Дело о пропавшей России (fb2)


Настройки текста:



Андрей Константинов
Дело о пропавшей России (Агентство «Золотая Пуля»)

ДЕЛО О «БЕЛОЙ СТРЕЛЕ»

Рассказывает Анна Соболина

"Соболина Анна Владимировна, 25 лет, сотрудник архивно-аналитического отдела.

Замужем. Муж начальник репортерского отдела Соболин В. А.

Исполнительна, неконфликтна, но малоинициативна. Перспективы служебного роста минимальны.

В прошлом году у Соболиной был похищен сын — Соболин А. В.

В результате проведенных оперативно-розыскных мероприятий ребенка удалось вернуть родителям.

Косвенно причиной похищения стала интимная связь Соболина В. А. с сотрудницей городской прокуратуры.

…Соболина А. В. поддерживает внеслужебные контакты с замдиректора Агентства Повзло И.".

Из служебной характеристики


1

Это Володя предложил.

Как— то утром, когда молчание стало невыносимым, Соболин решительно отодвинул от себя пустую чашку и сказал:

— Послушай, — Володя помедлил. — Может… Я тут подумал. Пока у нас с тобой не наладится. Может быть, стоит отправить Антошку куда-нибудь?

— Куда? — Я вымыла последнюю тарелку, поставила в сушилку и повернулась к Соболину.

— Помнишь, твоя мама как-то говорила, что давно не была в Пустошках?

— Да. — Я машинально достала из пачки сигарету, закурила.

— Если им с Антошкой вместе поехать? На месяц или два? — Володя поднял на меня взгляд.

— Что такое «Пустошках»? — Антон стоял на пороге кухни, одна кроссовка уже обута, вторая — в руках. Он смотрел на нас — «предков» — с удивлением и любопытством.

— Пустошки, — машинально поправила я его. Хотя я уже давно не работала в школе, но все равно педагога из себя полностью изжить не удавалось. — Это деревня в Псковской области. Там сестра твоей бабушки живет.

— А-а-а. — Антон немного успокоился и ушлепал в прихожую.

Володя посмотрел на часы, заторопился, спросил уже из дверей кухни:

— Ты подумаешь?

— Хорошо.

Я слышала, как он что-то сказал сыну, Антошка ответил, потом хлопнула входная дверь квартиры. Ушел. Точнее — убежал. Это не изменилось: Володя, сколько я его знала, всегда торопился. На встречу, на работу, позвонить, встретить-проводить кого-то. Только домой он, похоже, не спешил никогда.

Разве только один раз, когда я уже вот-вот должна была родить, а наш одинокий и выпивающий время от времени сосед этажом выше забылся беспокойным сном и забыл выключить кран в ванной. Я пыталась дозвониться до «аварийки», отчаялась и — позвонила Соболину в Агентство. Он примчался домой через двадцать минут. Хотя, даже если очень торопиться, с работы до нашего дома добираться минут сорок, если не больше…

После истории с прокуроршей я уже сомневалась, что Володя захочет так быстро добраться до дома. Я вспомнила кассету с экспериментами супруга. Вспомнила, как мне было страшно за Антошку, когда его похитили…

— Мама, мы идем или нет? — Сын переминался с ноги на ногу в дверях кухни.

— Минуту. — Я потушила сигарету, поставила в раковину грязные чашки. — Надевай пока куртку.

— На «молнии» или пуговицах? — занудством Антошка был похож на отца.

— На «молнии». — Я торопливо привела кухню в порядок, натянула туфли, плащ. — Пойдем?

— Ага.

Пока мы добирались до Антошкиного садика на Фонтанке, я успела обдумать предложение Соболина. Днем, когда он появился в Агентстве, я отозвала его в сторону и сказала, что согласна.

Мне показалось, что Володя просиял.

Вечером я позвонила родителям во Всеволожск. Мама была удивлена, минут пять говорила, что не может поехать.

Мол, нужно помогать отцу на даче: после пятнадцати лет владения участком мои родители занялись-таки капитальным строительством. Я пообещала, что Володя будет приезжать на выходных.

Мама еще минут пять посомневалась и согласилась.

Неделя прошла в суете и хлопотах.

Соболин добыл билеты, я бегала по магазинам, покупая Антошке одежку и все самое необходимое.


***

Коля Повзло, замдиректора Агентства, наблюдал за нашей с Соболиным суетой с иронией и легкой обидой.

Со всеми предотъездными хлопотами я смогла только раз приехать к Повзло домой. Мы встретились как тайные любовники в дешевых романах-мелодрамах: демонстративно распрощались друг с другом и коллегами в Агентстве и вышли на улицу. Повзло сел в машину, а я вышла на Зодчего России и повернула к «ватрушке» — площади Ломоносова. Здесь я дождалась Повзло и села к нему в машину.

В самом начале нашего… романа мне казалось, что это лишь мимолетное увлечение и скоро все закончится. Но в тот вечер, за ужином при свечах, поняла, что соскучилась по Коле, что мне его не хватает.

Похоже, он все это понял. Но сказать — ничего не сказал. Может, и к лучшему. Говорили мы только о чем-то легком и постороннем. О том, что не касается ни нас, ни Агентства.

После ужина мы вышли на балкон — покурить. Воздух уже был по-летнему теплым. Небо, казалось, придвинулось совсем низко: еще немного, и коснешься ладонью звезд.

— Лето, — вздохнула я.

Коля коснулся моего плеча, поцеловал в висок. Я выронила сигарету и повернулась к нему.

— Скучал? — спросила я.

Он не ответил, только жадно впился губами в мои губы.

…Часа через три он отвез меня домой. В машине, прежде чем выйти на улицу, я поцеловала его. Мне было немного страшно, что Соболин выглянет в окно, увидит машину Повзло и все поймет. И я хотела, чтобы он увидел машину Коли и все понял.


2

В эту хлопотно-суетливую неделю случилось еще одно маленькое происшествие. Но я не обратила на него внимания. Слишком была занята отъездом сына.

Как— то утром я обнаружила в электронной почте Агентства письмо без адреса. Там вообще не было данных ни отправителя, ни получателя. Только текст, который я быстро просмотрела.

Послание было похоже на те отчеты, что заставлял писать своих подчиненных Спозаранник. Та же обстоятельность и строгая логика. И речь там шла о совсем недавнем событии: об автокатастрофе, в которой погиб некто Бритва, парень лет тридцати, который надзирал за пятью ларьками у метро «Ленинский проспект».

На это происшествие ездили Соболин и Витя Восьмеренко. На следующий день они в красках, перебивая друг друга, рассказывали подробности.


***

Вечером Бритва, как обычно, обошел «свои» ларьки — с последним, так сказать, дозором.

И заторопился к машине, где его уже ждала какая-то девица. По крайней мере, о ней упоминали почти все свидетели, с которыми на месте разговаривали Соболин и Володя Восьмеренко.

А через пятнадцать минут машина Бритвы угодила под колеса большого трейлера где-то в начале Таллинского шоссе. В машине он был один, таинственная незнакомка, которую в тот вечер видели на «Ленинском проспекте», исчезла.


***

Я перечитала послание и решила, что в почту Агентства залетел кусок из отчета кого-нибудь из расследователей. Положила файл отдельно, чтобы потом переговорить с Глебом Спозаранником.

Но забегалась и забыла.

Наверное, все было бы иначе, если б я в тот же день показала текст Спозараннику.


***

Неожиданно для самой себя я обнаружила, что стою на платформе Витебского вокзала. Что поезд «Санкт-Петербург-Великие Луки» постепенно набирает ход. Что мой сын — удивленный, радостный и заплаканный — смотрит на меня из окна вагона. Что сама я с трудом сдерживаю слезы: впервые с рождения Антошки мы с ним расставались так надолго.

Поезд быстро набрал ход и скрылся из виду. Я медленно повернулась и зашагала к выходу на улицу. Мне стало совсем одиноко и очень-очень грустно.

Уже на первом этаже вокзала я вспомнила, что когда-то, еще студенткой-второкурсницей, ходила в вокзальное кафе.

В ту пору мы пили кофе, курили и увлеченно обсуждали, в какой бы идеальной школе хотели работать. Счастливое было время. Только закончилось оно быстро: в начале третьего курса мои подружки уже знали, что в школе работать не будут. Ну если только нужда заставит.

Конечно, с той поры многое изменилось. Из мрачноватой забегаловки, которая единственная работала допоздна, кафе превратилось в довольно приличное заведение.

Я взяла кофе, села за дальний от входа столик и закурила.

Хотя моя начальница — Марина Борисовна — и сказала, что после вокзала я могу быть свободна, я знала, что поехать домой не смогу. Не выдержу тишины. Оставалось пойти на работу. Там, наверное, на какое-то время я смогу забыться.


3

Еще два послания.

Я обнаружила их в электронной почте Агентства, как только запустила программу. Одно пришло накануне поздно вечером, второе — днем, когда я провожала маму и Антошку на Витебском вокзале. На обоих стояла ремарка: «From WA3». Ни адреса отправителя, ни адреса получателя.

Я просмотрела тексты. Короткие — ровно на одну компьютерную страницу.

Говорилось в них о двух убийствах, которые произошли в городе с интервалом в двенадцать-четырнадцать часов.

От Агентства на первое — на Гражданский проспект — ездила Света Завгородняя. Вечером в подъезде одного из домов застрелили бригадира по кличке Волчонок. Детали Света рассказала как-то между делом, когда забежала ко мне в комнатушку перекурить.


***

Волчонок оставил машину у станции метро «Гражданский проспект» и не спеша направился в сторону дома-"книжки".

В руке он нес цветы и бутылку испанского вина.

Он вошел в подъезд, вызвал лифт.

Последнее, что он сделал в жизни, — закурил сигарету.

В него выстрелили три раза: две пули попали в спину, одна — в голову. Первая пуля бросила его вперед, на двери лифта.

Волчонок выронил цветы и бутылку, медленно осел. Его кровь смешалась с разлившимся вином.

В таком виде его и нашли жильцы дома минут через тридцать.


***

Второе убийство случилось на следующий день утром, в районе, который курировал Соболин: в собственной машине расстреляли молодого бизнесмена, опять-таки имевшего не только фамилию, но и кличку — Малыш. Володя узнал об убийстве, когда по дороге в Агентство зашел по делам к знакомому оперу. На место Соболин выехал вместе с милиционерами. Вечером, уже дома, он все не мог успокоиться и рвался рассказать, как было дело.


***

Около девяти Малыш, как обычно, вышел из подъезда своего дома-новостройки.

Уже от дверей снял с машины сигнализацию, отпер дверцу, кинул на пассажирское сиденье кейс с бумагами. Снял и аккуратно свернул плащ.

Сел в машину и включил зажигание.

Он не обратил внимания на помятую «копейку», которая въехала в двор и повернула в его сторону.

Малыш захлопнул дверцу, включил радио (он всегда слушал за рулем «Мелодию»).

Его машина уже тронулась с места, когда из «копейки» начали стрелять. Автоматная очередь разнесла лобовое стекло, прошила дверцу со стороны водителя. «Жигуленок» притормозил. Оттуда выскочил парень в джинсах и спортивной куртке. Быстро подошел к Малышу и выстрелил ему в голову из пистолета. Мгновение спустя «копейка», взвизгнув тормозами, сорвалась с места и выехала со двора.

«Копейку» нашли через два часа во дворе в пяти кварталах от дома Малыша.


***

В странных файлах подробностей было не в пример больше, чем смогли добыть Света и Володя.

Во— первых, по данным неизвестного (я окрестила его Анонимом), несколько лет назад Волчонок и Малыш проходили по делу объединенной преступной группы. Оба полгода парились в «Крестах», прежде чем дело благополучно добралось до суда и не менее благополучно там развалилось. Малыш, похоже, сделал правильные выводы и постарался уйти в легальный бизнес, занялся автоперевозками. Волчонок тоже набрался ума и подался в одну из группировок, которая держала часть Калининского района.

После выхода из «Крестов» ни тот, ни другой не были замечены в чем-либо порочащем.

Во— вторых, Аноним указал, из какого оружия стреляли в Малыша и Волчонка.

Бизнесмена убили из АКМ и ТТ, а в Волчонка стреляли из автоматического «кольта» образца 1911 года. Кто-то мне говорил, что этот пистолет до сих пор находится на вооружении в американской армии.

В— третьих, Аноним приводил список возможных исполнителей. Только клички, никаких имен. Напротив каждого имени в скобках была проставлена (с точностью до второго после запятой знака!!!) вероятность совершения убийства.


***

Я создала новую папку и спрятала все три файла туда.

Потом отпила уже остывший кофе и закурила.

Первый мой порыв — показать файлы Спозараннику, Соболину или Повзло — прошел как-то сам собой. Он словно таял вместе с каждой новой затяжкой.

Конечно, я знала, что мне скажут «большое спасибо». Так всегда бывало.

Но, пожалуй, впервые с того дня, когда Володя привел меня в Агентство, я поняла, что могу сделать что-то сама.

Сама… Это слово звучало так волшебно.

«Не надо спешить, — сказала я себе, — показать файлы я всегда успею».

Но мне самой было интересно, что за всем этим стоит.

Пожалуй, я могла бы сказать, что мне хочется лично вложить свой кирпичик в «общий дом».

Это была любимая фраза Андрея Обнорского:

— Мы все строим общий дом.

Поначалу мне казалось, что Обнорский вкладывает в эту фразу нерастраченный комсомольский задор. Но, проработав в Агентстве примерно полгода, я поняла, что он искренне верит в эти слова, хотя от частого употребления они стали немного банальными.

Что я могу сделать? Узнать, кто отправляет файлы и — главное — кому. То есть выяснить, что значит «from WA3».

Я сходила в приемную и взяла большой англо-русский словарь. Вариантов было всего два: W.A. — West Africa и W. А. — width average.

Ни Западная Африка, ни средняя ширина явно не годились.

Сигарета обожгла мне пальцы. Я потушила ее в пепельнице и почти сразу машинально взяла новую. Прикурила.

Расшифровать аббревиатуру «WA3» я смогу после того, как узнаю, кто и кому отправляет файлы. И попутно, как их занесло в почту нашего Агентства.


***

Как— то весной, где-то в конце марта, Глеб Спозаранник получил по нашей электронной почте письмо с угрозами.

В этом не было ничего удивительного: время от времени в Агентство приходили грозные послания. Они предназначались либо всем, либо кому-то из журналистов.

Чаще — Обнорскому, реже — кому-нибудь из репортеров.

Однако на этот раз письмо пришло по электронной почте. И к тому же содержало много подробностей из личной жизни Спозаранника: время, когда жена отводит дочек в детский сад, и дорогу, которой его сын ходит в школу.

Через два дня пришло новое послание, в котором неизвестный подробно описал, как можно открыть дверь в квартиру Спозаранника.

Обнорский решил, что дело серьезное. Коля Повзло разыскал своего давнишнего приятеля-компьютерщика Пашу. Его и попросили о помощи: найти неизвестного «писателя».

Работал Паша в моей комнате. Я наблюдала за тем, как и что он делает.

И кое-что запомнила. Тогда я спросила у Паши:

— Так любого человека можно найти?

— Следы есть всегда. Нужно только знать, где искать. Смотри… — Паша вывел на экран текст последнего послания. — Здесь не указан адрес отправителя.

В принципе, это несложно: в программе электронной почты нужно заблокировать несколько элементов. И все-таки следы остаются.

Паша вышел на сервер нашего провайдера, вскрыл какой-то служебный элемент:

Здесь фиксируются адреса, с которых пришли сообщения. А дальше уже нетрудно. Только сохранить терпение, чтобы «размотать» все сайты, через которые проходило сообщение, прежде чем попасть к нам.

Тот весенний аноним оказался хитрым и увертливым, но Паша все-таки его разыскал. А уж потом довольно быстро наши расследователи установили, что анонимками баловался пятнадцатилетний сосед Спозаранника по подъезду, который почему-то решил, что Глеб Егорович обижает великого писателя Обнорского. Подросток видел их вдвоем в какой-то телепередаче, где Глеб и Андрей жарко о чем-то спорили.


***

Теперь пришло время проверить, сумею ли я хотя бы частично повторить интеллектуальные подвиги компьютерщика Паши.

Я загадала: получится — пойду до конца, нет — расскажу все Спозараннику. Или Повзло. Или даже Обнорскому.


4

Следы двух посланий на сайте провайдера я нашла без затруднений.

Посмотрела на адрес отправителя, он показался мне смутно знакомым.

Я заглянула в распечатку наших респондентов: так и есть. Пресс-служба городской налоговой полиции.

С сайтом провайдера налоговой полиции я провозилась долго. Уже была готова отступить, когда вдруг стало понятно, как два «мои» файла попали на почтовый ящик полиции.

Надо было идти дальше. Откуда же эти файлы пришли?

Еще через два часа, когда у меня болели глаза и ныла спина, я знала настоящий адрес отправителя. Но это мне практически ничего не дало. Набор букв латиницей.

Что скрывается за ними?


***

Утром я позвонила Паше. Его телефон был в записной книжке Соболина:

Володя консультировался у него, когда вел собственные расследования по делам о детской порнографии в интернете.

— Паша, это Аня Соболина из «Золотой пули». Мне нужна твоя помощь. Нужно знать, кто пользуется одним электронным адресом.

— Хорошо, — вздохнул Паша, — давай адрес.

Я продиктовала ему адрес, объяснила, как его нашла. Паша пообещал зайти в Агентство к вечеру.


5

Обычно к восьми вечера большинство репортеров уже уходило из Агентства. Дольше других засиживался только Витя Восьмеренко.

Примерно в половине восьмого Соболин ушел вместе со Светой Завгородней. Оба выглядели как кладоискатели, которые вот-вот выкопают немереное сокровище. Пару месяцев назад я бы почувствовала болезненный укол ревности. Но в этот вечер я была слишком занята разгадкой аббревиатуры «WA».

На листке бумаги я выписывала все новые варианты, искала в англо-русском словаре подходящие термины. К половине девятого, когда в Агентстве появился Паша, голова у меня гудела. Но ничего умнее «Вайоминга» или «warrior» я подобрать не смогла.

Я курила сигарету за сигаретой и пила уже девятую чашку кофе.

— Ну как? — Я вскочила ему навстречу, когда Паша появился в дверях.

— Порядок. Интересная была задачка. — Паша прикрыл за собой дверь, сел за компьютер, запустил программу электронной почты.

— Прежде всего, как получилось, что послания к вам попали? — Паша говорил и одновременно набирал какие-то команды на клавиатуре. — На одном из серверов через которые шли эти файлы, произошел сбой. Вот они и попали к вам вместе с другой почтой. А шли они вот на этот адрес, — он показал на экран, где высветилось: wa3@whitearrow.com.

— Белая… — Я мучительно пыталась вспомнить, что значит «arrow».

— Стрела. Белая стрела.

— А отправитель? — осторожно спросила я. — Ты знаешь, кто он?

— Нет. Только номер телефона, с которого он посылал сообщения. — Паша записал семь цифр на листочке.

— Спасибо.

— Не за что. Мне самому было интересно. Пока.


***

Я знала, что дальше делать.

Набрала домашний номер Зудинцева из отдела расследований, бывшего оперативника уголовного розыска.

— Георгий Михайлович, — попросила я, — вы не могли бы выяснить, кому принадлежит один номер телефона?

Зудинцев не стал задавать вопросов.

Я продиктовала ему цифры. Он пообещал перезвонить в течение получаса.

Звонок раздался через двадцать минут:

— Записывайте, Анна Владимировна.

Принадлежит этот телефончик Комарову Александру Петровичу. Двадцать восемь лет. Живет вместе с супругой. Детей нет.

Адрес: проспект Стачек. Судя по номеру дома — где-то в «сталинских» кварталах…

Не густо, подумала я. Ну и что я узнала: какой-то Комаров — и все.

Неожиданно мне вдруг стало страшно. Это был совершенно иррациональный страх. Как в детстве: идешь по темному коридору и внезапно тебе мерещится, что сзади кто-то есть.

Может, рассказать обо всем Повзло?

Похоже, Коля редко сомневался, как поступить правильно. Или, по крайней мере, хорошо скрывал свои сомнения.

Пожалуй, только в постели он иногда позволял себе приподнять свою маску.

За ней проглядывал человек с комплексами. Сильный и решительный на людях, Коля, как и многие занятые мужчины, нуждался в ласке и нежности.

А уже утром он снова был «на коне»…

Зазвонил телефон на моем столе.

Я вздрогнула от резкого перехода к действительности. Сняла трубку. Это был Соболин.

— Я звонил домой, но там никто не ответил, — сказал он.

— Что-то стряслось?

Знаешь, тут ребята из Центрального РУВД на операцию пригласили. Они притон один раскрыли. Работа на всю ночь…

Я знала, что Володя врет. Что никакой операции нет. А если даже есть, то он не будет всю ночь болтаться в каком-то притоне, пока опера занимаются писаниной и опрашивают еще теплых задержанных.

Но ловить мужа на лжи я не собиралась.

Я знала, что сейчас, когда Соболин мне солгал, я могу поехать к Повзло и впервые за последние недели остаться у него на всю ночь.

— Не жди меня, — сказал Володя. — Увидимся завтра утром.

— Конечно. Будь осторожен.

— Нет проблем. — Я почти увидела, как Соболин облегченно вздохнул. — Увидимся утром.

На меня опять навалился страх — теперь вполне понятный: а вдруг с Повзло ничего не получится? Вдруг мне придется ехать домой в одиночестве? Перспектива была самая безрадостная: ужин, немного телевизора, сон. Утром будильник меня поднимет на ноги в пустой квартире.

Начнется новый безрадостный день…

— Ты чего так поздно? — Повзло, уже в куртке, остановился в дверях моего кабинета.

Я посмотрела на большие настенные часы: начало десятого. В редкие вечера я засиживалась так долго.

— Работы было много, — ответила я.

Нашла в себе силы посмотреть Коле в глаза. — Поедем к тебе?

Повзло молчал почти минуту:

— А Соболин?

— Володя сегодня занят. Ему не до меня.

— Поехали.

Я торопливо засобиралась, выключила компьютер, дрожащими руками натянула плащ.


***

Уже далеко за полночь, когда мы — обессиленные — лежали рядом, я спросила Колю о «Белой стреле».

— Почему ты спрашиваешь? — Он приподнялся на локте, дотянулся до пачки сигарет на полу, рядом с кроватью.

Коля раскурил две сигареты, протянул одну мне.

— В интернете наткнулась на название, — неопределенно ответила я. — Зацепило…

— Это легенда, — сказал Коля. Он тщательно подбирал слова и подбирал паузы по своему усмотрению. — Помнишь девяносто первый год? Месяц-другой после путча. Когда уже запретили КПСС, а Союз еще не развалился.

Из КГБ уволилось много народу. Кто-то сейчас бизнесом занимается, кто-то в политику ушел.

Повзло потушил сигарету и достал из пачки новую, щелкнул зажигалкой.

— Обнорский только что пришел в «молодежку». Как-то он услышал, что бывшие офицеры КГБ создали свою организацию. Нечто вроде клуба. И назвали ее «Белая стрела».

— Так и было? — спросила я.

— Может быть. Мы искали «Белую стрелу» несколько лет. Но не нашли. Хотя кто-то и говорил, что именно «Белая стрела» стоит за рядом громких убийств в стране. Не только в Питере. Мы собрали большую коллекцию слухов и мифовверсий, но дальше не пошли — да и некогда было этим заниматься. Правда, недавно я слышал, что Макс Ленский из «Газеты» что-то про эту «Стрелу» копал.

В общем, не забивай себе голову. — Коля губами легко коснулся моих губ, едва слышно прошептал мне в лицо:

— «Белая стрела» — это легенда.

— Хорошо, — ответила я таким же шепотом.


***

Я проснулась, когда рассвет только-только заглянул в окно. Коля спал рядом, во сне его лицо становилось детским.

Осторожно, стараясь не разбудить Повзло, я выбралась из-под одеяла, накинула рубашку, которую Коля выдал мне вместо халата. Прошла на кухню, села у маленького стола, закурила. Я знала, что мне нужно делать.


7

Утром, уже с работы, я позвонила Максиму Ленскому.

Привет, беспокоит Аня Соболина из «Золотой пули». Нас Володя познакомил на рождественском балу прессы в Доме журналиста…

— Я помню.

На Рождество в Домжуре был сначала капустник, потом дартс, много пива и пьяных разговоров.

— Макс, мне нужна помощь. Но я не хотела бы говорить об этом по телефону. Мы можем встретиться?

— Можем, — сказал он удивленно. — В три часа в бистро на Малой Садовой подойдет?

— Вполне.

Ленский работал старшим репортером в отделе новостей «Газеты». По словам Соболина, Ленский не пропускал ни одной симпатичной женщины и постоянно искал приключений. Но, главное, имел выходы на спецслужбы.

В бистро Макс опоздал на пять минут.

— Хорошо выглядишь, — сказал он. — Как дела у Володи? — спросил Макс.

— Как всегда, в бегах.

Я еще колебалась. Хотя за пятнадцать минут до встречи, когда я выходила из Агентства, мне казалось, что все уже решено. Я приду в бистро и сразу попрошу помощи у Макса. Но когда он появился, моя решимость куда-то делась. Может быть, потому, что Макс пришел на встречу не в костюме, а в полинялых джинсах и свободном джемпере. Он словно помолодел лет на пять и выглядел скорее как студент, чем репортер солидного издания.

— Проблемы? — вдруг спросил Макс.

Его лицо стало серьезным.

— Не то чтобы проблемы… — Я наконец решилась:

— Говорят, ты что-то раскопал о «Белой стреле».

— Слухами земля полнится. Не верь, Аня, всему, что говорят.

— Я серьезно. Это очень важно.

— Важно? — переспросил Макс.

— Да.

— Почему?

Вопрос поставил меня в тупик.

— Просто у меня появилась — впервые появилась — возможность сделать кое-что самой. И для этого мне нужно знать о «Белой стреле» как можно больше.

— Аргумент, — пробормотал Макс.


***

Я рассказала ему, опуская подробности, о странных файлах, о том, как несколько часов пробивалась через ложные «ящики». Добавила кое-что из рассказа Коли Повзло.

— Почему ты занимаешься этим? — спросил Макс.

Макс снова заставил меня задуматься.

Наверное, дня за три до нашей встречи я могла бы повторить слова Обнорского об общем доме, сказала бы, что хочу вложиться в это строительство. Но уже не была уверена в этом. Действительно — почему я хочу добраться до этой «Белой стрелы», зачем мне она?

— Я хочу сделать что-то сама, — ответила я Ленскому и себе. — Сейчас в Агентстве я работаю кем-то вроде справочника на все случаи жизни. Помнишь, как в рассказе «Справочник Гименея».

По— моему, его О'Генри написал. -Макс кивнул. — Я не самая плохая мать. Может быть, не лучшая жена для Соболина. Но я хочу знать, способна ли на что-то большее. Я смотрю на тебя, на Соболина, на Колю Повзло — у вас настоящая работа, настоящая жизнь. Вы живете. Я тоже хочу попробовать «жить».

— Странная это жизнь… — пробормотал Макс. — Журналисты же ничего реально не делают. Информация — это такая абстрактная штука. Кто-то совершает какие-то реальные действия, а мы их только описываем.

— Все не так, Макс, — решила поспорить я, испугавшись, что в итоге этого разговора Ленский мне ничего не расскажет. — Именно журналисты создают ту реальность, в которой живут люди.

И никакой другой реальности, кроме той, о которой рассказали в новостях, нет.

Макс неопределенно пожал плечами: мол, может быть. Мой порыв иссяк, я спросила усталым голосом: Ты мне поможешь?

Макс обреченно кивнул:

— На самом деле о «Белой стреле» толком ничего не известно. Один знающий человек сказал мне, что такая организация действительно есть, но они, вопреки ходившим когда-то слухам, никого не убивают. Эта организация собирает информацию. Там работают бывшие офицеры КГБ. Разведка, контрразведка… Они предлагают свои услуги тем, кто может заплатить. Но особенно себя не афишируют. Есть и другая версия:

«Белая стрела» — это что-то вроде закрытого клуба. Можно предположить, что бывшие сотрудники органов не теряют друг друга из виду. Собираются раз в месяц или в полгода. Выпивают, молодость чекистскую вспоминают.

— А Коля Повзло говорил мне, что эту «Белую стрелу» подозревали в организации нескольких громких убийств.

Это все не доказано. Когда у нас происходит какое-нибудь очередное заказное убийство, если совершено оно профессионально и если убийц не находят, сразу появляется версия о том, что оно организовано спецслужбами — или бывшими сотрудниками спецслужб.

Ты сам-то как думаешь?

— Я думаю, что убийств эта «Белая стрела», если она существует на самом деле, не совершает. Другое дело — аналитика. Представь: сидят где-то в Москве или, скажем, Урюпинске несколько человек и принимают данные со всей страны. Не спеша анализируют, делают прогнозы… Ну, работают примерно как ваше Агентство.

— А может, у них есть штат наемников-профессионалов.

— Может, и есть. Но их никто никогда не видел…


***

Разговор с Ленским мало что мне дал. В общем, он не сказал ничего такого, о чем бы я уже не слышала от Повзло.

Вечером я села за компьютер, посмотрела на записанный адрес электронной почты Комарова. И вдруг торопливо, словно боялась, что сама себя могу остановить, отстучала короткое послание:

"Уважаемый Александр Петрович!

Ваша информация, безусловно, представляет интерес. Если не затруднит, не могли бы Вы сообщить дополнительные сведения?"

Послание я отослала с подставного «ящика».

И только после того, как текст ушел, я осознала, какую глупость совершила.


***

Ответ пришел через четверть часа.

Комаров приглашал меня на один из чатов для прямого разговора. Он указал свое кодовое имя — Batman.

Да, сказала я себе, человек посылает серьезные отчеты об убийствах, а выбирает для виртуального диалога такое идиотское имя.

Нужный чат я разыскала без труда.

Двое — Хоббит и Гном — уже заканчивали «разговор». Я набрала первые строки:

«Batman, я здесь. Русалка».

Когда мы только познакомились, Соболин меня так называл. Давно это было.

И теперь уже никто меня так не зовет…

Комаров отозвался:

«Кто вы?»

«Не так быстро».

«Как вы узнали обо мне?»

«Не так быстро».

«Чего вы хотите?»

«Личной встречи».

«Зачем?»

«Это в ваших интересах».

«Кто вы?» — опять спросил Комаров.

Вот зануда, подумала я. Хотя нет: Комаров напуган. Он пытается узнать, как я на него вышла. Я решила его успокоить:

«Я не причиню вам вреда. Мне нужно только поговорить».

«Как вы меня нашли?»

«Расскажу при встрече».

«Встречи не будет».

«Александр Петрович, я думаю, ваши файлы смогут заинтересовать кого-нибудь еще. Например…»

«Вы угрожаете?»

«Размышляю».

«Файлы ничего не доказывают».

«Они доказывают многое».

Комаров сдаваться не хотел:

«Мне нужно подумать».

«Думайте, — разрешила я. — Но недолго».


8

Комаров отозвался на следующее утро.

Он назначил встречу на восемь вечера справа от входа в метро «Спортивная».

Комаров коротко описал свою одежду.


***

День прошел в каком-то тумане. Даже огромное задание от Спозаранника не вызвало у меня никакой реакции: он просил подробную, с начала года, справку по самоубийствам студентов.

Я рассеянно его выслушала, машинально записывая по пунктам, что ему требуется.

Эта встреча с Комаровым. Уж очень она была похожа на сцену из плохого фильма про шпионов. Мне захотелось отменить встречу, рассказать все кому-нибудь — Обнорскому, Повзло, Соболину.

Не рассказала. Вышла на улицу, добрела до Катькиного садика, опустилась на скамейку. Рядом сидела парочка студентов. Он что-то страстно говорил ей, она слушала, чуть наморщив ясный лоб.

«Не верит, — машинально подумала я. — И правильно. Так ему и надо…»

Я решительно потушила сигарету и заторопилась в Агентство: я отсутствовала почти сорок минут. Марина Борисовна этого не одобряла.

В четверть восьмого я вышла из Агентства, на Невском села в маршрутку.


***

Я подошла к спуску в подземный переход, мгновение помедлила и заставила себя спуститься вниз. Повернула налево, ко входу в метро. Встала справа от прозрачных дверей. На моих часах было ровно восемь вечера.

Через двери проходили редкие пассажиры. В будни «Спортивная» была немноголюдна. Кто-то мне говорил, что во время матчей на «Петровском» ее вообще закрывают: от греха.

Я почувствовала, что кто-то тронул меня за руку, подняла взгляд от гранитных плиток пола.


9

Александр Петрович Комаров не выглядел на свои двадцать восемь. Никакого костюма. Слаксы, рубашка, пестрый галстук и просторный пиджак.

Комаров, вопреки моим ожиданиям, не выглядел ни испуганным, ни подавленным.

— Вы — Русалка? — спросил он. Его голос мне понравился.

— Да, — я чуть улыбнулась. — Привет, Batman.

— Пойдемте.

— Куда?

— Вы хотели поговорить?

— Да, но…

— Разговаривать в подземном переходе не совсем удобно. — Голос Комарова стал язвительным.

Я не могла с ним не согласиться. Комаров взял меня под руку:

Здесь недалеко есть неплохой бар.

С Большого проспекта мы свернули на какую-то боковую улицу и зашли в полутемный просторный зал. Комаров заказал пиво и чипсы. Сел напротив меня.

Я молчала. Вроде бы я добилась, чего хотела. И теперь не знала, что с этим счастьем делать. Комаров заговорил первым:

— Меня зовут Саша.

— Знаю.

— А вас?

— Анна.

— Как вы меня нашли?

— Всего я рассказать не смогу, — ответила я как можно тверже.

— По крайней мере, где я допустил ошибку? — из голоса Комарова пропала ирония. Он просил.

— Сбой в одном из почтовых ящиков. Копия послания попала ко мне.

— Итак, что вы хотите знать?

— Что такое «Белая стрела»?

Комаров молчал. Я уже приготовилась к тому, что он встанет и уйдет.

Но он заговорил. Сначала неуверенно, потом быстрее. Я слушала внимательно и не перебивала. В кармане моего плаща работал диктофон, я надеялась только, что звук «пропишется» хорошо, что пленки хватит на весь разговор.

Через сорок минут мы вышли из бара, Комаров зашагал в сторону «Петроградской», а я повернула к «Юбилейному».


10

Кассету с рассказом Комарова я стала слушать, как только вернулась домой. Не было слышно практически ничего. Надо было взять у Спозаранника его сверхчувствительный диктофон или прикреплять на одежду микрофон. Я расстроилась.

Потом решила по памяти — пока не забыла — записать все, что рассказал Комаров.


***

Комаров начал свой рассказ «от яйца», как в романах Диккенса: родился я…

Детский сад. Школа, последние два года — в одном из первых в городе усиленных математических классов. Прямая дорога на экономический факультет университета. Но Саша пошел в Военмех. Первые четыре года обычная жизнь. Перед началом восьмой сессии его пригласили для беседы двое мужчин.

Осторожно порасспрашивали о житье-бытье, об интересах, о военной кафедре… Таких встреч было еще четыре.

Всякий раз собеседники начинали издалека. Только на последней встрече один из них спросил:

— Вы бы хотели работать в Комитете?

Саша попросил время подумать. Потом все же согласился.

Когда учиться Саше оставалось всего несколько месяцев, случился путч. Его «знакомые» куда-то запропали.

Комаров защитил диплом, по распределению попал в «почтовый ящик».

И тут о нем вспомнили. Он стал работать в ФАПСИ — в инженерно-техническом отделе.

Он работал в ФАПСИ уже четвертый год, получил звание старшего лейтенанта, когда его завербовали в «Белую стрелу».

К Комарову пришел немолодой мужнина — около шестидесяти, — представился как Виктор Палыч и показал компромат.

(На мой взгляд, компромат этот был и не компромат вовсе, а так — сплошная ерунда. А может быть, Комаров рассказал мне не всю правду.)

Итак, за полгода до встречи с отставным полковником случилась с Сашей одна история. Жена уехала к родителям. А он не утерпел, захотел экзотику попробовать.

И пригласил к себе двух барышень. Чтобы они эту самую экзотику организовали. Но барышни оказались не простыми штучками: они Саше в шампанское сыпанули клофелина и квартиру обнесли. Это полбеды.

Главное — удостоверение с собой прихватили.

Саша проспался, обнаружил пропажу и кинулся звонить приятелю в Федеральную службу охраны: помоги! по гроб жизни обязан буду!… Удостоверение и барышень нашли к вечеру. С ними Саша разобрался сам. «По команде» или… в милицию о казусе заявлять не стал.

Вот эту-то историю Саше и предъявили. Виктор Палыч объяснил, что может случиться, если о потерянном удостоверении узнают начальники Саши, а о барышнях — жена.

Саша сломался. Отставной полковник был удивлен, как быстро это случилось.

И завертелась двойная жизнь Саши Комарова: между ФАПСИ и «Белой стрелой». Правда, в организации многого не требовали, а деньги платили исправно. Раз в неделю или чаще Саша пересылал в «Белую стрелу» отчеты по громким — резонансным — делам и случаям, обзоры по кримобстановке в Питере.

Один из таких отчетов и попал в электронную почту Агентства.


***

Прежде чем мы расстались, я потребовала — зачем, этого я себе объяснить сейчас уже не могла, — чтобы Комаров организовал мне встречу с этим отставным полковником Виктором Палычем.

Или с кем-нибудь еще.

Я задумалась: почему Комаров не удивился и не испугался этого требования?

Похоже, он знал: этим наш разговор и должен был закончиться.

Он сказал, что позвонит дня через два, может — три. Я предупредила, что на четвертый день найду его сама или…

Оставалось только ждать.


11

— Внимание! Поезд «Санкт-Петербург-Москва» отправляется. Провожающих просим выйти из вагонов…

Меня никто не провожал.

Точно так же, как никто не знал, что я уехала в Москву. Марине Борисовне, Володе и Коле я сказала, что поеду к подруге под Новгород. Что хочу хоть раз — пока Антошка в Пустошках — отдохнуть без мужа и родственников. В Агентстве мне поверили.


***

На исходе срока — вечером третьего дня — Комаров прислал сообщение. Он снова вызывал меня в тот чат, где мы разговаривали в первый раз.

"Завтра вы должны ехать в Москву.

Поезд 23.50. На Ленинградском вокзале вас встретят".

«Как я узнаю, кто меня встречает?»

«Они сами к вам подойдут».

Он ушел из чата первым.


***

Моей соседкой по купе оказалась девушка-переводчица. Она вбежала в купе минуты за две до отправления поезда.

— Добрый вечер, — обворожительно улыбнулась.

Я посмотрела на попутчицу и почему-то вспомнила, как Володя уходил из Агентства со Светой Завгородней.

— Татьяна, — представилась девушка.

— Анна.

— Очень приятно. — Девушка раскрыла свою дорожную сумку, достала джинсы и футболку. — Вы не будете возражать, если я переоденусь?

— Мне выйти? — спросила я.

— Если вас не затруднит… Знаете, я очень стесняюсь.

— Нет проблем, — сказала я, достала из кармана куртки сигареты и отправилась в тамбур.

Когда я была маленькой, мне нравилось ездить на поездах. Это было настоящее путешествие, со своим особым ритмом — перестуком колес. В тамбуре, разглядывая тающие кольца дыма, я вспоминала наши с родителями поездки.

Все закончилось, когда я встретила Соболина. Я сама выбрала роль домохозяйки, которая больше похожа на суетливую курицу-наседку, чем на женщину.

История с Комаровым что-то изменила во мне. Хотя я не могла сказать, что именно.

Вдруг я очень захотела, чтобы Соболин был рядом, чтобы он крепко обнял меня, поцеловал. Именно Володя, а не Коля Повзло. Я потушила сигарету в консервной банке-пепельнице и вернулась в купе.

Татьяна, словно извиняясь за казус с переодеванием, пригласила меня распить бутылочку коньяку:

— Мне мой друг на дорожку дал. Сказал, что это принесет мне удачу.

Обычно я коньяк не пью, но тут согласилась.

Попутчица немного рассказала о себе. Оказалось, что мы закончили один и тот же вуз пединститут Герцена. Только Татьяна училась на инязе.

После института поработала учительницей в гимназии, но через год уволилась.

— Когда поступала, казалось, что учитель — мое призвание. Но за год я поняла, что либо дети меня возненавидят, либо я сама их ненавидеть начну.

Она стала переводчиком. Ее постоянно приглашали на сдельщину: в Москву, в Калининград, в Таллин… Татьяна показала мне свой загранпаспорт, в котором пестрели разные визы.

Я больше молчала. Сказала только, что еду я в Москву к подруге. Что у меня есть муж и сын, которых я очень люблю.


***

Я не знаю, что меня разбудило. В купе было уже не темно — сумрачно. Татьяна спала, отвернувшись к стенке.

Желание закурить было настолько острым, что я поднялась с полки, торопливо, путаясь в рукавах и штанинах, натянула джинсы и футболку. Защелка на двери предательски громко щелкнула, когда я ее повернула.

Вышла в тамбур. Мне было страшно и одиноко. Хотелось плакать. Хотелось к маме, к Володе, к Коле. К кому-нибудь, кто скажет, что вся история — сон.

Впервые я поняла, что может статься… Может статься, я никогда не увижу Антошку.


12

Поезд, замедляя ход, втянулся в перепутья Ленинградского вокзала, уже катил к перрону. В коридоре слышались торопливые шаги пассажиров, готовящихся к выходу. Я натянула куртку, повернулась к Татьяне, которая уже переоделась в свой деловой костюм:

— Всего доброго.

— До свидания. — Моя попутчица возилась с «молнией» на сумке.

Я уже взялась за ручку двери, когда чьи-то руки (почему «чьи-то»?

Кроме Татьяны, в купе никого не было) схватили меня за плечи, лицо накрыла влажная тряпка, я выронила сумку, села прямо на пол и провалилась в темноту.


***

Я пришла в чувство уже в машине.

Кто— то уложил меня на медицинскую каталку, пристегнул руки и ноги ремнями. Вроде бы так возят буйных пациентов. Чтобы они сами себе не навредили.

Голова гудела.

Я открыла глаза. Немного повернула голову: занавески закрывали стекла машины.

— Здравствуйте, Анна, — услышала я мужской голос.

Но увидеть мужчину смогла, только когда машина остановилась, меня отстегнули от каталки и помогли выбраться на улицу. Немолодой мужчина в светлом костюме поддержал меня за руку. Наверное, это и есть бывший полковник?

— Виктор Палыч?

— Вы чрезвычайно догадливы. Для…

— …домохозяйки? — закончила я за него.

— Для женщины.

Машина — настоящая «скорая» — стояла перед подъездом пятиэтажного длинного дома. Метрах в ста от здания виднелся забор.

— Где я?

— Там, куда так хотели попасть. — Голос Виктора Палыча приобрел некоторую напыщенность. — Добро пожаловать в «Белую стрелу».

— Это вам я должна сказать «спасибо»?

— Зачем? — улыбнулся Виктор Палыч. — Зачем обижать Сашу Комарова? Он хорошо поработал.

— Значит, его история — ложь?

— Не вся.

— Так он действовал по вашим указаниям?

— Конечно.

— А три дня — это он с вами советовался?

— Это мы вас проверяли.

— Проверили?

— Проверили.

— А зачем это похищение? Я ведь и так к вам ехала. Добровольно. Сама…

— Чтобы продемонстрировать вам, что мы серьезная организация. Решительная — если надо, конечно. Что нам нельзя угрожать. Что правила игры устанавливаем мы.


***

Мы вошли в двери, рядом с которыми я заметила табличку — ОАО «Стрела».

Почему-то мне не было страшно. Было любопытно.

Лифт остановился на четвертом этаже: на электронном табло над дверью высветилась цифра. От лифта мы повернули направо, зашагали по длинному коридору. Двери были закрыты. Кроме одной. Я заглянула. Простая мебель, компьютер. Ничего необычного.

Наконец мы вошли в просторный зал.

Вдоль стен стояли стеллажи с компакт-дисками, в центре штук десять компьютеров…

— И это все? — неожиданно для самой себя спросила я.

— Что «все»? — не понял Виктор Палыч.

— Это и есть «Белая стрела»?

— Здесь хранится информация.

— Зачем? — задала я идиотский вопрос.

— Информация — это власть.

Это банально.

— Это правда.

— Вы знаете, что рассказывают о «Белой стреле»?

— Пусть рассказывают. На самом деле мы, возможно, единственная реальная разумная сила в нашей стране.

— А кто определил разумность?

— Мы сами. Кто же еще? — Виктор Палыч казался обиженным.

Мы помолчали.

— Что еще вы хотите знать о «Белой стреле»? — спросил Виктор Палыч.

Я задумалась и поняла, что азарт пропал. Я ничего не хочу знать об этой «Стреле». Я хочу домой.

Наконец я решилась спросить:

— Что дальше? Вы меня убьете?

— Зачем? — удивился Виктор Палыч.

— Я слишком много знаю.

— Мы уже поняли, что вы ничего не знаете.

— Я слишком много видела.

— Вы видели офис акционерного общества «Стрела», одной из специализаций которого является обработка и анализ информации.

— Значит, вы меня не боитесь?

— Мы вас будем контролировать. Кроме того, вы же любите своего сына?

Я кивнула.

— Вы же хотите, чтобы он вернулся из Пустошек живым и здоровым?…


13

Полтора месяца спустя я встречала на Витебском вокзале поезд из Великих Лук: мама и Антошка возвращались из Пустошек.

Я никому не рассказала о том, куда ездила. Впрочем, меня никто и не спрашивал.


***

Ночь я провела у Повзло.

Это была наша последняя ночь. Я так решила, но сказать ему не смогла.

Коля разбудил меня в шесть. Пока я принимала душ, он приготовил кофе и бутерброды. Полчаса спустя мы уже спустились вниз, к машине.

Перед входом на Витебский вокзал Повзло остановил машину.

— Ты пойдешь со мной? — вдруг, неожиданно для самой себя, спросила я.

— Нет.

Я вышла из машины.

Витебский вокзал всегда напоминал мне джентльмена-викторианца, который с тоской смотрит на неузнаваемый уже мир. Модный костюм перестал быть модным, манишка посерела, а сюртук протерся на локтях, трость потемнела…

Я поднялась на платформу. До прихода поезда оставалось десять минут.

Я опять вспомнила…


***

…Я возвращалась из Москвы, от Виктора Палыча, на дневном проезде, в сидячем вагоне.

Вопросов в голове было много. Ответов — мало. Зачем Комаров пошел со мной на контакт? Испугался, что кто-то перехватывает его сообщения. Зачем меня вызвали в Москву, когда поняли, что я ничего толком не знаю? Хотели, чтобы я прекратила возню вокруг «Белой стрелы». Почему не убили? Потому что я не опасна.

Но ведь я узнала довольно много. Может быть, мне, как только выйду из поезда на Московском вокзале, пойти в прокуратуру, в ФСБ, в милицию? Нет, не пойду — меня, наверное, выслушают, но ничего делать не будут: собирать информацию в нашей стране не преступление…

И все-таки почему меня отпустили?


***

— Внимание! К платформе номер четыре, правая сторона, прибывает поезд «Великие Луки-Санкт-Петербург»…

Я вышла на середину платформы, чтобы Антошка меня сразу увидел.

— Мама! — Антошка мчался ко мне по платформе.

Я подхватила его на руки. Как он потяжелел и подрос.

— Привет, сынок.

— Знаешь, мы с бабушкой…

О своих летних похождениях — рыбалка, раки, грибы, ягоды, поездка в Псков, поездка в Печоры — Антошка рассказывал всю дорогу до дома. Перескакивал с одного на другое, сбивался, хватал меня за руку.

Мама поехала с нами: она хотела отдохнуть с дороги, прежде чем возвращаться во Всеволожск.


***

На работу я добралась к полудню.

Заглянула в репортерский отдел.

— Что нового?

Витя Шаховский оторвался от компьютера:

— Сегодня утром в собственной квартире убили инженера из ФАПСИ. Комаров его звали.

На меня накатила слабость, я услышала свой голос — далекий и чужой:

— Почему?

— Ограбление. Комаров получил три пули в голову.

За что убили Комарова? Почему отпустили меня?

Я включила компьютер. Пока он запускался, закурила. Руки дрожали. Заглянула в электронную почту.

Первое послание было адресовано лично мне.

«Встреча сегодня, в 20.00. Метро „Спортивная“. Справа от входа».

Я знала, что пойду на эту встречу.

ДЕЛО ОБ ОБИЖЕННЫХ ЖУРНАЛИСТАХ

Рассказывает Владимир Соболин

"Соболин Владимир Альбертович, 26 лет, русский. В прошлом — профессиональный актер. После окончания Ярославского театрального училища работал в театрах Казани, Майкопа, Норильска и Петербурга.

В Агентстве возглавляет репортерский отдел.

Мобилен, инициативен, имеет хорошие контакты с сотрудниками правоохранительных органов.

Женат. Имеет сына. Жена — Соболина А. В. — так же работает в Агентстве. После того, как стало известно, что Соболин состоял в интимной связи со следователем прокуратуры города Л. Смирновой (по версии Соболина этот роман облегчал ему контакт с источником), отношения между супругами остаются напряженными, что негативно сказывается на их деятельности в Агентстве…"

Из служебной характеристики

— Чтобы завести автомобиль без ключа, угонщику достаточно такой Т-образной рукоятки. Вгоняешь ее со всего размаха в замок зажигания, пробиваешь до контактов, поворачиваешь, контакты замыкаются… Все — можно ехать, — рассказывал я.

— Значит, от угонщиков защититься нельзя?

— Нельзя — если уж захотят угнать ваш автомобиль, — непременно угонят.

Но можно максимально усложнить им задачу — если выяснится, что на угон придется потратить слишком много времени, они, скорее всего, могут и не рискнуть.

Все, снято. Только, Володя, огромная просьба, ты уж на моей машине не показывай. Примета дурная. — Бородатый оператор «Информ-ТВ» снял с плеча камеру. — Ну ладно, смотри себя сегодня в двадцать три пятнадцать.

Э— э-э, нет, в 23.15 я буду заниматься кое-чем гораздо более захватывающим, чем просмотр себя по телевизору.

Я вылез из-за руля его «четверки» с фирменным знаком передачи на борту — интервью для вечернего обозрения городской прессы было готово. Пускай телезритель знает обо всех премудростях угона — этому была посвящена моя статья в последнем номере ежемесячника «Явки с повинной», который выпускало наше Агентство.

Надо было приниматься за работу.

Я поскакал вверх по лестнице доисторического здания, второй этаж которого занимала «Золотая пуля». В дверях столкнулся с главным нашим журналистом по матчасти — Алексеем Скрипкой.

— Телевизионщики были? — обеспокоенно спросил Скрипка — с появлением у Агентства своей газеты на его накачанные борцовские плечи легла еще одна забота — продвигать наше издание везде, где можно и нельзя, именно Скрипка и сосватал меня рассказать ребятам с петербургского телевидения об автомобильных угонах.

— Все — тип-топ, — успокоил его я.

— Был у меня один приятель — профессионал большого эфира, — начал рассказывать одну из своих бесчисленных историй Скрипка, — так он в эфир не мог выйти, не выпив за полчаса до этого литр пива. Причем исключительно «Балтики».

И исключительно номер четыре. Давление в мочевом пузыре придавало ему блеск в глазах и ощущение ритма эфира.

Правда, сразу после команды «Стоп» он как бешеный несся в сортир.

Произнеся это, Скрипка потопал вниз по лестнице, бросив мне в спину требование постирать фирменную майку с логотипом «Золотой пули» на груди и надписью на спине по кругу мишени «Не стреляйте, я журналист, пишу как умею…».

Было 18.15 — время валить с работы.

Репортерская банда еще была на месте…

Частично. Восьмеренко, как всегда, невзирая на строгий запрет начальства всех мастей, гонял на стареньком «пентиуме» в виртуальный футбол. Клавиатура только жалобно скрипела под мощными ударами его рук, с губ великого футболиста срывались изысканные, но непечатные филологические обороты. Витя Шаховский сидел на телефоне. Валя Горностаева засовывала блокнот в свою сумочку, намереваясь покинуть наш информационный рай.

— Володя, я могу идти?

— Конечно, — разрешил я.

Все Агентство знало, что у них со Скрипкой роман, и сейчас он ждет ее на улице Росси за рулем своей побитой «шестерки» цвета мурена. Могли бы и не строить из себя конспираторов.

Света Завгородняя в эту пятницу на рабочем месте так и не появилась. Утром она позвонила и убитым голосом заявила, что страшно болит голова и прийти она не сможет, но постарается обзвонить источников из дома. Ну-ну, главное, чтобы потом не пришлось всем агентским кагалом вытаскивать ее из «мерседеса» какого-нибудь бритоголового братка — знаем мы ее головные боли.

— Кто сегодня дежурный? — задал я риторический вопрос.

— Я, — ответил Шах, оторвавшись на минуту от трубки.

— Витя, я сваливаю. Если что срочное — сбрасывайте на пейджер.

В коридоре я встретил начальницу архивно-аналитического отдела Агееву с двумя огромными папками в руках.

— Уже уходишь, Володечка? Счастливый, а нам опять до полночи пахать — очередной заказ для шведов делать. Анечке привет передавай…

— И рад бы, да не могу. Она с Антошкой на даче, а мне придется в городе париться — главу «Криминального Питера — третье тысячелетие» сдавать надо.

— Завидую я тебе, Володя. Ты писучий, а нам, старухам…

Агеева кокетничала — для своих лет она выглядит просто изумительно, а уж романы крутит — Светке Завгородней на зависть. К тому же, скорее всего, она знала, что я лукавил, говоря о причинах своей непоездки на выходные к семье.

До семи вечера оставалась еще уйма времени. Как раз чтобы, не торопясь, пешком пройти половину Невского проспекта и занять свободный столик в «Идеальной чашке» — не стоит опаздывать на свидание, если уж сам его назначил…


***

Разбитое можно склеить. Вот только целым оно уже не будет. Конечно, я виноват больше: все эти прокурорши, дочери олигархов и «выдающиеся художницы» — все эти мои интрижки нашу с Анютой жизнь не укрепляли, даже если до поры до времени она ни о чем и не догадывалась…

Но и моя благоверная хороша — сама в разгул не хуже меня ударилась. И с кем? С Повзло… Я вот, например, на работе и помыслить не мог интрижку себе завести, хотя и было на кого обратить внимание: Валя Горностаева, Нонна Железняк, Света Завгородняя (эта, впрочем, особый случай), в конце концов, кто-нибудь из многочисленных стажерок, которые у нас в «Золотой пуле» паслись табунами.

Несколько месяцев назад я был уверен, что наш брак с Анютой пришел к окончательному финалу. Взаимные упреки, слезы, крики… Мне надоело спать на гостевом кресле-кровати, к тому же я прекрасно видел, как смотрели друг на друга Повзло с Анютой даже на работе.

— Давай поживем какое-то время отдельно, — предложил я супруге, и она согласилась.

Легко сказать — на работе-то все время рядом, друг у друга на глазах. Я старался как можно меньше времени проводить в конторе: мотался по источникам, стирал ноги, а информацию сбрасывал выпускающему редактору по телефону.

Стоило мне появиться в Агентстве, Анюта забивалась в свой информационно-аналитический отдел и даже покурить в коридор не выходила. Зато с работы они уходили вместе с Повзло почти в открытую (как, наверное, ликовала Агеева — роман-то у них с ее подачи начался).

Я кочевал по друзьям и подругам.

В сумке всегда был НЗ — необходимый запас: мыло, зубная щетка, паста, расческа, полотенце, чистое белье: кто знает, где доведется встретить ночь. Недели через две кочевок с одного конца города на другой я понял, что лучше все-таки ночевать в конторе: диван в нашем отделе имелся, туалет, вода, чайник… Что еще для жизни надо? Компьютер, чтобы тексты писать, — вот он, да и не один.

Теперь часам к шести-семи вечера после беготни по городу в поисках достойных освещения сюжетов я спешил в контору и располагался на ночевку.

Кто знает, сколько бы длилось мое кочевье, если бы не Обнорский и Завгородняя.

В тот вечер мы столкнулись с ней в дверях. Светка окинула меня сострадательным взглядом и неожиданно поинтересовалась:

— Володечка, ты мне не составишь компанию поужинать сегодня вечером?

Отчего нет? Не работай Завгородняя в моем отделе, я бы сам охотно положил на нее глаз. В тот день на ней под роскошной чернобуркой (поди, подарок очередного бритоголового воздыхателя на «мерседесе» или БМВ) было нечто воздушное в черно-красных тонах, сквозь которое соблазнительно просвечивали ее впечатляющие формы. Платье ее скорее открывало, чем прикрывало.

— Конечно, Светик, только сумку в Агентстве оставлю…

Ужинали мы неподалеку — в недавно открытом на Малой Садовой подвальчике: трактир «Маша и Медведь» называется. Там, посреди зала, действительно медведь (чучело, разумеется) в полный рост с берестяным коробом за плечами, а оттуда кукла Маша высовывается с пирожком в руке. Да и вся остальная обстановка в фольклорном духе: тяжелые деревянные лавки, огромные столы, бармен в косоворотке, официантки в домотканых сарафанах — лепота, одним словом, а уж кухня — вкусно и недорого.

Светка ела немного, налегала на вино. Мы довольно быстро приговорили первую бутылку, затем вторую… В голове зашумело, окружающее подернулось теплой вязкой пеленой.

— Володя, может водки закажем?… — Завгородняя тоже поплыла от выпитого.

— Не люблю мешать, да и тебе не советую, Светик. — Я, если честно, терялся в догадках, чего это Завгородняя меня ужинать потащила — обычно она других кавалеров предпочитала.

Мы болтали о том о сем, но Светлана все время старалась увести беседу к теме моей «несчастной семейной жизни» и моих реальных и предполагаемых измен Анюте. Я как-то вяло говорил, что сам виноват. Часам к десяти вечера все было съедено и выпито, и мы вышли на свежий воздух. Светку слегка покачивало, и она вцепилась в мой локоть. Мы дошли почти до входа в метро, когда она умоляющим голосом попросила довести ее до Агентства:

— Надо носик попудрить — боюсь, до дома не дотяну…

Что ж, носик так носик. Наша парочка довольно скорым шагом добралась до конторы. Минут пять мы жали на кнопку звонка, прежде чем наш дежурный «пинкертон» Григорий впустил нас внутрь.

— Поздновато, вы, братцы. — Он окинул нас ехидным взглядом.

Стоило свернуть нам за угол и оказаться вне досягаемости чужих взглядов, как Завгородняя неожиданно крепко обвила меня руками и горячо зашептала в самое ухо, несколько сбиваясь с мысли:

— Вовка, ты такой несчастный последнее время… Я же вижу, как тебе приходится… Я уже давно на тебя смотрю, я тебя специально решила подпоить и… — Мою очаровательную коллегу понесло, и она все крепче прижималась ко мне.

Бывает же в жизни этакое. Я, если честно, и не сопротивлялся — да разве устоишь против такого девичьего напора? Одной рукой крепко обнимая Завгороднюю, я второй нашарил ключи от двери нашего отдела. Горячечно целуясь, мы ввалились в комнату. Шуба слетела со Светкиных плеч под ноги, я, путаясь в рукавах, срывал с себя зимнюю куртку. До дивана было совсем недалеко. Светка выгнула руки за спину, в ее платье что-то треснуло. Затем она рванула на мне рубашку — горохом посыпались пуговицы по паркету…

— Это еще что за блядство?! — рявкнуло в дверях. Вспыхнул свет.

Такого женского крика я еще не слышал. Благо он вибрировал в стенах Агентства недолго. Светка обмякла в моих руках и сползла на пол. Я, чувствуя, как волосы встают дыбом, а уши прижимаются к черепу, обернулся и сам чуть не завопил.

В дверях стоял… стояло… кожаная куртка плотно обтягивала крепко сбитый торс, массивный золотой «болт» с зеленым камнем на среднем пальце правой руки, изящные очки, столь неподходящие к смутно знакомому лицу на обритой наголо голове. Господи, да это же — Обнорский.

— Андрей? — Я оторопело смотрел на неузнаваемого шефа. — Что происходит?

— Это я спрашиваю, что происходит? — Обнорский не намерен был снижать взятого тона. — Устроили из Агентства… дом свиданий. Вон отсюда оба, немедленно!

Я помог Завгородней, уже пришедшей в себя, но все еще смотревшей на шефа с оттенком безумия во взгляде, подняться на ноги. Светка спряталась за мной и завозилась, приводя в порядок разруху в своем костюме.

Мы оделись и понуро поплелись к дверям.

— Соболин! — окликнул меня шеф. — Постой. Не хватало только, чтобы вы вместе куда-нибудь завалились… А вы, Светлана Аристарховна. — вон из конторы! Завтра на работу к десяти, нет, к девяти утра. А сейчас — вон!

Съежившаяся Светка пулей выскочила за дверь.

— А ты!… — Шеф смотрел на меня с нескрываемым презрением (при всей неприятности ситуации я не мог удержаться от ухмылки, так потешно он выглядел с обритой головой). — Ладно, завтра поговорим, донжуан хренов.

В ту ночь я остался в конторе. Несмотря на все пережитое, спалось сладко: крепко и без сновидений.

В 8.25 стальная дверь нашего кабинета отворилась — уборщица Лида начала свою ежеутреннюю работу по приведению имиджа нашего Агентства в достойный вид.

А в 9.15 (необычно рано для себя) директор «Золотой пули» г-н Обнорский пригласил начальника репортерского отдела г-на Соболина к себе в кабинет и имел с ним беседу воспитательного характера. За ночь на обритой наголо голове шефа волос не прибавилось. Беседа наша носила характер монолога: говорил исключительно Обнорский, я понуро молчал, кивал, сопел и активно изображал полнейшее раскаяние в собственном свинстве.

— В общем, так, — подвел итог шеф, — пора вам с Анной заканчивать эту «санту-барбару» — вам с Повзло не хватало еще только дуэль на «золотых перьях» учинить. Не наладите семейную жизнь обратно — выгоню всех троих.

Плакать буду, а выгоню. Понял?

— Понял…

Тогда пошел вон.

«Длинное ухо» в конторе донесло потом, что подобные беседы имели место и с моей благоверной, и с Повзло.

Мы с Анютой напряглись и попробовали начать все сначала… Ну если и не начать, то, по крайней мере, сделать вид. Какое-то время это удавалось. Пока я не встретил Марину Ясинскую.

Воспоминаний хватило на дорогу от Агентства до «Идеальной чашки».


***

Воздух в заведении состоял из смеси кофейных ароматов, табачного дыма и женского парфюма. Часы над барной стойкой отсчитывали сорок третью минуту моего ожидания, вторая чашка «Черного леса» (кофе, ром, ваниль, стружка шоколада, взбитые сливки) давно показывала донышко. Третью я заказывать не хотел — боялся, что кофе из ушей польется.

Пропустить Маришку я не мог — по привычке выбрал место подальше от входа, но так, чтобы хорошо видеть всех входящих и выходящих.

Ну что с этими женщинами делать?

С глупыми — скучно. С умными — тяжело.

Из всех загадок цивилизации для меня самая удивительная женская пунктуальность. Вернее, ее полное отсутствие. Все представительницы прекрасного пола, которых я на своем веку повидал немало, имели одну общую привычку: опаздывать на назначенные встречи.

Я вынул из кармана табак, трубку и все необходимые для их использования принадлежности. Прием сработал — через каких-то пару затяжек в дверях показалась она, Марина Ясинская, двадцати трех лет, глаза серые, рыжая копна волос до плеч, на носу конопушки, которые она стремилась извести на нет разнообразными косметическими средствами, факультет журналистики — не помню, четвертый или пятый курс, статьи о новостях поп-и рок-музыки в «Телескоке».

В этот раз что-то во внешности моей милой было не так — по лицу размазан грим, светлая футболка перепачкана.

А что с прической? Вместо гривы какие-то обдерганные сосульки…

— Мариша… — Я кинулся навстречу, стараясь не опрокинуть кофеманов с их столиками.

Вблизи Марина выглядела совсем неважно: щека расцарапана, на лбу синяк, волосы обкромсаны беспорядочными клоками.

Уткнувшись мне в плечо, Мариша зарыдала. О приятном времяпрепровождении можно было забыть.

Я поймал машину, втиснул нервно всхлипывающую Марину на сиденье, сел следом, назвал адрес. Вез я ее туда, куда и собирался везти изначально, назначая свидание, — на квартиру к Ваське Политову, своему бывшему сослуживцу по одному из питерских театров.

Вот и приехали. Типовой «корабль» на Гражданке. Четвертый этаж, мы на месте — однокомнатная Васькина квартира с крохотной кухней. Хозяин, оставив мне ключи, на пару дней отъехал на гастроли в Волхов, радовать детишек «Котом в сапогах». Возле кровати цветы, в холодильнике — шампанское, фрукты. Все это я завез загодя, предвкушая наши послекофейные развлечения. Не до них.

Мою спутницу колотила крупная дрожь. Успокоить женскую истерику — примерно то же самое, что голыми руками тормозить паровоз. Тут-то шампанское и сгодилось — хлопнула пробка, и я силой влил в Марину несколько глотков.

Поперхнулась, закашлялась, но лекарство подействовало. Я усадил ее на стул на кухне и принялся втолковывать, как маленькой:

— Котенок, ты можешь ничего не рассказывать, даже не отвечать, просто кивай… Сейчас я тебя отведу в душ. Хорошо?

Кивок.

— Мне придется тебя раздеть…

Замерла… Кивнула. Вот и ладушки.

Я включил в ванной свет и осмотрелся — ничего, сойдет, сейчас не до высот эстетики. Сполоснул ванну, пустил горячую воду. Вернулся на кухню, где, привалившись к холодильнику, сидела Марина.

Я перенес ее в ванную. Осторожно стащил с девушки перемазанные грязью джинсы и футболку, затем трусики — лифчик юная леди не носила принципиально, но сейчас мне было не до эротических фантазий. От кучки одежды на полу почему-то несло помойкой.

Марина сама забралась в ванну.

Я присел на эмалированный бортик и стал аккуратно смывать с нее грязь, слезы и размазанную косметику…

Потом закутал девушку в огромное махровое полотенце, уложил ее на диван, сверху накинул плед с тиграми. Вскоре поспел чай…

Марина вроде бы окончательно успокоилась. Я сел рядом на краешек дивана, обхватил ее ладонь своими руками.

— Котенок, теперь, если можешь, расскажи, что с тобой случилось?


***

Пару недель назад на улицах появились афиши, извещавшие, что в городе пройдут «эксклюзивные четырехдневные гастроли» легендарных рок-звезд с Британских островов «Води Джи». Радовать слушателей они собирались в двух престижных ночных клубах на Невском проспекте: «Лаки чен» и «Голден боллс».

И «Счастливого китайца» и «Золотые шары» — именно так переводились на русский названия этих заведений «держали» колоритные и небезызвестные в самых различных кругах братья — Станислав и Виктор Карпенко. Клубы были не из дешевых. Я, к примеру, ни в том, ни в другом ни разу не был. Хотя, говорят, там было на что посмотреть: концерты звезд, раскрученные ди-джеи в качестве ведущих дискотек, полуобнаженные официантки, стриптиз, «марки»

ЛСД, коксовые «дорожки» и золотая молодежь с малопонятными источниками дохода…

Билеты на «Боди Джи» стоили дорого — самые дешевые шли по полсотни долларов, самые дорогие — для VIP-ов тянули под тысячу зеленых. Удивительно, но билеты смели за несколько дней.

Ажиотаж подогревало и то, что выступлений должно было быть всего лишь четыре — по два в каждом из заведений.

Перед началом первого выступления заезжих звезд в «Лаки чене» собрали десятка два журналистов из «музыкальной» тусовки. Осветить, так сказать, предстоящие звездные выступления в нужном ключе. В этих двух десятках оказалась и Марина.

Несмотря на почти что ангельскую внешность, Марина была неплохим журналистом и — главное — хорошо разбиралась в мире рок-музыки. У нее возникли сомнения в том, что в клубах братьев Карпенко будут выступать настоящие «Води Джи» (музыканты этой группы вообще гастролировали очень редко, а если и давали концерты, то не в ночных клубах). Поговорив с парой продюсерских фирм, занимавшихся организацией гастролей иностранных исполнителей, и сделав звонок в Великобританию, Марина пришла к выводу, что в Петербург приехали не сами «Води Джи», а их двойники.

Марина поделилась своим открытием с несколькими коллегами. В итоге на следующий после пресс-конференции день братья Карпенко с удивлением обнаружили в ворохе восторженных публикаций о предстоящих гастролях несколько заметок, в которых с той или иной степенью уверенности говорилось, что выступления «Води Джи» в петербургских ночных клубах — не более чем мошенничество и афера.

Таких «гнусных поклепов» на братьев Карпенко оказалось четыре (включая и Маринину статью в «Телескоке»). Братья сочли себя оскорбленными, к тому же часть поклонников «Води Джи» уже требовала вернуть обратно деньги за билеты (были и такие, кто пытался «забить» братьям «стрелку», чтобы разобраться «по понятиям» и получить «ответку за базар»).

В общем, вышел скандал. Гастроли пришлось отменить. А тщательно лелеемый братьями образ коммерсантов новой формации дал трещину.

На следующие сутки после выхода статей Карпенко решили разобраться с журналистами. С Мариной особо не церемонились. На подходе к редакции «Телескока» путь ей преградили два мордоворота, посадили в вишневую «девятку».

Правда, эта операция не обошлась без сюрпризов: одному из амбалов Марина ногтями расцарапала ухо, второму отодрала лацкан его пиджака «от Версаче» (видимо, «Версаче» был поддельным). Мордовороты тоже не церемонились: один из них заехал журналистке в ухо.

Машина доставила Марину во двор «Лаки чена», и через несколько минут она предстала перед хозяевами клуба.

Как я уже говорил, в последние несколько лет оба Карпенко: и старший Виктор, и младший Станислав — тщательно работали над своим образом «интеллигентных петербургских коммерсантов новой волны, не чуждых политике, здоровому либерализму, исконной петербургской культуре». Они действительно старались, чтобы память об их делах в период «первоначального накопления капитала» стерлась как можно скорее. И во многом это им удавалось.

Наверное, со стороны это выглядело потешно: благоухающие изысканным парфюмом господа в стильных дорогих костюмах орали и брызгали слюной, как подзаборные синяки, промышляющие сбором пустых бутылок. Но Марине было не до смеха. «Сучка» и «соска вшивая» были самыми ласковыми эпитетами, которыми ее наградили. Претензии Карпенко сводились к тому, что из-за «пустозвонства» Марины и ее «недотраханных дружков» братья попали на крупные бабки («Тебе, соска вшивая, такие деньги и не снились…»).

— Мы вас, щелкоперов, на счетчик поставим! Вы нам по гроб жизни за свои писульки башли отстегивать будете!

Руганью дело не ограничилось. Младший Карпенко схватил Марину за шею и долго тряс. Затем отвесил несколько оплеух (браслет его часов и оставил царапину на Марининой щеке).

— Квартира у тебя есть? Не будет у тебя квартиры, — кричали Марине. — На помойку отправишься к бомжам… — Эта идея неожиданно вдохновила братьев. — Сейчас и видок тебе сделаем, для помойки в самый раз!

Пока охранники братьев держали Марину, Станислав вооружившись ножницами, защелкал ими по кудрям журналистки.

Наконец он посчитал работу законченной, и охранники получили от своих хозяев указание отправить «говнючку» на помойку.

Выполнили амбалы приказание буквально. Марину выволокли на задний двор «Лаки чена», откинули крышку помоечного бака и сунули девушку внутрь. Да сверху еще и крышкой закрыли…

К концу рассказа Маришку совсем сморило. Она отключилась.


***

Интересно, подумал я, только Марина попала под горячую руку Карпенко или еще кто-нибудь из наших коллег «понюхал помойки»? Впрочем, всем этим у меня будет время заняться утром. Сейчас меня ждали более насущные дела: стирка измазанных брюк и футболки Марины…

Утром Марина выглядела неважно.

Но все равно очаровательно.

— Я всю ночь думал, — сказал я, — на твоем месте я бы пошел в РУБОП и написал на обоих Карпенко заявление.

Нет. Я боюсь!

Тогда я попытался выяснить, с кем еще из ее коллег братья могли провести воспитательные мероприятия, но она наотрез отказалась говорить со мной на эту тему.

Еще чуть-чуть, и истерики было бы не избежать. Я не стал настаивать. В конце концов, и сам могу все выяснить.

Маринина одежда уже высохла.

— Одевайся, я отвезу тебя домой…

— Все будет хорошо, — попытался успокоить ее я.

Мы — расстались возле дверей ее квартиры на Петроградской. Я пообещал позвонить ей вечером.

— Посиди некоторое время дома, на работе не появляйся, — попросил Марину я напоследок. — Ты же можешь заболеть на пару дней?


***

Теперь предстояло заняться кое-какими изысканиями. Я отправился в контору. Была суббота. Но многие коллеги появлялись в Агентстве и по выходным: кто поработать, а кто и отдохнуть. Восьмеренко, например, обычно общался с кем-то по казенному интернету. А Спозаранник опять кого-то допрашивал с пристрастием в своем кабинете с решетками на окне — из-за двери слышались приглушенные мужские рыдания.

Мне повезло. Агеева оказалась в Агентстве. Ее, как всегда, загрузил срочным заказом Обнорский.

— Марина Борисовна, вы не дадите мне посмотреть, что у нас есть на обоих Карпенко? Очень надо. Все, что есть, включая свежий скандал с «Води Джи».

Агеева посопротивлялась для вида, но затем смирилась и выдала мне толстую папку распечаток и газетных вырезок.

Раскурив трубку, я зашелестел бумагами.

Минут через двадцать передо мной лежал список тех журналистов, кого могли пригласить для вправления мозгов к братьям Карпенко. Он был невелик. Кроме Марины Ясинской в нем оказались Алик Заборин из «МК в Питере», Витя Кожевников из питерской «Комсомолки» и Толик Мартов из «Смены». На выходных я имел шанс разыскать только Заборина, домашних координат других у меня не было.

Потом я стал изучать досье на братьев Карпенко. Оно было толстым.

Разница в возрасте у братьев была десять лет. Карпенко владели сетью кафе, ресторанов, ночных клубов, казино и дискотек. Им принадлежало несколько журналов и газет (в основном бульварных). Кроме того, Карпенко были акционерами нескольких крупных компаний, занимающихся фармацевтикой, нефтебизнесом и грузовыми перевозками. Оба брата в разное время становились депутатами городского парламента, а старший даже просидел один срок в Госдуме, но последние выборы проиграл.

Ходили слухи и о нелегальном бизнесе братьев. Известно было, что оба они входили в ближний круг одного из крупнейших городских авторитетов Михаила Ломакина (он же — Лом). Против братьев дважды возбуждались уголовные дела: за мошенничество и хищение. Они даже провели некоторое время за решеткой, но затем дело благополучно развалилось. Правда, в РУБОПе интерес к Карпенко не потеряли и только и ждали, когда они на чем-нибудь проколются. Но даже РУБОПу подступиться к влиятельным братьям было трудно.

Видимо, чувствуя свою безнаказанность, рассуждал я, Карпенко и обнаглели — история с Мариной тому подтверждение.

Изучив бумаги, я понял, что «гарнира», как любит говорить шеф, у меня уже более чем достаточно, а вот «мяса» в этой истории следовало добавить (рассказ Маришки требовалось дополнить еще чьими-нибудь показаниями).

Записная книжка у меня в жутком беспорядке. Я раза три перелистал ее от корки до корки, прежде чем отыскал домашний телефон Алика Заборина. Позвонил. На том конце провода ответили после девятого гудка — мужской голос.

— Привет, Алик, Соболин беспокоит. Не забыл еще такого?

Мы обменялись еще парой ничего не значащих фраз, прежде чем я решил взять быка за рога и предложил Заборину пересечься со мной где-нибудь в центре.

— Да нет, ты знаешь, я тут последние дни все больше дома сижу (Опа! Вот оно!…), — ответил Заборин. — А что за интерес у тебя ко мне?

— Хочу побеседовать о последствиях одной твоей публикации. Про гастроли «Води Джи»…

— Уже знаешь? — Голос моего собеседника поскучнел. — Черт с тобой, приезжай. Только пива купи. И рыбки захвати…

Он продиктовал адрес. Ехать предстояло на Юго-Запад.

Через час тридцать пять минут я звонил в дверь квартиры Заборина на третьем этаже девятиэтажного дома на Маршала Жукова. Когда он открыл мне дверь, я присвистнул. Видок у него был еще тот. На месте левого глаза фиолетовая с отливом опухоль.

— Ну чего вылупился? Битого журналиста не видал? Не стой столбом, Соболин, входи. Любуйся последствиями столкновения неподкупной журналистики с кровавой мафией.

Заборин посторонился, пропуская меня в квартиру.

— На лицо смотреть неприятно, но болит меньше. Хуже всего — ребра, дышать тяжело… — Заборин отобрал у меня бутылки с пивом. — Да не сиди пнем, сгоняй на кухню, там возле мойки бокалы какие-то есть.

Стаканы оказались не первой свежести, но я их сполоснул под краном…

— Ну, Алик, — перешел я к делу, когда две бутылки пива практически опустели, — я так понимаю, у тебя есть к братьям Карпенко небольшой счет. Думаю, мы в состоянии его предъявить к оплате.

— Вы там у Обнорского своего всей конторой крышей поехали?

— У меня к братьям есть свой счет, — сказал я и рассказал ему все (или почти все) про историю с Мариной Ясинской.

Заборин вздохнул, поморщился от слишком глубокого вдоха и тоже рассказал мне все, что посчитал нужным.

Заборина не отлавливали по дороге в редакцию. Ему просто позвонили по телефону. Позвонил знакомый — «коллега по журналистскому цеху» — и пригласил попить пивка в «Лаки чен».

Но бедному Алику даже пива попить не дали. Едва он вошел в клуб, как к нему подошли два амбала и попросили пройти к руководству клуба.

Заборин не сопротивлялся — все равно бесполезно.

Оказавшись перед братьями Карпенко, Заборин на свою беду начал хорохориться. Тогда братья приказали своим мордоворотам оттащить его куда-нибудь, где никто не услышит, и поработать над ним. Охранники приказание исполнили, увели Заборина в небольшой спортзал, скрывавшийся, как выяснилось, в глубинах «Лаки чена», и минут сорок отрабатывали на нем приемы восточных единоборств, используя Алика в качестве говорящей макивары.

До дома он еле добрался — мало того что все тело болело, так еще и в машину никто сажать не хотел. К тому же бумажник его остался в клубе.

— Ты представь, Соболин, там же не только деньги были, там моя кредитная карточка была — нам из Москвы на нее зарплату перечисляют.

Я не представил. У меня у самого никогда никаких кредитных карточек не было.

— Что делать собираешься? — поинтересовался я.

Заборин пожал плечами:

— Прижать бы как-нибудь негодяев… Да только что с ними сделаешь?…

— Можно в РУБОП пойти, ими там давно занимаются.

— Думаешь, поможет? С их-то связями и депутатской неприкосновенностью?

— Старший-то мимо неприкосновенности пролетел на последних выборах, как веник над Парижем…

— Ты всерьез дурак или прикидываешься? — Алик замахал на меня руками.

Пришла моя очередь пожимать плечами.

Я поинтересовался, как отыскать двух оставшихся журналистов, нехорошо написавших о Карпенко.

Заборин не знал — посоветовал звонить в понедельник в редакции.


***

Субботний день катился к вечеру.

Я нашел ближайшую телефонную будку и позвонил Марине.

— Я соскучился… Не говори ничего, скоро приеду.

Желтые розы я купил у входа на «Ленинский проспект» у «Петроградской» вышло бы раза в полтора дороже. А неподалеку от ее дома заскочил в кондитерскую и купил несколько пирожных. Выглядела Ясинская уже получше, но все равно неважно. Я понял, — что эту ночь мы вряд ли проведем вместе. Кофе мы тем не менее выпили и пирожные съели.

— Не бойся, котенок, — я чмокнул ее в лоб, уходя, — мы их еще прищучим.

Я позвоню тебе завтра.

Делать до наступления ночи было совершенно нечего. Пешком я прошел по Каменноостровскому проспекту. Оставил позади Австрийскую площадь (мне она всегда напоминала площадь Звезды из «Трех толстяков»). В бывшей столовой, где когда-то я пил маленький двойной за двадцать шесть копеек в перерывах между съемками «Афганского излома», теперь находился китайский ресторан. На пляже перед Петропавловкой уселся прямо на песок, выбрав местечко почище. Пришло настроение раскурить трубку. Достал ее из кармана жилетки и стал набивать табаком.

До двадцати пяти лет я не курил и нос воротил от табака. А потом Света Завгородняя подарила мне на день рождения трубку и пачку табака. Этакий отдарок — за год до этого я привез нашей супермодели по ее собственному заказу из Стокгольма длинный мундштук для папирос. Подарили — надо пользоваться. После первой в жизни выкуренной трубки минут на десять я поплыл. А потом ничего, привык, даже стал находить удовольствие в процессе курения.

Я и забыл, когда последний раз сидел вот так, просто глазея на окружающее, позволяя мыслям течь, как заблагорассудится, перескакивая с предмета на предмет. Когда буду богатым — куплю себе островок в шхерах рядом со Стокгольмом, буду сидеть, курить трубку, глядеть на волны и проплывающие мимо пароходы…


***

Спал я крепко и допоздна. Выспался с запасом на всю следующую неделю. Хотя ни разу мне этого запаса даже до среды не хватало. В воскресенье я тоже не поехал к Анюте и Антошке на дачу — скинул жене сообщение на пейджер, что замучили до головной боли неотложные дела.

Насчет головной боли это я, конечно, приврал. Но дел у меня и вправду было немало. Для того чтобы выяснить координаты Кожевникова, пришлось опять отправиться на работу и залезть в одну хитрую компьютерную базу. Я — не хакер, но некоторые кнопки на компьютере нажимать умею. Из всех данных Виктора Кожевникова, журналиста «Комсомолки», я знал лишь имя, фамилию и примерный возраст: двадцать семь — тридцать лет — негусто, но под эти характеристики подошли только двое из всех обнаруженных мной Кожевниковых. Я выписал их адреса и домашние телефоны и засел за телефон. По первому никто не отвечал. Я стал пытать удачу второй раз. И она мне улыбнулась.

Трубку на том конце провода подняла женщина.

— Добрый день, простите, ради Бога, могу ли я поговорить с журналистом «Комсомолки» Виктором Кожевниковым?

— А кто вы?

Я объяснил, что я коллега — журналист Владимир Соболин из «Золотой пули». Это оказалось лучшей рекомендацией.

— Той самой знаменитой «Золотой пули»?

— Да, да, той самой. И тот самый знаменитый Владимир Соболин. Так могу я поговорить с Виктором?

Трубку передали Кожевникову. Я начал все сначала:

— Это Владимир Соболин из Агентства журналистских расследований Андрея Обнорского.

— Чем обязан?

— Мне бы хотелось обсудить это при личной встрече. Если хотите, я подойду завтра к вам в редакцию.

— Я вряд ли там появлюсь в ближайшие пару недель. Я — на больничном.

Очень плохо себя чувствую.

Все— таки мне удалось уломать Кожевникова, что я могу зайти к нему домой сегодня же вечером. Из вежливости я записал его адрес, хотя он уже был у меня записан.

Виктор Кожевников жил на Васильевском острове — на тринадцатом этаже в двухуровневой квартире неподалеку от гостиницы «Прибалтийская».

Я минуты три жал на кнопку звонка, прежде чем за дверью раздалось хоть какое-то шевеление.

— Кто там? — с опаской спросил женский голос.

— Это Соболин из «Золотой пули».

— А документ у вас есть какой-нибудь?

Я поднес к глазку редакционное удостоверение. Наконец щелкнул замок, и меня впустили внутрь…

Кожевников сидел в кресле в гостиной, уложив на пуфик загипсованную ногу. Обе кисти у него тоже были забинтованы. А вот с лицом у него, в отличие от Марины и Алика, все было в порядке.

— Что вы хотели обсудить со мной? — спросил меня Кожевников.

Это касается ваших травм.

— Я упал на тренировке по мини-футболу и повредил связки на ноге.

— Это падение удивительно совпало с выходом вашей статьи о проделках с двойниками «Боди Джи» и последующей встречей с братьями Карпенко.

Кожевников молчал. Я решил надавить:

— Виктор, вы не первый, с кем я беседую об этой истории. Карпенко встречались и с другими журналистами. Они тоже вышли после этих встреч не в лучшей своей форме.

— Володя, вам лучше во все это не соваться. Расчлененки, убийства, мелкие чиновники-взяточники, блудливые адвокаты — занимайтесь лучше этим.

— Похоже, вас эта история здорово подкосила. — Я допил чай и отставил чашку на поднос.

Я слышал, что после некоторых публикаций у Кожевникова бывали проблемы и раньше. Один раз после статьи об одном воротиле шоу-бизнеса известный питерский бард, любитель серых волков и певец лиговской шпаны, прилюдно обозвал Виктора «писучей ублюдочной мразью», но тогда Кожевников в ответ только посмеялся. А теперь в его глазах был страх…

Но тут Кожевникова прорвало. Почти на одном дыхании он выложил мне: как люди братьев вломились к нему в квартиру, как сами Карпенко измывались над ним в своем кабинете, как ему топтали каблуками пальцы («чтобы эта сука шелудивая больше никогда авторучку в руки взять не смогла!»), как его спустили с лестницы, в результате чего у него оказалась сломана нога…

Я даже почувствовал раскаяние, что заставил его рассказывать все это, но что сделано, то сделано.

Когда он выговорился, я намекнул, что уж ему-то сам Бог велел обращаться в РУБОП, но Кожевников только замахал на меня руками.

— Я на тот свет еще не собираюсь.

Да и вам не советую. И вообще забудьте, что я вам тут наговорил…


***

Утром в понедельник настроение у меня было препаскудное. Во-первых, впереди целых пять рабочих дней: сидеть на телефоне, метаться по городу, добывать информацию и отписывать ее для нашей сводки новостей с десяти утра до позднего вечера — дело довольно утомительное, а когда еще и пять дней подряд, так вообще — труба.

Во— вторых, в понедельник у нас летучка в кабинете шефа, и это тоже не добавляет безмятежности настроения.

Правда, существенных проколов наш репортерский отдел за истекшую неделю не допустил, напротив даже, мы с Валечкой Горностаевой показали чудеса трудового героизма и энтузиазма, отписав за пять рабочих дней по три с половиной десятка информации каждый. Но кто его знает, что Обнорскому в голову придет, он ведь к любому пустяку прицепиться может (например, к Восьмеренко, который вместо того, чтобы писать о пожарах, предпочитал дуться с компьютером в футбол).

В— третьих, я совершенно не представлял, где мне ловить Мартова, который был просто необходим для завершающих мазков в описании истории прохвостов Карпенко.

Мне повезло: Обнорский в очередной раз отправился в Швецию к своему закадычному приятелю Ларсу Тингсону. А в его отсутствие летучка прошла быстро и без чтения нотаций кому ни попадя.

После летучки я часов до двух вместе со своими репортерами активно вспахивал криминальную почву Петербурга в поисках новостей. Понедельник тяжелый день и потому, что за два выходных дня криминальных событий успевает накопиться великое множество. Наше счастье, что в основном они имеют под собой пьяно-бытовые причины, так что мы оставляем их за бортом нашего профессионального интереса. Но все-таки кое-что приключилось: на овощебазе в Купчине в воскресенье из-за неисправности проводки сгорели дотла в одном из боксов три легковушки — в боксе, как выяснилось, располагался подпольный отстойник для угнанных автомобилей, где их либо разбирали на запчасти, либо перебивали номера и продавали новым владельцам целиком по поддельным документам. В ночь с воскресенья на понедельник кто-то швырнул небольшую «адскую машинку» в продуктовый магазин на проспекте Просвещения. Поначалу решили, что это криминальные разборки с конкурентами, но уже через пару часов оказалось, что взрыв — детские шалости. В остальном понедельник проходил на удивление спокойно: ни заказных убийств, ни крупных разбоев, ни краж антиквариата.

Когда стало посвободнее, я позвонил в РУБОП знакомому оперу Вадику Резакову — может быть, он знает, кто у них там занимается братьями Карпенко. Вадик как раз работал в отделе, который разрабатывал криминальных авторитетов.

С Резаковым я познакомился случайно: года три тому назад написал статью по материалам одного уголовного дела, где среди прочего подробно расписал, как к негодяям-бандитам внедрялись опера РУБОПа. На следующий день после выхода статьи Вадик позвонил мне в редакцию и долго орал в трубку, что таким журналистам, как я, надо оборвать уши и обрезать язык, чтобы не раскрывали впредь секреты оперативно-розыскной работы, а потом велел явиться к себе на Чайковского, 30.

Все оказалось не так страшно. Уши мне отрывать не стали, а язык я все-таки обжег — черным кофе, которым меня напоил Резаков. В мягкой и доступной форме мне раз и навсегда объяснили, что можно писать об оперативных разработках, а что все-таки не стоит. Расстались мы хорошими знакомыми. С тех пор периодически созванивались и встречались.

Вадик иногда рассказывал что-нибудь интересное. Например, некоторые подробности из биографии Обнорского Андрея Викторовича, которые сам шеф вспоминать не очень-то любил.

До Вадика я дозвонился около трех дня. Мне повезло. Тему Карпенко в РУБОПе разрабатывал именно он. Мой рассказ он выслушал не без интереса.

И предложил подъехать к нему часам к пяти.


***

До пяти мне нужно было попытаться отыскать Толика Мартова — последнюю жертву братьев Карпенко.

Я решил, что легче всего это сделать в буфете Лениздата, в здании которого располагались редакции нескольких газет, в том числе и «Смены». В «Смене» регулярно тискал свои опусы Мартов, и, по моим агентурным данным, сегодня там должны были давать зарплату за конец прошлого года.

Я уже был в дверях, когда меня нагнал телефонный звонок.

— Соболин! — заорал мне в спину Восьмеренко, снявший трубку. — Тебя!

Пришлось вернуться. Оказалось, на счастье. Звонил Михаил Витальевич — начальник одного из отделов милиции Кировского РУВД.

— Володя, у нас тут в воскресенье поутру на Красненьком кладбище вашего коллегу откопали. Некоего Анатолия Мартова. Не слыхали?

— В каком смысле откопали? — севшим голосом спросил я, по спине пополз ледяной ручеек пота.

— Да его там какие-то придурки по шею в землю врыли, а утром сторож обнаружил. Идет себе старичок по аллейке между могилками и вдруг какие-то звуки слышит. Подходит, а там из земли одна голова торчит. Старик едва копыта не откинул от такого зрелища. А потом оклемался, нам позвонил да откапывать его стал.

— А как этого Мартова занесло на кладбище?

— Сам он что-то темнит. Говорит, мол, с приятелями поспорил, что проведет ночь на кладбище. А те, чтобы он их не обманул, решили его закопать, а на следующее утро откопать. А сторож, мол, раньше них успел.

— И вы верите?

— Может, и поверил бы, если бы на теле этого Мартова не обнаружились многочисленные синяки и ссадины. Похоже, что закопали его все же не приятели. Только он ведь заявления никакого не подал, а без его заявления мы возбудить ничего не можем.

— А Мартов сейчас у вас?

— Да нет, мы с него объяснение взяли и еще вчера домой отпустили.

— Адрес его и телефон можете дать?

— Сейчас, погоди, мне справку принесут.

Через пару минут он уже диктовал мне адрес и телефон Анатолия Мартова.

Не вешая трубку, я нажал на аппарате рычажок отбоя и снова стал набирать номер — теперь уже квартиры Мартова.

— А Толика нет, — ответили мне, — он в редакцию уехал за деньгами. И вряд ли вернется в ближайшие дни — сказал, что на неделю уезжает в командировку.

В Москву, кажется, — ответила мне какая-то тетка, судя по всему, мамаша Толика.

Вот оно, что называется, в масть попасть. Теперь, главное его в Лениздате поймать. Я потерял еще около минуты на звонок в криминальный отдел «Смены». Попал я на редактора отдела Васю Боборыкина.

— Василий Алексеевич, родной, это Соболин звонит. Умоляю, Мартов у вас появится, задержи его. Он мне позарез нужен.

— Да он здесь уже, в очереди за деньгами стоит.

— Не дай ему уйти, я через две минуты подбегу.

Бежать было недалеко. Я еще успел залететь в магазинчик на первом этаже Лениздата и купить там бутылку водки — для Мартова лучшей приманки не было. А вот и сам Толик, порывающийся вырваться из объятий Боборыкина, который всеми правдами и не правдами пытался его удержать. Надо было срочно действовать.

— Вася, Толя! Какая встреча! — Я ринулся к ним навстречу, держа бутылку высоко над головой, словно переходящий приз. — У меня радость — книжка вышла.

Проставляюсь!

Конечно, это была ложь. Но нужен же был какой-то предлог, чтобы взять Мартова в свои руки. Толику, конечно, очень хотелось побыстрее смыться, — это по глазам его видно было. Но соблазн выпить на шару все же перевесил.

Наша троица поднялась в кабинет Боборыкина. Когда-то в этом самом кабинете начинал свой журналистский путь под псевдонимом Серегин наш незабвенный Андрей Викторович Обнорский.

Как память о тех временах, в кабинете криминального отдела сохранялся откидной лежак тюремного типа, на котором не раз коротал в свое время ночи Обнорский, огромный сейф, крашенный суриком, и металлическая входная дверь с вечно заедающим замком и хитрым ключом.

Мы расположились за столом. Боборыкин смахнул с него бумаги, вытащил из сейфа три стакана и целлофановый пакетик с бутербродами и огурцами (завтрак, собранный заботливой супругой).

Опрокинули по первой. Я нес какой-то бред о несуществующей книге, а сам все подливал и подливал Мартову, чтобы он дошел до нужной кондиции. Толик и правда вскоре поплыл и вполне созрел для дальнейшего. Да и бутылку мы уже приговорили.

Что ж, каштаны надо таскать из огня, пока они горячие.

— Спасибо, Вася, по гроб жизни тебе обязан. — Я подхватил под руку Мартова и повел его на улицу.

— А куда это мы? — Толик пытался проявить остатки здравого смысла, но я не дал ему этого сделать.

— Мартов, друг! — На самом деле я был не настолько пьян, как стремился это показать. — Ну его к черту, этого зануду Боборыкина. Ты один можешь понять томящуюся душу криминального репортера. Поедем, я угощаю.

— Куда поедем-то?

В ответ я только неопределенно махнул рукой. Машину мы поймали довольно быстро. Я впихнул Толика на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем.

— На Чайковского, пожалуйста, между Литейным и проспектом Чернышевского.

Толик очень удивился, что мы вошли не в кафе, а в резные двери особняка, где раньше размешался райком КПСС, а теперь сидели борцы с организованной преступностью. Но сил сопротивляться у него не было. Я набрал по внутреннему телефону номер Резакова.

— Вадик, это Соболин. Я внизу. Со мной ценный груз. В смысле гость.

Мне очень помогло опьянение Мартова. Будь он трезв, давно бы сбежал.

А так он покорно позволил нам с Резаковым провести его в кабинет Вадика.

— Вот тебе живой укор тому, что оба твоих фигуранта (я имел в виду братьев Карпенко) до сих пор на воле гуляют.

Посмотри, что они с человеком сделали… — Я кивнул на обмякшую на стуле фигуру Мартова.

— Напоили, что ли, его?

— Нет, напоил его я. чтобы до тебя в целости довезти. А они его на Красненьком кладбище закопали.

— Хотели бы они его закопать, он бы с нами здесь не сидел сейчас. — Резаков смотрел на меня с недоверием.

— Не веришь, позвони территориалам, которые его вчера откопали. — Я протянул рубоповцу пачку распечатанных страниц со своим отчетом по всей этой истории:

— Здесь про остальных рассказано. Так что материалов даже не на одно уголовное дело хватит.

Вадик скептически взглянул на мое произведение, затем перевел взгляд на Мартова.

— Ну, терпила, рассказывай, как все было…

Толик поначалу уперся. Мол, действительно, забился на спор с приятелями, что проведет ночь на кладбище. Ну а они его, чтобы не убежал…

— Толя, хватит ваньку валять, — я тронул его за плечо, — этих твоих приятелей, поди, братьями Карпенко зовут…

Это замечание его добило. Да, на кладбище его закопали братки, работающие в службе безопасности у Карпенко. А сделали они это по прямому указанию самих братьев после того, как те приватно побеседовали с Толиком у себя в «Лаки чене».

НО

Рассказывал Толик подробно. Наконец фонтан красноречия у Мартова иссяк:

— Хочу в Москву податься на несколько недель, пересидеть там, пока все не уляжется…

— А вот этого не советую, — сказал Резаков.

— Вы меня, что ли, от этих отморозков защитите? — окрысился Мартов. — Что ж вы их до сих пор за решетку не отправили.

— Дай срок, отправим, — осадил его Резаков. — Ты лучше скажи: следователю на протокол все, что здесь рассказал, повторить сможешь?

Мартов сморщился.

— Да не трясись ты, сможем мы тебя от них спрятать, пока все не закончится, — убеждал его Вадик.

— А оружие мне дадут? Для самообороны… — Глаза у Мартова загорелись.

— Дадут… Догонят и еще дадут.

В общем, Мартов согласился на сотрудничество. Резаков куда-то позвонил и поручил Мартова заботам подошедшего оперативника. Тот увел Толика в соседний кабинет. Мы остались с Резаковым вдвоем. Пока я докуривал свою трубку, Вадик листал мой отчет. Наконец он отложил последнюю страницу в сторону.

— Что скажешь? — поинтересовался я.

Дело против братьев могло выгореть.

Благо, старший не так давно потерял вместе с креслом депутата Государственной думы свою депутатскую неприкосновенность. А у младшего, Станислава, депутата местного Законодательного собрания, неприкосновенность не распространялась на дела, не связанные с его депутатской деятельностью.

— Боюсь только, что показаний одного этого клоуна может быть недостаточно. Были бы показания остальных — следствию не отвертеться, дело бы пришлось возбуждать. Сможешь сделать так, чтобы они подтвердили здесь то, что тебе рассказали?

— Попробую.

— Добро, держи меня в курсе. Если меня нет на месте, звони на трубу. — Вадик продиктовал мне номер своего мобильника.

На этом мы и расстались. Было уже около семи вечера. Но я решил вернуться на работу и позвонить Кожевникову, Заборину и Маришке.


***

Во дворе конторы Восьмеренко копался в своей «Победе». Стоило тратить четыре сотни долларов, чтобы поставить эту рухлядь, как «Аврору», на вечный прикол. Но Восьмеренко не терял надежд реанимировать свой допотопный агрегат и по вечерам пытался вдохнуть жизнь в эти железяки.

В отделе было пусто: ни Шаховского, ни Горностаевой — мы подвиги совершаем исключительно в рабочее время, а после шести вечера… ищи ветра в поле.

Я оседлал телефон.

— Алло, добрый вечер, можно Виктора Кожевникова? Это Володя Соболин… Как нет? Куда уехал? Надолго?…

Вот это номер. Кожевников спешно слинял из города. Струсил. Так слинял, что даже сломанная нога не помешала.

Одним свидетелем меньше. Что ж, счет сравнялся: один-один. Но игра в самом разгаре, мы еще посмотрим, за кем останется последний удар. из Заборин оказался дома. Он же и взял трубку.

— Привет, болящий! О нашем разговоре не забыл?

Мое предложение приехать в РУБОП у Алика энтузиазма не вызвало.

— Я уж лучше дома посижу…

Ладно. Не хочет Магомет к горе идти?

Мы — не гордые, мы не горы, мы к нему сами отправимся. Резакова я поймал по трубе.

— Вадик, есть шанс встретиться со вторым терпилой, но нужно подъехать к нему на Юго-Запад.

Я объяснил, где живет Заборин. Рубоповец досадливо присвистнул.

— Ты, Володя, совсем рехнулся — на ночь глядя к черту на куличики тащиться… Ладно, ты где сейчас?

— В конторе.

— Через пятнадцать минут выходи на Зодчего Росси, я буду на машине.

Подхватим тебя.

Через четверть часа на вымершую в этот вечерний час улицу Зодчего Росси со свистом тормозов вылетел похожий на отлакированный средний танк «шевроле блейзер». Иномарка остановилась рядом.

— Влезай давай. — Вадик высунулся с переднего пассажирского сиденья и махнул мне рукой, он кивнул на водителя:

— Знакомься, Антон Лагутин из нашей конторы.

— А кучеряво вы, борцы с оргпреступностью, живете!… — Я поерзал на мягком заднем сиденье роскошного авто, устраиваясь поудобнее. — Откуда дровишки?

— Из лесу, вестимо, — откликнулся Резаков. — Да ты не думай, он арестован нами у одного чучела «комаровского», а служебный транспорт — в разгоне. Не на своих же двоих до твоего Заборина добираться.

Сказать, что Заборин не пришел в восторг от нашего визита, значит, ничего не сказать. Но деваться ему было некуда: рубоповцы обработали его быстро и профессионально. Через полчаса беседы Алик согласился дать официальные показания на братьев Карпенко.

— Счет: два-один, — заметил я, когда мы покинули квартиру Заборина.

— Что? — встрепенулся было Резаков.

— Да это я о своем, о девичьем…

— Признавайся, есть еще что-нибудь по теме в твоем загашнике?

— Может быть, и есть, только для начала мне надо сделать один звонок.

Я огляделся в поисках ближайшего телефона. Ага, вот он. Трубку стыла Маришка.

— Ты одна? Могу я тебя увидеть?

— Можешь… если хочешь…

Духу сказать Маришке, что приеду не один, у меня не хватило. В машине я, как мог, обрисовал Резакову всю пикантность ситуации. Тот свистнул, узнав, что у меня в деле свой корыстный интерес.

— Я уж думал, ты в филантропы записался…

— Ты только Обнорского во все детали не посвящай, я очень прошу.


***

Дверь открылась на четвертый звонок. Синяков и царапин на лице у Марины заметно не было, но глаза у нее были совсем больные. Она кинулась было мне навстречу, но, увидев моих спутников, отступила в глубь прихожей.

— Кто с тобой?

— Я обещал тебя защитить? — Она кивнула в ответ. — Это ребята из РУБОПа, мои хорошие знакомые: Вадим Резаков, Антон Лагутин. Они как раз занимаются обоими Карпенко. Сможешь им рассказать то же, что и мне?

— Зачем? Я забыть хочу этот кошмар и не могу, а ты опять предлагаешь душу травить?!

Я не ангел. И в жизни своей делал немало такого, чего потом стыдился. Вот только женщин я никогда не бил. Наверное, и Карпенко с их быками — не абсолютное зло. Охотно верю, что даже в нашей Северной Пальмире есть люди значительно и опаснее, и злобнее этих индивидов. Но безнаказанность еще ни к чему хорошему не приводила. Они считают, что преподали «зарвавшимся писакам» урок? Урок в ответ не помешает и им самим.

Все это я постарался объяснить Маришке. Красноречие не подвело. Вчетвером мы разместились на огромной кухне квартиры Ясинских. Марина рассказывала, опера задавали вопросы.

— Марина, а вы могли бы написать заявление нам? Обо всем, что там произошло, в «Лаки чене»? — спросил Резаков.

Она отчаянно замотала головой.

— Я боюсь… нет, ради Бога, нет. Мне некуда уезжать. А они меня достанут!… — Ее передернуло от ужаса.

— Послушай, котенок, — я посмотрел прямо в ее зареванные глаза, — и Мартов, и Заборин натерпелись никак не меньше твоего, но ведь написали в РУБОП.

— Это их беда! Если бы я знала наверняка, что завтра Карпенко отправятся за решетку…

Ситуация была патовая. Два заявления, конечно, хорошо, но, зная связи братьев Карпенко в некоторых верхах города, можно было предположить, что этого может и не хватить для возбуждения уголовного дела, а уж тем более для ареста Карпенко. Даже если РУБОП сработает четко и задержит обоих: дня через три закончится 122-я (по 122-й статье уголовно-процессуального кодекса можно задержать на трое суток до предъявления обвинения), и они опять пойдут гулять на волю. Чтобы их засадить как следует, аргументы должны быть не просто железными, а стальными или даже титановыми.

— Что скажешь, Вадик? Есть шанс, что этих деятелей точно упакуют за решетку?

— Как в прокуратуре карта ляжет. — Он неопределенно пожал плечами. — Володя, ты же понимаешь, тут уже политика мешается.

— Какая, на хрен, политика — журналистов мутузить!

Тут меня словно током ударило:

— Вадик! А ведь уголовное дело можно возбудить и по факту газетной публикации!

Мы тут же составили план действий.

Я пишу статью, основываясь на собранных материалах, публикую ее и поднимаю шум в СМИ. Резаков по своим каналам со статьей и собственноручными показаниями потерпевших старается нажать на прокуратуру, чтобы возбудили дело, а братьев Карпенко отправили в «Кресты».

— Сколько тебе времени надо, чтобы написать? — спросил он.

Завтра вечером она будет готова. — Я прикинул сроки выхода нашей «Явки с повинной». — Либо в эту пятницу в нашей собственной газете, либо в следующий понедельник в «Новой».

— На следующий день после публикации Карпенко будут за решеткой. Как минимум, на трое суток, — но большой уверенности в голосе Резакова я не услышал.

Заявление Марина написала. Я не решился оставить ее одну дома. Выпроводив Резакова с Лагутиным, я остался утешать Маришку. Утешал полночи, да так, что утром едва не проспал на работу — на написание статьи оставалось часов пять.


***

В контору я влетел как ошпаренный.

Личный состав репортерского отдела был на месте, исключая Восьмеренко, который, по словам остальных, «только что был здесь, но куда-то испарился»…

Впрочем, к этим его исчезновениям я привык, только одного не мог понять, как ему так удается растворяться в окружающей обстановке без остатка. Ведь действительно, и стул за его компьютером еще не успел остыть, а самого нет, словно и не было никогда на этом свете.

— Витя, оставляю тебя за старшего! — Шаховскому в плане организации в нашем отделе я доверял больше, чем кому бы то ни было еще, — если уж он с братками «тамбовскими» несколько лет справлялся, то и с этой гопой управиться несколько часов сможет. — Я выполняю ответственное спецзадание… в стенах нашего Агентства. Если что экстренное, я — у расследователей. Мне нужно несколько часов плотно поработать. Ясно?

Шаховский заверил, что будет бдеть.

Девушки: Горностаева с Завгородней (Света наконец-то соизволила объявиться на работе) — согласно закивали головами. Будем надеяться, что сегодня нас минуют взрывы в казино, убийства депутатов и падения самолетов. С остальным мой отдел мог прекрасно справиться и без меня.

Теперь предстоял еще один сложный и щекотливый момент. Необходимо было обработать Колю Повзло, чтобы несуществующий пока материал поставил либо в «Новую» газету, либо в «Явку с повинной».

С Колей я в последние несколько месяцев старался пересекаться как можно реже и только по крайней необходимости. Сейчас необходимость была наикрайнейшей.

Тук— тук… Я отстучал дробь по двери кабинета соперника в сердце моей законной супруги и правой руки нашего великого шефа.

— Николай Степанович, вы на месте? — не дожидаясь положительного ответа, я шагнул через порог.

Повзло был в кабинете.

— Николай Степанович, не откажите в милости пристроить статейку о бесчинствах двух небезызвестных вам граждан.

— Кого еще? — Коля сделал стойку, словно спаниель при виде низко летящей утки.

— Братанов Карпенко. — Я в красках пересказал Повзло историю с воспитанием четырех журналистов. — Только надо напечатать это все в ближайшие дни. Сможем?

Повзло задумался, прикидывая что-то про себя, а потом уверенно махнул рукой.

— Думаю, да. Давай текст, я его посмотрю.

— Он будет у тебя через три-четыре часа.

В срок я уложился. Через три с половиной часа семь страниц стандартного машинописного текста лежали на столе перед Повзло. Николая все более или менее в тексте устроило, кроме названия.

В оригинале мой опус назывался: «Закопаем журналиста!…», но в Повзло взыграли редакторские жилки, и он переименовал текст в «Криминальный дуэт». Я не стал к этому цепляться.

Повзло пообещал, что статья встанет в пятничный номер «Явки с повинной».

Ради этого он готов передвинуть на следующий номер один из эпохальных текстов Спозаранника о коррупции в руководстве детского садика в Калининском районе.

Теперь оставалось поставить в известность о сроке и месте публикации Резакова. Что я и сделал. Можно было умывать руки — мавр свое отработал.

Пусть теперь суетятся РУБОП и прокуратура. В любом случае за ближайшие два дня до выхода газеты в этом деле вряд ли что сдвинется, если только обоих Карпенко не грохнут злобные киллеры. Но тогда я только скажу им спасибо, независимо от того, по каким причинам им пришло в голову всадить в головы Виктора и Станислава по девять граммов свинца…

Насчет киллеров я погорячился.

Жизни братьев-негодяев до пятницы ничто не угрожало. В остальном я оказался прав — ничего сверхъестественного не приключилось. Даже в нашей репортерской работе образовался некоторый подозрительный застой. Писать было не о чем. Мы обрывали телефоны в поисках новостей, но все, что происходило, было как-то мало достойно нашего внимания. В безумной голове Восьмеренко родилась поражающая своей новизной идея: раздобыть канистру с бензином и поджечь Апраксин двор.

— А почему именно Апраксин? — вяло поинтересовался Шаховский.

— Так ходить далеко не надо, — ответил Восьмеренко.

— Тогда уж надо Суворовское училище поджигать, — лениво заметила Завгородняя, — у нас на него как раз окна выходят…

— Дураки вы все! — подвела итог дискуссии Горностаева.


***

В пятницу я явился в контору, как обычно, около десяти утра. Вахтер, он же охранник, Григорий сидел на своем посту, уткнувшись в еще пахнущий типографской краской номер «Явки с повинной».

— Привезли уже? — поинтересовался я.

— Угу…

Я взял верхний номер из распечатанной пачки и двинулся в сторону нашего кабинета, разворачивая газету на ходу и марая пальцы в краске. Вот он, целый разворот. Даже с фотографиями обоих Карпенко. Молодец Повзло — удачно получилось.

Первым делом я набрал номер трубы Резакова.

— Привет, Вадик. Видел?

— В метро прочитал. Здорово сработано.

— Дело за вами.

Резаков велел звонить ближе к вечеру: возбуждение уголовного дела — не такая быстрая процедура, как иногда кажется.

Весь день я не находил себе места.

Чтобы хоть как-то унять охвативший меня зуд, попытался с головой уйти в работу. Но, как на грех, пятница выдалась тихой. И все же ощущение, что как раз к вечеру случится что-нибудь из ряда вон выходящее, меня не покидало.

Пятница — роковой для нашего репортерского отдела день. В последнее время в Питере пошла мода учинять всяческие безобразия именно в пятницу под вечер: то склад артиллерийский взорвется, то депутата или авторитета какого грохнут (я, впрочем, в последнее время перестал делать большие различия между этими двумя категориями активного народонаселения), то фанаты «зенитовские» полгорода разнесут в порыве своих фанатских чувств. Но пока все было тихо.

Часа в четыре в наш кабинет просунулась взлохмаченная голова Родиона Каширина. Он обвел нас слегка ошалевшим взглядом и задержал его на мне.

— Соболин, пошли пиво пить в Катькин сад!…

— А пошли, Родион. — Может, хоть пиво меня успокоит? — Орлы, я вернусь минут через двадцать. Шеф будет спрашивать: я — на почте… получаю заказное из Штатов.

Орлы— репортеры понимающие переглянулись и заверили, что сделают все, как я сказал.

Мы с Родионом расположились за столиком летнего кафе у самой ограды Екатерининского сада. Из еды в кафе были только чипсы, зато пиво было самое разнообразное. Каширин заказал «Балтику» седьмой номер, а я решил попробовать «Толстяка».

Родион по своей старой оперской привычке рыскал незаметно по сторонам глазами. Хотя, думаю, он все больше на красоток в мини-юбках глазел.

— Володя, ты только не дергайся, — неожиданно тихо, но внятно сказал он, — сдается мне, за нами хвост.

— В смысле?

— Только башкой своей глупой не верти по сторонам. Три человека: один возле машины у ограды Аничкова дворца — БМВ темно-синяя; второй возле стойки стоит, пиво берет; третий в самом Катькином садике ошивается — делает вид, что за шахматистами наблюдает. Они нас от самого Агентства вели. Эта БМВ напротив нашей арки стояла.

Причин не доверять профессиональному глазу Каширина у меня не было.

Как— никак человек опером в уголовном розыске отработал: правда, всего год и в приполярном Диксоне (за кем он там следил, за медведями белыми, что ли?), но все-таки.

— Ты номера можешь срисовать?

— Уже. Придем в контору, попробуем пробить. Давай немного пройдемся, проверимся. Ты только сам не крутись, я отслежу.

Мы не торопясь допили пиво и пофланировали в сторону Невского. Пересекли его, завернули в Елисеевский (надо же было как-то оправдать наши передвижения), а затем повернули обратно, в сторону улицы Зодчего Росси.

— Ну? нетерпеливо спросил я, когда мы поднялись на наш второй этаж.

— Подковы гну! За нами хвост, железно. Я пошел номер пробивать.

Родион скрылся за дверью кабинета расследователей и начал взывать к Зудинцеву, умоляя того отвлечься от общения с Завгородней в буфете и заняться пробивкой номеров БМВ.

За время моего недолгого отсутствия мне позвонили трое: Заборин, Резаков и неизвестный мужчина со слащаво-вежливым голоском.

— Чего он хотел? — спросил я у Восьмеренко, который беседовал с ним, пока меня не было.

— Спрашивал, в городе ли ты, когда тебя можно застать. Интересовался твоими координатами, в том числе и домашним телефоном…

— Я надеюсь, ты не сказал?

— А что тут такого? Секретные сведения, что ли? — удивился Восьмеренко.

Я аж зубами скрипнул с досады — ну кто его просил кому ни попадя мой домашний телефон выдавать? Досчитав до двадцати, чтобы не обложить его магом — все же в кабинете были девушки, — я попросил этого инвалида ума налить мне кофе, а сам стал звонить.

Первым я дозвонился до Заборина.

— Старик, то, что я в жопе, — это фигня, я в ней давно — еще со своей встречи с Карпенко, но похоже, что и ты теперь влетел. — Алик говорил со мной зло и ехидно. — Ты лучше сразу больничный возьми. Авансом, так сказать. После того как Карпенко с тобой побеседуют, ты и до поликлиники уже можешь не дойти.

— Алик, да им сейчас не до бесед с нами будет — они, поди, уже со следователем прокуратуры беседу ведут.

— Четверть часа назад они беседовали со мной. Слава Богу, что только по телефону. Но я намерен лечь на дно.

И тебе советую, если еще не поздно.

Он повесил трубку. Вот оно — пятница, вечер. Похоже, что именно у меня будут неприятности в самое ближайшее время. Я несколько раз набирал номер служебного телефона Резакова на Чайковского, но трубку никто не брал. Пришлось звонить ему на мобильник.

— Вадик, что с Карпенками? — задал я вопрос в лоб.

Резаков замялся с ответом, что вообще-то ему было не свойственно.

— Херня, Володя. Следователь уперся — не хочет дело возбуждать. Это, говорит, еще разбираться надо, проверку проводить. Они, мол, люди уважаемые. А если журналисты просто сговорились честных политиков и коммерсантов опорочить? Им, мол, заплатить за эту кампанию травли могли… Володя, ты это… будь поосторожнее…

Поосторожнее!

И тут мне под руку подвернулся Восьмеренко с кружкой кофе. В следующую секунду я метнул ее в стену. Брызнули во все стороны осколки, грязное коричневое пятно поползло вниз по обоям, повинуясь закону всемирного тяготения.

— Вовка, ты что? — Восьмеренко был бледен, и пальцы его тряслись.

Все удивленно уставились на меня.

Трубку телефона я все еще держал в руках.

— Вадим, я перезвоню позже…

Хотелось выть. И крушить все вокруг.

— Володя, да что с тобой? — Горностаева подбежала, стала доставать из сумки какие-то таблетки.

— Извините, ребята… — я старался говорить медленно и спокойно, — я… я потом как-нибудь все объясню. Простите, но мне нужно ненадолго выйти…

К счастью, Агеева в своем крохотном кабинете была одна (и как они там всем своим архивно-аналитическим отделом умещаются?). Я попросил у нее убежища. Мне нужно было полчаса, чтобы прийти в себя.

— Володя, что случилось? На вас прямо лица нет.

— На мне, Марина Борисовна, скоро и головы не будет!…

Агеева притащила кофе, выставила на стол из заначки бутылку с прозрачной жидкостью и надписью не по-русски.

— Не обессудьте, Володечка, коньяк весь вышел. А это ракия турецкая. Но эффект тот же.

Ракия пахла анисом и еще какой-то сладковатой гадостью. В кофе я ее лить не стал, а опрокинул в себя одну за одной три рюмки. У первой вкуса не почувствовал просто обожгло горло.

Вторая оказалась крепкой и сладкой, как лекарство от кашля. Удержался, не выплюнул. Третью рюмку выпил, словно мстя собственному организму.

Потом я допил кофе, поблагодарил Агееву за участие и на все еще слабых ногах пошел к Каширину.

— Ну что, Родион, чья тачка?

— Похоже, что братаны нас выпасали. Машина оформлена на «чернобыльца». Он ее якобы ввез в Россию пару лет назад, по льготным таможенным платежам. А вот нарушали на ней в последнее время двое отморозков — официально-то они, конечно, частными охранниками оформлены, но, по нашим данным, плотно работали на братьев Карпенко.

Я снял трубку телефона и набрал номер Марины. Не отвечали минуты две.

Неожиданно на том конце провода кто-то снял трубку. Незнакомый мужской голос.

— Кого вам?

— Ясинскую Марину можно?

— Нельзя. Она в плохом состоянии.

— А вы кто?

— Врач «скорой». У нее была попытка суицида. Нет, приезжать сюда не надо — мы ее в больницу везем. Завтра можно будет подъехать, в справочной узнать.

— А куда?

— Куда, куда… на Пряжку.

Доигрались, твою-то мать!… Почему же мы. уроды такие, всегда забываем, что за нашими игрищами живые люди, а не картонные фигурки. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется.

Фигня это все — еще как дано. Только не лениться надо, а думать.

Ярость прошла. Теперь я чувствовал такую слабость, что ноги не держали.

— Вовка, да тебя же трясет! — Каширин заглядывал мне в глаза.

Только тут я понял, что меня колбасит. Дрожало все, что только могло дрожать. Зудинцев метнулся куда-то из кабинета, затем снова появился уже передо мной, силой влил мне в рот из кружки какую-то горькую гадость. Зелье подействовало. Трясло меня уже меньше, да и кавардак в голове несколько унялся.

— Спасибо, мужики, — сказал я.

— Может, расскажешь, в чем дело? — поинтересовался Зудинцев.

— Не, Георгий Михайлович, сам напортачил, сам и разберусь.

Каширин робко намекнул, что, может быть, сказать о хвосте Обнорскому. Этого еще только не хватало. Тогда план, который уже начал обрастать у меня в голове некоторыми очертаниями, придется похоронить. Нет, действовать надо было прямо сейчас, без промедления.

Надо двигать домой, все спокойно обдумать и начать действовать. Ха! Письменных заявлений обиженных журналистов, видите ли, недостаточно для возбуждения дела… Им что, труп журналиста нужен в кабинете Карпенко? Ну так будет им труп…

— Я, мужики, пожалуй, пойду домой.

Спасибо, что откачали в трудную минуту.

«Черт! — вспомнил я. — Там же хвост! А если они меня прямо на выходе сцапают?» На свой счет я не обольщался. Мне и с одним-то братком сложно было бы тягаться на равных, а с тремя…

Усилиями Зудинцева и Каширина их кабинет напоминал нечто среднее между кабинетом оперуполномоченных в РУВД и небольшим музеем: стены были обклеены зловещими фотографиями с мест происшествий, в одном углу было прикреплено переходящее красное знамя «За успехи в раскрытии преступлений», в другом — черный флаг с черепом и скрещенными костями, который каждое утро торжественно поднимали, а ежевечерне — спускали с соблюдением соответствующих церемоний.

— Слушайте, мужики, а какие-нибудь средства личной самообороны у вас имеются в коллекции?

Средства нашлись. От изделия ПР-1 (палка резиновая) я отказался — обращаться с ним не умею. Газовую систему «Удар» тоже отверг — не было уверенности, что и с нею я совладаю, хотя отзывы о ней слышал хвалебные. А вот деревянная рогатка… В сочетании с металлическими шариками от подшипников она могла стать грозным оружием, если, конечно, вспомню юность в поволжском городке. Я осмотрел индивидуальное бесшумное ручное устройство натяжно-ударного действия, проверил резинку и остался доволен. Каширин отсыпал мне в ладонь горсть шариков трехсантиметрового диаметра. Я сунул оружие в карман и вышел на улицу.


***

БМВ карпенковских братков стояла через улицу — напротив выхода из нашей подворотни. Они дали мне выйти на Зодчего Росси. Едва я повернул к Александрийскому театру, как из салона БМВ выбрались два молодца и направились в мою сторону. Третий сидел за рулем.

Я вытащил рогатку. Щелкнула резинка. Один амбал споткнулся и сложился пополам — металлический шарик угодил ему в солнечное сплетение.

Второй не понял, в чем дело, прибавил ходу. Я выстрелил по нему — промахнулся. Щелкнул рогаткой еще раз. Снаряд попал в ногу. Наверное, в коленную чашечку, потому что второй мой преследователь рухнул на асфальт, закричав от боли. БМВ уже разворачивалась в мою сторону. Оставшиеся три шарика я выпустил ей по стеклам. Лобовое пошло трещинами…

Потом я побежал. Последний раз я так бежал в армии на пятикилометровом кроссе в полной выкладке. Тогда я чуть не умер. В этот раз я тоже остался жив.

Я вылетел на набережную Фонтанки, повернул направо и, задыхаясь, влетел на вахту общежития Большого драматического театра.

— Вам кого, молодой человек? — благообразная бабулька строго заступила мне дорогу.

— Я — к Яну Шапнику. Он у себя?

Ян был на месте. Когда-то мы вместе учились в театральном училище в Ярославле, правда, на разных курсах, но друг друга знали. После третьего курса Шапа, как его обычно звали в училище, перевелся в Питер. А после окончания ЛГИТМиКа попал в БДТ.

Я проскочил на второй этаж. Мне казалось, что я слышал сзади топот моих преследователей. Но, возможно, это мне только мерещилось.

Вот и Ян Шапник. Увидел меня, узнал, удивился:

— Какими судьбами, Соболин?

— Нужна твоя помощь: поспорил с коллегами, что смогу так перевоплотиться, что они меня ни в жизнь не узнают.

Не одолжишь паричок, грим и еще кое-что, желательно из дамского гардероба…

У Шапника нашлось все: и грим, и седой косматый парик, и потрепанный, давно уже потерявший свой природный цвет женский плащ, и стоптанные башмачки типа «здравствуй, старость». Была даже суковатая палка.

Загвоздка была в одном — мою густую черную бороду было не закрасить никаким гримом.

— У тебя станок бритвенный есть? — Я разглядывал растительность на собственной физиономии в зеркало — жаль расставаться с тем, что отращивал с таким старанием последние три года.

— Есть. Вот только горячую воду отключили. Но мы сейчас в кастрюльке согреем.

— Ножницы тащи.

Ножницами я обкромсал бороду максимально коротко. Затем пустил в ход бритву — «первое лезвие бреет чисто, второе — еще чище… двадцать четвертое полирует кость». Минут через семь на меня из зеркала смотрела до бесстыдства голая, давно позабытая физиономия.

Я раскрыл коробку грима и приступил к процессу преображения. С помощью гуммиарабика обзавелся крючковатым носом. Затем наложил общий тон.

За основу я выбрал серо-желто-зеленый цвет (вспомнилась старуха, которую как-то наблюдал на Васильевском острове — у нее был как раз такой, почти мертвецкий цвет лица). Затушевал свои густые брови, так что теперь они представлялись клочковатыми седыми кустиками, оттенил щеки и глаза так, чтобы они запали поглубже, изменил яркость и форму губ, провел в нужных местах старушечьи морщины. С помощью заколок-невидимок укрепил на голове кудлатый парик. Наконец все было готово — пожилая испитая бомжовка глядела на меня из зеркала.

— Ты что, так в джинсах и пойдешь? — ехидно поинтересовался Шапник, внимательно следивший за моим преображением.

Н— да, даже у самых гениальных актеров бывают проколы. Но и тут запасливый Ян пришел на помощь -протянул мне дамские колготки. Не лайкровые, плотностью пятнадцать или сорок дэн, а хлопчатобумажные, плотные, с рисунком в затейливый рубчик — такие лет тридцать назад носила моя бабушка.

Джинсы я все-таки снимать не стал.

Колготки попытался натянуть поверх.

Получилось. Переобулся в старческие ботики, надел плащ, постаравшись поглубже спрятать кисти в рукава, почти по глаза повязал косынку, выпустив из-под нее несколько лохматых седых прядей. На спине у меня вырос горб, одно плечо громоздилось выше другого.

Опершись на клюку, прошаркал в угол, подцепил пустой пакет с ручками. Прокашлялся.

— Шта, милок, бабушке на хлебушек бутылочек пустых не дашь?

— Не ожидал такого перевоплощения… — похвалил меня Ян. — Возьми — у меня тут пара бутылок завалялась.

Я воспользовался его предложением и сунул бутылки в пакет…


***

Мои преследователи действительно топтались неподалеку от входа в общежитие БДТ. Но старуха не привлекла их внимания. Я свернул в Апраксин двор — лучшего места, чтобы затеряться в Питере, нет. Главное было не расслабляться, чтобы не выдать себя неожиданным для старухи движением или слишком резвой реакцией. Шаркая и высматривая по дороге пустые бутылки, я добрался до Агентства. Был уже седьмой час вечера. Улица Зодчего Росси была пустынна многочисленные обычно автомобили к этому времени разъехались, а потому две припаркованные неподалеку от входа в нашу подворотню машины невольно обращали на себя внимание. Очень похоже, что и эти пасут меня. Я поразился желанию господ Карпенко дать мне личную аудиенцию. Впрочем, можно и предоставить им такую возможность. Только игра будет идти по моим правилам!

Ближайший телефон-автомат был на Садовой. Все так же неторопливо я свернул на площадь Островского, затем в переулок Крылова. Даже постовые у расположенных там двух отделов милиции не обратили на меня особого внимания. Из автомата позвонил Резакову на трубу.

— Вадик, это я, Соболин. Ты еще хочешь засадить Карпенко за решетку?

— Да, но…

— Они все еще у себя, в «Лаки чене»?

— По моим данным, да.

— За сколько ты с группой захвата сможешь туда добраться?

— Полчаса, минимум.

— Скажи, для этого твоего следователя будет достаточным поводом для возбуждения дела и ареста факт расправы с журналистом?

— Что ты задумал?…

— Значит, полчаса? Смотри не опоздай, а то расправа кончится плохо… Для журналиста.

Если Резаков со своими рубоповцами успеет вовремя, все срастется. Если нет…

Времени у меня оставалось только-только, чтобы добраться до «Лаки чена», пробраться внутрь и раззадорить господ Карпенко.

В образе старой нищенки я проник во двор респектабельного ночного клуба. Задворки, впрочем, оказались не столь блестящи, как фасад. Вот и та помойка, в которую засовывали Маришку. За бачками я и избавился от старушечьего образа.

Колготки, плащ, косынку и парик сунул в пакет. Ботики снимать не стал — мои туфли остались у Шапника.

С гримом возникли проблемы: я измазал носовой платок, но до конца оттереть краску так и не смог. Я глянул на свое отражение в оконном стекле — похож на трубочиста, вылезшего из дымохода. Да и волосы после парика стояли дыбом. Припрятав пакет с Яниным барахлом, я направился к служебному входу клуба. До предполагаемого приезда рубоповцев оставалось десять минут.

Уложиться бы…

— Вы к кому, молодой человек? — Охранник на входе заступил мне дорогу.

— К Виктору и Станиславу Карпенко.

— Вам назначено?

— Полагаю, они мечтают меня видеть. Я — Владимир Соболин, журналист.

Охранник недоверчиво взглянул на мою растрепанную шевелюру и перемазанное лицо, но снял трубку и набрал номер. Назвав мою фамилию и выслушав ответ, он переменился в лице.

— Велено пропустить. Я провожу… — Он схватил меня за локоть и повел по коридорам «Лаки чена».

— Сюда. — Мы остановились перед обитой мягкой кожей дверью.

Он остался снаружи, а я вошел внутрь, с трудом унимая дрожь. Офис как офис: несколько мягких кресел, журнальный столик с чашками и кофеваркой, бар, рабочий стол с компьютером.

Оба брата были здесь — не знал бы, что они с моими коллегами натворили, никогда бы не подумал, что они на такое способны: дядьки как дядьки. Средних лет, с залысинами, в очках, щечки пухлые, костюмы дорогие…

Если они и не ожидали моего визита, то не очень-то это показывали. Один — кажется, Виктор — курил сигарету. Рассматривал меня внимательно.

— Ну здравствуй, сучонок! — произнес наконец один из них. — Что, струхнул? Нагадил, а потом и сам обгадился?

Памперсы-то захватил?

— Вах, баюс, баюс, баюс… — Отчаянный страх можно было прикрыть лишь нарочитым хамством. — У вас у самих-то, господа хорошие, памперсы имеются?

Станислав полиловел от ярости, рванулся ко мне и вцепился в воротник жилетки. Хрясь. Удар кулака пришелся точно в нос. Кровь закапала на жилетку, футболку…

— Сука! — Станислав оттолкнулся от меня и стал брезгливо вытирать запачканную кровью ладонь носовым платком.

Надо было вести сцену к финалу, тем более что, по моим расчетам, рубоповцы должны были появиться с минуты на минуту. Я издал сдавленный жалобный сип, согнулся в три погибели, схватился за сердце. Рожу при этом я скорчил максимально страдальческую.

— Станислав, что с этим придурком?

— Сердце! Воды… — Я захрипел и скорчился еще больше.

— Дай ему воды, а то еще загнется, не приведи Господи…

Станислав плеснул из графина воды в высокий стеклянный бокал. На донышко. Жадина! Протянул стакан мне.

Я сделал глоток. Пора! Я грохнул со всего маху бокалом по углу стола. Разлетелись осколки, но донышко с торчащими острыми краями уцелело.

Братья растерянно попятились от меня. Они всерьез опасались, что я могу кинуться на них.

— Что, испугались? — Я усмехнулся.

Оттянул ворот футболки и располосовал ее «розочкой» почти до пупа. Теперь будет больно: вонзил стекло себе в грудь.

Неглубоко, я же не сумасшедший. Прочертил кровавую полосу поперек. Затем еще одну ниже. Кровь потекла по груди.

Все поплыло. Я еще видел, как Станислава вывернуло от зрелища прямо на кожаное кресло. Из коридора донесся топот. Пора. Я отбросил остаток стакана под ноги Станиславу — на ней кроме моих отпечатков пальцев были и его — пусть теперь докажет, что это не он меня так разрисовал.

Я начал сползать на пол.

Дверь распахнулась, в кабинет ворвались здоровенные лбы в камуфляже — собровцы, следом Резаков с Лагутиным.

— Лежать, суки! РУБОП! — И сплошной мат: в РУБОПе ребята работают резкие, да к тому же на Карпенко у них накопилось.

И тут я потерял наконец сознание.

Не люблю вечер пятницы, обязательно какая-нибудь гадость случается…


***

Лежать на спине, глядя, как по беленому потолку скачут солнечные зайчики, может быть, и забавно, если делать это полчаса, максимум — час. Когда в таком положении, да еще с саднящими и горящими под плотными повязками порезами, проводишь вторые сутки — хочется волком от тоски выть.

Нет, скучать мне не давали: после того как меня, слегка подштопанного и по самые уши напичканного обезболивающими, Резаков отвез домой, у меня перебывало пол-Агентства. Первым заявился Шаховский. Да не один, а с доктором.

Тот еще раз осмотрел мои телесные повреждения, оставил кучу склянок со снадобьями и мазями, полтора десятка упаковок разноцветных таблеток. Витька оставался у меня до утра субботы — никогда не предполагал в нем таланта замечательной сиделки. Утром нагрянули, сменив его, Зудинцев с Кашириным, притащили яблок и винограда. После них впорхнула Завгородняя, вся в облаке полупрозрачных нарядов и дорогих духов, чмокнула меня в лоб и оставила после себя плитку горького шоколада.

Спозаранник долго выспрашивал меня о подробностях обстановки офиса братьев Карпенко, а потом, загадочно подмигнув, извлек из «дипломата» полуторалитровую пластиковую бутылку из-под «Пепси».

Это «Негру де Перукар» — лучшее молдавское вино. Сама королева Елизавета его в Молдове покупает для своего стола. Здесь такого не купишь. Пей на здоровье.

Я не отпустил Глеба, пока мы не приговорили половину бутыли.

Остальное мы допили с Валей Горностаевой и Лешей Скрипкой.

— Знаешь, Володя, у меня был один приятель, — рассказывал одну из своих бесконечных историй Алексей, — так он, чтобы привлечь внимание любимой девушки, подговорил своих приятелей разыграть сцену нападения на нее. Они все сделали очень натурально: обступили ее у порога дома, стали цинично приставать.

И тут он появляется. Раз, раз — всех раскидал. В общем, все было разыграно как по нотам. А тут, как назло, наряд милиции — всех в кутузку и упекли. Долго потом доказывали, что это была шутка…

Под вечер своим визитом почтил Обнорский. Он долго разглядывал меня, угрюмо молчал. А потом сказал все, что думает обо мне, моих умственных способностях, дурацком характере, нарушении всех возможных норм дисциплины и субординации…

Я молчал и глядел в потолок.

— Ты меня не слушаешь!…

— Не знай я некоторых деталей твоей собственной биографии, Андрей Викторович, подписался бы под каждым твоим словом. А если ты считаешь, что мне не место в Агентстве, готов подписать заявление об уходе.

Он рот разинул от такой наглости.

Помолчал.

— Н-да, Володя, нам тебя будет не хватать… Две недели, — он положил на кровать конверт, — считай себя с понедельника в отпуске. Будет лучше, если вы втроем, с Анютой и сыном, проведете его подальше от Питера. Считай, что здесь твои отпускные.

В конверте была внушительная сумма.

Жена с сыном приехали под самый вечер.

— Солнце мое, — сказал я Анюте, — мне так не хватало тебя эти две недели.

Собирайся. Едем в Прагу…

ДЕЛО О ДВУХ УХАЖЕРАХ

Рассказывает Светлана Завгородняя

«До прихода в Агентство журналистских расследований пять лет работала фотомоделью и манекенщицей. Сверхкоммуникабельна, обладает бесценными возможностями для добывания оперативной информации. Натура творческая, поэтому часто увлеченность Светланы той или иной темой сказывается на ее дисциплине…»

Из служебной характеристики

Да, одета я сегодня была действительно не для пресс-конференции в главке… Так-то вроде все очень в порядке: беленькая блузочка, темненькая юбочка, — но при ближайшем рассмотрении меня коллеги и сотрудники главка почему-то начинают терять нить беседы, путать фамилии, звания и статьи Уголовного кодекса. Дело в том, что мой любимый не признает на мне никаких колготок (только чулки!) и никакого нижнего белья, особенно бюстгальтера. И сегодня у меня не было выбора, сегодня днем Аркаша прилетал из длительной заграничной командировки.

Четыре месяца без любимого; темная тоскливая питерская зима в одиночестве, холодная постель, ожидание звонка. Ночью мне снились его нежные руки, запах его одеколона. Я то считала дни до его приезда, то снимала со стены календарь, чтобы не видеть тоскливой череды бесконечных цифр. Впервые в жизни я понимала, что отсутствие этого человека — это отсутствие жизненно важной части меня самой.

Сочувствующие взгляды подруг и вздохи мамы: «Поехала бы ты куда-нибудь, что ли?» Впрочем, Пенелопа из меня вышла никудышная. Когда в конце января — в феврале я уже полезла на стены, подруга моя Василиса, великий психолог, сказала мне:

— Ну, мать, надо как-то сублимировать…

Очевидно, она имела в виду что-то другое, но в тот же день я взяла в оборот Соболина.

С Соболиным у меня давно была какая-то неясность. Вообще, это не мой тип. Внешне, да и внутренне. И потом, я привыкла к близким отношениям с мужчинами, как бы это помягче сказать… другого социального слоя. И мои страшно милые, нежно любимые коллеги к этому слою не принадлежали и принадлежать не могли никогда. Собственно, это не мешало мне их любить, но вот о серьезных отношениях думать было просто смешно: мне вовсе не хотелось разделить судьбу Анюты Соболиной с ее сумками, стирками, мужниными изменами, работой до ночи, красными от усталости глазами.

Но, с другой стороны, в Володьке (как и, в разной степени, во всех наших ребятах) есть что-то такое, что не давало мне пройти мимо, а может быть, и уйти из Агентства. Этим-то не могут похвастаться мои вполне успешные ухажеры: это простота и ясность жизненных позиций. И какая-то странная для меня радость жизни в самом центре ее мерзостей: сам процесс жизни, работа, проблемы, запарки доставляют им неописуемое удовольствие «так жить».

А если учесть, что Володька как бывший актер (или бывшим актером быть невозможно, как бывшим кагэбэшником?) себя подать умеет, я смотрела на него с самого начала моей работы с восхищением. Я просто не могла пропустить такого мужчину в своей жизни! Правда, что с ним делать в жизни, я тоже не знала…

Ну если в плане жизненных позиций и высоких идей у нас все в порядке, то по части личной жизни у наших сотрудников — полный провал. Все Агентство полгода с интересом наблюдало, как чета Соболиных и Коля Повзло хороводами по Агентству ходят. Гуляет Коля по Агентству и на каждом углу во всеуслышание объявляет, что надо-де ему кое-что в интернете посмотреть и, видимо, придется ему Анну Соболину попросить. Вот и все Агентство в курсе: пошел Повзло к Соболиной по важному делу. «Иди, Коленька, конечно, спроси у Анюты», — скажет добрая Агеева и встанет под Анькиной дверью с сигаретой наперевес, чтобы никто не помешал их совместной работе. А тут по коридору летит Соболин и кричит, например: «Где Повзло, к нему с телевидения приехали!» Марина Борисовна плечами пожимает, и все остальные, как дураки, тоже пожимают плечами, потому что все (и Соболин в том числе) знают, где Повзло, но сказать стесняются. И тут открывается дверь и выходит Повзло. Взъерошенный, глаза обалдевшие. «К тебе приехали». — «Спасибо, Володя». — «Анют, обедать будешь?» — «Спасибо, Вова, я не хочу есть». Смотреть на все это было смешно и грустно.

Володька был уставший, одинокий… как я. И я почувствовала, что просто не могу, как хочу быть с ним. Весь рабочий день я смотрела на него из-за компьютера и думала, как это устроить, а вечером, когда уже почти никого не было, пригласила его поужинать. Ну не предлагать же ему сразу разделить со мной диван в офисе?

Ужинали мы недалеко от работы, в трактире, говорили о всяких глупостях попросту, как-то легко пили, как-то незаметно стали хихикать над глупыми анекдотами, а потом печалиться о нескладной личной жизни, но время шло, и я понимала: сейчас расплатимся, встанем, Соболин проводит меня до метро по-дружески и… и все. И тогда я заявила, что хочу водки.

Потом мы шли действительно к метро, было темно и очень скользко, поэтому я висела на Володе. Метро приближалось неминуемо. И тут я сказала, что мне очень надо в Агентство. Очень-очень. И мы побрели к Агентству. Ну если Соболин не догадывался — зачем, то я сильно преувеличивала умственные способности моих коллег.

Меня понесло уже в коридоре. Было темно, только где-то синим светом горел экран телевизора. Я схватила его, прижалась к нему, пытаясь сквозь мою шубу и его куртку зажечь его, забормотала что-то, что должно было хоть как-то смягчить мой сексуальный напор. Володя ответил так, как отвечают мужчины, — он сжал меня до хруста и задышал как марафонец.

Мы ввалились в темный, пустой репортерский отдел — Соболин уже целовал меня, коля бородой и срывая шубу нам под ноги. Меня трясло, стоять мы уже не могли и неминуемо клонились к дивану.

Такого со мной не было никогда. Я знала, что такого со мной больше никогда и ни с кем не случится. Гори все ясным огнем!

Вот сейчас…

Я даже не поняла, что случилось.

Вспыхнул свет, в дверном проеме появился и заорал страшным голосом некто бритый в кожаной куртке, и Соболин разжал руки. Я с воплем ухнула вниз, на распластанную шубу, и почему-то подумала, что сейчас будут стрелять. Кажется, я недолго была в обмороке. «Обнорский?» — пронеслось у меня в голове, когда я услышала голоса. Я почему-то подумала, что очень хорошо, что Соболин не успел снять джинсы…

Это что еще за дом свиданий! Пошла вон!!! — заорал действительно Андрей Викторович.

Я отреагировала не сразу, потому что не сразу смогла отождествить знакомый зычный голос и то, что явилось перед моими глазами: лысый бандит в очках с золотой оправой и с неуловимо знакомыми чертами лица. Господи, и «молнию» на платье заело, надо же было ее так рвануть в порыве страсти!

Завгородняя, завтра на работу к девяти! — заорал Обнорский.

Я выскочила из кабинета, волоча за собой бедную шубку и пытаясь одернуть платье, обвившееся винтом вокруг тела.

А Соболин остался в кабинете.

Не знаю, что шеф там ему сказал, но в течение следующих нескольких дней Обнорский провел воспитательные беседы со всеми участниками этой запутанной семейно-служебной драмы: с Володькой, Анной и Повзло. Только меня шеф проигнорировал: на следующий день только окинул меня мрачным взглядом и сказал что-то невнятно про ноги и мозги.

Вот так я чуть не изменила любимому со своим непосредственным начальником, можно сказать, на рабочем месте.


***

Так вот, сегодня, в день пресс-конференции в главке на тему «Итоги работы участковых инспекторов за первый квартал текущего года», Аркаша наконец прилетал из Канады. Конечно, коллеги мои (особенно женского пола) отнеслись с пониманием к этому моменту, но отменить поход на пресс-конференцию с неизбежным написанием отчета по оной в ленту новостей никто не мог. Соболин и не подумал дать мне отгул. Но я летела в Большой дом как на крыльях, и ничто не могло бы испортить мне настроение в этот пасмурный день конца февраля. Ни тягостная конференция, ни бравые доклады об увеличении числа намордников (интересно, на ком?) и уменьшении числа лиц БОМЖиЗ (интересно, куда они делись?), ни статистика, которая напрочь опровергала вышесказанное, ни обстоятельная лекция о беспризорниках.

Я механически черкала в блокнотике ручкой, не к месту улыбалась и представляла себе, что будет через несколько часов в аэропорту… а потом у Аркаши дома… а потом в каком-нибудь ресторане, а потом снова в Аркашиной спальне при свете свечей и тихих звуках саксофона. Уф… Нет, надо собраться. Где тут пресс-релиз? Ага, отлично, в нем все ясно и понятно.

Только одно на всем свете могло мне испортить настроение. Это встреча с Тимуром Тимуровичем Иратовым. Я прогнала эту мысль от себя, но когда после окончания конференции я, в окружении восхищенных сотрудников ГУВД и СМИ, стала спускаться по лестнице, он уже был там. Он стоял на площадке ниже этажом, и дружная компания коллег несла меня прямо к нему в руки. Я чуть не споткнулась, повернула было назад, но сзади подпирала группа курсантов, и мне пришлось спуститься прямо к галантно протянутой руке Тимур Тимурыча.

Здравствуйте, Светочка. Что-то давно вы ко мне не заглядывали, — ласково сказал он, слегка пожимая мою руку.

Глаза его, холодные, серые, смотрели прямо в вырез моей блузки. Бесстрастно и цепко.


***

Это началось около полугода назад.

Мы познакомились на фуршете в честь очередного профессионального милицейского праздника в ГУВД. Иратов, начальник одного из убойных отделов, был галантен и блистал остроумием. Иметь такой источник — мечта любого криминального репортера, и я с удовольствием позволила Тимур Тимурычу считать наши отношения «дружбой». Что и сказать, информацию я от него получала качественную, горяченькую, с пылу с жару.

Иногда даже Соболин руки разводил, а Обнорский несколько раз мрачно заметил, что «за удовольствия надо платить».

Прозорливому нашему шефу я тогда не поверила, но где-то через пару месяцев нашего сотрудничества Тимурыч стал все чаще и настойчивее предлагать познакомиться поближе и приглашать то на дачу, то «к друзьям». Приглашения были так настойчивы и откровенны, что вызывали и негодование, и страх. От моих отказов в его глазах появлялось это страшное выражение холодной злобы и насмешки, словно он видел меня насквозь, и читал мой страх, смешанный с брезгливостью, и знал свою власть надо мной.

Примерно в это же время до меня стали доходить слухи о том, что Иратов пользуется в ГУВД властью почти фантастической и многих в главке держит в страхе. В выборе средств достижения своих целей он не церемонится, жесток, всегда спокоен и ироничен, корректен и неуловим… Серый кардинал. Сильные связи, и не только в Питере. Страшный человек. Я стала реже бывать у него: начались телефонные звонки, «случайные встречи», даже визиты в Агентство. Потом Иратов «наказал» меня, не рассказав об одном шумном убийстве, и мне пришлось искать другие источники. Источники молчали, как партизаны на допросе. Во всем ведомстве я могла теперь получать информацию только от Иратова. Это была ловушка. И я попала в нее.


***

— Вы прелестно выглядите сегодня, — сказал Иратов, не отводя взгляда от моей груди. Я чувствовала, как краснею. Мне было противно и страшно.

— Спасибо, ~ сказала я, — сегодня приезжает мой жених. — Я старалась говорить твердо и даже с вызовом.

— Жених? — усмехнулся Тимур Тимурыч, переводя взгляд мне в глаза.

«Жаба, мерзкая жаба», — подумала я, пытаясь сохранить самообладание. Но Тимурыч неожиданно улыбнулся обаятельно и открыто, немного по-мальчишески, радостно:

— Светочка, я вас поздравляю! Значит, вы торопитесь? Как жаль! А я-то, старик, надеялся вас порадовать. Знаете, буквально сегодня утром доложили — героиновое убийство, крупная партия.

Я буквально подпрыгнула на месте.

Такой случай бывает раз в полгода: отличный материал, с хорошими перспективами, из первых рук… Но я колебалась.

Посмотрела на часы. Все мои коллеги уже ушли, я стояла на лестнице одна с Иратовым.

— Надолго не задержу, Светочка.

Пойдемте ко мне в кабинет, успеете к жениху.

Он мягко, но цепко, по-кошачьи, взял меня под локоть, и мы пошли обратно, вверх по лестнице. Всю дорогу до кабинета он говорил мне о всяких малозначительных происшествиях по городу и не отпускал ни на секунду моей руки.

— Садитесь, Светочка. — Иратов усадил меня в кресло напротив себя, из рабочего стола извлек фляжку с коньяком и две серебряные стопочки.

— Очень хороший, дагестанский, привезли неделю назад наши ребятки.

Пейте, Светочка.

— Благодарю, Тимур Тимурович.

Я все-таки на работе. Так что же случилось?

— Да, как жаль, что такая красивая девушка все время думает о работе. — Иратов поднял стопку, пристально на меня глядя, и, увидев, что я не последовала его примеру, резко поставил ее на стол. — Давайте поговорим о вас.

— Обо мне? — Я встала и накинула сумку на плечо. — Вы извините, Тимур Тимурович, если у вас ничего нет про убийство, я лучше побегу.

— Сядьте! Звучало как приказ.

Меня словно ударили под коленки, и я рухнула обратно в кресло, с ужасом глядя на побелевшего Иратова. — Сегодня утром гражданка Улаева М.Д., уроженка Таджикистана, 1965 года рождения, вошла в ванную однокомнатной квартиры, которую их семья снимала по адресу улица Никитиных, дом 15, и обнаружила своего мужа, Улаева Т. Г., 1960 года рождения, лежащим в ванне, с многочисленными ножевыми ранениями грудной клетки, перерезанной шеей, без признаков жизни. Сотрудниками органов милиции в квартире обнаружен мешок с тремя килограммами героина. Предполагается, что убийство Улаева произошло на почве раздела сфер влияния в оптовой наркоторговле. Вы довольны?

— Ух, спасибо, Тимур Тимурович, — пробурчала я, дописывая в блокнот последние слова. Материал и впрямь был отличным.

— Ну теперь мы можем поговорить о вас?

— Тимур Тимурович, мне надо бежать. Я опаздываю.

— Значит, наше свидание опять откладывается?

Я глубоко вдохнула, набираясь мужества, и ответила:

— Отменяется, Тимур Тимурович.

Тимурыч улыбнулся одними губами: морщинки вокруг глаз были веселые, смешливые, а сами глаза остались непроницаемы.

— А вы не пожалеете об этом, Светочка? — Он продолжал улыбаться, только не надо было смотреть ему в глаза, только не смотреть ему в глаза…

— Всего доброго, Тимур Тимурович.

Я выскочила из его кабинета пулей, почти побежала по коридору, пронеслась по лестнице, схватила пальто и отдышалась только на улице. Господи, какая гадость. Ладно, хоть материал стоящий. Интересно, было ли что-нибудь в том дагестанском коньяке? Запросто могло быть.


***

В Агентстве я кинулась к компьютеру, чтобы отписать пресс-конференцию и рассказ Тимурыча.

— Что-то сегодня Завгородняя скромна не по годам! — сказал Шаховский, подходя сзади ко мне. Я колотила по клавишам в надежде нагнать хоть пару драгоценных минут. Самолет уже должен был заходить на посадку. Шаховский подошел и затих.

— Светлана, что за матримониальные слухи расползаются по Агентству? — спросил Соболин, подходя с другой стороны, и тоже замолк. Я обернулась. Шах безмолвно пялился на вырез блузки. Соболин напряженно смотрел на экран компьютера.

— Откуда это? — спросил он, почесывая бороду.

Всем мил Соболин, но привычки у него…

— Иратов сегодня рассказал, — ответила я, застегивая верхнюю пуговку блузки. Шах с облегчением вздохнул и отправился курить. Соболин все еще смотрел на текст.

— На прошлой неделе это было, Валентина отписала. Нам ребята из наркоотдела слили. И не 60-го года рождения, а 61-го, — сказал он поучительно. — Ходила бы на работу — знала бы.

Иратов, сукин сын! Поймал на тухлую, прошлой недели информацию!

И Соболин хорош, только и знает, как на меня докладные строчить, Гамлет хренов! Мстит, что ли, за несостоявшуюся любовь? Я выкинула информашку про Улаева, быстро подкрасилась перед зеркалом и, надевая пальто на ходу, выскочила из Агентства.

— Счастливая! — крикнула мне вдогонку Марина Борисовна в коридоре.

Ну хоть кто-то меня понимает в этом доме!


***

Я действительно была счастлива.

Я забыла все неприятности, я купалась в лучах Аркашиной любви. Вернулось забытое ощущение постоянного пьянящего праздника, когда весь мир, со всеми его удивительными штуками, принадлежал нам двоим. Мы то ехали играть в казино, то неслись за город кататься по заливу на «Буранах», то ели палочками суши в японском ресторане.

Мы разговаривали и разговаривали, и мне никогда не было так интересно с ним, как после этой разлуки, и нам не хватало времени любить друг друга и разговаривать друг с другом… Мы утром разбегались каждый по своим делам, я ехала на работу сонная, счастливая, усталая.

— Зайчишка, давай поедем в теплую далекую страну на пару недель. На Кипр или в Испанию — как тебе?

— У-у-у! Аркашенька, поедем, поедем. Знаешь, как я зиму ненавижу?

— Отлично, вот я тут свои дела немного поделаю, отпразднуем мой день рождения и поедем.

Я поцеловала его красивую холеную ладонь, он пощекотал меня бородкой (я вдруг мимолетно вспомнила Володю, и мне стало неприятно). Вспомнила Соболина, потом работу, потом Тимурыча…

Аркаша, словно прочитав мои мысли, вдруг сказал:

— Зайчишка, а тебе обязательно работать в этой шарашкиной конторе имени Обнорского?

— Да нет…

— Ты ведь не по идейным соображениям там во всей этой мерзости копаешься?

— Нет. Конечно, нет. — Аркаша смотрел на меня нежно и перебирал мои волосы. — А что тебе подарить на день рождения?

— Себя.


***

Этот день рождения Аркадий решил отпраздновать на даче, в первое воскресенье марта. Собственно, дачей это можно было назвать лишь условно.

В сосновом лесу, на самом берегу Финского залива, стоял за капитальным забором трехэтажный особняк красного кирпича с подземным гаражом, сауной, солярием и бассейном. Гости собирались в гостиной на первом этаже, в огромном камине горел огонь, на стенах висели шкуры, и сидели на деревянных притолоках тетерева со стеклянными глазами.

В новом алом платье с открытой спиной мне было тепло, а атласные алые же туфли я сняла, чтобы насладиться теплым длинноворсовым ковром под ногами. Платье и туфли мне привез Аркаша, и изящный браслет, который сверкал на моей руке, и колье, и серьги. Он хотел, чтобы на его дне рождения я была неотразима. Кто бы сомневался!

Правда, сравнивать было практически не с кем. Гости подъезжали к воротам, охрана открывала, и Аркашины друзья входили в дом. Это были мужчины всех возрастов и видов: от откровенных бандитов до людей вполне интеллигентного вида. С одним из бандитов приехала сестра Аркаши — лет тридцати пяти, невысокая, со спортивной крепкой фигурой. С ней приехал сын, племянник Аркаши, о котором он заботился как о собственном чаде. Катя чмокнула брата, поздоровалась со мной и удалилась наверх.

А среди гостей я не без удивления узнавала героев как светской, так и криминальной хроник. Было несколько явных южан, которых Аркаша представлял мне:

«Тофик… Рафик… Рустам Улаев…»

— Улаев? — переспросила я любимого очень тихо. Знакомая фамилия. Что-то из оперативной ленты. Три килограмма героина и труп в ванной. Информация Иратова.

— Да, а что?

— Да нет, ничего.

Рустам был красивым высоким парнем лет тридцати, с очень смуглым лицом. Такой темной коже золото очень идет. И Рустам это знал. Золота на нем было ровно столько, сколько может себе позволить мужчина. Очень сладкий, похожий на женский, парфюм. Идеальный дорогой костюм. Идеальный галстук. Он улыбнулся белоснежной улыбкой, похлопал по плечу Аркадия, вручая сверток, пошел к камину, к землякам.

— Это твой друг? — спросила я, пока не подошли другие гости.

— Нет, просто работали вместе. А почему ты спрашиваешь?

— Фамилия знакомая.

— У них половина республики Улаевы, — без особого почтения сказал Аркаша.

К нам шли новые друзья и партнеры по бизнесу.

— Откуда ты слышала фамилию — Улаев? — спросил Аркаша, когда мы снова ненадолго оказались вне плотного кольца гостей.

Мне не хотелось отвечать, особенно после того разговора про «шарашкину контору имени Обнорского».

— Не помню. Где-то слышала.

Мне показалось, что Аркаша хочет еще что-то сказать или спросить, но тут вошел высокий темноволосый мужчина с волевым лицом, за ним в зале появился гориллообразный парень и забегал глазами по сторонам. Оглянувшись, темноволосый жестом велел ему удалиться и, раскинув руки для объятий, направился к Аркаше.

— Аркашка, старик, здорово! Мадам… — Он галантно приник к моей руке. — Представишь королеве?

— Светочка, это Вадим, мой партнер по бизнесу. — Аркаша без энтузиазма представил меня:

— Это Светлана.

— Светлана! Вы — божественны! — заявил Вадим. — Аркаша, друг, мой тебе подарок. — И он сунул в руки имениннику не коробку и не сверток, а папку.

— Береги такое сокровище… — сказал он походя, направляясь с приветственным жестом к другим гостям.

Мне— то не привыкать к таким пассажам, а вот Аркаша, похоже, был не готов.

Впрочем, все гости так или иначе стремились мне продемонстрировать свое восхищение. Ох, тяжело быть красивой женщиной!

Повинуясь широкому жесту хозяина (да, была в Аркаше барственная и вальяжная манера, которая заставляла мужчин слушать его, а женщин — умирать от любви), народ устремился в столовую, отделанную также с особым шиком в стиле шале, где на столах сверкал хрусталь и призывно источали ароматы изысканные закуски. Расселись, загомонили, заговорили про Аркашу. Гости напивались стремительно и вели себя все более раскованно. Зазвучала музыка — блатняк вперемежку с Булановой и Алиной, гости желали танцевать. Вечер стремительно катился к полуночи.

Однако я заметила, что не все гости были одинаково пьяны: некоторые небольшими группами поднимались по винтовой лестнице на второй (или третий?) этаж и возвращались через некоторое время, захватывая «сверху» обрывки деловых разговоров. А кто-то уже парился в сауне, и среди костюмов и смокингов появились вдруг банные простыни. Аркаша был в ударе: он шутил, кружился по столовой, обнимая меня, и пил.

— Котик… Мне бы домой, — осторожно потрепала я его по плечу. Завтра, как ни крути, был понедельник, и надо было появиться на работе в полном порядке. Мне бы хотелось провести ночь с Аркашей в этом прекрасном доме среди сосен, посидеть в сауне, поплескаться в бассейне…

Зайчишка, через час я сам отвезу тебя домой. — Аркаша поцеловал меня и потянулся к бокалу. За его спиной стоял Вадим.

— Мне жаль, мадам, чертовски жаль, приятель, но я отбываю.

Едва он покинул столовую, Аркаша буркнул: «Скатертью дорога», и снова потянулся к вину. Через полчаса положение стало критическим. Аркаша, конечно, был не безобразно пьян, но не в состоянии везти меня домой и категорически отказывался от предложений гостей подкинуть меня до города. Наконец появилась Катя.

— Аркаша, дай ключи от машины.

Пусть Володя отвезет Толика домой на твоей машине, я останусь. — Володя, Катин шофер, телохранитель, друг и Бог знает кто еще, протянул руку за блестящим маленьким ключиком.

— Вот-вот, и отвези Светочку домой.

Держи. Мне еще тут поговорить кое с кем надо. В сауне. Давай, зайчишка, поезжай.

Аркаша проводил меня до машины, усадил в свой серебристый «мерседес».

— Зайчишка, не забывай, у тебя есть я и мобильный телефон. Я жду звоночка.

Пока, любимая. Володя, отвечаешь головой за обоих, и аккуратнее, у меня на тормозе люфт небольшой есть. Все.

Он захлопнул за мной дверцу, Володя сел за руль, Толик — рядом со мной на заднем сиденье, и мы тронулись. Ворота бесшумно открылись, Аркаша махнул рукой нам вслед, за тонированными окнами смутно замелькали сосны, и я прикрыла глаза. В голове мягко шумело, хотелось спать… Плавный ход машины убаюкивал, пахло елочкой-ароматизатором. Сквозь прикрытые ресницы я видела, как Толян, не отрываясь, смотрит в разрез моего платья. Да, Аркаша-то обрадовался, что я с племянничком поеду, а не с мужиками! Вот смеху-то будет, если этот полезет…

Я не помню, сколько мы проехали, когда вдруг машина резко затормозила.

Нас замотало по салону, машину крутило на мокрой дороге, Володя крикнул:

«Держитесь, вашу мать!» Толик навалился на меня всем телом, и машина встала.

— Что случилось? — сдавленным голосом спросила я. Несмотря на ужас момента, Толик не торопился слезть с меня и тяжело сопел мне в лицо.

— Да вот мудаки какие-то… встали…

Мы стояли почти поперек дороги.

Прямо нам в лицо светили фары.

— Сейчас, разберусь, — сказал Володя, с трудом отстегивая ремень и вылезая из «мерса».

Сбросив раскрасневшегося тинэйджера, я прилипла к окну, пытаясь что-то разглядеть за тонированными стеклами и в кромешной темноте. В свете встречных фар я увидела, как к Володе с обеих обочин подскочили дюжие ребята, Володя резко согнулся в три погибели, его с двух сторон подхватили под белы руки и поволокли к другой машине. Вот это да! Свет фар стал менее ярким (переключили на ближний свет), и я увидела, что от машины к нам приближается человек. В руке его ясно был виден пистолет, а вот лица его было не видно — он был в вязаной маске.

— Надо это — кнопки, — срывающимся на детский фальцет голосом сказал Толик.

Мы заблокировали двери и сжались на сиденье, ровно посерединке. Мужчина постучал дулом в стекло. Я приоткрыла окно на полпальца и спросила:

— Что это значит, вы кто? — Несмотря на мои старания говорить сердито и грозно, получилось истерично.

— Ничего страшного. Мы вашего друга хотим немного покатать, не возражаете?

— Возражаю! — пискнула я малоубедительно.

— Из машины не выходите, глупостей не делайте г-сказал на прощание «мистер Икс» и удалился.

Тронулась от обочины машина, увозя Володю с неизвестными, и стало темно.

Но все-таки я разглядела на обочине еще две припаркованые иномарки. В них ярко вспыхивали сигаретные огоньки, в каждой было по два курильщика. Итого — минимум четыре дюжих мужика, наверняка вооруженные, на беззащитную девушку и подростка.

— Что теперь делать? — почему-то шепотом спросил Толик.

— Сиди. — Я сползла почти под сиденье и нашарила в темноте сумочку. В ней был спасительный телефон. Я привычно набрала Аркашин номер. — Сейчас я позвоню дяде Аркаше, и все будет хорошо.

Но, видимо, в сауну дядя Аркаша ходит без мобильника. Ну же, ну же! Нет.

Телефон вообще отключен. О, черт! Обнорскому! Чудо!

— А-але!

— Андрей… Андрей Викторович, это Завгородняя! Я в машине сижу! Нас люди в масках остановили, с пистолетами! Где? Я не знаю где!!! Из Репино! По какому шоссе? Не знаю, темно очень, Андрей Викторыч… Машина? Какая машина? А, «мерседес», «шестисотый», серебристый, я тут с мальчиком. Да нет же, нет, с маленьким! Ну не маленьким, ну… Номер? Чей номер? Я не знаю номера… А что мне делать? Они водителя увезли. Не знаю куда, на машине. Не знаю на какой! — Тут я судорожно сжала рукой крошечную коробочку телефона (руки тряслись), что-то пискнуло, и Обнорский пропал.

— Ну что? — спросил Толик, даже простивший мне «маленького мальчика».

— Все в порядке, — соврала я, — ждем подмоги.

А что, если проскользнуть на переднее сиденье, ключ-то остался в замке зажигания? Только я вряд ли смогу управиться с «мерсом». Аркаша меня учил прошлым летом, но у меня, видно, таланта такого нет. Нет, лучше не рисковать.

До Обнорского я больше не дозвонилась, у него было занято. Аркаша был «вне зоны обслуживания». Было начало третьего. Я начала замерзать в бальном платье и легком пальтишке, как вдруг на шоссе появились огни. Машина остановилась, как и раньше, метрах в десяти от «мерседеса», захлопали двери, и в свете фар появился Володя. Рядом с ним, держа руку на его плече, шел здоровый парень в маске.

— Просим прощения, — сказал он, усаживая Володю в машину. — Ошибочка вышла. Счастливого пути. — Он хлопнул по крыше ладонью и хмыкнул в маску.

Пока наш водитель приходил в себя, давясь ругательствами и пытаясь непослушными руками повернуть ключ зажигания, машины с обочины стремительно сорвались с места, развернулась и та, что стояла посреди дороги.

— Володя, что случилось?

— Да отвезли в лес тут недалеко, говорят, мол, разбираться будем, потом какой-то прибегает бритый, говорит: «Это не он, мудаки (это он им говорит), отпускайте». Посмотрели документы, извинились, привезли обратно.

До города мы доехали в гробовой тишине. Я была в таком шоке, что даже не смогла объяснить маме, что случилось. Я стояла в прихожей, трясясь, а мама раздевала меня, поила таблетками и наконец повела в комнату, уговаривая: «Спать, спать, спать…»


***

Утром меня разбудил звонок телефона. Я с трудом оторвала чугунную голову от манящей пуховой подушки и подняла трубку.

— Завгородняя, ты?!! — раздался в трубке вопль Соболина.

— А сколько времени? — спросила я, пытаясь сфокусировать взгляд на будильнике. Голова раскалывалась. Циферблат расплывался.

— Какое время! Ты знаешь, что уже весь город тебя ищет!!! Я все морги обзвонил! Расследователи на машине все пригородные шоссе объездили, Обнорский всех ментов на уши поставил, а ты спишь!!!

— Ой, Володечка, не кричи, пожалуйста, у меня голова…

— Не будет у тебя головы! Чтобы через час была в Агентстве, тебе Обнорский ее сам откручивать будет!

Тут я вспомнила обстоятельства этой ночи и ужаснулась. Конечно, я же не отзвонил ась никому, придя домой, а мама имеет обыкновение выключать на ночь телефон. Да, ничего доброго меня на работе не ожидало.

Оказалось — после моего сумбурного звонка, имевшего место в половине второго ночи, Обнорский поднял по тревоге все Агентство. Когда он не смог связаться со мной по мобильнику (а я в полном беспамятстве нажала какую-то не ту кнопку), все его знакомые из всех силовых структур были брошены на поиски серебристого «шестисотого» и меня в нем. Зудинцев с Повзло на двух машинах колесили по всем проселкам в районе Репина, а Зураб и Модестов прочесывали прибрежную полосу в поисках моего коченеющего тельца. К утру был готов обширный план, который, слава Богу, не был претворен в жизнь.

Обнорский орал так, что у меня в голове еще долго перекатывалось матерное эхо. Едкий Повзло вставлял убийственные реплики. Основную их мысль можно было выразить следующим образом: «Свои личные проблемы со своими мужиками — решай сама». Какие «мои мужики»? Да никто из них не посмел бы меня и пальцем тронуть! Конечно, дикая ситуация, но я-то тут при чем? Да, со звонком как-то неудобно получилось.

Коллеги в отделе встретили меня гробовым молчанием. Неделя начиналась просто отлично.


***

Но, как оказалось, это было только начало.

В середине недели я вновь встретилась с Тимур Тимурычем. Уж какой бес занес его в мой «подшефный» отдел милиции — не знаю, но он выскочил как черт из табакерки, прямо перед моим носом. Помня нашу встречу на пресс-конференции, я попыталась отделаться нейтральным приветствием, но он подхватил меня под локоток и с отеческой журьбой в голосе вдруг сказал:

— Ай-яй-яй, Светлана Аристарховна, можно ли такой симпатичной девушке по ночам с незнакомыми мужчинами в машине кататься, да еще в таком глухом месте, как Приморское шоссе? Сами же в сводочках пишите «обнаружено тело…». Опять же — растление несовершеннолетних, да еще и племянника любимого жениха — ай-яй-яй!

Я оторопела. Откуда было ему знать об этом? Даже если Обнорский поднял весь город в ночь на понедельник, с Иратовым у него не те отношения, чтобы тот знал подробности. И больше — откуда Иратов узнал про то, что Толян — племянник Аркаше? Я Обнорскому ничего не говорила, да и потом — про Толика знали только моя мама да подруга Василиса, которой я рассказала всю историю без купюр. Видимо, в глазах моих был ужас. Иратов улыбнулся одними тонкими губами.

— Берегите себя, Светочка, берегите. Кстати, как мама себя чувствует, получше?

Второй удар. Маме вчера вечером было плохо с сердцем, мы даже вызвали «неотложку». Но уж этого Тимур Тимурович никак не мог знать.

— Ну будьте здоровы, Светочка.

А приглашение остается в силе, жду вас, Светочка. — И Тимур Тимурыч быстро зашагал от меня по коридору.

Так. Откуда он мог знать о подробностях ночного происшествия? Ниоткуда, если только… О Господи, если только… Я посмотрела ему вслед. Он мог выследить меня с Аркашей. Он мог ревновать меня к нему (я же сама сказала Тимурычу намедни, что приехал мой жених) и выследить нас. Запросто, если учесть, что для человека в его должности нет почти ничего невозможного. Значит, почти наверняка ночной инцидент был срежиссирован им. Но он был уверен, что за рулем машины сидит Аркаша. Он не мог знать, что его заменил водитель сестры. Аркашу хотели поучить, припугнуть, а то и вообще ликвидировать. Иратов страшный человек.

Так, а мама? Может быть, просто совпадение? Может быть, я ему как-нибудь раньше говорила о том, что она нездорова (увы, с мамочкой это бывает не так уж редко)? Допустим.

Я решила ничего не говорить коллегам и тем более не обсуждать эту тему с Аркашей. Он и так перепугался за меня страшно, кричал, что никогда не простит себе, что не оставил меня до утра, что оставил телефон в гостиной… Бедный, он так переживал, что взял с меня слово больше никогда и никуда не ездить без него. С каким удовольствием я дала ему это слово!


***

Любой сотрудник Агентства, попав в такой переплет, оказывается перед выбором: рассказать все коллегам сразу и положиться на их профессионализм или, на свой страх и риск, начинать собственное журналистское расследование. Надо сказать, большинство предпочитает второе. Из амбиций, конечно, добротных журналистских и личных амбиций. Однако мои прошлогодние приключения в «Черной Пустыни» надолго отбили у меня охоту к расследованиям. Хлопотно и небезопасно.

Но и идти к коллегам мне тоже не хотелось: после моего понедельничного позора дорогие сотрудники смотрели на меня волками, а начальство меня и вовсе игнорировало. Марина Борисовна с Горностаевой и даже Анна Соболина говорили со мной как с тяжелобольной, старательно подбирая слова и с плохо скрываемыми соболезнующими интонациями в голосе. Скрипка несколько раз заходил в репортерский отдел и порывался рассказать поучительную историю о девушке, севшей в машину к незнакомому мужчине. Почему-то, когда Скрипка доходил до того момента, когда девушку начинают душить ее собственными чулками, я выскакивала из кабинета, и Алексей Львович этому немало удивлялся. Трудно было довериться кому-либо в такой обстановке.

Поэтому я не сделала ничего: ни начала собственного расследования, ни обратилась к коллегам. Через неделю мы с Аркашей должны были быть в Испании.


***

Утром в субботу меня разбудил застенчивый и невыразительный звонок в дверь. На лестнице стоял наш верхний сосед, Юраша, — тихий и незлобивый молодой алкоголик. Когда-то Юраша учился в моей школе, лет на пять старше меня, а мама его работала в нашей столовой. Потом мама заболела и истаяла на наших глазах, а Юраша с сиротского горя стал пьянствовать. Иногда по утрам в выходные он обходил соседей и спрашивал, что починить, поправить за малые деньги, чтобы хватило на бутылку и закуску. Мы охотно оставляли мелкий ремонт домашнего хозяйства «на Юрашу».

Вот и теперь Юраша смотрел на меня ясными и чуть смущенными глазами. Видимо — нужда, пришел просить в долг. Но сосед чуть помялся и заявил:

— У вас… У вас там… крокодилы. — Для пущей убедительности он пальцами показал размер. Пальцы предательски дрожали.

Да— а, крокодилы были невелики -чуть побольше таракана, но все же…

Бедный Юраша. Вот она — белая горячка. Крокодилы!

Видимо, парень все прочитал в моих глазах, зарделся как маков цвет и даже стал заикаться:

— Да посмотрите… Там, в щитке… — И он показал рукой в направлении нашего общего телефонного щитка.

Что— то похолодело у меня под ложечкой. Я вышла за ним, в тапочках и халатике, Юраша распахнул створки обычно запертого железного ящичка, и я увидела крокодилов. Едва ли вид живого зеленого крокодила на моей лестничной площадке произвел бы на меня такое впечатление.

Среди разноцветных телефонных проводочков тускло посверкивали маленькие металлические зажимы. Провода от них тянулись к небольшой, размером с мой пейджер, коробочке. Вот те раз!

Видеть — не видела, но зато много раз слышала о том, что это может значить. И давно ли эти зверьки висели на моем телефоне? Не больше недели, если Юраша и в прошлые выходные проводил инспекцию в поиске работы. Как раз ту неделю, что прошла с моего злополучного визита в Репино. Соседи поговаривали, что Юрка, по доброте душевной, сам иногда рвал какие-нибудь проводки или ломал двери на лестницу, чтобы потом ненавязчиво и искренне предложить свои услуги. Но уж до такого парень вряд ли додумался бы.

Значит, «растление несовершеннолетних»?

Значит, «как здоровье у моей мамы»?!

— Юра, ты их трогал? — спросила я тихо.

— Да ну… на что мне…

— Точно не трогал?

Юраша замотал головой. Щиток я закрыла, натянув на руку рукав халата, и, велев Юре стоять на страже вещественных доказательств, побежала к соседке вниз — звонить.

Пусть знает шеф, что это не мои личные проблемы. Это же «прослушка»! Господи, чего я только не наговорила за эту неделю по телефону — страшно представить, просто камасутра какая-то… И с Аркашей по часу мурлыкала, да и рабочие моменты нашего отдела подруге Ваське живописала, и от Соболина нагоняи получала… А еще… — ой нет, об этом даже думать не могу, просто порнография какая-то.

Ни до Обнорского, ни до Соболина я так и не дозвонилась. Юраша, весь бледный от сознания ответственности своей миссии и волнения, все еще стоял под щитком. Я отпустила его с Богом, вручив десятку в качестве вознаграждения, наспех собралась и, уходя, опломбировала щиток шерстяной ниткой и куском пластилина. Прижала пластилин испанской песетой, завалявшейся в кошельке.

Так. В выходные в Агентстве всегда кто-нибудь есть. Да тем более — скоро выход очередной «Явки с повинной», должно быть людно, и уж кто-нибудь из начальников или расследователей должен быть обязательно.

Я выбежала из дому, в голове у меня мешались отрывки моих телефонных бесед и речь для дорогих сотрудников, поэтому я и не сразу заметила, как во дворе из-под покосившегося грибочка в песочнице появился мужик. Я только подумала, что опять алкаши… Однако, пока я пропускала машины на переходе, он снова попался мне на глаза: стриженый «ежиком», лицо такое невыразительное, в длинном сером плаще, руки в карманах.

И когда на автобусной остановке он стал пристально изучать расписание — я вдруг вспомнила. Вчера, в Гостином дворе. Он же стоял за мной в кассу, а потом в метро ехал в соседнем вагоне, у двери между вагонами! Он же следит за мной! Я почувствовала, что теряю почву под ногами, как перед капитальным обмороком. Я стояла, тупо глядя, как уезжает мой автобус, и вцепившись обеими руками в сумочку, словно меня грабить собрались.

Все срасталось. Про маму, конечно, стало известно из вызова «неотложки», про племянника Аркашиного я рассказывала по телефону Василисе. И за всем этим стоял незабвенный Тимурыч. Подонок. Грязный похотливый козлина. Меня затрясло наконец; да так, что я чуть не уронила сумку, перчатки прямо в лужу под ногами. Озноб страха побежал по спине, меня передернуло, словно от холодного ветра, хотя погода уже ласкала весенним солнцем. Надо было что-то делать. Я отвернулась от мужика в плаще, сжала дрожащие кулаки, чтобы успокоиться.

Вообще, глупо было бы колесить по городу и бегать по проходным дворам, пытаясь уйти от слежки. Как я поняла из многочисленных бесед с серьезными людьми — от профессионалов непрофессионалу оторваться почти невозможно, к тому же совершенно не нужно показывать, что ты слежку заметила. И я резко подняла руку прямо перед самой проезжающей мимо машиной. Даже тормоза пискнули. Слава Богу… В машине приторно пахло елочкой-ароматизатором, так, что меня замутило.

— У вас можно курить?

— Да, курите. — Водитель выдернул пепельницу на передней панели.

Минуты три я доставала сигареты и зажигалку, потом ковырялась в полупустой пачке — пальцы не слушались, потом укрощала скользкую зажигалку.

Водитель покосился на меня недоверчиво. Может, наркоманка? Да нет, милый, просто у меня дома крокодилы… Ой, если я сейчас рассмеюсь, то он меня повезет совсем в другое место, и миссию Тимурыча можно считать выполненной.

Через полчаса я вышла на Зодчего Росси.


***

— Мой телефон прослушивается и за мной следят! — выдохнула я с порога, буквально влетая в наш отдел. Все подняли головы от клавиатур, оторвались от чашек.

— Это паранойя, — спокойно прокомментировал Соболин и затрещат по клавиатуре.

И тут я разрыдалась. Тут-то они и забегали. Не понимаю я, отчего женские слезы так действуют на мужиков? Нос картошкой, глаза красные, тушь течет, помада размазана, а им словно только этого и надо! Соболин побежал за водой, Восьмеренко стал усаживать на диванчик, мгновенно забросив свой виртуальный футбол. Примчалась Анна Соболина (уже с каким-то пузырьком) и словно из ниоткуда материализовалась бутылка превосходного коньяку. Доплакалась я аж до икоты, попутно пытаясь объяснить коллегам — какие они сволочи (в основном жестами) и что я пережила с утра (междометиями). Правда, они ничего не поняли, чем меня еще больше расстроили. Пришлось отпихнуть рюмку коньяку и расплескать валерианку по полу, впрочем — такие тонкие намеки у нас не понимают.

И вот когда я наконец собрала почти всех, кто был в Агентстве в этот неурочный час, вокруг себя, на пороге появился Глеб Егорович Спозаранник и сказал:

— Между прочим, некоторые здесь работают.

И тут ко мне вернулся дар речи.

— Глеб, — простонала я, — за мной следят…

Глеб, в отличие от всех прочих, отнесся к моему заявлению серьезно (впрочем, он ко всему относится серьезно) и, забрав и валерианку и коньяк, увел меня в свой маленький, но уютный кабинетик. Он усадил меня в кресло, терпеливо подождал, пока я закончу всхлипывать, пока приведу себя в относительный порядок. Вот тогда я и подумала: почему это я раньше не смотрела на Глебушку?

Я, конечно, пока Аркаши не было, позволяла себе некоторые… вольности (в разумных пределах). Вот чуть с этим хамом Соболиным не провела звездную ночь прямо, можно сказать, на рабочем месте. Ну так это Соболин. А Глеб — это совсем другое дело. К нему нужен деликатный подход. И он вовсе не зануда, а очень даже милый. Просто даже стало жаль упущенных возможностей. Или не упущенных? Вариант поразил меня своей новизной. Но Спозаранник отвлек меня от этих, в общем приятных, мыслей, произнеся: «Итак?» И я стала рассказывать ему все с начала.

Глеб слушал внимательно и даже позволил мне закончить длинную тираду про домогательства Тимура Тимурыча.

Потом он откинулся на спинку кресла.

— Ну, что мы имеем. И прослушивание телефона, и «наружка» — чисто демонстративные штуки. Если бы хотели тебя пасти для сбора информации — работали бы чисто. Если слежка ведется по инициативе Тимура Тимуровича, то они профессионалы: а это все — игра в шпионов, волосы «ежиком» и длинный плащ. Другое дело, что у нас нет никаких доказательств, что слежку организовал он. И никаких доказательств, что он — организатор ночного дозора. — И Глеб задумался.

Я смотрела на него преданно — Спозаранник для меня сейчас был последней надеждой и воплощением силы разума. Он сцепил руки, упираясь локтями в стол, и медленно тер переносицу под тонкой оправой.

— А узнать — так ли это — мы можем только двумя способами. Во-первых, осмотреть твой щиток на предмет отпечатков пальцев и опросить соседей на предмет «телефониста». — Кстати, этот твой Юрий мог его видеть?

— Мог, но я не уверена…

— И во-вторых, организовать за тобой собственное наблюдение.

Я только открыла рот, чтобы возразить и удивиться, но Спозаранник поставил нежданную точку:

— И поэтому сегодня вечером ты приглашаешь в гости своих коллег.

— В гости? Глеб, у меня же пустой холодильник!

— Светочка, — Глеб укоризненно посмотрел на меня, — нас будет интересовать в основном щиток, а не холодильник. Если за домом следят, то появление у тебя одного из коллег вызовет подозрения, а если ты пригласишь в гости большую компанию — подозрений будет меньше. А сейчас ты поедешь домой и будешь ждать гостей, а я пока найду нужных людей.

Работа — работой, но дома я кинулась на кухню и стала судорожно выкладывать на стол всю домашнюю провизию. «Позор, позор», — причитала моя мама, откупоривая домашние огурчики и помидорчики. Коллеги редко появлялись у нас дома, и теперь, когда мама наконец могла увидеть, с кем работает ее сокровище, — в доме было шаром покати. С приезда Аркаши я дома почти не ела, осваивая с любимым новые и новые ресторанчики, а мама много работала и для себя почти не готовила.

Когда раздался звонок в дверь, я приводила себя в порядок (к ужасу своему, я поняла, что утром выскочила из дому ненакрашенной). Мама ринулась в прихожую, я быстро мазнула помадой по губам, выскочила из комнаты и увидела, как мама пытается вытеснить обратно в дверь Зураба с тортом и букетом.

— Мама! Это Зураб!

— Ты бы хоть предупредила… — тихо буркнула мама, протискиваясь в тесном коридорчике мимо меня.

В течение получаса прибыли Спозаранник, Зудинцев с бутылкой вина, Кононов, Нонна, Соболины в полном составе, с Антошкой, и Валя Горностаева со Скрипкой. Мы устроились в комнате, потом мужчины пошли на лестницу «покурить», прихватив мою драгоценную монетку, чтобы запечатать щиток, и получив от мамы исчерпывающую информацию о соседях с детективными талантами. Валентина Петровна, бабулька из квартиры внизу, например, всегда знает — кто написал очередную народную мудрость в лифте, а четырнадцатилетняя Юлька по вечерам часами обнимается со своим парнем в подъезде. Обе — потенциальные свидетельницы.

Пока расследователи проводили осмотр и опрос, мы с девочками разговаривали о гадких мужиках и о том, сколько проблем возникает у красивой девушки в жизни.

— Никто ничего не видел и не слышал, Юраша с утра пьян от твоих щедрот, никаких отпечатков пальцев на зажимах, чисто и профессионально, — отчитался Соболин. Он, видимо, чувствовал себя неловко за утреннее и старался быть веселым.

— С завтрашнего утра кто-нибудь из нас все время будет рядом. Мы составим график. Ездить будешь на общественном транспорте («Ничего себе!» — подумала я), не надо осложнять задачу тем, кто за тобой следит, и нам, — назидательно диктовал Спозаранник. — Никаких дел по телефону. Мы тебе будем звонить на пейджер. Нас будешь предупреждать обо всех своих передвижениях и планах.

Тут Соболин не выдержал и хрюкнул.

Мои передвижения и планы никогда не совпадали с теми, о которых я докладывала начальнику. А разве я виновата в том, что мои планы постоянно меняются, батарейка в пейджере садится в самый неподходящий момент, а подаренный Аркашей мобильник все время приходится отключать, чтобы не досаждали болтливые поклонники!

Отдав необходимые распоряжения, посочувствовав и опустошив наши запасы, коллеги удалились шумной толпой.

А я задумалась о том, как совместить работу, помощь следствию и Аркашу.

Аркаша! Боже мой, я ведь сутки не слышала любимого голоса! Я кинулась к телефону, набрала номер мобильного телефона Аркаши и туманно пожаловалась на запарку на работе.

— Боже мой, зайка, зачем тебе все это надо? — спросил любимый участливо, но с некоторым мягким раздражением в голосе. Да, у него были причины быть недовольным моей работой. Она отнимает у меня слишком много времени и нервов.

Надо сказать, я сама в последнее время часто задаю себе этот вопрос. Зачем мне это надо? Утренний массаж в метро или ловля машины, раскаленный телефон, выезды в тоскливые прокуренные отделы, да еще нагоняи от начальства, сводки, трупы, кражи, мошенники, Тимур… Ужас.

Брошу. Вот расквитаюсь с Тимурычем и брошу. Аркаша давно предлагал купить для меня маленький бутик или открыть модельное агентство — все-таки не зря я занималась дизайном и сама оттоптала по подиуму не один километр.

И никаких трупов!

С другой стороны… Скучно. А главное, у нас такой славный коллектив.

Мне даже Соболина будет не хватать.

И Глеба. И даже их дурацких комментариев на мои наряды. Они все страшно милые. Я тяжело вздохнула и стала лепетать в трубку Аркаше про то, что я самостоятельная девушка, про интересную работу. Через час я повесила трубку, зная, что завтра этот день будет казаться просто кошмарным сном.


***

День так и остался кошмаром, но, увы, не сном. С утра в воскресенье, выглянув в окно, я увидела моего пастыря в длинном плаще. Он сидел под грибком и курил.

Уверенность, оставшуюся после вчерашнего визита коллег, как рукой сняло. Аркаша встречался с какими-то партнерами, и мы снова не смогли увидеться, поездка откладывалась на неопределенный срок, а грядущая неделя обещала быть тяжелой.

Никакие обстоятельства не могли снять с меня печальной необходимости вносить посильную лепту в сводку новостей.

— Мы не можем подобраться к Тимуру. Он фигура не маленькая, если мы где-нибудь ошибемся, у нас будут очень большие неприятности, — говорил мне в понедельник Спозаранник. — Наблюдение само по себе топорное, но организация профессиональная. Да, кстати, у твоего стриженого есть сменщик.

— Сменщик? Я больше никого не видела.

— Ты, Светочка, и первого целую неделю не замечала. Кстати, мне бы хотелось, чтобы ты ночевала только дома.

— Ничего себе!

— Да, и ставила нас в известность обо всех своих контактах.

Ну нет уж, Аркашу я им не сдам, у него и своих проблем хватает. Не могу же я ему рассказать всю эту историю с Тимуром! Он, конечно, не грузин (Зурабик, принимая дежурство «по мне», поклялся беречь меня, как любимую женщину), но мне бы не хотелось проверять — насколько он ревнив.

Так неделя катилась ко второй половине. Бедные мои нервы были на пределе: ходить по улицам, зная, что две пары глаз следят за тобой неотлучно, — страшное напряжение. По телефону мы с мамой теперь говорили только парой: одна говорит, вторая контролирует и знаками предупреждает, когда разговор заходит на запрещенные Спозаранником темы. Так, наверное, чувствовал бы себя стеклянный человек.

Наконец после длительных консультаций Обнорский дал добро на задержание соглядатая и его допрос, поскольку других выходов на заказчика слежки не было.

Напряжение мое достигло предела — я глотала валерианку горстями и засыпала только под димедрол. Одно успокаивало: развязка была близка. В четверг меня официально предупредили, что завтра будут брать одного, не того, который шлялся за мной в плаще, а другого, обнаруженного позже. Этот подъезжал по вечерам к моему дому; не выходя из машины, стоял некоторое время под окнами, делал несколько звонков по мобильному телефону и уезжал. Зудинцев обещал к утру пробить номер машины.

Скорее всего, это был «проверяющий»: он фиксировал, что дома кто-то есть, контролировал «шпиона», а может быть, и слушал телефонные разговоры. Параллельно, в свободное от «наружки» время, Глеб собирал всю возможную информацию о Тимуре Тимурыче. Я мало чем могла помочь ему и только с ужасом наблюдала за тем, как Тимурыч обрастает слухами и мифами. Иратов снился мне в димедрольных снах, он ломился в машину, где я сидела, и улыбался все шире и шире, пока не обнажал желтые кривые клыки и не превращался в крокодила.

Я приходила на работу с синяками под глазами, которые не мог скрыть уже ни один «Ланком».

Наконец, мне было велено сидеть в пятницу дома, не выходя, и ждать сообщений на пейджер. Это был самый тяжелый день. Я включила телевизор, сделала себе полную тарелку бутербродов с колбасой и стала ждать. Трижды проверила батарейку в пейджере. Позвонила оператору и поинтересовалась: не отключили ли меня за долги. Выкурила пачку сигарет. Съела всю колбасу и посмотрела все сериалы за день.

Донья Мартинес никак не могла разобраться — от кого у нее какие дети. Через два часа та же актриса, страдая амнезией, собиралась замуж за негодяя. Сейчас я сама была уже не против амнезии!

В шесть я вынула из шкапчика нашу с мамой заначку — полбутылки «Мартини» — и стала планомерно напиваться.

В девять, когда мама, придя с работы, объясняла мне — что такое нормальная жизнь, почему ее у меня нет, и почему следует выйти замуж за Аркашу (собственно, против никто не был), — раздался писк.

«Света. Пожалуйста, срочно вызови машину и приезжай в Агентство. Глеб Егорович Спозаранник». Моментально приведя себя в божеский вид, я вызвала от соседей такси и, стараясь хоть немного протрезветь в пути, ринулась в Агентство. Очевидно, предстояла «очная ставка». Я ликовала. Уж в наших-то расследователях я не сомневалась, он им все расскажет как миленький. В подробностях. Молодцы ребята!

Я взбежала по лестнице на наш второй этаж, на ходу поздоровалась с охранником, распахнула дверь кабинета расследователей и остолбенела. Посреди комнаты на стуле сидел Аркадий.

Глаз у него заплыл лиловым синяком, губа сочилась кровью, ворот рубахи был почти оторван, и весь он был в грязной мартовской уличной жиже, словно его основательно вываляли по тротуару.

— Сопротивлялся! — вместо приветствия радостно сообщил Зураб.

Глеб невозмутимо сидел за столом, поигрывая пижонской ручкой.

— Потрудитесь объяснить, Светлана Аристарховна, кто этот человек.

Вместо ответа я бросилась к любимому, отчего он чуть не упал со стула, шарахнувшись от меня, как от нечистой силы.

— Аркаша, что они с тобой сделали?! — завопила я.

— Значит «Аркаша», — спокойно констатировал Спозаранник, раскрывая на первой странице загранпаспорт Аркаши.

— Что вы наделали, это же мой… мой жених! — закричала я, бросаясь уже на Глеба.

— Спокойно, Завгородняя. — Глеб даже не шелохнулся, а Зурабик нежно сгреб меня в охапку и посадил на диванчик.

По— моему, я в жизни столько не плакала, сколько последние две недели. Самое ужасное, что Аркаша сидел, тупо глядя в одну точку, и был совершенно индифферентен. -Вы не потрудились ввести своих коллег в курс ваших отношений с Аркадием Романовичем и, таким образом, направили наши усилия в неверное русло, — изрек Спозаранник.

— Аркаша, милый, я тебе сейчас все объясню… — пролепетала я сквозь слезы. Хотя, сначала мне самой нужно было понять, что произошло.

А произошло вот что. Оказывается, Аркаша действительно был серьезно озабочен моим неадекватным поведением в последнюю неделю и, движимый самыми благими намерениями, вот уже неделю подъезжал к моему дому по вечерам.

Он смотрел на окна, звонил мне из машины, убеждался, что я дома, и тактично удалялся. Убедившись за неделю в моей честности, сегодня он хотел подняться ко мне в квартиру и увезти развлекаться, «а то девочка совсем загрустила». Стоило ему покинуть машину, как моя доблестная охрана (в лице Зураба и Жоры Зудинцева) и приглашенные специалисты (в лице их приятелей из местного отдела милиции) накинулись на него, повязали и поволокли сперва в отдел за хулиганство, а потом в Агентство. Прибытия Обнорского ждали с минуты на минуту — он, по обыкновению, хотел лично поучаствовать. «По дороге он пару раз ударился, совсем случайно», — оправдывался Зураб.

— Я буду вынужден сообщить начальству, что вы своей безответственностью сорвали операцию, — сообщил Глеб.

Да плевать мне на вашу операцию!

Аркаша невнятно замычал и стал заваливаться набок. Его подхватили, уложили на диван. Я стала оттирать кровь, плача и пытаясь объяснить почти бесчувственному Аркадию, что произошла чудовищная ошибка. Через полчаса я бережно выводила его из кабинета. Зураб на прощание потрепал его по плечу:

— Ты уж извини, так получилось, да?

Мы молча ехали в машине. За окном мелькал ночной город, огни сливались в сплошные полосы. Я смотрела, как на лицо милого падают цветные пятна неонового света — желтые, алые, синие. Лицо его ничего не выражало, он только иногда морщился от боли и осторожно подносил красивую руку к разбитой губе.

— Аркаша, ты простишь меня? — Мне стало страшно.

Он кивнул, не глядя на меня.

— Аркаша, это действительно все из-за работы. Хочешь, я ее брошу?

Он снова кивнул.

— Вот закончится это расследование, и я ее брошу, — сказала я почти убежденно.

Уголки губ у Аркадия дрогнули, и он тут же сморщился от боли. Он хотел ухмыльнуться. Он ведь мне не верит.

А мне очень нужно, чтобы сейчас он поверил мне.

— Хочешь, я сегодня у тебя останусь? — Аркаша замотал головой. Кажется, это все, что я могла сделать и сказать.


***

Понедельник обещал еще две крупные неприятности: летучку и поход в ГУВД на очередную пресс-конференцию по борьбе с подростковой преступностью. Первое сулило крепкую взбучку от Обнорского, второе — очередную встречу с Тимур Тимурычем на его территории. Летучка прошла для меня благополучно: в воскресенье Восьмеренко угрохал своим футболом рабочий репортерский компьютер и сжег в микроволновке бутерброд. Поэтому мне достались лишь укоризненный взгляд Спозаранника и разведенные в немом потрясении руки Обнорского, а гнев Божий пал на бедного Витюшу. Конечно, это была лишь отсрочка казни. А вот от похода на конференцию меня никто не освобождал. Наоборот, Глеб настоял на том, чтобы я шла туда, и даже посетовал, что сегодня я «не в форме», то есть одета весьма скромно. Он бы предпочел, чтобы юбка была покороче, а вырез — побольше, мотивируя это провокацией Тимуровича.

«Пасти» меня на конференции должен был Зудинцев, поскольку он мог по старой памяти проникнуть в Большой дом и во время конференции поспрашивать своих бывших коллег об Иратове.

Пресс-конференция подарила мне очередную неожиданность. Еще до начала ее я увидела в коридоре Тимур Тимурыча. Я приняла непринужденную позу и вдумчиво стала изучать фотографии лучших сотрудников главка. Однако, когда буквально через несколько секунд, тряхнув волосами, я кинула взгляд в коридор, — его уже не было. Странно.

Раньше он сам за мной бегал. Шах тоже пожал плечами, поймав мой удивленный взгляд: Георгий в отдалении от меня читал газету и тоже заметил моего ухажера.

По окончании конференции, убедившись, что с подростковой преступностью бороться никак невозможно, я вышла со всеми. Обычно часть журналистов еще некоторое время топталась на лестнице: обменивалась новостями, курила, вот и я задержалась в кучке коллег. По лестнице стремительно поднимался Тимур.

Весь напоминая сжатую пружину, он буквально пулей взлетел на третий этаж, столкнулся на площадке с кем-то, на оклик злобно оборвал: «Позже», и, чуть не задев меня плечом, пронесся мимо, не поднимая взгляд. Губы его были плотно сжаты, на скулах перекатывались желваки. Я озадаченно посмотрела ему вслед. Интересно, что могло заставить Иратова даже не заметить меня? Только что-то чрезвычайное.

Мы с Зудинцевым ринулись в Агентство. По дороге он рассказал мне, что в таком состоянии Иратов пребывает уже несколько дней. Причины этого были пока неизвестны, но ходили слухи о том, что Тимурыч зарвался.

Излагая обстоятельства нашей встречи с Тимуром Глебу, я особенно напирала на тот факт, что Тимурыч дважды (!) проигнорировал меня. «Кажется, ему не до большого и чистого», — прокомментировал присутствовавший при сем Шах.

Далее события развивались стремительно. Меня заставили выйти на площадь в булочную, чтобы проверить — функционирует ли стриженый, а когда я вернулась, обнаружив, что стриженый все еще ходит за мной, в кабинете расследователей уже были Соболин и Повзло.

— Кажется, у твоего ухажера большие неприятности, — сказал Повзло.

— Что случилось? — Сердце мое екнуло, поскольку первая мысль была об Ар каше.

— Да вот Соболин принес в клювике жирного червячка. Собирайся, Завгородняя, поедешь с ним к Пал Палычу.

Он с тобой поговорит.

Павел Павлович Соловьев, начальник Управления собственной безопасности ГУВД, ждал в своем кабинете, нас пропустили к нему незамедлительно.

Он, против моих ожиданий в связи с его должностью, оказался милым, обходительным седоволосым человеком, с тихим приятным голосом и маленькими, но крепкими ладонями. Он выслушал меня, потом Соболина с его версией и сказал задумчиво:

— Доказательств, конечно, не хватает.

Насколько я понимаю, сработано действительно чисто. Но при необходимости можно будет попробовать проработать это направление. Хотя, думаю, Иратову хватит и того, что на него сейчас есть.

— А что есть? — жадно поинтересовался Соболин.

— Должностные злоупотребления, взяточничество в крупных размерах. Могут возникнуть и другие варианты. По его непосредственному указанию из вещественных доказательств по делу Бегемота был изъят пистолет ТТ с отпечатками пальцев. Пропадали изъятые наркотики.

И таких эпизодов уже несколько. Доказательства по крошкам собираем — он, подлец, осторожный, как крыса. Только, Володя, до моего распоряжения — ни строчки.

— Понял, Пал Палыч, — печально откликнулся Соболин. Я-то знаю, что у него уже руки чешутся. Только нельзя.

— А вам, Светлана, я бы порекомендовал вести себя спокойно, коллеги вас, я вижу, поддерживают. Ничего не бойтесь, ведите себя естественно. Вашим провожатым мы займемся сами,… В случае необходимости мы можем рассчитывать на ваши показания? — неожиданно спросил Пал Палыч быстро и четко. Он пристально смотрел на меня.

— Да, конечно, — немного растерялась я.

— Вот и хорошо. Но это может и не понадобиться. Работайте, пишите. Успехов. — Он пожал нам руки, и мы вышли из кабинета.

— Дальше — дело техники, — убежденно сказал Соболин, когда мы ехали в Агентство.

— Да-а… — только и сказала я.

Вообще-то это хорошо, что он взяточник и мерзавец, другое дело, что даже у УСБ может не хватить доказательств для завершения дела. И тогда он выйдет сухим из воды. Тогда меня ожидает продолжение «романа», новые преследования озлобленного от следствия, наглого от своей безнаказанности Иратова. Нет. Уеду. Брошу Агентство. Ничем хорошим эта история кончиться не могла.


***

— Котик, как ты себя чувствуешь?

— Нормально. — С дикцией у любимого было неважно.

— Хочешь, я приеду за тобой поухаживать? Привезу тебе креветок и сделаю салатик? — От салатика с креветками Аркаша не отказывался никогда.

— Нет, зайка, не надо. Я тут полежу один.

— Котик, давай возьмем билеты на следующую неделю. Я так устала от всего этого кошмара… Я хочу на море.

— Давай поговорим об этом потом, Светик.

— Ты на меня действительно не сердишься? — спросила я, стыдливо понимая всю нелепость этого вопроса. В трубке некоторое время слышалось только шипение эфира.

— Нет, милая, не сержусь. Давай поговорим потом. Я тут снотворное принял, засыпаю совсем. Я тебе позвоню.

Целую, зайчишка, пока.

Потом я с минуту слушала гудки отбоя, вытирая слезы. Аркаша, который боготворил меня, который носил на руках, готов был мчаться за мной на край света и осыпать подарками, — теперь лежал один, избитый моими коллегами, и не хотел меня видеть. Зря я не рассказала Спозараннику об Аркаше, ничего бы не было. Взяли бы стриженого. И мы уехали бы, уехали, уехали.

Едва я нажала на «отбой», как телефон зазвонил. Шмыгнув носом, я отняла палец от рычажка и сказала: «Алё?»

— Светочка? А это Иратов беспокоит. — Я вздрогнула. — Жаль, Светочка, — продолжал Тимурыч голосом вкрадчивым и ироничным одновременно, — что мы так и не встретились, не посидели попросту, по-дружески. Но, знаете ли, «служба дни и ночи». Отбываю к новому месту назначения, так что увидимся мы теперь не скоро. Мне вас будет о-очень не хватать.

— Мне тоже, — прошептала я в трубку. Неужели его взяли? Все-таки хватило доказательств? А откуда же он звонит?

— Целую ручки, Светочка. Берегите себя. Маме кланяйтесь.

— До свидания, Тимур Тимурович.

— До свидания, Светочка.


***

Щиток оказался вскрыт, «зверья» на проводах не было. Стриженый исчез.

Только кучка окурков в песочнице говорила о том, что он был здесь. Я шла по улице счастливая, в распахнутом пальто, которое разлеталось и трепетало за мной, как плащ Ники. Совсем уже весеннее солнце грело лицо; черный снег, застывший гребнями волн вдоль дороги, на глазах превращался в веселые лужи.

В лужах плавало солнце. Я снова после двух недель кошмарного напряжения замечала, как мужчины смотрят на меня, оборачиваются вслед. Я шла как по подиуму. Я была свободна!

Соболин встретил меня мрачный.

— Зайди к расследователям, — только и сказал он.

Спозаранник и Зудинцев сидели в кабинете насупившиеся, как два сурка.

— Иратова срочно переводят в Москву. Приказ был подписан вчера, пока вы с Соловьевым беседовали. У Тимурыча толстая и волосатая лапа имеется… Так что, Света… живи спокойно, — сказал Гриша Зудинцев.

Спозаранник молчал.

— Да, и передай наши… извинения Аркадию Романовичу.

Настроение у меня сразу упало. Непотопляемый мерзавец. Значит, слухи о его власти были небеспочвенны. Он не боялся ничего и никого — что ему маленькая девочка, журналисточка… А я-то размечталась о справедливости. Справедливость редко торжествует там, где речь заходит о власти.

Но у Спозаранника была еще одна причина смотреть на меня хмуро. Он был убежден, что, если бы они взяли не Аркашу, а стриженого, у них были бы шансы доказать, что и инцидент на дороге, и прослушивание телефона, и «наружка» были организованы по распоряжению Иратова. Спозаранник изложил мне все это в привычной категоричной манере, и я подумала, что, пожалуй, пусть он остается примерным семьянином.

Вот и все. Я вернулась в репортерский отдел и стала звонить по моим любимым источникам. Задержали и отпустили лохотронщиков. Бабушка вывалилась из окна. Подростки подожгли помойку. Тоска.


***

Мы сидели с Аркашей в милом ресторанчике на улице Рубинштейна и пили темное и густое, как патока, ирландское пиво. На губе у него появился мужественный шрам, под глазом осталось желтое пятно от синяка. Я смотрела на него и думала — как здорово, что он есть у меня, такой сильный, красивый и любимый. На нем был безукоризненный костюм и шелковый галстук с черными кисками. На руке, которой он держал пинтовую кружку, неярко блестел камушек. Он был самым элегантным мужчиной из всех, кого я видела.

— Мы поедем в Испанию? — спросила я, кладя руку на его ладонь.

— Знаешь, зайка… Я не хотел тебя огорчать. Но у меня неприятности, — мягко сказал Аркаша, сжимая мою ладонь. Теплая волна побежала от ладони по всему моему телу, но, подкатывая к сердцу, она похолодела.

Знаешь, я ведь уезжал за границу, чтобы немного разобраться в делах. Ничего страшного, но есть небольшие проблемы.

И тут я подумала, что Аркаша никогда не рассказывал мне о своем бизнесе. Собственно, я и знала-то только, что он (бизнес) есть и позволяет моему любимому ни в чем не отказывать себе — и мне.

— Помнишь тот случай на дороге, когда вас остановили с Владимиром и Толиком? — продолжал он. Я только открыла рот, чтобы вставить свое авторитетное мнение, как он продолжил, мягко отводя мою руку от своего лица:

— Я знаю, кто это все устроил. Я нанял людей, которые провели небольшое расследование. Это мой партнер, Вадим. Помнишь, он тоже был на даче, высокий такой? У нас давно были трения. Он за моей спиной нахватан крупных кредитов, в общем, тебе это все равно не понять. Подставил меня на деньги. А когда я все-таки выкрутился, решил убрать меня и взять весь бизнес в свои руки. Нанял придурков, чтобы они остановили мою машину и разыграли грабеж…

— Разбойное нападение… — поправила я автоматически.

— Неужели это так важно?! — взорвался Аркаша.

— Ну извини, я случайно. Ты уверен? Ну, что это твой партнер? Может быть, это случайность?

— Если я говорю, значит, это так. — Аркадий выпил пива и замолчал. Он тяжело вздохнул, поцеловал мою ладонь, бережно подняв ее с темной доски стола. — Поэтому мне нужно опять уехать. Мне просто опасно здесь быть, понимаешь?

— А почему ты не обратился в милицию? — Аркаша опять нахмурился и даже рассердился:

Ты просто заигралась в ваши игры!

Милиция ничего бы не сделала. И у меня есть основания не желать вмешательства милиции.

— Куда ты едешь?

— В Штаты. У меня там есть друзья.

— Я с тобой!

— Нет, зайчишка, я не могу так рисковать тобой. Они меня и там найти могут. Поеду один. Если будет все в порядке — приедешь ко мне через пару месяцев. Ладно? Не грусти, малыш. Ну не надо… Поедем в Калифорнию, слышишь? Там пляжи, дельфины, пальмы и лето круглый год. Я нам домик куплю, слышишь? Ну не надо, это ненадолго…

Что— то я стала плаксива до ужаса. Аркаша утирал мне слезы дорогим шелковым платком, обнимал и нежно касался волос губами. От него пахло терпким дорогим парфюмом, моим любимым, волнующим и душным. Ну Калифорния так Калифорния.


***

Через несколько дней Валька Горностаева, встречая в международном аэропорту делегацию иноземных журналистов, видела, как мой любимый проходил регистрацию у стойки рейса Петербург-Стокгольм. С ним рядом была высокая черноволосая девица в норковом манто.

Она беспрестанно лезла к нему целоваться и называла «любисиком».

Я узнала об этом только через два месяца. К тому времени об этом знало все Агентство, кроме меня.

ДЕЛО О ХУРГАДСКИХ ЛЮБОВНИКАХ

Рассказывает Глеб Спозаранник

"Спозаранник Глеб Егорович, 30 лет, молдаванин. Один из самых квалифицированных сотрудников АЖР. Образцовый муж, отец троих детей. В прошлом кандидат физико-математических наук.

Прежние навыки — строгое следование логике, педантизм, дисциплинированность — пытается привить подчиненным. Жесткий и требовательный к себе и другим.

Отношения в коллективе сложные в силу перечисленных выше особенностей его характера".

Из служебной характеристики

Я еще раз вчитываюсь в милицейскую сводку: "…Убит Олег Краснов, генеральный директор «Информпресс»…

Московский, 184… Контрольный выстрел в голову… Макарова с глушителем… С площадки первого этажа… Поджидал свою жертву в нежилой квартире… Следы вскрытия замка…"

Убийство явно не рядовое, прихожу я к выводу, Краснов — владелец крупнейшей в городе фирмы по распространению периодической печати. Наверное, кто-то из конкурентов заказал… и с этими мыслями направляюсь в отдел к своим орлам.

— …Ми, Лордкипанидзе, в нэволе нэ размножаемся… — слышу голос Зураба, громкий смех и открываю дверь.

Двухметровый Гвичия, ухмыляясь и тараща глаза, стоит в центре комнаты и рассказывает очередной грузинский анекдот. Нонна и Макс, оторвавшись от мониторов, слушают Зурабика, довольного произведенным эффектом. Зудинцева и Модестова в комнате нет, и я машинально пытаюсь вспомнить, куда их направил.

— Не знаю, как там Лордкипанидзе, но вы, Зураб Иосифович, думаю, готовы размножаться где угодно, — поправляя очки, говорю я бывшему майору-десантнику, и мой взгляд натыкается на недоеденное пирожное на столе Нонны Железняк.

— Нонна Евгеньевна, вы зря смеетесь, вводить пищу в организм нужно в буфете, а не на рабочем месте. Насекомых скоро здесь разведете…

— Глеб Егорыч, разрешите, я наведу порядок? — бросается на защиту женщины потомок грузинского князя, и пирожное мгновенно исчезает у него во рту. — Извини, Нонночка, но тараканов уже не будет.

Гвичия вытирает руку о джинсы, берет со стола пачку сигарет и вопросительно смотрит на меня.

Минут десять мы обсуждаем скудную первичную информацию об убийстве Краснова, я набираю на компьютере план расследования и ставлю задачу каждому из подчиненных. Нонну направляю на место преступления для опроса соседей, Зудинцев и Каширин будут добывать информацию у своих бывших коллег, сыщиков УГРО, а Гвичия и Кононов пообщаются с бизнесменами, знавшими Краснова. Прошу обратить внимание на оперативность работы — необходимо успеть с подготовкой материала по результатам расследования в очередной номер нашей газеты.

— По мере получения информации докладывать мне лично, а затем заносить в компьютер, — заканчиваю я совещание, — и еще раз напоминаю о штабной культуре оформления документов. Особенно это касается вас, Нонна Евгеньевна.

Озадачив личный состав, я направляюсь к Агеевой. Одного взгляда на экран ее монитора было достаточно — Марина Борисовна уже пробивает Краснова по базам данных. Видимо, Обнорский сам дал команду. Читаю с экрана: адреса прописки, жена, фирмы Краснова, соучредители, даты регистрации… Так, пока никакой зацепки. Прошу Агееву скинуть всю информацию на мой компьютер и удаляюсь…


***

Прошло две недели. Папка «Информпресс» с распечатками добытой информации продолжает пухнуть, а мы по-прежнему в недоумении — кому была выгодна смерть Краснова? На самом деле, судя по всему, выгодна она была многим, но… В управлении уголовного розыска и РУБОПе считают, что заказ на Краснова мог поступить от Георгия Георгиевича Гурджиева, питерского олигарха, известного в определенных кругах под именем Жоры Армавирского. Заказчиком, впрочем, мог быть и его вечный соперник, бывший «смотрящий» по Питеру, Алексей Роландович Калугин, он же — Леха Склеп.

Гурджиев, в отличие от Калугина, никогда не скрывал своего желания обзавестись в дополнение к собственному телеканалу и нескольким газетам раскрученной фирмой по продаже СМИ.

Однако, размышляю я, хотя и были в прошлом попытки у людей Жоры прибрать к рукам «Информпресс», слишком уж на поверхности эта версия… Который вечер я ломаю голову над этим вопросом и не нахожу ответа…

— Глеб Егорович, кажется, что-то проясняется, — врывается в мой кабинет Безумный Макс, и я даже на расстоянии чувствую исходящие от него пивные ароматы, — есть информация, что Краснова заказал Сбитень.

— Максим Викторович, доложите членораздельно, что вы узнали, — останавливаю я Кононова, — и когда вы наконец перестанете употреблять пиво в рабочее время?

— Глеб Егорыч, ей-богу, так было нужно, — оправдывается Макс, — встречался с источником в пивбаре на Невском, не пить же мне там кофе глясе…

Из сбивчивого рассказа Кононова я узнаю, что он встречался с предпринимателем Владимиром Федоровичем Иванченко, который когда-то начинал свой бизнес с Олегом Красновым. Вроде бы у них фирмочка была совместная, но потом распалась и пути бывших коллег разошлись. Иванченко начал удачно заниматься антиквариатом и через пару лет стал вхож как в околокриминальные круги, так и в круги крупных дельцов и депутатов Законодательного собрания города.

Оно и понятно — те, у кого мошна ломится от денег, непременно интересуются антиком.

А примерно за неделю до убийства Краснова он совершенно случайно подслушал разговор в бане. В какой, конечно, не сказал. И ежику понятно, что не в муниципальной. Там был один из братьев Карпенко, депутат ЗакСа, и Вячеслав Сбитнев, бывший вор в законе.

О чем был разговор Сбитня с двумя не знакомыми Иванченко мужиками, он не слышал — говорили они тихо. Но донеслась одна фраза, громко сказанная выпившим Сбитнем:

— Когда вы, мудаки, наконец разберетесь с «Информпресс»? Сколько можно возиться с этим ебаным Красновым?

Надоело ждать!…

Я отсылаю Макса быстро набрать на компьютере справку о содержании разговора с источником и иду к Обнорскому. В кабинете шефа нет, нахожу его в буфете, где он азартно режется в нарды с Колей Повзло. Шеф недовольно отрывается от игры, когда я начинаю докладывать ему о результатах нашего расследования.

— Погоди, Глеб, не здесь, — говорит мне Обнорский, — давай через десять минут у меня в кабинете. Сейчас клизму Хохлу вставлю, и доложишь подробно.

Я молча вздыхаю — начальник есть начальник, и он всегда прав. Недаром инструкция о правоте начальника висит в моем кабинете. Пункт второй гласит:

«Если начальник не прав, смотри пункт первый…» Честно говоря, я во всем стараюсь подражать Андрею Обнорскому, который привнес много армейского в работу журналистов Агентства. Почти военную дисциплину, штабную культуру в отработке документов, точность информации, необходимость оценки обстановки до принятия решения, расчет времени, сил и средств и многое другое. И мне это безумно нравится, что бы там не говорила моя жена о некоем моральном истязании подчиненных.

Единственное, что я не разделяю с Обнорским — это его увлечение нардами. Впрочем, несколько лет его службы на Ближнем Востоке, видимо, навсегда привили любовь к этой игре…

Значит, так, Глеб, срочно пиши материал об убийстве Краснова в «Явку с повинной», — резюмирует Обнорский, когда я сообщаю ему о роли Вячеслава Сбитнева в этой истории, — и акцентируй внимание на Сбитне. У нас на него много чего есть. Резакова и Барсова из РУБОПа потереби дополнительно, они давно разрабатывают этого пидораса.

Вот урод — из воров в законе полез в бизнесмены, интервью дает на каждом углу…

Шеф берет со стола коробку сигарет «Кэмел», вертит в руках, достает сигарету, зажигает ее и, затянувшись, продолжает:

— Читал, наверное, в «молодежке», как он соловьем заливался: «Мы, городские предприниматели, вместе с депутатами ЗакСа делаем все возможное для процветания Питера…» Козел! Если менты не могут его упаковать, мы откроем глаза общественности на этого уголовника…

— Полностью с тобой согласен, Андрей Викторович, — говорю я Обнорскому, поправляя очки, — по нашим данным, Сбитень через своих людей, как минимум, дважды пытался купить «Информпресс» у Краснова. Но тот, зная, с кем имеет дело, просил за фирму запредельную сумму — миллион баксов, и Сбитень отстал. Знаешь, для чего ему нужен «Информпресс»? Чтобы манипулировать общественным мнением вместе с дружками-депутатами через газеты, распространяемые этой фирмой. Мы не поленились подсчитать — Родя Каширин несколько дней ноги сбивал, — почти все газетные киоски в метро и около станций принадлежат «Информпресс». А сколько их еще по городу?!

…После общения с нашим неумолимым цензором Аней Лукошкиной, кстати, членом городской коллегии адвокатов, статью пришлось трижды переделывать. Понятно, что Анне Яковлевне отнюдь не улыбается потом отбиваться на суде, если на нас подадут иск возмущенные герои публикации. Анины соблазнительные ножки, которые она обожает демонстрировать сильному полу, меня не волнуют. Я, стараясь быть корректным, в отличие от эмоциональной юристки, которая едва не переходит на крик, отстаиваю спорные моменты своей статьи. Но тщетно. Ох уж эти женщины, исчадия ада!


***

Понедельник, как известно, день тяжелый. Впрочем, смотря для кого. Я еду на работу с чудесным настроением. И погода в этот один из последних дней мая как по заказу — в небе ни облачка, яркое солнце, тепло; приятный запах распустившихся на деревьях листьев ощущается даже в загазованном центре Питера. Благодать!

Наконец-то решается моя квартирная проблема: договорился о продаже нашей однокомнатной и покупке двухкомнатной квартиры. Вчера ездили с Надюшей смотреть. Хотелось бы, конечно, побольше, но дензнаков пока хватает только на такую. Да и то приходится в долги залезать. Все равно здорово. Так что мучиться в тесноте впятером осталось недолго…

В отделе, разумеется, еще никого нет.

Хотя и пришел я сегодня в десять тридцать, позже обычного, мои орлы подгребут лишь к полудню. Включаю электрочайник, бросаю в кружку пакетик «Липтона» и жду, когда закипит вода. Мысли крутятся вокруг новоявленной «сладкой парочки» — Миши Модестова и Нонны Железняк. Паганеля в пятницу опять не было в Агентстве. Я все понимаю — две кошки, шестилетний пацан, домашние хлопоты… Но страдают интересы дела, Нонна не в состоянии полноценно работать в отделе за двоих. Тем более что темы расследований Модестова специфические…

Мысли прервал телефонный звонок.

— Глеб Егорович? Добрый день. Ломакин беспокоит. Как вы живы-здоровы?

— Вашими молитвами, Михаил Иванович, — отвечаю я, пытаясь угадать, зачем я на этот раз понадобился легендарному бандиту по кличке Лом, извините, топливному бизнесмену Ломакину, — работаем помаленьку…

— Разговор не телефонный, Глеб Егорыч, надо бы пересечься. Тему одну перетереть. Ты как, не против?

— Давайте завтра, Михаил Иванович. Во второй половине дня, например, — предлагаю я Лому в надежде за это время прозондировать ситуацию и подготовиться к стрелке, — часа в три. Вас устроит?

— Договорились, Егорыч. Подъезжай ко мне в «Пулковскую». Я там новый офис открыл на седьмом этаже. Пацаны мои встретят и проведут. Лады? Привет Обнорскому.

И в трубке раздались короткие гудки.

Конечно, никакие приветы Андрею от Лома я передавать и не собираюсь.

Они друг с другом достаточно пообщались в прошлом. До сих пор для меня непонятно, каким образом после появления в 1996 году книги «Петербург криминальный», в которой Обнорский высветил все уголовное прошлое Ломакина, лидера крупнейшей в городе преступной группировки, у них сложились достаточно ровные отношения. Скорее всего, потому, что оба они — сильные личности, оказавшиеся по разные стороны баррикады…

Однако поставить шефа в известность по поводу встречи с Ломом нужно обязательно. К тому же, может быть, у Обнорского есть свои соображения — Ломакина и его окружение он знает как облупленных. Дай Бог любому!

В кабинет к Обнорскому я успел проникнуть до летучки. В приемной небольшое столпотворение — поздравляют с днем рождения Колю Повзло. По этому случаю, как я понял из галдежа наших дам, шеф распорядился временно отменить «сухой закон» в Агентстве и организовать вечером маленький фуршет.

— А, Лом нарисовался! — ничуть не удивился Андрей, когда я рассказал ему о звонке Ломакина. — Они же со Сбитнем старые приятели. Ты, Глеб, забыл, наверное? Эти два пидораса еще на зоне спелись, а потом грабили вместе…

— Нет, Андрей Викторович, не забыл. Просто мне пока не ясно, какого черта Лом выходит на нас? Что за тему собирается со мной перетирать?

Обнорский вынимает из своей необъятной сумки какие-то бумаги, наверное рукопись своей очередной книги, и смотрит на меня:

— И думать не хуй. Утечка пошла из нашей конторы. Кто-то слил информацию о том, что мы интересуемся Сбитнем в связи с мочиловом на Московском проспекте. Вот его дружбан и заволновался. Вопрос только, какая сука слила?

Разберись, Глеб!

Он закуривает сигарету и, злобно прищурившись, добавляет:

— Узнаю, блядь, мало не покажется — лично морду набью! И из конторы выкину с потрохами…

— Погоди, Андрей, сознательного слива я абсолютно не допускаю. Все ребята честные и давно проверенные. Нет, это исключено.

— Ты, Глебушка, не будь идеалистом. Кто-то мог польститься на большие деньги. Представляешь, сколько могли отвалить эти небедные пидоры за информацию?

— Не согласен с тобой, Андрей.

Единственное, что я мог допустить раньше, — это утечку информации из компьютеров. Помнишь, я тебе докладывал: кто-то забирался в компьютеры отдела расследований и просматривал файлы?

Мы тогда грешили на наших охранников, которые ночью могут делать все, что им заблагорассудится. Но сейчас все файлы запаролены, у каждого сотрудника электронный ключ, а двери опечатываются…

— Ладно, Глеб, езжай в «Пулковскую», — Обнорский загасил в пепельнице окурок и стал раскладывать на столе бумаги, — поосторожней там с Ломом.

Он мужик тертый и хитрый. Сбитень по сравнению с ним — полный мудак. Как вернешься, сразу ко мне. Все.

Без пяти минут три я подъехал на частнике ко входу в гостиницу. Искать пацанов Ломакина не пришлось — едва расплатился с водителем, как ко мне подошли два высоких молодых человека, одетых в элегантные костюмы. Вспомнив прежних накачанных быков, я даже удивился.

— Господин Спозаранник? Здравствуйте, Михаил Иванович ждет вас. Пойдемте.

Огромные апартаменты на седьмом этаже поражали своей роскошью. В просторном холле, сверкающем хрусталем люстр и позолотой багетов антикварных картин, развалившись в мягких креслах под раскидистой пальмой, сидела троица стриженых быков, в которых я узнал своих старых знакомых по предыдущему визиту к Ломакину.

— Какая встреча! — осклабился, поднимаясь с кресла, двухметровый гигант, бугрящиеся бицепсы которого не мог скрыть даже просторный костюм. — Журналист от Обнорского! Все еще пишете свою хуйню?

Не удостоив его вниманием, я проследовал за своими провожатыми к двери в левой части холла. Ломакин, когда мы вошли в кабинет, поднялся из-за массивного письменного стола и, сделав жест, удаляющий охранников, направился ко мне, протягивая руку. В свои сорок четыре Лом выглядел великолепно. Невысокого роста, сухощавый, черноволосый, в прекрасно сидевшем темном костюме.

— Здравствуйте, Глеб Егорович! Рад вас видеть, — пожатие твердой сухой руки Ломакина было в меру крепким, — присаживайтесь, пожалуйста.

Зная, что от алкоголя я категорически откажусь, Лом предложил мне на выбор чай или кофе. Я согласился на чай, и через пару минут длинноногая девушка с высокой грудью, постреливая глазками, сервировала круглый столик, за который мы с Ломакиным тут же переместились.

— Надеюсь, мои пацаны не успели вас обидеть? — Лом сделал легкое движение головой в сторону холла.

— А я на них, Михаил Иванович, внимания не обращаю.

— Ну и правильно делаете, — лицо Ломакина тронула мягкая улыбка, — они ребята хорошие, только воспитания не хватает… — Он достал из внутреннего кармана пиджака маленькую, плоскую, обшитую кожей фляжку, отвинтил крышечку, сделал глоток и сунул фляжку обратно. — Вот зачем вы, Глеб Егорыч, мне понадобились. Буду краток. Уверен, что ваша фирма сейчас расследует убийство Олега Краснова.

— С чего вы взяли, Михаил Иванович? — Я сделал недоуменное лицо, отхлебнул из чашки и уставился на Лома.

— Догадался, — Ломакин усмехнулся, — думаю, что для этого не нужно иметь семь пядей во лбу. Краснов, царство ему небесное, был крупнейшим оператором на рынке распространения прессы, а вы, журналисты, и есть та самая пресса. Поэтому, если следовать логике, которую, как я понял, вы, Глеб Егорыч, обожаете, ваша контора, во главе с Андреем Викторовичем, не может не заниматься этой темой. И, ради Бога, не возражайте. — Ломакин вновь проделал манипуляцию с фляжкой и продолжил:

— Хочу вам помочь. Мои ребята узнали, что Краснова грохнули люди из окружения одного известного вам бизнесмена. По понятным соображениям, я не называю его имени — догадайтесь сами. Источник этой информации вполне надежен. Вы, надеюсь, понимаете, что никакой видимой связи между исполнителем заказа и предпринимателем с нерусской фамилией нет. Убежден, что киллер не знал ни его, ни того, кого ликвидировал. Это азбука «заказухи», Глеб Егорыч, прекрасно вам известная…


***

…Наша «дружеская» беседа с респектабельным бизнесменом, если закрыть глаза на его бандитское прошлое, как, впрочем, и настоящее, продолжалась еще час, прерываемая время от времени телефонными звонками на трубу Лома.

Ломакин изо всех сил пытался убедить меня в причастности Жоры Армавирского (хотя фамилию бизнесмена он так и не назвал, догадаться, что это Гурджиев, было нетрудно) к убийству Краснова, а я, в свою очередь, зная плохо скрываемые враждебные отношения между Ломом и Жорой стремился, впрочем безрезультатно, выведать любые подробности, связанные с окружением Гурджиева людьми, от которых якобы последовала команда на ликвидацию владельца «Информпресс».

Заданный Лому вопрос вскользь насчет Сбитня не вызвал у моего собеседника особой реакции.

— Славка Сбитнев? Да ты что, Глеб? — Ломакин, по мере опустошения карманной фляжки с коньяком, иногда переходил на «ты». — Он комара не обидит. Сто лет Славку знаю, пиздит он много, но на мокруху никогда не подпишется… И потом, на кой хрен ему «Информпресс»? Он и газет-то не читает…

В конце беседы Лом сменил тему и, видимо, под влиянием выпитого коньяка, хотя внешне на нем это абсолютно не отразилось, ударился в воспоминания. Это мне было уже неинтересно, так как Обнорский в своих книгах описал «боевое» прошлое бандитского лидера более чем подробно. Я поспешил распрощаться с Ломакиным, еще раз ощутил мощную энергетику этого по-своему незаурядного человека, когда он пожал мне руку, и через сорок минут был в Агентстве.


***

…"Убийство Олега Краснова: слишком много версий…" — так я назвал свою статью, опубликованную вскоре после беседы с Ломом. Хотя и терзали меня некоторые сомнения, а без этого в нашей работе не обходится, я все-таки сделал акцент на причастности к этому преступлению бывшего вора в законе Сбитня.

Конечно, пришлось упомянуть и других физических лиц, включая Гурджиева, которые были тоже заинтересованы в устранении владельца «Информпресс».

Материал наделал много шуму. После выхода номера «Явки с повинной» руководители подразделений РУБОПа и УУР, занимающиеся оперативным обеспечением следствия по этому уголовному делу, стали ломать голову, откуда в Агентстве появилась столь обширная и разнообразная информация. «На ковер» вызывались оперативники, которые, впрочем, в один голос отрицали свое общение с журналистами.

Одновременно, как я узнал позже, анализ собранной нами информации по делу об убийстве Краснова дал следствию мощный толчок для работы по новым направлениям расследования преступления. Черт побери, все-таки есть польза от нашей работы!

Но никто не ожидал, что последующие события заставят нас оставить на время дело «Информпресс» и заняться другим убийством. Впрочем, это было потом…


***

— Ну что, Глеб Егорович, доигрались? — Вместо приветствия Анна Лукошкина протягивает мне копию искового заявления. — Сбитнев подал на нас в суд, ответчики — Агентство и вы, господин Спозаранник. Моральный вред, видите ли, нанесли мы своей статьей честному бизнесмену по кличке Сбитень, обозвали его вором и бандитом.

Требует сатисфакции в размере пяти миллионов. — Она усаживается напротив меня нога на ногу и кладет на стол свой изящный радиотелефон.

— Я-то здесь при чем, Анна Яковлевна? Не вы ли как юрист дали добро на публикацию этого материала? — Внутри меня всего трясет от вынужденного общения с этой женщиной, хотя я и сдерживаюсь. — Мое дело написать и переделать по вашему требованию. Что я и сделал в статье об убийстве Краснова. Кстати, пять лимонов чего? Баксов? И не демонстрируйте мне, пожалуйста, ваши коленки.

— Рублей, Глеб Егорович. — Лукошкина, естественно, игнорирует мою просьбу насчет коленок и гневно продолжает:

— Но это Агентство не спасает.

В случае проигрыша на процессе нам грозит разорение. Или вы не знаете нашего плачевного финансового состояния?

— Успокойтесь, Анна Яковлевна, Сбитень не выиграет процесс. Я же вам докладывал, что имеются достоверные данные, свидетельствующие о его причастности к убийству. Вы их видели. Кроме того, милая Анна Яковлевна, есть человек, который, надеюсь, подтвердит слова Сбитня в бане…

— Ага, и подпишет себе смертный приговор. Не будьте таким наивным, Глеб. Иванченко далеко не идиот — он откажется от всего, даже от знакомства с вами. И оперативную информацию, которую вы добыли в УУР и РУБОПе, никто не легализует. Кстати, самое печальное в этой истории, я имею в виду предстоящее судебное разбирательство, это то, что интересы Сбитнева на процессе будут защищать адвокаты из юридической конторы «Петере». Это вам о чем-то говорит?

— Нет, а что?

— К вашему сведению, господин начальник отдела расследований, эта контора принадлежит Михаилу Ивановичу Ломакину. И работают в ней самые лучшие в городе адвокаты. Они получают огромные бабки, зато выигрывают почти безнадежные дела, — Лукошкина задумывается, берет со стола свой радиотелефон, разглядывает его, — в основном, в Арбитражном суде. Так что, Глебушка, опасность разорения нашего Агентства в случае проигрыша очень даже реальная. Мне трудно будет бороться с зубрами из «Петерса»…


***

Когда Лукошкина уходит, я пробиваю «Петере» по базе данных городских фирм и, прочитав фамилии учредителей, действительно нахожу человека из окружения Лома. Да, Лукошкина оказалась права — контора явно под Ломакиным. Теперь мне становится понятной его заинтересованность делами Агентства «Золотая пуля» в связи с расследованием убийства на Московском проспекте. Не иначе как Лом вознамерился заполучить нашу фирму, если мы проиграем суд, в чем он, судя по всему, абсолютно уверен.

Я смотрю на настенный календарь — как быстро, однако, удалось людям Ломакина добиться рассмотрения иска в суде Ленинского района. Впрочем, что в этом странного? Чего нельзя сделать за деньги, можно сделать за большие деньги…


***

— Сбитня убили! — Света Завгородняя кричала так громко, что я вздрогнул от неожиданности и выскочил в коридор.

— Светлана Аристарховна, где и при каких обстоятельствах? — Я выхватил у нее распечатку оперативной сводки и пробежал ее глазами. Так, вчера поздно вечером в ночном клубе «Джефф» четырьмя выстрелами из пистолета… — Света, кто из репортеров поехал на место происшествия? Шаховский? Убедительная просьба, как только вернется, пусть зайдет ко мне.

В ожидании Виктора Шаховского я роюсь в нашем компьютерном архиве.

Должен же быть этот «Джефф»; помнится, что-то криминальное связано с его владельцем. Ага, нашел наконец. "…Ночной клуб «Джефф» со стриптизом принадлежал бизнесмену из Уганды Зуки Харбору, застреленному в прошлом году в Купчине, в подъезде собственного дома…

Уголовное дело возбуждено по факту убийства. Следствие приостановлено…"

Стоп. Кажется, РУБОП занимался этим угандийцем. Набираю номер трубы Резакова.

— Алло, Вадим? Спозаранник беспокоит. Да, знаю. Потому и звоню. Кому сейчас этот клуб принадлежит? Ломакину, говоришь? Ладно, подъеду обязательно…


***

Я кладу трубку. Все сходится. Лом убрал африканца и завладел престижным ночным клубом. А дядя Слава любил туда похаживать, голенькими девочками любоваться… Однако ни следствие, ни опера не смогли отыскать абсолютно никакой связи Ломакина с этим делом.

Чистый глухарь.

…Приехавший из «Джеффа» Шаховский подтвердил мои размышления.

Действительно, Сбитень заезжал в ночной клуб почти каждый вечер, чтобы пропустить бокал белого французского вина. Вчера он, как обычно, сидел в «Джеффе», потягивал винцо и трепался с кем-то по радиотелефону. Киллер проник в бар через боковой вход, подошел к Сбитню и выстрелил четыре раза из пистолета. Одна пуля попала прямо в сердце, вторая и третья — в шею, а четвертая ушла в стену.

При всеобщем замешательстве публики преступник спокойно вышел из клуба, сел в автомобиль и уехал. Один из охранников запомнил номер этой тачки, но, как выяснилось, он был фальшивым…

Я смотрю на лежащую на столе судебную повестку. Четырнадцатого июня, то есть через два дня, должно состояться первое заседание Ленинского народного суда по иску гражданина Сбитнева Вячеслава Сергеевича…


***

Сегодня почти полдня мотался по городу. Две встречи с СИ — так я называю наши секретные источники информации в противоположных концах Питера едва не выбили меня из колеи.

Пустая болтовня, ничего существенного. Даже обидно, что зря потратил ценное время на этих уродов. Прослушал запись, сделанную миниатюрным цифровым диктофоном (прекрасная шпионская штучка!), и без сожаления стер ее…

Заскочил на Литейный в убойный отдел УУР и тоже неудачно: там все на ушах из-за очередной «заказухи» — четыре трупа в поселке Репино. Какого-то крутого предпринимателя по кличке Беня Новгородский и его охранников расстреляли из автоматов. В общем, оперативникам было не до меня.

Приезжаю в Агентство, а здесь, пока меня не было, сцепились бывший бандит Шаховский и бывший мент Зудинцев. Орали друг на друга так, что конфликт вот-вот мог перейти в рукоприкладство. Слава Богу, вовремя появился внушительный Зураб Гвичия. Вместе с ним еле разняли горячих питерских парней. Обнорский был в ярости и пообещал уволить обоих. Все-таки им противопоказано работать вместе, даже в разных отделах…

— Глеб, срочно зайди ко мне. — Голос шефа в телефонной трубке не предвещал ничего хорошего.

"Ну вот и «разбор полетов», — подумал я и направился к Обнорскому.

Но на этот раз я ошибся. В приемной у дверей кабинета шефа стояли два бугая, характерная внешность которых не вызывала никаких сомнений в роде их занятий. Типичные быки. Быки, просверлив меня взглядами и убедившись, что я никакой опасности не представляю, молча посторонились и пропустили в кабинет.

— Глеб Егорович Спозаранник, — представил меня Обнорский двум сидевшим напротив него мужчинам, — начальник отдела расследований. Его сотрудники как раз и занимались делом Краснова.

— Чирков Александр Трофимович, — привстал со стула коренастый шатен лет за сорок с легкой небритостью на лице и дымящейся папиросой в левой руке, — адвокат покойного Сбитнева. А это, — он кивнул на второго посетителя, на вид типичного братка, вальяжно развалившегося в кресле, — мой помощник… Как я понял, Глеб Егорович, это ваше творение. — Чирков положил руку на газету «Явка с повинной», раскрытую на странице со статьей про убийство владельца «Информпресс»

Олега Краснова. — Очень сожалею, но нам предстоит весьма тяжелый разговор по этому поводу. Скорее, даже не по содержанию статьи — как бы знаете, покойный подал иск в суд, и ряд моментов, унижающих его честь и достоинство, должен был быть нами оспорен…

— Простите, господин Чирков, но я с вами абсолютно не согласен. — Я поправил очки и бросил взгляд на Обнорского, который с хмурым видом дымил «Кэмелом». — Андрей Викторович был мною ознакомлен с имеющимися документами, подтверждающими неблаговидную роль — извините, что так говорю о покойном — Вячеслава Сбитнева в событиях на Московском проспекте…

— Вы че, пацаны, не врубаетесь, что попали? визгливым голосом вдруг произнес «помощник» адвоката. — Трофимыч, они ни хуя не понимают. За базар надо отвечать. Дай я им объясню…

— Помолчи, Витек, они все поймут, — Чирков зажег очередную «беломорину», — я еще не закончил. Так вот, господа журналисты, мои коллеги и я убеждены в том, что иск Вячеслава Сергеевича Ленинский суд удовлетворил бы.

Я говорю это не для красного словца — в ходе подготовки к процессу мы, юристы «Петерса», с полным на то основанием дали Сбитневу стопроцентную гарантию выигрыша в суде… — Он постучал пальцем по газете и перевел взгляд на Обнорского. — Повторяю, Андрей Викторович, — стопроцентную…

— Трофимыч, эти писаки ни хуя не понимают! — вновь перебил Чиркова Витек. — Да я за Сергеича их порву, в натуре!

Это они его замочили!

— Может быть, все-таки перенесем нашу дискуссию в зал суда? — наконец подал голос Обнорский. — Я не желаю выслушивать угрозы всяких уродов…

— Это я, что ли, урод? — вскочил Витек.

— Витя, сидеть! — зарычал Чирков и перехватил занесенную руку бандита. — Остынь, они ответят. Не обижайтесь на моего помощника, он очень уважал покойного. Я продолжу, господа. Так вот, суда не будет. И дискуссии, как вы сказали, Андрей Викторович, тоже не будет.

По данным службы безопасности Сбитнева, укомплектованной, не буду скрывать, бывшими офицерами КГБ и МВД, заказ на ликвидацию Вячеслава Сергеевича поступил из вашей конторы. Это однозначно. С тем, кто его убил — мент или человек Лехи Склепа, — разберутся друзья покойного. Я правильно говорю, Витек? — Адвокат посмотрел на своего помощника.

— Бля буду, Трофимыч, разберемся по понятиям, — со зловещей интонацией проверещал Витек, — падлы позорные…

— Наши аналитики пришли к выводу, — продолжил Чирков, — что ликвидацию Сбитнева оплатила ваша «Золотая пуля», Андрей Викторович. Разумеется, пока это только предположение.

Основанное на элементарном расчете: дешевле заказать Вячеслава Сергеевича, чем, проиграв суд, потерять все, — адвокат поднял обе руки и обвел ими стены кабинета Обнорского, — с финансами-то у вас туговато…

— Это полная чушь, Александр Трофимович, — не выдержал я, — какие, к черту, аналитики? Да вы в своем уме?

Кажется, ваши люди или, скорее, люди покойного Сбитня, извините, Сбитнева нас с кем-то перепутали. Мы — журналисты, и наше Агентство — отнюдь не бандитская группировка…

— Глеб, не кипятись, на тебя это не похоже, — остановил меня Обнорский, — пусть договорят, что им от нас нужно. Я слушаю вас, господин адвокат.

— Вы меня правильно поняли, Андрей Викторович, — Чирков вмял окурок папиросы в пепельницу, — перейду к главному. Мы предлагаем вам в ближайшее время перерегистрировать Агентство на наших людей. То есть вы, господин Обнорский, и соучредители вашей так называемой «Золотой пули» оформляете передачу всех долей Агентства в безвозмездный дар вот этим гражданам. — Адвокат вытащил из кожаной папки с монограммой листок бумаги и протянул его Андрею. — В противном случае последствия, как говорится, не заставят себя ждать.

— Это что? Угроза? — Обнорский уставился на Чиркова поверх массивных очков в роговой оправе. — Или я что-то не так понимаю? Ваши шутки, господин адвокат, могут очень плохо кончиться.

— Понимайте как хотите, Андрей Викторович, — Чирков застегнул «молнию» своей папки и поднялся со стула, — к сожалению, я не шучу. Впрочем, могу вас успокоить — действовать мы будем в рамках закона. Правда, вот этих парней вряд ли что остановит. — Он похлопал папкой по плечу своего «помощника». — Витя, пошли.


***

Один из трех «будущих владельцев» нашей «Золотой пули», чьи полные паспортные данные оставили непрошеные визитеры, оказался из группировки Лома. Связь, правда, была косвенной — он по доверенности ездил на автомобиле БМВ, зарегистрированном на некоего Эдуарда Петрова, активного члена ОПГ, дважды судимого за разбой и вымогательство. Эту информацию подтвердили наши друзья из правоохранительных органов.

На коротком совещании Андрей Обнорский поставил перед моим отделом задачу разобраться с убийством Сбитня, отследить все его деловые и личностные связи. Разумеется, ни о каком переоформлении Агентства речь не шла.

— Эти пидоры совсем охренели, — от возмущения голос Андрея звенел сталью, — приперлись сюда с угрозами. Передайте, мол, в дар вашу фирму… Хуй им, а не Агентство! Угрожать мне, боевому офицеру… Так, Глебушка, передай своим мой приказ: проявлять максимальную бдительность, без твоего ведома никаких контактов с этими ублюдками, включая адвокатов из «Петерса». Я позвонил в РУБОП Резакову, он уже в курсе. Его опера будут нас прикрывать. На всякий случай. Как говорится, береженого Бог бережет. И последнее — все телефонные звонки переводите на меня…

Таким образом, в «Золотой пуле» было, по сути, объявлено чрезвычайное положение. В Агентстве постоянно находился оперативник РУБОПа, на связи с ним бойцы СОБРа в постоянной готовности. В помощь оперативнику я выделил Зураба, вооруженного газовым пистолетом. Как-никак — бывший десантник!…

Через две недели обстановка накалилась еще больше. Обнорскому позвонил Чирков и поинтересовался насчет переоформления Агентства. Андрей послал его подальше и бросил трубку.

А спустя несколько часов незнакомый мужской голос с блатными интонациями сообщил нашему шефу, что его «поставили на счетчик».

Между тем мое расследование по делу об убийстве Сбитня затормозилось. Несмотря на давно сложившиеся хорошие отношения с оперативниками РУБОПа и УУР, информация, которую они мне с трудом предоставили, никак не позволяла вычислить заказчика ликвидации Дяди Славы. Покойный вел настолько бурный образ жизни, что имел немало врагов и по своей коммерческой деятельности, и в личных делах.

По одной из версий, в его устранении могли быть заинтересованы московские бандиты, контролировавшие в Питере аптечный бизнес, в который Сбитень пытался влезть со своей фирмой «Примакрия». По другим предположениям, одну из питерских группировок, контролировавшую нефтебизнес, чрезвычайно раздражали попытки Сбитня подтянуть в эту сферу итальянцев… В общем, версий оказалось такое количество, что я в них, можно сказать, утонул.

— Глеб, брось ты этой бодягой заниматься, — в один голос говорили мне Вадим Резаков и Леня Барсов. — Сбитень — бывший вор в законе, за ним тянулся такой шлейф преступлений, что страшно представить. Какая тебе, к дьяволу, разница, кто его заказал? Наверное, грех так говорить о покойном, но туда ему и дорога! Если б ты знал, Егорыч, сколько он нам крови попортил…

Оставь покойничка в покое, Глеб…

Не знаю, чем бы закончилось мое расследование, если бы не его величество Случай. Однажды к Обнорскому пришел его старый знакомый Владимир Анатольевич Алексеев…


***

Алексеева я немного знал, когда, уйдя из НИИ, начинал свою журналистскую карьеру и забегал в «молодежку», чтобы пристроить свои первые в жизни статьи.

А он работал там в криминальном отделе.

По рассказам коллег, Володя, до того как попасть в газету, долгое время провел на Ближнем Востоке, служил то ли в ГРУ, то ли в ПГУ — сам он предпочитает на этот счет не распространяться, уволился по сокращению в звании подполковника, имеет много наград. С Обнорским они познакомились в какой-то североафриканской стране, кажется Ливии, но чем там занимались, никто не знает…

— Глеб, это Владимир Анатольевич, мой давнишний приятель, однополчанин и с некоторых пор — коллега по криминальной журналистике. — Обнорский зашел в мой кабинет вместе с моложавым загорелым мужчиной невысокого роста в очках. — Кажется, вы немного знакомы.

Прошу любить и жаловать.

— Можно просто Володя, — Алексеев пожал мою руку и улыбнулся, — мы действительно знакомы.

— Глебушка, я вас оставлю, сам знаешь — куча дел. А Володя тебе расскажет кое-что по нашей теме. Думаю, тебе это будет безумно интересно. — Обнорский направился к двери, на секунду остановился, повернулся и добавил:

— Володя, когда закончите, зайди ко мне…


***

Рассказ Алексеева был, что называется, в тему и, по большому счету, поставил точку в нашем расследовании по делу об убийстве Сбитня. Вот что он мне рассказал.

"…Вы знаете, что финансовое положение в питерских ежедневных газетах весьма и весьма неважное. Особенно тяжелое оно в «молодежке», где я работаю: гонорары и зарплаты низкие, да и платят нам нерегулярно. В прошлом году мои бывшие коллеги, скажем так — военные переводчики-арабисты, предложили подработать в Египте в качестве гида-переводчика туристической фирмы «Москва-Тур плюс».

Таким образом, я дважды в прошлом и один раз в этом году работал с туристическими группами из Петербурга на египетском курорте Хургада на побережье Красного моря. Скажу честно, платили хорошо, но работа — не мед. Знаете, когда приходится общаться с новыми русскими, а часто — откровенными бандитами, увешанными золотыми цепями, и их капризными подружками, простите, блядями высокого пошиба, становится тошно…

Так вот, осенью прошлого года в моей группе была очень красивая молодая женщина по имени Татьяна Сбитнева.

Да, да, жена того самого Вячеслава Сбитнева, убитого в июне. Конечно, тогда я этого не знал. Татьяна летела из Питера одна, а мы не имеем обыкновения интересоваться семейным положением наших туристов.

Курорт есть курорт. Поэтому люди легко знакомятся и довольно часто завязывают очень близкие, прямо скажем, интимные отношения. Это случилось и с Татьяной Сбитневой. Жила она в отеле «Шедван Голден бич», а в соседнем номере оказался молодой бизнесмен тоже из Питера — Александр Очаковский. Мужик молодой, респектабельный, богатый.

Вот, кстати, оба они на фотографии. Это я, а это туристы из моей группы.

В общем, познакомились они очень быстро и, как ни пытались скрыть свои близкие отношения, это у них плохо получалось. Ездили вместе в Каир, Луксор, в бедуинскую деревню, на морские прогулки… А один раз, прогуливаясь ночью около пляжа «Голубая лагуна» на территории отеля, я случайно засек эту парочку на топчане, где они бурно занимались любовью, предварительно искупавшись голышом… К счастью, они так были заняты собой, что меня не заметили.

Естественно, я, свободно владея арабским языком, помогал нашим туристам общаться с арабами, в основном при покупках всяких товаров в местных магазинах.

Как— то подошли ко мне Очаковский с Татьяной и попросили помочь купить украшения. Она выбрала дико дорогие бусы из натурального черного жемчуга и золотой кулон-картуш с древнеегипетскими иероглифами. Я помог сторговаться, расплатился Очаковский, который тут же предложил мне «обмыть» с ними покупки. Я не возражал, и вскоре мы сидели в симпатичном морском ресторанчике…

Алкоголь, как известно, прекрасное средство для развязывания языков. Мне приходилось в прошлом… Впрочем, не буду — это к делу не относится… Минут через сорок я, сам того не желая, узнал некоторые подробности из жизни этих туристов. До сих пор удивляюсь, почему они были так откровенны в компании со мной. Алкоголь, скорее всего, помог…

Итак, Татьяна — совладелица довольно крупной фирмы «Примакрия» в Петербурге, имеет вид на жительство в Швеции (диву даюсь, как ей это удалось?), а недавно приобрела дом в Стокгольме. Кажется, где-то на пересечении улиц Тегнергатан и Регеринггатан, неподалеку от маленького отеля под названием «Ком». Не удивляйтесь, Глеб, — профессиональная память.

Самое удивительное — это то, что бизнес Очаковского завязан на Швецию. Уж не знаю, есть ли у него вид на жительство, но то, что он часто и подолгу бывает в Стокгольме, не вызывает сомнения…

В марте этого года я вновь работал в Египте и, надо ж такому случится, еще раз встретил в Хургаде Очаковского и Сбитневу. Однако на этот раз они были сдержанны по отношению ко мне. Да я и не навязывался…

Вот, пожалуй, и вся история. А когда я узнал об убийстве Вячеслава Сбитнева, то, сопоставив известные мне факты, пришел к выводу, что заказчиком преступления вполне могли быть Очаковский или его любовница Татьяна. Что, впрочем, одно и то же. Ведь Татьяна, насколько я помню, не скрывала перед Очаковским своего желания навсегда переехать в Стокгольм…"


***

…Все сходится — Сбитня заказала собственная женушка. Недаром я никогда не устану повторять, что все женщины — исчадия ада, кроме моей Надюшки.

После смерти мужа Сбитнева получает контрольный пакет фирмы «Примакрия», оцениваемой, как минимум, в полмиллиона долларов. Не слабо, однако! Но ведь там еще два учредителя, друзья покойного. Как она решит вопрос с ними?

Ведь и дураку понятно, что новоиспеченная безутешная вдова хочет стать полной хозяйкой фирмы, затем продать ее и убыть в стольный град Стокгольм к любимому Очаковскому.

…Прослушка сотовых телефонов Александра Очаковского и Татьяны Сбитневой, организованная технической службой РУБОПа, подтвердила, что мы были на правильном пути. Несмотря на то что оперативники не показали нам расшифровку переговоров, Вадим Резаков намекнул, что они готовятся к «реализации». Или, на человеческом языке, разрабатывается операция по задержанию «хургадских любовников». А еще я узнал от Вадима, что оперативники вычислили третьего участника преступления, приятеля Очаковского, бывшего офицера-афганца, который, скорее всего, исполнил киллерскую работу в ночном клубе «Джефф». Может быть, слить информацию о любовниках бандитам Сбитня? Нет, это была бы подлянка по отношению к нашим друзьям из органов…

…Женщина, стоя ко мне спиной, медленно стягивала с себя платье. Ее тело извивалось в ритм откуда-то доносившейся тихой музыки. Вот на пол упал кружевной бюстгальтер и, повинуясь движению рук, вниз по бедрам поползли трусики. Женщина, поочередно подняв ноги, высвободила их и небрежно швырнула белый комочек в угол комнаты. Незнакомка наклонилась и выпятила мне навстречу округлый, очень соблазнительный зад. Продолжая ритмично извиваться, она раздвинула пальцами ягодицы, словно приглашая меня к соитию.

Я подошел к женщине, взял левой рукой ее трепещущую грудь, почувствовав затвердевший сосок, а правую просунул между ляжек и начал нежно ласкать промежность, легко нажимая на клитор и проникая все глубже и глубже.

Пальцы увлажнились, а женщина громко застонала… Мое естество мгновенно возбудилось, руки переместились на тонкую талию, крепко сжали ее, и я вошел в пещеру сладострастия…

Тьфу, черт! И приснится же такое!…

Раннее утро. Рядом тихо посапывала спящая Надюшка. Надо же, красавица, которую я трахал во сне, была Татьяной Сбитневой. Я узнал ее, когда она чуть повернула назад голову. А ведь фотографию видел всего один раз… Ей-богу, какая-то связь со стариком Фрейдом…


***

…В Агентстве меня ожидали сногсшибательные новости. Нонна Железняк, побывавшая накануне в Регистрационной палате, узнала, что фирма «Информпресс» убиенного Олега Краснова перешла в собственность скандально известных предпринимателей братьев Карпенко, связанных с Ломом. Причем процедура перерегистрации фирмы была, по утверждению чиновников Регпалаты, совершенно законной. Как я понял, «Информпресс» братья приобрели примерно по той схеме, которую нам предлагал бандитский адвокат Чирков, плюс мощное вливание капитала, после чего у наследников Краснова остались мизерные проценты долей.

Ловко!

Около полудня к Агентству подкатила навороченная «Нива» Обнорского. Шеф был не в настроении. Буркнул мне на ходу «зайди» и потащился в кабинет со своей неизменной, чем-то до отказа забитой черной кожаной сумкой.

— Глеб, бандиты оставили нас в покое, — начал Андрей без предисловия, — мне на трубу — эти пидоры как-то номер прознали — позвонил небритый уебок Чирков и начал извиняться.

Ошиблись, мол, насчет вас. Короче, я его послал…

— Андрей, ты, кстати, не в курсе, повязали ли рубоповцы «нежную парочку»?

Я никак не могу дозвониться до Резакова. — Я снял очки и стал протирать стекла салфеткой. — Куда они все пропали?

— Мудаки они, — презрительно процедил шеф, сдирая целлофан с пачки «Кэмела», — не успели. Очаковский скрылся, кто-то наверняка предупредил. Думаю, что дамочка вместе с ним. Надо будет коллеге Тингсону в Стокгольм позвонить, адресок-то стервы мы знаем. Пусть там полиция с Интерполом пошустрят… Да, «афганца» продолжают искать, но вряд ли найдут. Козлы, одним словом. Ни хуя не умеют грамотно работать. — Обнорский пощелкал зажигалкой, прикурил, выпустил сизое облачко дыма. — До соплей обидно. Мы им выложили все на блюдечке, а они… Ладно, хер с ними. Что у нас там по плану, Глеб?


***

…Через месяц шведский журналист Тингсон, друг Обнорского и соавтор его книги «Криминальная Россия», сообщил нам, что в Стокгольме, в доме 21 по улице Тегнергатан, полиция обнаружила труп молодой женщины, убитой с особой жестокостью ножом. Убитая была идентифицирована как владелица дома Татьяна Сбитнева. Полиция продолжает розыск преступника…

ДЕЛО О ПРОПАВШЕЙ РОССИИ

Рассказывает Михаил Модестов

«Модестов Михаил Самуилович, 28 лет, еврей. Специалист по расследованиям в области культурных и научных сфер, имеет обширные связи в кругах творческой интеллигенции. Недавно женился на сотруднице АЖР Нонне Железняк, что во избежание семейственности и кумовства повлекло ее немедленное перемещение из отдела расследований в специальные корреспонденты. Семейная жизнь окончательно избавила Модестова от недостатков, приобретенных за годы службы в оркестре Мариинского театра и последовавшей затем работы в ресторанах. Из неизжитого остались мягкость, чрезмерная вежливость, близорукость и любовь к домашним животным».

Из служебной характеристики

— Кажется, Модестов, ты скоро станешь папой…

Отреагировать на заявление Нонны подобающим образом я не смог — дело было в конторе, и жарить рекламную рыбку на чудесном масле никак не выходило. Нежно приобняв супружницу, я попросту наслаждался маршем Мендельсона в исполнении внутреннего оркестра. Блаженство, правда, прерывала одна гаденькая мыслишка: «Как? Эта маленькая штучка не защитила нас обоих?»

Размышления об интимных подробностях контрацепции были вызваны вовсе не досадой на «залетевшую» подругу жизни. Наоборот, как только мы с Нонкой, что называется, сошлись, я тут же потребовал наследника. А она не хотела! В смысле, ребенка, а не процесса.

С процессом все было в полном порядке.

«Ты что, Мишка, смерти моей желаешь? Как личности, я имею в виду. Творческой единицы славного Агентства», — таким высоким слогом объясняла она свое нежелание выбывать из колеи жизни с пузом и последующими прелестями ухода за младенцем. Со всеми вытекающими отсюда мерами. И как же тогда прикажете объяснять эту нечаянную радость? Непорочным, прости Господи, зачатием?

— Модестов, ты все не правильно понял. И не приставай ко мне на работе, а слушай сюда.

— Как не правильно? Не хочешь ли ты сказать, что отцовство отменяется?

— Ни в коем случае! Оно наступит прямо завтра.

Тут мои объятия ослабли, все, что во мне пело, играло и вздымалось, умолкло и опало. Я уже ничего не понимал и готов был услышать от Нонны самые фантастические объяснения. И я их услышал.

— Малышка уже родилась, и завтра мы пойдем ее удочерять. Вот и все.

— Все? А может, я не хочу никакой чужой девочки? Я вообще, может быть, мальчика хочу!

— Не кипятись, Модестов, захочешь.

Мальчик у меня и без тебя есть, а видел бы ты, какая она прелестная!

— А, ты-то где ее увидела, подкинули, что ли, младенчика прямо под дверь Агентства?

— Ой, как смешно! А если и подкинули? Все равно тебе не отвертеться, Модестов, ни за что.

Это я и сам сознавал. А через пару минут я осознал, откуда прелестный подкидыш на мою голову свалился. Нонна увидела его пять минут назад по телевизору в милицейской передаче. Фотографию младенца, подброшенного в один из органов опеки, продемонстрировали с целью обнаружения его родителей. И моя жена уже успела позвонить по одному из указанных телефонов с решительным требованием не искать гнусных производителей подкидыша, а отдать невинное дитя в нашу сугубо положительную семью милых, интеллигентных и даже обеспеченных людей.

И ничто не могло ее остановить. Во всяком случае, не я.


***

Не стану распространяться, к каким доводам прибегла вечером в домашней обстановке Нонка, но наутро я провожал ее в детский приют как отец.

В смысле, готовый отец нашего совместно нажитого ребенка. Нажитый Нонной без меня шестилетний сын Денис и его сверстники кот Мишка с кошкой Ксюшей восторженно готовились принять в семью новоявленную сестренку.

Оставленный кормить, одевать и сопровождать к местам постоянного пребывания драгоценных домочадцев мальчика в детсад, зверье по комнатам, я, увы, пропустил урок. То есть не смог поучиться виртуозной «работе с источниками», которую Нонна провела по истории с подкидышем. Встретившись с женой через три часа в Агентстве, я услышал сюжет покруче, нежели мое отцовство.

Ты представляешь себе, Модестов, ребенка-то нам аж из Госдумы подкинули!

— Слава Богу, не сам президент с губернатором!

— А ты откуда про это знаешь? Приютские слили или менты?

Понимаете разговор? Я не понимал, пока Нонка, устав от моих переживаний по поводу ее душевного здоровья, не рассказала все по порядку. Но легче от этого не стало. Оказывается, девочку в опеку привез мужик, Стеблюк некий, уверявший, что получил младенца прямо из рук спикера Госдумы Кряквина — мол, подвозил его до Смольного на тачке своей.

«Мы про тебя, сказал, все знаем и доверяем тебе самое драгоценное — эту колыбель. В ней новая Россия. Ты станешь девочке опекуном, а когда надо, мы тебя с Владимир Владимирычем и наместником его навестим. Столицу обратно перевезем и державу подымем», — сказал, и был таков.

Марш Мендельсона — верный признак невероятных событий — грянул в моем мозгу, но я просто заржал. Как же я погибал со смеху, умирал от щекотки по организму, подыхал с хохоту! Ничего не могло быть страшнее для человека с юмором, нежели серьезная физиономия моей суженой, пересказывающей чужой бред. Она ему верила!

Спозаранник с автоаптечкой наперевес, казалось, спас меня от неминуемой гибели. Но то была лишь отсрочка.

Вы тут, господин Модестов, не в Мариинском. А если вам плохо, так у меня активированный уголь имеется. Угощайтесь.

— Ой, не могу! Глеб, скажи ей, что консультация твоей психиатрической жены для сотрудников бесплатна.

Это для вас консультация моей жены-психотерапевта, которую я готов вызвать срочно, ничего стоить не будет, а вашей супруге, свершающей свой трудовой подвиг с некоторых пор в другом отделе, придется заплатить.

Нонка не могла выносить подобных высот стиля и попросту на разговорном сообщила нам, какие мы дураки, а Спозараннику по его настоятельной просьбе поведала о Кряквине с его нам подкидышем.

Ты кому-нибудь об этом говорила? Ну, кроме присутствующих? — Этот страшный таинственный шепот вывел меня из приступа. Я понял, что за этим последует.

— Все трое к Обнорскому!


***

Кому горе, а кому — сенсация. В оркестре Мариинского, где некогда играл и я, мы бы славно повеселились по случаю столь умопомрачительной истории и смыли бы эту лапшу ирландским пивом.

А здесь… Мне отдали из кассы последние деньги на то самое пиво, чтобы напоить им любого, кто подольет маслица в огонь свежеприобретенной бредятины. Имена Кряквина и Владимира Владимировича, по убеждению мастеров пера, обещали сделать из пособия для начинающих шизофреников бомбу.

Ну бомбу так бомбу. Через час мы уже знали телефон перевозчика подкидышей и имели с ним краткую, но дружескую беседу. Послав нас куда подальше, этот «бебиситтер» предложил забыть о существовании его самого, ребенка и всех органов власти нашей великой державы. И Мендельсон тут же пропел мне, что все рассказанное Нонкой ей не приснилось, а принудительного отцовства я смогу избежать, лишь поставив всему происходящему точный диагноз. Как говаривал старик Элис Купер:

«Добро пожаловать в мой кошмар!»

И поначалу это было даже забавно.

Жора Зудинцев, коллега мой по отделу, совершенно случайно вспомнил при виде пива:

— А знаешь, Самуилыч, служил я когда-то подполковником в одном милицейском подразделении, и был у меня в подчинении хороший парень, Слава Сказкин. Теперь по розыску пропавших без вести как раз в том районе…

Ну а дальше все просто: пиво — звонок — и следующая банка ирландского стояла уже перед Славой. И этот суровый мент прямо-таки поразился нашей осведомленности.

— И че, че он вам сказал? Послал — а че вы хотели, господа?! Ему же велели все по-тихому сделать, скромненько.

Официальные лица велели. А вы тут со своими глупостями лезете, как же вас не послать?

Короче, в ходе проверки информации бред полностью подтвердился, и утверждения господина Стеблюка о лице, похожем на Кряквина, обрели характер официальной версии, зафиксированной в розыскном деле. Сказкин сообщил также, что высокий чин выдал Стеблюку немало другой ценной информации о чудесной девочке России. Ее именно так и звали, а родилась она в день святого Валентина. Не скрыл похожий на спикера статный мужик и других подробностей: мол, эксперимент этот секретнейший, следить за ним будут пристально, а время придет — на крестины Владимир Владимирович с Папой Русским сами приедут, благословят.

— И что, Слава, он таки на учете психоневрологическом не состоит?

— Не состоит! Я тебе скажу — нормальный мужик, на джипе, с трубой. Ему на нее все время звонили, куда апельсины грузить, куда бананы, куда окорочка.

И все вагонами, фурами, пароходами!

Психов до таких бабок не допускают.

— Ну да, а подкидышей из Госдумы раздавать — это уже дело нормальное…

Сказкин вроде бы и обиделся, но крыть-то нечем. Ни в какие ворота история не вползает, ни в какейшие. А тут еще новости — Стеблюк, оказывается, фамилию свою недавно получил, она у него девичья, материнская. До сих пор его сорок с лишним лет Фердыщенко величали. Это нам на фирме его сообщили: не знаем, мол, такого Стеблюка, у нас только Фердыщенко коммерческим директором значится.

Одним словом, пивка мы со Славкой выпили, но ни в каком месте от него не прояснилось. В этом состоянии я и отправился в Агентство сенсацию про весь этот «киндер-сюрприз» в номер «Явки с повинной» отписывать.


***

Нонка меж тем времени не теряла.

И хоть Глеб разъяснил ей в предельно четких выражениях, что, будучи лицом заинтересованным, она не может заниматься делом, порученным отделу расследований, видала товарищ Железняк эти инструкции. Ее прадед-матрос, терзаемый в аду картиной жалких потуг демократического потомства к лучшей жизни, в те дни наверняка получил увольнение на райский берег. Внучка действовала без страха и упрека.

Поскольку о пропаже младенцев до сих пор никто в милицию не заявлял, Нонка сразу отбросила версию о похищении. От ребенка решили избавиться таким вот придурковатым образом, и это лишь укрепило мою ненаглядную в правильности действий. Россию надо было спасать — и Нонка принялась действовать. Первый удар пришелся по органам.

Опеки, имеется в виду.

— Так, я точно знаю, что этот гад тебе заплатил, и ты поэтому мне все расскажешь!

Так началась беседа потомка пламенных революционеров с продажной инспекторшей Жадновской. В обшарпанном кабинетике отдела опеки муниципального образования под занавес рабочего дня, перед майскими праздниками, сцепились две амазонки. Хотел бы я посмотреть, как Жадновская пыталась вначале осадить зарвавшуюся корреспондентку, потом увильнуть в сторону и наконец найти наивыгоднейший компромисс. Нонка взяла ее напором и, что греха таить, угрозами кровавой расправы — инспектор явно помогала Стеблюку в оформлении опекунства, для чего и взяла дело не по своей территории. И спасаясь от угрозы разоблачения, но убедившись, что безбашенной корреспондентке нужен ребенок, а не ее голова, Жадновская кое в чем призналась — без записи.

Стеблюк, мол, приходил к ней вначале безо всякого ребенка, если не считать таковым второго здоровенного мужика с прямо-таки детским взором и соответствующими речами. Тот нес невесть что, но вообще-то интересовались они процедурой установления опеки. То ли Георгием, то ли Юрием Владимировичем с почтением называл своего спутника Стеблюк.

А часа через два он уже с ребенком появился. Но денег никаких Жадновская, разумеется, не брала и лишь честно сделала свою работу. Совершенно бескорыстно!

Так бывшая сотрудница отдела расследований взяла след — она узнала, что Стеблюк пару лет назад развелся и сумел отсудить у супруги сына. Не знаю, как ей это удалось, но вечером Нонна уже пила чай в компании бывшей жены бывшего Фердыщенко. Уютненькая комнатка в общежитии с вязаными крючком скатерками и салфеточками, стерильная чистота привычной бедности — и огонь неизлитого окровения!

— Георгия Владимировича? Как же мне его, супостата, не знать! Он меня сына лишил, он во всем виноват! Вы записывайте, записывайте, я вам все расскажу…

И такого порассказала, что даже Нонна уже не могла понять, на каком она свете. Во всяком случае, вернувшись к ночи домой, она напоминала матроса Железняка только фамилией, а отойдя ко сну, сама показалась мне подкидышем.

Я прослезился.


***

Аврора, утречка богиня, вернула все на круги своя — Нонна проснулась побольшевистски бодрой и решительной.

И не зря! В тот день ей предстоял последний и решительный бой со Стеблюком, для чего она и вызвалась сопровождать бывшую Фердыщенко к бассейну железнодорожников. Та собиралась вырвать сынишку из рук супостата — на майские праздники. Каждый раз свидание давалось ей с боем, и потому она хотела поддержки. А Нонна хотела вырвать другого ребенка, и потому две воинственные женщины объединились в группу особого назначения.

Как ни пытался я объяснить жене, что она поступает совершенно по-идиотски, ничего не получилось. Она даже не позволила мне подстраховать ее! Слава Богу, на «сутках» в тот день оказался Сказкин, и я застал его своим звонком.

Он— то и съездил к бассейну, обеспечил прикрытие прессы и оказался свидетелем драмы. Его телефонные показания дышали мне в ухо восторгом щенка, впервые побывавшего на настоящей охоте.

— Он наложил в штаны! Пока они с бывшей за пацана рядились, Стеблюк еще в норме был, привык, видать. А когда твоя налетела — тут он взбесился! Думал на крик взять. Я уж выдвигаться стал поближе, ствол тянуть, да смотрю: тетки вдвоем налетели, будто он их цыплят тащит! Маски-шоу!

— И что, дальше-то что?

— Да съели они его, говорю. Эта Фердыщенко с пацаном убралась, счастливая — «бабе цветы, детям мороженое», а твоя села к Стеблюку в его «паджеро».

— И ты ее с ним отпустил?

— Да ладно ты, Отелло! Вышла она через пять минут да к метро пошла. Жди дома и не забудь отзвониться. Помнишь, кто там чем красен?

Это я помнил. И когда живехонькая Нонна вернулась домой, я жаждал просто информации. Как это ни грустно признавать, работа затягивает и калечит.

К Нонне это не относилось.

— Модестов, твои шансы растут!

Я прижала этого Стеблюка к его «паджеро», и он запищал, как паршивый пейджер. Он просто заберет свое заявление, если мы оставим его в покое, и девочка — наша!

— И чем же ты его так напугала?

— Мальчиком, конечно. Отдать сынишку своей полоумной жене Стеблюк ни за каких чужих девочек не согласится.

Я, конечно, читал о всесильных инстинктах, но не думал, что это так близко к правде. Нонна, возлежащая сейчас в кресле с чашкой кофе, счастливая и довольная собой, час назад шантажировала затравленного самца. Причем используя его самку и детеныша! Думаю, в тот момент матроса Железняка признали праведником. А меня бросил на землю телефонный звонок.

— Мишка! Давай сюда!

— А что, Слава, новый подкидыш явился? От Клинтона с Моникой?

— Да езжай, говорю, у нас тут сам Кряквин объявился!

Это для выходного дня было уже слишком.


***

Я, конечно, знал, что коммунист Кряквин прибыл на родину себя и революции в день солидарности всех трудящихся. Существовала и гипотетическая возможность, что ему доложили о сенсационной публикации в «Явке с повинной», где говорилось о похожем на него распространителе младенцев.

Но даже в сильнейшем гневе этот любитель сигар, по моему разумению, не явился б в какое-то там РУВД разбираться. Ну не похоже это на него! Так уговаривал я себя по пути к «Нарвской». Честно признаюсь, уж и жалел я, что ввязался в этот «Кошмар на улице Стачек».

Сказкин и его коллега Володя Баксов сидели в своем кабинете вдвоем. Но запах сигар еще витал в воздухе!

— Ну что, Паганель, достукался?

Что так долго ехал-то? Штаны не пускали?

— Постой-постой, не доводи человека. У него ж сейчас очки упадут, и тебе, Сказкин, за них теперь и не расплатиться. Без премии-то!

Этот Володя все-таки тонкий человек.

Он и росту не такого громадного, и прическа у него не бандитская, и костюм приличный, не говоря уж о галстуке.

Галстука Сказкин, наверно, отродясь не носил, а если и носил, так и то — пионерский! Володя совсем другой человек. Да.

И лишь Славкин хохот прекратил это пение Лазаря в моей трепещущей почему-то душе. Они смеялись, как павианы, минут пять, и этого мне вполне хватило, чтобы развалиться на диване в ожидании пояснений. От старого кожаного монстра сталинских еще времен, припертого в угрозыск из канцелярии суда, исходило нечто психотерапевтическое. «Надо будет рассказать об этом эффекте жене Спозаранника», — подумал я, и имя начальника привело меня в окончательное равновесие.

— Ты что, поржать меня сюда пригласил? Или Первомай отметить?

— Нет, это тебя Кряквин приглашал, вернее, требовал. Подать сюда, говорил, этого Мусоргского, я его сигарой пытать буду!

— Так что, на самом деле был?

— А вот полюбуйся.

И Славка протянул мне целую пачку полиграфической продукции, причем отменного качества изделий. Листовки, буклеты, газеты, визитки блистали глянцем и рябили российским триколором, а светлый образ спикера просто влезал в душу. Его то ласковый, как у дедушки Ленина, то суровый, как у Дзержинского, то лукаво не наш, как у Черчилля, — его взор достал меня даже на чудодейственном диване. Я понял, что Кряквин был здесь, и завтра же мне придется беседовать с нашей адвокатшей. Кряквин был мне абсолютно по барабану, а вот встреча с Нюрой Лукошкиной была барабанной дробью по мне — проверка на юридическую чистоту материалов, которую она проводила, давалась мне всегда с трудом. Я уже представил, как она препарирует каждое слово в моей поганенькой сенсационной заметке, репетируя мои объяснения в суде, куда меня обязательно притянут обиженные публикацией «герои». Мне захотелось в оркестровую яму. Немедленно.

— Не дрейфь, Самуилыч, Кряквин здесь был только проездом. Его уж и след простыл.

Но Слава был чудовищно не прав.

Едва он закрыл рот, как дверь отворилась и в кабинет величественно вплыл сам Кряквин.


***

— Здрасьте…

Немая сцена грозила затянуться, но Сказкин вдруг встрепенулся, как-то даже приосанился и вообще сел по команде «вольно».

— Чем обязаны, гражданин? Документик с собой имеете? Или шли мимо, еще одного подкидыша занесли?

— Добрый день, коллеги. Документы мои в полнейшем юридическом порядке, и паспорт, и удостоверения, и тому подобное. Я же к вам по серьезному делу, вернее, к Владимиру Николаевичу мне посоветовали обратиться.

Посетитель, вылитый Кряквин, только посуше и помоложе, не обращая внимание на грубость Сказкина безошибочно потянулся к Баксову. Прям-таки «моряк моряка видит издалека»: костюмчик, проборчик, манеры. Вот голову дал бы на отсечение, у этого сликерского двойника образование тоже юридическое, как у Володи, а не милицейское, как у Славки. Но Сказкину до того дела нет, он сразу просек, что клиент явился по все той же басне с подкидышем, и твердо настроился получить с неизвестного пока еще гражданина исчерпывающую информацию. Но посетитель желал говорить только с себе подобным, и нам пришлось из кабинета выметаться. Сказкин отправился дежурить дальше — в кабинет к своей начальнице Юрьевой. А я, естественно, отправился под марш Мендельсона за ирландским. Такой день грех было не отметить!

Еще спускаясь по лестнице, я заметил в окне на площадке, как напротив ментовского подъезда прохаживается туда-сюда интересная дамочка. Дамочка сама по себе так себе, но вот Мендельсон мне подсказывал, что она тут неспроста отирается. А едва я глянул на нее поближе, как уверился полностью — это она! Не Беатриче, прости меня Нонна, а гораздо лучше — мать подкидыша! Опять-таки законнобрачная, прости.

Осознав свое открытие, я начисто забыл об ирландском и все свои помыслы направил на то, как бы мне поудобней подъехать к мадам. С одной стороны, она пребывала в состоянии явного ступора, с другой лже-Кряквин мог вернуться с минуты на минуту. Она пришла с ним — в этом я нисколько не сомневался. Не сомневался я и в том, что молодка, а было этой светлой шатенке на вид лет двадцать, продала ребенка богатенькому Стеблюку! Как пить дать продала, но моя Нонка спутала все их гнусные картишки. И двух часов не прошло после наезда внучки героического матроса на крутого джиппера, как вся шайка уже здесь: и дутый Кряквин, и предприимчивая мамаша. А самое главное — я здесь!

— Вы, наверное, в отдел по розыску пропавших без вести пришли? По поводу девочки, как я понимаю? Не волнуйтесь, не волнуйтесь, ваш друг сейчас как раз разговаривает с оперативником.

— А вы тоже…

— Нет, я журналист. Просто оказался случайным свидетелем и, кстати, готов вам помочь. Вы ведь хотите вернуть дочку, так? Это, скажу вам, непросто, но вполне возможно. У вас бумаги на девочку есть?

Не скрою, рисковал я отчаянно. Мамаша могла просто-напросто послать меня куда подальше, а ее друг, не будь дурак, — закрыть ей рот, припрятав в укромном месте. И тогда никакой информации я больше бы не получил, а розыскное дело закрылось бы для нас накрепко, несмотря на знакомства и связи. Всю дешевую фантастику при этом все равно смоет, но и доказать факта продажи не удастся, все представят в виде невинной шутки. Ребенка мамаше, конечно, вернут, тут Нонка может не обольщаться, но и «Явке» нашей из этой истории больше ни черта не выжать.

И все же скрипки пели не зря — мадам клюнула. Без своего опекуна она, видимо, чувствовала себя неустойчиво.

«Гипнотизирует он тебя, что ли, или на дрянь какую подсадил? Прямо зомби!» — так размышлял я, переводя взгляд с мутных глаз несостоявшейся мамаши на смятую бумажку из роддома, выданную для детской поликлиники по месту жительства Счастливой И.О. и ее дочери Счастливой же России. Оказалось, никаких других бумаг на ребенка у этой Ирэн, как она себя назвала, нет, да и имеющаяся оказалась в сохранности лишь потому, что затерялась среди вещей. Справку для регистрации ребенка в загсе, ту, по которой выписывают свидетельство о рождении и что удостоверяет ее материнство, она уничтожила. Потому что «Георгий Владимирович так сказал»!

А мозаика в моей голове постепенно складывалась во вполне ясную картинку.

Стеблюк приходил к Жадновской с Георгием Владимировичем, его же назвала супостатом и бывшая Фердыщенко — значит, он и сидит сейчас у Баксова! Этот обаятельный спикерский двойник все и провернул: ребенка купил, Жадновскую подмазал, чтобы Стеблюк стал официальным опекуном, а историю с Кряквиным из артистизма придумал! Бывают такие творческие натуры…

А тем временем эта натура уже выплывала из дверей РУВД.


***

Но поближе познакомиться с великим комбинатором мне так сразу не удалось. Он высокомерно и неприязненно окинул меня нездешним своим взором и, взяв Ирэн под локоток, повел ее обратно к двери наверное, сдаваться.

Да я и не особенно-то к тому стремился. Все было ясно, и нужно было лишь добыть подтверждение в роддоме.

Если Ирэн родила ту самую девочку, то дальнейшая цепь событий прояснялась окончательно: младенца передают Стеблюку, тот привозит мнимого подкидыша в опеку, там заинтересованная Жадновская оформляет ребенка и заодно заявление от хорошего парня, который как увидел малышку, так понял — ребенку нужен именно он. Все просто.

А всякие там Кряквины и прочие официальные лица — не больше чем комедия ошибок, которую из веселости характера затеял господин стряпчий, Георгий Владимирович. И если бы не та дурь, а также нежелавшая рожать журналистка, то комбинация с блеском бы реализовалась.

Получив в тот же день все необходимые сведения, усталый, но довольный, я вернулся к семье. Дениска гостил у Нонкиных родителей, она сама что-то настукивала на своем допотопном «386-м», поэтому обстановка была почти рабочей. Но все же я не очень хорошо представлял себе, как она отреагирует на крушение надежд. А вдруг она заплачет? Плачущей Железняк еще никто никогда не видел, и неизвестно, как ее успокаивать. Мне мерещились видения крокодиловых слез вперемежку с зубастой яростью. Представить себя ветеринаром, входящим в клетку больного зубами зверя, я не мог. И Мендельсон, конечно же, помалкивал.

— Дорогая, ты не хотела бы сходить сегодня в филармонию?

— Любите ли вы Брамса? Слушай, Модестов, когда ты мне это предлагаешь, это ничего хорошего не сулит. Что стряслось?

— Да что, любимая, ровным счетом ничего. Просто хороший концерт, а тебе надо как-то отвлечься. Слишком много работаешь.

— Ну ладно, ладно. Гадость, я думаю, ты мне все равно скажешь, а с культурным досугом у нас действительно проблемы. Я готова!

Заслуженный коллектив республики давал в тот день Девятую Бетховена с японским дирижером и совместным японо-российским хором. Как это ни удивительно, мою суженую так прохватила «Ода к радости» в финале, что ее было просто не узнать. Ей-богу, вместо гражданки Железняк аплодировала с сияющими — не с горящими от энтузиазма — глазами вполне Модестова жена.

Она и напевала ту знаменитую тему, и поводила пальчиками, и возносила к люстрам на особо улетных местах мечтательный взор — словом, я был очарован. И начисто забыл о подкидыше.

Более того, мы оба не вспоминали о чужом дитяти после концерта, когда разгуливали вполне уже белой ночью по прозрачному Петербургу. Я совершенно предосудительно предавался песнопениям и подражаниям оркестрам и инструментальным ансамблям, чему бездумно способствовала, как могла, и Нонна. И вконец разгулявшись, с бутылкой шампанского в руке, я пропел своей возлюбленной на скамейке в Таврическом саду целый букет оперных комплиментов. Не скрою, меня посетило небывалое вдохновение, я искрился нежнейшими акцентами, переливался тонкостями интонаций, играл голосом на грани фальши и гениальности. И не родилась еще в мире женщина, что устояла бы перед столь соблазнительным обожествлением и божественным соблазном!

Не устояла и гражданка Железняк.

Боже мой, на скамейке в глухом углу сада под чириканье и свист гнездящихся в свежей зелени кустов птиц — это было безумие! И без всяких там «маленьких штучек» — от любви не предохраняются.


***

А наследника я скоро получу. Месяцев через пять, я думаю. Так же считает и врач моей благоверной, которая в свободное от пребывания сотрудницей Агентства Ионной Железняк время вяжет умопомрачительные чепчики и носочки. Как и подобает госпоже Модестовой, ожидающей крепенького младенца.

Но знали бы вы, что этой идиллии предшествовало! Малышка Россия, которую я посчитал жертвой мерзкой детоторговли, оказалась заложницей еще более дикой аферы. С экстрасенсами, астрологами и прочей бредятиной. И если бы не женская солидарность и окрепшее материнское чутье моей благоверной, неизвестно еще, чем бы все это закончилось.

А ведь после того, как оперативники познакомились с Ирэн и ее поверенным Георгием Владимировичем, дело казалось без пяти минут закрытым. Мамаша нашлась, ребенка забрать готова, а больше ни к кому претензий и быть не может. Никто младенца не похищал, Ирэн добровольно и бескорыстно передала его адвокату, который здоровью девочки не угрожал, прокатил только на машине друга — какие претензии? А что опекунство на Стеблюка оформить хотели, так это просто идея такая оригинальная, за идеи у нас не сажают. Тем более они с Ирэн даже заявление в загс подали, вот.

Но не тут-то было! Как твердо усвоили мы со Сказкиным за остатками ирландского, была в этом деле какая-то дурь. И даже не в мамаше она сидела, а в болтовне этого адвоката. «Ты представляешь, он мне все про идеи какие-то парил, мол, это у них не просто так, мол, скрываются тут чуть ли не государственные интересы! кипятился Славка. — Всего, говорит, вам сказать не могу, но дело у нас в полнейшей шляпе». Бедняга не мог взять в толк, какие такие высшие интересы у этого надутого индюка могли быть, кроме как заработать да девчонку охмурить.

Но оказалось, еще как были. Ярость обманутой Железняк, потухшая, впрочем, при первых признаках «интересного положения», оказалась необычайно результативной. Нонка решила удостовериться в существовании «биологической», как она с презрением выражалась, матери — и преуспела. Уже через пару дней были найдены родственники заблудшей девицы, а вместе с ними и новые удивительные подробности. Оказалось, что Ирэн вовсе и не Ирэн, а Лариса, да и фамилия вместе с отчеством у нее «в миру» совсем другие! То же самое творилось и с ФИО двух других участников истории с мнимым подкидышем — они менялись и стремились к счастливому единству. «Модестов, ты что-нибудь в этой хиромантии понимаешь?» вопрошала вечером Нонна, окруженная детьми и зверями, а я лихорадочно соображал.

"Конечно, Ирэн совершенно искренне считает, что участвует в великом эксперименте. Она вовсе не «суррогатная» мать, как мы думали, а мать идейная!

И ребенка отдала для этой аферы с опекой только потому, что верила в пользу и правоту дела", — так с трудом продвигался я в поисках смысла. Пока не грянул в башке Мендельсон!

И тогда я все понял. «Самуилыч, — сказал я себе. — Паганель хренов! Считать, что ли, разучился?» Именно — тут надо было считать. Случилось это чудесное событие абсолютно случайно. Блуждая зачем-то по Дому книги в полной прострации, я уперся своим тупеньким взором… в Георгия Владимировича. Он стоял у полки с эзотерической литературой и листал какую-то книгу совместно с мужичком совершенно сумасшедшего вида: с зеленоватыми волосами водяного, того же происхождения кожей и горящим при этом взгляде. Единомышленники так упоенно ворковали, что совершенно не заметили моего интереса. А интерес был полностью удовлетворен: я увидел название книги и глаза стряпчего. Это были глаза фанатика.

Тому взгляду и поверила Лариса-Ирэн, он внушил ей убеждение, что нужно помочь великому Георгию Владимировичу. Нужно родить и отдать ребенка под опеку еще одного посвященного — чтобы обкатать механизм появления на свет «истинно свободных» людей.

Девочка Россия должна была стать первой из них — не знающих своих родителей, свободных от обременительного родства, от всех обязательств и нудного воспитания свободных. Так говорил Учитель.

Он и в Доме книги толковал со своим собратом о счастье и свободе. С книжкой под названием «Нумерология»! Эта самая книжка, как я потом убедился, утверждала, что счастье людям должны принести правильно подобранные имена и даты рождения. И Георгий Владимирович в это верил. Следуя старику Пифагору, он все высчитывал и приводил в соответствие с магией чисел. Наука эта знает смысл любой цифры, а свой номер имеет и каждая буква ФИО. Будучи человеком необычайных способностей, он убедил поменять несчастливые имена-фамилии-отчества Ирэн и Стеблюка, и все трое они стали Счастливыми. К символу счастья, цифре "9", подогнали посвященные и суммы цифр в датах своих рождений. По паспорту, как положено, благо законом эти процедуры вполне урегулированы. Поменять ФИО должны были и другие избранные, из которых главный Счастливый предполагал создать элитный клан. Кстати, Кряквин Владимир Владимирович, всякие там шишки из ФСБ тоже рисковали получить соответствующее приглашение — а в воспаленном сознании Учителя уже давно получили. Их он видел крестными отцами России!

Слежка за «Великим и Ужасным» лишь подтвердила мои подозрения: нумерологи посетили пару магазинов с эзотерической литературой и надолго скрылись за дверью астрологического салона «Кассандра». С этими ребятами все было ясно! И когда дома я просчитал с благоприобретенной книжкой все перемены имен и дат, а потом показал расклад Нонке, она, наспех облобызав мое темя, стала искать на бедре маузер:

«Убью психа на месте!» Маузера там, слава Богу, не нашлось, но соображениями насчет психа мать моего будущего ребенка таки постреляла. Первые залпы ее публицистического и материнского оружия были обрушены на опекунских чиновников — они твердо усвоили, что ребенка в руки сектантов отдавать нельзя и только суд защитит младенца. Другие удары пришлись на Ирэн. Вместе со Сказкиным они упорно сбивали с несчастной «нумерологическую» программу. А это был тот еще магический приворот!


***

Словом, история приключилась занимательная. Георгий Владимирович наш оказался человеком нездоровым, чрезмерно увлекшимся открывшимися стране эзотерическими знаниями. А из всей этой чертовщинки появилась вполне реальная пухленькая Россия, не ведающая своих злоключений.

И чем же, спросите, сердце успокоилось? В итоге «биологическая» мама сумела с помощью Сказкина и Баксова доказать в суде свое право на дочку — в обмен на обещание никогда больше не видеться с обоими господами Счастливыми. Иначе, по словам Сказкина, из этого нумерологического дурдома невозможно было выбраться. И как уж там удалось суровому оперу вывести юную мать из прострации, мне неизвестно. Возможно, кроме моей супружницы, ему помогла и жена Спозаранника, без вмешательства которой в этой фантасмагории было не разобраться.

Недаром же на Западе психотерапевты давно стали членами любой мало-мальски здоровой семьи. У нас это пока одна семья Спозаранников, но дело благодаря истории с мнимым подкидышем тронулось.

На днях Лариса вернула свою прежнюю, девичью, фамилию. Нет смысла называть ее, потому что скоро фамилию придется снова менять — на Сказкину. Славку на свадьбе я надеюсь увидеть в галстуке. Пора уж остепеняться, семейный все-таки человек, жену и дочку имеет. А своего биологического отца Россия, будем надеяться, так никогда и не узнает.

ДЕЛО ОБ УРАНОВОМ КОНТЕЙНЕРЕ-2

Рассказывает Андрей Обнорский

…Я ошибся. История не окончилась, она получила продолжение. Неожиданное, трагическое и — как ни вульгарно это звучит — несколько сатанинское.

Уже прошел август… страшный Август-2000. И осень шевельнула журавлиными крыльями. Из отпусков вернулись господа депутаты Думы. Видного предпринимателя Быкова А. по решению суда выпустили из тюрьмы… Чего, действительно, держать в застенках нормального человека? За него поручились уважаемые люди… М-да…

Борис Абрамыч решил передать принадлежащие ему сорок девять процентов акций ОРТ группе «творческой интеллигенции». Вот пример подлинного высокого благородства! Патриотизма. Альтруизма. Подвижничества.

Олимпийская сборная России получила благословение президента и убыла в Австралию. А сам президент — в Японии. Стрелка у него забита с ихним паханом, хотят тему перетереть насчет Курил.

…Со дня задержания в Выборге прапорщика Смирнова прошло более двух месяцев. У меня уже отросли волосы и усы. Сотрудники ФСБ слово сдержали и дали мне информацию о хищении урана с объекта ядерного комплекса России в Вологодской области. Впрочем, информация оставалась нереализованной — меня попросили не писать об этом деле до окончания следствия… Пришлось ограничиться короткой заметочкой в июльском номере «Явки с повинной».

Итак, урановый прапорщик сидел в «Крестах». В Вологде был арестован его подельник. Теперь ими занималось следствие. А я… я занимался другими делами, благо их хватало.

Однажды утром в мой кабинет ворвался Володя Соболин. И с порога заявил: бомба!… Ну это нормально. У Соболина всегда — бомба. Иногда супербомба. Иногда — мегабомба.

— Что на этот раз? — спросил я. — Депутат ЗакСа обстрелян из водяного пистолета? Бомж насмерть загрыз бультерьера? Семидесятипятилетняя пенсионерка пыталась совершить ограбление банка?

— Захват заложников вооруженной группой.


***

Вот так для меня началось продолжение урановой темы. Впрочем, в тот момент я, разумеется, об этом не догадывался.

— Захват заложников вооруженной группой, — сказал Володя.

— Где? — спросил я. Вполне возможно, что заложников захватили в Чечне, Таджикистане, Сиднее или Лондоне… Но взволнованный голос Соболина подталкивал к другой мысли: здесь, у нас.

— В частной клинике на Египетском проспекте.

— Подробности: кто? Чего хотят? Есть ли жертвы?

— Пока ничего нет, шеф. Сам только что узнал… еду туда.

— Откуда информация, Володя?

— Мой источник из РУБОПа подкинул.

— Понятно, Володя… действуй. Держи нас в курсе.

Окрыленный Соболин улетел, а я остался. Если информация подтвердится… если подтвердится — действительно бомба! Еще совсем недавно непривычные для нас слова «захват заложников» стали реальностью. Почти ежедневной… Но все-таки довольно далекой от Санкт-Петербурга. Захваты происходили в «горячих точках», в ближнем или не очень ближнем зарубежье. А у нас — тишь, гладь и почти что благодать.

Нет, конечно, и у нас было кое-что.

От громкой истории с Мадуевым до полуанекдотических случаев с шизофрениками. Но все это уже вчерашний день, об этом позабыли и пресса, и обыватель… А тут — захват медицинского учреждения вооруженной группой. Чем-то знакомым повеяло, вспомнился 95-й год.

Буденновск. Рейд Басаева.

Бред, подумал я. Здесь не Буденновск, а Санкт-Петербург. И год не 95-й, а 2000.

И тут же сам себе возразил: ну и что? Что изменилось? Точно так же идет война в Чечне. Точно так же мы раз за разом оказываемся не готовы к ударам в спину: Буйнакск, Москва, Волгодонск в прошлом году… переход под Пушкинской площадью в этом.

И — голос Черномырдина: хотели как лучше, а получилось… А что получилось?

Неужели чеченская война вошла в Питер?… Я задавал себе этот вопрос, не зная, что уже через несколько минут получу на него ответ. Отрицательный, но легче от этого мне не станет.

Неужели, думал я, чеченцы? Неужели ко всем тем бедам, которые выпали России, добавится еще одна?… Постыдная и унизительная для города, который выстоял даже в блокаду… Верить в это не хотелось.

Мои сомнения прервал телефонный звонок.

— Полковник Костин, — доложила Оксана. — Соединять?

— Соединяй, — ответил я.

В трубке пиликнуло, и я услышал голос начальника службы БТ:

— Здравствуйте, Андрей Викторович, Костин беспокоит.

— Здравствуйте, Игорь Иванович. Рад вас слышать.

— Боюсь, что радуетесь вы преждевременно… Вы сильно заняты?

— Ну вообще-то занят… Что-то случилось, Игорь Иваныч?

— Случилось, Андрей, случилось…

Крайне неприятная хреновина случилась.

— Вы про события на Египетском?

Костин немного помолчал, потом сказал:

— Вы очень информированный человек, Андрей Викторович.

— Но не настолько, как вы, Игорь Иваныч.

— Иногда у меня возникают сомнения по этому поводу… Но давайте не будем терять время, Андрей. Итак, вы уже в курсе того, что произошло. Подробности знаете?

— Нет, — честно ответил я, — пока не знаю.

— Хорошо. Если сейчас к вам подскочит Виктор Михалыч Спиридонов — найдете время поговорить с ним?

— Да, обязательно найду.

— Отлично, — сказал Костин мне и, оторвавшись от трубки, в сторону:

— Езжай, Михалыч, тебя ждут. — И снова мне:

— Через десять минут Виктор Михалыч будет у вас.

— Понял. Жду. Скажите мне только одно, Игорь Иваныч…

— Да?

— Это… вайнахи?

— Нет, Андрей, это снова «лейтенант Смирнов».

Я, признаться, оторопел.


***

Спустя десять минут подполковник Спиридонов вошел в мой кабинет. Как всегда подтянут, собран, энергичен. После приветствий, после дежурного: «Кофейку?» — «Спасибо, с удовольствием», — Виктор Михайлович перешел к делу. Он потер лоб правой рукой и сказал:

— Андрей, ситуация весьма нехороша, и, возможно, нам придется снова просить вас о помощи.

— Если я чем-то могу…

— Вероятно, сможете.

Спиридонов на несколько секунд умолк, посмотрел мне в глаза, и я увидел, что передо мной сидит очень усталый человек. Замотанный, задерганный, обеспокоенный. «Подтянут, собран, энергичен», — имидж, положенный сотруднику ФСБ так же, как галстук и строгий костюм… А за всем этим кроется огромная работа, хроническая нехватка времени, стресс. Раз в год — 20 декабря — пресса и ТВ говорит о чекистах несколько (весьма немного) теплых слов. Остальные 364 дня в году мы слышим только обвинения в адрес «этих наследничков Дзержинского»…

— Вероятно, сможете… Дело в том, Андрей, что около полутора часов назад частную клинику, специализирующуюся на лечении нервных болезней, захватили подельники нашего друга Смирнова-Козырева.

— Требования? — спросил я, но ответить Спиридонов не успел — в кабинет вошла Оксана, принесла кофе…

— Требования? — сказал Спиридонов, когда Ксюша вышла. — Да вы, наверно, уже и сами догадались.

— Освобождение Смирнова, деньги и самолет, — предположил я.

— Да, — кивнул Виктор Михайлович, помешивая кофе. Сахар он положить забыл. — Все именно так. Только не самолет, а вертолет.

— Хорошо… но чем могу помочь я?

— Возможно, ваша помощь не понадобится, но мы прорабатываем все варианты. Одно из требований бандитов, о котором я не упомянул — заявление для прессы… Они хотят пообщаться с одним нашим журналистом и одним западным. Понимаете мою мысль?

— Кажется, понимаю, — ответил я. — Я готов.


***

Захват клиники произошел около половины двенадцатого. В стальную дверь, снабженную телекамерой, позвонил респектабельного вида мужчина. Медсестра в приемной справилась через систему связи о цели визита. «Для консультации», — ответил визитер. «Вы записаны?» — спросила сестра. «Нет, — ответил он, — не знал, что нужно записываться…» — «Зайдите, я вас запишу», — ответила сестра и нажала кнопку дистанционного замка.

Стальная дверь, которую можно «открыть» только зарядом тротила, распахнулась. Меня всегда эта отечественная черта умиляла: сначала человек ставит стальные двери, заморские запоры, глазки и прочее, а потом запросто открывает на магические слова «сантехник», «участковый Сидоров», «сбор подписей в поддержку кандидата Засранцева»… Спрашивается: зачем ты стальную дверь-то ставил?

Вопрос, разумеется, риторический.

Сестра впустила визитера. Он вошел, вежливо поблагодарил… а потом направил на медсестру револьвер («Пистолет, — рассказывала медсестра, — большой и черный… мне стало очень страшно».), а потом он сказал: «Там, на лестнице, ждут еще двое… пациентов. Отворите им, пожалуйста». Но медсестру парализовало от страха. Она сидела белая, как ее накрахмаленный халат, и не могла пошевелиться. И тогда он заорал: «Открывай! Открывай, сука! Кому я сказал? ОТКРЫВАЙ, СУКА! ПОРВУ!…» Ствол пистолета (большого и черного) мотался перед лицом, а тот («Псих, псих! Сволочь!») орал: «Открывай, сука! ПОРВУ!»

«На крик в коридор выскочил доктор Гольдман… и тот увидел его и выстрелил в потолок… посыпалась штукатурка… Тогда я опомнилась и нажала на эту проклятую кнопку. Дверь открылась, влетели еще двое. У них тоже были пистолеты. А уже появлялись из кабинетов врачи и больные… Кто-то кричал. Было очень страшно. И эти тоже кричали… Бегали… выгоняли всех из кабинетов… Один больной лежал под капельницей. И его тоже выгнали в коридор и положили на пол. Они всех положили на пол. Понимаете? Они психи и всех убьют!»

— Похоже на басаевский вариант, — сказал я.

— Да, — согласился Спиридонов, — похоже. Вот только силенок у них маловато, и они выбрали объект, который им по зубам. На момент захвата в клинике находились двое врачей, две медсестры и трое больных.

— Почему сестра назвала их психами? — спросил я.

— Интересный вопрос… мы тоже его задали. Конкретно она ответить не может. Но у нее сложилось такое впечатление. Оценка, разумеется, субъективная, да еще сделанная в стрессовом состоянии, но она настаивает. Клиника, между прочим, специализируется на нервишках…

— Понятно, — сказал я, хотя на самом деле все было непонятно. — А что было дальше?

— Дальше они обрезали все телефоны, кроме одного. Обыскали весь персонал и больных на предмет мобильных и после этого сделали звонок по «02». На пульте ГУВД звонок зафиксирован в 11.36. В 11.48 взвод ОМОН заблокировал здание. Около подъезда обнаружили заплаканную медсестру с гранатой.

— С гранатой? — переспросил я.

— Именно так, Андрей. Ей вручили листок бумаги с машинописным текстом требований. Дали гранату, велели передать, что такого добра у них много, и выставили за дверь. Сказали: дождешься ментов.

— Хорошее начало.

— Куда как хорошо, — ответил Спиридонов. Нетронутая чашка кофе так и стояла на столе. Подполковник серьезно посмотрел на меня, сказал:

— Понимаешь, Андрей, ситуация сложилась гнусная. Сейчас в помещении клиники находятся шестеро заложников и трое вооруженных бандитов. Возможно — психи. Во всяком случае, их поведение неадекватно.

— Со слов медсестры?

— Не только… С ними уже выходили на телефонный контакт и наши переговорщики, и представители губернатора. Все отмечают некую неадекватность.

— А конкретней? В сложившейся ситуации бандиты, естественно, взведены, можно сказать: на грани истерики.

— Да, Андрей, именно так… однако переговорщики — люди опытные, все нюансы поведения они учитывают. И тем не менее отмечают некий внутренний напряг террористов. Вообще, доложу я тебе, эти ребята производят довольно странное впечатление… С одной стороны, их действия выглядят весьма обдуманными и, я бы даже сказал, профессиональными. Они предусмотрели вероятность наличия у заложников сотовых телефонов. Они очень хорошо выбрали объект — наши спецы говорят, что штурмовать помещение клиники очень трудно… и, наконец, они предусмотрели психологическое воздействие на власти: аналогия с буденновским инцидентом и давление путем демонстрации своего арсенала. Нате, мол, вам гранатку… нам не жалко, у нас много.

Костин замолчал, сделал глоток холодного несладкого кофе.

— А с другой стороны, — продолжил он, — поражает непрофессионализм. Их требования: мешок баксов, вертолет для полета в Финляндию и освобождение Смирнова-Козырева — абсолютно невыполнимы за два часа. Да и место расположения объекта — почти в центре города, в каменном мешке — ставит их в оч-чень сложное положение. Вертолет там посадить негде. До него потребуется ехать. Да и… вообще.

— А какую сумму они запросили? — поинтересовался я.

— Миллион долларов, — ответил, усмехнувшись, Спиридонов.

— Понятно. Ребяткам очень хочется получить бабки за краденый уран.

Точно. Ну что же, Андрей… едем?

— Едем.


***

Улица была перекрыта омоновскими автобусами с частыми решетками на окнах и с «мигалками». Кроме того, стояли автомобили милиции, ФСБ, «Волги» и «вольво» неведомых мне начальников.

Крутилась съемочная группа НТВ, уныло курил в сторонке Володя Соболин.

Спиридонов подогнал комитетскую «девятку» вплотную к автобусу.

— Проходим внутрь быстро, — сказал он. — Не стоит тут светиться. Я не могу исключить, что среди зевак нет сообщников бандитов.

Я был согласен с подполковником…

По крайней мере я — если бы мне довелось проводить такого рода операцию — непременно поставил на улице своего наблюдателя. Хотя навряд ли группа Смирнова обладает большим людским потенциалом. Трое — сам Смирнов, борец Вадик и еще один прапорщик из обслуги объекта в Вологодской области — уже сидят. Еще трое сейчас находятся внутри клиники… Ну не рота же их? Тем не менее Спиридонов прав — светиться нам ни к чему. Мы быстро прошли в автобус. Внутри сидели Костин и еще шестеро незнакомых мне мужчин. На столике работала радиостанция, лежали какие-то чертежи…

Я глянул на них мельком, понял: план помещений клиники.

Костин хмуро кивнул. Впервые я видел его таким озабоченным.

— Здравствуйте, Андрей Викторович, — сказал он, — присаживайтесь. Виктор Михалыч разъяснил вам суть проблемы?

— В общих чертах — да.

— В общих чертах, — повторил Костин, потом все-таки улыбнулся. — Ну ваше время еще не пришло… Но скоро, видимо, придет. А сейчас познакомьтесь с вашими партнерами.

Костин показал глазами на трех мужчин, что сидели в задней части автобуса.

У одного на коленях стояла сумка с профессиональной видеокамерой.

— Игорь, — сказал Костин, — вот вам ваш заморский коллега-журналист. Введите его в курс дела.

Один их мужчин дружески мне улыбнулся, я прошел в хвост автобуса и назвался: Андрей. Все трое моих «коллег-журналистов» тоже представились по имени. Мы пожали друг другу руки. Тот парень, которого звали Игорь, сразу начал «вводить меня в курс дела».

Значит, так, Андрей… ситуевина сейчас вот какая. В помещении шестеро заложников и трое вооруженных террористов. Возможно — наркоманы. Возможно — шизы… нервничают. Сильно нервничают. Брать их штурмом — нереально: дверь такая, что взорвать ее можно только вместе с домом. А на окнах они, похоже, ставят растяжки. Объяснять, что это такое, вам, наверно, не нужно?

— Не нужно, — кивнул я.

Игорь широко улыбнулся:

— Отлично… мне, собственно, уже сказали, что вы офицер… в прошлом. Имеете реальный боевой опыт в спецназе.

— Имею, — кивнул я.

Он снова улыбнулся:

— Полковник очень хорошо о вас отзывался. Сказал: Андрей — именно тот человек, который нам нужен… Офицер, спортсмен, а самое главное — журналист со знанием английского. А нам позарез нужен хладнокровный опытный человек, который сумеет изобразить западную акулу пера. Сумеешь?

— Сумею, — ответил я.

К нашему автобусу подъехали две «вольво» с крутыми номерами. Из одной вышли двое, из другой — один мужчина начальственного вида. Поднялись в автобус… Лица у приехавших тоже были начальственные, строгие. С Костиным они поздоровались за руку. Остальных проигнорировали, отделавшись общим кивком.

— Если нам придется идти в клинику, — негромко продолжал Игорь, — то действовать будем так… Ты — английский журналист, на куртку тебе — а курточка у тебя подходящая, натовская — повесим «ценник»: "Джон Смит из «Санди Тайме». Другой ксивы, извини, нет…

Будут требовать удостоверение — крутись, ври, мы поможем, отвлечем на себя. Мыто питерские журналисты, — Игорь улыбнулся, остальные тоже, — у нас с документами все в порядке. А ты крутись, заговаривай им зубы. Но если услышишь от любого из нас слова: «МИГ УДАЧИ», — падай на пол. Понятно?

— Собираетесь штурмовать? — спросил я.

— Вообще-то наша задача — разведка… А заодно мы должны попытаться успокоить этих ребят, дать им понять, что их условия уже выполняются. Но если обстановка будет складываться благоприятно для силового решения… то — «миг удачи». И тогда ты должен упасть на пол.

Больше ничего. Остальное мы сделаем сами. Понял?

— Понял, — ответил я.

Игорь и двое других моих «коллег» смотрели на меня внимательно, изучающе. Я отлично их понимал: скоро им предстоит войти в помещение, где засели трое отмороженных бандитов с пистолетами и фанатами. Войти без шлемов и бронежилетов. В себе, друг в друге, они были уверены… Костин ничего не сказал о том, кто эти парни, но я и так уже понял, что они офицеры «Града». И это их работа, они готовы ее выполнить… Но в довесок им дали совершенно незнакомого пижона, который когда-то где-то служил. И как себя этот хмырь — я то есть — поведет в критический момент, когда нервы напряжены, когда пальцы лежат на спусковых крючках… этого они знать не могут.

— Понял, — сказал я как можно спокойней. — Если услышу «миг удачи» — упаду на пол, мешать вам не стану… Все будет нормально, мужики.

— Ну вот и хорошо. Думаю, мы сработаемся, Андрей.


***

Переговоры с преступниками шли очень плотно, почти непрерывно. Через акустическую систему мы, находящиеся в автобусе, могли их слышать.

Чей— то голос, действительно нервный или «неадекватный», как сказал Спиридонов, врывался в салон с руганью и угрозами.

— Эй, ментяра, — говорил голос, — ты думаешь, что ты самый хитрый?

— Нет, Паук, — отвечал офицер-переговорщик, седой мужчина лет сорока, — я думаю только о том, как быстрее выполнить твои требования.

— Медленно думаешь, мент… Чтобы ты думал быстрее, я сейчас, пожалуй, займусь бабенкой… И ты поймешь, что я не шучу.

— Да, — отвечал переговорщик, — я знаю, что вы не шутите, но очень прошу вас этого не делать. Все ваши условия приняты… просто мы не в состоянии решить их в такое короткое время. Миллион долларов может выделить только Центробанк. Только по решению премьера. Но премьер сейчас за границей…

— Это не гребет! Захотите — найдете бабки… А сейчас хочешь послушать, как орет бабенка?

— Паук, — обратился к невидимому бандиту переговорщик, но в динамике послышались какая-то возня и потом истошный женский крик.

— Нет! — кричала женщина. — Нее-е-ет! Не надо. Не на-а-а…

Потом крик перешел в вой… Все в автобусе затихли. А женский голос звучал из динамика, бил по ушам, врывался в сознание страшно, нечеловечески.

Обтянулись и побелели скулы у полковника Костина. Ошеломленно раскрыл рот один из строгих начальников…

А вой все звучал. У меня непроизвольно сжались кулаки. Мы не знали, что происходит в клинике, всего-то в пятидесяти метрах от нас. Но происходило там что-то мерзкое, кошмарное… А мы ничего не могли сделать.

— Ну сделайте что-нибудь, — выкрикнул один из начальников.

Костин и офицер-переговорщик посмотрели на него. Он замолчал. А крик в динамике оборвался… перешел во всхлипывание, потом затих.

— Ну, слышал? — спросил динамик.

И засмеялся.

Я вспомнил строчки из заключения психиатрической экспертизы по Смирнову-Козыреву: "Повышенный уровень агрессивности, не развито стремление считаться с другими людьми, учитывать их права и намерения в своем поведении, выражена готовность к открытому агрессивному поведению, что сочетается с эмоциональной черствостью, дефицитом искренних эмоциональных отношений с другими людьми…

Для него характерна ригидность эмоционального аффекта: он долго и тяжело переживает даже незначительные обиды, в своих фантазиях проигрывает сцены убийства обидчика… Среди любимых фильмов: «От заката до рассвета», «Криминальное чтиво», «Пуля», «Прирожденные убийцы».

Строчки из заключения промелькнули в голове мгновенно… «Прирожденные убийцы».

— Слышал, ответил переговорщик. — Паук, я знаю, что вы решительные и волевые люди. Но насилие над заложниками может сильно осложнить решение вопроса… Мы хотим найти мирное решение, однако, если жизнь или здоровье заложников будет под угрозой, Москва может отдать приказ на штурм. Ты понимаешь меня, Паук?

— Ты, пидор, решил мне угрожать? Ты, мразь, угрожаешь МНЕ?

— Нет, Паук, ни в коем случае…

Я только боюсь острой реакции Кремля.

И прошу вас воздержаться от насилия.

В самое ближайшее время мы сможем дать конкретные ответы по всем пунктам… Как состояние женщины?

— Ничего с ней не сделалось, — неохотно ответил Паук после паузы, — пощекотали немножко… Вот что, мент, время идет. Даю вам полчаса. Все! Потом начинаю передачу заложников по кускам.

Паук отключился. В динамике зазвучали гудки отбоя. Переговорщик устало положил на столик микрофон. Некоторое время все молчали.

— Почему — Паук? — спросил я негромко у Игоря.

— Потому что они так подписались:

Паук, Оборотень, Негодяй — Усыновленные Дьяволом.

Вот оно что, подумал я, и вспомнил символ Бафомета на шее Смирнова-Козырева. Похоже, урановый прапорщик создал не просто группу, а какую-то секту. Бред! Но бред, превратившийся в реальность.

— Давайте обсудим ситуацию, господа, — сказал один из начальников. — Что реально мы можем предпринять?

Прошу высказаться сотрудников ФСБ.

Незнакомый мне мужчина в кожаной куртке ответил:

— Если понадобится, мои ребята возьмут клинику штурмом. Но жертвы как среди заложников, так и среди бандитов неизбежны.

— Вот вам и хваленый «Град», — желчно сказал один чиновник другому. — Супермэны! Ниньзи, понимаешь…

Мужчина в кожаной куртке посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. За него ответил Костин:

— «Град» готов выполнить задачу. Но условия таковы, что без жертв не обойтись. Более разумно выполнить хотя бы часть их требований и выманить таким образом из помещения. Тогда ситуация изменится, и, возможно, нам удастся задействовать снайперов.

— А что мешает вам сейчас задействовать снайперов? — спросил «желчный».

— Зашторенные окна, Валерий Вячеславович, — ответил Костин. — Иногда там мелькают люди, но мы не знаем, кто это — бандиты или заложники.

— В Англии, — сказал Валерий Вячеславович с заметным раздражением, — железно придерживаются принципа: никаких переговоров с бандитами, никаких уступок… И пожалуйста — там и захватов нет.

Костин переглянулся с «градовцем».

— А мы, блядь, все чикаемся, — продолжал раздраженно Валерий Вячеславович, — в гуманизм играем. Вот и результат.

— А все же, Валерий Вячеславович, — спросил Костин, — как скоро можно будет решить проблему с деньгами и вылетом вертолета?

Вместо «желчного» ответил третий чиновник, который до сих пор не произнес ни слова.

— Видите ли, Игорь Иваныч, — сказал он. — Проблемы решаемые. Но — фактор времени. Денежный вопрос будет решен в самое ближайшее время — им занимается лично губернатор. Думаю, что в течение часа деньги нам подвезут. С остальными — сложнее. Здесь задействованы такие организации, как МИД — без их участия невозможно согласовать вылет вертолета с бандитами в Финляндию. МИД готово вести переговоры, но почти наверняка финны откажутся… Но даже если удастся добиться согласия финской стороны, потребуется время, чтобы подготовить полет по линии МГА, то есть затребовать вертолет, экипаж, летные карты и согласовать маршрут полета с МО и ФПС… Все это требует времени. Согласны?

— Согласен, — кивнул головой Костин. — Но если мы выполним хотя бы денежное требование, мы уже сможем переломить ситуацию, убедить бандитов в том, что приняли их условия. Так, Николай Иванович?

— Бесспорно, — подтвердил Николай Иванович. Единственный из трех чиновников он держался спокойно. — Бесспорно… Деньги будут. Следующий момент заключается в том, что вопрос с освобождением из-под стражи вашего… э-э…

— Козырева, — подсказал Костин.

— Да, Козырева… благодарю… Так вот, освободить Козырева из-под стражи своим решением губернатор не имеет права. Потребуется решение Минюста и Генпрокуратуры. Это опять же потребует времени.

— В этом нет необходимости, Николай Иванович, — сказал «град овец». — Козырева вчера отправили в Вологду на следственный эксперимент. Пока вопрос будет решаться в Минюсте и прокуратуре, пока его этапируют обратно в Питер… Развязка наступит быстрее. Преступники — психически неуравновешенные люди, в любой момент они пойдут на крайность. Виктор Петрович («градовец» кивнул на переговорщика) подтвердит.

Все посмотрели на переговорщика. Тот кивнул и сказал:

— Пожалуй, да… Я не готов поставить диагноз, но могу с уверенностью сказать, что эти люди, по крайней мере — Паук, живут в отрыве от реальности. Об этом свидетельствует даже стиль их обращения и подписи — Усыновленные Дьяволом.

У Паука определенно истерические черты личности, повышенный уровень тревожности, выраженная эмоциональная неустойчивость… Многие внешние события он переводит на мистический уровень и придает им личностный смысл. Боюсь, что долго удерживать его от агрессии я не смогу.

Валерий Вячеславович фыркнул и бросил что-то типа: возимся с обыкновенными шизами. Николай Иванович вытащил пачку сигарет, достал сигарету, повертел ее в руках и снова сунул в пачку.

— Что мы можем предпринять сейчас, Игорь Иваныч? — спросил он Костина. — До прибытия денег…

— Можем провести разведку, — ответил Костин. — Эти… усыновленные… ждут журналистов.

— А у нас есть… журналисты?

— У нас есть журналисты, — сказал Костин.


***

Переговорщик Виктор Петрович позвонил в клинику. Сказал Пауку, что решен вопрос с деньгами… их уже пересчитывают и отгружают в банке. И еще он сказал, что прибыл журналист из «Санди Тайме». Я понял, что настал мой час. Если вы спросите, что я тогда чувствовал? — то я отвечу: растерянность.

— Перезвоню через пять минут, — сказал Паук переговорщику, — сообщу условия, на которых приму писак задроченных.

— Ты готов, Андрей? — спросил меня Игорь.

— Готов, — ответил я. Это была ложь: я ощущал себя совершенно не готовым.

Кажется, Игорь это понял. Он хлопнул меня по плечу и, улыбаясь, сказал:

— Все нормально. Главное помни:

«МИГ УДАЧИ», — и ты падаешь. Все!

Если «миг удачи» не приходит — просто берешь у него интервью. Мы — тележурналисты, работаем с камерой, а ты болтаешь. Лады?

— Лады, — ответил я.

Потом меня инструктировал переговорщик. Он объяснил, что ни в коем случае не следует задавать провоцирующих вопросов. Напротив, следует показать, что я считаю их выдающимися людьми, которые определенно произведут впечатление на западного обывателя. Намекнуть, что западный обыватель не любит насилия. Он уважает сильную личность, но не любит пролития крови невинных… В остальном — импровизация на ваше усмотрение, Андрей.

После этого все стали ждать звонка.

Время шло, но бандиты, Усыновленные Дьяволом, не звонили.


***

Время шло медленно. Они не звонили.

Зато позвонил Соболин, рассказал, что он пашет как пчелка и уже договорился с одним из офицеров «Града» об интервью… правда, анонимном. "Но — чистый эксклюзив, шеф! Тут, блин, оцепление.

Никого, блин, не пускают. Я единственный, кто смог прорваться…" — «Ты молоток, Володя, — сказал я. — Это, наверняка будет супербомба?» — «О, шеф, это будет мегабомба! Сто пудов!»

Разговаривая по мобильному, я видел, как Володя прогуливается по улице метрах в сорока от омоновского оцепления, прижимает к уху телефон… «Так ты проник внутрь оцепления, Володя?…» — «А как же, шеф! Я в эпицентре событий, рядом со снайпером, на крыше». — «Молодец, Володя, я тебя в приказе отмечу». — «О чем разговор, шеф? Не ради благодарностей или там… премий… работаем». — «Нет, Володя, и не спорь… будет приказ». — «Ну спасибо, Андрей». — «Да не за что. Вот выйдет приказ, тогда и скажешь спасибо».

Я убрал телефон в карман. Соболин тоже… Будет тебе приказ, Вова! Но сначала я познакомлюсь с текстом «эксклюзивного интервью». Вот бомба-то где!

И супер и мега… Сто пудов!

Сказать по правде, я даже был благодарен Соболину. Его звонок как-то снял напряжение. Я посмотрел на Володю сквозь густую решетку на окне омоновского автобуса… Будет приказ, будет. Жди.

И зазвонил телефон. Переговорщик снял трубку, в динамике раздался голос Паука:

— Я хочу говорить с англичанином.

Переговорщик вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами и подошел, по пути отодвинув плечом Валерия Вячеславовича. От такой наглости чиновник слегка оторопел… Извини, кореш, узковат проходец…

— Здравствуйте, — сказал я в трубку на довольно приличном русском языке.

— Привет, — сказал Паук на очень скверном английском. — Ты кто?

— Мое имя Джон Смит, я собственный корреспондент «Санди Тайме».

— А в КГБ у тебя какое звание, урод? — спросил Паук. Слово «урод» он произнес по-русски.

— Что есть урод? — по-русски же спросил я.

— Урод — это ты.

— Ол райт, урод — это есть я. А кто вы?. Представьтесь, пожалуйста.

— Меня зовут Паук, — снова перешел он на английский. — Я хочу сделать заявление для английской… даже для мировой прессы. Понял?

— Да, понял. Я готов к разговору с вами, мистер Паук.

— Готов он… урод, — пробормотал Паук. — Слушай меня внимательно, недоносок британский… Через три минуты ты должен стоять под дверью нашей твердыни…

— Вашей… что?

— У входа в больничку, урод чухонский. На пороге ада… Придешь один.

Когда прозвучали эти слова, офицеры «Града» быстро переглянулись.

— Джастин момент, — быстро сказал я. — Здесь есть русские коллеги-журналисты… тиви… они хотят брать интервью…

— Засунь их в свою английскую жопу, урод, Черчилль гребаный… Я и тебе-то не верю, а не то что «рюсским жюрналистам». Понял?

— Я только хотел сказать, мистер Паук, что…

— Говорить будешь, когда я тебе разрешу! Придешь один, перед дверью разденешься до трусов.

— Простите?

— До трусов! С собой возьмешь только диктофон. Все! Больше в руках — ничего. Понял?

Переговорщик быстро подвинул мне раскрытый блокнот. На страничке было написано печатными буквами: «Вы можете отказаться».

— Понял, мистер Паук… Я иду.


***

Я на секунду приостановился на подножке автобуса. Впереди лежала пустынная улица, маячили мощные фигуры омоновцев. Солнце висело за облаками слабенькое, блеклое. Из толпы зевак за оцеплением на меня оторопело уставился Володя Соболин… Сто пудов, Володя, сто пудов… Жди приказ… если, конечно, мистер Паук не очень голоден и не надумает приготовить из меня ужин.

Я шагнул со ступеньки на асфальт.

В спину мне смотрели мои коллеги-журналисты — офицеры «Града». Я пошел к старинной петербургской арке.

К одной из тысяч петербургских арок, которые так хорошо выглядят в кино и так непрезентабельно в натуре. Вперед, журналюга! Тебя ждет изысканная компания Паука, Оборотня и Мерзавца… нет, Негодяя. А мне они уже присвоили прозвище Урод… Мило, очень мило.

Позвольте представиться: Урод… оч-ч… приятно… Урод… оч-ч приятно.

Я шел по выщербленному асфальту, и арка эхом повторяла мои шаги… шлеп да шлеп… Урод идет брать интервью у сироток, усыновленных дьяволом. В заключении психиатра, проводившего экспертизу Смирнова-Козырева, идейного лидера сироток, написано: «У него не сформировано представление о ценности жизни как собственной, так и чужой. Другие воспринимаются функционально, как объекты для удовлетворения собственных импульсов и влечений. Представления об общечеловеческих ценностях не сформированы».

Интересно, насколько сильно «усыновленные» отличаются от своего лидера?… Я вспомнил крик женщины, которую «пощекотали»… Наверно, они отличаются не очень сильно.

Я вышел из-под арки. Передо мной лежал двор-колодец. Такой же, как тысячи других дворов, романтичных в кино и не особо приглядных в жизни. «Второй подъезд справа, — сказал офицер-»градовец", — третий этаж". Я поднял взгляд.

В щели между шторами белело лицо. Кого: Паука? Оборотня? Негодяя?

— Вы можете отказаться, Андрей, — сказал Костин. — Дело далеко не безопасное, и мы не имеем права вас использовать помимо вашего желания. Подумайте… никто вас не осудит.

— Пойду, Игорь Иваныч… познакомлюсь с сиротками.

— Вы понимаете, что, как только вы окажетесь внутри, мы уже ничем не сможем вам помочь?

— Понимаю. Но я, знаете ли, любопытен без меры. Схожу — познакомлюсь.

— Ну… удачи тебе.

Я пересек двор. У дверей на стене висела табличка: «Клиника профессора Болотовского». И другая, поменьше — «Клиника: третий этаж»… Зрасьте, я к профессору. Нервишки у меня, знаете ли… — А профессор, голубчик, занят. Вас примет его ассистент Паук. Как вас представить? — Скажите, пришел Урод. — Очч, оч-ч приятно, господин Урод.

Я взялся за ручку двери… заскрипела пружина. И я вошел в подъезд. Ступеньки… почтовые ящики… Двое мужчин в штатском, еще двое в бронежилетах и шлемах…

— Третий этаж, — сказал мне мужчина в штатском.

— Знаю, — ответил я.

Ступеньки… Удачи — шепот в спину… ступеньки. Пятьдесят две ступеньки широкой просторной лестницы. Площадка третьего этажа. Стальная дверь с телекамерой и сияющей табличкой: «Клиника профессора Болотовского». Камера смотрела сверху сине-фиолетовым зрачком, белым от ненависти сетчатым паучьим глазом…

Паук растопырил мохнатые мускулистые лапы, прильнул к микроскопу и стал пристально изучать урода. Как там называется наука, изучающая уродства?

Кажется — тератология…

— Раздевайся, — сказал Паук Уроду.

И я начал раздеваться. Наверно, это выглядело дико: взрослый человек раздевается посреди лестничной площадки, складывает на пол одежду.

— Штаны тоже снимай.

Я пожал плечами и снял джинсы. Теперь я остался в трусах, носках и часах — гардеробчик!…

— Сейчас я открою дверь, — сказал Паук в переговорное устройство. — Если вдруг у ментов есть какие-то сюрпризы… ты умрешь первым. Понял, тупоголовый?

Я кивнул… щелкнул замок, я распахнул дверь.


***

Я распахнул дверь. На меня глядели глаза, на меня глядели стволы.

— Быстро! Быстро дверь закрывай, урод…

Я вошел и закрыл дверь. Щелкнул замок.

— Стой на месте, — сказал человек в маске мертвеца. Он направлял мне в живот обрез двустволки. Нас разделяло метра три. И еще стволы, и натянутая в несколько рядов проволока — растяжки! За спиной человека в маске стояла обнаженная женщина. Она была привязана за руки — как распята! Еще пятеро заложников лежали на полу. У всех на голове — наволочки.

В глубине помещения стоял человек с собачьей головой. В правой руке — ТТ. Третий террорист в маске гориллы был вооружен револьвером.

— Я Паук, — сказал человек в маске мертвеца. — Я буду говорить. Мы, Усыновленные Дьяволом, бросили вызов государству и человечеству. Наш товарищ находится в тюрьме.

— Он совершил преступление? спросил я.

— А что такое преступление, англ?

В вашем ханжеском мире всякий свободный человек объявляется преступником. Так, урод?

— Э-э…

— Заткнись! Тебя никто не спрашивает. Мы, Усыновленные Дьяволом, не подчиняемся законам вашего продажного мира. Мы создаем свой мир и свои законы. Мы вышли из мрака ночи и уйдем во мрак. Наш путь орошен кровью и освещен отблеском пожаров.

…Сзади, из-за спины Паука, на меня смотрели широко распахнутые глаза женщины. В них был ужас. А Паук нес свою ахинею и не мог остановиться. Он размахивал обрезом и вещал… крутилась кассета в диктофоне, я с заинтересованным видом кивал головой.

— Но сейчас, — сказал Паук, — когда наш товарищ, наш соратник, сидит в тюрьме, наша главная задача — освободить его. Мы, Усыновленные Дьяволом, выдвинули властям требования: немедленно освободить его, выплатить нам компенсацию в размере миллиона долларов и предоставить нам большую птицу.

— Большую птицу?

— Вертолет, тупица… геликоптер. Понял?

— О да… я понял: А куда, мистер Паук, вы намерены лететь?

— Усыновленные Дьяволом полетят на Запад!

Да, подумал я, вы там очень нужны.

Вас там ждут не дождутся.

— На Запад! В Скандинавию. Туда, где смыкается черный круг и высится эзотерический утес. И черное солнце встает из ледяной глубины океана…

— Вы очень интересно говорите. На Западе вы будете иметь большой успех.

Ты ничего не понял, червь… Ты паскудный британский червь. Пошел вон, слизняк. И передай ментам, что через тридцать минут я отрежу бабенке голову… Да, сам оставайся с ментами.

Еще можешь понадобиться. Теперь — иди.


***

Я одевался на лестнице. И видел глаза женщины, наполненные ужасом.

И слышал бред про эзотерический утес.

Все происходящее казалось ложью, дешевой голливудской поделкой про маньяков. Но глаза смотрели и голос звучал. Скалилась маска мертвеца…

Я оделся, набросил «натовку» на плечи и спустился вниз по пятидесяти двум ступенькам широкой старинной лестницы. Я шел вниз, но казалось — карабкаюсь вверх. Было очень тяжело… Утес, говоришь, эзотерический?

Я пересек двор, прошел тоннелем арки и вышел к автобусу.

— Ну что, Андрей? — спросил меня переговорщик.

— Худо… Паук обещает через тридцать минут отрезать заложнице голову.

И я не берусь утверждать, что он блефует. Он — псих.

— Что относительно растяжек? спросил «градовец».

— Полно. Приемную, во всяком случае, они полностью опутали: и у входа, и на окнах. Думаю, что штурм совершенно неуместен.

— Оружие?

— Я видел револьвер, ТТ и обрез двустволки. Но главную опасность представляют они сами по себе. Вот! — Я положил на столик диктофон, перемотал и включил воспроизведение.

"Мы, темные братья Мрака, выковали наши мечи на могильных холмах…

Мы разожгли черное пламя ненависти и космического ужаса. Мы — воины Сатаны, пожиратели трупов…"

— Что это за бред? спросил кто-то.

— Это заявление для прессы, — ответил я.

Переговорщик покачал головой:

— Они деградируют на глазах. Начинали-то ведь по-другому, разумно и, я бы сказал, обдуманно.

— Вошли в образ, — заметил один из чиновников.

— Да нет, он совершенно искренен и сам верит в то, что говорит, — ответил переговорщик. — Он очень опасен.

Вдали показался блеск «мигалок», и спустя минуту к «пазику» подъехал темносиний «Вольво-850». Следом катил бронированный инкассаторский автомобиль.

«Вольвуха», видимо, принадлежала какому-то уж очень большому начальнику…

Я решил так по виду наших чиновников, по выражению их лип, и — грешный человек — я подумал, что нет в природе гармонии, нет. Мы только считаем, что все продумано, гармонично и в высшей степени совершенно… Это, однако же, не так.

Ежели бы природа стремилась к совершенству, у чиновников обязательно были бы хвосты! Возможно, лохматые, собачьи, или лысые, как у крысы… не важно. Но обязательно были бы! Потому что хвостом гораздо проще демонстрировать свой административный восторг при вице чиновника рангом выше себя. А поджимая хвост, хорошо показывать, что ты признаешь отдельные недостатки… При выходе на пенсию (я бы даже сказал: на заслуженный отдых) или в качестве наказания хвост можно купировать.

Но нет хвостов, нет! Природа несовершенна, говорю я скорбно.

— Вице! — прошелестел шепоток среди наших чиновников. — Вице-губернатор… Александр Петрович.

Вице— губернатор поднялся в салон автобуса, поздоровался, присел у столика.

Валерий Вячеславович взялся доложить ситуацию. Сделал он это, надо сказать, умело и естественно, демонстрируя высокий класс чиновничьего высшего пилотажа.

Ежели не знать реального расклада сил, то получалось так, что именно Валерий Вячеславович здесь, на месте, руководит всей операцией и именно под его мудрым руководством удалось провести разведку с проникновением в помещение… Вот так!

Вице— губернатор, однако, технологией чиновничьих раскладов (и докладов) тоже владел. После того как Валерий Вячеславович закончил, он задал вопрос Костину:

— Кто ходил в клинику?

Костин указал на меня.

— Доложите, — сказал «вице», глядя мимо меня.

Я доложил.

— Черт знает что, — раздраженно сказал вице. — Неужели нельзя было найти настоящего журналиста?

— Я тоже не игрушечный, — ответил я.

Костин посмотрел на меня, как бы показывая глазами: не заводись, плюнь, — и быстро сказал:

— Андрей Викторович — журналист.

Директор известного Агентства «Золотая пуля», автор нескольких книг.

— А-а… тот самый, — сказал «вице».

И чиновники потупились: да, дескать, тот самый… вот с кем общаться приходиться. А что поделаешь? Но мы не виноваты — это чекисты его притащили. — А почему именно вы ходили к террористам? — спросил «вице».

— Так сложились обстоятельства, Александр Петрович.

— Обстоятельства создаются людьми, — ответил он. — Их действиями или бездействием. Впрочем, сейчас меня интересует совершенно конкретный вопрос: ваше личное впечатление от общения с негодяями… Возможно, даже хорошо, что в клинику ходили именно вы — литератор. Тут очень важен некий внутренний настрой… умение не столько анализировать, сколько чувствовать. Верно?

Я пожал плечами: возможно. Высказался в том духе, что ребятки вконец отмороженные… «Прирожденные убийцы». Тут и чувствовать особенно нечего.

И в самое ближайшее время мы можем получить голову одной из заложниц.

— Звоните, — раздраженно буркнул «вице». — Деньги я привез.

Переговорщик набрал номер. В автобусе стало очень тихо, и только из динамика лились гудки… один, другой, третий.

— Да, — отозвался Паук.

— Мы привезли деньги. Слышишь меня, Паук?

— Всю… сумму? Миллион баксов?

Переговорщик посмотрел на вице-губернатора. Тот показал глазами: да, всю сумму.

— Да, Паук, всю сумму, один миллион долларов. Как видишь, мы держим слово.

— Пока я ничего не вижу: ни денег, ни вертолета, ни своего темного брата.

— Деньги мы можем доставить тебе прямо сейчас.

— Я перезвоню через пять минут, — ответил Паук и отключился.

Стало тихо. Я спустился на нижнюю ступеньку, закурил. Рядом стоял бронированный уродливый инкассаторский автомобиль. В его стальном чреве лежал миллион долларов. Цифра, был убежден я, не случайна — именно миллион ребятишки хотели получить за уран. Не вышло… теперь они вновь пытаются овладеть столь желанным миллионом. Интересно, зачем Усыновленным Дьяволом деньги? Зачем презренные бумажки темным братьям, владеющим эзотерическими знаниями?

Скорее всего — на нар коту… Сколько доз героина можно купить на Западе за миллион? Черт его знает. Ясно одно — много. Вот и вся эзотерика.

Зазвонил телефон, и я вернулся в салон.

— Паук говорит, — возвестил динамик.

— Слушаю тебя, Паук.

— Несите деньги… Английский слизняк еще не ушел?

— Журналист? — переспросил переговорщик.

— Британский буржуазный писака, кусок дерьма… не ушел?

— Нет, — ответил переговорщик. — Он здесь.

— Вот он и принесет бабки.

— Видишь ли, Паук… деньги должен передать официальный представитель Центробанка России. Такова процедура.

— Ты, урод, будешь ставить мне условия? — спросил Паук зловеще.

— Разумеется, нет, — ответил переговорщик, — всегда можно найти компромисс, верно, Паук? Мы готовы передать деньги любым способом, но и вы должны продемонстрировать волю к диалогу, отпустив женщин.

— Бабки! Вертолет! Освобождение нашего брата! Потом — разговор о заложниках. Понял?

— Я должен поговорить с английским журналистом… возможно, он не захочет…

— А его, слизняка, никто и не спрашивает! — заревел Паук. — Если через десять минут этот урод не принесет нам наш миллион — я режу голову бабенке. Все!

Пошли гудки отбоя.

— Вот результат вашего либерализма и мягкотелости, — веско сказал переговорщику Валерий Вячеславович, украдкой поглядывая на вице-губернатора. — Теперь не вы, а они навязывают вам решения.

— Почему «теперь»? — пожал плечами переговорщик. — С самого начала террорист всегда находится в выигрышных условиях, у него в руках козыри — жизнь заложников.

— Если, — продолжал настаивать Валерий Вячеславович, — сразу жестко и бескомпромиссно дать понять преступникам, что ни о каких переговорах не может быть и речи, то они сами сдадутся… дабы не отягощать свою участь.

Офицеры ФСБ переглянулись. Довольно-таки скептически. Внезапно раздался голос Александра Петровича:

— Возможно, мне стоит переговорить с этим… Пауком?

— Александр Петрович, — сказал Валерий Вячеславович, — я думаю, делать этого нельзя. Это может нанести непоправимый вред.

— Чему это может нанести вред?

— Вашему авторитету, — негромко (но все услышали) сказал чиновник.

— Александр Петрович, — сказал другой. — Наверное, в этой ситуации стоит проявить… э-э… разумную осторожность.

Дело— то может получить неожиданную интерпретацию и (чиновник сбоку посмотрел на меня) раздуто прессой. Вы вспомните девяносто пятый год, переговоры Виктора Степановича Черномырдина с Шамилем Басаевым…

— Я помню.

— Ведь сколько грязи вылили на Виктора Степановича потом. Всю жизнь не отмоешься!

Валерий Вячеславович кашлянул в кулак и поддержал своего коллегу:

— Действительно. Да и сам стиль общения этого Паука совершенно недопустим. Он позволяет себе оскорбления.

Политику вашего уровня непозволительно выслушивать подобные заявления об…

— Хватит, — оборвал вице-губернатор. Чиновник замолчал. Александр Петрович обратился к переговорщику: Скажите, мое обращение могло бы сыграть положительную роль?

— Нет, — твердо ответил переговорщик. — К сожалению, Александр Петрович, в нашем случае — нет.

— Почему? Можете объяснить?

— Да, могу. Все дело в том, что мы встретились с не совсем обычными преступниками. А с людьми, одержимыми бредовыми идеями. Среди мешанины этих представлений — отрицание власти, общества, законов и так далее. Вице-губернатор в их глазах — олицетворение власти, которую они презирают и ненавидят. Боюсь, Александр Петрович, что ваше вмешательство только подогреет их агрессию… извините.

— Я понял, — облегченно ответил вице-губернатор и посмотрел на часы. Все остальные тоже. Прошло уже семь минут из отпущенных нам Пауком десяти.

— Надо идти, Андрей, — сказал Костин. — Ты готов?


***

Деньги оказались в самой обычной картонной коробке (но не от ксерокса).

Я сегодня ничему больше не удивлялся.

Я взял коробку с миллионом баксов под мышку и пошел знакомой уже дорогой: через мрачноватый тоннель арки, через двор-колодец… из окна на третьем этаже на меня смотрели глаза мертвеца.

Двое мужчин в штатском и двое в форме ничего мне не сказали. Пятьдесят две ступеньки вверх… глаз телекамеры… и голос из переговорника:

— Раздевайся, англ.

Я разделся. Сложил одежду на пол.

— Открывай коробку.

И я открыл коробку.

— Высыпай на пол… Я хочу видеть.

Я высыпал на свою куртку миллион баксов. Никаких эмоций я не испытывал — как будто это была туалетная бумага. Сто рулонов туалетной бумаги с водяными знаками и какими-то там хитрыми степенями защиты… От кого? От безумных «Усыновленных Дьяволом»?

— Сложи баксы обратно в коробку.

Подойди к двери.

Я небрежно покидал пачки обратно — получилось «с горкой», не так, как у педантичных банковских служащих, подошел. Дверь раскрылась:

— Входи, урод… Быстро!

И снова я встретился глазами с женщиной, привязанной у стены. Ужас в ее глазах, отчаяние, крик… А я стоял и держал в руках идиотскую коробку с американским лимоном. И сам ощущал себя законченным идиотом… А кем еще я мог себя ощущать?

…Лестничная площадка, пятьдесят две ступени вниз, двор, арка, автобус.


***

Моего возвращения ждали, ждали информации. Но мне нечем было порадовать собравшихся в автобусе людей.

— Нет, — качнул я головой, — в лучшую сторону не изменилось ничего.

— А я говорил, что путем уступок мы ничего не добьемся, — сказал Валерий Вячеславович. Он сказал это как будто себе, но для меня было очевидно, что его фраза предназначалась в первую очередь для вице-губернатора и должна продемонстрировать решительность и дальновидность Валерия Вячеславовича.

Пока я отсутствовал, состав собравшихся изменился: исчезли мои «коллеги-журналисты», зато появились люди в форме. Один в форме гражданской авиации, двое других — в военной.

— Я не вижу никакой возможности посадить вертолет в непосредственной близости отсюда, — говорил «летун», разглядывая схему. — Здесь просто нет места для посадки «Ми-8» — сплошная застройка.

— А здесь… или, например, здесь? — спрашивал Костин, показывая на схеме. — По-моему, достаточно много места…

— Это по-вашему. А по-нашему — существуют инструкции, обойти которые мы не имеем права… Любой полет над городом, а уж тем более посадка в городской черте серьезнейший вопрос.

Партизанщина недопустима и даже преступна.

Я скромно сел в уголке, ко мне подсел Спиридонов.

— Думаю, — сказал он, — мы уже достаточно вас сегодня поэксплуатировали, Андрей… Поезжайте домой, хлопните сто граммов. По себе знаю, каких нервов все это стоит.

Возможно, я бы и ушел, но вмешался переговорщик:

— Прошу вас остаться, Андрей… Не исключено, что ваша помощь может еще понадобиться. Ежели бандиты сами проявили инициативу, вызвав именно вас для второго контакта, — значит, вам «доверяют». Или, по крайней мере, вы не вызываете у них чувства тревоги, опасности… Возможно, ситуация потребует вашего участия.

Так вот и получилось, что я остался.

Спасибо за «доверие», господин Паук.

Постараюсь оправдать.

— Здесь? — спросил, глядя на схему, «летун». — Здесь, пожалуй, можно… пустырь большой. Но желательно выехать на место, посмотреть своими глазами. Может, там уже ларьков понаставили…

— Вас отвезут, — ответил Костин. — Вместе с вами поедут наши ребята… им тоже нужно осмотреть место.

Костин, офицер из «Града» и «летун» вышли. На улице заворчал мотор «Волги».


***

Снова зазвенел телефон, и переговорщик снял трубку.

— Слушаю вас, — сказал он.

— Я — Паук. Сто пачек вашего буржуазного дерьма получил… Вижу, до вас начинает доходить… Теперь нам нужен наш темный брат и большая птица.

— Все вопросы будут решены в самое ближайшее время. Вопрос с вертолетом уже практически решен — мы подыскиваем посадочную площадку… «Ми-8» — большая машина, во дворе ее не посадишь, верно?

Несколько секунд Паук молчал. Видимо, искал подвоха. Потом спросил:

— А наш брат? Когда вы доставите нашего брата?

— Вопрос решается, Паук… Нам очень трудно убедить московские власти, что вы согласны на диалог. Ведь мыто выполняем ваши условия, а вы не освобождаете заложников.

— Вертолет и наш брат! Потом — заложники!

— Если бы вы освободили хотя бы женщин, нам было бы гораздо легче вести переговоры и с Москвой, и с Западом.

— Мы, Усыновленные Дьяволом, не видим разницы между Москвой и Западом… Мы, идущие во тьме, не принимаем условий ни Востока, ни Запада.

Мы сами ставим условия. Мы ждем нашего брата и птицу. Через час присылай английского слизняка за головой бабы. А будет вертолет — отпущу слизняков в обмен на экипаж. Все! Пошло время…

— Нельзя им давать вертолета, Александр Петрович, — сказал один из военных — подполковник с петлицами связиста.

— Почему? — спросил вице-губернатор.

— Потому что уйдут… Совершенно не важно, куда они направятся. Если полет осуществлять на малой высоте, средствами ПВО нам будет их не обнаружить.

Они могут вынудить экипаж, сесть в любом глухом месте, уничтожить и экипаж, и машину, а затем скрыться.

Александр Петрович задумался, побарабанил пальцами по столешнице. Валерий Вячеславович склонился к нему низко, заговорил:

— Этого категорически нельзя допустить, Александр Петрович. Добро, если они сядут на нашей территории… а если уйдут к финнам?

— Финны все равно их выдадут, — ответил «вице».

— А политические последствия? — возразил чиновник.

— А жизнь заложников? — спросил вице-губернатор. — Об этом вы подумали?… Гибели людей допустить нельзя, момент не подходящий.

— Я понимаю и разделяю вашу обеспокоенность… Но политические последствия! Финское МИД не дает согласия на прием вертолета с террористами. И — представьте себе — он вдруг прилетает!

Думаю, мы окажемся в весьма затруднительном положении.

— Вы, — раздраженно ответил вице-губернатор, — не окажетесь… Решение буду принимать я.

— Да-да, безусловно, это так… Однако можно поступить и по-другому.

— Конкретно?

— Конкретно перестрелять негодяев в тот момент, когда они выйдут из помещения… или возле вертолета.

Вице— губернатор внимательно посмотрел на чиновника:

— Я допускаю, что чисто технически это возможно. А с этической точки зрения? Ведь это будет элементарный расстрел. Без решения суда, кстати… А признать человека виновным и определить ему наказание может только суд. Нет… нет. Момент не подходящий.

— Но мы спасем при этом жизнь людей.

— Нет. Мы, скорее, поставим их жизнь под угрозу. Готовьте вертолет, — с кислым видом подвел итог «вице».


***

Вернулись сотрудники «Града» и спец из МГА. Вместе они осматривали место для посадки вертолета: пустырь в пяти минутах езды.

— Можно посадить вертушку, — сказал «летун». А «градовцы» обследовали местность с учетом своих задач и тоже остались удовлетворены.

После пятиминутного совещания Александр Петрович сказал:

— Добро, давайте вертолет, выходите на связь с этим Пауком.

— Александр Петрович, — сказал подполковник, — я еще раз напоминаю вам: уйдут. Уйдут они на малой высоте, и мы ничего не сможем сделать… Мы на себя такую ответственность взять…

— Ответственность на мне, — перебил вице-губернатор.

Подсуетился и Валерий Вячеславович:

— Александр Петрович, в случае пересечения террористами финской границы политические последствия…

— Мы уже обсуждали этот вопрос, достаточно. Я принял решение.


***

— Паук, — сказал в трубку переговорщик, — готовы ли вы к посадке в вертолет?

— Большая птица уже прилетела?

— Да. Она вас ждет на пустыре в километре отсюда.

— А наш брат? Где, ментяра, наш брат?

— Он встретит вас под Выборгом. Его увезли на следственный эксперимент в Выборг.

Паук разразился руганью. С криком, с визгом. Стало ясно: наступил критический момент… Усыновленный Дьяволом мог сделать любую глупость. Но глупость страшную, кровавую…

И вдруг замолчал, а в трубке зазвучал другой голос:

— Так, слушайте меня… Сейчас ваш человек принесет нам схему с указанием точного места посадки. Лучше, если это будет англичанин… Он еще у вас?

— Да, — ответил переговорщик. — Мистер Смит здесь. Простите, с кем я говорю?

— Можешь называть меня Негодяем… Итак, англичанин приносит схему, мы обсуждаем маршрут движения до пустыря, порядок посадки, транспорт.

После этого принимаем решение по заложникам. Понял?

— Понял, — ответил переговорщик.


***

Третий раз за два часа я вошел в помещение клиники. Что-то здесь неуловимо изменилось. Внешне все было точно так же: проволока растяжек, заложники с наволочками на головах, «распятая» на стене женщина… Но что-то все-таки изменилось.

— Схему, — каркнул Паук, и я передал схему.

Человек в маске собаки, всегда державшийся в глубине, подошел и взял ее у Паука. Разложил на столе. Его движения были точны, в них чувствовались сила и уверенность… Внезапно я все понял. И обматерил себя за то, что не понял этого раньше.

Человек-собака спокойно изучил схему с обозначенным маршрутом движения, придвинул телефон, набрал номер.

— Негодяй на связи, — сказал он. — Я изучил маршрут. Думаю, вариант реальный… Через тридцать минут подадите к подъезду микроавтобус с тонированными стеклами… Найдется такой?…Хорошо. Итак, подаете к подъезду микроавтобус. Ни в подъезде, ни во дворе не должно быть ни одной живой души. Это понятно?… Хорошо. Водитель раскрывает все двери и уходит, к черту. Он нам не нужен.

А вот журналиста мы до посадки в вертолет подержим у себя… Дальше: до пустыря нас сопровождает только один автомобиль ГАИ с «мигалкой»… Позаботьтесь, чтобы на нашем пути не было пробок. Заложников мы отпустим, когда окажемся возле вертолета — не раньше, но и не позже… Крови мы не хотим.

Паук дернулся, хотел что-то сказать, но человек-собака только посмотрел на него — и Паук сник.

— Ну, — сказал человек-собака, — мы, надеюсь, все согласовали?

Видимо, переговорщик сказал: «Да».

— Отлично. Давайте сверим часы.


***

Я сидел на полу в углу холла. Наблюдал, как человек-собака инструктирует заложников. Они тоже сидели вдоль стены в своих наволочках на голове. Женщину отвязали, и она обессиленно опустилась на пол.

Ужас в ее глазах уже потух, сменился пустотой. За несколько часов, пока она стояла раздетой, успела замерзнуть… тело покрылось гусиной кожей, затвердели соски.

— Минут через двадцать — двадцать пять вся эта история для вас закончится, — спокойно говорил человек-собака заложникам. — Если вы будете выполнять мои инструкции. Это понятно?

Головы в наволочках кивнули. Недружно, вразнобой.

— Сейчас попьете чайку… соберитесь с силами и пойдем. Держимся дружно, кучно, стайкой… Садимся в автобус, едем. Езды тут совсем ничего. А на месте нас уже ожидает вертолет. У вертолета мы и попрощаемся. Я понимаю, что вы пережили не лучшие часы… Я сожалею.

Вам, мадам (человек-собака обратился к голой женщине), следует одеться…

Она сидела безучастно. Негодяй подвинул к ней ногой ворох белья и одежды.

— Мадам, — повторил он, — соберитесь, пожалуйста, вам следует одеться… следует успокоиться… Все будет хорошо.

Женщина кивнула, но продолжала сидеть неподвижно. В приемную вошел человек в маске гориллы. Он поставил на стол поднос с кофейником, чашками и даже бутылкой коньяку. Ушел, потом вернулся, поставил несколько мензурок.

— Вот и кофе, — сказал человек-собака. — Кстати, я рекомендую вам выпить и коньячку… снимает напряжение.

Я сидел в углу. Наблюдал. Ситуация стала ясна для меня окончательно… Не было никаких «Усыновленных Дьяволом».

Не было! А был умный и циничный человек-собака, который ловко сумел использовать шизанутого Паука. Который сумел блестяще разыграть спектакль, ввести всех в заблуждение… Он, видимо, и не думал добиваться освобождения Смирнова-Козырева. Он, видимо, и не думал лететь за границу… С миллионом баксов он запросто и не худо устроится здесь… А Паука просто грохнет за ненадобностью.

Он получил то, что хотел, — деньги, вертолет и гарантии. Они улетят куда-нибудь в глубинку, выведут из строя вертолет и скроются. Вполне возможно, в точке посадки уже ожидает автомобиль, а в кармане Негодяя лежит комплект документов для новой безбедной жизни.

Интересно — кто он, человек-собака?

Действительно сообщник Смирнова-Козырева? Или он просто использовал ситуацию?… Возможно, ответа мы не узнаем никогда. Но, в любом случае, сработал он толково.

Заложники сняли наволочки, приступили к кофейку. Я вглядывался в испуганные, напряженные лица. Человек в маске гориллы быстро и ловко прорезая в наволочках отверстия для глаз…

Обнаженная женщина сидела на полу, обхватив колени.

— Кофе хотите? — спросил, присев около нее, Негодяй. Она кивнула. — Сейчас организуем… А коньячку?

Она опять кивнула. Человек-собака встал, подошел к столу и налил кофе в чашку. В медицинскую мензурку плеснул коньячку. Один из мужчин-заложников вдруг спросил:

— А можно и мне коньяку?

— Можно и нужно. Но в разумных пределах…

Мужчина быстро налил коньяк. Выпил. Негодяй отнес кофе и мензурку голой женщине, поставил на пол.

— Вот, — сказал он, — выпейте, успокойтесь… И оденьтесь, в конце-то концов.

Мужчина за столом снова налил себе коньяку, быстро выпил. И еще раз налил.

— Э-э, — сказал Оборотень, — хватит. Еще дело делать.

Мужчина послушно поставил мензурку на стол.

— Послушай, Негодяй, — произнес вдруг Паук.

— Что, темный брат? — спросил человек-собака.

Паук подошел к окну, показал стволами обреза в небо.

— Я слышу клекот большой птицы, — сказал он.

Я прислушался, но не услышал ничего. Негодяй тоже прислушался. И тоже, видимо, ничего не услышал. Он внимательно посмотрел на человека с лицом мертвеца и ответил:

— Да, брат. Большая птица уже рядом.

— И мы полетим на Запад?

— Да, брат, мы полетим на Запад.

Заложники за столом пили кофе, неподвижно сидела на полу голая женщина, так и не притронувшаяся к кофе и коньяку. Слушал «клекот большой птицы» Паук. Он был уже совершенно безумен.


***

— Пора, — сказал человек-собака. — Автобус уже у подъезда. Идем, господа, таким образом: плотной группой. Мы, Усыновленные Дьяволом, в центре… Вы, господа ПОМОЩНИКИ, по бокам. Плотно идем, прижимаясь друг к другу. Спокойно, не спеша. Впереди — господин журналист. Все мужчины должны надеть на голову наволочки. Там прорезаны отверстия для глаз, так что проблемы не будет.

— Негодяй, — сказал вдруг Паук, — я не хочу надевать наволочку. Мне нравится мое лицо… лицо мертвеца.

Человек-собака некоторое время смотрел на Паука молча.

А потом сказал:

— Ну что ж… может быть, так даже лучше. Иди с лицом мертвеца… Подъем, господа, подъем!

Люди за столиком встали, но женщина на полу продолжала сидеть. Негодяй подошел к ней, присел.

— Как вас зовут?

— Что?

— Как вас зовут?

— Людмила.

— Люда, нужно встать, одеться и идти… Вы понимаете?

— Да… дайте пальто.

Оборотень снял с вешалки серое бархатное пальто, подал Людмиле. Она поднялась, сказала: «Спасибо», — и надела пальто на голое тело. Аккуратно застегнула все пуговицы.

— И сапоги, — попросила она. Оборотень подал ей серые замшевые сапоги. Она снова сказала: «Спасибо». Оборотень раздал всем наволочки с дырами для глаз. И мы их надели. И стали похожи на куклуксклановцев. Только женщины и Паук остались без дурных колпаков с дырами для глаз… Я посмотрел в лицо Людмилы и подумал, что оно мало отличается от маски мертвеца.

— Пошли, сказал человек-собака.


***

Плотной стайкой мы спустились вниз.

Пятьдесят две ступени… В подъезде никого не было. Возле подъезда, вплотную, стоял микроавтобус «тойота». Все его двери были распахнуты. Мигала «аварийка».

— Залезайте, господин журналист, — сказал мне в затылок Негодяй, — вперед, на водительское сиденье. Поведете вы.

Я пожал плечами, шагнул в салон, пробрался между сидений. На «торпеде» лежала радиостанция. Вслед за мной в автобус взбирались заложники и Усыновленные Дьяволом… компания «куклуксклановцев», собирающаяся на пикничок. Захлопали двери. Негодяй сел у меня за спиной.

— Дайте-ка мне радиостанцию, — приказал он.

Я передал ему радиостанцию, и он связался с переговорщиком:

— Мы выезжаем, — сказал он. — Надеюсь, вы помните наши договоренности?

— Все в порядке, — ответила черная коробка рации. — Мы в точности выполняем все, о чем договаривались… На улице вас ожидает машина сопровождения ГИБДД.

— Ладушки, надеюсь на ваше благоразумие… Поехали!

Я крутанул ключ, затарахтел дизельный движок.

— Я слышу клекот большой птицы, — прошептал Паук. — Она хочет мяса. Много сырого мяса!

Мне хотелось треснуть безумца по голове. Треснуть так, чтобы он заткнулся, откусил себе язык… Я включил передачу и направил «тойоту» под арку. Мигала «аварийка», рокотал дизель, что-то бормотал Паук.

Микроавтобус проехал по неровному асфальту арки, выкатился на улицу. Посредине проспекта стоял милицейский «жигуленок» с включенной «мигалкой».

Я пристроился в хвост… Поехали. Проспект был абсолютно пуст. На перекрестках стояли, перекрывая движение, гаишники. Чем-то все это напоминало кино. Наволочки с дырами, идиотская маска мертвеца…

Мы ехали минуты полторы. Затем гаишный «жигуленок» показал левый поворот и свернул в проезд между домами.

За детской площадкой стояли гаражи.

Над гаражными крышами виднелись вертолетные лопасти, похожие на листья гигантской стальной пальмы. Кажется, они даже слегка покачивались.

Мы обогнули гаражи и выехали на пустырь. Видимо, здесь затевалось какое-то строительство: лежали кучи гравия, песка, щебня, бетонные кольца и трубы, на краю застыл бульдозер. По периметру расположились бойцы «Града».

В центре этого «пейзажа» стоял вертолет. До него было метров сорок. Но их нам предстояло пройти пешком, проехать на «тойоте» через этот «танкодром» нереально.

Я заглушил движок. В наступившей тишине прозвучал голос Паука:

— Большая птица… большая стальная птица. Она хочет мяса. Сырого мяса… человечины.

За моей спиной послышался голос Негодяя:

Эй! Мы на месте… Слышишь меня?

— Слышу хорошо. Есть проблемы?

— На хрен здесь оцепление? Что за дела?

— Оцепление только для того, чтобы не пускать зевак. Зря ты волнуешься.

Это вам надо волноваться, а не мне… Снимите своих бойцов, отзовите гаишников. Понял?

— Хорошо, все сделаем… Нам самим ни к чему осложнения.

Спустя несколько секунд гаишный «жигуленок» резко развернулся и уехал.

«Градовцы» враз тоже исчезли. На пустыре остались вертолет и мы… Было очень тихо. Покачивались вертолетные лопасти, ветер нес через пустырь скомканную газету.

Негодяй напряженно всматривался в темно-зеленый фюзеляж. Бормотал Паук…

Негодяй снова поднес к губам, то есть к наволочке, рацию:

— Эй, приятель, сейчас мы выйдем… давай без глупостей.

— Мы же договорились. Для нас главное — жизнь заложников. Ты обещал отпустить.

— Отпущу… не нужна мне обуза, мне экипажа хватит. Прощай.

Негодяй прервал связь. Спиной, затылком я ощущал его неуверенность. Он нормально держался, но все равно я ощущал его напряжение, неуверенность и страх.

— Ну что, — сказал он через несколько секунд. — Пошли, что ли?

Никто не ответил.

— Пошли, — сказал он и тронул меня за плечо. — Ты первый, англичанин…

Выйдешь и стой рядом.

Я раскрыл дверцу и выпрыгнул на землю.

…Мы шли к большой птице молча.

Только Паук бормотал, бормотал, бормотал неустанно. На боку бетонного кольца он увидел изображение перевернутой пентаграммы… Он увидел и заорал:

— Братья! Братья дают нам знак! Ты видишь, Негодяй?

Негодяй не ответил. Он шел у меня за спиной, держал в правой руке пистолет, нес за спиной рюкзак с баксами. Он был очень напряжен. До вертолета осталось около двадцати метров. Тридцать — тридцать пять шагов… совсем ерунда!

Потом осталось пятнадцать метров… потом десять… А потом вскрикнула Людмила. Я обернулся. Все остановились.

Женщина сидела на земле, смотрела на ногу в замшевом сапоге с высоченным каблуком… На глазах выступили слезы.

— Я… я упала, — сказала она. — Нога подвернулась.

— Вставайте, — ответил Негодяй.

— Я, кажется, не могу.

Она попробовала встать и не смогла.

— Вставай, мясо! — заорал вдруг Паук.

Негодяй взмахнул рукой с пистолетом и сказал:

— Ладно. Это уже в сущности не важно… пошли.

— Нет, пусть она встанет… я возьму ее с собой. На ужин нашей птичке. Птица хочет сырого мяса.

— Не дури, Паук. Пойдем, — произнес Негодяй, оглядываясь по сторонам.

— Птице нужно мясо, — повторил Паук упрямо. — Вставай, тварь!

Он направил на женщину обрез. Она все так же сидела на земле, по лицу текли слезы.

— Паук! — сказал Негодяй требовательно.

— Вставай, — заорал Паук и взвел курки.

— А пошел ты, сволочь! — выкрикнула вдруг женщина. — Стреляй, дерьмо. Стреляй! Плевала я на тебя… стреляй, сволочь!

Паук медленно поднял обрез… И грохнул выстрел. Паук с простреленной головой медленно опустился на землю. По резиновой маске мертвеца текла настоящая кровь.

И — с чудовищным грохотом, вздымая фонтаны песка — начали взрываться вокруг нас песчаные кучи. Вспышки ослепляли. За этим ярким — невероятно ярким! — светом уже бежали мощные фигуры в черном. Но я этого не видел.

Ослепленный, оглушенный, я упал на землю. Через секунду в затылок мне уперся ствол автомата, сверху рухнуло не шибко-то легкое тело. Потом мне заломили руки и надели наручники.


***

Когда я очухался, спросил:

— Что это было — «Заря» {специальная светошумовая граната. Дает очень высокой яркости вспышку и невыносимой громкости звук.}?

— Нет, но, в общем-то, из того же ряда… Понравилось?

— Нормально. А зачем меня-то повязали?

— Так уж — извини, разбираться было некогда. Все поголовно в наволочках. А времени нет, счет идет на секунды. Не помяли?

— Есть маленько. Ну да ничего, я борьбой занимался, к таким штукам не привыкать… А наволочка… что ж наволочка? Могли бы по одежде сориентироваться.

— Нет, Андрей, не могли. Нельзя исключить, что преступники могут обменяться одеждой с заложниками. Такие случаи бывали. Так что лучше, как говорится, перебдеть.

— Это точно, — согласился я.

Так вот и закончилась история с урановым миллионом. Когда два с лишним месяца назад я встретился белой ночью со Славой Докером возле «Европы», я даже не мог предположить, как далеко она меня заведет…

Арестованные Негодяй и Оборотень оказались сотрудниками милиции в прошлом. К делу об уране они имели только косвенное отношение, но когда узнали эту историю от наркомана Паука, который контачил со Смирновым-Козыревым, то решили на этом заработать. Выбрали «басаевский» вариант и красиво обставились… А ведь у них почти получилось. Лететь на Запад они и не собирались. Освобождать наркота-прапорщика — тем более. Вертолет должен был вылететь в Карелию. Там их уже поджидал напарник на УАЗе. Вот и весь эзотерический утес! Кстати, своего брата Паука они действительно собирались убить. А ведь почти получилось! Но «почти» не считается…

Да, а приказ на Соболина я не издал. Он сам ко мне пришел с повинной головой: черт, говорит, попутал. И я подумал, что, может быть, так и оно есть.

Я так Соболину и сказал:

— Это запросто… Усыновленные Дьяволом идут во мраке ночи.

— Чего? — удивленно спросил Володя.

— Да ничего. Просто… заявление для прессы.


Оглавление

  • ДЕЛО О «БЕЛОЙ СТРЕЛЕ»
  • ДЕЛО ОБ ОБИЖЕННЫХ ЖУРНАЛИСТАХ
  • ДЕЛО О ДВУХ УХАЖЕРАХ
  • ДЕЛО О ХУРГАДСКИХ ЛЮБОВНИКАХ
  • ДЕЛО О ПРОПАВШЕЙ РОССИИ
  • ДЕЛО ОБ УРАНОВОМ КОНТЕЙНЕРЕ-2