал их. Он аккуратно положил письмо на стол и достал из кармана небольшую записную книжку и похожий на обрубок карандаш.

Он сказал:

– Эта женщина-медиум, которая предсказала, что полковник Брекинридж получит сегодня письмо... ее имя Сивелла?

– Сестра Сара Сивелла, – сказал я. – Ее мужа зовут Мартин Маринелли.

Он записал; из своей записной книжки я дал ему адрес церкви в Гарлеме, и он записал его тоже.

– Они ведь знали о записке, оставленной на подоконнике, – сказал Уилсон.

– Да, – сказал я.

– С другой стороны, – продолжал Уилсон, – они целыми днями торчали с репортерами и могли добыть кое-какую информацию.

– Насколько мне известно, – сказал Линдберг, – никто из репортеров не знал о письме, оставленном на подоконнике.

– Есть еще одна деталь, – сказал я. – Чертовски незначительная на первый взгляд.

Все посмотрели на меня.

– Сара Сивелла на спиритическом сеансе вчера ночью все время называла полковника Брекинриджа «мистером Брекинбриджем». И точно так же его называют в этом письме.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

Наступившую напряженную тишину нарушил Уилсон:

– Что она еще говорила?

– Большей частью бессмыслицу, – сказал я, пожимая плечами. Мы не рассказали Линдбергу о предсказании, что найдут тело ребенка.

Потом неожиданно Линдберг поднялся.

– Спасибо, что вы приехали, агент Уилсон.

Уилсон, обескураженный тем, что ему так быстро предлагают уйти, встал и сказал:

– Спасибо, что поделились со мной новой информацией, полковник.

– Я хочу, чтобы вы не беспокоили этих спиритов, – сказал ему Линдберг, и слова его прозвучали как приказ.

– Простите? – глухо спросил Уилсон.

– Эти спириты. Если они законопослушные граждане, что вполне вероятно: ведь вы знаете, экстрасенсорное восприятие реально существует, – то я не хочу, чтобы их беспокоили. Если же на самом деле они являются членами банды похитителей, то я не хочу, чтобы действия полиции поставили под угрозу благополучие моего сына. В этих письмах ясно написано, что если я хочу вернуть своего сына живым и здоровым, то должен исключить участие полиции в этом деле. И я намерен придерживаться этого, агент Уилсон.

Линдберг холодно кивнул, и Уилсон понял, что встреча закончена.

Я проводил его к машине. Брекинридж и Шварцкопф остались с Линдбергом, что меня вполне устраивало. Я хотел переговорить с Уилсоном с глазу на глаз.

Мы немножко постояли и поговорили вполголоса. Я рассказал ему о бандитском притоне, который мне показал Диксон, и он проявил к моему рассказу большой интерес.

– Вы знаете Пэта О'Рурке из Чикаго, Геллер? – спросил Уилсон.

– Конечно, – ответил я. – Он замечательный парень.

– Он сейчас работает со мной в Нью-Йорке, – сказал Уилсон. – Я собираюсь поручить ему проникнуть в спиритическую церковь в Гарлеме. Мы узнаем, откуда у этих «спиритов» столько сведений о похищении.

– О Турке прекрасно справится с этой задачей, – сказал я.

О'Рурке в течение трех месяцев работал в организации Капоне в качестве секретного агента, когда Элиот, Айри и Уилсон сколачивали дело против Капоне. Он будет самым подходящим человеком, чтобы обнаружить связь между Капоне, Маринелли и его прихожанами.

– Как идут поиски Боба Конроя? – спросил я.

– Этот сукин сын исчез с поверхности земли, – хмуро сказал Уилсон.

– Тогда поищите его в озерах, – посоветовал я.

Он кивнул, вздохнул и сказал:

– Геллер, какие бы разногласия между нами ни возникали, я хочу сказать вот что: я очень признателен вам за то, что вы делаете. Я имею в виду, что вы держите меня в курсе событий, потому что в противном случае я не имел бы никакой информации и был бы фактически выключен из игры.

– Чудненько. Может, в этом году скостите мне немного налогов?

– Пошел ты, – добродушно сказал Уилсон, сел в свой черный «форд» и укатил в Нью-Йорк.

Я провожал его взглядом, когда ко мне подошел Шварцкопф. Он сказал:

– Вам нужно присутствовать на допросе, который сейчас происходит здесь.

– Честное слово, – сказал я, – мне начинает нравиться эта новая тенденция в нашем сотрудничестве.

В комнате для слуг стояли несколько элегантных полицейских и помятый пузатый инспектор Уэлч. В середине комнаты на стуле, поставленном на плетеный ковер, сидела смазливая пухлая девица лет двадцати в черном костюме горничной с кружевным фартуком. У нее были короткие русые волосы, бегающие карие глаза, круглое лицо и слегка выступающие вперед передние зубы, делающие ее немного похожей на прелестного бурундучка. В руках, которые у нее лежали на коленях, она сжимала белый носовой платок.

Позади нее, положив пальцы на клавиатуру машинки, сидел полицейский-стенограф в штатском.

– Мисс Шарп, – сказал Шварцкопф, – мы должны взять у вас показания.

– Я уже дала вам показания, – сказала она властным тоном, хотя, возможно, это впечатление производил ее английский акцент.

– Нам хотелось бы уточнить некоторые детали.

Она поджала губы, подняла подбородок и проговорила надменно, будто строптивая ученица:

– Почему вас так интересует моя личная жизнь? Занимайтесь своим делом и разыскивайте этих похитителей.

Она держалась холодно и вызывающе, но видно было, что это большей частью маска; ее глаза и руки непрерывно двигались. Она нервничала, как женщина, у которой муж нашел под кроватью любовника.

Вмешался инспектор Уэлч:

– Послушай, сестренка. Мы только выполняем работу. Не делай хуже себе. Разумеется, такой красотке, как ты, нечего скрывать.

Уэлч пытался говорить ласково, но у него получалась угроза.

Не надо меня пугать, – сказала она.

Уэлч вытаращился на Шварцкопфа, который сказал:

– Все остальные слуги из дома Морроу охотно ответили на наши вопросы. Почему вы такая упрямая, мисс Шарп?

– Хотя меня возмущает этот допрос, я тоже ответила на ваши вопросы, потому что у меня не было другого выхода!

Ее вызывающее поведение удивляло, но меня не проведешь. Я видел, что за показной дерзостью скрываются слабость и страх.

Шварцкопф сказал почти умоляющим тоном:

– Разве вы не хотите помочь мистеру и миссис Линдберг вернуть их ребенка домой?

Она опустила голову и кивнула. Потом вздохнула.

– Ладно. Задавайте ваши вопросы.

Уэлч кивнул стенографу, чтобы тот начинал печатать, и сказал:

– Пожалуйста, назовите ваше имя, возраст и место рождения.

– Меня зовут Вайолет Шарп. Я родилась в 1904 году в Англии, в Беркшире. Около двух с половиной лет назад я переехала из Англии в Канаду. Я пробыла там примерно девять месяцев и приехала в Нью-Йорк.

– И начали работать на семью Морроу?

– Вначале я зарегистрировалась в бюро по трудоустройству Хатчинсона на Медисон-авеню, где у меня взяли интервью для миссис Морроу, а потом я получила должность кухарки, которую занимаю по сей день.

– Вы обзавелись друзьями мужского или женского пола в Нью-Йорке или Нью-Джерси?

– Нет, друзей у меня не было.

Она была слишком хорошенькая, чтобы это была правда.

В голосе инспектора послышалось раздражение.

– С тех пор как вы приехали в Нью-Йорк из Канады, вы ни разу не выходили погулять в обществе друга или подруги?

– Нет. У меня здесь никого нет, кроме сестры Эмили.

– Где она проживает?

– В Энглвуде. Она работает на одного из друзей семьи Морроу.

Уэлч подошел к ней с другой стороны и сделал еще одну попытку:

– С момента вашего приезда в эту страну вы хоть раз бывали на приемах, на вечеринках, в театре, в кино или в ресторане с любым мужчиной или любой женщиной?

Она подумала, потом сказала:

– Да.

Уэлч проговорил с напускным сарказмом:

– Ну и расскажите нам об этом, мисс Шарп.

– В воскресенье пополудни мы с сестрой шли по Энглвуду...

– В какое воскресенье?

– Двадцать восьмого февраля.

– Этого года?

– Этого года. Мы шли с ней по Дайдекер-стрит, и из машины нам помахал какой-то мужчина. Я приняла его за одного из работников Морроу и помахала в ответ. Он остановил машину, я подошла к нему, поняла свою ошибку и объяснила, что приняла его за другого.

– Что он сказал?

– Он сказал: «Все в порядке. Куда вы идете?» И я ответила: «Мы идем в город». Он пригласил меня и сестру поехать туда в его машине, что мы и сделали. Во время поездки мы любезно беседовали, и тот джентльмен сказал, что хотел бы однажды вечером пойти со мной в кино, если я не против.

– Что вы сказали?

– Я сказала, что согласна.

Согласилась слишком быстро для девушки, которая в течение нескольких лет обходилась без дружка или подружки.

– И что он сказал?

– Он попросил у меня телефонный номер, и я дала его ему.

– Вы имеете в виду номер телефона в доме Морроу?

– Да. Он поинтересовался, кого ему спросить, когда он позвонит, и я сказала, чтобы он попросил Вайолет.

– Он позвонил?

Она кивнула:

– Примерно без десяти восемь вечером первого марта.

То есть в день похищения.

– Что он сказал?

– Он спросил, не хочу ли я с ним прогуляться. Я сказала, что хочу, но освобожусь не скоро, потому что еще не приготовила обед. Вскоре после этого он подошел к черному входу в кладовой в доме Морроу.

– Что вы сделали?

– Я надела шляпу, пальто и вышла. С ним было еще двое мужчин, которых я никогда раньше не видела. Вчетвером мы поехали в кинотеатр в Энглвуд, и после окончания фильма он привез меня обратно к дому Морроу. Было, кажется, одиннадцать часов ночи.

– Вы встречались с ним после этого?

– Нет. Я назначила ему второе свидание на шестое марта, но в тот день была очень занята. С тех пор я не видела его и не разговаривала с ним по телефону.

Вмешался Шварцкопф, который сказал с вежливой улыбкой:

– Все идет хорошо, мисс Шарп. Просто замечательно. А сейчас, пожалуйста, заполните несколько бланков...

Лицо ее вновь приняло презрительное выражение.

– Какие бланки?

– Для начала запишите имена.

– Я уже вам говорила! Я не помню никаких имен.

– Вы не помните имени своего приятеля? Вы ездили с ним на прогулку в то воскресенье, провели с ним целый вечер...

– Я не помню.

– Послушайте, – сказал Уэлч, – мы понимаем, что вы нервничаете. Просто расслабьтесь, и имена вспомнятся сами по себе.

– Я не волнуюсь. Я не смогу вспомнить его чертово имя!

– А как насчет двух других парней? – спросил Шварцкопф. – Вы помните их?

Она подняла голову, и на лице ее заиграла саркастическая улыбка.

– Нет. Их имена я тоже не помню.

– Вы встречались с этими людьми меньше недели назад, – сказал Уэлч, – и вы не можете вспомнить их имена?

Стенограф прекратил работать, не зная, стоит ли ему печатать одно и то же.

Вайолет скрестила руки на груди и высоко приподняла подбородок, однако она дрожала. И она не удостоила ответом приставанье Уэлча.

– Какой фильм вы смотрели, Вайолет? – спросил я.

Уэлч и Шварцкопф удивленно посмотрели на меня.

– Кто вы? – спросила она.

– Меня зовут Геллер. Я полицейский, как и все остальные присутствующие здесь мужчины.

– В не имеете права совать нос в мою личную жизнь. Не имеете никакого права!

– Успокойтесь, – сказал я. – Просто скажите, о чем был этот фильм? Вспомните хоть что-нибудь – события, актеров, которые в нем играли.

Ред Джонсон тоже прошел через этот тест и успешно.

Однако Вайолет Шарп ничего не ответила.

– Как назывался кинотеатр, в который вы ходили? – спросил я.

– Он находился в Энглвуде. Это все, что я знаю.

Уэлч и Шварцкопф посмотрели на меня, я пожал плечами. У меня допрос получался не лучше, чем у них.

– Благодарю вас, мисс Шарп, – сказал Шварцкопф и обратился к Уэлчу. – Отвезите ее обратно в Энглвуд.

Шварцкопф вышел, я вышел вслед за ним, и мы направились на командный пункт, где по-прежнему царили толкотня и суматоха.

– Мне очень хотелось напустить на нее Уэлча, – сказал Шварцкопф, – чтобы он испытал на ней свое обаяние.

– Если бы вы поступили так, то это было бы большой глупостью, – сказал я.

– А что вы предлагаете?

– Никаких резиновых шлангов – лишь настойчивый, скрупулезный допрос. Согласен, ее нелегко было допрашивать, но почему вы отпустили ее, едва мы начали?

Шварцкопф резко остановился и вздохнул.

– Она одна из любимых служанок миссис Морроу. Если бы мы надавили на нее слишком сильно, то у нас возникли бы неприятности с семейством Морроу.

– Ну и что, черт возьми?

Шварцкопф сделал гримасу.

– Если у нас возникнут неприятности с семьей Морроу, то у нас возникнут неприятности и с полковником Линдбергом.

– Ну, тогда подключите ее к детектору лжи. Черт, подключите к детектору лжи всех слуг Линдбергов и слуг Морроу тоже!

– Вы полагаете, я не думал об этом? Полковник Линдберг не позволит сделать это. Он говорит, что использование детектора лжи – вторжение в личную жизнь, которое оскорбит его работников.

Спустя полчаса появился ухмыляющийся констебль Уиллис Диксон из полицейского управления Хоупуэлла и начал докладывать Шварцкопфу.

– Я нашел кое-что интересное в комнате этой горничной, – сообщил он, улыбаясь своей редкозубой улыбкой.

Значит, Шварцкопф послал Диксона, а не своих людей сделать обыск в комнате Ваойлет в Энглвуде, пока ее здесь допрашивали. Шварцкопф был по-прежнему умен и изворотлив: к чему причинять неприятности своим людям, ведь семья Морроу может возмутиться тем, что беспокоят ее любимую горничную.

– Во-первых, – сказал Диксон, – слуги там говорят, что у Вайолет был роман с мужчиной, который гораздо старше ее, – с дворецким. Я полагаю, это Септимус Бэнкс.

– Кто это? – спросил я.

– Старший дворецкий семьи Морроу, – пояснил Шварцкопф. – Горький пьяница.

– Как бы там ни было, я обнаружил в ее комнате нечто интересное, джентльмены, – сказал Диксон. – Книжку с написанными от руки непристойными рассказами. Адресную книгу с двадцатью шестью именами. И сберегательную книжку на банк в Нью-Йорке.

– Вы ничего не взяли с собой? – с беспокойством спросил Шварцкопф.

– Нет! Но я внимательно все просмотрел. Вы знаете, Ваойлет зарабатывает сто баксов в месяц и работает меньше двух лет. И еще мне сказали, что значительную часть своего заработка она отсылает родителям в Великобританию.

– Ну и что? – спросил я.

– Откуда тогда у нее почти две тысячи долларов на сберегательном счете? – ответил Диксон вопросом на вопрос.

Глава 11

Оранжевые костры, разложенные дежурившими полицейскими, освещали ночь на окраинах имения Линдбергов; языки пламени от них безуспешно пытались бороться с ледяным ветром.

На командном посту в гараже дежурили два сотрудника полиции штата Нью-Джерси, коротая время за колодой карт. Эти двое полицейских – молодой парень по имени Харрисон и мужчина лет тридцати по имени Питере – присоединились ко мне и Диксону, чтобы спокойно поиграть в покер. Вскоре после полуночи оставшиеся полицейские растянулись и захрапели на своих армейских койках.

Остался дежурить на коммутаторе только парень по имени Смит, однако вскоре и он опустил голову на стол и заснул. Редкие звонки, которые раздавались время от времени, адресовались самим полицейским: Линдберг отверг предложение Шварцкопфа, чтобы все звонки в дом вначале контролировались на командном пункте. Любой человек, сумевший добыть номер телефона в Хоупуэлле, не внесенный в телефонную книгу, мог позвонить прямо в дом: один телефон стоял на столе Линди, другой – в коридоре, третий – наверху (хотя ночью последний отключался).

Один раз инспектор Уэлч поднял трубку телефона, что стоял в коридоре, и Линдберг набросился на него со словами:

– Какого черта вы тут делаете?

Надо заметить, что Линдберг крайне редко позволял себе крепкие слова.

– Он зазвонил, и я взял трубку, – сказал Уэлч.

С суровым выражением на лице и не менее суровым тоном Линдберг произнес:

– Я хочу, чтобы вы ясно поняли и прямо сейчас, что ни вы, ни любой другой полицейский ни в коем случае не должны трогать этот телефон. Вы находитесь здесь, потому что я позволил вам здесь находиться, и я прошу вас не лезть в мои дела.

С другой стороны, Микки Роснер, гордость нью-йоркского преступного мира, часто поднимал трубку этого телефона и имел к нему свободный доступ.

Диксон, двое полицейских и я сидели за одним из столов, на которых сортировалась почта; у стены позади нас лежали груды просмотренной корреспонденции. Легкий деревянный стол был завален монетами в пять, десять и двадцать пять центов. Большая их часть лежала передо мной. Пришла моя очередь сдавать карты.

– "Черная Мария", – сказал я, сдавая их.

– Что означает, черт возьми, «Черная Мария»? – спросил Питере, заядлый курильщик с каштановыми волосами, румяными щеками и постоянно нахмуренным выражением лица человека, опасающегося, что его в любую минуту могут охмурить люди более толковые, чем он. Что, впрочем, случалось довольно часто.

– Стад[6]на семь карт, – сказал я. – Крупная пика, выпавшая на нераскрытые карты, разбивает кон.

– О, – сказал Питерс и затянулся.

Диксон, кажется, умел играть. С деланно безразличным видом он разглядывал свои карты. Вполне возможно, что одна из нераскрытых у него была пиковым тузом. Харрисон был самым молодым из игравших; он играл и проигрывал, не делая никаких комментариев.

Едва я закончил сдавать, как в гараж решительным шагом вошел полковник Брекинридж. Это олицетворение достоинства был в одном халате, со следами от носков на голых, белых, волосатых ногах.

– Геллер, – проговорил он с облегчением. – Вы еще здесь?

Обычно к девяти часам я уже выезжал в Принстон в старой колымаге, которую мне предоставил Линдберг. Однако в тот вечер я задержался, чтобы обставить этих провинциальных копов.

– Да, – сказал я, глядя на свои две розданные нераскрытыми карты. Дама пик. Отлично. – Что вам нужно?

– Вы, – сказал он, потом грубо схватил меня за руку и оттащил от стола.

– Эй! – воскликнул я, роняя свои карты.

– Пойдемте, – сказал он, и мне пришлось последовать за ним в дом, оставив и карты, и деньги в гараже.

– Я выигрывал, – возмущенно проговорил я. – И мог выиграть еще три бакса...

– Успокойтесь, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы были полковником Линдбергом.

– Что?!

Брекинридж подвел меня к телефону в коридоре недалеко от кабинета Линдберга. Трубка была снята с рычага.

– На линии сейчас какой-то пожилой человек по имени доктор Джон Кондон, – сказал он. – Он утверждает, что получил адресованное ему письмо с приложением для полковника Линдберга.

– Ну и что? – Подобные звонки раздавались достаточно часто.

– Доктор Кондон говорит, что не уверен в подлинности этого письма. Он допускает, что его отправил какой-нибудь шутник или чудак. Однако недавно он написал письмо в выходящую в Бронксе газету «Хоум Ньюз», в котором предлагал тысячедолларовое вознаграждение тому, кто вернет маленького Чарли домой живым и невредимым. Письмо напечатали, и он думает, что это может быть ответом на него.

– Что еще за «Хоум Ньюз»? Должно быть, какая-нибудь низкопробная провинциальная газетенка?

Брекинридж пожал плечами:

– Так оно и есть.

– Ну тогда маловероятно, что похитители заметили в ней это письмо.

– Я знаю, но этот человек не шутит. Он профессор Фордхемского университета. Во всяком случае, он так говорит. Он дал мне некоторые сведения о себе и перечислил свои звания, что прозвучало довольно правдоподобно.

Я фыркнул.

– Но, – продолжал Брекинридж, – он отказывается сообщить еще что-нибудь, пока ему не предоставят возможность поговорить с самим полковником Линдбергом, которого я не собираюсь беспокоить... Чарли впервые за несколько ночей смог заснуть.

– О! Ну ладно. Конечно, я разыграю из себя Линд и.

Брекинридж улыбнулся.

– Спасибо, Геллер. Вы знаете, что полковник хочет, чтобы к каждой версии, к каждому звонку относились серьезно.

– Разумеется, – сказал я, поднимая трубку. Пропала дама пик. Проклятие!

– Говорит полковник Линдберг. Что случилось?

– Ах, полковник! Я так рад слышать вас! Я только что получил письмо, которое может иметь для вас большое значение.

У него был мелодичный голос, однако он говорил очень громко.

– Вам всегда приносят почту в полночь, профессор?

– Я пришел домой только в десять – сегодня я вел занятия. Я просмотрел около двадцати писем, прежде чем наткнулся на это. Вам прочитать его?

– Пожалуйста, профессор.

Все тем же напыщенным тоном он продолжал:

– В нем говорится – мне придется еще учитывать орфографические ошибки и плохой синтаксис – в нем говорится: «Дорогой сэр, если вы желаете действовать в качестве посредника в деле Линдберга, то, пожалуйста, строго соблюдайте указания. Передайте приложенное письмо лично в руки мистеру Линдбергу. В нем он найдет все разъяснения. Никому не рассказывайте о письме. Как только мы узнаем, что пресса или полиция уведомлены, все наши условия автоматически аннулируются, и это еще больше задержит возвращение ребенка домой». Ужасная орфография!

– Там есть еще что-нибудь?

– Да.

– В таком случае вначале, пожалуйста, прочитайте все письмо, профессор. Оценивать его орфографию будете потом.

– Да, конечно. "После того как вы получите деньги от мистера Линдберга, поместите в нью-йоркскую газету «Америкэн» два слова: «деньги приготовлены».

Я прикрыл рукой трубку и обратился к Брекинриджу:

– Мне кажется, этот старик просто ищет способ легко заработать.

– "После этого мы дадим вам дальнейшие указания, – продолжал Кондон. – Не бойтесь, мы не охотимся за вашей тысячей – оставьте ее у себя". Они имеют в виду тысячу долларов, которую я пообещал за благополучное возвращение ребенка в своем письме в выходящую в Бронксе газету «Хоум Ньюз». Я конечно предложил бы больше, но это все, что я смог накопить в надежде, что любящая мать вновь обретет свое дитя.

– Вы очень великодушны, – сказал я, подавив зевок.

– "Только действуйте строго в соответствии с нашими указаниями, – продолжал он. – Будьте дома каждый вечер с шести до двенадцати часов". Вот это последнее мне не совсем понятно.

– Как оно подписано?

– Здесь стоит знак мафии.

Правильно.

– Вы уверены, профессор?

– На письме есть штемпель с надписью: «Почтовое отделение Нью-Йорк». Оно пришло в длинном белом конверте. Внутри находился такой же белый конверт, но поменьше, на котором написано: «Дорогой сэр! Пожалуйста, передайте вложенное письмо полковнику Линдбергу. В интересах мистера Линдберга не извещать полицию». Я не вскрывал этого приложенного письма, сэр.

Надутый осел.

– Что ж, вскройте и прочитайте его мне.

В трубке послышался треск разрываемого конверта, похожий на звуковой эффект радиопрограммы.

– "Дорогой сэр, – начал читать он, – мистер Кондон может действовать в качестве посредника. Вы можете дать ему семьдесят тысяч долларов".

Я чуть вскинул голову: сумма – семьдесят тысяч – совпала; вначале они потребовали пятьдесят тысяч, но в последнем письме была та же новая сумма – семьдесят тысяч.

– "Сделайте для денег один пакет, – читал он. – Его размеры должны быть..." Здесь есть рисунок коробки, полковник. Указаны ее размеры – 6х7х14 дюймов. Мне продолжать читать письмо?

Нет, встань на голову и начинай свистеть, тупица.

– Пожалуйста, – сказал я.

– Дальше говорится: «Мы уже уведомили вас, в каких купюрах должны быть деньги. Не пытайтесь подстроить какую-нибудь ловушку. Если вы или кто-то еще сообщит в полицию, то этим только отсрочите возвращение ребенка. После того как мы получим деньги, мы сообщим вам, где искать вашего мальчика. Вы уже можете подготавливать самолет – это место примерно в ста пятидесяти милях от вас. Но мы сообщим вам адрес только через восемь часов после получения денег».

– Вот как. – Несмотря на то, что он правильно назвал сумму выкупа, этот профессор производил впечатление жулика, желающего быстро и хорошо заработать.

– Как я уже сказал вам, подпись на письме напоминает знак сицилийской мафии. Здесь изображены два пересекающихся круга...

– Круга? – На этот раз я дернул головой значительно сильнее. Брекинридж заметил это и наклонился вперед. – Пересекающихся?

– Да, если бы меня спросили, я бы назвал их пересекающимися кругами...

– Хорошо, хорошо. Продолжайте описание.

– Еще по горизонтальному диаметру этих пересекающихся кругов проходят три точки или три отверстия. Круги окрашены синим цветом. Внутри в правом синем кругу красный кружок поменьше.

Черт.

– Это письмо представляет для вас интерес, полковник? Надеюсь, вы не теряете со мной ваше драгоценное время, сэр?

– Оно представляет для меня огромный интерес, профессор, – сказал я. – Где вы находитесь? Мы приедем за вами немедленно.

– Я в Бронксе. Но думаю, я сам приеду к вам, полковник. Вы столько пережили, и для ваших близких будет лучше, если вы останетесь дома. Я сам приеду к вам в Хоупуэлл.

– Когда, профессор?

– Я выезжаю немедленно, – аффектированным тоном произнес он и положил трубку.

Я несколько мгновений смотрел на телефон. Потом взглянул на Брекинриджа, глаза которого расширились.

– Вам лучше разбудить Слима, – сказал я.

* * *

Через час и сорок минут я стоял, засунув руки в карманы пальто и прислонившись к побеленной каменной стене возле закрытых ворот, где дорога Федербед Лейн переходила в частную подъездную дорогу Линдбергов. Я прятался от ветра и ждал, когда появится Кондон. Неподалеку, возле будки подрядчика, держа в руках винтовку, стоял полицейский: он был похож на тюремного охранника. В это позднее время вокруг не было газетчиков.

Позади заскрипела мерзлая земля, и моя рука потянулась к пистолету калибра девять миллиметров, который я носил под мышкой; однако, когда я повернулся, я увидел приближающегося в пальто и без шапки Брекинриджа.

Он остановился, держа руки в "карманах, и сказал:

– Я разбудил ректора Фордхемского университета, и он подтвердил информацию, которую дал о себе Кондон. Семьдесят два года, работал учителем в начальной школе, сейчас на пенсии. Продолжает преподавать на полставки. Очень внимательно следит за своей физической формой, в прошлом судил футбольные матчи, до сих пор дает уроки плавания.

– Это в семьдесят-то два года?!

Брекинридж приподнял одну бровь.

– Видимо, он большой оригинал. Воображает себя патриотом. Известен тем, что на общественных мероприятиях поет «Усеянный звездами флаг» со слезами на глазах.

– Я, наверное, сейчас сам заплачу.

А ночь уже плакала, стонала, словно раненый, загнанный в западню зверь. Я прислонился к стене, поднял воротник пальто, чтобы прикрыть лицо; даже парень из Чикаго может умереть от ледяного ветра.

– Я также позвонил в Бронкс редактору и издателю газеты «Хоум Ньюз», – сказал Брекинридж.

– Полковник, как коп вы на голову выше Шварцкопфа.

Он замолчал, видимо, оценивал мой комплимент. Потом сказал:

– Редактор, некий мистер О'Флэхерти, сказал, что является «старым добрым другом» Кондона и что сей ученый муж уже многие годы публикует в их газете стихи, очерки и письма на различные актуальные темы... Подписывая их среди прочих странных псевдонимов как П. А. Трайот и Д. У. Стайс.

Я хрипло рассмеялся.

– Мне он показался чудаком и назойливым человеком. Почему, черт возьми, похитители выбрали этого кретина? Свои услуги в качестве посредников предлагали различные крупные общественные деятели.

– Я не могу ответить на этот вопрос. Не смог на него ответить и редактор О'Флэхерти, который сказал, что тираж газеты «Хоум Ньюз» меньше ста тысяч экземпляров.

В этот момент темноту дороги прорезал свет фар автомобиля. Машина остановилась, и из нее вылез пожилой, с усами, как у моржа, человек, весьма подвижный для своего возраста и массы: рост у него был больше шести футов, а вес, вероятно, двести с лишним фунтов. Пальто на нем не было; он был в аккуратном темном старомодном костюме-тройке с золотой цепочкой для часов, в крапчатом галстуке и шляпе-котелке, которую он уже вежливо снимал; он был похож на человека, отправившегося на вечеринку в1912 году и опоздавшего на несколько десятилетий.

– Это дом Линдберга? – спросил он голосом, который я слышал два часа назад по телефону.

Через закрытые ворота Брекинридж сказал:

Да, это дом Линдберга. Вы доктор Кондон?

Старик поклонился, взмахнув шляпой-котелком:

– Я доктор Джон Ф. Кондон.

В машине сидело еще два человека. Я расстегнул пальто, чтобы облегчить себе доступ к пистолету.

– У вас письмо для полковника? – спросил Брекинридж.

– Да, сэр. Я предпочел бы передать ему его лично.

Стоя чуть позади Брекинриджа, я крикнул:

– Кто это с вами?

Кондон прищурился; у него были розовые щеки и глупые глаза.

– Полковник Линдберг?

– Нет, – сказал я. – Я коп, и я вооружен. Кто это сидит в машине, черт возьми?

Кондон приподнял подбородок, глаза и ноздри его расширились.

– В такого рода выражениях нет необходимости, сэр.

– Кто сидит в этой чертовой машине?

– Геллер! – резко прошептал Брекинридж. – Прошу вас!

Кондон робко шагнул вперед, держа шляпу в руке.

– Со мной приехали двое моих друзей, один из которых великодушно согласился привезти меня сюда. Я звонил сюда из ресторана Макса Розенхайна, и Макс поехал со мной; с нами также наш общий друг, Милтон Гаглио, торговец тканями. Он вел машину.

– Скажите им, чтобы они вышли из машины и подняли руки, – сказал я.

– Право, – чопорно проговорил Кондон с высоко поднятой головой, – это очень неблагородно с вашей стороны.

– Будет хуже, если ваши друзья не вылезут из машины.

Они вылезли из машины: маленький, смуглый человек лет тридцати и второй, покрупнее, которому было лет под шестьдесят. Оба были в пальто и шляпах.

Тот, что поменьше и помоложе, сказал:

– Меня зовут Милтон Гаглио. Извините, что мы так задержались. Мы заблудились и останавливались у закусочной «Балтимор», чтобы спросить дорогу.

Эта закусочная стояла на перекрестке недалеко от Хоупуэлла.

– Меня зовут Макс Розенхайн, – сказал мужчина постарше с беспокойной улыбкой на лице. – Мы вроде как комиссия – итальянец, еврей и ирландец.

Никто не засмеялся.

– Поднимите ваши руки, джентльмены, – сказал я.

Они посмотрели друг на друга скорее удивленно, чем испуганно; оскорбленным выглядел только Кондон.

– Мне понятна ваша озабоченность вопросами безопасности... – начал он.

– В таком случае заткнитесь, – сказал я, – и делайте то, что вам говорят.

Брекинридж, который, кажется, был несколько ошеломлен моей полицейской тактикой, открыл ворота; я вышел и обыскал троих мужчин. Приятели Кондона перенесли обыск стоически, один лишь профессор возмущенно пыхтел.

– Давайте посмотрим на письмо, профессор, – сказал я.

– Я бы предпочел показать его полковнику Линдбергу.

– Покажите мне одну подпись.

Тяжело дыша через нос, он подумал над моей просьбой, потом вытащил из кармана пальто белый конверт, достал из него другой конверт, поменьше, и показал мне письмо. На нем действительно были красный и синие круги и отверстия.

– Отойдите в сторону, – сказал я ему и кивнул двум другим, чтобы они сделали то же самое. Я заглянул в машину, черный «шевроле», посмотрел под сиденьями, проверил вещевой ящик. Попросил Гаглио открыть багажник, и он выполнил мою просьбу, однако, кроме запасной покрышки и домкрата, в нем ничего не было.

– О'кей, ребята, – сказал я, сделав величественный жест. – Садитесь обратно в свою машину.

Кондон неохотно кивнул, с глупой тщательностью сложил письма обратно в конверты и с подчеркнутым достоинством пошел обратно к черному «шевроле», другие двое двигались быстро, словно подметки у них были горячими.

Я вызвал полицейского из будки подрядчика и велел ему вместе с винтовкой проехать с ним к дому на подножке автомобиля. Потом я сказал сидящему за рулем Гаглио:

– Езжайте вокруг дома, остановите около гаража и ждите нас.

Машина отъехала. Брекинридж закрыл ворота и запер их на замок. Красные огни задних фонарей медленно приближались к почти неосвещенному дому – светились лишь несколько прямоугольников окон первого этажа; полицейский ехал на подножке, словно пилот-трюкач на крыле самолета.

– Не очень-то вежливо вы с ними обошлись, – сказал Брекинридж.

– Этот профессор либо жулик, либо дурак, – сказал я. – А я не переношу ни тех, ни других.

Брекинридж ничего не сказал на это; мы пошли к дому, кивнув на ходу двум полицейским, с жалким видом стоявшим у угасающего костра.

Полицейский, который ехал на подножке, поставил всех троих у двери, что вела в дом через комнату для слуг. Брекинридж отправил полицейского обратно на его пост и открыл дверь для гостей. Мы собрались в кухне, освещенной лишь маленькой лампой над печкой. Из гостиной примчался непременный Вэхгуш.

– Меня зовут Брекинридж, – громко сказал полковник, пытаясь перекричать непрестанный лай собаки. – Это детектив Геллер из чикагской полиции.

– Чикаго? – спросил Гаглио. – Что вы делаете здесь?

– Это вас не касается, – вежливо ответил я, лягнув пса. – А вот вы сами что здесь делаете, мне это совершенно непонятно.

– Вы чрезвычайно неучтивый молодой человек, детектив Геллер, – сказал Кондон.

– Я всегда такой, когда гости приезжают в два часа утра.

Брекинридж сказал:

– Если вы готовы, полковник Линдберг ожидает встречи с вами.

– Я всегда готов, – с улыбкой сказал Кондон.

Мы прошли через гостиную, от нас не отставал совершенно обезумевший от лая Вэхгуш; если кто и спал в этом доме, то теперь обязательно проснулся. Брекинридж посадил Гаглио и Розенхайна на софу, и пес сразу принялся рычать на них; сложив руки на коленях, они взирали на него испуганными глазами, словно девушки без кавалеров во время кадрили.

Линдберг не сел с ними; он мерил свой кабинет шагами и выглядел изможденнее, чем обычно. Он даже не причесался, его моложавое лицо потемнело от щетины; он был в коричневых брюках и накинутой поверх майки кожаной летной куртке.

– Добрый вечер, полковник Линдберг, – сказал Кондон, с важным видом выступая вперед и протягивая руку, как если бы жаловал медаль. – Я бы узнал вас везде, сэр.

Тем самым Кондон попадал в компанию избранных, включающую все население Соединенных Штатов в возрасте от трех лет и выше.

– Позвольте мне сказать, что все патриоты-американцы благодарны вам за ваши мужество и отвагу... и мы с вами в эти тяжелые для вас минуты.

Линдберг с усилием изобразил на лице улыбку и сказал:

– Доктор Кондон, мне хотелось бы посмотреть на письма, которые вы получили.

– Конечно, сэр. С превеликим удовольствием.

Еще бы не удовольствие – передать письма о выкупе терзаемому мукой отцу.

Линдберг внимательно просмотрел письма и положил их на стол.

– Нейт, – сказал он. – Генри.

Мы подошли к столу и тоже посмотрели на них. Их содержание отражало то, что я уже слышал по телефону, однако орфография, вид и подписи были такими же, как в ранее полученных писем.

– Они аутентичны, – сказал Линдберг.

Мы не стали спорить.

Потом он искренне улыбнулся Кондону и сказал:

– Доктор, это очень любезно с вашей стороны, что вы приехали сюда. Надеюсь, мы не причинили вам слишком много беспокойства.

Кондон искоса внимательно посмотрел на меня, однако сразу улыбнулся Линдбергу.

– Никакого беспокойства, полковник. Я хочу, чтобы вы знали, что главная моя цель – это служить вам. Можете мной распоряжаться, как хотите.

Линдберг взглянул на меня, я завращал глазами.

– Расскажите о себе, доктор, – сказал Линдберг.

– Я являюсь профессором педагогики в Фордхеме и директором средней школы номер двенадцать в Бронксе.

– Вы давно преподаете?

– Пятьдесят лет, – гордо проговорил он. – И за это время я пропустил лишь девятнадцать часов. Ну и ну...

– Великолепное достижение. А где вы родились?

Он приподнял голову, словно по стойке смирно.

– В самом красивом месте мира – Бронксе! Я прожил там всю свою жизнь.

Я сел. Интересно, думал я, поделили они мои три бакса в гараже, или, может быть, Диксон приберег их для меня?

– У вас есть семья? – спросил его Линдберг.

– Жена и трое замечательных детей.

Линдберг посмотрел на меня. Я покачал головой. Он посмотрел на Брекинриджа, который пожал плечами.

– Профессор, – сказал Линдберг, – мы будем очень рады, если вы поможете нам передать похитителям выкуп, который они требуют за возвращение моего сына.

О Господи!

– Это для меня большая честь, сэр... Но я для вас посторонний человек. Я предпочел бы, чтобы вы вначале проверили мой статус.

– Мы так и сделаем, – сказал я.

– Вы останетесь у нас на ночь? – спросил Линдберг. – Уже поздно, и завтра мне хочется о многом с вами поговорить.

– Конечно. Я с радостью останусь, если можно будет сделать так, чтобы завтра к четырем часам пополудни я попал в Фордхем. У меня там лекция.

– В четыре вы будете там.

– В гостиной меня ждут два хороших друга, полковник...

– Боюсь, для них у меня не найдется места. Мне очень жаль.

– Они бы с радостью встретились с вами перед отъездом.

– Хорошо, – сказал Линдберг, и мы все прошли в гостиную, где он вежливо пожал всем руки под аккомпанемент гавканья Вэхгуша. Линдберг выразил свою благодарность, и Гаглио и Розенхайн заверили всех нас, что они никому не расскажут о событиях этой ночи. Когда они уходили, я вежливо сказал им, что они поступят очень благоразумно, если будут держать язык за зубами.

Линди, Кондон и Брекинридж негромко беседовали в гостиной, когда в комнату, словно видение, вошла женщина в розовом шелковом халате.

Энн Линдберг с лицом белым, как мел, и блестящими глазами спросила:

– Есть какие-нибудь новости?

Линдберг подошел к ней, нежно взял за руку и подвел к доктору Кондону. Он объяснил, что профессор получил записку от похитителей в ответ на письмо, опубликованное им в газете, в котором он предлагал себя в качестве посредника.

– Доктор Кондон, – сказал Линдберг, – собирается передать выкуп, и мы сможем снова увидеть Чарли.

– Спасибо, доктор, – сказала она, внимательно глядя на него влажными глазами. – Вы очень добры.

– Дорогая моя, – сказал он, робко приближаясь к ней, – вы не должны плакать. Если хоть одна слеза капнет из ваших глаз, то я немедленно перестану заниматься этим делом.

Она улыбнулась – как мне показалось, абсурдности его слов – однако он воспринял это как приглашение обнять ее за плечо.

– Дитя мое, – сказал он, – я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть вам вашего мальчика. – Он поднял указательный палец свободной руки, словно политик, делающий важное заявление. – Вы разговариваете с человеком, который однажды выиграл премию в двадцать долларов за то, что представил в газету «Хоум Ньюз» новогодний зарок следующего содержания: «Я буду по мере своих сил и во все времена помогать всем, кто находится в беде».

– Вот как, – сказала Энн.

– Клянусь, это правда, – торжественным тоном произнес он.

Линдберг деликатно освободил Энн из объятий Кондона, и профессор весело сказал:

– Вы только посмотрите на полковника! Мне кажется, он ревнует супругу к такому старику, как я!

Энн рассмеялась нервным смехом.

– Доброй ночи, доктор, – сказала она. – Доброй ночи, Генри, Нейт.

Линдберг проводил ее к лестнице. Вернувшись, он сказал:

– Благодарю, профессор. Моя жена не смеялась с той ночи, как украли Чарли.

Кондон снова поклонился; он стоял прямо передо мной, и я с трудом удержался от того, чтобы не дать ему пинком под зад.

– Боюсь, я не смогу даже предложить вам удобной кровати, – сказал Линдберг. – Все спальни в доме заняты.

– Я понимаю.

– Не знаю, устроит ли вас раскладушка...

– Разумеется.

– Генри, – сказал Линдберг, – отведите, пожалуйста, доктора наверх в детскую. Раскладушка, на которой спал Нейт, по-прежнему стоит там.

Брекинридж кивнул и повел профессора наверх.

– Нейт, – тихо проговорил Линдберг, взяв меня за руку, – вы не против того, чтобы остаться здесь на ночь?

– Нет. Ведь уже несколько часов, как наступило утро.

– Если я соберу для вас несколько одеял, вы переночуете в детской?

– Вы хотите, чтобы я присмотрел за этим напыщенным старым дураком?

– Считайте, что так. Мне кажется, он искренен.

– К тому же он ужасная зануда.

– Таких людей немало. Вы готовы разделить с ним комнату хотя бы сегодня ночью?

– Конечно.

Когда я вошел в темную детскую, свет из коридора упал на Кондона, и я увидел, что он стоит на полу на коленях в теплых кальсонах, обхватив руками перекладины детской кроватки. Его густой голос огласил детскую.

– О великий Иегова, яви милость Свою и да освятит она имя Твое и Твоего бессмертного сына. Я клянусь, что приложу все усилия, а если будет нужно, то посвящу всю свою оставшуюся жизнь тому, чтобы помочь этим несчастным родителям.

Он заметил меня, но продолжал:

– Позволь мне увенчать жизнь свою этим великим достижением. Позволь мне успешно завершить свою миссию на земле во славу Твоего святого имени и имени Твоего божественного сына. Аминь!

Он встал. Повернулся ко мне:

– Детектив Геллер? Я вас не заметил.

– Понятно. – В руках у меня была куча одеял и подушка, которые я бросил в середине комнаты.

– Постелите себе постель, дедуля. На раскладушке буду спать я.

Он расстелил одеяла и заснул раньше меня; даже его храп показался мне напыщенным.

* * *

Когда я проснулся, он был уже одет и рылся в сундуке с игрушками у окна.

– Что, черт возьми, вы там делаете? – рявкнул я.

Это напугало старого болвана; он вздрогнул, повернулся и сказал:

– Я нахожу вашу манеру общения крайне оскорбительной для себя, и если вы не будете воздерживаться от таких слов, то мне придется пустить в ход кулаки.

Я подошел к нему и посмотрел прямо в его водянистые голубые глаза.

– Я сказал, какого черта вы здесь делаете?

В одной руке он держал вырезанного из дерева слона.

– Я ищу игрушку или какой-нибудь другой предмет, который ребенок сможет узнать.

Раздался стук в дверь, и мы оба повернулись: в комнату заглянул Линдберг.

– Я извиняюсь, джентльмены, – сказал он. – Уже восемь часов. Мы приглашаем вас на завтрак.

– Это для меня большая честь, – сказал Кондон, сжимая игрушку.

Линдберг продолжал стоять в дверях детской; он выглядел буднично и в то же время опрятно: на нем были старые серые брюки, кожаная летная куртка, темная серая рубашка и галстук.

Я все еще был в нижнем белье.

– Он хочет забрать этого игрушечного слона. Говорит, что для опознания.

Линдберга, кажется, смутило это.

Кондон поднял деревянного слона.

– Когда мне удастся установить личный контакт с похитителями, я попрошу их отвести меня туда, где держат ребенка. Я покажу ребенку эту игрушку и посмотрю на его реакцию.

– Он не может говорить «слон», – тихо сказал Линдберг. – Он говорит «слун».

– Великолепно! Я попрошу ребенка назвать игрушку и буду знать, какой ответ от него ожидать! В этом случае им не удастся обмануть меня, показав мне другого ребенка.

Пока он произносил эту блестящую речь, я оделся. Лично я не сомневался, что этого шута легко будет провести, показав ему куклу из дешевой лавки.

– Конечно, вы можете ее забрать, – сказал Линдберг.

– Я уже позволил себе взять два других предмета, – сказал Кондон. – Мне бы хотелось, чтобы вы позволили оставить их у себя. Это две английских булавки, ими к матрасу крепились одеяла, под которыми спал ваш сын.

– Я не понимаю, зачем вам...

– Это просто, – сказал Кондон с самодовольной улыбкой. – И, как я полагаю, совершенно логично. Я беру эти булавки, чтобы, когда я встречусь с человеком, который написал мне, показать их и спросить, где он их видел. Если он сможет точно мне сказать, к чему они были приколоты в ночь похищения, то мы сможем быть уверены, что имеем дело с человеком, который действительно вошел в эту детскую и похитил вашего сына.

– Я бы выпил немного кофе, – сказал я.

– Давайте тогда спустимся вниз, – сказал Линдберг и повел нас в кухню.

Загадочно привлекательная Бетти Гау помогала дебелой Элси Уэйтли подавать нам завтрак. Мы непринужденно принялись поглощать апельсиновый сок, бекон, яйца, гренки и кофе, сидя за кухонным столом. Кондон беспрерывно рассказывал о Бронксе и морализировал, рисуясь перед Энн Линдберг и ее матерью, которые завтракали вместе с нами.

После завтрака Линдберг пригласил Кондона в свой кабинет; мы с Брекинриджем последовали за ними.

– Я убежден, – сказал Линдберг, садясь за свой стол, – что вы установили контакт с людьми, которые украли моего сына.

Кондон сел напротив Линдберга на краешек стула; Брекинридж и я стояли.

– Профессор, я дам распоряжение поместить на ваш счет в банке пятьдесят тысяч долларов, – сказал Линдберг, записывая что-то на листке бумаги. – В связи с тем, что первоначально требуемая сумма была повышена до семидесяти тысяч, я приложу все усилия, чтобы в ближайшие день-два достать для вас еще двадцать тысяч.

Он подал Кондону листок бумаги, на котором писал.

Я подошел и прочитал его через плечо Кондона: «Сим уполномочиваю доктора Джона Ф. Кондона действовать в качестве посредника для моей супруги и для меня». Внизу стояла подпись: Чарльз А. Линдберг.

– Сегодня во второй половине дня, – сказал Линдберг, – полковник Брекинридж поместит в нью-йоркскую газету «Америкэн» объявление: «Деньги приготовлены», как сказано в их письме.

– Последствия будут катастрофическими, если газеты узнают, что вы вошли в контакт с похитителями, – сказал Брекинридж Кондону. – Нам нужно подобрать для вас псевдоним, которым вы подпишете это объявление.

Кондон почесал подбородок; он не побрился утром, и лицо его покрылось белой щетиной.

– Если соединить мои инициалы JFC, – задумчиво проговорил Кондон, – то получится Джефси, – чем не псевдоним?

Я внимательно посмотрел на Брекинриджа, он ответил мне тем же.

Два дня назад сестра Сара Сивелла, находясь во власти вождя Желтое Перо, назвала и даже произнесла по буквам это имя: Джефси.

– Отлично, – сказал Линдберг Кондону. – Хороший псевдоним, воспользуйтесь им. Так ваша личность останется неизвестной для всех, кроме тех людей, что написали вам... и мне.

– Прежде чем я вернусь в Бронкс, – сказал Кондон, – мне хотелось посмотреть на фотографию вашего сына, чтобы я смог навсегда запечатлеть в своей памяти его лицо. У вас найдется фотография сына?

– Конечно.

Я жестом пригласил Брекинриджа выйти в коридор.

– Один из нас должен присмотреть за этим стариком, – сказал я. – Вы слышали, как он выдумал, или сделал вид, что выдумал, этот псевдоним...

– Джефси, – кивая, сказал Брекинридж. – Мы уже слышали его раньше, не так ли?

– Конечно, слышали. Но Линди, кажется, склонен объяснять это способностью Сары Сивеллы проникать в мир духов, экстрасенсорным восприятием и прочей чепухой.

– Это так, – задумчиво произнес Брекинридж. Вдруг его лицо приняло решительное выражение. – Позвольте мне позаботиться об этом.

Мы вернулись в кабинет, где Кондон, подобно студенту, повторяющему предмет перед экзаменом, внимательно рассматривал фотографии ребенка.

Брекинридж дотронулся до его плеча и ласково сказал:

– Профессор, могу ли я побыть гостем в вашем доме, пока не завершатся переговоры с похитителями? Я сочту это за большую честь.

– Весь мой дом и все, что в нем находится, – торжественным тоном произнес Кондон, – я отдаю на неограниченный срок в ваше распоряжение.

– Вы чрезвычайно любезны, профессор, – сказал Брекинридж, и мужчины пожали друг другу руки. – С вашего позволения я приеду прямо сегодня.

Глава 12

Микки Роснер в роскошном черном костюме-тройке в белую полоску и с кокетливо торчащим из нагрудного кармана белым шелковым носовым платком устраивал прием. Его смуглое лицо, среднее во всех отношениях, если не считать большого расплющенного носа, расплывалось в улыбке; этот маленький ублюдок сиял, как счастливый отец новорожденного, раздающий сигары направо и налево. Он сидел за столом на четверых в задней части ресторана «Кадиллак» на Восточной 41-й стрит Манхэттена, где нелегально торговали спиртным. Рядом сидели двое его дружков, Ирвинг Битз и Сальваторе Спитале, владельцы этого заведения, где, как и положено, было темно, накурено и тесно. Большинство из присутствующих были репортерами, в этом не было ничего удивительного, поскольку этот кабак находился непосредственно за зданием нью-йоркской газеты «Дейли Ньюз».

Спитале было около сорока; смуглый, темноволосый и темноглазый с пухлым, контрастирующим с его стройной фигурой лицом, он, как и Роснер, был в дорогом костюме. Его партнер, Битз, был маленькой и толстенькой версией Спитале, только в более дешевом костюме, с оттопыренными ушами и глупым взглядом глубоко посаженных глаз.

Эти трое мужчин проводили неофициальную пресс-конференцию; репортеры, жонглирующие блокнотами и пивными кружками, подбрасывали этим жуликам вопросы, но не слишком сложные: они напоминали скорее мягкую подачу мяча, чем бросок по воротам.

– Микки, – сказал один репортер, – вчера ночью вы в Тумсе[7]допрашивали одного узника для полковника Линдберга. Что вы узнали?

– Я не имею права ответить на этот вопрос, ребята, – сказал Роснер и откусил кончик толстой гаванской сигары.

– А что вы можете сказать о слухах, что вы сейчас проводите секретные переговоры с одним из главарей преступного мира, который в настоящее время сидит в тюрьме?

Роснер отрицательно покачал головой, зажег сигару и потушил спичку взмахом руки.

Другой репортер сказал:

– Да ладно вам. Разве Спитале и Битз несколько дней назад не ездили в Чикаго?

– Да, Сальви, – сказал другой, обращаясь к Спитале. – Что вы скажете об этом?

– Мне нечего сказать по этому поводу, – сказал Спитале и с улыбкой посмотрел на Роснера и затем на Битза.

– Микки, – сказал третий газетчик, – как, черт возьми, вы умудрились стать представителем Линди? С вас же еще не снято обвинение в похищении имущества в крупных размерах за ту аферу с фиктивными векселями, которую вы провернули в октябре прошлого года.

Улыбка исчезла с лица Роснера, и он помахал в воздухе сигарой.

– Я респектабельный бизнесмен, джентльмены. Вы знаете, что я занимаюсь недвижимостью.

Раздалось несколько приглушенных смешков, а кое-кто рассмеялся громко и откровенно.

– Микки! – выкрикнул один из репортеров, которого не было видно за вьющимся сигаретным дымом. – Для чего мы сюда пришли? Конечно, мы благодарны вам за дармовое пиво, но вы не сказали еще ничего толкового.

Роснер опять заулыбался.

Послышались ворчание и стоны, преимущественно снисходительные, поскольку журналистская братия к этому времени была уже в изрядном подпитии.

Еще один репортер попытался задать вопрос – на этот раз Спитале:

– Эй, Сальви, я слышал, копы вздумали обвинять вас в незаконной торговле спиртными напитками. Линди еще не воспользовался своим влиянием, чтобы снять с вас это обвинение?

Спитале засмеялся:

– Я не могу дать ответ на такой вопрос.

– Ну, тогда расскажите нам о своей роли в деле Линдберга.

Спитале прижал ладонь к груди.

– Значит так, ребята. Меня попросили использовать свое влияние, чтобы вернуть ребенка родителям. Если его похитили профессионалы, то они смогут связаться со мной в течение пяти минут днем и ночью, в дождь и в хорошую погоду. Правильно я говорю, Ирв?

Битз покорно кивнул. Затем Спитале продолжил:

– Но я не коп, понимаете? Намотайте себе на ус, и не коп, я не сую нос в чужие дела.

– Создается впечатление, что вы сожалеете, что взялись за это дело.

Он пожал плечами.

– Да, я немного сожалею, что впутался в это дело. Вы, ребята, начали печатать в газетах фотографии моих детей и моей семьи, и мой принцип – держаться подальше от газет – с треском провалился. Не могли бы вы, ребята, освещать какие-нибудь другие события? Шанхайскую войну, например, или еще что-нибудь?

– Вы напали на след ребенка, Сальви?

– Э, если честно, то еще нет. Сказать по правде, я несколько разочарован.

Роснер перебил его:

– У меня для вас есть более веселые новости, ребята.

Репортеры обменялись взглядами; у всех на лице было одинаковое выражение, которое говорило: давно пора, черт возьми.

– Ребенок жив и здоров, – сказал Роснер, сбивая на пол пепел с сигары. – Даю вам личную гарантию, что ребенок в ближайшее время вернется к родителям.

Казалось, даже Спитале и Битз удивлены его словами.

Репортеры принялись закидывать Роснера вопросами, среди которых на этот раз были и трудные, но он поднял руку, чтобы остановить их; на пальцах его засверкали кольца с бриллиантами.

– То, что я говорю, это не просто мое мнение, – сказал он. – Я говорю то, что на самом деле знаю.

– Вы ведете переговоры о возвращении ребенка?

– Если бы я вел их, то, сообщив вам об этом поставил бы их под угрозу, верно? Поэтому давайте сейчас закончим, о'кей? Спасибо, ребята.

Он встал и протиснулся через репортеров, оставив Спитале и Битза отвечать на сложные вопросы. Роснер направился к мужскому туалету; его никто не стал преследовать.

Кроме меня.

Я приехал в Манхэттен в середине утра, чтобы сообщить о своем приезде Фрэнку Уилсону из Налогового управления и встретиться после работы с Брекинриджем. Я собирался провести вечер с адвокатом и чудаковатым доктором Кондоном в доме последнего в Бронксе, ожидая ответа на объявление: «Деньги приготовлены. Джефси», которое сегодня должно было появиться в газете.

В мои планы в Нью-Йорке, кроме всего прочего, входило также знакомство с кабаком Спитале и Битза: я зашел в ресторан, отведал бесплатной закуски, услышал разговоры о предстоящей «пресс-конференции» и проторчал там два часа, прихлебывая пиво и ожидая, когда появится Роснер и компания.

Теперь Микки стоял у писсуара. Помещение, в котором мы находились, было маленькое; я запер дверь на крючок и ждал, когда он закончит. Он повернулся, застегивая ширинку, увидел меня и ухмыльнулся:

– Что, черт возьми, вы здесь делаете. Геллер?

– А как вы думаете, Микки? Наблюдаю за вами.

Он попытался пройти мимо меня.

– Дайте мне пройти.

Я взял его за руку.

– Вы не помыли руки, Микки. Задержитесь ненадолго и помойте их.

Он вырвал руку.

– Не приставай ко мне, коп.

Я загородил ему дорогу.

– Скажите мне, Микки, что это за сказки вы рассказываете о том, что ребенок жив-здоров и может в любую минуту вернуться к родителям?

Он поправил пиджак, пытаясь держаться с достоинством.

– Просто кинул кость этим газетчикам.

– Вы или кто-нибудь из ваших людей ведете переговоры с Капоне?

– Может быть.

Я расстегнул свой пиджак и подбоченился, чтобы он смог увидеть пистолет у меня под мышкой.

– Это не ответ, Микки.

– Да пошел ты! Ты не знаешь, с кем имеешь дело. Ты можешь однажды не проснуться, если попытаешься ставить палки мне в колеса.

Я схватил его за лацканы пиджака.

– Полегче на поворотах, ты, грязный гаденыш. Говори, а не то я сейчас пущу тебе кровь.

– Пустишь кровь?

– А как ты думал?

Роснер облизал губы и сказал:

– Я ни черта не знаю, будь оно все проклято! А теперь оставь меня в покое. Геллер, иначе я скажу Линдбергу, что ты мне угрожаешь.

Я неохотно отпустил его пиджак.

– Скажи ему, – сказал я. – А я объясню ему, почему я делал это.

Я дал ему уйти. Он так и не помыл руки.

Еще раньше я встретился с Уилсоном; этому сотруднику министерства финансов тоже почти нечего было сказать мне: никаких новостей о пропавшем человеке Капоне Бобе Конрое; агент О'Рурке сумел внедриться в спиритическую церковь Маринелли-Сивеллы, но еще ничего путного сообщить не мог.

Я рассказал агенту Уилсону о Кондоне, и он был взбешен тем, что Линдберг не привлек его к участию в плане, связанном с профессором.

– Может, вам следует понаблюдать за этим профессором, – сказал я. – Не исключено, что он связан с этими спиритами, если, конечно, вы не думаете, что сестра Сара на самом деле выудила имя «Джефси» у мира духов.

– Бронкс и Гарлем находятся совсем рядом, – задумчиво проговорил Уилсон. – Для того чтобы попасть из одного района в другой, не требуется планшетка для спиритических сеансов.

– Если Линдберг узнает, что я дал вам эти сведения, то я сразу стану персоной нон грата. Поэтому держите эту информацию при себе.

* * *

Кондон проживал в районе Бронкса под названием Бедфорд Парк, что к западу от Вебстер Авеню, в скромном, обшитом вагонкой белом двухэтажном доме на тихой, окаймленной деревьями Декатур Авеню. К дому примыкали кустарниковые насаждения, и тщательно ухоженный газон перед ними был припорошен снегом.

Было почти шесть часов, когда я поднялся на крыльцо дома Кондона и постучался в дверь со вставкой из цветного стекла. Темнота уже опустилась на Бронкс – самое прекрасное в мире место! – и ночной воздух был морозным. Я уже собирался постучаться еще раз, когда дверь открыла приятная темноглазая и темноволосая женщина лет двадцати пяти; внимательно вглядываясь в меня, она поинтересовалась, кто я такой.

– Детектив Геллер, – сказал я, намеренно умолчав, к какому полицейскому управлению я прикреплен. – Меня ждут.

Она устало кивнула и открыла дверь шире.

Стараясь сделать это как можно незаметнее, я разглядывал аккуратные линии ее тела под коричневым платьем с белым воротником.

– А вы кто будете?

Она насмешливо улыбнулась:

– Во-первых, я замужем. Во-вторых, я дочь доктора Кондона и зовут меня Майра. И в-третьих, все это дело вызывает у меня отвращение.

– Ну, что касается последнего, то мы с вами сходимся во мнении, – сказал я, подавая ей шляпу и пальто, которые, как мне показалось, она не особенно была расположена брать. Мы оказались в передней, откуда лестница вела наверх. Она равнодушно провела меня через хорошо, но не роскошно обставленную, старомодного вида общую комнату, устланную коврами. Потом она позвала меня в соседнюю гостиную, где рояль, словно чья-то бабушка, был покрыт пестрой шалью; на застеленной парчой кушетке сидели профессор и приятного вида пухлая женщина лет шестидесяти семи в цветастом ситцевом платье и с озабоченным выражением лица.

Кондон погладил ее по руке и сказал:

– Ну, полно, полно... Майра... тебе нечего беспокоиться.

– Я думал, это вы Майра, – прошептал я своей хозяйке поневоле.

– Это моя мать, – вежливо сказала она. – Меня назвали в ее честь.

– О, – сказал я, так как больше сказать было нечего.

Она села на кушетку возле своих родителей и положила ногу на ногу, поправив платье так, чтобы я не заметил, какие они у нее красивые.

– Добрый вечер, детектив, – произнес Кондон загробным голосом.

– Добрый вечер, профессор, – сказал я. – Добрый вечер, мэм. Рад с вами познакомиться.

Кондон, что было для него несвойственно, опустил формальности.

– Миссис Кондон незадолго до вашего прихода ответила на их звонок.

Я пододвинул себе стул; судя по виду, на нем могла сидеть и есть торт еще Мария Антуанетта.

– Пожалуйста, расскажите мне об этом, – обратился я к миссис Кондон.

– Кто-то позвонил и позвал моего мужа, – проговорила она теплым контральто, окрашенным беспокойным вибрато. – Это было примерно в полдень.

– Мужчина или женщина? – спросил я.

– Мужчина. Я сказала ему, что мой муж читает лекцию и придет домой между шестью и семью часами. Он сказал, что позвонит еще раз около семи. – Она взглянула на профессора, у которого на лице было выражение больной коровы. – Он сказал, чтобы ты находился дома и ждал звонка, дорогой.

Кондон сделал умное лицо и спросил:

– А как его звали?

– Но дорогой, он не назвал своего имени. Вот черт.

– Ваше объявление «Деньги приготовлены» опубликовано в утреннем выпуске, – сказал я. – Довольно быстро сработали.

Кондон прищурился, напряженно о чем-то размышляя.

– Значит, вы думаете, – наконец сказал он, – что этот звонок был ответом похитителей на мое объявление?

Я вздохнул.

– Что вы, профессор. Это только предположение.

Ирония в моем голосе осталась незамеченной доктором и миссис Кондон, зато Майра-младшая улыбнулась мне невеселой улыбкой.

– Папа, – сказала дочь, наклонившись вперед, – мне не меньше других хочется видеть, как этот ребенок вернется к своим родителям. Но не думаешь ли ты, что тебе нужна отказаться от участия в этом и предоставить возможность кому-нибудь другому занять твое место посредника?

Он приподнял подбородок. Дать бы ему по этому подбородку, подумал я.

– Я поклялся, что доведу это дело до самого конца.

– Но рапа, ты уже немолод. Для тебя опасно...

– Давай не будем об этом думать, – сказал он. – Когда наступит такое время, что уважаемый человек не сможет выходить из своего собственного дома только потому, что пытается помочь одному из величайших героев всех времен, тогда... тогда я не захочу жить ни дня больше.

Он что, пытается меня развеселить?

– С вами все в порядке, миссис Кондон? – спросил я.

– Да. Спасибо. Я не расслышала вашего имени, молодой человек.

– Меня зовут Натан Геллер. Я полицейский из Чикаго. Я благодарен вам за гостеприимство.

– Честно говоря, – сказала она, прижав руку к изрядной груди, – я была несколько шокирована. К счастью, Майра осталась у нас и приготовила замечательный ужин. Его хватит на всех.

Я повернулся к Майре:

– Вы здесь не живете?

– Нет, – сказала она с натянутой улыбкой на лице, с той улыбкой, которая отрицает саму себя.

– Это похоже на маленькую Майру, – сказал Кондон. – Хотя она категорически против того, чтобы я принимал участие в этом деле, она тем не менее приехала ко мне сюда в Бронкс, чтобы взять на себя часть моих повседневных дел.

– Например, каких? – спросил я ее.

– Сегодня отец получил несколько сот писем, – сказала она, – в ответ на свое письмо редактору «Хоум Ньюз». И так каждый день с тех пор, как это письмо опубликовали.

– Вам следует сохранить эти письма и передать их копам, – сказал я.

– Вы имеете в виду полковника Шварцкопфа? – спросил Кондон.

– Это было бы лучше, чем ничего. Но здесь Нью-Йорк. В этом штате, как вы знаете, тоже есть копы.

В дверь постучали: дочь Кондона неторопливо поднялась, чтобы открыть ее, и через минуту вернулась в гостиную в сопровождении полковника Брекинриджа.

Я коротко рассказал ему о телефонном звонке, на который ответила мисс Кондон.

– Уже почти полседьмого, – сказал Брекинридж. – Еще никто не звонил?

– Еще нет, – сказал я. – Почему бы нам не поесть?

– Сэр! – воскликнул Кондон, выпрямившись на кушетке. – Как можете вы думать о еде, когда на волоске висит жизнь ребенка?

– Э, я не думаю, что этот волосок порвется, если мы пообедаем, – сказал я. – Иначе мы все разнервничаемся, как кошки во время грозы.

Мы поели. Столовая находилась позади гостиной, и Майра – плохая хозяйка, но чудесная кухарка – подала нам тушеное мясо с жареной картошкой, морковью и луком.

– Полковник, – сказал Кондон, который, позабыв про висящего на волоске ребенка, уплетал вторую порцию, – вы, возможно, помните, я говорил, что особенная подпись похитителей, изображающая красный и синие круги, напоминает мне знак сицилийской мафии.

– Да, – неуверенно сказал Брекинридж. Он только ковырял свою еду.

– Я сделал копию этого знака и сегодня показал его в Фордхеме.

– Что-что? – спросил я.

Он сделал глоток своего любимого напитка – полезного для здоровья молока – и слово в слово повторил то, что уже сказал.

Я только покачал головой. Его дочь, Майра, посмотрела на меня свирепым взглядом.

Довольный собой, подняв в воздух вилку с куском мяса, Кондон сказал:

– Обратите внимание, я никому ничего не сказал о своей поездке в Хоупуэлл вчера ночью. Но я был решительно настроен узнать, если возможно, значение этого таинственного знака.

– Профессор, – сказал Брекинридж, лицо которого стало белым, как напиток Кондона. – Возможно, это было не очень благоразумно с вашей стороны.

Казалось, Кондон не расслышал его; его остекленевшие глаза и застывшая улыбка были направлены внутрь него самого.

– Я изобразил этот знак на листке бумаги и последние два дня носил с собой. Показывал его всем, с кем встречался, спрашивал о нем.

– Отличная идея, – заметил я.

– Ив конце концов, – сказал он, многозначительно подняв палец, – сегодня днем я встретил человека, который узнал его. Этот человек – мой сицилийский друг.

Брекинридж приложил салфетку к губам и отодвинул тарелку с почти нетронутой пищей.

– Ив результате, – продолжал Кондон, – я теперь уверен, что наши похитители родом из Италии. Мой сицилийский друг подтвердил мои подозрения и объяснил, что этот знак одной из преступных организаций Старого Света, носящей название «тригамба», или «три ноги».

– Три ноги? – повторил Брекинридж.

– Мой сицилийский друг объяснил, что две ноги – это хорошо, но «когда идет третья нога, берегись».

– Позвольте, я запишу это, – сказал я.

– Его символическое значение, – продолжал Кондон, – состоит в том, что если посторонний вступит на территорию тайного общества, мафии, то этот незваный гость должен ждать удара кинжалом в сердце.

Его дочь Майра, нарезавшая себе мясо, со стуком уронила нож.

– Папа, – сказала она, – прошу тебя, не делай этого. Прошу тебя, откажись от этой глупой и опасной затеи.

Полковник Брекинридж посмотрел на молодую женщину печальными глазами:

– Пожалуйста, не просите его об этом, миссис. Возможно, ваш отец единственный честный человек на земле, вошедший в контакт с похитителями.

– Извините меня, – холодно проговорила Майра, – я, наверное, не буду сегодня есть десерт. – Она швырнула салфетку на стол, встала и вышла из столовой; стук ее ножек о лестницу, находившуюся через несколько комнат, свидетельствовал о том, что она сильно раздражена.

После того как мы управились с яблочным пирогом, Брекинридж вышел на крыльцо покурить – профессор не переносил запаха табачного дыма в своем доме, – оставив мистера и миссис Кондон дежурить у телефона, который стоял на столике в коридоре возле гостиной. Я последовал за ним.

– Разве можно доверять этому человеку? – со злобой проговорил Брекинридж, жадно затянувшись сигаретным дымом. – Показывал эту подпись всему Бронксу! Какому-то «сицилийскому, другу»!

– Он, конечно, болван, – сказал я, – если только не слишком умный.

– Умный?

Я кивнул, постучав по виску пальцем.

– Пока он болтал сейчас о знаке мафии, в эту вешалку для шляп, которую я называю головой, пришла одна мысль. Когда я в Хоупуэлле первый раз разговаривал с ним по телефону, Кондон сказал, что письмо, адресованное ему, подписано знаком мафии.

– Да. Я помню. Ну и что?

– Он всячески меня заверял, что не открывал конверта, предназначенного для Слима.

– Верно.

– Я даже слышал в трубке, как он разорвал его.

– Да, я припоминаю.

– Дело в том, что письмо Слиму действительно было подписано знаком мафии, но записка Кондону была совсем без подписи.

Брекинридж подумал над моими словами.

– Но откуда профессор мог знать об этой подписи до того, как открыл письмо?..

– Вот именно. Разумеется, он мог вскрыть письмо, что лежало внутри, раньше, а потом просто разорвать листок бумаги, чтобы усладить мой слух. Но в любом случае...

– Да. Однако это нам ничего не дает, Геллер. Абсолютно ничего не дает. У меня тоже есть, что вам рассказать.

– Так рассказывайте, черт возьми.

Брекинридж затянулся дымом сигареты и выпустил кольцо дыма.

– Вчера вечером Кондон, как обычно, много пустозвонил. Рассказывал о своей дочери Майре, о том, что до замужества она работала учительницей. Затем он принялся разглагольствовать о том, как «сильна в их семье любовь к преподаванию», что его супруга «сама была замечательной школьной учительницей», что они с ней познакомились, когда работали в одной средней школе.

– Да. Ну и что из этого?

– Геллер, они преподавали в средней школе номер тридцать восемь в Гарлеме.

Меня как обухом по голове ударило.

– В Гарлеме? Где живут Сара Сивелла и Мартин Маринелли?

– Именно. – Он бросил сигарету в небольшой сугроб на газоне. – Ну что, пошли обратно?

Но не успели мы войти в дом, как в дверях появилась взволнованная миссис Кондон и сказала:

– Телефон звонит, джентльмены... мой муж сейчас возьмет трубку.

Мы торопливо пошли через дом и увидели, что Кондон как раз поднимает трубку с аппарата.

– Да, я слушаю. Кто это звонит? – проговорил он для проформы; он стоял, высоко подняв подбородок, бледно-голубые глаза его смотрели настороженно, как глаза пристрастившегося к опиуму китайца.

Через мгновение он сказал:

– Да, я получил ваше письмо.

Я стоял близко к нему и слегка отвел трубку от его уха, чтобы тоже слышать говорящего на другом конце линии. Кондон неодобрительно на меня посмотрел, но сопротивляться не стал.

– Я прочитал ваше объявление, – произнес резкий, внятный голос, – в нью-йоркской газете «Америкэн».

– Да? Откуда вы звоните? Блестящий вопрос! Просто блестящий!

– Из Вестчестера, – ответил голос.

Брови Кондона сошлись – он пытался придумать еще один коварный вопрос.

– Доктор Кондон, вы иногда пишете статьи для газет?

Кажется, этот вопрос застал профессора врасплох. Немного подумав, он сказал:

– Да, конечно, я иногда пишу статьи для газет.

После короткой паузы послышалось, как голос приглушенно говорит кому-то стоящему рядом:

– Он говорит, что иногда пишет статьи для газет.

Человек снова заговорил в трубку, голос у него был сильным, отчетливым и несколько гортанным.

– На этой неделе каждый вечер будьте дома с шести до двенадцати. Вы получите письмо с указаниями. Действуйте в соответствии с ними, иначе все сорвется.

– Я буду сидеть дома, – сказал Кондон, приложив руку к сердцу.

– Statti citto!

Последнюю фразу произнес другой голос, вмешавшийся в разговор.

Почти полминуты на том конце молчали, потом резкий, гортанный голос сказал:

– Ладно. Мы с вами свяжемся.

Услышав в трубке щелчок, Кондон мигнул и сказал с важным видом:

– Они прервали связь.

Я пропустил эту глупость мимо ушей и обратился к Брекинриджу:

– Вы все слышали?

– Да, – сказал Брекинридж. – Что означает эта Фраза на иностранном языке?

– Statti citto, – сказал я, – означает «заткнись» на сицилийском диалекте. Мне кажется, они воспользовались телефоном-автоматом, а в этот момент кто-то проходил мимо.

– Я думаю, – сказал Кондон с сосредоточенным видом, – он мог обманывать нас, когда сказал, что звонит из Вестчестера.

– Неужели? – насмешливо сказал я. – Мне это как-то не пришло в голову.

– Что ж, нужно скорее собрать деньги, – озабоченно проговорил Брекинридж, шагая взад и вперед по узкому коридору.

– В своем последнем письме похитители конкретно указали размеры, которые должна иметь коробка для денег, – сказал Кондон. – Хотите, я завтра попробую изготовить такую коробку?

Брекинридж посмотрел на меня и пожал плечами.

Кондон продолжал, многозначительно подняв палец:

– Наверху, в моем кабинете, стоит избирательная урна вице-губернатора штата Нью-Йорк, баллотировавшегося в 1820 году.

Вот это да.

– У нее есть крышка, две петли и замок. Коробка, которую я построю, будет в точности повторять эту старинную избирательную урну.

– А для чего это? – спросил я.

Румяные щеки на самодовольно улыбающемся лице Кондона стали похожи на розовые шары.

– Я попрошу, чтобы коробку сделали из пятислойной фанеры. Для ее изготовления мы применим различные виды древесины. Клен, сосну, тюльпанное дерево... И еще пару других видов. Всего будет пять различных видов древесины.

– И тогда коробку будет легко опознать, – задумчиво закончил я.

Брекинридж посмотрел на меня с любопытством.

– Неплохая идея, – сказал я, чем удивил всех, в том числе самого себя.

– Доктор, – сказал Брекинридж, положив руку на плечо старика, – я вижу, какую жертву вы приносите, помогая нам. Я знаю, что члены вашей семьи не одобряют вашего участия в этом деле. Но я надеюсь, что когда-нибудь вас так или иначе вознаградят за то, что вы для нас делаете.

– Я не жду никакой награды за то, что могу сделать, – проговорил Кондон с присущей ему помпой и торжественностью. – Впрочем, об одном вознаграждении я собираюсь просить, но боюсь, оно покажется вам слишком большим.

Я и не мог и предположить, что Кондон хочет попросить деньги – для этого он был слишком добропорядочным, либо слишком хитрым.

И он меня не разочаровал.

– Я прошу о том, – сказал он, – чтобы когда ребенка вернули, мне позволили быть тем человеком, который передаст его матери.

Брекинридж явно купился на это; он с чувством пожал Кондону руку и мягко сказал:

– Вы заслуживаете этого. И я позабочусь о том, чтобы вы получили то, что заслужите.

Под его последней фразой я готов был подписаться безоговорочно.

Глава 13

Большие красивые часы на каминной полке в столовой дома Кондона пробили семь раз. В соседней гостиной, шторы в которой были опущены, сидели четверо: Кондон, его жена, Брекинридж и я. Дочь профессора, которая была сыта по горло нашей интригой, выехала вечером в Нью-Джерси.

– У меня есть друг, столяр, – сказал Кондон, сложив руки на коленях. Потом добавил: – Столяр из Бронкса, – словно это имело большое значение.

– Вы сказали, что хотите сделать копию урны для голосования, – сказал я. – Сколько времени потребуется вашему столяру из Бронкса, чтобы сделать ее?

– Он обещал прислать ее не позже чем через четыре дня, – проговорил Кондон так, словно сообщил нам нечто сверхъестественное. – Стоить это будет три доллара – в цену входят материалы и работа.

– Что ж, это замечательно, – сказал я, – но вдруг они попросят передать им деньги раньше этого срока?

Полковник Брекинридж сказал:

– Я буду молить Бога, чтобы они не попросили об этом. Мы соберем деньги ко второй половине дня в понедельник.

– Может, мне следует позвонить моему другу столяру, – задумчиво проговорил Кондон, – и попросить его поторопиться.

– Если они вступят с нами в контакт сегодня вечером, – сказал мне Брекинридж, – то только для того, чтобы договориться о передаче денег, правильно я говорю?

– Возможно, – сказал я. – Но вы, парни, поместили в газете объявление, где сказано, что деньги приготовлены, а они не приготовлены.

– Но это всего лишь своеобразный язык, – виноватым тоном произнес Кондон, – на котором настаивают похитители.

– Я знаю, – сказал я. – Я был здесь. Но вы не должны были помещать это объявление до того, как будут собраны деньги.

Кондон прикусил язык; полковник Брекинридж сохранял мрачное молчание.

* * *

Ранее в Хоупуэлле у меня вышел неприятный разговор с Линдбергом по этому поводу.

– Я думал, вы уже собрали деньги, – сказал я. С Вэхгушем на поводке мы гуляли по бесплодному саду возле дома; утро было ветреным и прохладным.

– Откровенно говоря, Нейт, – сказал он, – у меня проблема с наличными деньгами.

– Но черт возьми, у вас прекрасная репутация, и вы должны быть вполне платежеспособным. Разве ваш тесть не был партнером в банкирской конторе Джона Моргана?

Линдберг кивнул.

– Мать Энн предложила мне деньги, но я отказался.

– Слим! Сейчас вам совсем не до церемоний...

Он поднял руку:

– Я продал ценные бумаги. А потом они подняли сумму выкупа.

– Это те ценные бумаги, которые вы купили до финансового краха?

– Да.

– Во сколько они вам обошлись?

Он подумал несколько секунд, потом, не глядя на меня, ответил:

– Я заплатил за них триста пятьдесят тысяч долларов.

– И теперь вы их продаете, чтобы собрать семьдесят тысяч?

Он приподнял брови.

– Вообще-то пятьдесят. Я пока не знаю, где возьму еще двадцать.

Холодный ветер щипал мне лицо.

– Я не подозревал об этом... Да, они поставили вас в нелегкое положение.

– Вы правы. Я надеюсь, мы найдем способ убедиться, что они не водят меня за нос... Нейт, я скрывал от вас это и пока еще не могу раскрыть вам все детали, но Кондон не единственный человек, который утверждает, что вошел в контакт с похитителями.

– Что-о?!

– Сейчас я больше ничего не могу вам сказать. Я пытаюсь выяснить, насколько правдивы эти утверждения. Пока что Кондон представляется наиболее надежным вариантом.

Мои глаза завращались, как стеклянные шарики.

– Если Кондон наиболее надежный вариант, то упаси вас Боже от тех других.

Он ничего не сказал. Мы остановились и подождали, пока Вэхгуш мочился.

Я отвернул лицо от назойливого мартовского ветра.

– Я слышал, Шварцкопф говорил что-то о наблюдении за домом Кондона и о том, чтобы следить за ним, когда он будет передавать выкуп.

– Да.

– Что ж, я рад, значит, Шварцкопф еще на что-то надеется?

– Возможно, но я запретил ему делать это.

– Что?

– Полковник Шварцкопф взял назад свое предложение о наблюдении за домом Кондона, когда я возразил против этого.

– Но на чем основаны ваши возражения, черт побери?

– Это может поставить под угрозу благополучное возвращение моего сына.

Что я мог сказать тут? Кроме того, что это чистое безумие? Мне оставалось только надеяться, что Фрэнк Уилсон внял моему совету и установил за Кондоном государственный надзор. Мы продолжали идти. Пес принялся гадить.

– Вам следует обратиться к Уилсону, Слим.

– Простите?

– К агенту Уилсону из Налогового управления. И к его шефу Айри. Айри может быть особенно вам полезен.

– Почему?

– Вы должны записать все серийные номера денег для выкупа, прежде чем передать их похитителям. Айри может помочь вам в этом, и еще – он тот человек, который сможет обнаружить эти деньги, когда они начнут поступать в обращение.

Линдберг покачал головой – нет.

– Я сделал заявление для прессы, что не буду помечать деньги, которые заплачу похитителям. И я не нарушу своего слова.

– Ради всего святого! – воскликнул я, потом покачал головой и добавил: – Ну это уж слишком, – повернулся и направился к дому.

Ветер подгонял меня, дуя мне в спину.

– Геллер! – позвал меня Линдберг. – Вы куда пошли?

– В Чикаго, – ответил я, обернувшись. – Там у нас тоже делают глупости, но до такого безумства не доходят.

– Подождите! Подождите!

Я остановился, он подошел ко мне; собака прыжками сопровождала его.

– Я поговорю с Айри, – сказал он. – Но ничего не обещаю сейчас.

– О'кей.

– Мне хотелось бы, чтобы вы задержались здесь еще ненадолго.

– Зачем?

– Очевидно, к этому похищению приложили руку гангстеры. Возможно, люди Капоне.

– Вашим делом занимаются Айри и Уилсон – они знают Капоне лучше, чем я.

– Они не из Чикаго. И они не полицейские с улицы. Они не знают так, как вы, породу жуликов, к помощи которых может прибегнуть Капоне. Нейт, нам нужен ваш опыт.

Я был польщен и ничего не мог с этим поделать. Линди вел себя неразумно во многих отношениях, но по-прежнему оставался Линди. Сказать ему «нет» было все равно, что сказать «нет» «дяде Сэму».

– Нет, – сказал я.

У него задергалась щека, в глазах появилось отчаяние.

– Пожалуйста, останьтесь хотя бы до того, как мы осуществим задуманное с участием Кондона. Ждать осталось уже немного.

Я вздохнул.

– Ладно. Почему бы и не остаться. Это по крайней мере веселее, чем охотиться за карманниками на вокзалах.

Он протянул руку, и я пожал ее. Вэхгуш зарычал на меня.

* * *

Часы в столовой пробили семь тридцать, и еще через тридцать секунд позвонили.

– Это они, – сказал Брекинридж, вставая. Лицо у него напряглось, глаза стали жесткими.

– Может быть, мне открыть дверь, – сказал Кондон. Глаза у него были растерянными.

– Хорошая мысль, – сказал я.

Кондон двигался довольно быстро для своей массы и своего возраста, я пошел следом за ним, Брекинридж не отставал от меня. Пистолет девятого калибра у меня под мышкой составил нам компанию.

Словно бездарный актер в плохой пьесе, старый профессор распахнул дверь: на крыльце стояли еще двое участников нашей маленькой мелодрамы.

– Здорово, док, – сказал старший из мужчин. – Мы решили зайти и узнать, что нового в нашем деле.

– Да, – сказал тот, что помладше и пониже. – Как дела?

Это были Макс Розенхайн, владелец ресторана, и Милтон Гаглио, торговец тканями и одеждой, приятели профессора.

– А, мои друзья! – воскликнул Кондон, вытянув руки. – Как я рад вас видеть! Прошу вас, входите.

Они вошли; лица их исказились нервными улыбками, когда они увидели меня. Я закрыл дверь, точнее захлопнул ее.

– Джентльмены, – сказал полковник Брекинридж, – мы благодарны вам за участие и интерес, которые вы проявляете к этому делу, но...

– Но убирайтесь отсюда ко всем чертям, – закончил я за него.

– Мистер Геллер! – сказал Кондон. – Я не допущу сквернословия и грубого поведения в своем доме!

– Да замолчите вы, – сказал я ему и обратился к тем двоим: – Вы тупицы, мы с минуты на минуту ожидаем известия от похитителей. Это для вас что, радио-шоу, что ли?

Мужчины проглотили слюну и обменялись смущенными взглядами.

Кондон злобно посмотрел на меня.

– В самом деле, детектив Геллер. Ваше поведение выходит из рамок допустимого.

В ответ я только пренебрежительно фыркнул. Потом сказал двум болванам-приятелям:

– Если похитители, как я подозреваю, наблюдают за этим домом, ожидая удобного момента, чтобы сделать свой ход, то вы, два дурака, отпугнули их.

– Мы не хотели делать ничего плохого... – начал Гаглио.

– Мы не думали... – сказал Розенхайн.

– Конечно, – сказал я, и в этот момент раздался звонок у двери.

Мы стояли, скучившись, словно совещающиеся на поле игроки, и выпученными глазами смотрели друг на друга, только среди нас не было ведущего игрока.

Поэтому я взял игру на себя. Резким шепотом я сказал:

– Все, кроме профессора, отправляйтесь в гостиную. Немедленно! И ведите себя тихо.

Надо отдать им должное, они поступили так, как я сказал.

Кондон посмотрел на меня. Глаза его были колючими, как никогда. Я встал спиной к стене слева от двери и вытащил пистолет из кобуры; кивнул ему. Он кивнул мне в ответ, сделал глотательное движение и открыл дверь.

– Вы доктор Кондон?

Выглянув, я увидел стоящего в дверях человека: коротышку в круглых в проволочной оправе очках и с лицом, похожим на мордочку хорька; на нем были кепка и куртка таксиста.

– Я доктор Кондон.

– Держи, приятель.

Сказав это, таксист, или кто он там был, протянул профессору конверт, на конверте были уже знакомые нам, написанные как будто детской рукой печатные буквы и цифры.

Таксист все еще стоял в дверях, по-видимому, он ждал чаевых.

Я вытянул левую руку, схватил его за лацкан куртки, затащил в прихожую и ногой закрыл дверь. Я толкнул его лицом к ближайшей стене и похлопал по нему сверху до низу одной рукой, держа в другой пистолет.

– Эй! – воскликнул он. – Эй! Что это вы еще придумали?

– Ты не вооружен? – сказал я. – Это для начала. Теперь повернись и подними руки. Полковник!

В прихожую вошел Брекинридж, его глаза слегка округлились, когда он увидел, что я наставил пистолет на маленького таксиста.

– Проводите нашего гостя в гостиную, – сказал я. – Он, кажется, без оружия. – Потом спросил таксиста: – Как тебя зовут?

– Перроне, – громко, почти с гордостью проговорил он. Голос его был негодующим, однако глаза смотрели испуганно, словно у загнанного в ловушку зверька.

– Опустите руки, мистер Перроне, и ведите себя хорошо.

Брекинридж без слов завел таксиста в столовую.

Кондон продолжал стоять с письмом в руке и тупо смотрел на него, словно боялся прочитать. Я взял у него конверт, вскрыл его и начал читать про себя. В письме говорилось:

Мистер Кондон.

Мы вам доверяем, но не придем к вам домой: это опасно, даже вы можете не знать, что за вами следит полиция или секретная служба. Выполняйте эти инструкции. Возьмите машину и доедьте до последней станции метро по линии Джерома Ави. В ста футах от последней станции на левой стороне есть пустая сосисочная с большой открытой террасой, в центре террасы под камнем вы найдете письмо.

В этом письме будет сказано, где нас найти.

В этом месте с правого края стояла знакомая подпись в виде связанных друг с другом кругов, и дальше письмо продолжалось:

Действуйте, как сказано.

Через 3/4 часа будьте на месте.

Принесите с собой деньги.

– Можно мне прочитать? – спросил Кондон, и я протянул ему письмо. В конце концов, оно адресовано ему.

Он прочитал его несколько раз и посмотрел на меня с беспокойством в водянисто-голубых глазах:

– Принесите деньги?

– Так в нем написано.

Мы отправились в гостиную. Миссис Кондон в комнате не было, и таксист сидел на кушетке между Гаглио и Розенхайном. Брекинридж мерил комнату шагами. Он схватил письмо, как умирающий от голода человек хватается за горбушку хлеба.

– Принесите деньги! – воскликнул он. – Боже! У нас нет этих чертовых денег...

– Что же нам делать? – с отчаянием в голосе спросил Кондон. – Я полагал, мы продумаем детали обмена денег на ребенка, но теперь...

– Сейчас важно войти с ними в контакт, – сказал я. – Нужно объяснить им, что деньги действительно скоро будут приготовлены. Другого выхода у нас нет.

Кондон качал головой; он казался растерянным и сбитым с толку.

Ну и черт с ним. Я повернулся к сидящему на кушетке таксисту, зажатому с двух сторон дружками Кондона.

– Скажите еще раз ваше имя, – сказал я.

– Джо Перроне. Джозеф.

– Где вы взяли это письмо?

– На Ган Хилл Роуд возле Нокс-плейс меня остановил парень и дал мне его.

– Это далеко отсюда?

– А вы что, не знаете? – спросил таксист.

– Нет, – сказал я. – Я не местный. Я турист. Турист с пистолетом.

– Это примерно в миле отсюда.

– Что сказал этот парень? Как он выглядел?

Маленький таксист пожал плечами.

– Он спросил, знаю ли я, где находится Декатур Авеню и где будет номер 2974. Я сказал, что конечно знаю этот район. Потом он огляделся вокруг, посмотрел через одно плечо, через другое, сунул руку в карман и дал мне этот конверт и один доллар.

– Как он выглядел?

– Не знаю. Он был в коричневом пальто и в коричневой фетровой шляпе.

– Вам не бросились в глаза какие-нибудь особенности его внешности?

– Нет. Я не обратил внимания на его внешность.

– Вы совсем не запомнили этого человека?

– Нет.

– Вы узнаете его, если увидите еще раз?

– Нет. Я смотрел на доллар. Вот Джорджа Вашингтона – его бы я узнал. Но может, вы объясните, что случилось?

В разговор вмешался Брекинридж:

– Боюсь, сейчас мы не сможем вам сказать этого, мистер Перроне. Но можете не сомневаться, это крайне важно.

– Покажите мне ваш значок, – сказал я.

– Пожалуйста. – Он отколол значок от форменной куртки.

Я записал номер в свою записную книжку. Затем записал его на чистой странице, оторвал ее и протянул Гаглио.

– Окажите нам услугу, – сказал я. – Подойдите к такси, припаркованному против дома, и сравните этот номер с номером удостоверения личности на заднем сиденье. Запишите также номер на номерном знаке.

Гаглио, радуясь тому, что сумел пригодиться, кивнул, встал, взял листок бумаги и выбежал из комнаты.

– Что дальше? – спросил Брекинридж.

– Профессор поедет на встречу, – сказал я. – Я буду за рулем.

– Там не должно быть полицейских, – сказал Кондон.

– В штате Нью-Йорк я не полицейский, – возразил я. – Просто сознательный, патриотически настроенный гражданин.

– С пистолетом, – уточнил таксист.

– Правильно, – сказал я. – Мы поедем на моей колымаге.

Под «моей колымагой» я, разумеется, имел в виду машину, которую мне предоставил Линди.

Гаглио вернулся и сказал:

– Номера одинаковые.

– Хорошо, – сказал я и повернулся к Перроне: – Идите и занимайтесь своим делом. Возможно, вас вызовут в полицию.

– Что я должен буду говорить?

Кондон положил руку на сердце, словно школьник, клянущийся в верности своему другу:

– Говорите только правду и ничего, кроме правды.

– За исключением того, что я наставил на вас пистолет, – сказал я.

– Верно, – сказал он, потом поднялся и вышел.

– А как насчет наших друзей, Макса и Милтона? – спросил Кондон.

– Они останутся здесь, – сказал я. – И никакие они для меня не друзья.

* * *

Ночь тоже нельзя было назвать дружелюбной. Небо было черным, а город серым. Холодный ветер гнал листья, мусор и клочки бумаги по безлюдным улицам «самого прекрасного места в мире».

После того как я сел за руль и Кондон поместил свое крупное тело на сиденье рядом, я сказал:

– Я чужак в этой части света, профессор, вам придется показывать мне дорогу.

– Это я смогу, – бодро сказал он. Потом неожиданно помрачнел и сказал:

– Я надеюсь, что, несмотря на разногласия, мы можем объединить усилия в этом праведном деле.

– Все будет отлично, профессор. Я здесь лишь для того, чтобы подстраховать вас.

Успокоившись, Кондон сложил руки на коленях, мы отъехали от обочины и покатили на запад.

Когда мы проехали восемь безлюдных кварталов, он сказал:

– Скоро будет Джером Авеню, сверните на север.

Я свернул на почти пустынную магистраль, серую и мрачную под слабым светом уличных фонарей. Кондон указал на последнюю станцию метро на Джером Авеню, и я замедлил движение.

– Вот она, сосисочная, – сказал я.

С левой стороны улицы стояло покосившееся, обветшалое строение, функционирующее в летнее время. По-видимому, это заведение не работало уже несколько сезонов. Перед этой жалкой маленькой палаткой находилась не менее жалкая покосившаяся терраса. Я развернул машину и остановил перед ней.

– Позвольте мне, – сказал Кондон и вышел из машины.

Он поднялся по невысокой лестнице на террасу, ступеньки гнулись и стонали под его весом. В середине террасы лежал большой плоский камень – я видел, как Кондон нагнулся и поднял его. Он быстро вернулся с конвертом в руке.

Почти прямо над нами горел уличный фонарь. Он разорвал конверт и прочитал записку вслух:

– "Пересеките улицу и двигайтесь вдоль кладбищенской ограды в направлении 233-й стрит. Я вас встречу".

– Это далеко, профессор?

– Примерно с милю. Упомянутая ограда окаймляет кладбище Вудлоун с севера, 233-я стрит идет на север, потом сворачивает на запад и пересекает Джером Авеню примерно в миле от этой сосисочной. Она образует северную границу кладбища.

– И что это значит?

– Вам придется еще раз развернуть машину.

Я сделал еще один разворот. С одной стороны от нас был холмистый, заросший деревьями парк, с другой – длинное, огороженное железным забором кладбище. Улица как будто вымерла: ни машин, ни прохожих.

– Это Вудлоун, – объяснил Кондон. – А этот парк называется Ван Кортленд.

– Вам лучше бы было поехать с тем таксистом, – сказал я.

– Возможно, детектив Геллер, но если меня прижать, я признаюсь, что с вами и вашим пистолетом я чувствую себя увереннее.

Мы продолжали ехать по Джером Авеню вдоль кладбища и остановились примерно в шестидесяти футах от того места, где ее пересекала 233-я стрит. Впереди была треугольная площадь перед входом на кладбище Вудлоун, тяжелые железные ворота были затворены и, несомненно, заперты.

Я подъехал к тротуару.

– Идите и встаньте у этих ворот.

– Вы думаете, похитители имели в виду это место?

– Да. Идите. Я вас подстрахую отсюда.

– Я думаю, это разумно. Они не войдут со мной в контакт, если я буду не один.

– Если что – я здесь.

Он кивнул и большими шагами направился к площади, нахально оглядываясь по сторонам. Он явно не стремился оставаться незамеченным.

Он вел себя правильно. Нам нужно было, чтобы похитители увидели его.

Он принялся расхаживать взад и вперед. Достал из кармана записку, прочитал и перечитал ее, явно стремясь дать сигнал представителям банды похитителей, которые могли наблюдать за ним. Никого и ничего. Он походил еще немного.

Прошло минут десять ожидания, и затем он промаршировал к машине. Сел на сиденье рядом со мной.

– Не знаю, что случилось, – сказал он. – Там никого нет. Мы приехали вовремя?

– Сейчас пятнадцать минут десятого, – сказал я. – Возможно, мы подъехали немного рано. Здесь потеплее. Посидите несколько минут.

Мы сидели молча. Ветер за окном разговаривал за нас.

Потом Кондон сказал:

– Там кто-то есть!

По Джером Авеню по направлению к нам шел невысокий, смуглый мужчина, прикрывая лицо носовым платком.

Кондон быстро вылез из машины и пошел к мужчине.

Мужчина шел к нему.

И прошел мимо профессора.

Кондон повернулся и встал посередине тротуара, почесывая голову и глядя вслед удаляющемуся прохожему. Потом старик посмотрел в мою сторону, пожал плечами и снова пошел к железным воротам, где снова принялся расхаживать взад и вперед.

В половине десятого я забеспокоился. Начал думать, что ничего не произойдет и возможно потому, что я поехал с ним. Еще мне было интересно, где прячется человек Уилсона; я полагал, что Уилсон поставил одного или нескольких человек следить за домом Кондона и что за нами должны были следить. Однако тот, кто за нами следил, был, вероятно, чертовски хорошим шпиком, поскольку я не чувствовал его присутствия. Здесь были только я, Кондон, ночь, ветер и половина покойников Бронкса.

Кондон стоял спиной к железным воротам, слегка покачиваясь на каблуках.

И в этот момент, словно в фильме о доме с привидениями, через железные ворота к профессору вытянулась рука.

Я подался вперед, хотел уже окликнуть его, но профессор снова начал ходить взад и вперед по площади перед воротами. Он отошел от руки довольно далеко и смотрел во все стороны, кроме той, где была рука.

Неожиданно рука исчезла только для того, чтобы через несколько секунд высунуться снова с чем-то белым. Этот белый предмет затрепетал в воздухе, как птица. Рука размахивала белым платком. Кто бы там ни находился за воротами, он отчаянно пытался привлечь внимание профессора, не окликая его.

В конце концов Кондон заметил это и быстро подошел к воротам, где начал разговаривать с кем-то, стоящим за ними. Я опустил стекло на своей и два стекла на другой стороне, но ничего не услышал, кроме шума ветра.

Они проговорили примерно две минуты, и неожиданно Кондон попятился от ворот.

Я услышал, как он крикнул:

– Нет!

Я положил руку на рукоятку пистолета.

Затем я увидел фигуру человека в темном пальто и шляпе, который перелез через ворота, спрыгнул и приземлился почти у ног Кондона. Несколько мгновений двое мужчин смотрели друг на друга – один стоя, другой – припав к земле, словно кошка.

– Это слишком опасно! – сказал мужчина и бросился бежать. Почти на голову меньше Кондона, мужчина побежал по диагонали через улицу почти передо мной, однако я не видел его лица, скрытого опущенными полями темной фетровой шляпы.

У ворот появился кладбищенский сторож – видимо, его присутствие напугало мужчину в темном пальто – и закричал:

– Эй! Что здесь происходит?

Однако Кондон не обратил на это внимания. Старик побежал через улицу за мужчиной. Я видел их обоих и мог присоединиться к преследованию, однако профессор бегал хорошо, и я предпочел остаться сторонним наблюдателем.

Мужчина побежал на север к парку, Кондон преследовал его с криком:

– Эй! Вернитесь! Не будьте трусом!

Мужчина остановился, повернулся и стал ждать Кондона. Они углубились в парк всего на несколько сот футов. Сторож не захотел даже выйти из-за ворот; он остался внутри охранять мертвых. Кондон и его визави оживленно разговаривали у группы деревьев возле небольшого домика садовника, перед которым стояла скамья.

Кондон указал на скамью, мужчина подумал немного и сел. Кондон сел рядом.

Они сидели и разговаривали. Прошло довольно много времени.

Я подумывал о том, чтобы выйти из машины, пробраться через деревья и кусты и подслушать их, но отбросил эту мысль. Приятели этого мужчины могли наблюдать за мной, и я мог испортить все дело. К тому же я прекрасно видел Кондона и мужчину в темном пальто и в случае необходимости мог достичь их в считанные секунды.

Но ничего не происходило. Они просто сидели и разговаривали.

А я продолжал томиться, положив пистолет на колени и оглядываясь по сторонам, надеясь заметить хоть кого-нибудь еще: похитителей, сотрудников министерства финансов, случайных свидетелей – кого угодно. В эту ночь весь Бронкс был, как кладбище Вудлоун.

В конце концов, спустя целую вечность они встали.

И пожали друг другу руки.

Мужчина в темном пальто повернулся и пошел на север, исчезнув в лесистом парке. Кондон проводил его взглядом и медленным шагом пошел к машине. Он улыбался.

– Думаю, все прошло хорошо, – сказал он, садясь в машину.

– Я бы открыл для вас дверцу, – сказал я, – но мои руки онемели от холода. Вы проговорили с этим парнем больше часа.

– Больше не осталось никаких сомнений, – сказал он. – Мы имеем дело с теми, кто нам нужен. С теми, у кого находится ребенок. Теперь его возвращение лишь вопрос времени.

– И денег. Вы не подозреваете, как близко я был к тому, чтобы к вам подкрасться. Мне нужно было схватить этого сукиного сына.

– Ну и что бы из этого вышло? Вы бы только все испортили!

– Возможно, – сказал я. – Но мне начинает казаться, что эти ублюдки водят нас за нос. Вы знаете, что этот ребенок может быть уже мертвым?

Кондон побледнел, но быстро пришел в себя, под его моржовыми усами заиграла глупая улыбка.

– Нет, нет. Все хорошо. Ребенка кормят согласно диете.

Когда мы ехали к нему домой, возбужденный Кондон оживленно рассказывал Мне о своей встрече с человеком, который представился ему как «Джон». Потом он рассказал о ней Брекинриджу и на следующий день Линдбергу. Я выслушал его рассказ три раза, и каждый раз он немного отличался от предыдущего.

Мужчина в темном пальто и в темной фетровой шляпе прижимал к своему лицу белый платок, когда разговаривал с профессором через решетку железных ворот.

– Деньги у вас с собой? – спросил мужчина.

– Нет, – сказал Кондон. – Я не смогу принести денег, пока не увижу свертка.

Разумеется, под «свертком» профессор подразумевал ребенка.

В этот момент тишину ночи нарушил треск ломающейся ветки, напугавшей обоих мужчин.

– Коп! – воскликнул мужчина. – Вы привезли его с собой!

В этот момент мужчина забрался на ворота и несколько мгновений взирал на Кондона без платка на лице.

– Вы привели конов!

– Нет! Я ни за что бы не сделал этого...

– Это слишком опасно!

Я прервал Кондона и попросил его описать мужчину.

– Я видел его лишь несколько мгновений, – сказал Кондон.

– Но вы сидели и разговаривали с ним целый час!

– В темноте. К тому же шляпа его была опущена, а воротник пальто поднят, – заметил Кондон. – Но я осмелюсь сказать, что рост у него около пяти футов восьми дюймов, возраст – от тридцати до тридцати пяти, вес – вероятно, около ста пятидесяти фунтов. Волосы светлые или каштановые.

– Вы сказали, что он не снимал шляпы.

– Да, но цвет я смог определить по его бакенбардам и волосам вокруг ушей. У него были миндалевидные глаза, как у китайца.

– Какой-нибудь особенности его речи вы не заметили?

– Да. Буквы "т" он произносил как "д", а "к" как "г".

– То есть он немец?

– Мне он показался скандинавом.

После непродолжительной словесной перепалки между ними мужчина побежал через улицу (передо мной, сидящим в припаркованной колымаге) к парку.

Кондон побежал туда за ним, и они сели на скамью возле хижины садовника.

Кондон утверждал, что поругал мужчину за то, что тот вел себя оскорбительно.

– Вы мой гость! – сказал он.

После того как Кондон воодушевленно прочитал ему лекцию по этике выкупа, наступило молчание, которое нарушил «гость».

– Это слишком опасно. Мне могут дать тридцать лет. Или казнят на электрическом стуле. А я всего лишь посредник.

Кондону его слова не понравились.

– Почему это вас казнят?

– Если ребенок умрет, то меня казнят.

– Умрет?! Что вы здесь делаете, если – ребенок умер?

– Ребенок не умер, – сухо проговорил мужчина, что вселило в Кондона надежду. – Меня не казнят, если он не умрет?

– Я учитель, а не адвокат, сэр. Ребенок хорошо себя чувствует?

– Лучше, чем до похищения. Мы даем ему все продукты, список которых опубликовала в газете миссис Линдберг, и даже больше того. Скажите ей, чтобы она не беспокоилась. И полковнику тоже скажите, чтобы он не беспокоился. Ребенок в полном порядке.

– Можете вы доказать, что я разговариваю с нужным мне человеком?

– У вас есть письмо с моей подписью. Такая же подпись была на записке, которую я оставил в детской кроватке.

Здесь я перебил Кондона и сказал:

– Но записка была не в кроватке, она была на подоконнике.

Кондон сделал небрежный жест рукой:

– Это небольшое несоответствие – ничто по сравнению с доказательством, которое мне удалось получить.

Сидя со своим «гостем» на скамейке, Кондон вытащил из кармана полотняный мешочек, открыл его и извлек английские булавки, которые он взял в детской Линдбергов:

– Что это такое?

– Булавки с кроватки ребенка.

Тут я с сомнением покачал головой, и Кондон сказал мне:

– Таким образом, я доказал, что это похитители, и больше нет и тени сомнения в том, что я действительно разговаривал с человеком, который вошел в детскую и поднял ребенка с кроватки!

– Профессор, – сказал я, – не надо быть гением, чтобы догадаться, что эти булавки могли быть приколоты к постели ребенка.

– Но он опознал их как булавки, которые были на кроватке ребенка Линдбергов.

– Да, конечно. Как будто он мог предположить еще какого-то ребенка. Ну да ладно. Продолжайте, продолжайте.

Кондон попросил мужчину назвать свое имя.

– Джон, – сказал тот.

– Меня тоже зовут Джоном. Откуда вы, Джон?

– С севера. С места, которое находится дальше, чем Бостон.

– Чем вы занимаетесь, Джон?

– Я моряк.

– Bist du Deutche?[8]

На этот вопрос Кондона мужчина ответил озадаченным взглядом; профессор переспросил его на английском:

– Вы немец?

– Нет, – сказал Джон. – Я скандинав.

После этого Кондон принялся пространно объяснять «Джону», что его (то есть «Джона») мать, если она еще жива, без сомнения, осудит эту недостойную деятельность. Затем, в связи с тем, что было холодно. Кондон потратил еще немало времени на то, чтобы убедить своего «гостя», у которого был сильный кашель, надеть его (то есть Кондона) пальто.

Ребенок, сказал «Джон» профессору, находится на корабле («на горабле», произнес он). Корабль стоял на якоре в шести часах плавания, и его можно было узнать по двум кускам белой материи на мачтах. Сумму выкупа повысили потому, что Линдберг нарушил указания и обратился в полицию; кроме того, похитители решили отложить деньги на случай, если им понадобятся адвокаты. Банда похитителей насчитывала шесть человек, двое из которых – женщины. Босс «Джона», или «номер первый», был «умным человеком», который работал на правительство. «Номер первый» получит двадцать тысяч из требуемых семидесяти а «Джон» и еще двое мужчин и две няньки получат каждый по десять тысяч долларов.

– Мне кажется, вы выполняете наиболее опасную работу, – сочувственно проговорил Кондон.

– Я знаю.

– И вы получаете за это лишь десять тысяч долларов. Я не думаю, что для вас это справедливая доля.

– Я знаю.

– Послушайте, Джон, бросьте их. Поедемте со мной в мой дом. Я дам вам тысячу долларов из своих сбережений и постараюсь убедить полковника Линдберга дать вам еще денег. В этом случае вы будете на стороне закона.

Джон покачал головой и сказал:

– Нет, я не могу сделать этого. Босс меня кокнет. Они меня продырявят.

– Вас всех поймают, Джон! Подумайте о своей матери!

– Нас не поймают. Мы все тщательно продумали. Мы готовились к этому похищению целый год.

Затем Кондон предложил обменять себя в качестве заложника на ребенка, и когда «Джон» отверг его предложения, попросил хотя бы отвезти его к ребенку. Разумеется, «Джону» не следовало рассчитывать на то, что люди Линдберга заплатят выкуп предварительно, не взглянув на ребенка.

– Нет! – сказал «Джон». – «Номер первый» продырявит нас обоих, если я возьму вас туда. Но к десяти часам утра в понедельник я пришлю вам доказательство того, что ребенок действительно у нас.

– Доказательство?

– Его ночной комбинезон.

Потом, как утверждал Кондон, «Джон» в течение нескольких минут заверял доктора, который поднял эту тему, что Ред Джонсон и Бетти Гау не участвовали в похищении, что они ни в чем не виноваты.

– Об этом, – сказал Кондон, – с облегчением узнает Линдберг, да и полицейские тоже.

Я промолчал. Мои соображения несколько отличались от мыслей этого старого болвана: мне показалось чертовски подозрительным то, то Кондон спросил «Джона» о Джонсоне и Гау, и смешным то, что похититель так пылко защищает незнакомых людей... если, конечно, они были для него незнакомыми.

Уже поднимаясь, чтобы уйти, «Джон» задал последний вопрос:

– Вы поместите еще одно объявление в газету «Бронкс Хоум Ньюз»?

– Да, – сказал Кондон.

– Напишите «Деньги приготовлены», – сказал «Джон», сделав шаг назад, и поднял палец. – И постарайтесь, чтобы на этот раз они действительно были приготовлены.

Сказав это, он повернулся и исчез в темноте.

– Прежде чем он скрылся среди деревьев, – сказал я, – вы пожали друг другу руки.

– Да, – сказал Кондон, – но не как друзья. Скорее, как участники переговоров, достигнувшие предварительного взаимопонимания.

Невелико достижение – договориться с доктором Джоном Ф. Кондоном.

Однако профессор был доволен собой и своим приключением, радуясь тому, что открыты каналы для дальнейших переговоров и благополучного возвращения ребенка.

Я надеялся, что люди Уилсона приехали за нами сюда, тихонько наблюдали и продолжали слежку за «Джоном», когда он отправился домой.

И в то же время у меня было чувство, что я оплошал, что мне нужно было выйти из машины, чтобы подслушать их разговор, и либо пойти вслед за этим ублюдком «Джоном», либо схватить его и вышибить из него жизнь или правду.

Смотря что вышло бы вперед.

Глава 14

Ночной детский комбинезон, который «Джон» обещал прислать к десяти часам утра в понедельник, почтальон принес только в среду.

Эти дни были скучными и напряженными, хотя погода улучшилась. Неожиданно зиму сменила весна, что в данном случае было не совсем хорошей новостью, поскольку предвещало новое, еще более ожесточенное нашествие туристов на имение Линдберга. Копы штата Нью-Джерси были теперь в своей стихии: наконец они начали делать то, что умели делать, – регулировать движение. Парни Шварцкопфа в щегольской форме мужественно отражали атаки любопытных экскурсантов, хотя – ив этом была доля иронии, если учесть, кому принадлежало имение, – некоторых непрошеных гостей отогнать было невозможно: это были летчики, которые за два с половиной доллара за билет целыми днями летали над имением и вокруг него – к удовольствию глазеющих вниз пассажиров и к досаде всех нас на земле.

Во вторник, через две недели после похищения, полковник Шварцкопф проводил пресс-конференцию, на которой, кроме всего прочего, шла речь о Реде Джонсоне; в полиции пришли к выводу, что моряк не причастен к делу Линдберга, но он по-прежнему находился в федеральной тюрьме, ожидая депортации за незаконный въезд в страну. Чего Шварцкопф не сказал газетчикам – потому что не мог знать этого – так это того, что я посоветовал Фрэнку Уилсону из Налогового управления осуществлять депортацию Джонсона черепашьим шагом на тот случай, если в дальнейшем окажется, что он не такой уж «невиновный».

Уилсон продолжал оказывать мне кое-какие услуги, а я ему, однако он подтвердил мои подозрения относительно ночной встречи на кладбище с «Джоном»: никто не следил за Кондоном и мной и соответственно никто не мог последовать за «Джоном», когда он отправился домой.

– Мы получаем приказы непосредственно сверху, – сказал мне Уилсон. – Вам известно, что Линдберг и Миллс – приятели?

Уилсон имел в виду Огдена Миллса, министра финансов.

– Это безумие, – сказал я.

– Нам было велено на время прекратить всякие действия, – с унылым видом сказал Уилсон. – Запретили брать под наблюдение Кондона и вмешиваться в то, как полковник Линдберг хочет вести свое дело.

Даже в этом нелегком положении Уилсон и агенты Налогового управления продолжали проводить собственное расследование, включающее непрекращающийся поиск человека Капоне. Боба Конроя.

В среду утром, примерно в половине одиннадцатого, в своем доме в Бронксе профессор Кондон получил мягкую продолговатую бандероль, в которой, по-видимому, находился детский ночной комбинезон, однако старик не стал вскрывать сверток. Вместо этого он позвонил Брекинриджу в его офис, чтобы договориться о визите к нему самого Линдберга. Кондон сказал, что для этого приглашения у него есть причины, и одной из них было, очевидно, его огромное желание видеть счастливчика Линди своим гостем.

Однако мы с Линдбергом смогли улизнуть из имения только с наступлением темноты. Даже ночью вокруг его дома кишели газетчики и экскурсанты. Я вел колымагу, а Линди притаился на заднем сиденье; на нем были кепка, очки с большими янтарного цвета линзами, фланелевая рубашка и поношенные, выцветшие хлопчатобумажные брюки; ночь была прохладной, но он был без пальто и походил на мальчика-рассыльного. Как я уже говорил, лицо у него было довольно моложавым.

Мы приехали в дом Кондона в Бронксе в начале второго ночи. Дверь открыл сам профессор; на мгновение он растерялся и узнал Линдберга только после того, как тот снял янтарные очки. Нельзя сказать, что очки уж очень изменили внешность Слима, я даже предположил, что Кондон каждое утро перед зеркалом придавал своему лицу такое же озадаченное выражение.

– У меня есть для вас кое-что, – с заговорщическим видом сказал Кондон Линдбергу, когда мы шли по коридору в гостиную, в которой нас ждал полковник Брекинридж – тоже гость Кондона.

Продолговатая бандероль лежала на рояле на пестрой похожей на кашемировую, шали.

– Вы вполне уверены, – спросил Кондон, коснувшись руки Линдберга, – что вы желаете... что вы сможете спокойно осмотреть содержимое этого свертка?

Линдберг ничего не ответил; он просто взял сверток и начал осторожно его развертывать, как развертывает рождественский подарок разборчивая женщина желающая сохранить цветную бумагу на следующий год. Внутри была записка, которую он отложил в сторону, не читая, и поднял маленький шерстяной костюмчик – серый детский ночной комбинезон. На задней части воротника был ярлык, на котором значилось: «Доктор Дентон, размер 2».

Линдберг с любопытством рассматривал его. Потом понюхал.

– Мне кажется, его постирали, – сказал он.

– Позвольте мне взглянуть, – сказал я.

Он нерешительно, словно это был не костюмчик, а сам ребенок, протянул мне его.

– Возможно, его постирали, – сказал я, взяв и осмотрев комбинезон. – Или он новый. Тот, кто его послал, мог пойти в магазин и купить его.

Лицо Линдберга сморщилось.

– Откуда он мог знать, что покупать? Мы нарочно дали в газеты неправильное описание.

Это было правдой: газетчикам сообщили, и они напечатали, что ночной комбинезон был из «гладкого белого трикотажа» и что застегивался он спереди, в то время как этот застегивался сзади и был серым, с карманами на груди.

– Об этом могли знать те, кто работал возле вашего сына, – сказал я.

На лице его вновь появилась гримаса раздражения, он сказал:

– Я уверен, что это ночной комбинезон моего сына.

– Что ж, прекрасно. Вы уверены. Но лучше сначала прочитайте записку.

Он так и сделал.

Мы тоже углубились в ее изучение. Подпись на ней была нам хорошо знакома: два пересекающихся круга. В ней говорилось:

Дорогой сэр!

Наш человек не может получить денги. После встречи 12 марта не будет никаких конфиденциальных встреч. Эти мероприятия для нас слишком опасны. Мы больше не позволим найшему человеку вести переговоры, как прошлый раз. Обстоятельства не позволят нам передать вам ребенка, как вы этого хотите. Зачем нам лишний раз переносить ребенка или рисковать, приглашая к себе вашего человека. Об этом не может быть и речи. Кажется, вы сомневаетесь в том, что мы те, за кого себя выдаем и что с ребенком все в порядге. Но у вас есть наша подбись. Она всегда одинаковая, такая же, как была на первом письме, в частности эти три одверстия.

На обратной стороне письмо продолжалось:

Мы высылаем вам ночной комбинезон ребенка; кстати нам пришлось израсходовать дополнительно 3 доллара, чтобы купить ему другой. Пожалуйста, скажите миссис Линдберг, чтобы она не беспокоилась: ребенок хорошо себе чувствовать. Мы только даем ему больше пища, чем указано в диете.

Вы хотите заплатить 70 000 а не 50 000 долларов без того, чтобы вначале увидеть ребенка? Сообщите об этом в нью-йоркской «Америкой». По другому не получится, потому что мы не хотим раскрывать наше местонахождение или переносить ребенка. Если вы хотите согласиться с нашими условиями, поместите в газету следующее объявление: «Я согласен, деньги приготовлены».

Наш план такой: через восемь часов после того, как мы получим денги, мы сообщим вам, где найти ребенка. Если будет какая-нибудь ловушка, то вся ответственность за последствия ляжет на вас.

– Что это значит? – спросил Брекинридж, взяв письмо. – Я имею в виду слова: «Обстоятельства не позволят нам передать вам ребенка, как вы этого хотите»?

– Я умолял его, – сказал Кондон, – повести меня туда, где содержится ребенок, чтобы убедиться, что он здоров и находится в безопасности.

– Если он не позволит нам увидеть ребенка перед выплатой денег, – мрачно проговорил Линдберг, – мы все равно заплатим их.

– В конце концов, – бодро проговорил Кондон, – этот парень до конца сдержал свое слово по отношению к нам. И мы сдержали свое слово по отношению к нему.

– Да, – сказал Линдберг, глаза его заблестели, взгляд их стал безумным. – Нет никаких оснований думать, что они не вернут моего сына, после того как получат свои деньги.

Я промолчал. Пытаться переубедить этих двух чудаков не имело смысла.

– Нам сейчас лучше всего составить наш ответ похитителям, – сказал Кондон, отечески кладя руку на плечо знаменитого гостя. – Для объявления в газете.

Мы сидели в гостиной. Кондон, Брекинридж и Линдберг долго и подробно обсуждали этот вопрос. Я в обсуждении не участвовал. Я думал о Чикаго, где, наверное, уже таял снег.

– Мы не можем позволить, чтобы переговоры затянулись надолго, – говорил Линдберг. – Если похитители потеряют терпение или газетчики пронюхают об этом, мой сын может поплатиться жизнью.

– Сэр, – сказал Кондон, – я думаю, для нас важно хотя бы попытаться увидеть ребенка до выплаты денег.

Я едва не свалился с кушетки: на этот раз старик сказал нечто дельное.

– Нет, – сказал Линдберг. – Наше положение не позволяет нам предъявлять какие-либо требования. Это их игра, нам придется соблюдать их правила. Поместите в газету объявление, которое они хотят.

В начале четвертого утра в гостиную вошла хорошенькая и строптивая дочь Кондона Майра и предложила нам слегка закусить в столовой. Я не знал, почему она вновь здесь, и не спрашивал. Правда, на этот раз она была несколько дружелюбнее, возможно, причиной этого было присутствие знаменитого полковника Линдберга; а приготовленные ею салат-оливье с курицей и напиток из лимонного сока были просто великолепны. Через полчаса мы начали расходиться, и Линдберг остановился у рояля в гостиной, где на пестрой шали лежал развернутый пакет.

Линдберг быстро и нетерпеливо взял сверток и сразу, словно он был горячим, передал его мне.

– Лучше нам вернуться, – сказал он, – и показать этот костюм Энн.

Я вел машину, а самый знаменитый в мире пилот был моим пассажиром. Довольно долго мы молчали. Мы приблизились к мосту Джорджа Вашингтона: его серебряная дуга едва различалась в темноте, зато прекрасно были видны движущиеся по нему над Гудзоном огни бесконечного потока машин. Мы влились в этот поток, и когда городской Нью-Джерси постепенно перешел в Нью-Джерси сельский, он заговорил:

– Вы считаете меня глупцом, не так ли, Нейт?

– Я считаю вас человеком, которому свойственно ошибаться. Проблема состоит в том, что большинство людей, которые дают вам советы, забывают об этом.

Он рассеянно смотрел в окно, в темноту. На нем по-прежнему были янтарные очки и кепка; он так ни разу и не снял их в течение всей поездки обратно.

– Скорее бы все это кончилось.

– Я вас понимаю.

Он взглянул на меня.

– Вы доверяете Кондону?

– Не очень.

– Вы думаете, он их пособник?

– Возможно. Или простофиля, которого водят за нос.

– А может быть, он именно такой, каким кажется?

– Какой это такой?

– Добросердечный старый патриот, который хочет помочь... – и он замолчал.

– Который хочет помочь «Одинокому Орлу»? Возможно. Но сейчас важнее ответить на вопрос, являются ли эти вымогатели людьми, у которых находится ваш сын.

– Вы думаете, он не у них?

– Они могут действовать на основании информации, полученной от слуг или от Микки Роснера. Например, им известно ничуть не больше того, что известно мне. А что вы обо мне знаете, черт возьми?

– Я знаю, что верю вам.

– Ну и зря. Вы не должны никому верить.

– Я доверяю своему внутреннему чутью.

– И что, ваше внутреннее чутье говорит вам, что «Джон» является одним из похитителей?

Он покачал головой из стороны в сторону, но потому, что хотел сказать «нет», – он думал о своем.

– Я хочу использовать все возможности, чтобы найти своего сына. И этот ночной комбинезон...

– Этот ночной комбинезон – стандартное изделие, Слим. На нем нет каких-либо знаков, по которым его можно было бы опознать. Он куплен в магазине. Таких комбинезонов тысячи, десятки тысяч.

– Вы не забыли, что я дал газетчикам неправильное описание этого костюма?

– Не забыл. Значит, этим вымогателям просто повезло или же они получили эту информацию от кого-то из слуг. Кстати, у меня возникла еще одна мысль. У вашего сына есть своя личная спальня в доме вашей жены в Энглвуде?

– Ну конечно есть.

– Сколько ночных комбинезонов, сколько точно таких комбинезонов, как этот, хранятся в шкафу в детской в Энглвуде?

– Я не знаю. Не думаю, что у нас есть точный список одежды ребенка.

– Правильно. И сколько у них слуг в этом доме? Около тридцати, и любой из них мог дать вымогателям описание этого комбинезона или стащить его из шкафа в детской. Этим можно объяснить, почему «Джону» с кладбища и его шайке понадобилось несколько дней, чтобы прислать эту пижаму. И почему она такая чистая.

Он промолчал.

– Кроме того, Кондон сам мог вытащить ночной комбинезон из шкафа в детской.

– Вы это серьезно?

– Он мог это сделать, как мог это сделать я. Мы оба спали в этой комнате. Я застал Кондона, когда он залез в ящик с игрушками вашего сына. Вы помните это?

Он нахмурился и ничего не сказал.

Я покачал головой и сосредоточил свое внимание на дороге. Мы проезжали по сельской местности, очень похожей на мой родной Иллинойс. Мне вдруг ужасно захотелось домой.

– Энн узнает, – сказал он.

– Что?

– Комбинезон Чарли. Она узнает его.

Мне хватило здравого смысла промолчать.

Мы продолжали ехать молча. Я начал думать о том, чего не сказал ему. О том, какой фальшивой казалась мне немецкая манера написания этих писем, особенно в свете сицилийской фразы – statti citto – произнесенной в телефонном разговоре с Кондоном, и раскрытого самим Кондоном бандитского значения «подбиси» на всех письмах. Последнее письмо также содержало подозрительное количество правильно написанных трудных слов наряду с написанными неправильно простыми короткими словами. И этот «Джон» возле кладбища в своем разговоре несколько раз воспользовался преступным жаргоном – «Босс меня кокнет», «продырявит нас обоих». Я допускал, что скандинавский иммигрант может научиться таким выражениям, но почему-то не верил в это.

– Недавно, – прервал я молчание, когда черное небо начало сереть, – вы сказали мне, что есть люди помимо профессора, которые могут быть в контакте с похитителями. Вы еще не надумали посвятить меня в эту тайну?

Он ответил почти без раздумий:

– Разумеется, вы должны быть в курсе. Речь идет о гангстерах, а это ваш профиль. Это одна из причин, заставивших меня попросить вас остаться.

Оказалось, что в Норфолке, штат Виргиния, проживает известная в деловых кругах личность, некий командор Джон Хьюз Кертис, к которому обратился какой-то бутлегер и заявил, что является членом банды из шестерых человек, похитивших сына Линдберга.

– Кертис является президентом одной из крупнейших судостроительных компаний Юга, – сказал Линдберг. – У него безупречная репутация. Мне позвонил адмирал Бэрридж, чтобы договориться о моей встрече с Кертисом.

Теперь к бесконечному списку полковников добавились еще и адмирал с командором.

– Адмирал Бэрридж, – пояснил Линдберг, словно в свое оправдание, очевидно заметив насмешливое выражение на моем лице, – командовал крейсером «Мемфис», судном, на котором я вернулся обратно из Парижа.

Он имел в виду свой легендарный одиночный трансатлантический перелет в Париж.

– Кроме того, за Кертиса поручился также его высокопреподобие X. Добсон-Пикок.

Так, теперь в нашем списке был и его преподобие, точнее его высокопреподобие.

– Кто такой этот Пикок?

– Его преподобие Добсон-Пикок – старый друг семейства Морроу. Его преподобие заведовал церковью в Мехико.

Покойный Дуайт Морроу был послом в Мехико; это было в то время, когда Энн Морроу и Чарльз Линдберг узнали и полюбили друг друга.

– Я дал согласие встретиться завтра во второй половине дня с адмиралом, его преподобием и командором, – проговорил Линдберг, и слова его прозвучали, как детские стишки. – Я хочу, чтобы вы присутствовали при нашей встрече.

Я свернул на изрытую колеями грунтовую дорогу – это была Федербед-Лейн. Рассвет, словно еще один любопытный экскурсант, начинал проникать сквозь заросли по обе стороны от дороги.

Неожиданно Линдберг задал мне вопрос, и по тону его и виду я понял, что ему очень хотелось спросить меня об этом, но он стеснялся.

– Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Гастон Буллок Минз?

Я насмешливо фыркнул.

– Вы шутите? Разумеется, я слышал о нем. Это самый крупный жулик, который когда-либо жил на свете, причем слово «крупный» я здесь употребляю и в прямом, и в переносном смысле. Чикаго – одно из любимейших мест этого жирного ублюдка, где он обстряпывает свои аферы.

В тихом голосе Линдберга послышались нотки оправдания:

– По моим сведениям, он бывший детектив министерства юстиции.

– Да, он работал на Бернса до того, как Джон Эдгард Гувер начал наводить порядок в своем доме. Гувер, конечно, болван, но не жулик, как Бернс и его мальчики. При администрации Хардинга Гастон Минз был казначеем Огайской банды. Почему, черт возьми, вы меня спрашиваете об этом сукином сыне?

Линдберг несколько мгновений молчал, потом сказал:

– Минз тоже утверждает, что находится в контакте с бандой похитителей.

– О Боже.

– Мне позвонил адмирал Лэнд...

Еще один адмирал!

– ...который приходится мне родственником. Он двоюродный брат моей матери. Как бы там ни было, к нему обратилась миссис Эвелин Уолш Мак-Лин, светская дама из Вашингтона.

– Владелица бриллианта Хоупа?

– Вот именно. Несколько лет назад она потеряла своего сына – неизвестно, имеет ли это отношение к проклятию бриллианта Хоупа, – во всяком случае она сочувственно относится к Энн и моей ситуации. Минз работает на нее.

– Для чего?

– Я не знаю точно. Он прежде выполнял для нее какую-то сыскную работу. Однако через нее он передал сведения, заставившие меня прийти к выводу, что нам не следует отказываться от него.

– Какие сведения?

– Он говорит, что похитители подняли сумму требуемого выкупа с пятидесяти до ста тысяч долларов. Это соответствует, пусть приблизительно, содержанию писем, полученных от «кладбищенского Джона» и его банды.

– А какие еще сведения он передал?

Казалось, Линдберг не знает, рассказывать ему это или нет. Но когда мы подъехали к запертым воротам его имения, он сказал:

– Минз сообщил миссис Мак-Лин, что описание ночного комбинезона в газетах было ложным. – Линдберг указал на сверток, лежащий рядом с ним, но не дотронулся до него. – И он правильно описал комбинезон, который носил Чарли.

– Не кажется ли вам, что добыть эти сведения сейчас не представляет большого труда?

Он нахмурился, но не от гнева. От досады.

Когда мы подъехали к дому, было уже светло. У двери, ведущей в комнату для слуг, нас встретила Энн Линдберг в легком синем халате; на ее бледном лице совсем не было косметики, волосы были туго зачесаны назад. Она выглядела изможденной, но в глазах ее светилась надежда.

Я нес сверток. Линдберг кивнул, и я протянул его ей.

Она вытащила комбинезон и подняла на вытянутых руках перед собой, как нечто драгоценное и в то же время страшное. Потом прижала комбинезон вместе с оберткой к груди, бумага захрустела, один рукав костюмчика повис у нее на плече:

Глаза ее сверкнули, улыбка на ее лице была чертовски трагичной.

– Это его, – сказала она. – Это ночной комбинезон Чарли.

– Это добрый знак, – сказал ей муж, попытавшись улыбнуться. – Значит, похитителям можно верить. Значит, переговоры идут хорошо и близки к завершению.

Продолжая прижимать к себе оберточную бумагу и костюмчик от доктора Дентона, она повторила:

– Это комбинезон Чарли. Это его.

После ее слов сомнений в этом ни у кого больше не могло возникнуть. Слим просто не стал бы их слушать.

Глава 15

Вечером следующего дня Линдберг, Шварцкопф и я встречали большой черный открытый автомобиль, который подкатил на стоянку возле гаража с командным пунктом. На машине были номерные знаки штата Виргиния и небольшой американский флаг на радиоантенне. Из машины вышли три человека.

За рулем был высокий стройный мужчина лет шестидесяти пяти в хорошо сшитом темно-синем костюме под пальто из верблюжьей шерсти; у него было ястребиное лицо с подрезанными седыми усиками, седые волосы аккуратно зачесаны, образуя пробор посередине. На заднем сиденье сидел коренастый лысеющий мужчина в черном лет пятидесяти, его пасторский воротник натирали несколько подбородков, широко поставленные глаза глядели безумным взглядом. Впереди ехал наиболее располагающий к себе участник этой замечательной тройки – крупный, загорелый, мускулистый мужчина с приятным круглым лицом и щегольским котелком на голове; он был в надетом поверх темного костюма сером пальто, из-под которых выглядывал красно-бело-синий галстук.

Линдберг приветствовал их, заговорив сначала с худым мужчиной, у которого были ястребиное лицо и седые усы.

– Адмирал Бэрридж, – сказал он, – это очень любезно с вашей стороны, что вы приехали.

– Рад снова видеть вас, полковник, – сказал адмирал, улыбнувшись мрачной улыбкой. – Жаль только, обстоятельства печальные. Надеюсь, ваша мать хорошо себя чувствует?

– Да, спасибо.

– Хорошо, хорошо. – Бэрридж представил служителя церкви как его высокопреподобие Добсона-Пикока, а загорелого приятного мужчину как командора Джона Хьюза Кертиса.

– Это полковник Шварцкопф из полиции штата Нью-Джерси, – сказал Линдберг, сделав жест в сторону одетого в щегольскую форму полицейского чиновника, и мужчины принялись жать друг другу руки. – Он будет присутствовать при нашей беседе. Как и детектив Геллер из Чикагского полицейского управления.

Они посмотрели на меня с любопытством, и Кертис проговорил с хитрой улыбкой:

– Решили сменить обстановку?

– Не совсем так, – сказал я, пожимая протянутую им руку. – С первого дня этого дела были признаки, что к нему могли приложить руку люди Капоне. Я здесь для того, чтобы проверить эту версию.

Кертис холодно кивнул:

– Это, разумеется, не противоречит тому, что мне удалось выяснить.

– Командор, – сказал я, – можно вас спросить из чистого любопытства? Командором чего вы являетесь?

– Норфолкского яхт-клуба.

– Прошу всех в дом, – сказал Линдберг, указывая в сторону дома. – Нам нужно о многом поговорить.

Элси Уэйтли принесла в кабинет Линдберга поднос с чаем и кофе, и мы удобно устроились на стульях с чашками в руках. Горел камин. Линдберг, который пил молоко, занял место за своим заваленным бумагами столом и сказал:

– Приношу свои извинения, если вам пришлось преодолеть некоторые трудности, чтобы связаться со мной.

Заговорил Добсон-Пикок; его английский акцент оправдывал его английскую фамилию.

– Честно говоря, полковник, – сказал он, не скрывая раздражения, – выйти на вас было чрезвычайно сложно. Я передал письмо одному джентльмену... – слово «джентльмен» он произнес с изрядной долей сарказма, – ...который назвал себя вашим «секретарем», – некоему, мистеру Роснеру. Это было несколько дней назад, полковник.

Линдберг приподнял только одну бровь и сразу опустил ее.

– Приношу свои извинения, ваше преподобие. Но здесь у нас такая суматоха. Мне потребовалось два дня, чтобы дозвониться до Белого дома на прошлой неделе.

– Чарльз, – ласково сказал адмирал, – надеюсь, вы знаете, что я пойду на край света, чтобы помочь вам вернуть вашего мальчика.

– Спасибо, адмирал.

– Тогда не удивляйтесь моему вопросу, но разговаривали ли мы с вами недавно?

– Конечно нет. Я получил ваше письмо и велел полковнику Брекинриджу связаться с вами...

– Знаете, когда я звонил сюда, я разговаривал с кем-то, кто назвал себя полковником Линдбергом, но это явно были не вы.

Однажды я сам отколол такую штуку, но на этот раз я был ни при чем.

Бэрридж продолжал говорить с холодной педантичностью:

– Вначале я поговорил с этим Роснером, который сказал – я цитирую: «О, еще один адмирал, да?»

Вскоре после этого я разговаривал с человеком, представившимся «полковником Линдбергом», который отнесся к моей информации совершенно безразлично.

– Джентльмены, – сказал Линдберг, было заметно, что он утомлен и смущен, – мне очень жаль, что вам причинили неудобства и отнеслись к вам неуважительно...

– Чарльз, – сказал Бэрридж, – нам не нужны ваши извинения, ради всего святого, совсем не нужны. Мы просто хотим объяснить, почему нам потребовалось столько времени, чтобы представить вам эту жизненно важную информацию.

– Нам было неприятно, – сказал Добсон-Пикок, изящно держа в руке чашку с чаем, – что нами пренебрегают, в то время как мы прилагаем все усилия, чтобы...

Линдберг поднял руку.

– Вы находитесь у меня. Задержка, по чьей бы вине она ни произошла, уже в прошлом. Командор Кертис, я с благодарностью выслушаю ваш рассказ.

Кертис засиял.

– Я рад, что наконец оказался здесь, полковник. Очень рад. – Он сделал глотательное движение и продолжал: – Вечером девятого марта я присутствовал на собрании членов норфолкского яхт-клуба. Там были все яхтсмены. Дело было срочное – зимние штормы здорово потрепали наши причалы и места стоянки яхт. Вы знаете, что это такое.

Линдберг, который сложил перед собой, словно для молитвы, руки, кивнул.

Кертис продолжал:

– Я уходил с собрания одним из последних. Честно говоря, я тогда немного выпил, но то, что произошло на стоянке автомобилей, моментально меня протрезвило.

Его обогнал старый «гудзон-седан» и фактически закрыл дорогу его зеленому «Гудзону», заставив его остановить машину. Сперва он решил, что кто-то из его друзей-яхтсменов шутит, но потом узнал в шофере Сэма – парня, занимающегося контрабандным ввозом спиртных напитков, которому Кертис несколько раз помогал отремонтировать его лодку.

– Сэм выскочил из своей машины, – сказал Кертис, жестикулируя обеими руками с напряженным выражением лица, – и вскочил на подножку моей. Он наклонился к моему окну и сказал: «Не сердитесь, мистер Кертис! Мне нужно с вами поговорить».

Сэм, который сел на переднее сиденье рядом с ним, «дрожал как осиновый лист». Обычно «хладнокровный» контрабандист заставил Кертиса пообещать, что он никому не расскажет того, о чем сейчас узнает. Кертис пообещал. Сэм сказал, что его послала к Кертису банда, которая похитила ребенка Линдбергов.

– Он сказал, что они заставили его связаться со мной, – сказал Кертис, сопровождая свои слова энергичной жестикуляцией, словно не верил сам себе, – с тем чтобы я организовал небольшой комитет из известных граждан Норфолка, которые будут действовать в качестве посредников... для того чтобы договориться с похитителями о выплате выкупа и возвращении ребенка.

– Почему я? – спросил Кертис. – И почему из всех мест вы выбрали Норфолк, штат Виргиния?

На последний вопрос Сэм ответил, что похитители опасаются, что нью-йоркская преступная группировка Оуни Мэддена может потребовать у них часть выкупа или совершить на них открытое нападение; что касается первого вопроса, то, как сказал Сэм, все знают Кертиса как добропорядочного и законопослушного гражданина. Правда, он помогал бутлегерам с ремонтом лодок, как и многие другие работники судостроительной верфи, но в то же время имел прочную репутацию одного из столпов общества.

– Я спросил его, почему они не обратились к назначенным посредниками представителям преступного мира, о которых сообщали газеты, Спитале и Битзу, – сказал Кертис. – И Сэм ответил, что эта банда считает их мелкими пешками, с которыми нельзя иметь дело.

Я прервал его своим вопросом:

– А этому Сэму можно доверять?

Кертис пожал плечами:

– Я ни разу не изобличал его во лжи или в жульничестве. Я бы сказал, что для человека, занимающегося сомнительной деятельностью, он довольно честен. Иногда я даже хлопотал за него перед береговой охраной.

– Какая у него фамилия?

– Я не знаю. У него много прозвищ.

Линдберг сказал:

– Вы можете с ним связаться?

Кертис кивнул:

– Да. И я думаю, в настоящее время опасно позволять кому-то, кроме меня, вступать в контакт с Сэмом. Я думаю, что ради благополучия вашего сына я должен до поры до времени держать его в тени.

– Согласен с вами, – сказал Линдберг.

– Я прямо сказал Сэму, – многозначительно проговорил Кертис, – что ни при каких обстоятельствах не попрошу у вас денег, полковник Линдберг. Сэм утверждал, что банда понимает это и что ее члены хотят, чтобы выкуп положили в норфолкском банке и выплатили эти деньги только после того, как ребенок живым и здоровым вернется к родителям.

Линдберг прищурился.

– Во всяком случае, это мне сказал Сэм во время нашей первой встречи, – сказал Кертис и следующие слова для пущего эффекта произнес почти шепотом: – Четыре дня назад Сэм снова пришел ко мне. Он сказал, что похитители начинают «нервничать», однако с ребенком все в порядке. Они специально наняли для него няню и кормят его согласно диете, которую миссис Линдберг опубликовала в газетах. Еще они говорят, что купили для ребенка новый костюм.

Все это совпадало с тем, что сказал Кондону «кладбищенский Джон»: нянька кормит ребенка согласно диете; ребенку купили новую одежду после того, как выслали его ночной комбинезон.

– Сэм сказал мне, – продолжал Кертис, – что вы здесь ведете переговоры с другим членом той же самой банды. Сэм говорит, что этот человек хочет получить пятьдесят тысяч, возможно, даже сто тысяч долларов. Однако Сэм говорит, что сможет вернуть вашего сына за двадцать пять тысяч долларов.

Мы с Линдбергом обменялись внимательными взглядами. В прессу не попало ни одного слова о Кондоне, однако норфолкская банда, кажется, знала о переговорах, которые вел Джефси, и об увеличении суммы требуемого выкупа.

– В качестве знака, свидетельствующего об их доброй воле, похитители предлагают, – сказал Кертис, – чтобы эта сумма – двадцать пять тысяч долларов – была помещена в норфолкский банк на имя нас троих... Его преподобия Добсона-Пикока, адмирала Бэрриджа и мое. Нас утвердили как членов комитета посредников.

Закончив рассказ, Кертис откинулся назад, а Линдберг сел и начал разглядывать свои сложенные руки. Горящие дрова в камине потрескивали. Трое джентльменов из Виргинии обменялись смущенными взглядами. В комнате наступило напряженное молчание.

Первым заговорил Кертис:

– Полковник, какой выкуп вы хотите заплатить? Если эта сумма для вас слишком велика...

Не поднимая глаз, Линдберг сказал:

– Я не могу согласиться ни на какую сумму, пока у меня не будет несомненного доказательства, что я имею дело с настоящими похитителями.

Разумеется, он не мог сказать этим троим, что уже давно ведет переговоры с «кладбищенским Джоном». Хотя Сэм уже, кажется, знал об этом. Кертис, Добсон-Пикок и Бэрридж явно не знали.

– Если мой сын действительно у них, – сказал Линдберг, – то они смогут доказать это, описав некоторые его телесные особенности, о которых неизвестно прессе.

Кертис, явно неудовлетворенный ходом беседы, сказал:

– Полковник, я неоднократно говорил Сэму, что никаких денег они не получат, пока ребенок не будет у вас в руках...

Линдберг приподнялся.

– У меня нет никаких сомнений, джентльмены, в ваших добрых намерениях, – он взглянул на Бэрриджа и сказал: – Адмирал, я знаю, что вы хотите только, чтобы у Энн, Чарли и у меня все было хорошо.

Трое мужчин, поняв, что разговор окончен, встали и с унылым видом посмотрели друг на друга.

Линдберг вышел из-за стола и положил руку на плечо Бэрриджа.

– Дело в том, джентльмены, что я сейчас не в состоянии положить в банк эти двадцать пять тысяч долларов.

Кертис сказал:

– В таком случае, полковник, я уверен, что сам с помощью моих друзей в клубе смогу собрать эти деньги...

Линдберг спокойно поднял руку. Он сказал:

– Я оставляю двери открытыми, командор. Скажите вашему приятелю Сэму: если он сможет передать вам, или адмиралу, или его высокопреподобию фотографию Чарли, снятую после той ночи, когда его похитили, то меня это убедит.

Явно успокоенный, Кертис закивал.

– Или, – продолжал Линдберг, – попросите их написать несколько слов и подписать письмо, поставив определенный знак.

– Определенный знак? – спросил Кертис.

– Они поймут, – сказал Линдберг. – Точнее, поймут в том случае, если они те, за кого себя выдают. Я хочу поблагодарить вас за ваши хлопоты и участие, за то, что вы проделали такой длинный путь на север... Могу ли я пригласить вас пообедать с нами?

– Сочтем за честь, – быстро ответил Кертис.

Его преподобие Добсон-Пикок, который явно любил поесть, закивал. Бэрридж, казалось, был несколько смущен, однако поблагодарил Линдберга и тоже принял предложение.

Линдберг проводил их в гостиную, жестом велев мне и Шварцкопфу остаться в кабинете. До нас донесся отраженный эхом собачий лай.

Линди вскоре вернулся без них и сказал:

– Ну, что скажете?

– Я не разобрался, – сказал я.

Шварцкопф издал короткий смешок.

– Это на вас не похоже, Геллер. У вас всегда есть свое мнение. Чаще всего негативное.

– Только не сейчас. Адмиралу и его преподобию можно верить. Кертис – темная лошадка. Кажется, он думает только о себе.

– Он преуспевающий кораблестроитель, – заметил Линдберг.

– Сейчас трудные времена, – многозначительно сказал я. – Не повредит, если мы проверим его финансовое положение.

– Я согласен с Геллером, – сказал Шварцкопф, возможно, неожиданно для себя.

Линдберг кивнул в знак согласия.

– Однако кое-что из того, что сказал Кертис, совпадает с информацией, полученной профессором Кондоном от «Джона».

– За исключением того, что Сэм готов согласиться на двадцать пять тысяч, – заметил Шварцкопф. – «Джон» просит семьдесят.

Линдберг вздохнул и покачал головой:

– Черт. Я не знаю, что и думать. Может, нам следует радоваться, что член банды предлагает вернуть моего сына за такой небольшой выкуп?

– Возможно, эта дешевая цена, которую они запросили, не такой уж добрый знак.

Они оба посмотрели на меня.

– Она может свидетельствовать о разногласиях среди членов банды. Если это действительно одна и та же группировка и отдельные ее члены обращаются к разным людям с предложением вернуть ребенка за выкуп, то... – Я пожал плечами.

Линдберг подошел к камину и пошуровал в нем кочергой. Огонь в нем доживал свои последние минуты. Рот Линдберга был плотно сжат.

– Кстати, полковник, – обратился к нему Шварцкопф, – я хочу, чтобы вы знали, что это не я заговаривал зубы адмиралу Бэрриджу по телефону.

– Это сделал Микки, – сказал я. – Готов поставить сто против одного.

– Наверняка этот маленький жулик очень грубо обошелся с адмиралом, – сказал Шварцкопф.

Линдберг молча продолжал шуровать в камине.

– Вы заметили недавно появившуюся на первых полосах многих газет статью о том, как Роснер, Спитале и Битз разглагольствовали перед газетчиками? – бросил я. – Однако все было не так, как об этом сообщают газеты.

– Что вы имеете в виду? – спросил Линдберг.

В газетах сообщалось, что для того чтобы взять у них интервью, репортеры ходили к каждому из этой тройки домой или на работу – я объяснил Линдбергу этот факт тем, что они проводили пресс-конференцию в нелегально торгующем спиртными напитками кабаке, обслуживающем желтую прессу.

– Полковник, – сухо сказал Линдберг Шварцкопфу, – я заметил, что вы отослали домой некоторых своих людей. – Он помешал раскаленную золу. – Как это понимать?

Шварцкопф принял строевую стойку.

– Эта мера обусловлена чисто финансовыми соображениями. Боюсь, мы уже израсходовали пять тысяч долларов из резерва фонда полиции штата для непредвиденных расходов.

– Понятно.

– Нам пришлось отказаться от снабжения продовольствием из Нью-Йорка, теперь еду готовят в ламбертвильской казарме и каждый день привозят сюда на машине.

Линдберг кивнул. Он смотрел на Шварцкопфа, огонь камина оранжевым светом играл на его моложавом, добром лице. Он сказал:

– Жаль, что я сам не могу прокормить ваших людей, полковник. Бог свидетель, я очень благодарен им и вам за то, что вы сделали.

– И будем продолжать делать. Я просто урезаю все излишние расходы. На следующей неделе я буду просить финансовый комитет штата о предоставлении нам дополнительных средств.

– Мне жаль, что вы израсходовали свой срочный резерв.

– Полковник, вы уже израсходовали гораздо больше.

– Во сколько же нам обошлись эти усилия?

Шварцкопф сделал глотательное движение.

– В пятьдесят тысяч долларов, полковник.

Линдберг безучастно смотрел на огонь в камине.

– Пятьдесят тысяч долларов. Первоначальная сумма выкупа. В этом есть некоторая доля иронии.

– Если есть, – сказал Шварцкопф, – то ваш друг мистер Геллер обязательно ее заметит.

Он постоял немного, кивнул Линдбергу и вышел. За дверью у стены Микки Роснер читал «Дейли Ньюз».

– Войдите сюда, мистер Роснер, – сказал Линдберг.

– Охотно, полковник.

С нахальной улыбкой на лице Микки вошел и остановился, покачиваясь на каблуках.

– Я хочу попросить вас об одной услуге.

– Я слушаю вас, полковник.

– Уберите Спитале и Битза. Я не хочу, чтобы они участвовали в моем деле.

– Ну... конечно. Но почему?

– Они не устраивают меня как посредники.

– Как скажете. Что-нибудь еще?

– Да. Убирайтесь.

– Убираться? Вы хотите сказать... чтобы я убрался?

– Убирайтесь. Вы тоже отстранены от дела.

Роснер посмотрел на меня и ухмыльнулся:

– Покорно благодарю. Геллер.

– Всегда к вашим услугам, Микки, – сказал я.

Роснер засопел, кивнул Линдбергу, вышел и захлопнул за собой дверь.

– Они еще не ответили на наше объявление, – сказал Линдберг, повернувшись ко мне. Про Роснера он, казалось, уже забыл, или во всяком случае больше не думал.

– Дайте им время, – сказал я. – Эти ребята, по-видимому, не торопятся. Не следует придавать этому большого значения.

– Надеюсь, что так. Однако на этот раз деньги действительно приготовлены. По крайней мере пятьдесят тысяч долларов. Сегодня после полудня вооруженная охрана Банкирского дома Джона Пиерпонта Моргана привезла деньги в фордхэмское отделение банка Корна, осуществляющего валютные операции. Я распорядился, чтобы профессор Кондон в любое время имел доступ к этим деньгам.

– Вы, конечно, составили список серийных номеров этих денег?

– Нет.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Вы полагаете, что с этим я напортачил, не так ли, Нейт?

– То, что я думаю, не имеет значения.

– Для меня это важно.

– В таком случае позвольте Фрэнку Уилсону, Элмеру Айри и остальным сотрудникам Налогового управления всерьез взяться за дело.

Он молчал. Потом положил руку мне на плечо и сказал:

– Я просто хочу вернуть Чарли. Хочу, чтобы все это кончилось и Чарли снова был со своей мамой. Понимаете?

Я понял. Не обязательно быть отцом, чтобы понять это.

Он убрал руку с моего плеча и смущенно улыбнулся:

– Вы пообедаете с нами?

– Благодарю. Мне бы хотелось еще немного понаблюдать за этими тремя приятелями из Виргинии.

– Возможно, я попрошу вас заняться этим Кертисом. Только осторожно.

– С удовольствием.

– Но сначала я попрошу вас сделать для меня другое.

– Что?

– Не хотите ли съездить для меня в Вашингтон? Я хочу, чтобы вы встретились с миссис Мак-Лин.

– Со светской дамой, которая наняла Гастона Минза для проведения частного расследования?

– Верно. Мне стало известно, что она сложила сто тысяч долларов из купюр в пять, десять и двадцать долларов и дала их Минзу, чтобы он передал их похитителям. Я хочу, чтобы вы выяснили, разумно ли она расходует свои деньги.

Глава 16

Вашингтон, округ Колумбия, показался мне таким же холодным и серым, как его гранитные памятники; все, что я слышал о национальной столице и вишневом цвете весной, так и осталось для меня слухом. Я выехал поездом из Принстона, приехал на вокзал «Юнион Стэйшн» и позволил такси вывезти меня в унылый морозный вечер. Не было смысла пытаться самому в машине лавировать по этим улицам; еще в Хоупуэлле я посмотрел на карту округа Колумбия и понял, что это безнадежно: вся она была усеяна знаками «Проезд запрещен». У вокзала я увидел лишь скромную коллекцию из нескольких фонтанов и двух-трех памятников. Зато отсюда хорошо просматривался купол Капитолия.

Когда такси отъехало от площади перед вокзалом, я помня о предстоящей встрече с обладательницей более чем миллионного состояния, поправил галстук и подтянул носки.

Хотя цель моей поездки и стоила больше миллиона, сама поездка по Массачусетс Авеню к Дупонт Серкл обошлась мне в каких-то пятьдесят центов вместе с чаевыми. Таксист, рыжий парень, похожий на ирландца, но с южным акцентом, вяло рассказывал мне о местных достопримечательностях, пока мы ползли по улице, запруженной транспортом не меньше, чем улицы Чикаго или Нью-Йорка. Правительственная типография или ряд зданий из красного кирпича, «построенных для Стивена Дугласа в пятидесятых годах девятнадцатого столетия», интересовали меня куда меньше, чем выплеснувшийся из различных правительственных зданий поток завершивших рабочий день симпатичных девушек-служащих. Повсюду можно было видеть оборванных, небритых людей, торгующих яблоками, или просто ждущих того, кто одолжит им десять центов; они стояли, сгорбившись, в тени массивных, равнодушных зданий, построенных, возможно, тогда, когда у них еще была работа. Вскоре эти здания ненадолго уступили место покрашенным жилым Домам, однако бедность затем вновь прокралась в тень известняка и белого мрамора. После того как мы проехали шестую статую какого-то известного покойника – то ли героя Гражданской войны, то ли Даниела Вебстера, – я сказал шоферу:

– Эти комментарии не повлияют на размер ваших чаевых. Неужели я похож на транжиру?

Наверное, я все-таки был похож на него. Я сделал маникюр, я был вычищен, выутюжен, напомажен и имел презентабельный вид, начиная от пальто и кончая ногтями на пальцах ног. На мне было чистое нательное белье и все прочее. Линдберг всучил мне пятьдесят долларов на непредвиденные расходы и попросил подготовиться к отъезду, чтобы я мог задержаться столько, сколько понадобится.

Таксист остановил машину перед домом, который был ненамного меньше, чем здание муниципалитета в Чикаго. Я решил, что произошла какая-то ошибка.

– Это не тот дом, – сказал я, наполовину высунувшись из машины.

– Как же не тот? Тот, – растягивая слова, произнес он, – Массачусетс Авеню 2020.

– Но мне нужен жилой дом. А это какое-то чертово посольство или что-то в этом роде.

Передо мной стояло четырехэтажное кирпичное здание, чем-то похожее на итальянский царский дворец: у него были изогнутые стены, многие окна забраны черными решетками и украшены белыми колоннами; однако, несмотря на всю эту пышность, здание почему-то производило впечатление учреждения, казалось чем-то средним между виллой и большой бесплатной средней школой.

– Вы к кому приехали?

– К миссис Эвелин Уолш Мак-Лин.

– Здесь и живет миссис Мак-Лин, – сказал он. – А вы что, надеялись увидеть перед собой бунгало, приятель?

Калитка в остроконечной железной ограде оказалась незапертой. Будучи сыщиком, я быстро сориентировался и по извилистой дорожке через двор с вечнозелеными растениями прошел к оригинальному, украшенному колоннами крыльцу, находящемуся почему-то не снаружи, а внутри здания – что-то вроде вдавленного в стену портика. Массивные, из темного дерева и хрусталя двери были обрамлены гладкими круглыми мраморными колоннами с зелеными прожилками. Неожиданно даже чистое нательное белье представилось мне не таким уж впечатляющим.

На дворецкого, который открыл мне двери на звонок, я явно не произвел впечатления. Он был высоким, плотным и лысым, как бильярдный шар, с массивным бледным невыразительным лицом и полными презрения глазами. На вид ему было лет пятьдесят.

Я привык к тому, что чаще всего не нравлюсь слугам, и поэтому не стал ждать, когда он пригласит меня войти, а проскользнул мимо него со словами:

– Натан Геллер. Миссис Мак-Лин ждет меня.

Однако вся моя спесь моментально пропала, когда я вошел в зал для приема гостей, в котором запросто бы поместилась гостиница на Диерборн-стрит в Чикаго, где я проживал, и еще бы осталось много места.

– Ваше пальто, сэр, – сказал дворецкий. – И ваш багаж? – У него был четкий английский выговор, но англичанином он не был.

Я выбрался из пальто и отдал ему вместе с саквояжем, стараясь не задеть челюстью пол, когда с изумлением разглядывал все вокруг. Зал для приема гостей вздымался на все четыре этажа до огромного окна с цветным стеклом, купающего роскошное, отделанное темной древесиной помещение в причудливых цветных тенях. Невероятно широкая лестница под этим громадным окном вела на площадку, где две классические мраморные статуи застыли в изящном танце; по обеим сторонам статуй две ветви лестницы поднимались к прогулочным галереям верхних этажей.

Мне показалось таинственным, что в это позднее время, когда небо было покрыто облаками, свет, проникающий через огромное окно в потолке, превращал этот зал в золотой храм. Потом меня осенило: свет здесь ни при чем – просто дом этот строил отец Эвелин Уолш Мак-Лин, Томас Ф. Уолш, разбогатевший на колорадских приисках в короткий срок миллионер-золотодобытчик.

Дворецкий вернулся без моих пальто и сумки, но с тем же высокомерным видом.

– Скажите, этот дом случайно не принадлежал раньше семейству Уолш? – спросил я.

– Да, сэр.

Этим и объяснялось преобладание цвета золота в интерьере здания.

– Кто сейчас живет в нем?

– Миссис Мак-Лин, сэр, и трое ее детей, когда они не в школе, сэр.

– А мистер Мак-Лин?

Он поджал губы:

– Мистер и миссис Мак-Лин живут раздельно, сэр. Пожалуйста, пойдемте со мной. Миссис Мак-Лин ждет.

Наши шаги многократным эхом отражались от дубового паркетного пола. Дверь слева, которую он открыл для меня, была маленькой; едва ли кто-нибудь мог бы предположить, что за ней находится нечто грандиозное.

Но это было бы ошибкой.

Мы оказались в помещении, похожем на бальный зал: округлый потолок в нем украшала замысловатая фреска, изображающая пухлощеких ангелов в небе играющих на музыкальных инструментах; стены были покрыты на удивление скромной штукатуркой, однако вся деревянная отделка была с золотыми образами. Под потолком висела хрустальная люстра, ближе к стене располагалась сцена, окна за ней были закрыты желтыми шторами, окрашивающими зал в золотистый цвет.

– Что это? – спросил я, стараясь не отстать от дворецкого, когда мы по диагонали пошли по гладкому деревянному полу в направлении мраморного с золотыми прожилками камина.

– Бальный зал Людовика XV, сэр.

– Я никогда раньше не бывал в домах с бальным залом.

– Наверху есть еще несколько таких залов, сэр. Не говоря уже о разбитом на крыше саде.

– О нем можно не говорить.

Он открыл дверь рядом с камином и жестом предложил мне войти. Застекленная терраса в форме полукруга, в которую я вошел, казалась маленькой по сравнению с бальным залом, но на самом деле была больше четырехкомнатной квартиры. Горизонтальные золотистые стеклянные панели над окнами окрашивали комнату в желтоватый цвет. Создавалось впечатление, что весь этот чертов дом болен желтухой.

Мебели там было немного: в разных местах стояло лишь несколько стульев с твердыми спинками и плюшевыми сиденьями. Миссис Мак-Лин не воспользовалась ни одним из этих стульев, а стояла у окна и смотрела на улицу поверх запорошенного снегом и удивительно чахлого бурого газона. Маленького роста, она была в желто-коричневом клетчатом капоте, который можно меньше чем за доллар приобрести в любой лавке. Она стояла ко мне спиной, но ее рука с сигаретой и бриллиантами и рубинами на пальцах была обращена ко мне; дымок от сигареты поднимался к изображенным на витражах голубям.

Дворецкий кашлянул и проговорил с таким выражением на лице, словно держал двумя пальцами за хвост дохлую крысу:

– Мистер Геллер пришел на встречу с вами, мадам.

Все еще стоя к нам спиной, она сказала:

– Спасибо, Гарбони.

Так я узнал, что он не англичанин.

– Оставьте дверь открытой, Гарбони. Я жду Майка с минуты на минуту. – У нее был чувственный гортанный голос, хрипловатый от непрерывного курения.

Он покинул нас, а я продолжал стоять вдалеке от нее, ожидая, когда она вспомнит про меня.

Она повернулась медленно, словно балерина на музыкальной шкатулке. Это была сумрачно-красивая женщина с печальными глазами, тонким носом и покрашенными кроваво-красной помадой губами, которые нельзя было назвать ни тонкими, ни толстыми. У нее были короткие темно-каштановые волосы, несколько локонов аккуратно лежали на ее гладком, бледном лбу. Скромный, достающий до пола халат был туго затянут лентой на ее тонкой талии; из-под него выглядывали серебристые комнатные туфли. Она была тонкой, почти крошечной, но зато груди ее были большими и высокими, а фигура и лицо не хуже, чем у красоток на картинах Чарльза Гибсона. Ей можно было дать лет тридцать, хотя сорок, наверное, были бы ближе к истине.

Она улыбнулась, но от этого глаза ее еще больше погрустнели.

– Мистер Геллер, – сказала она и быстро пошла ко мне, вытянув руку с красным маникюром на ногтях и украшенными драгоценностями пальцами. – Это очень любезно с вашей стороны, что вы приехали. И полковник Линдберг поступил очень любезно, послав вас сюда.

Я взял ее руку, не зная, следует ли мне поцеловать ее или нет, хотя ничего против этого не имел – надо же когда-то начинать. Но не успел я принять решение, как она потянула меня к одному из двух стульев, стоящих по обе стороны стола со стеклянным верхом, где переполненная окурками пепельница соседствовала с квадратной декоративной зажигалкой, таким же квадратным и декоративным портсигаром, на котором с модернистскими завитками были выгравированы три буквы: «ЭУМ».

Она присела на краешек стула напротив меня, положила ногу на ногу, полы ее халата разошлись, обнажив белые, гладкие и стройные ножки. Ей шло быть богатой.

– Извините меня за мой внешний вид, – сказала она, покачав обрамленной локонами головой и виновато улыбнувшись. – Когда я дома, я ужасная лентяйка.

– Вы выглядите совсем неплохо, миссис Мак-Лин.

– Если бы я знала, что вы окажетесь таким симпатичным молодым человеком, – улыбка ее превратилась в озорную, – то могла бы попытаться произвести на вас впечатление. Я ждала полицейского.

– Я и есть полицейский.

– Но не неряшливый и не толстый. – Она сбила пепел с сигареты в пепельницу. – Вы из Чикаго?

– Да, мэм.

– Я слышала, Гастона Буллока Минза там хорошо знают.

– Это так. Я сам никогда не встречался с ним, но я работаю в группе, занимающейся карманниками, и нам часто приходится сталкиваться со всякими мошенниками. И они прекрасно знают Минза.

– Возможно, вы считаете меня глупой, – сказала она с ухмылкой, которую адресовала самой себе, – за то, что я обратилась к этому мерзавцу. Но мне известно, что полковник Линдберг сам искал помощи у представителей преступного мира.

Ее забавно-нахальная речь должна была бы показаться мне нелепой, однако по непонятной причине я нашел ее очаровательной. Хотя не исключено, что очаровательными показались мне ее ноги. Или ее груди. Или ее деньги.

– Полковник Линдберг, – сказал я, – действительно пытался воспользоваться услугами преступного мира, чтобы вернуть сына, но недавно он прогнал бутлегеров, которые считали себя его посредниками.

– Но вас он не прогнал.

– Не прогнал. Я же не гангстер.

– Вы чикагский полицейский.

– Да, но это не совсем одно и тоже, хотя, надо признать, иногда разница не такая уж большая...

Она сузила глаза: то ли мой юмор до нее не дошел, то ли она была слишком занята своими мыслями, чтобы оценить его.

– Я с самого начала была убеждена, что это дело рук преступного мира. А если конкретнее, то к этому похищению скорее всего приложил руку ваш земляк Аль Капоне.

– Что ж, есть люди, которые согласятся с вами. Или по крайней мере не исключают такой возможности.

– И поэтому вас так далеко занесло из вашего Чикаго?

– Вы правы. Но, откровенно говоря, этот ваш домик пока самое далекое место из всех, куда меня заносило.

Из бального зала до меня донеслось шарканье собачьих когтей по деревянному полу. Это была большая собака. Я повернулся и увидел, как в комнату вбежал датский дог со слюной, свисающей с розовой челюсти. Если бы у меня был пистолет, я бы пристрелил этого сукиного сына.

Однако пес притормозил и, проскользнув на лапах, остановился возле миссис Мак-Лин, затем опустился и свернулся на полу подле ее стула, а она опустила изящную ручку и принялась почесывать его за ушами и под ошейником, сверкающим искусственными бриллиантами.

– Это Майк, – сказала она. – Он датский дог.

– Я вижу, что не пудель.

– Мой пудель умер несколько лет назад, – рассеянно проговорила она. Потом с трудом улыбнулась. – Я очень скучаю по остальным своим животным. В городе я держу только Майка.

– Вот как.

– Обезьяна и лама находятся во Френдшипе. Попугай тоже.

– Во Френдшипе?

– Это семейное имение Мак-Линов. Сельское имение. Нед сейчас живет в нем.

– Ваш муж?

– Да. – Она попыталась улыбнуться, но лицо ее лишь исказилось гримасой. – Раньше на территории этого имения был монастырь, но я сомневаюсь, что Нед ведет монашескую жизнь. – Она вздохнула. – Сейчас я нахожусь в довольно затруднительном положении, мистер Геллер. Вы видите, что мы с Недом живем раздельно. Мы сейчас спорим с ним из-за того, что не можем решить, кто с кем разводится.

– Понятно, – сказал я.

– Развод меня не пугает, но дело в том, что он хочет оставить детей под своей опекой. А он очень болен, мистер Геллер. Он душевнобольной. К тому же алкоголик. Пусть эта маленькая потаскушка заберет его. Но мальчиков и Эвелин я ему не отдам.

– Эвелин? Вашу дочь тоже зовут Эвелин?

Она улыбнулась слабой, но гордой улыбкой;

– Да. Правда, раньше ее звали по-другому. При крещении мы нарекли ее Эмили, но несколько лет назад, когда у ее отца и у меня возникли маленькие проблемы, она восстала против своего имени и заявила, что должна иметь другое. Мое имя.

Она снова начала ласкать собаку. Большой коричневый зверь прижался к полу, его украшенный драгоценностями ошейник поднялся, словно обруч, наброшенный ему на шею.

– Миссис Мак-Лин, что вас побудило принять участие в деле Линдберга? Я знаю, что у вас репутация филантропки, но...

Она улыбнулась уголком рта и сделала неопределенный жест рукой, держащей сигарету, полный самоуничижения.

– Но кроме того, я глупая, пустая, стремящаяся к славе светская женщина, правильно, мистер Геллер? Обе оценки правильные. Однако моя озабоченность, мое сочувствие Линдбергам – важнее любых социальных соображений, искренних или эгоистичных. Понимаете, мистер Геллер, их ребенок к моменту этого преступления был самым знаменитым ребенком в мире. Когда-то и я была матерью ребенка, находящегося в таком же нерадостном положении. Впрочем, вы молоды и можете не помнить этого.

– Как ни странно, я помню, кажется. Вашего сына называли «миллиондолларовым ребенком», верно?

– Точнее «стомиллиондолларовым ребенком». Но я называла его Винсоном.

– Необычное имя.

– Так звали моего брата. Собственно, с этого все и началось, мистер Геллер. Мой брат умер в юном возрасте. Ему едва исполнилось семнадцать лет.

– Простите меня.

Она изогнула одну бровь фатальной дугой.

– Он погиб в автомобильной катастрофе. Правда, никто не был виноват в этом. Винсон любил быструю езду. В том году его любимой машиной была, кажется, «поуп толедо». У него была машина, которую он в один миг мог превратить из «родстера» с ковшеобразными сиденьями в солидный семейный автомобиль с большим крытым кузовом. Однажды он остановил машину, – она указала в сторону улицы и подъездной дороги, – ...убрал большой кузов, и когда дорожный полицейский, который преследовал его, заметил машину и подъехал, то почесал затылок и сказал, что готов поклясться, что именно за этой машиной он гнался, но у нее почему-то совершенно другой тип кузова.

Я вежливо улыбнулся.

Она усмехнулась, потом вздохнула.

– Мой красный «мерседес» Винсон любил не меньше. Он надевал защитные очки, садился в машину и выжимал из нее всю скорость, на которую она была способна. Я была с ним, когда... лопнула шина. Звук был похож на выстрел из пистолета. Мы ехали под уклон по направлению к Ханимэнз Хилл, впереди была река, и мы наехали прямо на перила моста. Я чуть не утонула. До сих пор хромаю... одна нога короче другой, – она покачала головой. – Он очень любил быструю езду.

Я не знал, что сказать, и поэтому промолчал.

Она посмотрела на меня своими синими грустными глазами.

– Поэтому я назвала моего первого сына Винсоном. Мне казалось, что благодаря этому мой брат как бы будет продолжать жить с нами. Мой Винсон родился в этом доме, и тут же все газеты окрестили его «стомиллиондолларовым ребенком». Даже наша собственная газета «Пост» называла его так.

Все это смутно было мне знакомо.

– У него случайно не было кроватки из чистого золота?

– Да никакое это не было чистое золото, – раздраженно проговорила она. – Ее подарил Винсону наш хороший друг, король Леопольд. Кажется, он был королем Бельгии.

– Ах, этот король Леопольд!

– Это был красивый и щедрый подарок, но золотым в нем было только покрытие... И все же газетчикам удалось превратить его в золотую колыбель баснословно богатого младенца. Тогда и начали приходить эти письма.

– Письма?

Она нетерпеливо помахала в воздухе рукой с сигаретой, от которой поднимался вьющийся дымок.

– Письма, телеграммы, даже анонимные телефонные звонки, хотя наш номер не был включен в телефонную книгу. Преступники желали получить «золотую кроватку» в качестве платы за то, что они не похитят моего ребенка.

– О-о!

Она покачала головой.

– Маленький Винсон не мог жить нормальной жизнью, его постоянно держали взаперти. Мы провели в ограде ток, вокруг дома патрулировали вооруженные охранники. Но, несмотря на все это, преступник сумел проскользнуть мимо охранников, поставил лестницу под окном детской – точно как в имении Линдбергов – и уже перерезал тяжелую металлическую сетку, когда нянька Винсона заметила его и закричала.

– Ваши люди поймали его?

– Нет. Они начали стрелять в воздух, и он убежал в темноту. Оставил лестницу и несколько следов, но выследить его по ним было невозможно. Так продолжалось несколько лет. На их угрозы похитить ребенка мы отвечали усилением охраны. Но в конце концов все кончилось.

– Как?

Она посмотрела в сторону улицы.

– Нас с Недом дома не было. Мы были в отъезде, на традиционных скачках в Луисвилле, штат Кентукки. Знаете, у меня было предчувствие... чувство, что должно произойти что-то страшное. Это такая особая чувствительность, правда, я не могу дать ей точное определение. Но время от времени у меня появляется чувство приближающейся смерти. Я решила, что это моя смерть близится, и в гостинице написала Винсону длинное письмо, где говорила, как сильно я его обожаю.

– И что случилось?

– За Винсоном в то утро присматривал один из слуг, мужчина. Было воскресенье. Винсон перешел улицу, чтобы поговорить с другом; мальчики начали играть в салки, и Винсон, убегая от друга, выбежал на дорогу перед небольшим автомобилем. Как мне сказали, этот автомобиль ехал очень медленно. Он лишь толкнул Винсона, отчего тот упал. Шофер затормозил и не наехал на него. Казалось, Винсон пострадал совсем немного.

– Можете продолжать, миссис Мак-Лин.

Она продолжала смотреть на улицу; по ее щеке стекала единственная слезинка, мерцающая, словно драгоценный камень.

– Его подняли и отряхнули пыль с его одежды. Врачи сказали, что поскольку внутренние органы не пострадали, ничего делать не надо и что у него все будет в порядке. Однако через несколько часов моего мальчика парализовало, и в шесть часов вечера, когда меня еще не было, он умер. Ему было восемь лет. Он так и не увидел моего письма.

Я не выразил ей своего сочувствия: оно было бы слабым утешением для столь глубокой и старой раны.

Она повернула голову от окна, посмотрела на меня и улыбнулась сдержанной, вежливой улыбкой. Слезинку она вытирать не стала – она гордилась ей не меньше, чем всеми своими драгоценностями.

– Вот почему, мистер Геллер, я хочу помочь Линдбергам. Все то удовольствие, которое я получала, устраивая различные приемы, покупая дорогие вещи или жертвуя деньги на благотворительные цели, – все это, скажу я вам, есть пустота и бессмыслица по сравнению с тем внутренним удовлетворением, которое я почувствую, если смогу вернуть ребенка в материнские руки.

Эта тирада была очень похожа на глупое разглагольствование профессора Кондона, но на меня она подействовала по-другому. Возможно, она была испорченной, изнеженной и легкомысленной светской дамой, однако ее порыв был обусловлен ее собственной болью и пережитыми страданиями, и это не могло не тронуть даже такого неисправимого циника, как ваш покорный слуга. И хотя этот образ – она выходит из тумана с ребенком на руках и вручает его матери – представляется до смешного глупым, было очевидно, что у нее доброе сердце.

Она закурила еще одну сигарету от декоративной серебряной зажигалки.

– Вы верите в проклятие, мистер Геллер?

– Я верю в реальные вещи, миссис Мак-Лин. Если вы хотите спросить меня, думаю ли я, что ваш сын умер потому, что вы обладаете бриллиантом Хоупа, то нет, я так не думаю. По крайней мере, не в том смысле, какой вы в это вкладываете.

Она пожала плечами:

– Не знаю. Может быть, этот камень есть зло. Я попросила священника освятить его, и теперь мне хочется думать, что он принес удачу. Иногда мне и везло в этой жизни.

– Вы удачливее многих людей, которых я знаю.

– Говорят, этот синий бриллиант триста лет назад выкрали из глаза какого-то идола в Индии. Мария Антуанетта носила его на колье... и после революции его снова украли.

– Мария не долго бы его носила, ведь ее вскоре гильотинировали.

Она рассмеялась – впервые за все время, пока я был там. У нее был приятный гортанный смех, который шел ей не меньше, чем ее богатство.

– Предание гласит, что до него нельзя даже дотрагиваться. Друзьям я не советую его трогать и в течение многих лет держу его подальше от моих детей.

– Похоже, вы верите в это проклятие.

– Нет, не совсем. Боже, я привыкла к нему, и он меня совсем не пугает. Я даже полюбила эту глупую штуковину. И почти все время ношу его.

– Что-то я не вижу его на вас.

– Не видите на мне? А вы разве не заметили? Сегодня его носит Майк.

Услышав свою кличку, датский дог поднял голову и посмотрел на меня так, словно я был глупейшим существом на всей планете. Что ж, этот пес имел полное право смотреть на меня свысока, учитывая, что простое ожерелье из «искусственных камней» на его жестком ошейнике содержало самый знаменитый в мире бриллиант – камень в блестящей оправе размером с бильярдный шар. Он подмигнул мне.

И то же сделала миссис Мак-Лин.

– Останьтесь на обед, мистер Геллер, – сказала она, вставая. – Мы с вами выпьем и затем поговорим о Гастоне Минзе, похитителях и сумме выкупа.

Глава 17

Дворецкий Гарбони показал мне мою комнату, и я смог привести себя в порядок перед ужином. По-видимому, мне предстояло остаться здесь на ночь.

– Конечно, люди могут начать судачить, – сказала миссис Мак-Лин, когда мы вышли из террасы, официально, словно на ней был не капот, а последний наряд Хэтти Карнеги, беря меня под руку, – ну и черт с ними, пусть говорят. Не думаю, что при двадцати слугах и шестидесяти комнатах в этом доме мне следует беспокоиться, что вы скомпрометируете то немногое, что осталось от моей добродетели.

– Как сказал школьнице торговец живым товаром, можете доверять мне, миссис Мак-Лин.

Она улыбнулась.

– Вы будете спать в комнате Винсона. После его смерти в ней ничего не трогали.

– Вы хотите, чтобы я провел ночь в комнате вашего сына?

– Нет, в комнате брата. В комнате моего сына тоже все оставили как было. Конечно, в таком большом доме я могу себе это позволить, но я никому не разрешаю в ней спать.

Комната брата Винсона, моя комната, находилась на третьем этаже, и мы – дворецкий и я – поднялись лифте. Я пытался вспомнить, когда последний раз я был в частном доме с лифтом, и не смог. Коридор, по которому меня провел Гарбони, был таким широким, что спокойно мог вместить поезд надземной железной дороги вместе с пассажирами по обеим сторонам. Под ногами у меня были персидские ковры, по бокам – парчовые обои; разинув рот, я, словно последний невежда, глазел на старинные европейские картины, написанные масляными красками, и акварели в изящных рамках с золотыми обрезами, замечая свое отражение в наполированной до абсурда мебели из темной древесины. Я чувствовал себя как дома не больше, чем архиепископ в борделе, но, подобно архиепископу, я мог приспосабливаться.

Гарбони открыл дверь комнаты Винсона – правильнее было бы сказать апартаментов, – и мы вошли в гостиную, по размерам ненамного уступающую палубе «Титаника». Дворецкий со стуком опустил на пол мою сумку.

– Поосторожней, приятель, – сказал я раздраженно. – Там лежит пистолет.

Его глаза слегка расширились, он явно растерялся.

– Извините, сэр.

– А я как раз собирался дать вам пять центов на чай.

Он принял это за чистую монету или только сделал вид.

– Это не обязательно, сэр.

– Вот как. Ступайте вон.

Он вышел без слов, даже не удостоив меня злобным взглядом. Для дюжего итальянца этот парень был слишком пуглив.

Итак, я остался один в апартаментах Винсона. Почти один.

Кроме меня, там было еще чучело аллигатора. И два комплекта доспехов. И слон из слоновой кости высотой по пояс. И бронзовая лошадь длиной в шесть футов.

Я уселся на покрытую красным плюшем софу с полдюжиной красных же подушек – такую софу можно было увидеть в публичных домах Сан-Франциско – и обвел взглядом самый ужасный и безобразный набор разношерстного старья, который я когда-либо видел: стол был покрыт куском ткани, который носили на себе индейцы племени навахо; на стене висели огромные часы в форме якоря; портрет Мадонны с младенцем; бюст индуса, книжная полка с чехлов для охотничьего ружья; на стене семь комплектов старых доспехов и щит, украшенные резьбой; несколько красных ковриков; роскошная софа, на которой не хватало только девицы из турецкого гарема. Возможно Винсон умер, но его дурной вкус продолжал жить.

Спальня, по сравнению с гостиной, была почти спартанской – книжная полка, заполненная томиками Горацио Алджера, комод с зеркалом, одна кровать из грубой простой древесины, казавшаяся то ли неким реликтом, то ли колорадской реликвией.

Я отправился в ванную – она у меня была отдельная и по местным масштабам скромная: размером не больше, чем двухкомнатная квартира, – и, как посоветовала мне миссис Мак-Лин, освежился. Брызгая водой на свое лицо, я спрашивал себя, как мне ко всему этому относиться, особенно к самой хозяйке. Она казалась недалекой и в то же время остроумной, эгоистичной и отзывчивой. Тщеславная миллионерша в халате за 98 центов.

Нельзя сказать, что она мне понравилась, – скорее заинтересовала. Она была довольно привлекательной; старше меня, возможно, лет на десять или пятнадцать, ну и что из этого? – чем старше женщина, тем она искушеннее. Даже если она богатая. Тем более, если она богатая!

В комнате был телефон – я мог позвонить Линдбергу и Брекинриджу в любое удобное для меня время. Но с другой стороны, наш разговор могли подслушать, поэтому я предпочел запоминать все, о чем говорил с миссис Мак-Лин.

Не знаю, освеженный или нет, но на обед я спустился в том же самом костюме. Да и вообще я взял с собой только два костюма. Впрочем, «только» я сказал для форса: у меня их всего два и было. Примерно в течение пятидесяти минут мне пришлось сидеть под хрустальной люстрой за столом на двадцать четыре персоны, посередине которого напротив друг друга лежали два столовых прибора. Худой черный слуга, одетый гораздо более официально, чем я, подал мне сухое белое вино и объявил, что это «Монтраше», словно хотел удивить меня, однако это ему не удалось.

Ему следовало придумать что-нибудь поумнее, чем так примитивно пытаться произвести впечатление на парня, в комнате которого лежит чучело аллигатора.

Однако выход миссис Мак-Лин на меня впечатление произвел. Безвкусный клетчатый халат она сменила на украшенное вышивкой платье, темно-красные кружева которого красовались на нежно-розовом фоне, казавшемся на первый взгляд ее кожей, однако кожа ее была светлее, кремового оттенка, о чем свидетельствовали низкий вырез на платье и белая возвышенность ее роскошных грудей, образующая площадку для нитки великолепного жемчуга, настолько длинной, что она, спадая с утеса ее грудей, опускалась ей аж до колен. Я бы сам с удовольствием проделал этот путь. Она освободила Майка от бриллианта Хоупа, который теперь висел у нее на шее, располагаясь чуть повыше расселины между ее грудями. Голова ее была украшена бриллиантовой диадемой с перьями, уши – огромными жемчужными серьгами.

Она наградила меня довольной улыбкой.

– Я же сказала вам, что могу произвести впечатление, если захочу.

– Вы шикарно выглядите, – запинаясь, проговорил я и поднялся. Она жестом попросила меня сесть, и вскоре мы принялись за приготовленное главным поваром филе палтуса (с соусом «Маргери»).

– Морис, – сказала она, имея в виду своего главного повара, – является самым бесценным драгоценным камнем в этом доме.

– Надеюсь, он не принес с собой проклятие?

– Нет, – она улыбнулась непринужденной улыбкой, несмотря на то что на ней теперь был более официальный наряд, – только родословную, связанную с лучшими кафе Парижа и Лондона. У него даже есть соответствующее образование. Только такого главного повара и надо иметь в доме.

– Буду иметь в виду. Полагаю, на соус «тартар» можно не рассчитывать.

Она рассмеялась; я был рад тому, что она начала понимать мои шутки, – шутить я умел и любил.

– Знаете, – сказала она, задумчиво разглядывая запатентованное блюдо Мориса – слоеное мороженое, – деньги иметь хорошо, и мне нравится их иметь, но они не дают самого главного в жизни – друзей, здоровье, уважение. И они делают человека слабым, эгоистичным, потворствующим своим желаниям.

– Вы хотите сказать, что пока мы в этом дворце едим мороженое, там, в городе, есть люди, которые питаются объедками и живут в лачугах из консервных банок?

Она печально кивнула, хотя в этот момент пробовала мороженое.

– Если бы тогда, много лет назад, у меня хватало бы смелости жить так, как хотела я... не обращая внимания на Неда и его семью, на своих родителей и свою семью... то я могла бы к этому времени помочь уже очень многим несчастным людям... Я могла бы делать гораздо больше добра в своей жизни.

Она облизнула мороженое с губ и с сожалением покачала головой.

– Но вы и так стараетесь делать добро, – заметил я. – Линдбергам и их мальчику.

– Да. По мере моих скромных возможностей. Если вы закончили, мистер Геллер, мы с вами можем перейти в гостиную, и я вам все объясню.

Я взял ее под руку, и мы пошли через этот громадный величественный дом, через бальный зал Людовика XV, но на этот раз не на террасу, а в комнату, размерами почти не уступавшую бальному залу, где уютно расставленная роскошная плюшевая мебель омывалась теплым золотым светом из массивного мраморного камина.

– Я уже выпила два бокала вина, – сказала миссис Мак-Лин, встав возле тележки для спиртного размером не меньше тех, что возят торговцы на Максвелл-стрит, только красного дерева и с золотой инкрустацией. – Это моя норма. Но если вы хотите еще...

– Спасибо, мне достаточно, – сказал я, усаживаясь на огромную софу напротив пылающего камина. Эта скромная гостиная была высотой в двадцать футов, в одну ее стену был встроен массивный орган, часть паркетного пола покрывал персидский ковер, немногим меньше озера Мичиган.

Она села возле меня, пододвинула к себе пуф, сбросила туфли и положила на него ноги в шелковых чулках. Из ее правой туфли выпала толстая дугообразная опора. Увидев, что я заметил это, она потянула меня за руку и указала на свои крошечные ступни пошевелила пальцами правой ноги.

– Видите? – сказала она. – Короче. После того случая, о котором я вам рассказывала.

– Мне они кажутся великолепными.

– Мистер Геллер, вы галантный мужчина.

– Все так говорят. Может быть, вы сегодня нарушите свою норму и позволите мне принести вам выпить?

Она улыбнулась озорной улыбкой:

– Почему бы и нет?

Я налил себе немного «Бекарди» без льда, а ей херес.

– Благодарю вас, мистер Геллер, – сказала она, сделав глоток.

– Можете называть меня Нейтом.

– Можно? А вы можете называть меня Эвелин.

– Охотно. Расскажите мне, пожалуйста, о Гастоне Буллоке Минзе.

– Хорошо.

Ее красивое лицо казалось безмятежным в свете камина; рассказывая, она, словно завороженная, глядела на огонь.

– Как я уже сказала, с самого начала я чувствовала, что похищение ребенка Линдбергов – дело рук преступного мира. Но я не могла предложить себя в качестве посредницы – какой уважающий себя преступник захочет иметь дело с капризной светской дамой, какой является Эвелин Уолш Мак-Лин?! К тому же говорят, чтобы поймать жулика, нужно быть жуликом, а Гастон Буллок Минз идеально подходит для этой роли.

– Почему вы так считаете?

Сделав еще один глоток хереса, она подняла одну бровь.

– Я знала, что он провернул много темных делишек при администрации Хардинга. Он знал все ходы и выходы в столице, начиная от задворков и кончая гостиными в богатых домах.

– Он сидел в тюрьме, не так ли?

Она кивнула:

– До недавнего времени он находился в федеральной тюрьме в Атланте по обвинению в нарушении «сухого закона» за злоупотребления, которые он допускал, будучи агентом министерства юстиции.

– Брал взятки от бутлегеров?

– Вот именно. Как бы там ни было, я впервые встретилась с ним несколько лет назад, когда наши друзья из правительства не пожелали связаться с Минзом непосредственно по поводу некоторых документов, которые он украл. Кажется, они до смерти боялись этого толстобрюхого мерзавца. Я решила оказать им услугу, позвонила ему, договорилась о встрече и сама забрала у него эти бумаги.

Несмотря на свою хрупкость, Эвелин Уолш Мак-Лин была, оказывается, смелой женщиной.

– Во время нашей встречи, – продолжала она с самодовольной улыбкой, – Минз сделал несколько угрожающих замечаний в адрес некоторых друзей Неда и моих – Эндрю Меллона, Харри Дотери, – и я поставила его на место.

Эндрю Меллон был министром финансов, Дотери – генеральным атторнеем при администрации Хардинга.

– Как это вам удалось, Эвелин?

Она пожала плечами, но ее беззаботность показалась мне неубедительной.

– Я сказала Минзу, что мне всегда было любопытно узнать, какие у меня будут ощущения при встрече с убийцей, и что теперь я узнала это.

– И что он на это сказал?

– Он спросил меня, что я имею в виду, и я сказала: «Полагаю, вы сами знаете», и он сказал: «А... Мод Кинг». Он помолчал – этакий невинный, круглолицый агнец с ямочками – потом добавил: «Несчастный случай может произойти с каждым».

Я слышал о Мот Кинг: она была эксцентричной богатой вдовой из породы тех, кого газеты любят называть «взбалмошными наследницами», и Гастон Минз сумел втереться к ней в доверие, отогнав нескольких хулиганов, пристававших к ней на углу в Лупе.[9]Он стал ее финансовым советчиком и обманом выманил у нее, как предполагали, сто пятьдесят тысяч долларов, перед тем как повезти ее на охоту в Северную Каролину, где миссис Кинг была «случайно» застрелена насмерть.

Кажется, Минз оставил пистолет, из которого они вместе стреляли по целям, в развилине дерева, а сам отправился выпить ключевой воды. Каким-то образом в его отсутствие пистолет выстрелил, и пуля пробила голову миссис Кинг позади левого уха. Суд присяжных Северной Каролины оправдал Минза, чикагская же пресса – нет.

– Очевидно, Минзу не раз приходилось обманывать богатых, привлекательных женщин, – сказал я.

Улыбка, появившаяся на ее лице, была так же многогранна, как и сверкающий камень, оседлавший ее плавно двигающуюся грудь.

– Вы хотите сказать, богатых, привлекательных женщин не первой молодости?

– Ну что вы! Помню, я видел фотографию Мод Кинг – она выглядела совсем не старше вас. То есть совсем не старой.

– Вы очень дипломатичны, Нейт. Но я же по крайней мере на десять лет старше вас...

– Дело в том, – сказал я, – что Минз и раньше нацеливался на женщин, обладающих состоянием. Вы уверены, что он вас не разыскивал?

– Конечно уверена. Я сама позвонила ему, и он пришел сюда, в мой дом.

– Когда это было?

– Четвертого марта.

Черт, это произошло еще за несколько дней до того, как я занялся эти делом.

Она подняла руку и указала на что-то в глубине дома:

– На этом этаже есть гостиная с внутренним балконом. Я встретилась с Минзом в ней, в то время как Элизабет По, моя подруга – репортер из «Пост», – спряталась на этом балконе с револьвером.

По тому, как блеснули ее глаза, я понял, что она неравнодушна к интригам.

– Я прямо его спросила, знает ли он что-нибудь о похищении сына Линдбергов. Он ответил без колебаний: «Представьте себе, знаю, а что?» Мне следовало спросить его, правда ли, что его любимый цвет синий.

– Эвелин, профессионального жулика трудно вывести из равновесия. Таких людей ничем не проймешь.

– Возможно. Но как бы там ни было, я рассказала ему о своем беспокойстве за судьбу ребенка и о своем сочувствии Линдбергам, сказала, что хочу помочь родителям вернуть своего ребенка. Потом я спросила, что ему известно о похищении, предупредив, что если он вздумает хитрить, то я позабочусь, чтобы его посадили в тюрьму.

Она старалась казаться жесткой и строгой, но это получалось у нее не более убедительно, чем история Минза о пистолете, оставленном в развилине дерева.

– Он сказал, что не обвиняет меня за скептическое отношение к нему, что он совершил почти все грехи, которые существуют под солнцем. Но затем он сказал то, что меня убедило.

– Что же это было?

– Он сказал: «О деле Линдберга мне многое известно, но до сих пор я не обратился в полицию или в прессу из-за той паутины лжи, какой была до недавнего времени моя жизнь». Эта фраза меня поразила: «Паутина лжи».

– Жулики всегда умели жонглировать словами, Эвелин.

– Он утверждал, что примерно за десять дней до нашей встречи в одном из заведений, нелегально торгующем спиртными напитками в Нью-Йорке, случайно столкнулся со своим сокамерником из Атланты. Этот старый приятель спросил Минза, как тот утверждал, не хочет ли он сыграть роль посредника в переговорах о выкупе за ребенка одной известной личности, похищение которого должно состояться в районе первого марта.

– Минз говорил, что его приятель конкретно называл имя Линдберга?

– Минз утверждал, что ему сказали только, что это будет «грандиозное похищение». Однако Минз отказался от этого предложения, заявив, что похищение людей – это то преступление, с которым он не хочет иметь ничего общего.

Огонь в камине затрещал.

Я сел боком и посмотрел прямо на нее, чтобы отвлечь ее внимание от камина.

– Значит, когда о похищении сына Линдбергов начали сообщать по радио и в газетах, Минз решил, что это и есть то «грандиозное похищение», о котором упоминал его приятель?

Она кивнула; ее глаза не мигая смотрели в мою сторону, в них отражался огонь камина, как отражался он от камня на ее груди.

– Минз утверждал, что связался с несколькими известными людьми в Вашингтоне, включая полковника Гаггенхейма, но ничего добиться не смог. На Минза смотрели, как на волка, прикидывающегося овечкой. Позднее, поговорив с полковником Гаггенхеймом и с одним известным здесь судьей, я убедилась, что он говорил правду.

Я уже давным-давно потерял счет полковникам, имеющим отношение к этому делу.

– Минз сказал, что может связаться со своим старым сокамерником, и я настоятельно попросила его сделать это. На следующее утро он сказал мне, что ему удалось встретиться с этим своим другом, который, несомненно, является «главарем банды, похитившей сына Линдбергов» и желает скорее начать переговоры о возвращении ребенка. После этого начался целый ряд встреч, в том числе в присутствии Джерри Ланда, который выступал в роли посредника между Минзом и похитителями.

Джерри Ланд, или адмирал Эмори С. Ланд, являлся родственником Линдберга; он и передавал Слиму, как идут дела у миссис Мак-Лин и Минза.

– Так каково же положение на сегодня? – спросил я.

– В прошлый понедельник я дала Минзу большую картонную коробку, заполненную купюрами достоинством в пять, десять и двадцать долларов.

– Вы уже дали их ему?

Она кивнула:

– Сто тысяч долларов.

Я вздохнул.

– Вы видели его после этого?

– О да. Он с семьей живет в Чеви-Чейсе. У него жена и сын. Знаете, он сказал, что именно его сын побудил его к участию в этом деле. Говорит, что надеется, что сможет искупить грехи прошлого и сделать так, чтобы его сын гордился им.

– Да, конечно, это очень трогательно. Но это было несколько дней назад. Он переслал этот выкуп банде? Ребенка он, конечно, вам еще не передал.

– Это скоро должно произойти. Завтра я выезжаю в Фар-Вью – туда похитители согласились доставить ребенка. Минз встретит меня там.

– Где находится Фар-Вью и что это такое?

– Это моя родина в сельской местности, в Мэриленде. Я договорилась со своим приятелем-врачом, что для тех, кто будет интересоваться, я в течение следующих нескольких дней или недели буду проходить курс лечения покоем в одной из клиник Балтимора.

– Во всем этом много интриги, не так ли?

Она покачала головой и усмехнулась:

– Да, этого хватает. Минз настаивает, чтобы мы использовали кодовые названия и номера... Вы знаете, что когда-то он был двойным агентом?

– Да. Незадолго до мировой войны он работал на немцев.

– Я – Номер Одиннадцатый. Ребенка всегда называем «книгой». Сам Минз – Хоган. Адмирал Ланд – Номер Четырнадцатый. И так далее.

– Мне нужно еще выпить, – сказал я, вставая. – А вы не хотите, Эвелин?

– Мне, наверное, хватит.

– Любой, кто передал Гастону Минзу коробку со ста тысячами долларов, может рискнуть выпить второй бокал хереса.

– Убедительный довод, – сказала она и взяла бокал. – Боюсь, что я завлекла вас в интригу.

– Вы так думаете? Это почему?

– Мне было известно, что полковник Линдберг хочет, чтобы я встретилась с вами, но если Гастон Минз или похитители узнают, что я имею дело с полицейским... пусть даже с тем, который приехал издалека... это может привести к губительным последствиям. Своим слугам я доверяю – все они работают у меня уже много лет. Если кто-нибудь, в частности Гастон Минз, спросит их, то они ответят, что вы приезжали сюда для собеседования о приеме на работу.

– На какую должность?

– Шофера.

Я фыркнул от смеха и допил свое «Бекарди».

– Это уже курам на смех. Я абсолютно не знаю этого города. Ладно. Я хочу встретиться с Минзом. И возможно будет лучше, если я сделаю это тайно.

– Тайно?

Я ткнул себе в грудь указательным пальцем:

– Познакомьтесь со своим новым шофером. Он будет сопровождать вас в поездке в ваше сельское имение – и там я выслушаю Минза и быстренько составлю о нем свое мнение.

Она сдержанно улыбнулась:

– Это было бы замечательно, Нейт. Вы считаете... считаете меня глупой старой женщиной, не так ли?

– Вы совсем не старая.

– Огонь в камине слабеет. Вы не подбросите туда немного дров?

– Конечно.

Когда я вернулся к софе, она сидела с поджатыми под себя ногами, освещенная пламенем, который я разжег. Я сел рядом с ней, и она пододвинулась поближе ко мне.

– Я не была с мужчиной с тех пор, как рассталась со своим мужем, – сказала она.

Я не поверил ей, но сказал:

– Такая красивая девушка, как вы?

Она с удивлением вскинула глаза.

– Вы думаете, называя меня «девушкой», добьетесь моего расположения?

– Хотите верьте, хотите нет, но мне вы кажетесь девушкой. Я...я не лгу вам, Эвелин.

Удивление, будто маска, исчезло с ее лица; что-то жгучее промелькнуло в его чертах, и пламя камина не имело к этому никакого отношения.

– Нейт. Нейт. Почему бы вам просто меня не поцеловать?

– Мы только познакомились. Вы ничего обо мне не знаете, Эвелин.

– У вас хороший ум. У вас пистолет в саквояже. У вас красивые глаза, немного жестокие, но красивые.

Ваши волосы кажутся рыжими в свете камина. Я знаю все это и еще кое-что.

– Еще кое-что? Что еще вы знаете?

– Я знаю, что у вас в кармане тоже есть пистолет.

– Это не пистолет.

– Я знаю.

Я поцеловал ее. Ее влажный горячий рот имел вкус хереса. Ее язык коснулся моего языка.

– Еще, – сказала она.

Я поцеловал ее еще раз: крепким, горячим поцелуем доставшим мне и ей больше удовольствия. Я провел рукой по изгибу ее груди, почувствовал холодный граненый камень бриллианта Хоупа и отдернул руку, словно обжегся. Потом отстранился сам, голова кружилась от выпитого и происходящего.

– Позволь мне снять его, – торопливо сказала она.

Она сняла с себя колье с бриллиантом, жемчужное ожерелье и бросила их на стоящее рядом кресло столь же небрежно, как сбрасывала с ног туфли. Бриллиант засверкал, отражая огонь камина.

– Помоги мне, – сказала она, заводя руку за спину.

Я помог, и вскоре ее платье скользнуло вниз, а ее великолепные, высокие, полные груди предстали передо мной во всей своей красе. Я положил на них свои руки. Прикоснулся к ним губами. Впился в них, чувствуя, как они твердеют.

– А как насчет слуг? – задыхаясь, спросил я: мое лицо было погружено в ее роскошную грудь.

– Они придут только тогда, когда я их попрошу, – сказала она.

– Я тоже, – сказал я.

Глава 18

В Фар-Вью мы прибыли на следующий день с наступлением темноты. Я сидел за рулем зеленовато-голубого «линкольн континенталя» Эвелин Мак-Лин и чувствовал себя форменным шофером в щегольской серой шерстяной форме с черными блестящими пуговицами и в такой же серой кепке, оставшихся от бывшего шофера семьи Уолш, который ушел на заслуженный отдых после тридцати лет верной службы. Он был покрупнее меня, но миссис Мак-Лин заставила кого-то из своих слуг ушить форму. Эвелин и Инга – ее светловолосая служанка лет сорока, угрюмая, но привлекательная женщина, которая служила своей госпоже уже более двадцати лет и знала, кто я есть на самом деле, – сидели на заднем сиденье и показывали мне дорогу; я ничего не имел против того, что на заднем сиденье у меня сидят два гида; в конце концов, мои единственный недостаток как водителя состоял в полнейшем незнании Вашингтона, округ Колумбия, и его окрестностей.

Вначале мы поехали по Массачусетс Авеню в сторону Балтимора, потом повернули назад; вскоре мы покинули основное шоссе и принялись исследовать дебри Мэриленда, продвигаясь по узким, изрытым колеями проселочным дорогам, изредка посыпанным гравием, но чаще грунтовым. Частная подъездная дорога, хотя и имела покрытие из гравия, оказалась запущенной, заросшей сорняками; таким же неухоженным был участок земли вокруг дома, где сорняки торчали из проталин. Однако сам дом, который я наивно представлял себе скромным «сельским домом», как небрежно называла его Эвелин, оказался потрясающим южным особняком, построенным в стиле времен колоний: с колоннами и прочими атрибутами помещичьего дома, он стоял белым призраком среди высоких скелетов голых деревьев.

– Моя мать провела здесь очень много времени, – сказала Эвелин, откинувшись на спинку сиденья. – Я не была здесь после ее смерти.

– Когда она умерла? – спросил я.

– В прошлом месяце.

Она впервые упомянула о смерти матери, но мне это сказало о многом. Не прошло и сорока дней после смерти матери, а она кинулась выручать Линдбергов. Эвелин – эта скорбящая женщина с душевным надрывом, стремящаяся сделать что-нибудь значительное в жизни, которая кажется ей пустой, – представляла легкую добычу для такого хищника, как Гастон Минз.

– Я вам сочувствую, – сказал я.

– Еще одна жертва проклятия бриллианта Хоупа? – подумала она вслух, криво улыбнувшись. – Она даже была последовательницей учения «христианская наука»... не верила в возможности медицины. Слава Богу, я не так религиозна.

– Вы всегда не любили этот дом, – сказала Инга.

– Это правда, – сказала Эвелин. – Мне не нравится его история.

– Какая история? – спросил я.

– Очень давно здесь жили муж с женой. Они постоянно ссорились – он бил ее за ее мнимую неверность. Говорили, по ночам, когда ветер дул в определенную сторону, ее крики можно было слышать за несколько миль. В конце концов он ударил ее чем-то по голове и бросил в колодец, здесь.

Когда мы подъехали к дому, я увидел, что его окна заколочены досками.

– Он производит впечатление покинутого, – сказал я, остановив машину позади дома возле гаража и конюшен. Это меня удивило, поскольку она говорила, что телефоны будут работать.

– Он и есть покинутый, – сказала она. – Здесь остался лишь один пожилой смотритель.

– Ему нравится выращивать сорняки? – насмешливо спросила Инга.

– Участок действительно кажется несколько запущенным, – сказала Эвелин своей служанке, – но зима мало что нам оставляет. Я уверена, когда придет время, Гас здесь наведет порядок.

Инга фыркнула. Довольно красивая простой крестьянской красотой, она была вечно чем-то недовольна, как женщина, у которой каждый день месячные.

Я помог госпоже и ее служанке выйти из машины; на Инге была черно-белая форма под простым шерстяным пальто, в то время как на Эвелин были темно-коричневое, отделанное белым платье из ангоры с белым поясом, норковая шуба и коричневый берет с белой лентой. Я достал из багажника чемоданы, в том числе мой саквояж, всего их было четыре, и я с трудом потащил их все к дому. Ни одна из женщин и пальцем не шевельнула, чтобы мне помочь, более того, они подождали, пока я поставлю чемоданы на землю и открою для них дверь черного хода, которая была незаперта. Эвелин заранее позвонила смотрителю и сообщила о нашем приезде.

Однако обстановку внутри отнюдь нельзя было назвать уютной. Мы вышли из тесной кухни и пошли по большому, темному, холодному дому, где оставалось совсем немного мебели, да и она была покрыта чехлами. Воздух был спертым и затхлым, но дом не был грязным – смотритель Гас все же делал кое-какую работу. Спальни находились на втором этаже. Вход на третий этаж был закрыт.

Эвелин не позволила мне включить свет.

– Распоряжение Минза, – объяснила она, – Похитители запретили включать свет. Они считают, что Фар-Вью должен продолжать казаться незаселенным.

– Здесь холодно, – сказала Инга, похлопывая себя по локтям, хотя пальто все еще было на ней.

– Печь неисправна, – сказала Эвелин.

– Зато камины в рабочем состоянии, – сказал я.

Она покачала пальцем, украшенным драгоценностями.

– Минз сказал, чтобы не было никакого света. Камины тоже нельзя разжигать.

– Где находится Минз? – спросил я.

– Он сказал, что придет, – сказала Эвелин. – Пойдемте в кухню. Инга, попробуй приготовь нам что-нибудь на скорую руку.

Инга фыркнула.

Мы сгрудились вокруг дровяной печи, которую Эвелин позволила нам затопить, и я подержал для Инги фонарь, пока она с угрюмым видом готовила нам еду, только не филе палтуса с соусом «Маргери» и не слоеное мороженое, а простую консервированную свинину с бобами, да еще кофе. Однако я свою порцию съел с удовольствием. Эвелин казалась тоже удовлетворенной пищей, впрочем, у меня было чувство, что главным блюдом для нее в этот вечер была все-таки интрига.

Мы сидели, пили кофе и дрожали, несмотря на то что словно индейцы обернули себя одеялами, когда сквозь щели в заколоченных окнах проник косой свет от фар приближающейся к дому машины.

Через несколько минут вошел здоровенный – высокий и толстый – мужчина; на нем были солидном темное пальто, из-под которого выглядывал синий галстук-бабочка, и фетровая шляпа, которую он сразу снял, обнажив свою почти совершенно лысую голову. В руке его был фонарь, он включил его и направил луч света себе в подбородок.

– Это я, – сказал он. – Хоган.

На детском, с глубокими ямочками лице Гастона Буллока Минза заиграла шаловливая улыбка. В свете фонаря это лицо казалось одновременно зловещим и кротким.

Потом свет неожиданно упал на мое лицо – я прищурился, заскрипел зубами, но выдержал это унижение.

– Кто это? – спросил Минз.

– Мой шофер, – сказала она. – Его фамилия Смит. Я наняла его совсем недавно.

– Смитов у нас хоть пруд пруди, – раздраженно буркнул Минз.

– Загляните в телефонную книгу, – посоветовал я ему, отводя голову от света.

Он опустил фонарь, свет образовал на полу белое пятно.

– Одиннадцатый, у него документы в порядке?

Одиннадцатый, то есть Эвелин, сказала:

– Разумеется.

– Ну тогда ладно. С этого момента, – обратился он ко мне с важным видом, – вы – номер Пятнадцатый.

Тут Инга проговорила обиженным тоном:

– Я думала, что я – Номер Пятнадцатый.

– Ах, да... правильно. Смит, вы – Номер Шестнадцатый.

– Отлично.

Он подошел к Эвелин, но не сел, хотя рядом стоял свободный стул.

– Могу я говорить открыто при этих людях?

Разумеется, он мог, ведь у Нас уже были кодовые номера.

– Да, – сказала Эвелин. – Как вы просили, я привезла с собой минимальное число прислуги.

– Хорошо. Хорошо! – Он выключил фонарь и сел. Даже сидя, он казался громадным, не уступая размерами дровяной печи. – У меня есть для вас хорошие новости, Одиннадцатый. Когда вчера ночью я вернулся домой, меня там ждал Лис.

– Лис? – спросила она.

– Мой старый приятель-сокамерник. Главарь банды похитителей. Его люди знают как Лиса.

Кажется, бандиты тоже начали обзаводиться кодовыми именами.

Минз с заговорщическим видом наклонился вперед:

– Он спросил меня, есть ли у меня деньги для выкупа. Я сказал, что есть. Я попросил его подождать на улице, пока моя семья не заснет, пообещав потом впустить его и показать ему деньги.

Возможно, мне не следовало вмешиваться, но я заговорил:

– А не было ли это безрассудством?

– Безрассудством? – Минз посмотрел на меня так, как если бы я был жужжащей мухой.

– Безрассудством, – повторил я. – Он же мог украсть эти деньги.

Он с достоинством приподнял подбородок.

– Лис был моим сокамерником. У воров есть такое понятие, как честь!

Это была неправда.

– О! – произнес я.

– Я повел его вниз, в подвал, достал из тайника коробку с деньгами и высыпал их на стол. Я позволил ему самому осмотреть деньги. Увидев деньги, он сразу обрадовался тому, что они маленького достоинства, купюры старые и потертые, а серийные номера не являются последовательными. Другими словами, Одиннадцатый, Лис убедился, что вы собираетесь вести честную игру. Он дважды пересчитал деньги и был очень доволен тем, что их сумма составила точно сто тысяч долларов.

Я вновь заговорил:

– Где сейчас находятся деньги?

– Уже не в моем доме, – раздраженно проговорил Минз. – Они заперты в сейфе и ждут дальнейшего развития событий.

– Инга, – сказала Эвелин, почувствовав, что раздражение Минза по отношению ко мне усиливается, – сделай мистеру Минзу кофе.

Инга выполнила ее просьбу.

– Я Хоган, Одиннадцатый. Всегда только Хоган. – Минз с удовольствием начал прихлебывать кофе. – Теперь мы в любой день должны ожидать доставки «книги». Как только Лис и его люди убедятся, что полиция не наблюдает за нами, они сделают это.

– Книга? – спросил я.

– Ребенок, – Напомнила мне Эвелин.

Минз посмотрел на меня; его глаза, которые обычно поблескивали, как у Санта Клауса, сузились и стали холоднее комнаты, где мы сидели, хотя она была сущим холодильником.

– Для шофера вы задаете слишком много вопросов.

– Раньше я был полицейским, – сказал я.

Эвелин взглянула на меня.

– Миссис Мак-Лин решила, – сказал я, – что ее новый шофер должен уметь не только водить машину, но и, учитывая сложившиеся обстоятельства, выполнять роль телохранителя.

– Понятно, – сказал Минз; хотя на лице его вновь появилась озорная улыбка, глаза остались холодными.

– Ну и где вы работали полицейским?

– Вы сами задаете много вопросов, Хоган, – сказал я.

Минз посмотрел на меня с видом невинного младенца.

– Я просто хотел узнать. Пятнадцатый.

– Я Пятнадцатый, – раздраженно проговорила Инга.

– Я Шестнадцатый, – сказал я. – Шестнадцать годков и ни разу не целованный.

Услышав эти слова, он засиял.

– Вы мне нравитесь, Шестнадцатый. Правда. Мы станем хорошими друзьями.

– Прекрасно. Вы видели ребенка?

– Нет, но завтра к этому времени с Божьей помощью мы все его увидим.

Эвелин пролила себе на руку немного кофе.

– Или послезавтра, – сказал Минз, пожав плечами. – Лис обещал скоро привезти его.

– А как насчет денег? – спросил я.

– Каких денег?

– Это кодовое название ста тысяч долларов для выкупа, что лежат в картонной коробке.

– Ах да, – сказал Минз. – Я сообщил Лису, что он не получит свою добычу, пока «книга» не попадет в руки Одиннадцатого в целости и сохранности.

– А он согласен на эти условия? – спросил я.

– Конечно. Он полностью мне доверяет. Не забывайте, что я был его сокамерником.

Минз встал: он был огромным, как медведь-гризли и таким же опасным.

– Я ухожу, а вы продолжайте дежурить.

Сказав это и махнув на прощанье шляпой, перед тем как надеть ее на свою лысую голову, Минз тихо вышел в холодную ночь, где выл ветер, сотрясая хрупкие деревья, как обезумевший муж трясет неверную жену.

Глава 19

Мебели в моей угловой комнате было немного – кровать, тумбочка, небольшой стол, комод. На обоях, там, где когда-то висели фотографии в рамках, картины, зеркала и прочее, были теперь выцветшие пятна. Заколоченные окна дребезжали от ветра, стремящегося проникнуть внутрь, а кое-где это ему удавалось. Нельзя сказать, что было уютно, но простыни на кровати были свежими и одеял достаточно, поэтому я благодарил Бога и Гаса, смотрителя, за эту небольшую милость. Я разделся до нательного белья, пожалев, что не надел теплых кальсон, и забрался в постель. В голове моей кружились всякие мысли, но день был длинным и утомительным, и вскоре я заснул.

Проснулся я столь же быстро, когда – не знаю точно, сколько времени прошло, – дверь моей комнаты со скрипом открылась и на пороге встала маленькая женская фигура; свет, падающий из коридора, делал ночную рубашку совсем прозрачной, и по нежным объемистым очертаниям верхней половины я понял, что фигура принадлежит Эвелин.

– Нейт, прошептала она. – Ты не спишь?

– Конечно, не сплю, – сказал я, поднимаясь. Я и в самом деле не спал, ведь она меня разбудила.

Она закрыла дверь, и в комнате стало совсем темно. Я едва различал в темноте ее фигуру; она стояла рядом, возле моей кровати, но я скорее чувствовал ее, чем видел. И прежде всего потому, что от нее исходил приятный запах, чудесный аромат цветущего жасмина. Потом чиркнула спичка – и она зажгла красную свечу, стоящую на тумбочке, – лампы в моей комнате не было.

Она стояла передо мной в мерцающем свете свечи, под полупрозрачной черной ночной рубашкой просвечивался контур ее красивых грудей, розовые кончики которых глядели на меня широко открытыми глазами. Такими же широко открытыми глазами смотрела на меня Эвелин, только лицо ее почему-то было бледным и встревоженным.

– Нейт, – сказала она, прости меня за это вторжение.

Я отбросил одеяла в сторону.

– Ты прощена.

Она забралась в постель, и я накрыл одеялами ее и себя заодно.

Она дрожала.

– Ты замерзла, – сказал я.

– Нет, – сказала она.

– Тогда почему ты дрожишь?

– Ты будешь смеяться?

– Не буду.

– Я... Я уже легла, почти заснула, когда услышала шаги по лестнице. Мне стало интересно, кто это поднимается. Вначале я подумала, что это Инга, но звуки шагов миновали комнату Инги и стали приближаться к моей.

Она прижала к себе одеяла. Я обнял ее: она дрожала, как испуганная лань.

– Когда они... эти шаги, приблизились к моей двери, они смолкли. Я подумала, что тот, кто стоит за дверью, сейчас войдет в мою комнату. Я подумала, что, может быть, это ты... после вчерашней ночи решил устроить полуночное свидание...

– Я не выходил из своей комнаты, Эвелин.

Она кивнула, как будто уже знала это.

– Напротив моей комнаты расположен вход на лестницу, ведущую на третий этаж, – он закрыт. Я даже не знаю, где ключ. Я слышала шаги, поднимающиеся по этой лестнице. Потом я слышала шаги надо мной. Над потолком моей комнаты.

– Может, это Инга?

– Не думаю. Я встала, вышла в коридор. Двери ведущие на третий этаж, были закрыты.

– Это не я расхаживал наверху. Не думаешь ли ты, что Минз мог вернуться по какой-то причине?

Она покачала головой.

– Не знаю. Смотритель здесь не живет. У него есть небольшой дом в Брэдли Хиллз. Зачем ему здесь бродить?

– Если ты беспокоишься...

– Может быть, это один из похитителей проверяет нас?

– Возможно.

Она повернулась ко мне: ее красивые глаза все еще были испуганными.

– Можно, я останусь у тебя?

– Уговорила. А как насчет Инги? Тебя не беспокоит, что она может подумать?..

– От Инги у меня нет секретов. Мы можем загородить дверь?

Я сказал, что можем; вылез из постели, пододвинул к двери комод, вытащил пистолет из саквояжа и положил его на тумбочку.

– Подвинься, – сказал я ей. Я хотел быть поближе к пистолету.

Она отодвинулась.

– Я ужасная дура.

– Этот дом напугает и Франкенштейна. – Я лег рядом с ней. – Знаешь, возможно, это твое воображение. Возможно, ты спала или слышала какие-нибудь ночные звуки...

– Ночь довольно шумная.

– Конечно. Хорошо бы тебе поспать.

– Пожалуйста, обними меня, Нейт. Обними меня.

Я обнял ее.

– Не задувай свечу.

– Не буду.

– Как только ты меня терпишь?

– Мне нравятся женщины с большими деньгами и большими грудями.

– Ты ужасный.

– Ты действительно так думаешь?

– Нет.

Ставни и окна затряслись под напором ветра; она, охваченная страхом, прижалась ко мне. Я поцеловал ее только для того, чтобы успокоить. Это имело последствия.

– Должно быть, ты меня считаешь ужасной, – сказала она после.

– Совсем нет.

– Ты думаешь, что я пустая. Думаешь, что я глупая.

– Конечно, но только не ужасная.

Она засмеялась – смех ее был хриплым.

– Я становлюсь старой, Нейт. Мои груди начинают свисать.

– Я этого не заметил. Но ничего, я в любое время с радостью приподниму их для тебя.

– Ты... ты...

Я закрыл ее рот поцелуями. Казалось, она забыла о своем похитителе или привидении, или кто там еще топал по коридору и на третьем этаже. Или она сама выдумала это, чтобы войти в мою комнату и не показаться «ужасной»?

– Эта штука выглядит очень угрожающе.

– Для меня это комплимент.

– Я имела в виду пистолет.

– А, так пистолет и должен выглядеть угрожающе.

– Ты... Ты когда-нибудь кого-нибудь убил из него?

– Да. Не так давно я убил преступника, похитившего ребенка. Поэтому Линди считает меня добрым принцем.

– Ты говоришь об этом так... небрежно.

– Я не отношусь к этому небрежно, Эвелин. Я никогда не буду пользоваться пистолетом небрежно. Тем более этим пистолетом.

– А что – этот пистолет?

Я ничего не ответил.

– Что ты имел в виду, Нейт?

– Эвелин, я ... в общем ничего.

– Что?

– Ну ладно. Слушай, я буду с тобой откровенен Я бы мог отвергнуть тебя как глупую, пустую женщину, если бы не одна вещь, которую тебе пришлось пережить. Я могу не продолжать?

– Какая вещь?

– Смерть твоего сына.

Она коснулась моего лица.

Я коснулся ее лица.

Она сказала:

– Ты тоже потерял кого-то, не так ли?

Я кивнул.

– Нейт... ты...

Я вытер лицо рукой, она стала влажной.

– Нет. Это пот. Одеял слишком много.

– Кого, Нейт? Кого ты потерял?

И я рассказал ей. Рассказывал медленно и подробно о своем отце. О том, как он из-за меня выстрелил из этого пистолета в себя. О том, что с тех пор я ношу этот пистолет, чтобы не забыть.

– Но кое о чем я забыл, – признался я. – Жизнь и смерть ничего не стоят в этом гнусном, проклятом мире. Особенно во время этой гнусной проклятой депрессии.

– Я по своей природе не философ, – сказала она, сжимая мою руку и глядя в темноту перед собой, – но я всегда думаю о том, почему в этом мире столько жестокости?

Я поцеловал ее в лоб.

Ветер стих, временами раздавалось его негромкое, убаюкивающее посвистывание.

– А почему ты не рассказываешь мне о своем сыне? Расскажи мне о своем малыше.

Она выполнила мою просьбу. Почти час она рассказывала мне о своем «прелестном и необычайно умном» ребенке. Свеча догорала, ночь близилась к концу, и маленький Винсон был единственным витающим в доме духом, но отнюдь не зловещим призраком.

* * *

Через несколько часов, когда мы спустились к завтраку, шаги в коридоре и мысли о привидениях показались мне нелепыми. На Эвелин было повседневное черно-белое платье: мне было позволено сменить водительскую форму на один из двух моих костюмов. Инга готовила яичницу с грудинкой – Гас предусмотрительно оставил в доме немного свежих продуктов, – и запахи еды, смешанные с запахами утра, бодрили нас.

Однако Инга казалась еще более угрюмой, чем обычно.

Мы сидели в кухне за скромным квадратным столом. Инга подавала нам яичницу с грудинкой и гренки, отводя в сторону свои воспаленные глаза с черными кругами под ними.

– Дорогая моя, – обратилась Эвелин к своей служанке, – должно быть, ты очень плохо спала ночью?

Инга ничего не ответила.

– Положи еды себе, дорогая, – сказала Эвелин, – и присоединяйся к нам.

Инга неохотно подчинилась. Ее светлые волосы висели плетьми, когда она начала ковырять свою пищу. Неожиданно она подняла на нас широко открытые испуганные глаза, такие же, какие были у Эвелин, когда она вошла в мою комнату.

– Мадам, если вы не против, можно я сегодня буду спать в другой комнате?

– Что случилось, дорогая?

– Кто-то постоянно стягивал с меня ночью простыни, когда я засыпала.

– Инга, – сказал я, – на вашей двери есть замок?

– Да, и я заперла ее.

– А ваши окна тоже заколочены, как и мои?

– Да.

Эвелин наклонилась вперед и впилась в служанку своими голубыми глазами:

– Ты хочешь сказать, Инга, что кто-то стягивал простыни с твоей кровати, когда ты была одна в комнате, а двери и окна были заперты?

– Да. Это случилось несколько раз. Я почти не спала.

– Не думаете ли вы, что кто-то прятался в вашей комнате? – спросил я.

– У меня был фонарь, – сказала она. – Я заглянула под кровать и в шкаф – там никого не было.

– Сегодня ночью я буду спать в этой комнате, сказал я.

Впервые за все время Инга улыбнулась мне:

– Спасибо, мистер Геллер.

– Если нам немного повезет, – весело заметила Эвелин, – до наступления ночи появится Минз, мы заберем «книгу» и будем далеко от этого «веселого» дома.

* * *

Однако Минз не появился.

Мы с Эвелин целый день гуляли по покрытому снегом и сорняками двору, пробирались между высокими голыми деревьями по тропинкам, проложенным матерью Эвелин. Часто мы брались за руки, как подружившиеся дети – впрочем, мы отчасти и были ими.

В этот вечер Гас, высокий, сухощавый, усатый старик, от которого пахло табаком, – он его постоянно жевал – открыл наконец-таки дверь, ведущую на давно пустующий третий этаж дома. Гас утверждал, что единственный ключ от этих дверей хранился у него, и так как этой дверью, кажется, давно уже никто не пользовался, смотрителю пришлось -достаточно долго – ковыряться в ржавом замке, прежде чем он сумел ее открыть.

Никаких привидений на третьем этаже мы не нашли, там стояло лишь еще несколько предметов покрытой чехлами мебели. Пол был покрыт толстым слоем пыли, на котором не видно было никаких следов.

Эвелин, стоявшая возле меня, вцепившись пальцами мне в руку, сказала:

– Наверное, я просто слышала шум, производимый ветром.

– Наверное, – согласился я.

Конечно, я не верил в дома, населенные привидениями; но к тому времени я находился под впечатлением Эдгара Кейси, сестры Сары Сивеллы и вождя Желтое Перо и начинал склоняться к мысли, что нам следует искать ребенка Линди в цилиндре какого-нибудь мага.

Следующий вечер был не менее холодным, чем предыдущий, и мы, облачившись в одеяла, вновь собрались на кухне, пили кофе и ждали, что появится, наконец, Минз, зазвонит телефон, или на худой конец материализуется какой-нибудь Богом проклятый призрак. Но ничего этого не произошло.

Мы с Эвелин провели ночь в комнате, которую освободила Инга. Мы просидели почти всю ночь, если не считать тех моментов, когда мы развлекались; Эвелин выкурила пачку сигарет, я израсходовал всю свою жвачку. Это была длинная, утомительная и незабываемая ночь, но призраки так и не появились; в коридоре, на лестнице и наверху не слышно было никаких шагов, и никто, во плоти или бесплотный, не пытался стащить с нас одеяла.

Она заснула в моих объятиях; мы полусидели, опираясь на подушки и накрывшись одеялами. Через щели в заколоченных окнах начал просачиваться свет. Эта длинная ночь кончилась.

Когда я уже вставал с кровати, я услышал, как что-то тяжелое упало на пол; я вздрогнул, и Эвелин, тоже вздрогнув, проснулась.

– Что?.. – начала было она.

Я встал и замер, глядя, как с небольшого стола у боковой стены продолжали падать книги, находящиеся между двумя надежными бронзовыми книгодержателями в виде конских голов.

Я посмотрел на нее.

Она посмотрела на меня.

Выражение наших лиц было таким, какое бывает у детей в цирке во время выступления фокусника.

Я медленно подошел к столу. Книги валялись на полу неуклюжей кучкой. Книгодержатели одиноко продолжали стоять друг против друга вплотную к стене, как и книги до того, как они попадали на пол. Казалось, кто-то столкнул их на пол – только этот кто-то должен был для этого находиться там, где была стена.

Я пожал плечами, сказал, что все это пустое, и начал одеваться. Эвелин кивнула, глядя на меня, тоже пожала плечами и отправилась в свою комнату, чтобы одеться. Мы больше не заговаривали об этом, во всяком случае за завтраком; надо сказать, мы вообще почти не разговаривали, если не считать нескольких замечаний о том, какой наступил прекрасный солнечный день.

Вскоре после завтрака в коридоре громко зазвонил телефон, напугав нас всех до чертиков. Звуки его эхом отразились в большом, полупустом доме, и Эвелин кинулась, чтобы поднять трубку.

Она держала трубку на некотором расстоянии от себя, я встал рядом и начал слушать.

– Говорит Хоган, – произнес голос Гастона Минза. – Кто у телефона?

– Это Одиннадцатый, – сказала Эвелин.

– Одиннадцатый, прошлой ночью мы не смогли привезти вам «книгу». Мы чудом спаслись.

– Чудом спаслись?

– Слушайте меня внимательно. Сегодня во второй половине дня приезжайте ко мне в Чеви-Чейс. Будьте очень, очень внимательны на дороге. Убедитесь, что за вами никто не следит. Я буду ждать вас в своем доме в половине третьего.

Мы услышали щелчок – он положил трубку.

Она посмотрела на меня, продолжая держать в руке трубку:

– Разумеется, я поеду.

– Не одна, – я сжал ее плечо. – Может повториться «несчастный случай», который произошел с Мод Кинг.

– Тогда поедем со мной. Он не сказал, что я не могу взять с собой своего шофера.

Итак, сразу пополудни я надел свою водительскую форму, сел в машину и с помощью Эвелин, указывающей мне, куда ехать, добрался до населенного пункта Чеви-Чейс в Мэриленде, недалеко от границы с округом Колумбия. Район, в который мы приехали, был жилым и богатым, хотя таких дворцов, как дом Эвелин Уолш Мак-Лин в Вашингтоне, здесь не было. Дом на Лилэнд-стрит 112 оказался большим белым двухэтажным красавцем с колоннами и широкой лужайкой, спускающейся к ограде из проволочной сетки, – этакий комфортабельный замок с тюремной оградой и установленными там и сям прожекторами на столбах. Я рискнул предположить, что в доме установлена и система охранной сигнализации – Минз не жалел денег на обеспечение собственной безопасности.

Однако ворота оказались открытыми – нас ждали или по крайней мере Эвелин – и я встал позади нее, держа в руках свою водительскую кепку, когда она позвонила у дверей. Дверь открыл высокий, стройный, симпатичный юноша лет шестнадцати в аккуратно сидящих на нем свитере с ромбовидным рисунком и серых брюках.

– Мы пришли к мистеру Минзу, – улыбнувшись, проговорила Эвелин.

Мальчик кивнул; его большие карие глаза глядели простодушным взглядом.

– Пожалуйста, входите, – сказал он, и мы вошли. Интерьер дома был таким же опрятным, как одежда мальчика. Красивая обстановка в колониальном стиле свидетельствовала о том, что живут в нем люди если и не богатые, то уж во всяком случае зажиточные.

– Кажется, отец ждет вас, – сказал мальчик.

В этот момент послышался густой голос Минза:

– Эй там, привет! Поднимайтесь наверх!

Оставив мальчика, мы поднялись по лестнице, и на площадке нас встретил Минз. В отличие от своего дома и сына, выглядел он ужасно: коричневый костюм – мятый, галстук – незатянутый, глаза воспаленные, изо рта несет спиртным, лицо красное и потное. Он провел нас в загроможденный мебелью кабинет мимо стола, на котором лежало изобретение, достойное полотна карикатуриста Руба Голдберга, – длинная доска с прикрепленными к ней четырьмя батарейками, большой лампой и отражателем.

Крупный круглолицый ублюдок тяжело опустился в кресло позади беспорядочно заваленного различными предметами стола.

– Боже, Одиннадцатый, вчера ночью мы едва унесли ноги!

– Что вы имеете в виду, Минз?

– Называйте меня Хоганом, Одиннадцатый. Я настаиваю на этом. Мы будем разговаривать в присутствии вашего шофера?

– Я же агент номер Шестнадцать, – сказал я. – Помните?

– Если вы полицейский шпион, – загадочно проговорил Минз, – ребенок Линдбергов окажется в незавидном положении.

– Расскажите нам о своем чудесном спасении, – сказал я.

Я отыскал для Эвелин стул, скинул с него несколько писем и старых газет, а сам продолжал стоять с кепкой в руке. Кепка прикрывала браунинг девятого калибра у меня под поясом.

– Я ездил туда, где находится ребенок, – мрачно проговорил Минз, наклонившись вперед и сложив руки, как для молитвы.

– Куда это? – спросила Эвелин.

– Этого я не могу вам сказать, – ответил Минз, с сожалением покачав своей массивной лысой головой. – Я дал слово этим преступникам, что никому не открою их местонахождение. Могу только сказать, что это место находится в пределах ста миль от Вашингтона.

– Вы его видели? – тихо спросила Эвелин. – Вы видели Чарльза Августа Линдберга-младшего?

– Да, – спокойно ответил Минз. Ямочки на его щеках были такими же очаровательными, как попка младенца. – Я брал ребенка на руки. У него голубые глаза, светлые волосы. На нем были вязаная шапочка, желтовато-коричневое пальто, коричневые ботинки и белые чулки. Его возраст и внешность совпадают со всем, что я видел и слышал об этом ребенке.

Эвелин посмотрела на меня тоскующими глазами – ей хотелось верить этому.

– А как насчет чудесного спасения? – спросил я.

Минз сузил глаза, вскинул голову и подался вперед.

– Вчера ночью в районе полуночи мы выехали из штаб-квартиры банды в двух машинах. Я ехал в ведущей машине. Лис с ребенком сидел во второй. Я должен был следить за дорогой на случай, если появится полиция. Увидев, что полицейские останавливают машины и обыскивают их, я должен был использовать свое изобретение, – он указал на лежащую на столе штуковину, – ... и дать сигнал машине сзади, где находился Лис с ребенком. Я должен был зажечь свет три раза.

Эвелин бросила на меня многозначительный взгляд; она казалась взволнованной. Она верила ему.

– Примерно в три часа утра, – продолжал Минз, – когда мы были уже совсем близко от Фар-Вью, я увидел впереди полицейского, останавливающего машину. Я три раза зажег свет на своем изобретении, и машина сзади повернула и поехала назад.

– Назад? – спросил я.

– В укрытие, – произнес он с драматическими интонациями в голосе.

Этому парню следовало работать диктором радио.

– В укрытии, – продолжал он, – Лис и остальные парни нервничали, как тараканы на свету. Лис сказал, что соглашение о передаче ребенка в Фар-Вью окончательно отменяется.

Эвелин посмотрела на меня с беспокойством и заметила мой скептицизм. Она повернулась к Минзу и сказала:

– Мне это кажется очень подозрительным...

Минз принял обиженный вид. Затем молча, двигаясь подчеркнуто медленно, он выдвинул ящик стола и достал из него пакет из оберточной бумаги, скрепленной красным сургучом.

– Вот ваши сто тысяч. Одиннадцатый, – сказал он. – Забирайте ваши деньги, если хотите выйти из игры.

Эвелин покачала головой.

– Я не хочу выходить из игры, пока существует хоть малейшая возможность, что мы сможем вернуть ребенка родителям. Я продолжаю игру.

Он схватил со стола конвертовскрывающую машину и перерезал шнур на пакете: бумага раскрылась, обнажив наверху зеленые купюры. Потом он сорвал с пакета ярлык и протянул его Эвелин. Она взяла его, прочитала, передала мне.

На нем были следующие две строчки:

Гастон Б. Минз.

Собственность миссис Эвелин Уолш Мак-Лин.

– Я наклеил это на пакет, – сказал он, беря ярлык обратно, – для того чтобы застраховать вас. Если я найду свою гибель, участвуя в этом предприятии, вы получите свои деньги обратно.

Уже по одному его виду я понял, что этот пакет слишком мал, чтобы вмещать сто тысяч долларов в мелких купюрах; я, однако, сказал об этом позднее. И неужели ящик его стола и был тем сейфом, в котором, как он утверждал, хранятся деньги?

– Если вы хотите, – сказал он ей, – я возобновлю переговоры с ними.

– Сделайте это, – резко сказала она. – Я возвращаюсь в Вашингтон. Держите меня в курсе событий, мы с вами выберем новое место, где будет возвращен ребенок. Но если вы меня обманываете, то закончите свою жизнь за решеткой.

Тон у нее тоже был драматичным, только она не лгала.

– Одиннадцатый, – мрачно произнес он, – вы видели внизу моего сына, не так ли? Уже одна мысль о нем не позволит мне сделать что-либо предосудительное. Этот мальчик теперь – моя жизнь.

Мы покинули Минза, его захламленный кабинет его опрятный дом и симпатичного мальчика, сели в зеленовато-голубой «линкольн» и начали разговаривать.

– Ты думаешь, что он лжет, не так ли, Нейт?

– Я знаю, что он лжет. Трудность в том, что, являясь профессиональным жуликом, он знает, что здание лжи нужно строить на тонком фундаменте правды. Он обладает кое-какой достоверной информацией – вопрос в том, где он ее взял. Насколько он близок к настоящим похитителям?

Рот ее превратился в тонкую решительную полоску.

– Я доведу это дело до конца.

– Лучше позволь мне, и я поручу довести его до конца парням из министерства финансов. Они легко выследят его сокамерника. Лиса, если он существует.

– Нет! Нет! Это может все испортить... Ребенок может пострадать...

Теперь она разговаривала, как Линдберг.

– Эти парни из министерства юстиции арестовали Капоне, – сказал я. – Они могут...

– Нет. Если ты сделаешь это, я позвоню Огдену, и он все отменит.

– Огдену?

– Огдену Миллсу. Министру юстиции.

Ее речь все больше напоминала речь Линдберга.

– О'кей, Эвелин. О'кей! Но боюсь, теперь мне придется уехать. Я отвезу тебя в Фар-Вью, но мой совет тебе – предоставь Минза властям. Ты еще можешь получить назад свои деньги и кое-какую информацию о похищении в придачу.

– Нет, – твердо сказала она.

Я проговорил с натянутой улыбкой на лице:

– Ты помнишь, какой сегодня день, Эвелин? Первое апреля. День смеха.

– Это жестоко.

– Ты сама сказала, что это жестокий мир.

– Обещай мне, Нейт. Обещай, что ты не станешь вмешиваться в мой план.

– Эвелин...

– Обещай мне! Обещай!

Она дотронулась до моей щеки; в глазах ее надежда смешалась с отчаянием.

– Хорошо, – сказал я. – Хорошо.

И я повез ее в Фар-Вью. Мы не разговаривали. Нельзя сказать, что мы злились друг на друга, но мы не разговаривали.

В комнате, где мы с Эвелин накануне ночью ждали появления призраков, я сложил свои вещи и пистолет в сумку и оставил миссис Мак-Лин наедине с домовыми. Когда я спустился вниз, Инга сказала, что мне звонили, и протянула мне сложенный листок бумаги; я сунул его в карман, не читая, потому что подошла Эвелин.

– Может быть, мне отвезти вас с Ингой в "Вашингтон? – сказал я.

– Я сама могу водить машину, – беззлобно проговорила Эвелин. – Знаешь, мне действительно не нужен шофер. Это всего лишь еще одна пустая роскошь в моей жизни.

– Эвелин, я знаю, у тебя добрые намерения. Но ты взялась за очень непростое дело.

– Я рискую только деньгами, Нейт. Если я смогу спасти этого ребенка...

– Эвелин... – Я огляделся: мы были в кухне одни. Я ждал смотрителя Гаса, который должен был отвезти меня на железнодорожную станцию. Я поцеловал ее крепким, долгим поцелуем.

– Я вернусь, – сказал я.

Она снова дотронулась до моего лица:

– Я буду ждать.

Когда я вышел из дома и направился к пикапу Гаса, она провожала меня взглядом, стоя в дверях черного хода, словно еще один призрак в этом Богом проклятом доме.

В машине я развернул листок, который передала мне Инга – сообщение было от Брекинриджа.

В нем говорилось: «Джефси получил известие от Джона».

Глава 20

Я сидел в удобном кресле возле потрескивающего в мраморном камине огня в роскошной библиотеке с высокими потолками, достойной особняка Эвелин Уолш Мак-Лин на Массачусетс Авеню; только я находился не в Вашингтоне, округ Колумбия. Я был в Манхэттене, в величественном сером доме неподалеку от Центрального парка, на Восточной 72-й стрит, нью-йоркской резиденции сенатора Морроу, тестя Линди.

Рядом за круглым столом из красного дерева с суровым видом сидели Элмер Айри и Фрэнк Уилсон, агенты Налогового управления, чьи одинаковые очки с черной оправой, черные костюмы и темные галстуки делали их зеркальными отражениями друг друга; только, глядя друг на друга, они почему-то не улыбались. Уилсон выглядел более беспокойным из этой пары: он непрестанно барабанил по столу пальцами и поглаживал свою лысеющую голову в поисках остатков волос. Айри сидел неподвижно, как статуя. Но нервничали оба.

Я тоже нервничал.

Мы ждали.

Всю вторую половину дня я с Линдбергом, Брекинриджем и профессором Кондоном находился в доме профессора; Айри и Уилсон туда не пошли, опасаясь, что за домом ведется наблюдение. У Кондона мы занимались окончательными приготовлениями, в том числе запихивали два свертка с деньгами, перевязанные шнуром, в копию старинной избирательной урны – продолговатую деревянную коробку с медными петлями и зажимами. Не знаю, делал ее первоклассный столяр из Бронкса или нет, но она не выдержала массы денег, и одна сторона ее треснула. Сверток с двадцатью тысячами пришлось нести отдельно, а коробку обмотали веревкой.

Наши действия были ответом на письмо, которое пришло Джефси с первоапрельской почтой, когда меня в Нью-Йорке не было. Содержание было следующее:

Дорогой сэр!

Приготовьте денги вечером, в субботу. Мы сообщим вам, куда и как послать их. Денги должны быдь в одной пагете; мы хотетьу чтобы вы положить их определенное место. Не бойтес, что кто-то другой заберет их; мы наблюдать внимательно. Пожалуйста дайте нам знать, если вы согласны и готовы действовать субботу вечером – если да – поместите в газету это: «Да, все в порядке».

Дело очень простой, но мы очень скоро выясним, если есть какой-нибудь ловушка. Через 8 часов вы получить адрес ребенок. Там вы найдете две женщины. Они ни в чем не виноваты.

Внизу стоял знакомый знак.

– Если передача выкупа состоится завтра ночью, – сказал я Слиму, – то я пойду с профессором.

Мы сидели в гостиной Кондона и пили чай, который подала нам жена профессора, встревоженная до того, что была сама не своя; была там и младшая Майра, на редкость неприветливая, беспокоящаяся за своего папочку. Она как раз помогала ему и Брекинриджу укладывать деньги.

Объявление со словами «Да. Все в порядке. Джефси» появилось в утреннем выпуске газеты «Америкэн».

– Я не хочу, чтобы вы пошли с ним, Нейт, – сказал Линдберг. – Возможно, они запомнили вас в первый раз и могут теперь узнать. Теперь они могут знать, что вы коп.

– Вы не должны позволить профессору сделать это одному.

– Я и не позволю. Я сам пойду с ним.

– Разумно ли это? Вы сами являетесь превосходной мишенью для похитителей.

– В таком случае окажите мне одну услугу.

– Да?

Он пожал плечами.

– Я знал, что Энн будет беспокоиться, если увидит, что я ухожу из дома с оружием.

– Я тоже так думаю.

– Поэтому я не принес его. Можно одолжить у вас ваш браунинг?

– Конечно, можно.

– Значит, вы не возражаете?

– Черт. Слим, вы окажете этим мне честь. Для меня это все равно, что я сам буду там.

Он сделал глоток чая. Потом хитро улыбнулся мне, прищурив свои проницательные глаза.

– Скажите, Нейт. Вы пытались повлиять на Айри? И Уилсона?

– Что вы имеете в виду?

Он кивнул в сторону другой комнаты:

– Те купюры. Эти деньги. Уилсон целое утро провел в конторе «Дж. П. Морган и компания», переписывая серийные номера.

Я ухмыльнулся:

– Так это же замечательно. Правда, замечательно. Вы не будете жалеть.

Он покачал головой и отпил еще немного чая.

– Полагаю, понадобилась помощь более сотни клерков, чтобы закончить эту работу. Там же более пяти тысяч купюр и не одной пары с последовательными номерами.

– Не смотрите так на меня, Слим, я не оказывал давления на Айри. Он сам достаточно умен, чтобы понимать, что записать эти номера необходимо. Но почему вы вдруг передумали?

Линдберг скривил рот.

– Айри, – сказал он и потом с восхищением добавил: – Чертовски упрямый подлец!

Я не стал задавать больше вопросов, и Слим больше ничего не объяснял, но в этот вечер, когда я ждал в огромной библиотеке Морроу с двумя агентами Налогового управления, я спросил Айри, как ему удалось убедить Линдберга в необходимости переписать серийные номера.

– Он понес какую-то благородную ахинею, – сказал Айри, – о том, что хочет сдержать обещание, данное похитителям, с тем чтобы они сдержали свои обещания по отношению к нему.

– Боюсь, Слим плохо знает жуликов.

– Да, похоже, что Линдберг не видит разницы в работе летчика и в работе детектива, – сказал Айри. – Как бы там ни было, я сказал ему, что если он не позволит нам записать серийные номера купюр, министерство финансов откажется от участия в этом деле.

– А как же его дружба с вашим боссом?

На лице Айри появилась улыбка, тонкая, как лезвие стилета.

– Даже министр финансов знает, что его министерству никак нельзя отказываться от уголовного преследования людей, совершивших тяжкое преступление. Именно в этом нас могли обвинить, если бы мы не переписали номера этих денег.

– И это убедило Слима?

– Не сразу, – сказал Айри, покачав головой. – Мы ушли от него, отказавшись от ведения этого дела, и до сегодняшнего утра от него не было никаких известий.

– Он мог в конце концов связаться с министром Миллсом.

– Возможно. Но это ничего не дало бы ему. Он дал нам добро.

– Миллс?

– Линдберг. И все купюры во втором пакете, те двадцать тысяч, являются исключительно золотыми сертификатами.

– Золотыми сертификатами?

– Да. Купюры по пятьдесят долларов. Четыреста штук. Засечь их кассирам в банке будет проще простого.

– Хорошая мысль, Элмер.

– Благодарю вас, мистер Геллер, но идея использовать золотые сертификаты принадлежит Фрэнку. Купюры меньшего достоинства тоже главным образом являются золотыми сертификатами.

Я кивнул и улыбнулся Уилсону, который кивнул и улыбнулся мне в ответ. Мы были как одна большая счастливая семья – три копа, сидящих в роскошной библиотеке, в то время как эксцентричный профессор и знаменитый летчик с семьюдесятью тысячами долларов где-то в ночи передавали деньги каким-то самозванцам.

Ранее, в тот же день, когда мы с Линдбергом разговаривали о зарегистрированных купюрах, я попытался склонить его к еще одному компромиссу, однако моя попытка не увенчалась успехом.

– Почему бы вам, – сказал я, – не позволить Айри и, возможно, нью-йоркским копам следовать за вами туда, где состоится передача денег, чтобы затем секретные агенты устроили облаву в этом районе?

Он резко покачал головой:

– Об этом не может быть и речи. Это слишком опасно...

– Совсем не опасно. Копы могли бы выдавать себя за таксистов, пьяниц, водителей грузовиков, прачек, священников... Секретные агенты полиции делают это все время и хорошо делают.

– Этих похитителей не так легко будет обмануть, Нейт. Они будут действовать предельно осторожно и с подозрением относиться ко всему.

– Слим, что подозрительного в том, что мимо них проедет фургон с молоком или пройдет подвыпившая компания студентов колледжа? Вполне естественно, что на улицах будут люди, даже ночью – особенно ночью, когда, возможно, и произойдет передача выкупа.

Но он и слышать об этом не хотел.

Позднее Айри подтвердил, что обращался к Линдбергу с таким же предложением, но безрезультатно; не помогли ему и ссылки в этом контексте на заинтересованность в таком развитии событий министра финансов.

Таким образом, людей, которые мыслили как копы, участвовало в деле Линдберга в два раза меньше, чем тех, которые мыслили иначе, и удачный исход его представлялся мне весьма проблематичным.

* * *

Я пробыл у Кондона целый день и часть вечера, когда примерно без пятнадцати восемь зазвенел дверной звонок; Майра открыла дверь, и таксист – она описала его как молодого, худого и темного – сунул ей конверт, быстро вернулся к своему такси и уехал, прежде чем один из нас успел остановить его или даже записать его номерной знак.

Линдберг вскрыл конверт и начал читать письмо; рядом стояли Кондон и Тэрекинридж.

Я шагнул было, чтобы взглянуть на письмо, однако увидел, что на мальчишеском лице Слима появилось хмурое выражение, и остановился. Он покачал головой – нельзя.

– Вы не участвуете в этом, Нейт, – сказал он. – Мы поедем на машине профессора. Вы же поедете к центру Манхэттена и присоединитесь к парням из Налогового управления. И будете ждать.

Я раздраженно вздохнул:

– Обычно вы мной не командовали, Слим. Не похоже, что это мне нравится.

Он поднял руку, как будто собирался положить ее на мое плечо, но по выражению моего лица понял, что я не оценю этого жеста.

Он сказал:

– Я знаю, что вам не нравится, как я делаю это. Но вы всего лишь консультант, вы здесь даже не полицейский. Я не хочу, чтобы вы знали, куда мы идем... – Он сжал письмо, слегка скомкав его – ... и не хочу, чтобы вы пошли за нами.

– Зачем мне идти за вами? Мой пистолет у вас.

Он застенчиво улыбнулся, стушевался, потом шагнул вперед, положил руку мне на плечо и сжал.

– Обещайте мне, Нейт.

Опять меня просили дать обещание, которое мне не хотелось сдерживать. И все-таки я кивнул.

– Благодарю вас, – он посмотрел на Брекинриджа. – Я попрошу вас остаться здесь, с семьей профессора, Генри.

Брекинридж кивнул, как обычно, несколько уныло, но с достоинством.

Дочь Кондона принесла отцу пальто и шляпу и помогла ему их надеть, умоляя его беречь себя. Профессор, пучеглазый и краснолицый, спокойный, как морж во время жары, сказал:

– Позвольте мне взять посылку, – и схватил обмотанную веревкой треснувшую урну для голосования и заодно отдельный пакет с двадцатью тысячами долларов в золотых сертификатах.

Линдберг, который относился к деньгам равнодушно и даже с некоторым презрением, не обратил на это внимания, и двое мужчин торопливо пошли к стоящему перед домом «форду купе». Линдберг сел за руль, Джефси – рядом, с выкупом на коленях; машина поехала по улицам, свернула на юг и исчезла из виду. Прошло четыре часа, близилась полночь, мы сидели в библиотеке Морроу, и от Линдберга с профессором не было ни слуху ни духу.

– Возможно, они мертвые валяются где-нибудь в канаве, – предположил я.

– Если это действительно так, – сказал Уилсон, – то мы не виноваты.

– Скажи это прессе, – мрачно сказал Айри.

– Удача, джентльмены!

Зычный, чрезмерно мелодичный голос принадлежал не кому иному, как профессору Джону Ф. Кондону, который вошел в комнату с распростертыми руками, словно собирался кого-то обнять. Я не стал кидаться ему в объятия и остался сидеть.

Следом за профессором вошли Линдберг и Брекинридж; все мужчины были в пальто и шляпах, кроме Слима, который был без шляпы с самого начала. За ним торопливо вошли слуги Морроу и начали собирать пальто и головные уборы.

– Мы передали выкуп, – сказал Линдберг, сунув руку в карманы пиджака, – и получили записку с указанием дороги. – Он улыбнулся улыбкой, в которой радость соседствовала с отчаянием.

Он положил на стол небольшую записку, и мы все сгрудились вокруг него. Ее содержание было следующим:

Мальчик находится на зудне «Нелли».

Зудно небольшой, 28 футов длина, на этот зудне находятся два человек. Они ни в чем не виноват.

Вы найдете лодку Между Хорснек Бич и Гэй Хед возле острова Элизабет.

Обычной подписи в виде кругов и отверстий не было, но почерк был тем же.

– Я уже договорился, чтобы нам предоставили самолет-амфибию, – сказал Линдберг, глаза которого сверкали, как угольки. – Мы вылетаем на рассвете.

– Прошу вас, садитесь, джентльмены, – сказал Айри, указывая в сторону стола и посмотрев сначала на Линди, профессора и Брекинриджа и затем на меня и Уилсона. Мы все подошли к столу и сели.

Линдберг и Кондон начали свой рассказ, причем рассказывал главным образом первый, а второй лишь комментировал те моменты, когда ему приходилось играть главную роль в этой мелодраме.

В записке, которую им передал таксист, было сказано чтобы они ехали по Тремонт Авеню до дома 3225, где находились теплица Д. А. Бергена и цветочная лавка. Перед входом в цветочную лавку стоял стол, под которым прикрытое камнем лежало письмо. В письме говорилось, чтобы они перешли улицу, дошли до ближайшего угла и по Уиттемор Авеню пошли на юг. Они должны были принести деньги. Кондон, как было сказано, должен был идти на встречу один. Его ждали.

– Когда мы подошли к Уиттемор Авеню, – сказал Кондон, наклонившись вперед и глядя на собеседников слезящимися, но внимательными глазами, – я понял, что эти хитрые похитители повторяют меры предосторожности, принятые ими при первой встрече.

– Это почему? – спросил Айри.

Уилсон делал записи.

– Уиттемор Авеню, – сказал Линдберг, – это грунтовая дорога, проходящая параллельно кладбищу святого Реймонда.

Еще одно кладбище.

Профессор поднял палец в воздух, словно проповедник, толкующий об аде и рае.

– Второй раз, – сказал он, – наша встреча состоялась в субботу. И второй раз она проходила... – Он обвел всех нас многозначительным взглядом; в оранжевом свете, падающем на него от камина, он был похож на престарелого начальника отряда бойскаутов, рассказывающего у костра своим питомцам нестрашную историю о привидениях – ... в обиталище мертвых.

– Как я уже сказал полковнику, – делился с нами Кондон, подмигнув Айри, который никак не среагировал на эту фамильярность, – я слышал, что итальянские гангстеры часто хаживают на кладбище...

Хаживают?! Вот тебе и доктор педагогических наук. Шут какой-то.

– И эти две наши встречи на кладбищах, – продолжал Кондон, – укрепили меня во мнении, что эта банда состоит из членов мафии и этого скандинава.

К счастью, в этот момент Линдберг продолжил свой рассказ:

– Кондон встал возле машины и при свете фонаря стал читать письмо, надеясь привлечь внимание наблюдателя, которого, возможно, поставила там банда. К нам направился мужчина в коричневом костюме с опущенным на лоб полем коричневой фетровой шляпы; он довольно сильно сутулился.

Проходя мимо машины, он прикрыл нижнюю часть лица платком и внимательно посмотрел на двух наших героев. Когда этот несомненный наблюдатель исчез из поля зрения, Линдберг хотел выйти из машины, но Кондон остановил его – в записке было сказано, что профессор должен идти один.

Однако Джефси не проявил такого же педантизма в отношении других изложенных в записке требований: оставив в машине коробку и пакет с деньгами, он со словами «сначала я хочу поговорить с Джоном» пошел не на юг по Уиттемор Авеню, а свернул на восток: «Это позволило мне заглянуть за большинство надгробных камней и осмотреть кусты, выходящие на улицу».

Однако, вглядываясь в «жуткую полутьму» кладбища, Кондон ничего, кроме теней, не увидел.

Миновав ворота кладбища, Кондон повернулся и медленно пошел назад; потом он крикнул Линдбергу: «Кажется, здесь никого нет, полковник».

И тогда из-за надгробного камня раздался голос:

– Эй, доктор!

Над одной из могил выросла фигура, похожая на призрак.

– Эй, доктор, сюда!

И Кондон, и Линдберг услышали этот голос, который они описали как «гортанный».

Кондон пошел по направлению к надгробному камню, но фигура начала уходить, и профессор последовал за ней в глубину кладбища, где после зигзагообразного перемещения между могилами фигура припала к земле у ограды.

– Я сказал ему: «Зачем вы там сидите? Встаньте, если хотите поговорить со мной!» – заговорил Кондон, театрально жестикулируя. Линдберг не обратил на это внимания. Но Уилсон перестал писать, посмотрел на меня и слегка завращал глазами. Кондон продолжал: – Он спросил, помню ли я его после прошлой субботней встречи на кладбище Вудлоун? Я сказал, что помню. Он спросил «У вас есть деньги?» И я сказал: «У меня нет их с собой. Они в машине».

Потом «кладбищенский Джон» спросил, вооружен ли полковник Линдберг, и профессор сказал, что нет («Я солгал», – заявил он, гордясь собой), и затем «кладбищенский Джон» стал требовать деньги.

– Я отверг это требование, – сказал нам Кондон. – Я сказал: «Я не дам вам никаких денег, пока вы не дадите мне расписку!»

– Расписку? – спросил я. – Вы попросили у похитителя расписку?

– Это было что-то вроде делового соглашения, – неохотно, как бы оправдываясь, сказал доктор. – Я вполне имел право потребовать у него расписку, выплачивая такую сумму.

Айри казался потрясенным; на лице Уилсона, который снова перестал делать записи, появилось выражение человека, рассматривающего дерьмо у себя на ботинке.

– Затем я потребовал у него записку, где указано местонахождение ребенка, и вот она, эта самая записка, джентльмены, – он указал на небольшой листок бумаги, который по-прежнему лежал на столе, похожий на салфетку под стакан с коктейлем.

– Да, – сказал я саркастично, – но где ваша расписка?

Профессор проигнорировал мои слова. Он продолжал рассказывать, как «Джон» сказал, что ему нужно пойти и приготовить записку: он будет отсутствовать несколько минут, и за это время Джефси должен успеть сходить к машине и вернуться с семидесятью тысячами долларов.

– И тут, – проговорил Кондон с царственной осанкой, – я сделал ловкий ход – я выторговал у него двадцать тысяч долларов.

– Вы – что?! – спросил Айри, вытаращив глаза за линзами в черной оправе.

Кондон засиял, округлив свои румяные щеки, и сказал:

– Я сказал ему: «Джон, полковник Линдберг не так богат. Сейчас трудные времена, депрессия – он не смог собрать еще двадцать тысяч. Но я прямо сейчас могу сходить к этому автомобилю и принести вам пятьдесят тысяч».

Уилсон уронил свою записную книжку и закрыл глаза рукой. Выражение лица Айри оставалось каменным, однако шея покраснела, как раскаленная кочерга. Слим, который, кажется, почувствовал, что совершена большая ошибка, беспокойно заерзал на стуле.

Кондон ничего этого не заметил – он с головы до ног был пропитан самодовольством.

– И Джон сказал: хорошо, полагаю, если мы не можем получить семьдесят, мы возьмем пятьдесят.

– Вы знаете, что вы сделали? – спросил его Айри.

– Ну конечно знаю. Я сберег для полковника Линдберга двадцать тысяч долларов.

– Эх, голова садовая, – сказал Айри.

Кондон прищурился, на лице его появилось простодушно-глупое выражение.

– Я что-нибудь сделал не так?

– В пакете, который вы оставили в машине, – сказал я, – лежали пятидесятидолларовые золотые сертификаты, крупные купюры, которые легко обнаружить. В урне для голосования самые крупные купюры были достоинством в двадцать долларов – они не так бросаются в глаза.

Кондон подумал над этим. Потом собрал все свое достоинство и сказал:

– Будь у меня возможность, я бы снова сделал то же самое, я бы сэкономил для полковника Линдберга даже последний цент, – и он улыбнулся Линди, который ответил ему слабой улыбкой.

Примерно через пятнадцать минут после того, как Кондон двинулся к машине за деньгами, а «кладбищенский Джон» отправился куда-то за бумагой и карандашом (!), они снова встретились в том же месте в «обиталище мертвых». Кондон передал «Джону» урну для голосования с деньгами, а «Джон» передал профессору запечатанный конверт, велев вскрыть его не ранее чем через шесть часов. «Джон» посмотрел на деньги и заявил, что они его устраивают; Кондон пообещал «Джону», что если это «плутовство», то он.

Кондон, если понадобится, эту банду; из-под земли достанет!

Должно быть, это напугало их до смерти.

В то время, когда профессор находился на кладбище, – сказал Линдберг, и Уилсон принялся с большой скоростью записывать его слова, – тот парень коричневом костюме, которого мы видели раньше, прибежал по другой стороне улицы со стороны Уиттемор Авеню. Он снова закрывал лицо платком и, проходя мимо машины, сморкался так громко, что его, наверное, было слышно за квартал.

– Вы видели его лицо? – спросил Айри.

– Издалека, – сказал Линдберг. – Он добежал до одного места на некотором расстоянии от меня и уронил платок – я решил, что это какой-то сигнал.

– Полковник, вы слышали голос «кладбищенского Джона», – сказал Уилсон, подняв голову от записной книжки. – Как вы думаете, сможете вы узнать по голосу?

Слим без колебаний покачал головой.

– Голос его я помню довольно хорошо. Но сказать, что смогу опознать человека по этому голосу... нет, наверное, не смогу.

– Так я смогу, – заявил Кондон, хлопнув рукой по столу. – Слух и ночное зрение у меня исключительные. Я смогу описать его сотрудникам... Это мужчина с продолговатым лицом, выступающими скулами и миндалевидными глазами...

– Вызовите сюда художника, специалиста по словесным портретам, – сказал Айри Уилсону. Тот кивнул, положил записную книжку в карман и вышел. Айри принялся осведомляться у Кондона о различных деталях; Слим встал, обошел стол и сел рядом со мной.

– Нейт, – сказал он, – вы полетите с нами?

– Искать судно «Нелли»? Конечно, если вы хотите этого.

– Я хочу этого. Может, вам лучше лечь на диван и немного поспать. Уже второй час. Мы выезжаем на рассвете.

– О'кей, – сказал я, зевнув. Потом отодвинулся от стола, потянулся и встал.

– Знаете, меня одно удивляет.

– Что же?

– Да... – Я ухмыльнулся. – Вы всегда играли честно, по правилам, и я несколько удивлен тем, что вы не подождали шесть часов, как было сказано, прежде чем вскрыть этот конверт.

– А, так я хотел подождать, – сказал Слим, – но доктор Кондон меня отговорил.

Глава 21

Когда мы добрались до взлетно-посадочной полосы, было еще темно. Мы выехали из Манхэттена около двух утра и направились в Бриджпорт, штат Коннектикут; Линдберг вел машину, Брекинридж сидел впереди, Кондон, Айри и я – на заднем сиденье. Уилсон остался для «координации» – только непонятно, чего. Я, прислонившись к запертой дверце, быстро заснул, в то время как Джефси, сидевший между мной и Айри, с остекленевшими глазищами, словно большой ребенок, попеременно то сдавленно хихикал, радуясь тому, что ему удалось лишить похитителей четырех сотен пятидесятидолларовых золотых сертификатов, то сыпал цитатами из Шекспира.

Я ненадолго проснулся, когда машина остановилась, увидел, что Линди совещается с руководством аэропорта и несколькими морскими офицерами, и быстро сообразил, что наш самолет еще не прибыл. Я видел, как мужчина средних лет в гражданской одежде, по-видимому, начальник аэропорта, протянул Линди небольшой, но пухлый сверток, и Линди, улыбнувшись, с благодарностью взял сверток и пожал мужчине руку. Я опустил голову, намереваясь еще поспать; Кондон, сидевший рядом со мной и кажется, ни разу не сомкнувший глаз, словно сторожевой пес, зыркал вокруг подозрительными глазами.

Разбудил меня ужасный стрекочущий рев; я резко выпрямился, решив, что наступил конец света. Кондона рядом не было. Я вышел из машины и за взлетно-посадочной полосой над синевато-серой поверхностью залива Лонг-Айленд увидел сверкающее восходящее солнце. Еще выше в небе делало разворот приближающееся к нам огромное серебряное летающее судно.

– Самолет-амфибия Сикорского! – заорал Айри, чтобы перекричать грохот. Он стоял позади меня, его пальто развевалось на ветру, одной рукой он придерживал шляпу. Хотя дул легкий ветерок, это сильное движение воздуха было вызвано главным образом приземляющимся самолётом.

Айри приблизился ко мне.

– Это замечательно! – заорал он мне почти прямо в ухо. – Мы сможем заметить судно «Нелли» с воздуха и сесть на воду возле него.

Я кивнул. Только мне не было понятно, почему он сказал «мы». Я никогда не летал на самолётах и не имел желания подниматься в воздух.

Когда большая серебряная птица села, замедлила свое движение и аккуратно развернулась на полосе, а ее пропеллеры из смутного пятна превратились в лопасти, к ней подошел Линдберг. Я остался стоять на своем месте, в то время как он, полковник Брекинридж и Айри собрались возле самолета. Слим осмотрел его и переговорил о чем-то с летчиком.

Кондон, стоявший рядом со мной, взирал на чудо техники с некоторым беспокойством.

Линдберг открыл дверцу кабины и положил туда узел, который ему дал сотрудник аэропорта. Затем он подошел к нам и улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. В этот день в его лице появилось что-то новое, чего я раньше не видел. Я никак не мог понять, что это было.

– Все в порядке, джентльмены, – бодро сказал он.

Надежда. Вот что это было: она пряталась в морщинках вокруг его глаз, в напряженных уголках его рта, когда он улыбался.

– Мне бы хотелось, чтобы вы полетели с нами, доктор, – сказал Линди Кондону. – Надеюсь, вы не боитесь летать на самолетах?

Джефси приподнял подбородок и сказал:

– Сэр, я за вами хоть на край света пойду.

Линди повернулся ко мне:

– Ну а вы, Нейт?

– Слим, если бы Бог хотел, чтобы я летал, то я родился бы с парашютом... и все равно бы не рискнул полететь.

– Но вас не Бог просит сегодня – я прошу.

Я вздохнул:

– Зачем я вам там? Кто-то же должен остаться с машиной?

– За машиной кто-нибудь присмотрит. К тому же вы с нами занимаетесь этим делом почти с самого начала. Вы заслужили право присутствовать при его завершении. – Он сжал мою руку, сжал сильно. – Мы привезем Чарли обратно, Нейт. Летим с нами.

Я согласился.

Разумеется, управлял самолетом Линдберг, а Брекинридж – который, как и многие другие друзья Слима, тоже был летчиком – занял место второго пилота. Кондон и Айри сидели за ними, а я сидел за Кондоном и Айри. В одном из углов самолета лежал узел Линдберга; он развязался, обнажив свое содержимое: завернутую в одеяло детскую одежду и бутылку молока.

Линдберг положил руки на штурвал, вздохнул удовлетворенно и включил на полную мощность двигатели Сикорского. Мы начали подниматься в воздух, и я почувствовал, как мой желудок уходит в пятки. Ретроспективно я осознал, что взлет был плавным, однако в тот миг мне показалось, что все гайки, болты и винты, скрепляющие этого механического зверя, разлетаются в разные стороны. Рев пары двигателей был оглушающим, и когда Линдберг медленно развернул воздушное судно над полем, я с радостью подумал о том, что не успел позавтракать.

Линдберг направил самолет в сторону восходящего солнца, и мы полетели вдоль атлантического побережья Коннектикута. Я сидел с закрытыми глазами, кресло подо мной гудело и вибрировало. Долетев до северной оконечности пролива Лонг-Айленд, мы направились к острову Мартас Виньярд, однако я не подозревал об этом.

Я пытался успокоить себя мыслями, что за штурвалом сидит самый знаменитый в мире летчик. Тебе повезло, говорил я себе, что свое первое воздушное путешествие ты совершаешь в самолете, которым управляет такой летчик. И в то же время я понимал, что этот самый летчик является одним из самых безрассудных и бесшабашных авиаторов, каких знал свет.

В конце концов, когда гудение самолета и даже вибрация моего сиденья начали меня убаюкивать, я посмотрел в окно на спокойную синюю мерцающую поверхность пролива. Его вид тоже навевал на меня сон. Сверху мир казался несколько абстрактным, состоящим лишь из цвета, очертаний и узоров. День был на удивление ясным – идеальный день для поисков. В кабине, как по заказу, было достаточно прохладно, чтобы молоко в бутылке не прокисло.

Только я успокоился, как заговорил Кондон. Я не мог различить его слов, но произносил он их сосредоточенно и с серьезным видом.

Через некоторое время я похлопал Айри по плечу, он наклонил голову назад, и я сказал:

– Скажите мне, о чем бормочет этот старый хрыч?

– Читает выдержки, – ответил Айри, глаза которого были стеклянными.

– Выдержки?

– Из Песни Соломона.

Неожиданно грохот двигателей Сикорского показался мне благодатью.

Несмотря на то что я сидел сзади, мне хорошо были видны оба пилота, и через какое-то время я заметил, что Линдберг передал рычаг управления Брекинриджу. Это было почти облегчением для меня, поскольку из этих двух полковников именно Брекинридж производил впечатление уравновешенного человека, и я мог не опасаться, что он начнет демонстрировать фигуры высшего пилотажа.

Однако почти сразу после этого мы начали терять высоту.

Это чертово судно начало падать как камень.

– Слим! – воскликнул Брекинридж, пытаясь скрыть охватившую его панику. – Я хочу набрать высоту, а он...

Линдберг немедленно взялся за штурвал, выровнял самолет и вновь уступил штурвал Брекинриджу. Я заметил, что Линди слегка улыбается. Брекинридж сделал глотательное движение, выражение лица у него было недоуменным.

А я, разумеется, уже давно умер от сердечного приступа.

Немного погодя Брекинридж снова закричал:

– Я пытаюсь повернуть вправо, а он поворачивает влево! Что, черт возьми, с ним случилось?..

Линдберг вновь взял управление на себя и легко повернул самолет, накренив его, направо.

Брекинридж внимательно посмотрел на своего друга. Потом на лице его появилась неторопливая улыбка.

– Ах ты плут!

Плут?

Тут Линдберг не выдержал и начал смеяться. Я никогда не слышал, чтобы он смеялся, чтобы он так смеялся.

Брекинридж смотрел на него с улыбкой.

– Ты переключил провода на этой машине, когда осматривал ее.

Смех Линдберга, заполнивший кабину, заглушил даже шум двигателей. Он смеялся так же заразительно, как студент колледжа, живущий в общежитии, который увидел, что на вошедшего к нему в комнату приятеля вылился кувшин воды. Айри посмотрел на меня – лицо его было белее, чем его рубашка. Кондон, кажется, молился.

Линдберг наклонился, что-то отрегулировал под приборной панелью, напротив Брекинриджа, и сказал:

– Я тебя достал. Генри. Я тебя достал.

– Ах ты негодник! Ах ты плут!

– Ах ты сукин сын! – сказал я.

Линдберг обернулся и посмотрел на меня сперва испуганно, потом смущенно.

– Я не хотел пугать вас, Нейт. Просто время от времени я люблю пошутить над Генри.

– Имейте в виду, что я не взял с собой запасного нательного белья, о'кей?

– О'кей, – отозвался Линди, смущенно улыбнувшись. – Я прошу прощения. Забыл, что это ваш первый полет.

Я положительно воспринял то, что в Слиме проснулся известный специалист по розыгрышам, но не выразил большого восторга по этому поводу. Я закрыл глаза. Даже поспал немного.

Разбудил меня голос Айри, который сказал мне:

– Приехали.

Я посмотрел в окно и увидел внизу пятно на синем фоне.

– Это остров Каттиханк, – сказал Айри. – Первый из группы островов, носящих имя Элизабет.

Самолет начал падать, и мой желудок кувыркался. Тем не менее, я продолжал смотреть вниз, где полдюжины точек начали превращаться в катера береговой охраны; стали заметны также фигурки военных моряков. Линдберг убавил газ настолько, что я сумел разглядеть несколько судов, покачивающихся на якоре недалеко от берега. Скоро мы летели уже так низко что едва не касались крыльями воды; затем двигатели снова набирали обороты, когда Линди поднимал самолет и разворачивал его, чтобы снова опуститься.

В конце концов я привык к этому; я действительно привык к этому. И с тех пор я уже никогда не боялся летать на самолетах – ведь я пережил бреющий полет с отчаянным летчиком-асом за штурвалом, когда мы играли в салки с покачивающимися мачтами судов.

В течение шести часов мы делали круги, взмывая вверх и падая вниз, чтобы пролететь над десятками судов и прогулочных яхт, однако мы так и не увидели «небольшое зудно „Нелли“».

Около полудня Линдберг покинул район поисков; некоторое время гидроплан с ревом летел строго вперед и затем снова начал спускаться; из окна я увидел на поверхности воды белые барашки, и еще через пару минут мы приземлились в бухте Баззарда. По воде мы подъехали к острову Каттиханк, и я был счастлив ступить ногой на относительно твердую, сухую землю, которую олицетворял собой тряский деревянный причал.

Нас дожидалась целая толпа репортеров. Они мелкими шагами устремились за нами, засыпая всех нас вопросами, в то время как Линдберг стойко шагал вперед, не обращая на них внимания. Они приставали к нему, пытаясь выяснить, кем являются Кондон, я и Айри, но Линдберг не удостоил их даже взглядом.

– Ну-ну, ребята, – сказал Брекинридж, отмахиваясь от них. – Пожалуйста, оставьте нас в покое. Нам нечего вам сказать.

Они оставили нас ненадолго, и за это время мы спокойно пообедали в старой гостинице «Каттиханк Отель». Кондон ел с завидным аппетитом; я тоже смог немного поесть. Аппетит у Брекинриджа и Айри был умеренным. Линдберг, лицо которого побледнело, а взгляд потускнел, вообще ничего не ел, на наши редкие вопросы он отвечал лишь монотонным мычанием.

После обеда мы вернулись к самолету Сикорского, и вторая половина дня в точности повторила первую, только шуток больше не было: Линди молча прочесал все побережье вплоть до южного Массачусетса, однако нигде не было судна, похожего на то, которое мы искали. Мы безмолвно смотрели из окон вниз, наши глаза ныли от напряжения.

Приближалась ночь.

– Почему-то осечка вышла, – наконец смирился Линдберг. – Возможно, их отпугнула активность береговой охраны.

Брекинридж, сидевший на месте второго пилота, кашлянул и сказал:

– Кажется, в данный момент нет смысла продолжать поиски.

Линдберг ответил ему тем, что сделал последний круг над проливом, пролетев почти над уровнем моря; потом самолет набрал высоту, выровнялся и повернул домой, на юго-восток.

Мы приземлились на взлетно-посадочной полосе в Лонг-Айленде. В загородном авиационном клубе, неподалеку от Хиксвилля, нас ждала машина – об этом позаботился Линдберг. Мы все влезли в нее и молча доехали до Манхэттена. Узел с одеялами, детской одеждой и молоком остался в гидроплане. Молоко к этому времени, должно быть, все равно прокисло.

Линдберг заговорил только тогда, когда машина остановилась перед светофором на 3-й Авеню.

– Я довезу вас до дома, профессор.

– Прощу вас, не надо, полковник, – сказал Кондон; он опять сидел между мной и Айри на заднем сиденье. – Выпустите меня здесь. Я прекрасно доберусь до дома на метро.

– Я довезу вас, – голос Слима был на удивление холодным.

– В этом нет необходимости, – в голосе Кондона явно сквозило отчаяние.

– Ладно. – Линдберг остановил машину напротив перехода, ведущего к одной из станций метро. Он повернулся и посмотрел на нас. Лицо его было изможденным и мрачным. – Знаете, нас обманули.

Кондон ничего не сказал. Его губы под длинными усами дрожали.

Линдберг вышел из машины и выпустил Кондона; при этом мне самому пришлось выйти из машины, и я услышал, как Слим холодно сказал:

– Ну, профессор, сколько я вам должен за ваши услуги?

Мне показалось, Кондон сейчас расплачется. Он опустил голову, и лицо его при этом было ужасно несчастным. Невероятно, но мне стало жаль старика.

– Вы... Вы мне ничего не должны.

Кажется, Линдберг в этот момент несколько смутился.

– Было бы лучше, если бы вы позволили мне возместить вам...

– Нет, – проговорил Кондон с долей достоинства. – Я никогда не беру денег у людей, которые беднее меня.

Кивнув Линдбергу и затем мне, он спустился к станции метро.

После того как Линдберг высадил Айри и Брекинриджа на соответствующих остановках Манхэттена, я пересел на переднее сиденье, и мы отправились в Хоупуэлл. Я вновь заснул, и когда проснулся, мы уже ехали по дебрям Нью-Джерси.

Линди посмотрел на меня и печально улыбнулся:

– Ожили, Нейт?

– Да как сказать. Как вы себя чувствуете?

– Я думаю. Как вы считаете, этот старик нас надул?

– Кондон? Не знаю. Я все думаю о тех спиритах из Гарлема, которые знали о нем еще до нас.

Линдберг кивнул:

– Я пока еще не списываю со счета его и выкуп, который я заплатил. Завтра я снова отправлюсь на поиски.

Я пожал плечами:

– Возможно, вы были правы, когда сказали, что их отпугнула береговая охрана. Они могли замаскировать «Нелли», спрятать судно в какой-нибудь небольшой бухте.

– Это возможно, – с радостью согласился он. -Когда мы приедем домой, я позвоню в аэропорт Ньюарка, чтобы мне подготовили моноплан.

– Отлично.

Некоторое время мы ехали молча; по обе стороны дороги был лес.

Потом он сказал:

– Вы завтра сможете полететь со мной на поиски? Мы с вами будем одни.

– Ну... о'кей. Но только чтобы без всяких розыгрышей, о'кей?

Он выжал из себя улыбку:

– О'кей.

С Армуэлл-роуд он свернул на грунтовую Федербед-Лейн. Вскоре впереди показался большой дом; несмотря на то что приближалась полночь, несколько его окон были освещены. Люди не спали.

– О Боже, – сказал он. – Это будет нелегко. Вы только посмотрите!

– Куда?

– На детскую.

В этой угловой комнате на втором этаже горел свет – окно ее светилось, словно маяк. Мать в ней с нетерпением ожидала своего ребенка.

Глава 22

Для особняка на Массачусетс Авеню эта гостиная была маленькой; несколько диванов, сгруппировавшихся вокруг одного из раскиданных там и сям мраморных с золотыми прожилками каминов, в которых лениво потрескивал огонь, создавали уютную, даже интимную атмосферу. Лестница без перил у одной из стен вела на балкон, расположенный по всему периметру комнаты, глядя на который создавалось впечатление, что находишься где-то внизу, ниже уровня пола.

Эвелин удобно расположилась у подлокотника одного из диванов, будто позировала для портрета в классическом стиле, только на ней опять был простой желто-коричневый купальный халат в клетку, который я уже видел во время моего первого визита к ней. Бриллианта Хоупа нигде не было видно. Возможно, его в тот момент носил пес Майк, но и пса нигде не было видно. В полумраке ее лицо казалось красивым, но усталым и печальным, точнее меланхоличным – ведь богатые не печалятся, а впадают в меланхолию.

Я сидел рядом, и хотя она в тот момент была не в духе, наслаждался ее близостью. Мне нравилась эта женщина, несмотря на ее возраст и эксцентричность. Она была хорошим человеком с добрым сердцем... и пахло от нее тоже хорошо. У нее были большие твердые груди и она была очень, очень богатой. Разве такая может не понравиться?

Но ее меланхолия была заразительной. Мной завладело отвратительное чувство, что все мы – Линдберг, Брекинридж, Шварцкопф, Кондон, агенты Айри и Уилсон, командор Кертис, Эвелин Уолш Мак-Лин и коп из Чикагского полицейского управления Натан Геллер – отправились в какое-то дурацкое путешествие, и там, куда мы пришли, не было, да и не могло быть, никакого ребенка. Через месяц и неделю после похищения вероятность того, что ребенок благополучно вернется домой, была такой же эфемерной, как и вероятность, что Чарльз Август Линдберг начнет, наконец, внимать голосу рассудка.

На рассвете в понедельник, сразу после безуспешных воскресных поисков на самолете-амфибии Сикорского, мы с Линдбергом вновь поднялись в небо; аккуратно пилотируя моноплан Локхид-Вега, Одинокий Орел прочесывал прибрежные воды Атлантического океана, и Одинокий Пассажир – я – помогал ему в этом. Полет больше не доставлял мне неприятных ощущений – возможно, причиной этому был Слим, который летал на этот раз гораздо спокойнее, не пикировал неожиданно для меня и не проносился, как окаянный, над самой поверхностью воды. Он захватил с собой одеяло и небольшой чемодан с одеждой Чарли, однако молока на этот раз не было. Мы кружили над островами Элизабет, над Мартас Виньярд, катера береговой охраны по-прежнему патрулировали пролив, поверхность которого в этот день была темно-голубой, как и поверхность знаменитой побрякушки.

Однако никакого судна, похожего на «Нелли», мы так и не увидели, и к полудню лицо Линди окаменело от отчаяния. Он не говорил этого, но я знал, что он думал о командоре Кертисе и норфолкском комитете, когда с наступлением сумерек он, прежде чем возвращаться в аэропорт, полетел на юг аж до самой Виргинии.

Прошлой ночью Слим вернулся в Хоупуэлл с пустыми руками и начал утешать выбежавшую ему навстречу жену; в эту ночь дом снова был освещен – детская опять ждала своего маленького хозяина. Увидев ожидавшую его у входа Энн, Линдберг бросился к ней в объятия. Маленькая женщина начала, как ребенка, гладить по сутулой спине своего высокого мужа, а я, чувствуя себя незваным гостем, тихо отошел от них, отыскал свою машину и отправился в гостиницу в Принстон. Я знал, что все кончено, но знал также и то, что никто не захочет и не сможет это признать. И уж тем более сам Линдберг.

Через несколько дней Линдберг позволил Кондону поместить в газете еще одно объявление («Что случилось? Вы меня обманули? Пожалуйста, дайте более точный адрес. Джефси»), которое осталось без ответа. Я в ожидании ответа провел с Брекинриджем несколько вечеров у Кондона, но безрезультатно. Настроение у профессора было подавленное.

Кажется, Кондон сделал все-таки что-то полезное, показав федеральным агентам на кладбище святого Реймонда отпечаток ноги «Джона» на недавно закопанной могиле, оставленной им, когда он перепрыгнул через ограду вдоль подъездного пути к кладбищу. Был сделан муляжный оттиск, который теперь можно было сравнить с отпечатком ноги какого-нибудь пойманного подозреваемого.

В середине недели Элмер Айри попросил и получил разрешение Линдберга раздать банкам пятидесятисемистраничные брошюры со списком серийных номеров 4750 купюр, которые Джефси передал «Джону». Мне эта затея казалась почти бессмысленной: кассиры в банке не имеют привычки обращать внимание на серийные номера денег, с которыми они работают, а в брошюре даже не упоминалось о похищении.

Однако через несколько дней один из кассиров банка в Ньюарке догадался о назначении этой брошюры, делился своими соображениями с неким репортером и вскоре об этой новости уже трубили все телеграфные агентства. Теперь, когда этот список номеров помечали словом «Линдберг» и печатали в газетах, владельцы магазинов начали помещать его возле своих кассовых аппаратов. Первую кондоновскую купюру достоинством двадцать долларов обнаружили в кондитерской лавке в Гринвиче, штат Коннектикут.

– Вот чего мы добились, – с мрачным видом сказал Линдберг в тот день, когда телеграфные агентства сообщили новость о списке серийных номеров. – Похитители теперь никогда не возобновят переговоры с нами.

– Слим, – сказал я, – они получили свои деньги. Несколько дней назад. Никаких переговоров больше быть не может.

Мы с ним, покрытые копотью и пахнущие дымом, сидели в кухне. В это утро я помогал Линдбергу, примерно десятку полицейских и Оливеру Уэйтли сбивать огонь с загоревшихся кустов на участке вокруг дома. Мы были одни – дым заставил женщин покинуть дом и поехать в имение Морроу в Энглвуде. Я держал в руке запотевшую бутылку запрещенного пива. Слим пил воду со льдом.

– Кроме того, – продолжал я, – они могли быть и не похитителями совсем, а вымогателями, осуществившими простой и легкий план.

– Вы же сами видели этот ночной комбинезон, Нейт...

– Ну конечно! Чтобы доказать, что Чарли у них, они выслали вам стандартный детский костюмчик. Почему не фотографию? Или прядь волос? Или какой-нибудь предмет с отпечатками пальцев вашего ребенка?

– Мы уже говорили об этом, – сказал он тихим суверенным голосом.

Я тяжело вздохнул, подался вперед; тыльные стороны моих рук были черными.

– Вы не забыли, для чего я здесь? Имя Аль Капоне вам еще о чем-нибудь говорит? Вы не пожелали вести игру с участием Капоне, помните? И сейчас он продолжает сидеть в тюрьме графства Кук и ждет, когда отклонят его последнюю апелляцию.

Линдберг, лицо которого было измазано сажей, посмотрел на меня с раздражением.

– Что вы хотите сказать?

– А то, что если первоначальный замысел Капоне состоял в том, чтобы «украсть пацана у Линди и смотаться из тюрьмы», то он уже несколько недель назад знал, что этот замысел ему не удастся. Не думаете же вы, что он будет подсылать к вам своих людей ради каких-то 50 тысяч долларов? А -это значит, что ни у одной из этих так называемых банд – будь то банда, с которой имел дело Джефси, командор или этот чертов Гастон Минз – не могло быть вашего ребенка. Все, что имеют, например, «похитители», которые связались с Джефси, это, очевидно, своего человека в вашем доме или в доме Морроу – слугу, который предоставил им информацию, ночной комбинезон ребенка, копию первого письма, оставленного похитителями, связанными с Капоне... что позволило им составлять новые письма и получить от вас пятьдесят тысяч. А теперь этих «похитителей от Джефси» след простыл, и плакали ваши денежки.

– Я не верю этому.

Я пожал плечами:

– Это только предположение. Оно не хуже других.

– Если то, что вы говорите, правда, то тогда Чарли... – он не смог выговорить того, что хотел.

Я слегка помахал в воздухе рукой.

– Возможно. Возможно. Но, с другой стороны, предположим, что Капоне распорядился украсть Чарли, но затем, поняв, что этот его план освобождения из тюрьмы не проходит, отказался от него. Зачем ему... извините, что я говорю об этом... зачем ему убивать вашего сына, если он знает, что за это ему будет грозить смертная казнь?

– Ну а где же тогда Чарли?

– Возможно, с теми людьми Капоне, которые совершили это похищение. Мальчик вполне может находиться у какой-нибудь шайки бутлегеров. Возможно, и они вели свою игру, чтобы получить выкуп.

– Но в этом случае, – оживился Линдберг, – может быть, настоящая банда пытается связаться со мной... через командора Кертиса или даже через Минза!

Я сделал глоток пива.

– Все возможно в этой сумасшедшей ситуации. Он кивнул, приподняв одну бровь.

– Знаете, я связался с командором Кертисом. И он говорит, что до сих пор поддерживает связь со своим приятелем-бутлегером, Сэмом.

– Вы хотите, чтобы я занялся Кертисом? Не говоря уже о Сэме.

Он покачал головой:

– Нет. Я сам займусь этим. Вас же я попрошу взять на прицел этого сукиного сына Минза. Что слышно от миссис Мак-Лин?

– Я звонил ей домой. Она куда-то уехала. Должна приехать сегодня вечером или завтра утром. Разумеется, дворецкий мне не сказал, но я чувствую, что уехать ее вынудил Минз.

– Мне чертовски неприятно, что она отдала свои сто тысяч долларов.

– А как насчет ваших пятидесяти?

Он чуть улыбнулся, став похожим на шаловливого мальчугана.

– Из-за них мне еще неприятнее. Вы не хотите поехать и встретиться с ней?

Так я снова оказался в Вашингтоне, округ Колумбия, в приятной компании экстравагантной Эвелин Уолш Мак-Лин.

* * *

– Я знаю, что выгляжу ужасно, – сказала она, привстав, достала сигарету из золотого портсигара, лежавшего рядом на кофейном столике красного дерева, закурила ее от золотой зажигалки. – Прости мне мой халат. Хотя я ждала тебя – и ты не знаешь, как я рада снова тебя видеть, – я почему-то не смогла заставить себя принарядиться, Нейт, я вымоталась.

– Почему ты вымоталась? – Я сделал глоток «Бекарди», которое налил себе сам. – Где ты была, Эвелин?

Она слабо улыбнулась:

– У черта на куличках и еще дальше. После того как банда похитителей решила, что Фар-Вью для них не подходит, – я уверена, ты помнишь, как это было, дорогой, – Минз договорился о новом месте передачи ребенка. Им оказался Айкен.

– Айкен?

– Это город в Южной Каролине, дорогой. В этом городе у меня есть дом. Там учится мой сын Нед. Минз сказал мне, что банда хочет попытаться доставить «книгу» туда. Мы с Ингой поехали в этот город и так как хотели оградить моего сына от этой трагикомедии под руководством Гастона Минза, сняли небольшой домик. К нам приехал Минз, огляделся, одобрил наше решение и сказал, что сообщит банде, где я нахожусь. На следующее утро он появился снова и драматичным тоном сообщил мне, что один из похитителей хочет встретиться со мной – вечером того же дня!

Я встал, подошел к тележке, со спиртным и налил ей немного хереса.

– Значит, встретилась лицом к лицу с одним из похитителей?

Она иронически изогнула одну бровь.

– Не просто с одним из похитителей, а с самим вдохновителем проекта – Лисом. В два часа дня перед нашим домом остановилась машина, и вошел улыбающийся Минз в сопровождении незнакомца, очень похожего на персонажа из «Маленького Цезаря».

Я подал ей бокал с хересом.

– Это чем же?

Описывая его, она жестикулировала:

– Он был высоким, худым; шляпа надвинута на лоб, дорогое пальто из верблюжьей шерсти. Он так и не снял это пальто, руки держал в карманах, словно в каждом было по пистолету. Но говорил он хорошо – мне он показался личностью воспитанной и образованной. – В мерцающих отблесках огня ее лицо казалось тонким и прекрасным. – Лис сказал, что ему нужно осмотреть дом, чтобы убедиться, что в нем не спрятаны микрофоны. Минз с Ингой остались в гостиной, а я стала водить его по дому. Он заглядывал в шкафы, под кровати и вытирал платком все места, к которым прикасался. Мне это показалось странным.

– Почему?

– На руках его все время были замшевые перчатки.

– О-о!

Она втянула дым, потом, не торопясь, выдохнула его.

– После того как он обыскал дом, Лис спросил, может ли осмотреть участок вокруг дома; я сказала, что может, и он пошел один. Вернувшись, он сказал Минзу, что удовлетворен, что я веду с бандой честную игру– Потом Лис повернулся ко мне и сказал, что «книгу» в течение сорока восьми часов вручат мне лично на боковой улице недалеко от нашего дома.

– Однако этого так не произошло.

Она печально улыбнулась:

– Все должно было происходить в типичном вычурном стиле Минза. Как он сказал, меня будут ждать четыре автомобиля – два на одной и два на другой стороне улицы, ребенка мне передадут в середине между ними, и из каждой машины при этом на меня будут нацелены дула автоматов.

Я не смог сдержать улыбки.

– Минз просто влюблен в мелодраму.

– Как жаль, что тебя там не было, Нейт. С тобой мне было бы гораздо легче.

– Мне бы тоже хотелось этого. Я бы схватил этого чертова Лиса и спустил бы с него шкуру. Тогда все могло бы быть по-другому.

Она кивнула, потушила сигарету и сразу закурила другую.

– Знаешь, хотя этот Лис и разговаривал как образованный человек, он такой же подлец, как и Минз. Перед уходом этот мерзавец в завуалированной форме пригрозил, что доберется до моих детей, если я его «предам». Потом он ушел, и Минз пошел за ним.

– Что же помешало произойти этому «вручению» под дулами автоматов?

– Минз приехал на следующий день и заявил, что все отменяется. Сказал, что дело плохо, члены банды перессорились друг с другом. По-видимому, Линдберг через другого своего посредника заплатил им пятьдесят тысяч...

Я привстал:

– Что? Что ты сказала?

Она с удивлением приподняла брови:

– Разве я не говорила об этом? Минз сказал: вот, мол, несколько недель назад Линдберг действовал через другого посредника, в то время как только он, Минз, является подходящим посредником для ведения переговоров с похитителями...

Боже! Неужели Минз уже несколько недель назад знал о Джефси? И неужели он знал о выплате выкупа на кладбище святого Реймонда еще до того, как об этом пронюхали газетчики?

Заметив мою реакцию, она посмотрела на меня внимательным взглядом.

– Судя по сообщениям в прессе об этом списке серийных номеров, – сказала она, – то, что он говорил, правда, не так ли? Была осуществлена выплата выкупа через другого посредника?

Я кивнул.

– Минз утверждает, что участники банды никак не могут прийти к единому мнению по поводу того, кому отдать ребенка: Линдбергу через другого посредника или мне через Минза? Ситуация осложняется тем, что они не знают, как им поделить добычу, и все переругались из-за этого.

– Где в тот момент должен был находиться ребенок? В Айкене?

– Не в самом Айкене. Минз сказал, что ребенка можно легко доставить туда. Он сказал, что ребенка держат на каком-то судне, в море.

– На судне? В море?

– Да. Минз утверждал, что связь с берегом похитители осуществляют с помощью быстроходного катера. Он полагает, что это судно стоит на якоре где-то поблизости от Норфолка... Нейт, что случилось? Ты белый, как мел.

Я покачал головой:

– Минз знает слишком много. Ему известно то, что никак не должно быть ему известно.

Неужели на самом деле существовало «зудно „Нелли“»? Неужели и командор Кертис из Норфолка тоже связался с бандой похитителей через перевозчика спиртных напитков Сэма?

– Мне известно только то, – сказала она, – что мне сказал Минз, а Минз сказал мне, что передача в Айкене отменяется и что ребенка теперь повезут по воде и затем по земле, чтобы доставить в какое-то место неподалеку от Куареза, в Мексике.

– В Мексике? – У меня закружилась голова.

– Он сказал, что банда за границей будет чувствовать себя в безопасности. Они боятся, что если их когда-нибудь поймают, то разорвут на части.

– Вот в этом они не ошибаются. – Я допил оставшееся в бокале «Бекарди». Я мог бы выпить еще, но не стал наливать себе. Слова Эвелин подействовали на меня не хуже вина. – Поэтому ты и сказала, что была у черта на куличках?

Она кивнула:

– Минз сказал, что если я поеду в Эль-Пасо, который находится совсем рядом с Хуарезом, только по другую сторону границы, то он добьется того, что банда привезет мне ребенка.

– И ты поехала?

– Инга и я, да. В Эль-Пасо мы поселились в отеле «Пасо дель Норте», где в четыре часа встретились с Минзом. Он заверил нас, что «книга» за рекой – так он называл Мексику. Он перешел через границу и вернулся ночью с плохой новостью: похитители до сих пор не договорились о том, как разделить деньги. На следующий день ничего не изменилось: Минз снова «перешел через границу» и снова вернулся ни с чем; он даже привел с собой Лиса, который казался взволнованным, твердил, что должен защищать свою банду, что не станет рисковать и передавать ребенка, пока они не «обезопасят себя во всех отношениях». Я накричала на них обоих, выскочила из комнаты, и мы сели на первый поезд, направлявшийся домой.

– Минз не пытался тебя задержать?

– Пытался, но я сказала ему, что мое продолжительное и таинственное отсутствие может вызвать подозрение у моих адвокатов и друзей, и первое, что они предпримут в этом случае, это пойдут прямо к Джону Эдгару Гуверу.

– И вы вернулись домой?

– Да. Я приехала поздно ночью позавчера.

– От Минза были какие-нибудь известия после этого?

– О да. Он позвонил сегодня во второй половине дня. Утверждал, что вскоре после моего отъезда вылетел с Лисом в Чикаго. Сказал, что только что приехал из аэропорта домой в Чеви-Чейс и обещал в скорой времени меня навестить.

Я встал и начал мерить комнату шагами.

– Сегодня вечером он может прийти к тебе?

– Возможно. Разве теперь это так важно? Я убеждена, что Минз осуществляет крупнейшую в своей карьере аферу. Ты с самого начала был прав, Нейт. Я вела себя как последняя дура.

Неожиданно я потерял уверенность в том, кто из нас вел себя неумно. Я подумал, что если останусь с Эвелин, а не вернусь обратно к тотализатору Джефси, то, возможно, еще успею вскочить на подножку уходящего поезда.

– Что с тобой, Нейт? О чем ты думаешь?

– Позвони Минзу. Позови его сюда. Немедленно.

* * *

Я спрятался на балконе, с которого та репортерша, подруга Эвелин, наблюдала за ее первой встречей со знаменитым Гастоном Буллоком Минзом. И как та подруга-репортерша, я тоже был вооружен. Под мышкой у меня удобно устроился браунинг девятого калибра.

Подо мной, в комнате, освещенной лишь светом камина, с очередной сигаретой в руке и все в том же немодном халате расхаживала Эвелин. Вскоре Гарбони объявил о приходе и ввел в гостиную ее долгожданного гостя.

Массивный Гастон Минз, который примчался к миссис Мак-Лин по первому ее зову, чтобы протянуть ей руку помощи, стоял перед ней, похожий на бритого медведя в темно-голубом костюме. Его грудь была украшена сине-красным галстуком; он довольно сильно смахивал на сенатора-южанина, которого любой лоббист сможет купить за сигару, выпивку и девку.

– Я боялся. Одиннадцатый, – сказал Минз своим густым голосом, – что вы перестанете мне доверять.

– Прошу вас, садитесь, Минз.

– Хоган, моя дорогая. Я попрошу называть меня именно так.

Их голоса отражались эхом от потолка, но были отчетливыми.

Она села, сложила руки, вскинула голову.

– Давайте на этот раз обойдемся без театральных жестов. Скажите мне правду, Минз. Скажите, сколько еще денег вы хотите?

– Я ничего не хочу, – сказал он, усевшись на ближайший диван. Шляпу он держал в руке. – Тех четырех тысяч, которые вы дали мне на расходы, мне достаточно.

Эвелин не упоминала об этом, но потом подтвердила, что Минз действительно попросил и получил у нее четыре тысячи в счет расходов, помимо тех ста тысяч, которые он «хранил».

– Вы выглядите усталой. Одиннадцатый. Вы хорошо себя чувствуете?

Она закурила новую сигарету.

– Гораздо важнее, как чувствует себя «книга». Какие у вас новости?

Он сделал широкий жест рукой.

– Как вам известно, я был в Чикаго. Несколько дней назад Лис послал туда одного из членов банды, чтобы тот избавился от пятидесяти тысяч, которые Линдберг заплатил другому посреднику. Однако человеку Лиса не повезло – покупателей не нашлось. Вы знаете, что в банках уже есть серийные номера этих денег?

– Я узнала об этом из газет.

– Банда очень обижена на Линди за то, что он записал номера этих денег. Я пытаюсь убедить их, что ваши сто тысяч долларов являются чистыми.

– Благодарю вас. Каким будет наш следующий шаг?

Минз заговорщически наклонился вперед, держа свою шляпу обеими руками, словно маленький щит.

– Банда хочет заменить эти меченые деньги, полученные от Линдберга, чистыми деньгами. Эти грязные пятьдесят тысяч они хотят продать за тридцать пять тысяч чистых долларов.

– Полагаю, эти тридцать пять тысяч будут взяты из моих ста тысяч?

Он откинулся назад с удивленным, почти оскорбленным видом.

– О нет, этих ста тысяч нельзя касаться ни при каких обстоятельствах. Как только мы закончим дело с этими мечеными деньгами, сто тысяч нам понадобятся для возвращения «книги».

Эвелин выпустила дым.

– Минз, мои деньги действительно по-прежнему у вас?

– Ваши деньги? Ну конечно у меня!

– Где они находятся?

– В сейфе, в моем родовом имении, в Конкорде... Я отвез их туда сразу после того, как вы видели их в моем доме. Надеюсь, вы не думали. Одиннадцатый, что я брал с собой эти деньги в Айкен и тем более в Техас, где у меня их могли похитить? – Улыбаясь, он похлопал себя по груди. – Вы не знаете Гастона Минза!

– Иногда я сожалею, что вообще обратилась к вам. Эти тридцать пять тысяч – кто выделит их? У меня нет такой суммы наличными.

– Я сам пытался занять их у своего друга букмекера, но увы...

Это было все – терпение мое истощалось.

Я стал спускаться по лестнице. Мои шаги прозвучали в гостиной ружейными выстрелами. Минз испуганно огляделся по сторонам, потом встал с дивана, повернулся: его круглое лицо напряглось, рука потянулась к карману пиджака.

– Не надо, – сказал я без энтузиазма.

Рука застыла. Лицо его обмякло, ямочки на мясистых щеках куда-то пропали, маленькие глаза расширились.

Глаза Эвелин сверкали; казалось, она немного испугана и одновременно возбуждена моим появлением. Она тоже была неравнодушна к мелодраме.

– Мне нужно несколько минут побыть наедине с мистером Минзом, – сказал я ей. Я ее заранее предупредил, что могу попросить ее об этом. Она кивнула и быстро вышла.

– Одиннадцатый! – крикнул он ей вслед, взмахнув рукой.

Она не отозвалась. Дверь медленно закрылась. Я подошел к нему.

– Подними руки, Минз. Ты знаком с этой процедурой.

– Что все это значит. Шестнадцатый?

– А, вспомнил мой кодовый номер, Я польщен.

Я похлопал его и обнаружил небольшой автоматический пистолет двадцать пятого калибра. В его жирной руке этот пистолетик был бы похож на игрушку. Я осторожно бросил его на диван.

– Кто вы? – спросил он возмущенно.

– Не шофер. Что тебе на самом деле известно, Минз?

Он посмотрел на меня невинным взглядом и стал похож на растолстевшего херувима.

– Известно?

Я сказал со сдержанным сарказмом:

– О деле Линдберга.

Он с достоинством, словно упрямый идеалист, покачал головой:

– Я поклялся хранить тайну.

– Мне нужны имена. Кто организовал это деяние?

– Какое деяние?

– Похищение, жирный ублюдок. Похищение.

Его приподнятый подбородок был похож на конец небольшой садовой лопатки.

– Мне ничего неизвестно, кроме того, что я уже сказал миссис Мак-Лин.

– Хочешь пройти проверку на детекторе лжи, Минз?

Он фыркнул.

– Я не верю в эту штуковину. Во все эти провода, электроды, иголки – это все чушь собачья.

– Я не этот детектор лжи имел в виду.

Он опять фыркнул с недоверием.

– А какой вы имели в виду?

– Чикагский детектор лжи.

– И что это за, скажите мне пожалуйста, чи... Он не закончил своего вопроса, потому что я засунул ствол своего браунинга девятого калибра ему в рот.

– В Чикаго мы пользуемся таким детектором лжи, – пояснил я.

Он выпучил глаза, как Микки Маус – в них был страх. Ямочки снова появились на его щеках, но с такой конфеткой во рту ему было не до улыбки.

Зато я улыбался во весь рот.

– Становись на колени, Минз, и постарайся не делать резких движений. Курок этого пистолета срабатывает при малейшем нажатии, да и за себя я не ручаюсь.

Он осторожно опустился на ковер, непроизвольно посасывая ствол моего браунинга, и стал похож на Будду, преклонившего колена на восточном ковре в храме, ему же посвященном.

Приняв позу для молитвы, он начал издавать какие-то звуки: кажется, он хотел узнать, что мне нужно;

– Имена, Минз. Мне нужны имена людей, провернувших это дело.

Он все пытался издавать курлыкающие звуки, наверное, хотел заявить о своей невиновности и неведении. Я подтолкнул пистолет кверху, чтобы мушка поцарапала ему нёбо. Он начал кашлять, и это было опасно. Слюна его покраснела. Он начал плакать. Я никогда раньше не видел, чтобы такой большой мужчина плакал. Я бы пожалел его, если бы он не был таким подлецом.

– Кивни, – сказал я, – когда будешь готов говорить правду.

Покашляв и отдышавшись, он закивал.

– О'кей, – сказал я и вытащил пистолет из его рта. С него стекала красная слюна, и я с отвращением вытер его о костюм Минза.

– Макс Хэссел, – заявил он, тяжело дыша, – И Макс Гринберг.

– Ты не выдумал эти имена?

– Нет! Нет!

– Их обоих зовут Максами?

– Да! Да.

– Кто они?

– Бутлегеры.

Это было похоже на правду.

– Где я смогу их найти?

– В городе Элизабет.

– Нью-Джерси?

– Нью-Джерси, – он кивнул.

– Где в Элизабет?

– В отеле «Картерет».

– А если точнее?

– Восьмой этаж.

– Хорошо. Другие имена можешь назвать?

– Это все, что я знаю. Клянусь Богом, это все, что я знаю.

– Хэссел и Гринберг являются похитителями?

– Они организовали это похищение. Они осуществили его не сами, а воспользовались своими людьми. Людьми, которые продавали пиво слугам полковника Линдберга и прислуге в доме Морроу.

– Кто-нибудь из слуг принимал в этом участие?

Он кивнул.

– Вайолет Шарп. Но они только использовали ее. Эта маленькая сучка не знала, что делала.

Я дал ему хорошую оплеуху. Потом еще одну – покрепче.

– Что... что еще вы хотите знать? – с отчаянием спросил он.

– Ничего, – сказал я. – Просто захотелось врезать тебе, жирный мерзавец.

Его красные щеки со следами слез горели; стоя на коленях, он выглядел жалким – самый большой в мире мальчик, прислуживающий у алтаря, которого схватили за руку, когда он запустил ее в тарелку с пожертвованиями.

– Если про Хэссела и Гринберга ты наврал, – сказал я, – то тебе придется еще раз пройти проверку на моем детекторе лжи, и тогда я постараюсь, чтобы ты сказал правду, Минз.

– Я... я сказал правду, – еле ворочая языком, проговорил он.

– Если ты скажешь им или кому-то другому хоть слово о нашем разговоре, я убью тебя, понял?

Он кивнул.

– Повтори!

– Если я кому-нибудь скажу слово, вы меня убьете.

– Ты мне веришь?

Он закивал; его лицо все еще было измазано красной слюной.

– Хорошо. Ты в самом деле имеешь связь с бандой похитителей?

Он кивнул, не раздумывая.

– Мальчик жив?

Он кивнул без колебаний.

– Ты знаешь, где он находится?

Тут он ненадолго задумался, но потом покачал головой.

– Кто такой этот Лис?

Он сглотнул слюну.

– Норман Уитикэр. Мой друг. Мы с ним сидели в одной камере.

– Он имеет отношение к похищению?

– Нет. Он действует заодно со мной.

– В чем заключается его функция?

Минз пожал плечами.

– Придавать моим словам больше убедительности.

– Вот как. А как насчет денег Эвелин?

– Они по-прежнему у меня.

– Они по-прежнему у тебя, да?

– Клянусь. Я действительно пытался вести переговоры о возвращении этого прелестного ребенка.

– Перестань, а то я тебе еще врежу. Для чего нужны эти дополнительные тридцать пять тысяч?

Он прижал руки к груди.

– Это все правда, я говорил правду... Я действительно ездил в Чикаго. Банда не смогла избавиться от этих меченых денег... Богом клянусь.

Я ударил его по лицу плашмя пистолетом – он тяжело, словно неживой, повалился на пол, и мебель вокруг него затряслась.

Однако он не потерял сознания, и пистолет не рассек ему щеку: на этот раз он отделается одним синяком.

– Ну ладно, – сказал я, пнув его под зад. Он лежал на боку. Посмотрел на меня округленными, ввалившимися глазами. В выражении его лица было что-то детское. Я нетерпеливо махнул рукой с пистолетом.

– Вставай, – сказал я. – Иди домой. Чтоб никому ничего не вякал. Жди звонка Эвелин.

Он медленно поднялся. Лицо его было покорным и безвольным, но глаза стали жестокими и злыми. Если он и был ребенком в своих бесконечных, сплетенных из правды и лжи корыстных выдумках, то он был несомненно, злым и жадным ребенком – таким, который ворует игрушки у других детей и наступает на муравейники.

Я зашел далеко, чтобы показать ему, что я опасен; но несмотря на слезы и малодушие, Минз сам оставался чертовски опасным.

Я подал ему шляпу и его пистолет без патронов.

– Кто вы? – спросил Минз.

– Ну, скажем, тот, кого ты никак не ожидал встретить.

– В самом деле? – насмешливо и с некоторым достоинством проговорил он. – И кто же это, интересно?

– Твоя совесть, – сказал я.

Он фыркнул, кашлянул и тяжело пошел к выходу.

Я сел на диван и стал ждать Эвелин. Ждать мне пришлось недолго: она, несмотря на свой купальный халат, спускалась по лестнице с таким видом, словно делала торжественный выход на бал. Она поднялась на балкон по другой лестнице и подслушала весь наш разговор.

Она медленно приблизилась ко мне, на ней плясали тени, отбрасываемые огнем в камине. Лицо ее было торжественным, глаза сверкали.

– Ты был отвратителен, – сказала она.

– Я могу уйти, – смущенно проговорил я.

Она отбросила халат на пол. В свете камина кожа ее казалась золотой; соски приподнялись, тонкие голубые вены окрашивали под мрамор ее полные, цвета слоновой кости груди, талию, которую можно обхватить пальцами, красивые, округлые бедра, тонкие, но хорошо сложенные стройные ноги.

– Не смей уходить, – сказала она и протянула ко мне руки.

– Ах, Эвелин, – восхищенно проговорил я, обнимая ее нежное тело, – ты отвратительная женщина.

Глава 23

Во второй половине следующего дня к обочине перед шикарным, расположенным на окраине портового городка Элизабет, что в штате Нью-Джерси, отелем «Картерет» подкатил зеленовато-голубой «линкольн континенталь». Швейцар в щегольской форме торопливо спустился по красному ковру в тени навеса над входом в гостиницу и, опередив шофера, открыл заднюю правую дверцу для единственного пассажира «линкольна». Однако шофер, одетый в аккуратно сидящую на нем серую шерстяную форму с черными пуговицами, успел как раз вовремя, чтобы помочь пассажиру величественной даме, миссис Эвелин Уолш Мак-Лин, выйти из машины. На ней были черное бархатное платье, большой черно-белый шарф, туго завязанный у нее на шее, и черная же бархатная коническая шляпа, оригинальный покрой которой любопытным образом контрастировал с ее траурной окраской; если не считать бриллиантовых серег и бриллиантового браслета, надетого поверх белой перчатки, драгоценностей на ней не было – факт чрезвычайно нехарактерный для миссис Мак-Лин. Ее тонкие красивые губы были покрашены кроваво-красной помадой. Шофер, довольно симпатичный молодой человек лет двадцати пяти с рыжевато-каштановыми волосами, позволил швейцару ввести очаровательную миссис Мак-Лин в вестибюль отеля. Этим шофером, замечу попутно, был я.

Я вытащил из багажника наш багаж – свою простую дорожную сумку и большой кожаный чемодан Эвелин. Я сказал ей, что мы уезжаем лишь на одну ночь, и никак не мог понять, чем она умудрилась заполнить свой чемодан. Наши вещи я отдал старшему коридорному, который сообщил мне, что я за плату смогу поставить машину на частной стоянке за расположенным рядом банком. Возвращался я пешком и воспользовался этим, чтобы осмотреть гостиницу снаружи.

Отель «Картерет» в городе Элизабет представлял собой кирпичное девятиэтажное со множеством карнизов здание, стоящее между огромной пресвитерианской церковью и различными коммерческими учреждениями с выходящими на улицу витринами; диагонально через улицу был расположен театр «Риц». Слева и справа к отелю вели две узенькие улицы, причем по последней можно было выйти к боковому входу, где сидел посыльный. Служебный вход был сзади, и пожарных лестниц не было. Это был первоклассный дорогой отель с относительно строгими мерами безопасности. Я был рад, что приехал сюда тайно.

Эвелин ждала меня в отделанном мрамором красным деревом вестибюле, где бизнесмены и посыльные мешались с мягкой мебелью и комнатными растениями.

– У нас разные номера, – тихо проговорила она, подав мне ключ, – на девятом этаже.

– Смежные? – спросил я.

– Нет. Я рискую, путешествуя вот так, вдвоем с тобой. Если мой муж узнает, он сможет использовать это против меня на суде.

– Я понимаю.

– Но мой номер состоит из нескольких комнат, – она слегка озорно улыбнулась. – Нам с тобой места хватит.

Очутившись в, своем маленьком, но роскошном номере на девятом этаже, я в первую очередь снял водительскую форму и надел мой коричневый костюм, а также наплечную кобуру с браунингом девятого калибра. Конечно, мне его следовало прокипятить после того, как он побывал во рту Гастона Минза, но как-то руки не дошли. Я был очень занят со вчерашнего дня.

Прежде всего, я, разумеется, был занят Эвелин в ее гигантской кровати с балдахином и розовыми атласными простынями, такими же розовыми и атласными, как стены спальни. Кстати сказать, на Майка, датского дога, которого днем не было видно, я предостаточно насмотрелся ночью: он спал на полу у кровати и оглушительно храпел. Но будить я его не стал.

В каком-то смысле это даже было мне на руку, поскольку я должен был подумать. Я должен был точно решить, что делать с информацией, которую Гастон Минз буквально выплюнул изо рта.

Утром мы ели на завтрак яичницу с беконом в алькове, площади которого вполне бы хватило для проживания семьи из шести человек. Я сделал глоток свежевыжатого апельсинового сока и сказал:

– Ты позволишь мне сделать пару междугородных звонков?

Она несколько удивленно посмотрела на меня поверх чашечки с кофе.

– Ну конечно. Они имеют отношение к Минзу?

– Да.

– Как мне вести себя с этим мерзавцем?

– Пока что продолжай делать вид, что соглашаешься с ним. Только, ради Бога, не давай ему больше ни цента. Я в любой момент могу заставить тебя потребовать твои деньги обратно, и если он их не отдаст, ты обратишься в полицию.

– Ты думаешь, деньги пропали?

– А ты сомневаешься?

Она вздохнула.

– Дело не в деньгах. Дело в ребенке. Я думала, мы сможем вернуть ребенка.

– Еще не все потеряно. От Минза трудно узнать правду, даже когда он говорит ее. Его самые сумасбродные истории содержат двадцать-тридцать процентов истины, до которой можно добраться только после того, как отделишь шелуху лжи.

Она кивнула, печально улыбнувшись.

– Значит, он достаточно много знает об этом похищении, раз ему удалось заставить даже тебя поверить в то, что он имеет хоть какую-то связь с похитителями.

– Я тоже так думаю. С его знакомствами в правительстве и с известными людьми в округе Колумбия, с его связями в преступном мире он является для похитителей идеальным посредником в этом деле. Только доверить Гастону Минзу собирать и передавать деньги это все равно что, как мы говорим на Среднем Западе, доверить лисе сторожить курятник.

Она с усталым видом кивнула, потом неуверенно улыбнулась:

– Ты будешь звонить? Я могу попросить, чтобы тебе принесли телефон.

– Это было бы неплохо.

Я попытался дозвониться до Элмера Айри в его временный офис в Нью-Йорке, но трубку взял Фрэнк Уилсон. Коротко, опуская подробности, я сообщил ему, что Гастон Буллок Минз выдает себя за посредника, готового вести переговоры от имени похитителей. Я не упомянул о ста тысячах, которые дала ему Эвелин. Еще не пришло время отдавать Минза на растерзание местным копам или федералам.

– Минз величайший лжец на этой планете, – спокойно сказал Уилсон.

С этим я был согласен.

– Но он имеет связь с половиной бутлегеров в США.

– Что правда, то правда, – задумчиво проговорил Уилсон. – В 20-х годах, когда он еще работал в министерстве юстиции, он продавал бланки 1410-А, не выходя из своего офиса.

Бланк 1410-А был разрешением Федерального правительства на продажу и покупку спирта и предназначался для аптекарей и других законных пользователей.

– Знаете, – сказал я, решив выложить карты на стол, – Минз говорит, что похищение организовали два бутлегера.

– Вот как, – голос его почему-то сразу поскучнел.

– Их обоих зовут Максами. Макс Гринберг и Макс Хэссел. Вам что-нибудь известно о них?

– Знаю ли я о ближайших соратниках Уэкси Гордона? – в его вздохе я почувствовал скуку и раздражение. – Не думаю, что эти два крупнейших на Восточном побережье пивных короля станут связываться с похищением этого чертова ребенка Линдберга.

– Почему же?

Ответил он неохотно:

– Им не нужны деньги. Геллер. Они бизнесмены, и похищение людей не их профиль. Кроме того, они по уши заняты своей пивной войной.

– Да?

– Да. Бандиты Датчанина Шульца и Уэкси Гордона уже в течение нескольких месяцев регулярно постреливают друг друга, что меня вполне устраивает, пока они не застрелили каких-нибудь невинных свидетелей.

– Я думаю, Хэсселом и Гринбергом стоит заняться.

– Ими уже занимаются.

– В связи с делом Линдберга?

– Черт, нет. В связи с уклонением от уплаты налогов. И их боссом, Уэкси, мы тоже занимаемся.

– Вы хотите сказать, что лично ведете это дело?

– Нет. Я хочу сказать, что его ведет разведгруппа Налогового управления.

Мне пришлось сделать еще одну попытку:

– Ну хорошо. Скажите тогда, вы предупредите агентов, которые занимаются этим делом, что эти люди могут иметь отношение к похищению ребенка Линдберга?

Он надолго замолчал. Потом сказал:

– Я благодарен вам за ваши усилия. Геллер, Я знаю, вы испытываете разочарование, как и я, как и шеф Айри. И вы сообщали нам то, что полковник Линдберг неблагоразумно утаивал. Я признателен вам за это. Мы благодарны вам.

Я почувствовал, что сейчас он скажет «но».

– Но... я не собираюсь вмешиваться в дело, которое ведет другой агент. Ради всего святого, я не стану делать этого из-за голословного утверждения Гастона Буллока Минза! Геллер, вы полицейский связной из Чикаго. Не лезьте в дела федеральной юрисдикции.

– Как насчет дела в Нью-Джерси?

– С каких это пор графство Кук переместилось в Нью-Джерси? Позвоните лучше полковнику Шварцкопфу. Я уверен, он будет очень рад вашему звонку. У вас еще что-нибудь?

Мерзавец.

– Как насчет парня Капоне, Боба Конроя? – спросил я. – Вы, кажется, собирались выследить его.

– Нам это не удалось сделать. Если он на Восточном побережье, то, значит, очень хорошо прячется. Или его вообще уже нет в живых.

В этом отношении Уилсон, возможно, был прав.

– А как насчет спиритуалистстой церкви? Мне кажется, что Маринелли – который «пророчествовал» о Джефси еще до того, как сам Джефси изобрел Джефси – теперь, когда старик заплатил пятьдесят тысяч Бог знает кому, может быть ключом к решению нашей трудной задачи.

– Геллер, Пэт О'Рурке тайно проник в эту церковь и в течение трех недель участвовал во всех происходящих в ней бессмысленных ритуалах, но ни черта не обнаружил.

Я не знал, что сказать. О'Рурке был хорошим агентом. Может быть, там действительно нечего искать.

– Ну и что вы предлагаете? – спросил я Уилсона.

– Я думаю, вам пора возвращаться в Чикаго. У нас здесь циркулируют пятьдесят тысяч в меченых купюрах – они выведут нас на похитителей.

Я поблагодарил его язвительным тоном, он таким же тоном сказал: «Всегда к вашим услугам» и положил трубку. Эвелин, которая слушала мои слова и, кажется поняла суть разговора, смотрела на меня широко раскрытыми, удивленными глазами. Я чувствовал себя так, словно меня высекли.

Она подняла чашку, чтобы цветная служанка налила ей кофе.

– Я не могу поверить, что власти не примут никаких мер в отношении этих двух Максов.

– Я могу. Разве имеют шанс слова Гастона Минза, который способен барона Мюнхгаузена превратить в Авраама Линкольна, произвести впечатление на махровых бюрократов?

– Что же теперь нам делать?

Я набрал еще один междугородный номер. Позвонил полковнику Шварцкопфу в имение Линдберга. Но о двух Максах я ему не сказал ни слова.

– Один человек, пожелавший остаться неизвестным, – сказал я, – дал мне сведения о Вайолет Шарп.

– Это надежный источник? – с сомнением в голосе спросил Шварцкопф.

– Весьма надежный, – сказал я, осознавая, что, возможно, был первым человеком в истории, назвавшим Гастона Минза «весьма надежным» источником.

– Очевидно, она является тем «своим» человеком, который содействовал похитителям, – сказал я, – хотя, возможно, что она не отдавала себе отчета в своих действиях.

– Я попрошу инспектора Уэлча заняться этим.

– Хорошо, только, пожалуйста, скажите этому сукиному сыну, чтобы он проявил хоть немного такта, и если он не знает, что это такое, объясните ему.

Шварцкопф ничего не ответил; ни один из нас не нашел, чем заполнить наступившую тишину, и разговор тем и закончился.

– Еще один звонок, – сказал я Эвелин, которая по-прежнему слушала, затаив дыхание. Я снова вызвал телефонистку междугородной связи и позвонил Элиоту Нессу в Транспортейшн Билдинг в Чикаго.

– Что ты можешь мне сказать, – спросил я – о Максе Гринберге и Максе Хэсселе?

– Настоящее имя Хэссела – Мендел Гассел. Русский иммигрант, по профессии перевозчик нелегальных спиртных напитков, который шесть или семь лет назад заплатил крупный штраф за неуплату налогов, – деловитым тоном проговорил Элиот. – Гринберг – это головорез из Сент-Луиса, который, если так можно выразиться, остепенился. Они оба опасны, но у Гринберга к тому же есть мозги.

– Еще что-нибудь о них можешь сказать?

– Обычный материал, – сказал он спокойно. – В 24-м или в 25-м наше подразделение по борьбе с наркотиками обвинило Гринберга в перевозке двух чемоданов героина в Дулут. Однако добиться его осуждения мы не смогли. Ему также удалось избежать наказания в связи с несколькими обвинениями в поджогах и нападениях. Потом Большой Мэкси зарабатывал на проститутках, которых держал в своей гостинице где-то в Нью-Йорке, пока не обратил свой взор на незаконную торговлю спиртными напитками.

– Похоже, он настоящий капиталист. Вы бы с ним чудесно сошлись, ведь вы оба республиканцы.

– Должно быть, тебе неплохо там живется, если ты можешь позволить себе оскорблять меня во время междугородного разговора.

– Я звоню за чужой счет. Послушай, почему Уэкси Гордон и Датчанин Шульц разругались? Я думал, что они союзники.

– Ирвинг Векслер и Артур Флегенхеймер, – насмешливо проговорил Элиот, используя их настоящие имена, – ожидают, что в относительно недалеком будущем ваш покорный слуга останется без работы.

– Что?

– Они знают, что производство и торговля пивом скоро станут законным бизнесом, и теперь нацелились на большой открытый рынок, который даст им больше клиентов, чем их теперешние пивоварни. У Шульца есть пивоварни в Йонкерсе и Манхеттене, у Уэкси – в Патерсоне, в Юнион-Сити и в Элизабете. Оба хотят заполучить оборудование и территорию другого.

– И поэтому их банды стреляют друг в друга?

– Да. И это хорошо.

– Фрэнк Уилсон согласился бы с тобой. А что, разве нельзя просто закрыть пивоварни, о которых ты сказал?

Элиот ответил с ярко выраженным сарказмом:

– Да как же, Нейт?! Они же там делают безалкогольное пиво. Разве ты не знал об этом? Варят круглые сутки, и за неделю одну пивоварню покидает только один или два грузовика с их продукцией. Без сомнения, сотни галлонов настоящего пива текут по канализационным трубам на тайные заводы, где его разливают по бутылкам и бочкам.

– Элиот, как ты думаешь, с кем у Капоне более близкие отношения, с Шульцем или Гордоном?

Последовало короткое молчание.

– Интересный вопрос. Честно говоря, мне неизвестно, имеет ли Снорки какие-либо сношения с Векслером, хотя я бы удивился, если б не имел. – Потом с напускной вежливостью он добавил: – Но не так давно Флегенхеймер навещал Аля Капоне в тюрьме графства Кук.

Я подскочил на стуле.

– Что?

– Да. Снорки вызвал Датчанина. Я слышал, встреча их получилась довольной шумной. Аль выступал в роли посредника в какой-то перепалке на Восточном побережье. Тюремное начальство позволило этим парням воспользоваться для своей беседы камерой, где приводится в исполнение смертный приговор... Аль сидел на электрическом стуле, как король на своем троне.

– Боже. – Даже для Чикаго это выходило за пределы допустимого.

– Впрочем, это не страшно. Снорки ничего не добьется своей последней апелляцией, – резко сказал Элиот. – И в федеральной тюрьме ему не будет так же уютно, как в тюрьме графства Кук. Почему ты задаешь мне эти вопросы?

– У меня есть основание думать, что ребенка Линдберга похитили Гринберг и Хэссел.

– И ты хотел выяснить, мог ли Капоне из тюрьмы повлиять на них?

– Да, – сказал я.

– Мог, – сказал он.

Последовала короткая тишина, нарушаемая лишь треском помех на линии.

Потом я сказал:

– О'кей. Только теперь я не знаю, что мне делать с этим.

– Я бы на твоем месте сообщил об этом Айри и Уилсону.

– Ах да... Ладно, спасибо, Элиот.

– Я еще могу что-нибудь сделать для тебя?

– Конечно. Ты можешь извиниться, что втянул меня в это дерьмовое дело.

Он засмеялся и сказал:

– Приношу свои извинения. Ты уже пробыл там чертовски много времени. Наверно, пора тебе возвращаться домой.

– Уже скоро, – сказал я и, поблагодарив его, положил трубку.

Так я решил сам поговорить с Гринбергом и Хэсселом.

Эвелин хотела, чтобы я пошел к ним и выяснил, могу ли я вести с ними переговоры от ее имени о благополучном возвращении ребенка. Я сказал, что эта мысль мне самому пришла в голову, но пообещал, что если эти двое признаются, что совершили похищение, я позову федералов и мы арестуем этих ублюдков.

– Не надо больше швырять деньги на ветер, – сказал я. – Схватим этих сукиных сынов, если они виноваты, и скажем, что если их люди не отдадут ребенка, то им будет предъявлено обвинение в совершении тяжкого преступления.

– Разве таких людей запугаешь?

– Запугаешь, если сунешь пистолет им в рот.

– Но сделает ли это полиция?

– Эвелин, я и есть полиция.

* * *

Было почти четыре часа, когда я спустился по лестнице в задней части отеля на один этаж вниз, на восьмой, где, как сказал Минз, я смогу найти двух Максов. Я надеялся, что там будут телохранители, которых я, так или иначе заставлю повести меня туда, куда я хотел попасть, тем более что пивная война была в разгаре. Я сделал глубокий вдох, достал браунинг, спрятал его за спину и толкнул дверь, помеченную цифрой 8. Я был уверен, что мне понадобится применить силу, чтобы войти, однако за дверью никого не оказалось...

Коридор был пуст.

На мгновение я растерялся, потом потихоньку меня стало охватывать раздражение.

Неужели Гастон Минз снова сделал это? Отправил меня, как недавно Эвелин в Эль-Пасо, в охоту за химерами. Я спрятал пистолет в кобуру и медленно, уверенный в бессмысленности дальнейших поисков, двинулся по коридору.

Потом я увидел дверь номера 824, на которой висела дощечка с надписью «Old Neidelberg». Буквы были написаны в немецком стиле – передо мной было название марки пива. Или, по крайней мере, безалкогольного пива.

Но и эти двери никто не охранял. Я вытащил пистолет, выставил его перед собой и постучался. Ответа не последовало, я постучался еще раз, и наконец дверь со скрипом приоткрылась, и поверх цепочки на меня скептически уставилось одутловатое рябое лицо с глазами, которые были маслянистее и безжизненнее, чем хорошо приготовленный бифштекс.

– Что? – спросил он, и в этом единственном слове уместились у него угроза и подозрение.

– Полиция, – сказал я. – У меня есть ордер.

Черные безжизненные глаза сузились, я сунул носок ноги в приоткрытую дверь и нажал на нее плечом. Цепочка с треском лопнула.

Хозяин встал у меня на пути. Он был невысоким и плотным, но с худым лицом; его губы имели цвет сырой печенки, его короткие белые несмазанные волосы казались такими же безжизненными, как и его глаза. На нем были светло-коричневый великолепно сшитый костюм и белая рубашка, вокруг расстегнутого воротника которой висел расслабленный галстук; пиджак костюма тоже был расстегнут. Казалось, он был без оружия.

– Давайте посмотрим на ордер, – сказал он неуверенным, но громким голосом, как будто хотел предупредить кого-то в соседней комнате.

– Вот он, – сказал я и показал ему свой браунинг; пистолет слегка дрожал в моей руке, но этого не было заметно.

– Черт, – сказал он, и слово это у него получилось трехсложным. Вращая своими черными безжизненными маслянистыми глазами, похожими на пуговицы, он медленно и неохотно поднял руки.

Захлопнув дверь за собой пяткой, я окинул взглядом огромную гостиную, обставленную современной плюшевой мебелью, раскрашенную всеми оттенками зеленого цвета: от пастельных желтовато-зеленых тонов до цвета денег.

Он слегка дрожал, но видно было, что обозлен больше, чем испуган.

– Как вы прошли мимо Луи и Сэла? – поинтересовался он.

– Я не видел Луи, – сказал я, похлопав его одной рукой, чтобы убедиться, что у него нет оружия, и едва не задохнулся от резкого запаха лосьона, которым он себя густо оросил после бритья, – и Сэла тоже не видел.

Это привело его в некоторое замешательство.

– А как насчет Винни?

– И Винни я не видел. А заодно Арчи, Скотта, Пола и других, кто вам придет в голову и на язык.

– Это невозможно.

– Это Америка. Здесь все возможно. Вы Хэссел или Гринберг? – мой вопрос прозвучал, как еврейская сказка.

Он облизал свои темно-коричневые губы.

– Хэссел. Мэкси в офисе.

– Пойдемте поздороваться с ним.

Он повел меня по бесконечной гостиной – бар в одном из ее углов имел больший выбор спиртных напитков, чем любой подпольный кабак на Раш-стрит; у стены стояло несколько модных сумок из свиной кожи с клюшками для гольфа. Через спальню мы прошли к закрытой двери, которую Хэссел неохотно открыл, бросив на меня мрачный взгляд.

Он вошел первым; я, упершись дулом пист