Пусть умирают дураки (fb2)


Настройки текста:



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Все книги автора

Эта же книга в других форматах


Приятного чтения!




Марио ПьюзоПусть умирают дураки

Книга 1

Глава 1

Послушай-ка. Я расскажу тебе правду о жизни мужчины. Я расскажу тебе правду о его любви к женщинам. О том, что он никогда не сможет их ненавидеть. Ты уже думаешь, что я на ложном пути. Побудь со мной. Поверь — я мастер волшебного.

Веришь ли ты, что мужчина может по-настоящему любить женщину и постоянно изменять ей? Не будем говорить о плотской измене, а в мыслях, в «самой поэзии души». Возможно, это трудно понять, но мужчины всегда так делают.

Хочешь узнать, как женщины могут любить тебя, намеренно вскармливая тебя этой любовью, чтобы отравить твое тело и разум, просто затем, чтобы уничтожить тебя? И страстно любя решают не любить тебя больше? И в то же время одуряют тебя идиотским экстазом? Невозможно? Да ведь это очень просто.

Но не убегай. Это не любовная история.

Я дам тебе почувствовать мучительную красоту ребенка, животное желание юноши, томительно-самоубийственное состояние молодой женщины. А потом (что самое трудное) покажу тебе, как время выворачивает мужчину и женщину, проводя их по полному кругу, меняя им тело и душу.

Конечно, есть НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ. Не уходи! Она существует, или я заставлю ее существовать. Я ведь не зря мастер волшебного. Не оправдывает ли это цену? А как насчет половой верности? Дает ли она что-нибудь? Любовь ли это? И даже — гуманна ли она, эта извращенная страсть быть только с одним человеком? А если нет, стоит ли награждать такую попытку? Даст ли это что-нибудь в обоих случаях? Конечно нет, это же так просто. И все же…

Жизнь — смешное дело, и ничего нет забавнее любви, проходящей через время. Но подлинный мастер волшебного умеет заставить своих слушателей смеяться и плакать одновременно. Смерть — это другая история. Я никогда не стану шутить со смертью. Это за пределом моих возможностей.

Я всегда бдителен к смерти. Она не проведет меня. Я сразу ее обнаружу. Она любит приходить, прикинувшись неотесанным провинциалом; смешная бородавочка внезапно разрастается; темный волосатый крот, роющий свои норы в каждой кости; или она прячется за маленькой простудой. Потом внезапно появляется этот ухмыляющийся череп, чтобы застать жертву врасплох. Но не меня. Я ее жду. Я принял меры.

Как и смерть, любовь — утомительное, ребячье дело, хотя мужчины верят больше в любовь, чем в смерть. Женщины — другая история. У них есть полезный секрет. Они не принимают любовь всерьез и никогда так не делали.

Но опять-таки: не уходи. Опять-таки: это не любовная история. Забудь о любви. Я покажу тебе все виды власти. Сначала жизнь бедного писателя, борющегося за выживание. Чувствительного. Талантливого. Может быть, даже в некотором роде гения. Я покажу тебе художника, получившего по мозгам ради собственного искусства. И почему он всецело заслуживает этого. Потом я выведу его как хитроумного преступника, достигшего вершины жизни. Ах, какую радость чувствует настоящий художник, когда наконец становится жуликом. Теперь его внутренняя природа наконец выходит наружу. Не надо больше нянчиться с собственной честью. Напористый сукин сын, нашел товарищей. Враг общества, прямой и открытый, вместо того, чтобы прятаться под сучьим подолом искусства. Какое облегчение. Какое удовольствие. Какое тайное наслаждение. А потом — как он снова становится честным человеком. Быть жуликом требует ужасного напряжения.

Но это помогает принять общество и простить своих ближних. Когда это достигнуто, никто не останется жуликом, разве что ему действительно нужны деньги.

Теперь обратимся к одной из наиболее поразительных повестей об успехе и истории литературы. Интимные жизни гигантов нашей культуры. Особенно одного безумного выродка. Шикарный мир. Итак, теперь мы имеем мир бедного, борющегося за выживание гения, преступный мир и шикарный литературный мир. Все это перемешано со множеством секса и некоторыми общими идеями, которые, однако, не оглушают тебя, а, возможно, даже покажутся интересными. И наконец, финальная сцена в Голливуде, где наш герой получает все свои награды, деньги, славу, прекрасных женщин. И… Не уходи — не уходи — как все это обращается в прах. Этого мало? Ты слышал все это и раньше? Но помни, я мастер волшебного. Я могу сделать всех этих людей по-настоящему живыми. Я могу показать тебе, о чем они действительно думают и что чувствуют. Ты будешь их оплакивать, каждого из них, обещаю тебе. Или, возможно, просто смеяться. Во всяком случае, нам предстоит много развлечений, И мы узнаем кое-что о жизни. Что, вообще-то говоря, бесполезно.

И я знаю, о чем ты думаешь. Этот жулик пытается заставить нас перевернуть страницу. Но постой, это же просто история, которую я хочу рассказать. Что в этом плохого? Даже если я отношусь к ней серьезно, от тебя этого не требуется. Просто приятно проведешь время.

Я хочу тебе поведать историю, и на большее не претендую. Я не хочу ни успеха, ни славы, ни денег. Но это просто: большинство мужчин, большинство женщин не хотят этого, правда. Лучше того, я не хочу любви. Когда я был молод, некоторые женщины говорили, что любят меня за длинные ресницы. Я принимал это. Позже за мое остроумие. Потом за мою власть и деньги. Потом за мой талант. Потом за мой разум — глубокий. Хорошо, я могу принять все это. Единственная женщина, которая меня пугает, это та, которая любит меня только за то, что я есть. У меня есть на нее планы. У меня есть яды и кинжалы, и темные гробницы в пещерах, чтобы укрыть ее. Ей нельзя разрешать жить. Особенно если она сексуально преданна и никогда не врет, и всегда ставит меня выше всего и всех.

В этой книге будет много о любви, но книга эта не о любви. Эта книга о войне. О старой войне между верными друзьями. О великой «новой» войне между мужчинами и женщинами. Конечно, это старая история, но она теперь начинается сначала. Воительницы Женской Эмансипации думают, что у них есть нечто новое, но их армии просто сошли с партизанских холмов. Сладкие женщины всегда осаждали мужчин: в колыбелях, в кухне, в спальне. И у могил их детей, лучшее место, чтобы не слышать мольбу о жалости.

А, ты думаешь, что у меня зуб на женщин. Но я никогда не испытывал к ним ненависти. И они окажутся лучше мужчин, вот увидишь. Но правда в том, что только женщины могли сделать меня несчастным, и они делали это, начиная с колыбели. Но это же может сказать большинство мужчин. И с этим ничего не поделаешь.

Ах, какую мишень я из себя сделал! Я знаю — я знаю — искушение почти непреодолимо. Но будь осторожен. Я ловкий рассказчик, не какой-то там уязвимый чувствительный художник. Я принял меры. У меня еще есть несколько сюрпризов.

Но довольно. Позволь мне приступить к делу. Позволь мне начать и позволь мне закончить.

Книга 2

Глава 2

В удачнейший из дней в жизни Джордана Хоули он предал троих своих лучших друзей. Но еще не зная об этом, блуждал по залу для игры в кости огромного казино в отеле Занаду,[1] размышляя, во что бы сыграть еще. Хотя день только начинался, Хоули уже выиграл десять тысяч долларов. Но он устал от мерцания красных костей, катавшихся по зеленому сукну.

Выйдя из зала по пурпурному ковру, мягко подававшемуся под ногами, и пройдя в направлении шипящего колеса на рулеточном столе, украшенном красными и черными секторами, угрожавшем зеленым зеро и двойным зеро, он сделал несколько безрассудных ставок, проиграл и направился в зал для игры в блэкджек.

Небольшие подковообразные столы для блэкджека стояли двойными рядами. Хоули шел между ними, как пленник сквозь строй индейцев. Карты с синими рубашками сверкали с обеих сторон. Он безопасно миновал зал и подошел к огромным стеклянным дверям, выходившим на улицы города Лас-Вегас. Отсюда можно было видеть Стрип, уставленный роскошными отелями.

Под палящим солнцем Невады дюжина Занаду блестела миллионом ватт неоновых огней. Казалось, отели тают в дымке из стали и золота, подобные достижимым миражам. Джордан Хоули был заключен со своими выигрышами внутри кондиционируемого казино. Было бы безумством выйти наружу, где его ждали только другие казино со своими неизведанными судьбами. Здесь он был победителем, и вскоре должен был встретить своих друзей. Здесь он был огражден от горящей желтой пустыни.

Джордан Хоули отвернулся от стеклянной двери и сел за ближайший стол для блэкджека. Черные стодолларовые фишки, крошечные тлеющие солнца, хрустели в его руках. Он смотрел, как дилер извлекает карты из новенькой подковы, продолговатого деревянного ящика, где они хранились.

Джордан поставил помногу в каждом из двух маленьких кружков, играя на две руки. Удача сопутствовала ему. Он играл, пока в подкове не кончились карты. Дилер часто проигрывал, и, когда он смешал карты, Джордан двинулся дальше. Карманы его переполнились фишками. Но он не потел, потому что одел специально предназначенную для игр спортивную куртку Сай Девор Вегас Виннер.[2] Она была небесно-голубой с бордовым околышем и специальными застежками для оптимистически вместительных карманов. Внутренняя сторона куртки также содержала специальным образом закрывавшиеся емкости, столь глубокие, что ни один карманник не смог бы добраться до их содержимого. Выигрыши Джордана были в безопасности, и оставалось много места для новых. Никому еще не удавалось до отказа заполнить карманы куртки Вегас Виннер.

Казино, освещенное множеством массивных люстр, тонуло в голубоватой дымке неона, отраженного темно-пурпурными коврами. Джордан вышел из-под этого света в полумрак бара с низким потолком и маленькой сценой для музыкантов. Усевшись на небольшой табуретке, мог оглядывать казино, как зритель смотрит на освещенную сцену.

Зачарованный, он наблюдал утренних игроков, блуждавших по сложным хореографическим траекториям от стола к столу. Подобно радуге на чистом голубом небе, сверкало над черными и красными номерами на столе колесо рулетки. Сине-белые рубашки карт скользили по зеленому фетру. Красные кубики костей с белыми точками были подобны ослепительным летающим рыбкам над китообразными столами. Вдали, за рядами столов для блэкджека, дилеры, не занятые игрой, мыли руки, подняв их высоко в воздух, чтобы показать, что не прячут в ладонях фишки.

Сцена казино стала пополняться актерами: солнцепоклонники подходили из внешнего бассейна, другие — с теннисных кортов, площадок для гольфа, после сна и бесплатной или оплаченной дневной любви в тысячах комнат Занаду. Джордан разглядел еще одну куртку Вегас Виннер, продвигавшуюся через казино. Это был Мерлин. Мерлин по прозвищу Мальчик. Мерлин заколебался, проходя мимо рулеточного колеса, своей слабости. Играл он редко, потому что знал, что рулеточные пять с половиной процентов колются не хуже острого меча. Джордан помахал из темноты рукой с бордовыми полосами, и Мерлин продолжил свой путь, как бы идя через пламя, сошел с освещенной сцены казино и сел. Застегнутые карманы Мерлина не ломились от фишек, в руках у него тоже ничего не было.

Они сидели не разговаривая, чувствуя себя легко друг с другом. Мерлин в своей бордово-голубой куртке выглядел статным атлетом. Он был моложе Джордана по меньшей мере на десять лет. Он и выглядел веселее, и был более подготовленным к предстоящей битве с судьбой.

Потом они увидели, как из зала для баккары в дальнем углу выходят, опираясь на элегантные серые перила, Калли Кросс и Диана и как они проходят через казино, направляясь к ним. Калли также был в куртке Вегас Виннер. Диана была в белом летнем платье, коротком и легком, для дневной работы, и сверху ее груди были припудрены жемчужно-белым. Мерлин помахал им, и они не колеблясь прошли мимо столов казино. Когда они сели, Джордан заказал выпивку. Он знал, что они пьют.

Калли заметил набитые карманы Джордана.

— Эй, — сказал он, — ты играл и выиграл без нас?

— Немножко. — Джордан улыбнулся.

Все с любопытством смотрели на него, пока он оплачивал напитки и давал официантке на чай красную пятидолларовую фишку. Он заметил их взгляды, но не знал, почему они так странно смотрят на него. Джордан был в Вегасе три недели и страшно изменился за это время. Он потерял двадцать фунтов, пепельные волосы стали длиннее и белее. Его лицо, хотя все еще привлекательное, стало теперь изможденным; кожа приобрела сероватый оттенок. Он выглядел истощенным. Но он не задумывался об этом потому, что чувствовал себя прекрасно, искренне недоумевал, что нужно этим троим людям, его друзьям в продолжение трех недель, а теперь и лучшим друзьям, которых имел.

Больше всех Джордану нравился Мальчик. Мерлин. Мерлин считал себя бесстрастным игроком и гордился этим. Он старался никогда не выказывать эмоций, выигрывая и проигрывая, и обычно ему это удавалось. Разве что исключительно неудачная полоса проигрышей придавала ему вид удивленного недоумения, веселивший Джордана.

Мерлин Мальчик никогда не говорил много слов. Он только наблюдал за всеми. Джордан знал, что Мерлин ведет учет всех его поступков, пытаясь вычислить его. Что также забавляло Джордана. Он дурачил Мальчика. Мальчик искал сложных вещей и никогда не предполагал, что он, Джордан, был именно таким, каким представлялся миру. Но Джордану нравилось проводить время с ним и с другими. Они скрашивали его одиночество. И потому, что Мерлин в своей игре представлялся более пылким, более страстным, Калли прозвал его Мальчиком.

Калли был самым молодым, ему было только двадцать девять. Но, как это ни странно, казался лидером группы. Они встретились в Вегасе три недели назад, в этом казино, и у них было только одно общее. Они были дегенерировавшими игроками. Их трехнедельный дебош рассматривался как небывалый, поскольку статистика казино должна была приземлить их в песках Невады в первые несколько дней.

Джордан знал, что другие, Калли «Счетчик» Кросс и Диана, также интересовались им, но ничего не имел против. Сам он очень мало интересовался кем-либо из них. Мальчик выглядел молодым и слишком образованным для дегенерировавшего игрока, но Джордан никогда не пытался выяснить, почему так получилось. Это действительно не представляло для него интереса.

В Калли не было ничего достойного удивления, по крайней мере, так казалось. Он был классическим дегенерировавшим игроком с соответствующими навыками: мог сосчитать карты в четырехместной подкове для блэкджека и был экспертом по всем игровым вероятностям. Мальчик был не таким. Там, где Джордан был холодным, абстрактным игроком, Мальчик проявлял страсть, а Калли — профессионализм. Но у Джордана не было иллюзий относительно собственной персоны. В этот момент он принадлежал к их классу. Дегенерировавший игрок. То есть, человек, играющий просто чтобы играть и обреченный на проигрыш. Как герой, идущий на войну, должен умереть. Покажите мне игрока, и я покажу вам проигравшего, покажите мне героя, и я покажу вам труп, думал Джордан.

У всех них средства на счетах подходили к концу, все должны были вскоре уехать за исключением, возможно, Калли. Калли был частично сводником, частично торговым агентом. Всегда пытался заработать на то, чтобы покончить с казино. Иногда он брал дилера в блэкджеке в партнеры против остальных, опасная игра.

Девушка, Диана, была настоящим аутсайдером. Она работала на казино и искала успеха в баккаре вместе с ними, так как чувствовала, что только этим троим мужчинам в Вегасе есть до нее дело.

Она играла на деньги казино, проигрывала и выигрывала деньги казино. Она зависела не от судьбы, но от фиксированного ежедневного заработка, выплачивавшегося ей казино. Ее присутствие за столом для баккары было необходимо только в часы затишья, так как игроки сторонились пустого стола. Она была липкой лентой для мух, поэтому была вызывающе одета. У нее были длинные блестящие черные волосы, чувственные полные губы и почти совершенное тело с длинными ногами. Грудь была невелика, но как раз к ней подходила. Босс зала давал ее домашний номер телефона крупным игрокам. Иногда босс или швейцар шептали, что один из игроков хотел бы встретиться с ней у нее в номере. Была возможность и отказать, но этой возможностью надо было пользоваться с осторожностью. При согласии заказчик не расплачивался непосредственно с ней. Босс давал ей специальную расписку на пятьдесят или сто долларов, которую она могла обналичить в кассе казино. Этого она делать не любила до того, что платила какой-нибудь другой девушке пять долларов, чтобы та получила деньги за нее. Когда Калли узнал об этом, он стал ее другом, так как любил мягких женщин и умел управлять ими.

Джордан помахал официантке, чтобы та принесла еще напитков. Он чувствовал облегчение. Такой большой и ранний выигрыш вселял в Джордана ощущение добродетели. Как будто некий неизвестный бог полюбил его, счел достойным и вознаграждал за жертвы, которые он принес миру, оставленному за спиной. И он испытывал чувство товарищества к Калли и Мерлину.

Они часто завтракали вместе. И всегда собирались на такую послеполуденную выпивку прежде, чем начать большую игру, которая уничтожит всю ночь. Иногда устраивали полуночную закуску, чтобы отпраздновать выигрыш, причем счастливчик оплачивал счет. За последние три недели они стали приятелями, хотя не имели между собой ничего общего, и дружба их угасла бы вслед за жаждой игры. Но теперь, еще не проигравшись, они испытывали странное тяготение друг к другу. Возвратившись после удачного дня, Мерлин Мальчик пошел с ними втроем в магазин одежды при отеле и купил им бордово-голубые куртки Вегас Виннер. В этот день все трое выиграли и с тех пор суеверно надевали свои куртки.

Джордан встретил Диану в ночь ее глубочайшего унижения, в ту же ночь, когда впервые встретил Мерлина. На следующий день он угостил ее кофе во время одного из перерывов, и они беседовали, но он не слушал, о чем она говорила. Диана почувствовала, что ему неинтересно, и была задета. Так что продолжения не вышло. Он жалел об этом впоследствии, жалел следующей ночью в своей причудливо украшенной комнате, одинокий и не способный уснуть. Как не мог уснуть каждую ночь. Он пытался принимать снотворное, но от него были кошмары.

Скоро должен был выйти джазовый ансамбль, бар заполнялся. Джордан заметил, как друзья взглянули на него, когда он дал официантке красную пятидолларовую фишку. Они думали, что он слишком щедр. Но это произошло просто потому, что он не хотел задумываться, сколько дать на чай. Его позабавило, насколько изменились его ценности. Он всегда был дотошен и справедлив, но никогда не был безрассудно щедр. Однажды его часть мира была просчитана и измерена. Каждый зарабатывал вознаграждение. И наконец это не сработало. Теперь он удивлялся, насколько абсурдно было строить жизнь на таком расчете.

Ансамбль пробирался через полумрак к сцене. Скоро они заиграют слишком громко, чтобы можно было говорить, и это также всегда было сигналом для троих мужчин к началу серьезной игры.

— Сегодня у меня счастливый вечер, — сказал Калли. — Я подготовил тринадцать бросков с правой руки.

Джордан улыбнулся. Он всегда отзывался на энтузиазм Калли. Джордан знал его только под именем Калли Счетчик, приобретенном за столами блэкджека. Джордану нравился Калли, потому что тот беспрерывно говорил, и его разговор редко требовал ответов. Что делало его необходимым для группы, поскольку Джордан и Мерлин Мальчик никогда не говорили помногу, А Диана, девушка баккары, много улыбалась, но тоже мало говорила.

Смуглое, изящное, с мелкими чертами лицо Калли светилось уверенностью.

— Я собираюсь около часа поиграть в кости, — сказал он. — И буду выбрасывать сотенные числа, без семерок. Вы, ребята, присоединяйтесь ко мне.

Джазовый ансамбль сыграл вводный аккорд, как бы для того, чтобы заглушить Калли.

Калли любил кости, хотя лучше всего играл в блэкджек, где мог пересчитать всю подкову. Джордан любил баккару, так как в ней абсолютно не требовались умение и счет. Мерлин любил рулетку, потому что для него она была самой мифической, волшебной игрой. Но Калли объявил о своей непобедимости в костях сегодня вечером, и все должны будут играть с ним, подгонять его успех. Они были его друзьями, и не могли принести ему неудачу. Они встали, чтобы идти в зал для игры в кости, а Калли разминал сильную правую руку, таинственно скрывавшую тринадцать бросков.

Диана впервые заговорила.

— Джорди удачно играл в баккару. Возможно, вам надо поставить на него.

— Ты не кажешься мне удачливым, — сказал Мерлин Джордану.

Для Дианы было против правил упоминать об успехе Джордана перед его друзьями-игроками. Они могли бы попросить у него в долг, или он мог бы почувствовать сглаз. Но к этому времени Диана знала Джордана достаточно хорошо, чтобы чувствовать, что он не заботился о каких-то обычных для игроков суевериях.

Калли Счетчик тряхнул головой.

— У меня предчувствие. — Он взмахнул правой рукой и потряс воображаемыми костями.

Музыка стала громче; они больше не слышали друг друга. Она выгнала их из темного святилища на палящие подмостки казино. Игроков стало гораздо больше, но они двигались быстро. Диана, у которой закончился кофейный перерыв, вернулась к столику баккара, чтобы играть на деньги заведения, чтобы заполнять паузы. Но без страсти. В качестве представительницы заведения, выигрывая и проигрывая его деньги, она была утомительно бессмертной, поэтому она шла медленнее остальных.

Калли возглавлял процессию. В своих спортивных куртках Вегас Виннер они были как Три Мушкетера. Калли был энергичен и уверен в себе. Мерлин следовал за ним почти столь же уверенно, в нем взыграла кровь игрока. Джордан шел медленнее, большие выигрыши, казалось, делали его тяжелее двух остальных. Калли пытался определить подходящий стол, и один из признаков заключался в том, чтобы стопка фишек от казино была пониже. Наконец, он привел их за загородку, и все трое выстроились так, чтобы Калли первым получил кости. Они ставили помалу, пока красные кубики не оказались в чешущихся руках Калли.

Мальчик поставил двадцать на ряд. Джордан двести. Калли Счетчик пятьдесят. Он выбросил шестерку. Они подтвердили ставки и купили все числа. Калли, в страстной уверенности, собрал кости и сильно бросил их на дальний край стола. Затем уставился на них, не веря своим глазам. Это было худшей из катастроф. Семерка. Выбыл. Даже без возможности поймать другое число. Мальчик потерял сто сорок, Калли триста пятьдесят. Джордан опустился на тысячу четыреста долларов.

Калли что-то пробормотал и побрел восвояси. Это потрясение оставляло ему только возможность играть в блэкджек, и очень осторожно. Надо было вычислять каждую карту в подкове. Иногда это помогало, работа была тяжелая. Он отчетливо запоминал каждую карту, вычислял, что осталось в подкове, и ставил большой набор фишек. И даже в этом случае ему время от времени не везло, и он проигрывал. А потом высчитывал следующую подкову. Так что теперь, когда его фантастическая правая рука предала его, Калли опустился до зарабатывания денег. Ему предстояла каторжная ночь. Он должен был играть очень умно и при этом не впадать в невезение.

Мерлин Мальчик также побрел восвояси, чтобы тоже зарабатывать деньги, но без умения. Ему требовалось только везение.

Джордан в одиночку бродил по казино. Он любил чувство единственного в толпе людей среди шума игр. Быть одним не будучи одиноким. Подружиться на час с незнакомцами и больше никогда их не видеть. Стук костей.

Бродя по залу для блэкджека, где стройными рядами стояли подковообразные столы, он прислушивался к щелчку по второй карте. Калли обучил его и Мерлина этому трюку. Нечестного банкомета с быстрыми руками невозможно уличить глазом. Но если тщательно прислушаться, то можно расслышать легкий дребезжащий щелчок, когда он отталкивает из-под верхней карты колоды вторую карту.

У обеденного зала собиралась большая очередь, хотя было только семь часов. В казино по-настоящему ничего не происходило. Ни больших ставок, ни больших выигрышей. Джордан в размышлении сжал в руке черные фишки. Потом он подошел к почти пустынному столу для костей и взял красные мерцающие кубики.

Джордан расстегнул внешний карман своей спортивной куртки Вегас Виннер и пересыпал черные стодолларовые фишки на стойку у стола. Он поставил двести на ряд, заказал число, а потом купил все числа по пятьсот долларов за каждое. Он держал кости почти час. Через пятнадцать минут электричество его горячей руки пронизало казино, и стол переполнился. Джордан удерживал ставки на пределе пятисот, и из-под руки его продолжали катиться волшебные числа. Мысленно он послал к черту фатальную семерку. Он запретил ей появляться. Его стойка переполнилась черными фишками. Карманы куртки раздулись до расчетной емкости. Наконец, он уже не в силах был сохранять концентрацию мысли, не мог более удержать фатальную семерку, и кости перешли из его рук к следующему игроку. Зрители, окружившие стол, наградили его аплодисментами. Босс зала выдал ему металлическую сетку, чтобы донести фишки до кассы казино. Появились Мерлин и Калли. Джордан улыбнулся им.

— Видели мою игру? — спросил он.

Калли покачал головой.

— Я пришел десять минут назад, — сказал он. — Я мало чем помог.

Мерлин засмеялся.

— Я не верил в твой успех. Я оставался снаружи.

Мерлин с Калли проводили Джордана до кассы, чтобы помочь ему обналичить фишки. Джордан остолбенел, когда содержимое его металлической сетки обратилось более чем в пятьдесят тысяч долларов. А карманы еще раздувались от фишек.

Мерлин и Калли прониклись благоговением. Калли серьезно сказал:

— Джорди, тебе пора уехать из города. Если останешься, они свое вернут.

Джордан усмехнулся. Вечер только начинается. Его позабавило, что двое его друзей считали это таким большим делом. Но напряжение сказывалось на нем. Он почувствовал огромную усталость и сказал:

— Я поднимусь в свою комнату, чтобы вздремнуть. А с вами встречусь и закажу большой обед где-нибудь около полуночи. Ладно?

Кассир закончил считать и сказал Джордану:

— Сэр, вы хотите наличные или чек? Или вы хотите оставить деньги у нас в кассе?

Мерлин сказал:

— Бери чек.

Калли озабоченно нахмурился, но потом заметил, что потайные карманы Джордана все еще ломились от фишек, и улыбнулся.

— Чек безопаснее, — сказал он.

Все трое ждали, Калли и Мерлин по обе стороны от Джордана, оглядывавшегося на сверкающие залы казино. Наконец, кассир появился снова с желтым чеком и выдал его Джордану.

Трое друзей одновременно развернулись в непроизвольном пируэте; их куртки сверкнули бордовым и голубым под огнями люстр. Затем Мерлин и Калли взяли Джордана под локти и втолкнули в один из коридоров, который вел в сторону его комнаты.

Бархатная, дорогая, ослепительная комната. Богатые золотые шторы, массивная кровать с серебряной отделкой. То, что нужно для игрока. Джордан принял горячую ванну, а потом попытался читать. Он не мог спать. Неоновые огни Вегас Стрип отражались через окна радужными искрами на стенах комнаты. Он плотнее сдвинул шторы, но в мозгу у него все еще слышался тихий гул, пронизывавший огромное казино, как шум прибоя на далеком пляже. Потом он выключил свет в комнате и лег на кровать. Это была неплохая уловка, но мозг его отказался быть одураченным. Уснуть не удалось.

Джордан почувствовал знакомый страх и ужасное беспокойство. Если он уснет, то умрет. Отчаянно хотелось спать, но он был слишком напуган. И не мог понять, что же его так пугает.

Он подумал, не принять ли снова снотворное; он делал так раньше в этом месяце и засыпал, правда с невыносимыми кошмарами, и с чувством депрессии на следующий день. Он предпочитал обходиться без сна. Как сейчас.

Джордан включил свет, встал с кровати и оделся. Опустошив все карманы и бумажник, он расстегнул внешние и внутренние карманы своей спортивной куртки Вегас Виннер, перевернул ее и встряхнул, так что все черные, зеленые и красные фишки соединились в причудливые спирали и пестрые узоры. Чтобы убить время, пришлось считать деньги и сортировать фишки. Это заняло почти час.

У него было более пяти тысяч долларов наличными, восемь тысяч долларов в черных стодолларовых фишках и еще шесть тысяч долларов в зеленых двадцатипятидолларовых, почти тысяча долларов в пятидолларовых красных. Он был изумлен, когда извлек из бумажника большой чек отеля Занаду с зубчатыми краями и изучил черные и красные надписи и сумму, надписанную зеленым цветом. Пятьдесят тысяч долларов. Джордан внимательно осмотрел чек. На нем были три подписи. Одна из подписей особенно бросилась ему в глаза, так как она была большой и с ясным почерком. Альфред Гроунвельт.

И все же он был обескуражен. Он помнил, что за день обналичивал фишки несколько раз, но не понял тогда, что их было больше, чем на пять тысяч. Стоило пошевелиться на кровати, и тщательно разложенные фишки посыпались друг на друга.

Теперь он был доволен, и радовался, что имеет достаточно денег, чтобы остаться в Вегасе, что ему не придется ехать в Лос-Анджелес искать новую работу. Заводить новую карьеру, новую жизнь, может быть, новую семью. Он снова пересчитал все деньги и добавил чек. У него была семьдесят одна тысяча долларов. Можно было играть вечно.

Выключив свет у кровати, чтобы лежать в темноте с деньгами, окружавшими его и касавшимися тела, Джордан попытался уснуть, чтобы побороть ужас, всегда охватывавший его в этой темной комнате, но чувствовал, как сердце бьется все быстрее и быстрее, пока наконец ему не пришлось снова включить свет и встать с кровати.

Высоко над городом, в своих шикарных апартаментах, владелец отеля Альфред Гроунвельт снял трубку телефона. Он позвонил в зал для игры в кости и спросил, много ли выиграл Джордан. Ему ответили, что Джордан снял прибыль стола за весь вечер. Тогда он позвонил оператору и велел вызвать Занаду Пять. Через несколько минут вызов проникнет во все помещения отеля и в мозги игроков. Он лениво смотрел в окно и видел огромного красно-зеленого неонового змея, обвившего Лас-Вегас Стрип. А дальше — темное окружение пустынных гор, замыкавших тысячи игроков, пытавшихся выиграть у заведения, потевших ради миллионов долларов, манивших зелеными бумажками из касс. Годы и годы эти игроки устилали своими костями яркий неоновый Стрип.

Потом он услышал по телефону голос Калли. Калли был Занаду Пять (Гроунвельт был Занаду Один).

— Калли, твой дружок здорово нас вдел, — сказал Гроунвельт. — Ты уверен, что он играет без обмана?

Калли говорил тихим голосом.

— Да, мистер Гроунвельт. Он мой друг, и он честен. Он просадит все прежде, чем уедет.

Гроунвельт сказал:

— Пусть делает, что хочет, и отвечает сам. Не давай ему только разгуливать по Стрипу, раздавая наши деньги в другие места. Последи за ним.

— Не беспокойтесь, — сказал Калли.

Но Гроунвельт расслышал в его голосе что-то странное. На мгновение он задумался о Калли. Калли был его шпионом, проверявшим работу казино и докладывавшим дилером блэкджеке, кто собирается в партнерстве с ним играть против заведения. У Гроунвельта были большие виды на Калли. Но теперь он сомневался.

— Как насчет другого парня из твоей группы, Мальчика? — сказал Гроунвельт. — Какого черта он делает здесь три недели?

— Он — мелкая сошка, — сказал Калли. — Но хороший парень. Не беспокойтесь, господин Гроунвельт.

— Хорошо, — сказал Гроунвельт.

Вешая трубку, он улыбнулся. Боссы в тайне от Калли жаловались, что его пускают в казино, потому что он мастер счета. Менеджер отеля жаловался, что Мерлину и Джордану разрешают занимать отчаянно необходимые комнаты так долго, несмотря на свежих игроков при деньгах, приезжавших каждый уик-энд. Никто не знал, что Гроунвельт заинтригован дружбой троих мужчин; чем она закончится? Это и будет подлинным испытанием для Калли.

Джордан в своей комнате боролся с желанием вернуться в казино. Он сел в кресло и закурил сигарету. Теперь все было прекрасно. У него были друзья, ему повезло, он был свободен. Только устал. Ему требовался долгий отдых где-нибудь далеко.

Калли и Диана, и Мерлин, думал он. Теперь трое его лучших друзей. Он улыбнулся при этой мысли.

Они знали о нем множество вещей. Они проводили долгие часы в баре казино, сплетничая, отдыхая между играми. Джордан никогда не был скрытен. Он готов был ответить на любой вопрос, хотя никогда не задавал их сам. Мальчик всегда спрашивал так серьезно, с таким очевидным интересом, что Джордан не обижался.

Просто чтобы чем-нибудь заняться, он достал из шкафа свой чемодан. Первое, что бросилось ему в глаза, был небольшой пистолет, купленный дома. Он никогда не рассказывал друзьям об этом пистолете. Его жена ушла от него и забрала детей. Она ушла к другому мужчине, и первой его реакцией было убить этого мужчину. Реакция столь чуждая его подлинной природе, что даже теперь это постоянно его удивляло. Конечно, он ничего не сделал. Проблема заключалась в том, чтобы избавиться от пистолета. Лучше всего было разобрать его и выбросить по частям. Он не хотел отвечать, если кто-нибудь пострадает из-за него. Но сейчас он отложил его в сторону, бросил в чемодан какую-то одежду, а потом снова сел.

Джордан не был уверен, что хочет уехать из Вегаса, из ярко освещенных залов казино. Ему было здесь удобно и безопасно. То, что не надо заботиться о выигрышах и проигрышах, было волшебным покрывалом против судьбы. И более всего казино охраняло от всех остальных болей и ловушек жизни.

Он снова улыбнулся, вспомнив, как Калли беспокоился о его выигрышах. Что он, в конце концов, будет делать с деньгами? Лучше всего было бы послать их жене. Она была хорошей женщиной, хорошей матерью, с достоинствами и с характером. То, что она ушла от него после двадцати лет, чтобы выйти замуж за любовника, не меняло, не могло изменить этих фактов. Сейчас по прошествии шести месяцев, Джордан ясно видел справедливость ее решения. У нее было право на счастье. Прожить свою жизнь в полной мере. Она задыхалась, живя с ним. Не то, чтобы он был плохим мужем. Он исполнял свои обязанности во всех отношениях. Его единственной виной было то, что после двадцати лет он больше не приносил жене счастья.

Его друзья знали эту историю. Три недели, проведенные с ним в Вегасе, казались годами, и он мог разговаривать с ним и, как ни с кем у себя дома. Это происходило во время выпивок в баре и после полуночных закусок в кафе.

Он знал, что его считают хладнокровным. Когда Мерлин спросил, разрешено ли ему видеться с детьми, Джордан пожал плечами. На вопрос, увидит ли он когда-нибудь своих жену и детей, снова Джордан попытался ответить честно. — Не думаю, — сказал он. — С ними все хорошо…

А Мерлин Мальчик выпалил:

— А ты, с тобою все хорошо?

И Джордан искренне рассмеялся, рассмеялся над тем, каким образом Мерлин Мальчик свел все к нему. Все еще смеясь, он сказал:

— Да, со мной все хорошо.

А потом отплатил Мальчику за такое любопытство, Он посмотрел ему прямо в глаза и холодно ответил:

— В этом больше ничего не разглядеть. Что ты видишь, то и есть. Ничего сложного. Люди не столь важны для других людей. Когда ты станешь старше, увидишь, что это так.

Мерлин обернулся к нему и опустил глаза, а потом проговорил очень тихо:

— Поэтому ты не спишь по ночам, да?

— Да, это так. — Задумчиво произнес Джордан.

Калли нетерпеливо сказал:

— Никто в этом городе не спит. Прими пару снотворных таблеток.

— У меня от них кошмары, — сказал Джордан.

— Нет, нет, — рассмеялся Калли. — Я про этих. — Он указал на трех девиц, сидевших вокруг стола и выпивавших. Джордан рассмеялся. Тогда он впервые услышал эту поговорку Вегаса. И понял, почему Калли иногда прерывал игру, объявив, что собирается принять пару снотворных таблеток.

Если бы действительно было время для ходячих снотворных, оно наступило сегодня вечером, Джордан уже пробовал их в первую неделю в Вегасе. Он всегда мог этим заняться, но никогда не испытывал облегчения впоследствии. Однажды девица, подружка Калли, уговорила его на «двойняшек», прихватив с собой подругу. Всего пятьдесят сверху, и они все здорово устроят потому, что он хороший парень. И он согласился. Когда его окружало столько грудей, было весело и успокаивающе. Детская радость. Одна из девиц наконец стала баюкать его голову на груди в то время, как другая уселась на него верхом. И в момент последнего напряжения, когда он в конце концов уступил плоти, девица, сидевшая верхом, лукаво улыбнулась той, на чьих грудях он покоился. И он понял, что теперь, когда он наконец сошел с дороги, они могли заняться тем, чего действительно хотели. Джордан наблюдал, как девица, сидевшая верхом, приблизилась к другой со страстью гораздо более убедительной, чем она проявляла к нему. Он не рассердился, а счел справедливым, что они извлекут что-нибудь для себя из этого. Это казалось в некотором смысле более естественным. Он дал им еще сто сверху. Они думали — за то, что оказались так хороши, но на самом деле — за ту тайную лукавую улыбку — за успокаивающее, сладкое подтверждение предательства. И все же, когда девица, лежа в финальном изнеможении, протянула руку и схватила Джордана, он был тронут до слез.

И все ходячие снотворные изо всех сил старались помочь ему. Они были сливками страны, эти девицы. Они дарили вам привязанность, держали вашу руку, ходили на обед и на концерт, играли по маленькой на ваши деньги, никогда не обманывали и не подводили вас. Они заставляли верить, что действительно заботятся о вас, и пачкали вам мозги. И все за одну стодолларовую купюру, за одну «пчелку» от Калли. Они были товаром. Ах, Господи, они были товаром. Но он не мог позволить, чтобы его провели даже за одно купленное мгновение. Они мыли его прежде, чем уйти: больной на больничной койке. Что ж, они были лучше, чем обычные снотворные, от них не было кошмаров. Но они также не могли погрузить его в сон. Он не спал три недели.

Джордан устало оперся на изголовье кровати. Он не помнил, как встал из кресла. Ему следовало бы выключить свет и попытаться уснуть. Но вернется ужас. Не страх разума, а физическая паника, которую его тело не могло одолеть в то время, как разум оставался в стороне и удивлялся происходящему. Выбора не было. Он бросил чек на пятьдесят тысяч в чемодан. Он вернется в казино и будет играть на наличные и на фишки.

Джордан сгреб все с кровати, набил карманы, вышел из комнаты и спустился в холл казино. Настоящие игроки в эти ранние часы уже были за столами. Они закончили дела, пообедали, отвели жен на концерты и уложили в постель или снабдили их стодолларовыми фишками для рулетки. Все были теперь готовы к сражению с судьбой. С деньгами наготове они стояли в передних рядах у столов с костями. Боссы с пустыми бланками ожидали, когда у них кончатся фишки, чтобы подписать их на следующий заход или на два, или на три. В предстоявшие темные часы люди подписывались на удачу. Не зная зачем, Джордан посмотрел в дальний угол казино.

Элегантная серая ограда отделяла овальный стол для игры в баккару от основного пространства казино. У входа стоял вооруженный сотрудник службы безопасности, поскольку в баккару играли в основном на наличные, а не на фишки. С каждого края зеленого фетрового стола стояли два высоких стула. На этих стульях сидели два лэддермена, следившие за крупье и за выплатами, и их ястребиная сосредоточенность только слегка нивелировалась вечерними костюмами, которые носили все сотрудники казино за оградой для баккары. Лэддермены следили за каждым движением троих крупье и босса, руководившего действием. Джордан шел к ним, пока не смог разглядеть отчетливые фигуры крупье в служебных вечерних костюмах.

Четверо святых в черных галстуках, они пели осанну победителям и панихиду проигравшим. Обаятельные мужчины с быстрыми движениями и европейским обаянием, они украшали игру, которой управляли. Но прежде, чем Джордан смог пройти за серую ограду, перед ним встали Калли и Мерлин.

Калли тихо сказал:

— У них осталось только пятнадцать минут. Не ходи. — Баккара закрывалось в три часа.

А потом один из святых в черном галстуке позвал Джордана:

— Мы делаем последний заход. — Он улыбнулся. Джордан мог видеть карты, раскиданные по столу, с синими рубашками, потом их собрали и перевернули, показав бледные рисунки, чтобы растасовать.

Джордан спросил:

— Что если вы двое пойдете со мной? Я дам деньги, и мы поставим по максимуму на каждой руке. — Это означало, что при лимите в две тысячи Джордан поставит по шесть тысяч.

— Ты с ума сошел? — сказал Калли. — Иди к черту.

— Сядь, — сказал Джордан. — Я дам тебе десять процентов с выигрыша на твоей руке.

— Нет, — ответил Калли, отошел от него и оперся на ограду.

— Мерлин, идешь со мной? — позвал Джордан.

Мерлин Мальчик улыбнулся ему и проговорил спокойно:

— Да, иду.

— Ты получаешь десять процентов, — предложил Джордан.

— Да, согласен, — сказал Мерлин. Они оба прошли за ограду и сели. Джордан занял стул рядом с Дианой. Диана склонила к нему голову.

— Джорди, не играй больше, — сказала она. Он не поставил на ее руку, когда она сдавала синие карты. Диана проиграла, проиграла за свое казино двадцать долларов, потеряла банк и передала право сдачи Джордану.

Джордан опустошил все внешние карманы своей спортивной куртки Вегас Виннер. Черные и зеленые фишки, стодолларовые банкноты. Он положил кипу ассигнаций перед местом Мерлина. Потом взял колоду и положил двадцать черных фишек в поле Банкомета. — Ты тоже, — сказал он Мерлину.

Мерлин отсчитал двадцать стодолларовых бумажек из груды перед собой и положил их в свое поле Банкомета.

Крупье поднял ладонь, чтобы приостановить сдачу Джордана. Осмотрел стол, чтобы убедиться, что все сделали ставки. Его ладонь упала на указующую руку, и он пропел Джордану:

— Карта Игроку.

Джордан сдавал карты. Одну крупье, одну себе, Потом другую крупье и другую себе. Крупье осмотрел стол и бросил свои две карты тому, кто поставил наибольшую сумму на Игрока. Мужчина осторожно взглянул в свои карты, а потом улыбнулся и перевернул их. У него была непобедимая девятка. Джордан бросил свои карты, даже не взглянув на них. У него были две картинки. Зеро. Банкротство. Джордан передал колоду Мерлину. Мерлин передал ее следующему игроку. На мгновение Джордан попытался было остановить колоду, но что-то в лице Мерлина не позволило ему сделать это. Оба молчали.

Коричнево-золотая коробка медленно передвигалась вокруг стола. Положение менялось. Выиграл Банкомет. Затем Игрок. Ни одного повторного выигрыша с обеих сторон. Джордан, постоянно ставя на Банкомета, прессингуя, потерял более десяти тысяч долларов из собственных ставок, а Мерлин все еще отказывался ставить. Наконец, сдача снова подошла к Джордану.

Он поставил на лимит две тысячи долларов. Он добрался до денег Мерлина, вытащил пачку банкнот и бросил в поле Банкомета. Краем глаза он отметил, что Дианы рядом уже не было. Теперь он был готов. Он почувствовал огромный прилив сил, позволявший картам выходить из колоды в предназначенном порядке.

Спокойно, не проявляя чувств, Джордан совершил двадцать четыре сдачи. К восьмой сдаче ограда вокруг стола баккара ломилась от народа, и каждый игрок за столом с успехом ставил на Банкомета. К десятой сдаче у крупье истощилась касса, и он достал специальные пятисотдолларовые фишки. Они были красивого кремового цвета с золотым ободком.

Калли прижался к решетке, наблюдая, и Диана стояла с ним. Джордан слегка махнул им. Тут он впервые взволновался. Когда Джордан выиграл тринадцатую сдачу, с другого конца стола игрок южноамериканец прокричал: «Маэстро». А потом, пока Джордан продолжал сдавать, за столом установилась странная тишина.

Он сдавал без усилия, руки его, казалось, скользили. Ни одна карта не задержалась и не ускользнула, пока он вытаскивал их из тайника деревянного ящика. Ни разу он случайно не обнаружил бледную лицевую сторону карты. Собственные карты он переворачивал каждый раз одним и тем же ритмичным движением, не глядя, позволяя главному крупье оглашать очки и выигрыши. Когда крупье говорил «Карта Игроку», Джордан легко сдавал, не стремясь сделать ее хорошей или плохой. Когда крупье призывал «Карта Банкомету», Джордан снова сдавал быстро и плавно, без эмоции. Наконец, на двадцать пятой сдаче он проиграл Игроку, причем Игроком выступал крупье, так как все ставили на Банкомета.

Джордан передал право сдачи Мерлину, который отказался от него и передал сдачу на следующее место. Перед Мерлином также высились горы золотых пятисотдолларовых фишек. Так как они сняли банк, то должны были заплатить пять процентов комиссии. Крупье надписал комиссионные штрафы под номерами их кресел. Они составили более пяти тысяч долларов. Это означало, что Джордан выиграл сто тысяч долларов.

Оба охранника в высоких креслах звонили по телефонам управляющему казино и владельцу отеля, чтобы доложить о плохих новостях. Неудачная ночь за столом баккара была одной из немногих серьезных угроз резерву прибыли казино. Не то, чтобы это что-то значило на перспективу, но на несчастных случаях всегда концентрировалось внимание. Сам Гроунвельт спустился из своих шикарных апартаментов и тихо подошел к ограде баккара, встав в углу рядом с боссом зала и наблюдая. Джордан заметил его краем глаза и узнал, так как Мерлин когда-то показывал его.

Колода двигалась вокруг стола и продолжала приносить некоторый успех Банкомету. Джордан выиграл еще немного. Затем он снова получил колоду в руки.

В этот раз легко и без усилия, танцующими руками, он достиг мечты каждого игрока в баккару. Он исчерпал колоду. Карт больше не оставалось. Перед Джорданом стопка на стопке стояли бело-золотые фишки.

Джордан бросил четыре бело-золотые фишки главному крупье.

— Для вас, джентльмены, — сказал он.

Босс зала баккары сказал:

— Мистер Джордан, вы побудете здесь, пока мы обратим эти деньги в чек?

Джордан засунул массивную пачку стодолларовых банкнот в куртку, затем убрал стодолларовые фишки, оставив бесконечные стопки бело-золотых пятисотдолларовых фишек на столе.

— Можете пересчитать их за меня, — предложил он боссу зала. Встав, чтобы размять ноги, небрежно спросил: — Можете устроить еще круг?

Босс зала заколебался и повернулся к менеджеру казино, стоявшему с Гроунвельтом. Менеджер казино отрицательно покачал головой. Он причислил Джордана к дегенерировавшим игрокам. Джордан безусловно останется в Вегасе, пока не проиграется. Но сегодня был его звездный час. А зачем поднимать его на дыбы в его звездный час? Завтра карты лягут по-другому. Ему не может везти вечно, а тогда конец его будет быстрым. Заведение располагало бесконечным множеством вечеров, и каждый из них кончался с процентами в его пользу.

— Закрывайте стол, — сказал менеджер казино.

Джордан склонил голову. Он повернулся, чтобы посмотреть на Мерлина, и проговорил:

— Следи, ты получаешь десять процентов с выигрыша своей руки, — и, к своему удивлению, увидел в глазах Мерлина чувство чуть ли не скорби, и Мерлин ответил:

— Нет.

Крупье считали золотые фишки Джордана и складывали их так, чтобы охранники, босс зала и менеджер казино тоже могли следить за счетом. Наконец, они закончили. Босс сказал с уважением:

— Вы получаете девяносто тысяч двести долларов, мистер Дж. Хотите чек на все?

Джордан кивнул. Его внутренние карманы все еще были полны другими фишками и бумажками. Он не хотел обращать их в чек.

Другие игроки ушли из-за стола и от ограды после того, как менеджер казино сказал, что игры больше не будет. Но босс зала еще что-то шептал.

Калли вышел из-за решетки и встал за Джорданом, как и Мерлин, и они трое в своих спортивных куртках Вегас Виннер выглядели членами какой-то уличной банды.

Джордан теперь устал по-настоящему, слишком устал для физических напряжений костей и рулетки. А блэкджек со своим пятисотдолларовым лимитом был слишком тягучим. Калли сказал:

— Ты больше не играешь. Господи, я никогда не видел ничего подобного. Ты можешь только опуститься. Тебе больше не может везти. — Джордан согласно кивнул.

Сотрудник службы безопасности понес лотки с фишками Джордана и подписанными боссом зала ордерами в кассу. Диана присоединилась к группе и поцеловала Джордана. Все они были чрезвычайно возбуждены. Джордан в это мгновение испытывал счастье. Он действительно был героем. Никого не убив и не причинив вреда. Так просто. Просто поставив кипу денег на перевернутые карты. И выиграв.

Они должны были дождаться чека из кассы. Мерлин шутливо сказал Джордану: — Ты богат и можешь делать все, что хочешь.

Калли посоветовал:

— Ему надо уехать из Вегаса.

Диана сжимала руку Джордана, тот уставился на Гроунвельта, стоявшего с менеджером казино и двумя охранниками, спустившимися со стульев. Все четверо шептались между собой. Джордан внезапно сказал:

— Занаду Номер Один, как насчет еще одной игры?

Гроунвельт отступил от других, и лицо его внезапно попало под яркий свет. Джордан увидел, что Гроунвельт старше, чем он думал. Возможно, около семидесяти, хотя румяный и здоровый. У него были густые, тщательно расчесанные седые волосы, на лице его красный загар. Фигура его была статной, еще не тронутой возрастом. Джордан заметил, что он слегка отреагировал на обращение по номеру телефонного кода.

Гроунвельт улыбнулся ему. Он не рассердился. Но что-то в нем отвечало на вызов, возвращало к молодости, когда он был дегенерировавшим игроком. Теперь он обезопасил свой мир, и жизнь его была управляемой. У него было много развлечений, много обязанностей, некоторые опасности, но очень редко — чистое переживание. Было бы сладко испытать его снова, и, кроме того, он хотел увидеть, как далеко пойдет Джордан.

Гроунвельт сказал тихо:

— У вас чек на девяносто тысяч двести из кассы, так?

Джордан кивнул.

Гроунвельт сказал:

— Я скажу им, чтобы сделали еще партию. Мы играем одну сдачу. Двойной выигрыш или ничего. Но вы должны ставить на Игрока, а не на Банкомета.

Казалось, все в ограде баккара были ошеломлены. Крупье в остолбенении смотрели на Гроунвельта. Он рисковал не только большой суммой денег против всех законов казино, он также рисковал своей лицензией в Государственной комиссии игр, идя на такую ставку. Гроунвельт улыбнулся им. — Тасуйте карты, — сказал он. — Делайте партию.

В этот момент босс зала прошел в ограду и передал Джордану длинную желтую бумажку — чек. Джордан молниеносно взглянул на него, затем положил в поле Игрока и сказал Гроунвельту, улыбаясь:

— Вот моя ставка.

Джордан увидел Мерлина, опершегося на серую решетку. Мерлин вновь внимательно смотрел на него. Диана в замешательстве сделала несколько шагов к краю стола. Джордану было по душе их изумление. Единственное, что ему не нравилось, это то, что надо ставить против собственной удачи. Он был возмущен необходимостью сдавать карты и играть против себя. Он повернулся к Калли.

— Калли, сдай карты за меня, — сказал он.

Но Калли отпрянул в ужасе. Затем он взглянул на крупье, доставшего карты из коробки под столом и разложившего их для тасовки. Казалось, Калли вздрогнул прежде, чем обратиться к Джордану.

— Джорди, это ставка молокососа, — сказал Калли тихо, как будто бы не хотел, чтобы кто-нибудь услышал, и быстро посмотрев на Гроунвельта уставившегося на него, продолжал: — Послушай, Джорди, у Банкомета всегда двух-с-половиной процентное преимущество перед Игроком. С любой руки. Вот почему тот, кто ставит на Банкомета, должен платить пятипроцентную комиссию. Но теперь Банк у заведения. При такой ставке комиссия ничего не значит. Лучше иметь два с половиной процента от того, как ляжет карта. Ты понимаешь это, Джорди? — Калли говорил ровным голосом. Как будто убеждал ребенка.

Но Джордан засмеялся.

— Я это знаю, — сказал он. Он чуть не сказал, что рассчитывает на это, но это было бы неправдой. — Пожалуйста, Калли, сдай карты за меня. Я не хочу идти против своей удачи.

Крупье разложил большую колоду по частям и снова собрал их вместе. Он протянул бледно-желтую пластиковую карточку Джордану, чтобы тот снял. Джордан взглянул на Калли. Калли отошел, не говоря больше ни слова. Джордан снял колоду. Теперь все подошли к краю стола. Игроки, стоявшие вне ограды, увидев новую партию, попытались войти и были остановлены охранником. Они начали протестовать. Но внезапно все замолкли и столпились вокруг решетки. Крупье открыл первую карту, поднятую из колоды. Это была семерка. Он достал из колоды семь карт и спрятал их в прорези коробки. Затем толкнул колоду через стол к Джордану. Тот сел на свой стул. Внезапно Гроунвельт заговорил:

— Только одна сдача, — сказал он.

Крупье протянул руку и осторожно проговорил:

— Мистер Дж., вы ставите на Игрока, вы поняли? Моя рука будет рукой, на которую вы ставите. Ваша рука будет рукой Банкомета, против которой вы ставите.

— Я понимаю, — улыбнулся Джордан.

Крупье поколебался и сказал:

— Если вы предпочитаете, я могу сдавать.

— Нет, — ответил Джордан. — Все в порядке. — Он был действительно возбужден. Не только из-за денег, но из-за энергии, вытекавшей из него и влившейся в людей и в казино.

Крупье сказал, подняв ладонь:

— Одну карту мне, одну карту себе. Потом одну карту мне и одну карту себе. Пожалуйста. — Он сделал драматическую паузу, протянул ближайшую к Джордану руку и сказал: — Карта Игроку.

Джордан быстро и без усилий извлекал карты с синей рубашкой из прорези коробки. Его руки, опять необычайно грациозные, не дрожали. Они прошли точное расстояние по зеленому фетру до ожидавших рук крупье, который быстро перевернул карты, а затем зачарованно застыл перед непобедимой девяткой. Джордан не мог проиграть. Калли взревел за его спиной:

— Натуральная девятка.

Джордан впервые взглянул в своих карты перед тем, как перевернуть их. Он на самом деле играл за Гроунвельта и потому надеялся на проигрышную комбинацию. Теперь он улыбнулся и перевернул свои карты Банкомета.

— Натуральная девятка, — сказал он. — Так оно и было. Ставка осталась замороженной. Ничья.

Джордан засмеялся.

— Мне чересчур везет, — сказал он.

Джордан взглянул на Гроунвельта.

— Снова? — спросил он.

Гроунвельт помотал головой.

— Нет, — сказал он. Потом обратился к крупье и боссу зала, и к охранникам.

— Закрывайте стол. — Гроунвельт вышел из-за ограды. Игра пришлась ему по душе, но опыта у него было достаточно, чтобы не подводить жизнь к опасному пределу. Одно потрясение за раз. Завтра ему придется объясняться в Комиссии по Играм. И на следующий день надо будет совершить длинную прогулку с Калли. Возможно, он ошибался насчет Калли.

Калли, Мерлин и Диана окружили, как телохранители, Джордана и вывели его из-за ограды. Калли взял желтый чек с зубчатыми краями с зеленого фетрового стола и поместил его в левый нагрудный карман Джордана, а затем застегнул его для сохранности. Джордан смеялся от восторга. Он посмотрел на часы. Было четыре часа. Ночь почти кончилась. — Давайте выпьем кофе и позавтракаем, — предложил он и повел всех в кафе с желтыми кабинками, обитыми портьерами.

Когда они уселись, Калли сказал:

— Итак, он приблизился к четыремстам тысячам. Мы должны увести его отсюда.

— Джорди, ты должен уехать из Вегаса. Ты богат. Ты можешь делать все, что хочешь. — Джордан заметил, что Мерлин пристально смотрел на него. Проклятие, это начинало раздражать.

Диана тронула Джордана за руку и попросила:

— Не играй больше. Пожалуйста. — Ее глаза сияли. Внезапно Джордан понял, что они ведут себя, как будто он сбежал или освободился из какой-то ссылки, почувствовав, что они рады за него, и в знак благодарности оказал:

— Поз вольте мне теперь поставить на вас, ребята, и на тебя тоже, Диана. Двадцать тысяч на каждого.

Все были слегка ошеломлены. Потом Мерлин сказал:

— Я возьму деньги, когда ты сядешь в самолет из Вегаса.

Диана сказала:

— Это дело, ты должен сесть на самолет, ты должен уехать отсюда. Правильно, Калли?

Калли не проявлял такого энтузиазма. Что плохого, если взять двадцать тысяч сейчас, а потом посадить его на самолет? Игра была закончена. Они не могли его сглазить. Но Калли чувствовал себя виноватым и не мог сказать, что думает. И он понимал, что это будет, вероятно, последним романтическим жестом в его жизни. Разве они не знали, что Джордан — безумец? Что он мог ускользнуть от них и потерять все состояние?

Калли предложил:

— Послушайте, мы должны держать его подальше от столов. Мы должны охранять его и держать на привязи, пока завтра не полетит самолет в Лос-Анджелес.

Джордан потряс головой.

— Я не поеду в Лос-Анджелес. Мне надо дальше. В любое место в мире. — Он улыбнулся им. — Я никогда не был за пределами Соединенных Штатов.

— Нам нужна карта, — сказала Диана. — Я позову метрдотеля. Он может достать нам карту мира. Метрдотели могут все. — Она взяла телефон и позвонила. Метрдотель однажды за десять минут организовал ей аборт.

Стол наполнился тарелками с едой: яйцами, беконом, оладьями и маленькими бифштексами. Калли сделал королевский заказ.

Пока они ели, Мерлин не глядя на Джордана, сказал:

— Ты посылаешь чеки своим детям?

Тот спокойно взглянул на него, а потом пожал плечами. Он действительно не думал об этом и почему-то рассердился на Мерлина за этот вопрос, но только на мгновение.

— Почему он должен давать деньги своим детям? — сказал Калли. — Он достаточно о них позаботился. Ты еще скажи, что он должен посылать чеки жене. — Он засмеялся, как будто это было за пределом возможного, и Джордан снова слегка рассердился. Он неправильно описывал свою жену. Она была лучше.

Диана зажгла сигарету. Она пила кофе, и на лице ее блуждала задумчивая улыбка. На мгновение она дотронулась рукой до рукава Джордана в знак некоего соучастия или понимания, как будто он тоже был женщиной, и она вступала с ним в союз. В этот момент явился метрдотель собственной персоной с атласом. Джордан сунул руку в карман и дал ему стодолларовую бумажку. Метрдотель от изумления сбежал прежде, чем разъяренный Калли смог что-либо произнести. Диана начала разворачивать атлас.

Мерлин Мальчик все еще настойчиво допрашивал Джордана.

— Как ты себя чувствуешь?

— Великолепно, — отвечал Джордан. Он улыбнулся их пылу.

Калли сказал:

— Как только подойдешь к столу с костями, мы на тебя набросимся. Никаких шуток. — Он хлопнул рукой по столу. — Хватит.

Диана разложила карту на столе поверх грязных тарелок с остатками завтрака. Они все вгляделись в нее, кроме Джордана. Мерлин нашел город в Африке. Джордан спокойно заявил, что не хочет в Африку.

Мерлин откинулся назад, прекратив изучать карту с другими. Он наблюдал за Джорданом. Калли поразил всех, сказав:

— Вот знакомый мне город в Португалии, Мерседас. — Они удивились, потому что никогда не думали, чтобы он жил где-нибудь, кроме Вегаса. А теперь он вдруг узнал город в Португалии.

— Да, Мерседас, — сказал Калли. — Милый и теплый. Огромный пляж. Там есть небольшое казино с пятидесятидолларовым лимитом, открытое только на шесть часов по ночам. Можно играть как бы по крупному и при этом ничего не потерять. Как это тебе, Джордан? Как насчет Мерседаса?

— Отлично, — сказал Джордан.

Диана начала планировать маршрут.

— Из Лос-Анджелеса через Северный Полюс в Лондон. Потом рейс в Лиссабон. Потом, я полагаю, ты поедешь на машине до Мерседаса.

— Нет, — сказал Калли. — Там летают самолеты до какого-то крупного города рядом, я забыл, какого. И убедись, что он быстро уберется из Лондона. Тамошние игорные клубы — это убийство.

— Мне надо немного поспать. — Сказал Джордан.

Калли взглянул на него.

— Господи, да ты ужасно выглядишь. Поднимайся к себе в комнату и отключись. Мы все приготовим. Мы разбудим тебя перед отправлением самолета. И не пытайся спуститься в казино. Мы с Мальчиком будем на страже.

Диана попросила:

— Джордан, дай мне денег на билеты. — Джордан извлек из кармана толстую пачку стодолларовых банкнот и положил их на стол. Диана тщательно отсчитала тридцать банкнот.

— Ведь первый класс не может стоить больше трех тысяч? — спросила она. Калли потряс головой.

— Самое большее, две тысячи, — отвечал Калли. — Закажи ему отели тоже. — Он взял со стола оставшиеся банкноты и засунул их в карман Джордану.

Джордан встал и сказал, делая последнюю попытку:

— Можно мне поставить на вас сейчас?

Мерлин быстро проговорил:

— Нет, это плохая примета, не надо, пока ты не сядешь в самолет. — Джордан увидел на лице Мерлина выражение сожаления и симпатии. Потом Мерлин предложил: — Поспи. Мы зайдем к тебе помочь собраться.

— Хорошо, — согласился Джордан, вышел из кафе и пошел по направлению к своей комнате. Ему было ясно, Калли и Мерлин пойдут за ним до начала коридора, чтобы убедиться, что он не остановится поиграть. Он смутно помнил, что Диана поцеловала его на прощанье и даже Калли похлопал по плечу в знак дружбы. Кто бы мог подумать, что такой парень, как Калли, был в Португалии.

Джордан вошел к себе в комнату, дважды повернул ключ в замке и закрылся на цепочку. Теперь он был в абсолютной безопасности. Он сел на край кровати. И внезапно пришел в ужасную ярость. У него болела голова, а тело неудержимо тряслось.

Как они смеют чувствовать к нему симпатию? Как они смеют проявлять к нему сочувствие? У них нет повода — нет повода. Он никогда не жаловался. Он никогда не искал их симпатии, никогда не поощрял любви к себе и не хотел ее. Это внушало ему отвращение.

Он откинулся на подушки, настолько усталый, что не мог раздеться. Куртка, оттопырившаяся от фишек и денег, была слишком неудобной, пришлось и вывернуться из нее и дать ей упасть на покрытый ковром пол. Он закрыл глаза и подумал, что мгновенно заснет, но вновь тот же загадочный ужас пронзил его тело, заставляя выпрямиться. Он не мог совладать с сильной дрожью в руках и ногах.

Мрак комнаты начал рассеиваться крошечными призраками рассвета. Джордан подумал, не позвонить ли жене и не рассказать ли ей о состоянии, которое он выиграл. Но он знал, что не сможет сделать этого. И не сможет рассказать своим детям или кому-нибудь из старых друзей. В эти последние серые минуты ночи в мире не было ни одного человека, которого он хотел бы поразить своей удачей. В мире не было ни одного человека, чтобы разделить с ним радость от выигрыша этого огромного состояния.

Джордан встал с постели, чтобы упаковаться. Он был богат и должен был ехать в Мерседас. Он зарыдал: непреодолимое горе и гнев поглотили все остальные чувства. Увидев в чемодане пистолет, он смутился. Вся игра последних шестнадцати часов громоздилась в его мозгу, кости, сверкавшие выигрышными номерами, столы блэкджека с выигрышными ходами, продолговатые столы баккара, усыпанные бледно-белыми лицами мертвых карт. Крупье в черном галстуке и ослепительно-белой рубашке, отбрасывая тень на эти карты, протягивал ладонь, тихо призывая:

— Карта Игроку.

Одним легким, быстрым движением Джордан схватил пистолет правой рукой. Разум его был чист, как лед. А потом, так же уверенно и быстро, как он совершил сказочные двадцать четыре выигрышные сдачи в баккара, приставил дуло к мякоти шеи и спустил курок. Последней его мыслью было, что он никогда не поедет в Мерседас.

Глава 3

Мерлин Мальчик вышел из стеклянных дверей казино. Он любил смотреть на восходящее солнце, пока оно еще было холодным желтым диском, ощущать холодный ветерок с пустынных гор, окружавших безлюдный город. Это было единственное время дня, когда он покидал кондиционируемое казино. Они часто собирались отдохнуть в этих горах. Диана однажды пришла с большой корзинкой. Но Калли и Джордан отказались покинуть казино.

Он зажег сигарету, с удовольствием сделал долгую медленную затяжку, хотя курил редко. Солнце уже немного покраснело, подобно круглой жаровне, висящей в бесконечной неоновой галактике. Мерлин повернулся обратно к казино и, возвращаясь через стеклянные двери, разглядел Калли в спортивной куртке Вегас Виннер, спешно пробиравшегося через зал для костей и, очевидно, разыскивавшего его. Они встретились перед оградой баккара. Калли оперся на один из стульев. Его худое смуглое лицо исказилось ненавистью, испугом и шоком.

— Этот сукин сын Джордан, — сказал Калли, — лишил нас наших двадцати тысяч. — Он рассмеялся. — Он размозжил себе голову. Опустошил заведение больше, чем на четыреста тысяч, и вышиб свои проклятые мозги.

Мерлин даже не выразил удивления. Он устало облокотился на ограду, и сигарета выскользнула у него из рук. — О, черт, — сказал он. — Он никогда не выглядел удачливым.

— Нам лучше подождать тут и перехватить Диану, когда она приедет из аэропорта, — сказал Калли. — Мы можем получить деньги за возврат билетов.

Мерлин посмотрел на него с изумлением и любопытством. Неужели Калли вправду такой бесчувственный? Мерлин так не думал. Он видел на лице Калли болезненную ухмылку, как будто тот стремился сохранить уверенность в себе, но внутренне был близок к панике. Мерлин присел за пустой стол баккара, чувствуя легкое головокружение от недостатка сна и от утомления. Как и Калли, он испытывал гнев, но по другой причине. Он тщательно изучал Джордана, наблюдал за каждым его движением. Хитроумно выведал у него историю его жизни. Он чувствовал, что Джордан не хочет уезжать из Лас-Вегаса. Что с ним что-то не в порядке. Джордан никогда не говорил ему о пистолете, всегда был на чеку, когда чувствовал, что Мерлин наблюдает за ним и одурачил их. Мерлин понял, что Джордан дурачил его все это время. Он был раздражен тем, что за время, проведенное в Вегасе, прекрасно понял Джордана, собрал вместе все куски, но просто из-за недостатка воображения не смог увидеть цельной картины. Потому что теперь, конечно, когда Джордан был мертв, Мерлин понял, что другой развязки быть и не могло. Джордан должен был умереть в Лас-Вегасе.

Только Гроунвельт не был удивлен. Высоко в своих апартаментах, ночь за ночью и год за годом, он никогда не размышлял о зле, таившемся в людских сердцах. Он боролся с ним. Далеко внизу, в его кассе, таились миллионы наличных долларов, которые весь мир рассчитывал похитить. И он бодрствовал ночь за ночью, плетя свои сети, чтобы расстроить эти планы. А разузнав о зле, некоторые часы ночи он посвящал размышлениям над другими загадками и больше боялся доброго в человеческой душе. Оно представляло большую опасность для мира и даже для него самого.

Когда служба безопасности доложила о выстреле, Гроунвельт немедленно позвонил шерифу и разрешил взломать дверь, но в присутствии своих людей. Для честного расследования. Были обнаружены два чека казино суммарно на четыреста тысяч триста долларов. Еще было около ста тысяч в банкнотах и фишках, хранившихся в этом смешном полотняном пыльнике, который носил Джордан. В застегнутых карманах лежали фишки, не выложенные на кровать.

Гроунвельт взглянул из окна своих апартаментов на краснеющее пустынное солнце, восходившее над песчаными горами. Он вздохнул. Джордан уже никогда не сможет потерять свои выигрыши, казино уже утратило их навсегда. Что ж, это был единственный способ для дегенерировавшего игрока сохранить свою удачу. Единственный способ.

Но теперь Гроунвельт должен был приняться за работу. Газетам следовало умолчать о самоубийстве. Насколько скверно это будет выглядеть: выигравший четыреста тысяч вышиб себе мозги. И он не хотел распространения слухов об убийстве для покрытия потерь казино. Нужно было предпринять шаги. Он сделал необходимые звонки в восточные отделения. Бывший сенатор Соединенных Штатов, человек безупречной чистоты, был посвящен в детали, чтобы донести печальные новости до новоиспеченной вдовы. И сообщить ей, что состояние, заключенное в выигрышах мужа, она может получить вместе с телом. Все должны быть настороже, никто не должен быть обманут, и справедливость надо соблюсти. В конце концов, это останется преданием, которое будут пересказывать друг другу игроки неудачными вечерами в кафе на неоновом Вегас Стрип. Но Гроунвельта это не интересовало. Он давно перестал пытаться представить себе игроков.

Похороны были скромными, на протестантском кладбище, окруженном золотой пустыней. Вдова Джордана прилетела и обо всем позаботилась. Ей было также доложено Гроунвельтом и его сотрудниками о выигрышах Джордана. Каждый цент был скрупулезно выплачен. Ей возвратили чеки и все наличные, найденные при нем. Факт самоубийства замяли с помощью руководства газет. Это выглядело бы так скверно для образа Лас-Вегаса: выигравший четыреста тысяч долларов найден мертвым. Вдова Джордана выдала расписку за чеки и деньги. Гроунвельт просил ее сдержать скорбь, но не услышал жалоб по этому поводу. Раз эта миловидная шлюшка хоронит мужа в Вегасе, а не везет домой, и не позволяет детям Джордана придти на похороны, значит, в колоде у нее мало джокеров.

Гроунвельт, экс-сенатор и юристы проводили вдову из отеля в ожидавший ее лимузин (вежливость Занаду). Перед ними выступил Мальчик, ожидавший ее. Он сказал миловидной женщине:

— Меня зовут Мерлин, ваш муж и я были друзьями. Я сожалею.

Вдова увидела, что он напряженно вглядывается в нее, изучая, и сразу поняла, что у него нет скрытых мотивов, он искренен. Но она не проявила интереса. Она видела его в кладбищенской часовне вместе с заплаканной девушкой. Возможно, это была девушка Джордана.

Она спокойно сказала:

— Я рада, что у него здесь был друг.

Ей было приятно, что ее разглядывает молодой человек, так как знала, что обладает особенным качеством, привлекающим мужчин, не столько из-за красоты, сколько из-за интеллигентности, сочетавшейся с этой красотой, что, как многие мужчины говорили ей, было крайне редкой комбинацией. Она много раз была неверна мужу до того, как нашла человека, с которым решилась жить. Она задумалась: знает ли этот молодой человек, Мерлин, о ней и о Джордане и о том, что случилось этой последней ночью. Но она не озаботилась, она не чувствовала вины. Она знала, как никто другой, что его смерть была актом собственной воли и собственного выбора. Преступным актом честного человека.

Вдова была слегка взволнована пристальностью и очевидной заинтересованностью, с которой Мерлин вглядывался в нее. Она не могла знать, что он видел не только гладкую кожу и превосходные кости под ней, не только красный, слегка чувственный рот, он видел также, я всегда будет видеть ее лицо как маску ангела смерти.

Глава 4

Когда я сказал вдове Джордана, что меня зовут Мерлин, она оглядела меня с холодным дружелюбием, но во взгляде ее не было ни вины, ни скорби. Я видел женщину, которая полностью управляет своей жизнью, но не в силу сучьей породы или самообладания, а благодаря своему разуму, и понял, почему Джордан никогда не сказал о ней резкого слова. Она была очень специфической женщиной, из тех, кого любят многие мужчины. Но я не хотел ее знать. Я уже всецело принял сторону Джордана, хотя за его вежливостью и кажущимся дружелюбием всегда чувствовал холодность и отрешенность от нас всех.

Сразу же, как только мы встретились, я понял, что с ним что-то не в порядке. Я был в Вегасе второй день и удачно сыграл в блэкджек, так что бросился закрепить успех за столом баккара. Баккара — игра на чистое везение с двадцатидолларовым минимумом. Вы полностью в руках судьбы, а мне всегда было противно это чувство. Я всегда чувствовал, что могу управлять судьбой, если очень постараюсь.

Присев за длинный овальный стол баккара, заметил Джордана на другом его конце. Это был очень приятный парень лет сорока, может быть даже сорока пяти. У него были густые белые волосы, но не поседевшие от возраста. Они были белыми от рождения из-за какого-то аномального гена. За столом были только я, он и еще один игрок, плюс три девицы от заведения, чтобы заполнить место. Одной из них была Диана, сидевшая через два стула от Джордана и одетая так, чтобы было видно, что она при деле, но я поймал себя на том, что наблюдаю за Джорданом.

Он показался мне в тот день чудесным игроком. Выиграв, он никогда не проявлял радости, проиграв, не проявлял разочарования. Подкову передавал профессионально, руки его были белы и элегантны. Но понаблюдав, как он составляет в стопки стодолларовые банкноты, я внезапно понял, что ему все равно, выиграет он или проиграет.

Третий игрок за столом был «пароходом», бездарем, гонявшейся за проигранными ставками. Он был маленьким, худым и выглядел бы лысым, если бы его блестящие черные волосы не были тщательно расчесаны по макушке. Тело его было заряжено огромной энергией. Все движения были резки: так он бросал деньги на ставку, забирал выигрыши, считал лежавшие перед ним банкноты и сердито сгребал их в кучу, показывая, что проигрывает. Схватив подкову, он сдавал не глядя, так что карта часто выскальзывала или пролетала мимо протянутой руки крупье. Но крупье, руководивший столом, был бесстрастен и неизменно вежлив. Карта Игрока пролетала в воздухе, наклонившись набок. Подозрительно выглядевший парень попытался добавить еще одну стодолларовую фишку к своей ставке. Крупье сказал:

— Простите, мистер А., вы не можете этого делать нельзя.

Мистер А. рассерженно скривил рот.

— С чего бы это, я сдал только одну карту. Кто сказал, что нельзя?

Крупье взглянул на правого охранника, сидевшего над Джорданом. Охранник слегка кивнул, и крупье вежливо сказал: — Мистер А., ваша ставка сделана.

Конечно, первая карта Игрока была четверка, плохая карта. Но тем не менее, мистер А. проиграл. Подкова перешла к Диане.

Мистер А. поставил на Игрока против банка Дианы. Я посмотрел через стол на Джордана. Его белая голова склонилась, он не обращал внимания на мистера А., но я следил. Мистер А. поставил пять стодолларовых банкнот на Игрока. Диана механически сдавала. Мистер А. взял карты Игрока. Он сжал их в руке и резко выбросил. Две картинки. Ничего. У Дианы были две карты суммой на пять. Крупье выкрикнул:

— Карта Игроку.

Диана сдала мистеру А. еще карту. Это тоже была картинка. Ничего. Крупье пропел:

— Выигрывает Банк.

Джордан ставил на Банк. Я был склонен ставить на Игрока, но мистер А. мне не понравился, так что я поставил на Банк. Теперь я увидел, что мистер А. выкладывает тысячу долларов на Игрока. Джордан и я поставили на Банк.

Диана выиграла вторую сдачу с натуральной девяткой против семерки мистера А. Мистер А. злобно посмотрел на нее, как будто хотел напугать, чтобы она не выигрывала. Девушка вела себя безупречно.

Она была подчеркнуто нейтральна, очень тщательно сохраняла безучастность, механическую функциональность. Но несмотря на все это, когда мистер А. поставил тысячу долларов на Игрока, а Диана выбросила победную натуральную девятку, мистер А. стукнул кулаком по столу и сказал:

— Шлюха, — и посмотрел на нее с ненавистью.

Крупье, ведущий игру, выпрямился, причем ни один мускул не дрогнул у него на лице. Охранник склонился вперед, подобно Иегове, выглядывающему с небес. За столом нарастало некоторое напряжение.

Я наблюдал за Дианой. Ее лицо слегка исказилось. Джордан складывал свои деньги, как будто не ведая о происходящем. Мистер А. поднялся и подошел к конторке босса зала. Он что-то прошептал. Босс кивнул. Пока готовилась новая подкова, все сидевшие за столом чувствовали себя не в своей тарелке. Я увидел, как мистер А. проходит через серую загородку в коридор по направлению к номерам отеля, увидел, как босс зала подошел к Диане и заговорил с ней, и она тоже вышла из-за ограды. Нетрудно было понять, что происходит. Диана должна была помочь мистеру А. вернуть удачу.

Около пяти минут крупье готовили новую подкову. Я выскочил, чтобы сделать несколько ставок на рулетке. Когда я вернулся, подкова уже обходила стол. Джордан был все на том же месте, и прибавились еще двое мужчин от заведения.

Подкова обошла стол три раза с переменным успехом прежде, чем Диана вернулась. Она выглядела ужасно, с обвисшим ртом, с потерянным лицом, несмотря на то, что заново накрасилась. Она села между мной и одним из крупье. Он также что-то заметил. На мгновение он склонил голову, и я услышал его шепот:

— С тобой все в порядке, Диана? — Тогда я впервые услышал ее имя.

Она кивнула. Я передал ей подкову. Но пальцы, ее сдававшие карты, дрожали. Девушка склонила голову, чтобы скрыть слезы, блестевшие в глазах. На лице ее был написан стыд, мне не подобрать другого слова. Чтобы с ней ни делал мистер А. в своей комнате, это, несомненно, было наказанием за то, что она выиграла у него. Крупье сделал легкий жест, адресованный боссу, и тот подошел и похлопал Диану по руке. Она встала из-за стола, и ее место занял мужчина. Диана села у ограды рядом с другой девушкой.

Подкова продолжала попеременно приносить успех Банку и Игроку. Я старался приноровить свои ставки к переменному ритму. Мистер А. вернулся к столу на то самое место, где оставил свои деньги, сигареты и зажигалку.

Он выглядел новым человеком: принял душ и причесался, даже побрился и больше не выглядел таким противным. Он сменил рубашку и брюки, и его яростная энергия несколько утихла. Конечно, он не расслабился полностью, но по крайней мере уже не был похож на крутящийся смерч из комиксов.

Усевшись, мистер А. увидел Диану, сидевшую у решетки, и глаза его блеснули. Он скверно, предостерегающе ухмыльнулся. Диана отвернулась.

Но что бы ужасное он ни совершил это изменило не только его настроение, но и удачу. Он ставил на Игрока и постоянно выигрывал. Тем временем приличные люди, вроде Джордана и меня, проигрывали. Это ли выбило меня из колеи, или сочувствие к Диане, но я намеренно испортил мистеру А. хороший день.

Есть парни, с которыми одно удовольствие играть в казино, а есть парни, от которых только боль в заднице. За столом баккара больше всего боли от парня, Банкомета или Игрока, который, получив первые две карты, выдерживает долгую минутную паузу, пока весь стол с нетерпением ждет решения своей судьбы.

Этим я и занялся с мистером А. Он был на месте два, а я был на месте пять. Так что мы были по одну сторону стола и могли краем глаза наблюдать друг за другом. Я был на голову выше мистера А., лучше сложен и выглядел на двадцать один год. Никто не мог предположить, что мне больше тридцати и что у меня трое детей и жена в Нью-Йорке, от которых я сбежал. Так что внешне я выглядел мальчишкой перед таким парнем, как мистер А. Конечно, я мог быть физически сильнее, но он был законченным негодяем с определенной репутацией в Вегасе. Я же был одурманенным подростком, превращавшимся в дегенерировавшего игрока.

Как и Джордан, я почти всегда ставил в баккара на Банк. Но когда мистер А. получил колоду, я пошел голову в голову против него и ставил на Игрока. Получив карты Игрока, я с необычайной тщательностью всматривался в них прежде, чем открыть. Мистер А. изъерзался на своем сиденье; он выиграл, но не мог сдержаться и при следующей сдаче сказал: — Давай, поторапливайся, болван.

Я удерживал свои карты в закрытом виде на столе и спокойно смотрел на него. По какой-то причине мои глаза встретились с глазами Джордана, сидевшего на другом конце стола. Он ставил на Банк с мистером А., но улыбался. Я медленно сжимал карты.

Крупье сказал:

— Мистер М., вы задерживаете игру. Стол не может получить деньги. — Он широко и дружелюбно улыбнулся мне. — Карты не изменятся, как бы вы их ни сжимали.

— Конечно, — сказал я и открыл карты с отвращением проигравшего. Мистер А. снова улыбнулся в предвкушении. Потом, увидев мои карты, он окаменел. У меня была непобиваемая натуральная девятка.

Мистер А. выругался.

— Достаточно ли быстро я бросил карты? — вежливо сказал я.

Он убийственно взглянул на меня и смешал свои деньги в кучу, все еще не понимая меня. Я посмотрел на другой конец стола: Джордан искренне улыбался, хотя тоже проиграл с мистером А. Я заводил мистера А. на протяжении следующего часа.

Я видел, что мистер А. пользуется в казино авторитетом. Охранник спустил ему несколько выходок. Крупье обращались к нему с осторожной вежливостью. Этот парень делал пятисотенные и тысячные ставки, Я ставил в основном по двадцать. Так что в случае недоразумений заведение выставило бы меня.

Но я играл с осторожностью. Этот парень назвал меня болваном, и я не стал заводиться. Когда крупье попросил меня побыстрее переворачивать карты, я так и поступил. То, что мистер А. теперь «гнал волну», было его оплошностью как игрока. Если бы казино приняло его сторону, это обернулось бы для них потерей лица. Они не могли допустить каких-либо оскорбительных действий со стороны мистера А., так как это унизило бы не только меня, но и их самих. Как мирный игрок, я был, в определенном смысле, их гостем, имеющем право на защиту со стороны заведения.

Я увидел, что охранник напротив меня пересел на край стола к прикрепленному телефону. Он сделал два звонка. Наблюдая за ним, я не успел сделать ставку, когда мистер А. получил подкову, и на время прекратил ставить, просто отдыхал, сидя на месте. Стулья в зале баккара были из плюша и очень удобны. На них можно было просиживать по двенадцать часов, как многие и делали.

Напряжение за столом ослабилось, когда я отказался ставить против сдачи мистера А. Меня сочли трусливым или осторожным. Игра продолжалась с переменным успехом. Я заметил, как в двери зала баккара вошли двое здоровых парней. Они подошли к боссу зала, который, видимо, сказал им, что пар спущен и можно расслабиться. Было слышно, как они шутят и смеются.

В следующий раз, когда мистер А. получил подкову, я поставил двадцать долларов на Игрока. Затем, к моему удивлению, крупье, получив две карты Игрока, бросил их не мне, а на другой конец стола, рядом с Джорданом. Тогда я впервые увидел Калли.

У Калли было худое темное лицо индейца, тем не менее, приветливое из-за необычно расширявшегося носа. Он улыбнулся через стол мне и мистеру А. Я заметил, что он поставил на Игрока сорок долларов. Его ставка превзошла мои двадцать, так что он получил право перевернуть карты Игрока. Калли их немедленно перевернул. Плохие карты, и Мистер А. выиграл. Мистер А. сейчас заметил Калли и широко улыбнулся.

— Эй, Калли, что это ты взялся за баккару, чертов счетчик?

Калли улыбнулся.

— Просто даю передышку ногам.

— Ставь со мной, дурачок. Эта подкова готова обернуться к Банкомету, — сказал Мистер А.

Калли просто засмеялся. Но я заметил, что он наблюдает за мной. Я поставил свои двадцать на Игрока. Калли немедленно поставил сорок, чтобы обеспечить себе карты. Он снова сразу перевернул карты, и снова мистер А. выиграл.

Мистер А. воскликнул:

— Что за чудо, Калли, ты моя удача. Продолжай ставить против меня.

Крупье выплатил выигрыш Банкомета, а потом сказал с уважением:

— Мистер А., вы перешли лимит.

Мистер А. на мгновение задумался.

— Продолжим, — сказал он.

Я знал, что должен быть очень осторожен, и сохранял бесстрастие на лице. Крупье, ведущий игру, поднял вверх ладонь, чтобы остановить сдачу из подковы, пока не будут сделаны все ставки. Он вопросительно взглянул на меня. Я не двинулся. Крупье посмотрел на другой конец стола. Джордан продолжал ставить на Банк вместе с мистером А. Калли поставил сто долларов на Игрока, все время наблюдая за мной.

Крупье уронил руку, но прежде, чем Мистер А. извлек карту из колоды, я бросил перед собой пачку банкнот на Игрока. За моей спиной затихло жужжание голосов босса зала и двух его друзей. Напротив меня охранник склонил голову с небес.

— Деньги играют, — заметил я. Это означало, что крупье может сосчитать их только после игры. Карты Игрока должны были перейти ко мне.

Мистер А. сдал их крупье. Крупье бросил по зеленому фетру две карты рубашками вверх. Я быстро схватил их и перевернул. Только мистер А. мог заметить, что я слегка изменил выражение лица, как будто имел проигрышные карты. Но перевернул я натуральную девятку. Крупье сосчитал мои деньги. Я поставил тысячу двести долларов и выиграл.

Мистер А. откинулся назад и зажег сигарету. Он действительно завелся. Я чувствовал его ненависть и улыбнулся ему. — Извините, — сказал я. Прямо как пай-мальчик. Он уставился на меня.

Калли небрежно поднялся с другого конца стола и перешел на мою сторону. Он сел на один из стульев между мной и мистером А. так, чтобы получить подкову. Калли хлопнул по крышке и громко сказал: — Эй, Чич, играй со мной. Я чувствую удачу. В моей правой руке семь заходов.

Итак, мистера А. звали Чич. Зловеще звучавшее имя. Но Чичу, очевидно, нравился Калли, и, столь же очевидно, Калли был человеком, владевшим наукой нравиться. Потому, что пока Чич ставил на Банк, он повернулся ко мне.

— Давай, Мальчик, — сказал он. — Разнесем это проклятое казино вместе. Ставь со мной.

— Вы правда чувствуете удачу? — спросил я, слегка расширив глаза.

— Я могу дойти до конца подковы, — ответил Калли. — Не могу гарантировать, но, возможно, я дойду до конца подковы.

— Поехали, — сказал я. Я поставил двадцать на Банк. Мы все ставили вместе. Я, Чич, Калли и Джордан с дальнего конца стола. Кто-то от заведения принял руку Игрока и проворно перевернул холодную шестерку. Калли перевернул две картинки и прикупил еще картинку — ноль, худшая карта в баккаре. Чич потерял тысячу. Калли потерял сто. Джордан потерял пятьсот. Я потерял паршивые двадцать. Я был единственным, кто упрекнул Калли. Я печально потряс головой.

— Эх, — сказал я, — уплыла моя двадцатка, — Калли ухмыльнулся и передал мне подкову. Заглянув за него, я увидел, что лицо Чича омрачается гневом. Безмозглый юнец, потерявший двадцать долларов, еще смеет выступать. Я мог читать его мысли, как колоду карт, разложенную по зеленому фетру.

Поставив двадцать на свой банк, я ждал разрешения на сдачу. Крупье был тем молодым симпатичным человеком, который спросил Диану, все ли с ней в порядке. На руке, которую он поднял, чтобы остановить мою сдачу, пока не будут сделаны все ставки, было надето алмазное кольцо. Я увидел, как делает ставку Джордан. На Банк, как обычно. Он ставил со мной.

Калли бросил двадцать на Банк. Он обернулся к Чичу и предложил: — Давай с нами. Этот парень выглядит удачливым.

— Он выглядит, как будто продолжает валять дурака, — сказал Чич. Все крупье наблюдали за мной. Охранник сидел на своем высоком стуле очень прямо и неподвижно Я казался большим и сильным; они были несколько во мне разочарованы.

Чич поставил триста на Игрока. Я сдал и выиграл. Я продолжал выигрывать заходы, и Чич повышал ставку против меня. В подкове оставалось немного карт, но я опустошал ее в изысканной манере, без задержек и радостных восклицаний. Я был горд собой. Крупье вскрыли колоду и готовили карты для новой подковы. Все выплатили комиссию. Джордан поднялся размять ноги. Так же поступили Чич и Калли. Я сложил выигрыши в карман. Наступил подходящий момент.

— Эй, Чич, — крикнул я. — Это я болван? — и рассмеялся. Потом я начал обходить стол, чтобы выйти из ограды и пройти мимо него. Он не больше мог противиться желанию замахнуться на меня, как вороватый крупье — стибрить стодолларовую фишку.

И я встретил его достойно. Или думал, что это так. Но между нами чудом выросли Калли и двое здоровенных детин. Один детина ухватил кулак Чича своей огромной рукой, как крошечный мячик. Калли навалился на меня плечом, оттирая меня.

Чич кричал на здорового парня:

— Сукин сын! Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, кто я?

К моему удивлению, детина отпустил руку Чича и отступил. Он сделал свое дело. Он был силой предупреждающей, а не карающей. Тем временем за мной никто не смотрел. Все были зачарованы ядовитой яростью Чича, кроме молодого крупье с алмазным кольцом. Он очень спокойно сказал:

— Мистер А., вы забываетесь.

С невероятной яростью Чич ударил молодого крупье прямо в нос. Крупье отшатнулся назад. Кровь волнами потекла по его белой рубашке в оборках на иссиня-черный смокинг. Я пробежал мимо Калли и двоих детин и ударил Чича. Удар пришелся в висок и отбросил его на пол. И он тут же вскочил на ноги. Я остолбенел. Все становилось очень серьезно. Этот парень двигался на ядерном топливе.

И тогда охранник сошел со своего высокого стула, и я смог ясно его разглядеть под яркой лампой у стола баккара. Лицо его, покрытое шрамами, было пергаментно-бледным, как будто кровь в нем замерзла и побелела от несчетных лет кондиционирования воздуха. Он поднял призрачную руку и сказал:

— Стоп.

Все застыли. Охранник протянул длинный костлявый палец и предупредительно сказал:

— Чич, не двигайся. Ты попал в большую передрягу. Поверь мне. — Его голос был спокойно официален.

Калли вывел меня за ограду, и я охотно повиновался, но был удивлен реакцией некоторых лиц. В лице молодого крупье было что-то мертвенное, даже когда из носа у него шла кровь. Он не был слишком напуган или смущен, или поврежден, чтобы не дать сдачи. Но он даже не поднял руки. Его товарищи-крупье также не пришли к нему на помощь. Они смотрели на Чича с каким-то благоговейным ужасом, в котором был не страх, а жалость.

Калли проталкивал меня через казино под подобный прибою гул сотен игроков, бормотавших свои колдовские проклятья и молитвы над костями, блэкджеком и вращающимся колесом рулетки. Наконец, мы оказались в относительной тишине небольшого кафе.

Я любил это кафе с его зелеными и желтыми стульями и столами. Официантки в изящных коротких золотых халатах были молодыми и хорошенькими. Стены были все из стекла; можно было видеть внешний мир с зеленой травой, голубым бассейном и специально посаженными большими пальмами. Калли провел меня в один из кабинетов со столом, рассчитанным на шестерых и оборудованном телефонами. Он занял кабинет по природному праву.

Пока мы пили кофе, мимо прошел Джордан. Калли немедленно вскочил и схватил его за руку.

— Эй, приятель, — сказал он, — выпей кофе с партнерами по баккаре. — Джордан покачал головой, а потом заметил меня в кабинете. Он странно улыбнулся мне, что меня почему-то позабавило, и изменил решение. Он зашел в кабинет.

В тот день в Вегасе, когда мы впервые встретились, Джордан, Калли и я, Джордан выглядел неплохо, несмотря на белые волосы. Его окружал почти непроницаемый ореол замкнутости, пугавший меня, но не замеченный Калли. Калли принадлежал к людям, которые из-за чашки кофе наедут и на Папу Римского.

Я все еще прикидывался невинным мальчиком.

— Из-за чего Чич так взбеленился? — спросил я. — Господи, мне казалось, что все мы развлекаемся.

Джордан вскинул голову и впервые проявил внимание к происходящему. Он улыбался, как ребенок, старающийся выглядеть умнее своих лет. Но Калли не был так зачарован.

— Послушай, Мальчик, — объяснил он. — Через две секунды охранник бы набросился на тебя. Для чего он, по-твоему, сидит там наверху? Разглядывать цыпочек?

— Да, конечно, — сказал я. — Но никто не может подтвердить, что это моя вина. Чич вышел из себя. А я вел себя по-джентльменски. Вы должны признать это. У отеля и казино нет оснований для претензий ко мне.

Калли дружелюбно мне улыбнулся.

— Да, ты отработал это хорошо. Ты действительно действовал умно. Чич ничего не понял и попался в ловушку. Но ты не предусмотрел одного. Чич — опасный человек. Так что теперь моя задача — собрать тебя и посадить на самолет. Кстати, что это за дурацкое имя — Мерлин?

Я не ответил ему, а расстегнул куртку и показал ему грудь и живот. Там у меня был большой уродливый пурпурный шрам. Я ухмыльнулся Калли и спросил его:

— Знаешь, что это такое?

Он насторожился. Лицо его побагровело.

Я медленно сказал ему:

— Я был на войне. Я попал под автоматный огонь и мог быть разрезан, как цыпленок. Не думаешь ли ты, что меня напугаете вы с Чичем?

На Калли это не произвело впечатления. Джордан все еще улыбался. Все, что я сказал, было правдой. Я был на войне, я был в бою, но никогда не был ранен. То, что я показал Калли, было швом после операции на желчном пузыре. На мне испытывали новый способ, поле чего остался этот впечатляющий шрам.

Калли вздохнул и сказал:

— Мальчик, может быть, ты и круче, чем кажешься, но не настолько крут, чтобы оставаться здесь с Чичем.

Я вспомнил, как Чич быстро вскочил на ноги после удара, и начал беспокоиться. Я даже на мгновение подумал о том, чтобы позволить Калли посадить меня на самолет, но потом покачал головой.

— Послушай, я хочу помочь тебе, — сказал Калли. — После случившегося Чич будет тебя искать, а ты не в его весовой категории, поверь мне.

— Почему? — спросил Джордан.

Калли быстро ответил:

— Потому, что Мальчик — человек, а Чич — нет.

Забавно, как начинаются дружбы. В этот момент мы не знали, что станем приятелями в Вегасе. В действительности мы даже начали слегка отталкиваться друг от друга.

Калли сказал:

— Я отвезу тебя в аэропорт.

— Ты хороший парень, — проговорил я. — Ты мне нравишься. Мы партнеры по баккара. Но в следующий раз, когда ты скажешь мне, что собираешься везти меня в аэропорт, очутишься в больнице.

Калли засмеялся.

— Ну давай, — сказал он. — Ты нанес Чичу прямой удар, а он тут же вскочил. Ты не крут. Знай это. — Над этим и я должен был засмеяться, потому что это было правдой. Это не соответствовало моему природному характеру. А Калли продолжал: — от того, что ты показал, куда в тебя попали пули, ты не становишься крутым. Это делает тебя жертвой крутых. Вот если бы ты показал мне парня со шрамами от твоих пуль, это произвело бы на меня впечатление. И если бы Чич не вскочил так быстро после того, как ты ударил его, это произвело бы на меня впечатление. Я желаю тебе добра. Не ребячься.

Что ж, он был полностью прав. Но из этого ничего не следовало. Мне не хотелось возвращаться домой к жене и троим детям, и к своим неудачам. Вегас устраивал меня. Казино устраивало меня. Игра была тем, что мне нужно. Можно быть одному, не будучи одиноким. И всегда что-то случается, как сейчас. Я не был крут, но Калли упустил, что буквально ничто не могло меня испугать, потому что именно в это время своей жизни я ничему не придавал значения.

И я сказал Калли:

— Да, ты прав. Но я не могу уехать раньше, чем через пару дней.

Теперь он действительно вгляделся в меня. Потом пожал плечами. Он взял чек, подписал его и взял со стола.

— Еще увидимся, парни, — сказал он. И оставил меня наедине с Джорданом.

Мы оба чувствовали себя неловко. Никто из нас не хотел быть на месте другого. Я ощущал, что мы оба пользуемся Вегасом по схожим причинам, чтобы укрыться от реального мира. Но мы не хотели говорить друг другу грубости: — Джордан потому, что был по существу и в большой степени джентльменом. И хотя я обычно без проблем расставался с людьми, но в Джордане мне что-то инстинктивно понравилось, а такое случалось довольно редко, и я не хотел оскорбить его чувства, оставив его одного.

Потом Джордан поинтересовался:

— Как пишется твое имя?

Назвав свое имя по буквам, я заметил в нем потерю интереса к своей личности и улыбнулся ему. Он ответил мне приятной улыбкой.

— Твоя родители думали, что ты вырастешь волшебником? — спросил он. — Им-то ты и хотел быть за баккара?

— Нет, — сказал я. — Мерлин — это моя фамилия. Я поменял ее, так как не хотел быть ни королем Артуром, ни Ланселотом.

— У Мерлина были свои трудности, — сказал Джордан.

— Да, — сказал я. — Но он никогда не умирал.

Вот так Джордан подружился со мной, и наша дружба началась с сентиментальной школьной откровенности.

Наутро после драки с Чичем я написал ежедневное короткое письмо жене, сообщив ей, что возвращаюсь домой через несколько дней. Потом прошелся по казино и увидел Джордана, играющего в кости. Он выглядел измученным. Я дотронулся до его руки, он обернулся и приветствовал меня той милой улыбкой, которая всегда производила на меня впечатление. Возможно, потому что только мне он улыбался так беззаботно.

— Давай позавтракаем, — сказал я. Мне хотелось, чтобы он немного отдохнул. Очевидно, он играл всю ночь. Не сказав ни слова, Джордан собрал свои фишки и пошел со мной в кафе. У меня в руке все еще было письмо. Он посмотрел на него, и я объяснил:

— Я пишу жене каждый день.

Джордан кивнул и заказал завтрак по полной программе, в стиле Вегаса. Дыня, яйца с ветчиной, тост и кофе. Но съел он мало, несколько кусочков, и принялся за кофе. Я взял мясо с кровью, которое любил по утрам, но нигде, кроме Вегаса, не ел.

Пока мы ели, влетел Калли. Правая рука его была полна красными пятидолларовыми фишками.

— Сделал запас на день, — сообщил он с уверенностью. — Просчитал на одной подкове и поймал свою вероятность на сотенной ставке. — Он сел с нами и заказал дыню и кофе.

— Мерлин, у меня хорошие новости для тебя, — продолжил он. — Тебе не надо уезжать из города. Чич прошлым вечером допустил большую ошибку.

Почему-то это вывело меня из себя. Он был как моя жена, повторяющая, что я должен приспосабливаться.

Я ничего не должен. Но я позволил ему говорить. Джордан, по обыкновению, не произнес ни слова, а просто в течение минуты наблюдал за мной. Я почувствовал, что он может читать мои мысли.

Калли ел и говорил быстро и нервно. В нем было много энергии, как и в Чиче. Только его энергия, казалось, была заряжена доброй волей, направленной на то, чтобы мир двигался глаже.

— Помнишь крупье, которого Чич ударил в нос, и всю эту кровь? Испортил парню рубашку. Так вот, этот парень — любимый племянник заместителя шефа полиции Лас-Вегаса.

В это время у меня не было чувства ценности. Чич был действительно крутым парнем, убийцей, большим игроком, возможно, одним из тех, кто помогал управлять Вегасом. Так что такое племянник заместителя шефа полиции? И его паршивая кровь из носа? Я примерно так и высказался. Калли обрадовался возможности поучить.

— Ты должен понять, — говорил Калли, — что заместитель шефа полиции Лас-Вегаса — это вроде древних королей. Это такой большой толстый парень, который носит Стетсон и сорок пятый калибр в кобуре. Его семья появилась в Неваде с первых дней. Его выбирают каждый год. Его слово — закон. Ему платит? каждый отель в этом городе. Все казино умоляли племянника работать у них и готовы были дать ему максимум заработка крупье баккара. Он зарабатывает столько же, сколько охранник. Теперь ты должен понять, что шеф рассматривает Конституцию Соединенных Штатов и Билль о Правах как слабоумие восточных молокососов. Например, любой приезжий с каким-нибудь криминальным прошлым должен зарегистрироваться, как только приедет в город. И поверь мне, так ему будет лучше. Наш шеф также не любит хиппи. Заметил, что в городе нет длинноволосых подростков? От черных он не в восторге и от бродяг и попрошаек. Вегас, возможно, единственный город в Соединенных Штатах, где нет попрошаек. Ему нравятся девушки, он благоволит к бизнесу казино, но не любит сводников. Он не возражает, если кто-то живет на заработки своей подружки. Но если какой-нибудь умник выведет стайку девочек — берегись. Проститутки кусают локти по камерам. Игроки неудачники кончают с собой в тюрьме. Осужденные убийцы, грабители банков, — многие в тюрьме сводят счеты с жизнью. Но ты слышал когда-нибудь, чтобы сводник покончил с собой? Так вот, Вегасу принадлежит рекорд. Трое сводников покончили с собой в тюрьме нашего шефа. Представляешь картину?

— Что же случилось с Чичем? — спросил я. — Он в тюрьме?

Калли улыбнулся.

— Он туда не попал. Он пытался заручиться помощью Гроунвельта.

Джордан пробормотал:

— Занаду номер один?

Калли взглянул на него несколько ошарашенно.

Джордан улыбнулся.

— Я слушаю вызовы к телефонам, когда не играю.

Мгновение Калли выглядел как бы не в своей тарелке. Потом он продолжил.

— Чич попросил Гроунвельта укрыть его и увезти из города.

— Кто такой Гроунвельт? — спросил я.

— Он — владелец отеля, — сказал Калли. — И позвольте вам сказать, он кое к чему причастен. Чич, видите ли, не одинок.

Я посмотрел на него. Я не понимал, что он имеет в виду.

— Он связан с Чичем, — значительно произнес Калли. — Как бы то ни было, Гроунвельт вынужден был передать его шефу. Так что теперь Чич в общественной больнице. У него трещина в черепе, внутренние кровоизлияния, и он нуждается в пластической операции.

— Господи, — произнес я.

— Сопротивление аресту, — сказал Калли. — Таков наш шеф. А когда Чич поправится, он будет навечно выслан из Вегаса. Кроме того, уволен босс зала баккара. Он отвечал за наблюдение над племянником. Шеф обвиняет его. И теперь этот босс зала не сможет работать в Вегасе. Ему придется искать работу на Карибских островах.

— Больше никто не наймет его? — спросил я.

— Дело не в этом, — ответил Калли. — Шеф сказал, что он не желает, чтобы он был в городе.

— Вот так, да? — спросил я.

— Вот так, — подтвердил Калли. — Один босс зала как-то пробрался обратно в город и получил другую работу. Шеф случайно зашел и буквально выволок его из казино. Выбил из него дурь. Все поняли его намек.

— Какого же черта ему все сходит с рук? — возмутился я.

— Потому что он законно назначенный представитель народа, — сказал Калли. И Джордан впервые засмеялся. Он здорово смеялся. Его смех смывал отчужденность и холодность, которые всегда чувствовались в нем.

Позже вечером Калли привел Диану в холл, где мы с Джорданом отдыхали от игры. Она оправилась после того, что сделал с ней Чич прошлым вечером. Было видно, что она хорошо знает Калли. И стало понятно, что Калли выставляет ее как наживку для меня и Джордана. Мы могли взять ее в постель, когда пожелаем.

Калли отпускал шуточки по поводу ее грудей и ног, и рта, как они были милы. Но в эти грубоватые замечания примешивались торжественные намеки на ее хорошую натуру, вроде: «Это одна из немногих девушек в городе, которая не будет вас понукать». Или: «Она никогда не гонится за свободной ставкой. Она паинька, она не из этого города». А потом, в знак преданности, он протянул ладонь к Диане, чтобы она стряхивала туда пепел сигареты вместо пепельницы. Это было примитивная галантность, вегасский эквивалент поцелуя руки герцогини.

Диана вела себя очень тихо, и меня несколько уязвило, что она проявляла больше интереса к Джордану, чем ко мне. В конце концов, не я ли отомстил за нее как смелый рыцарь? Разве не я унизил ужасного Чича? Но уходя на свой пост за баккара, она наклонилась и поцеловала меня в щеку и, печально улыбнувшись, сказала:

— Я рада, что с тобой все в порядке, я очень беспокоилась за тебя. Но ты не должен быть таким глупым. — И ушла.

В последующие недели мы кое-что узнали друг о друге из взаимных рассказов. Полуденная выпивка стала ритуалом, и мы часто обедали вместе в час ночи, когда у Дианы кончалась смена за столом баккара. Но это зависело от наших игровых планов. Если один из нас проигрывал, он пропускал еду, пока удача не возвращалась, Это чаще всего случалось с Джорданом.

А потом были долгие дни, когда мы сидели у бассейна и беседовали под горячим солнцем пустыни. Или совершали полуночные прогулки по залитому неоном Стрипу, где сверкавшие отели вырастали, как миражи посреди пустыни, или просто стояли, облокотись на серую ограду у стола баккара. Так мы рассказали друг другу свои биографии.

История Джордана показалась мне самой простой и самой банальной, и он представлялся наиболее заурядной персоной в нашей группе. У него была совершенно счастливая жизнь и обычная судьба. Он был своего рода исполнительным гением, и к тридцати пяти годам у него была своя компания, занимавшаяся куплей и продажей стали. Разновидность среднего класса, обеспечившая ему приличную жизнь. Он женился на красивой женщине, и у них было трое детей, большой дом и все, что они хотели. Друзья, деньги, карьера и настоящая любовь. И это продолжалось двадцать лет. А потом, как выразился Джордан, жена переросла его. Он сконцентрировал свою энергию, чтобы обезопасить семью от экономики джунглей. Это отнимало всю его волю и энергию. Его жена исполняла свои обязанности жены и матери. Но настало время, когда она захотела от жизни большего. Она была умной женщиной, любопытной, интеллигентной, хорошо начитанной. Она пожирала романы и пьесы, ходила в музеи, участвовала во всех культурных кружках города и с радостью делилась всем с Джорданом. Он любил ее все больше. До того самого дня, когда она заявила ему, что хочет развода. Тогда он перестал любить ее и перестал любить своих детей и свою семью, и свою работу. Все, что он делал, делалось для семьи. Он охранял их от всех опасностей внешнего мира, строил крепости из денег и власти и никогда не думал, что их ворота откроются изнутри.

Это не то, что он рассказывал, но то, что я услышал. Джордан просто сказал, что «не угнался за женой». Что он слишком погрузился в бизнес и не уделял необходимого внимания семье. Он совершенно не винил ее, когда она развелась с ним, чтобы выйти замуж за одного из его друзей. Потому, что этот друг был во всем подобен ей; у них были одинаковые вкусы, одинаковый тип рассудка, одинаковый способ наслаждаться жизнью.

Итак, он, Джордан, согласился на все, чего хотела его жена: продал свое дело и отдал ей все деньги. Его юрист сказал, что он слишком щедр, что он потом пожалеет об этом. Но Джордан возразил, что это не щедрость, так как он сможет заработать еще больше денег, а его жена и ее муж не смогут.

— Ты бы не подумал, видя меня за игрой, — сказал Джордан, — но меня считали великим бизнесменом. Я получал предложения работы со всей страны. Если бы мой самолет не сел в Вегасе, я бы сейчас шел к своему первому миллиону долларов в Лос-Анджелесе.

Это была хорошая история, но для меня в ней было что-то неправдоподобное. Он был слишком хорошим парнем. Это все было слишком гладко.

Не вписывалось сюда, в частности, то, что, как я знал, он никогда не спал по ночам. Каждое утро я шел в казино нагулять аппетит к завтраку, бросая кости. И я заставал Джордана за столом. Было видно, что он играл всю ночь. Иногда, устав, он шел к рулетке или в зал блэкджека. С каждым днем он выглядел все хуже и хуже: терял в весе, а глаза его, казалось, наполнялись красным гноем. Но он всегда был вежлив и спокоен. И никогда не говорил ни слова против жены.

Иногда, когда мы оставались с Калли наедине в холле или за обедом, Калли спрашивал: — Ты веришь этому Джордану? Ты веришь, что парень может позволить бабе так себя подставить? А можешь ты поверить, когда он рассказывает о ней как о благороднейшем создании?

— Она не баба, — возражал я. — Она была его женой много лет, матерью его детей. Она была скалой его веры. Он — пуританин старых времен, выбитый из жизненной колеи.

Меня заставил говорить Джордан. Однажды он сказал:

— Ты задаешь много вопросов, а сам рассказываешь мало.

Он на мгновение остановился, как будто размышлял, действительно ли ему интересно задать вопрос. Потом он спросил:

— Почему ты так долго в Вегасе?

— Я писатель, — ответил я ему. И начал отсюда. То, что я издал роман, произвело впечатление на них обоих. Эта реакция меня всегда забавляла. Но что их совсем удивило, так это то, что мне тридцать один год, и я сбежал от жены и троих детей.

— Я полагал, что тебе самое большее двадцать пять, — сказал Калли. — И ты не носишь кольца.

— Я никогда не носил кольца, — сказал я.

Джордан пошутил:

— Тебе не нужно кольца. Без него ты выглядишь виноватым. — По какой-то причине я не мог бы представить себе в его устах такой шутки, когда он был женат и жил в Огайо. Тогда он счел бы ее грубой. Или, возможно, мыслил не так свободно, скорее всего так могла бы сказать его жена, и он позволил бы ей это сказать, а сам бы сидел и радовался тому, что она могла так себя вести, а он не мог. В отношении меня это было нормально. Во всяком случае, я рассказал им о своей женитьбе, и по ходу выяснилось, что шрам на моем животе, который я показывал, — это шрам от операции на желчном пузыре, а не военная рана. В этом месте рассказа Калли рассмеялся и сказал:

— Ах ты, чертов художник!

Я пожал плечами, рассмеялся и продолжил рассказ.

Глава 5

Я не помню родителей. У меня нет истории жизни: нет дядюшек, нет двоюродных братьев и сестер, нет родного города, есть только один брат, на два года старше меня. Когда мне было три года, а моему брату Арти — пять, нас обоих поместили в сиротский приют под Нью-Йорком. Нас там оставила мать. Я не помню ее.

Я не посвятил в это Калли и Джордана, и Диану. Я никогда не разговаривал об этих вещах, даже с моим братом Арти, который мне ближе всех в мире.

Поскольку это звучит патетически, а на самом деле это не так. Приют был милым, приятным, опрятным местом с хорошей школьной системой и умным директором. Я чувствовал себя прекрасно, пока мы с братом Арти вместе оттуда не ушли. Ему было восемнадцать лет, и он нашел работу и квартиру. Я сбежал к нему. Через несколько месяцев я от него ушел, наврал о своем возрасте и поступил в армию, чтобы сражаться на Второй Мировой войне. А теперь здесь, в Вегасе, шестнадцать лет спустя рассказывал Джордану и Калли, и Диане о войне и о своей последующей жизни.

Первое, что я сделал после войны, это поступил на писательские курсы в Новую Школу Социальных Исследований. Все тогда хотели быть писателями, как двадцать лет спустя все надеялись стать кинорежиссерами.

Мне трудно было найти друзей в армии. В школе было легче. Там же я встретился со своей будущей женой. Так как у меня не было семьи, кроме старшего брата, я проводил много времени в школе, болтаясь по кафетерию вместо того, чтобы возвращаться в свои одинокие комнаты на Гроув-Стрит. Это было весело. Часто мне везло, и я уговаривал какую-нибудь девушку пожить со мной несколько недель. Парни, с которыми я подружился, все после армии, говорили на моем языке. К сожалению, все они интересовались литературной жизнью, а я нет. Я просто хотел стать писателем потому, что всегда выдумывал истории. Фантастические приключения, отгораживающие меня от мира.

Я обнаружил, что читаю больше других, больше даже чем аспиранты, специализирующиеся по английскому языку. Мне больше нечего было делать, хотя я всегда играл. Нашел тотализатор на Истсайде у Десятой улицы и каждый день ставил на игры с мячом, футбол, баскетбол и бейсбол. Я написал несколько рассказов и начал роман о войне. Я познакомился со своей будущей женой на занятиях по рассказу.

Она была крошечной ирландско-шотландской девушкой с большим бюстом и большими синими глазами и очень, очень серьезно ко всему относилась. У нее не было возможности судить меня, так как я еще не представил свой рассказ на занятиях. Она читала собственный рассказ. Я был удивлен, так как рассказ был очень хороший и очень забавный. Он был о ее ирландских дядюшках-пьяницах.

Когда рассказ закончился, весь класс набросился на нее за поддержку стереотипа, что ирландцы пьют. Ее милое личико исказилось обидным недоумением. Наконец, ей дали возможность отвечать.

У нее был красивый мягкий голос, и она жалобно сказала:

— Но ведь я выросла среди ирландцев. Все они пьют. Разве это неправда? — Она сказала это преподавателю, который также оказался ирландцем. Его звали Мелони, и он был моим хорошим другом. Хотя он и не показывал этого, но в настоящий момент был пьян.

Мелони откинулся на стуле и торжественно сказал:

— Не знаю, сам я из Скандинавии. — Мы все засмеялись, а бедная Валери склонила голову, все еще сконфуженная. Я вступился за нее, потому что счел рассказ хорошим, хотя знал, что она никогда не станет настоящим писателем. Все в классе были талантливы, но лишь немногие обладали энергией и желанием пройти далекий путь, посвятив свою жизнь писательству. Я был одним из них, и чувствовал, что она к ним не относится. Секрет был прост. Писательство было единственной вещью, которой мне хотелось заниматься.

К концу семестра я наконец представил рассказ. Всем он понравился. После занятий Валери подошла ко мне и сказала:

— Почему так получается, что я серьезна, а все, что я пишу, звучит смешно? А ты всегда шутишь и ведешь себя несерьезно, а от твоего рассказа хочется плакать?

Она была серьезна, как обычно, но не нападала, поэтому я пригласил ее на кофе. Ее звали Валери О’Грэди, имя, которое она ненавидела за то, что оно ирландское. Иногда я думаю, что она вышла за меня замуж просто чтобы избавиться от О’Грэди. И она заставляла меня звать ее Валли. Я был удивлен, что затащить ее в постель заняло две недели. Она не была потаскушкой из Виллидж и хотела, чтобы я знал это. Мы должны были пройти через мистификацию, как будто я ее сначала напоил, так чтобы она могла обвинить меня в использовании ее национальной или расовой слабости. Но в постели она удивила меня.

До этого я не был от нее без ума. Но в постели она была великолепна. Я склонился к предположению, что некоторые люди подходят друг другу сексуально, отвечают друг другу на первичном сексуальном уровне. Что касается нас, то, я думаю, мы оба были так застенчивы, так погружены в себя, что не могли сексуально расслабиться с другими партнерами. И что мы полностью подходили друг другу по некоей загадочной причине, коренившейся в нашей общей застенчивости. Во всяком случае, после этой первой ночи в постели мы стали неразлучны. Мы обошли все маленькие кинотеатры Виллидж и посмотрели все иностранные фильмы. Мы ели в итальянских и китайских ресторанах и, возвращаясь ко мне в комнату, занимались любовью, а около полуночи я провожал ее до метро, и она ехала домой в Квинс. У нее еще не было решимости остаться на всю ночь. До одного уик-энда, когда она не смогла противостоять. Она хотела быть со мной в воскресенье, чтобы приготовить мне завтрак и почитать со мной утром воскресные газеты. Поэтому она наговорила обычного дочернего вранья своим родителям и осталась. Это был прекрасный уик-энд. Но вернувшись домой, она попала на клановую войну. Вся ее семья набросилась на нее, и когда я ее увидел вечером в понедельник, она была в слезах.

— Черт, — сказал я. — Давай поженимся.

Она удивленно ответила:

— Я не беременна. — И еще больше удивилась когда я рассмеялся. У нее совсем не было чувства юмора кроме случаев, когда она писала.

Наконец, я убедил ее в серьезности своих намерений. Что я действительно хочу на ней жениться. И она покраснела и заплакала.

Так что на следующий уик-энд я отправился в дом ее семьи на воскресный обед. Это была большая семья, отец, мать, три брата и три сестры, все младше Валли. Ее отец был старым сотрудником Таммани Холл и зарабатывал на каком-то политическом поприще. Там были какие-то дядюшки, и все они напились. Но веселым образом: «Будьте счастливы». Они напивались так, как другие люди наслаждаются большим обедом. Это задевало ничуть не более. Хотя я обычно не пил, но здесь пропустил несколько рюмок, и все мы хорошо провели время.

У матери были танцующие коричневые глаза. Валли, очевидно, унаследовала сексуальность от матери, а отсутствие юмора — от отца. Я видел, как отец и дядюшки наблюдают за мной пронзительными пьяными глазами, пытаясь сообразить, не прохвост ли я, морочащий их любимую Валли россказнями о женитьбе.

Мистер О’Грэди наконец дошел до сути.

— Когда вы собираетесь пожениться? — спросил он.

Я знал, что если отвечу неправильно, то получу по башке от папаши и от троих дядюшек, и видел, что папаша ненавидит меня за то, что я трахнул его маленькую дочку прежде, чем жениться на ней. Но я понимал его. Это было нетрудно. К тому же, я не заводился. Я никогда не завожу людей, по крайней мере, так думаю. Так что я засмеялся и сказал:

— Завтра утром.

А смеялся потому, что знал, что этот ответ переубедит их, но будет для них неприемлемым. Они не могли принять его, так как все их друзья подумают, что Валли беременна. Мы наконец остановились на сроке два месяца, чтобы подготовить формальные объявления и настоящую семейную свадьбу. И для меня это тоже было хорошо. Не знаю, был ли я действительно влюблен. Я был счастлив, и этого достаточно. Я уже не был один и мог начать подлинную историю своей жизни. Моя жизнь распространится наружу, у меня будет семья, жена, дети, семья моей жены станет моей семьей. Я поселюсь в городском районе, который станет моим. Я не буду больше одинокой единицей. Можно будет отмечать праздники и дни рождения. Короче говоря, я впервые в жизни стану — нормальным. Армия не в счет. И в продолжение следующих десяти лет я трудился над встраиванием себя в мир.

Из своих знакомых я пригласил на свадьбу брата Арти и нескольких парней из Новой Школы. Но тут была проблема: надо было объяснить Валли, что мое настоящее имя — не Мерлин. Или, скорее, что мое изначальное имя — не Мерлин. После войны я легально сменил имя и должен был объяснить судье, что я писатель, и что Мерлин — имя, под которым я хочу писать. Я привел ему в пример Марка Твена. Судья кивнул, как будто бы знал сотню писателей, сделавших то же самое.

По правде говоря, в то время у меня было мистическое отношение к писательству, мне хотелось, чтобы оно было чистым, безупречным, и я боялся нанести ему ущерб, если кто-то узнает что-нибудь обо мне и кто я такой на самом деле. Я хотел описывать универсальные характеры (моя первая книга была отягощена символами). Я хотел иметь две абсолютно различные ипостаси.

Через политические связи мистера О’Грэди я получил работу в федеральной Гражданской службе и стал клерком администратором GS-6 Армейских Резервных Подразделений.

После появления детей семейная жизнь поскучнела, но все еще была счастливой. Валли и я никуда не ходили. По праздникам мы обедали с ее семьей или в доме моего брата Арти. Когда я работал вечерами, она и ее подруги бывали друг у друга в гостях. Она завела много подруг. В выходные она ходила к ним в гости, когда они устраивали вечеринки, а я оставался дома, чтобы следить за детьми и работать над книгой. С ней я никогда не ходил. Когда наступала ее очередь принимать гостей, я терпеть не мог этого и полагаю, что не особенно хорошо это скрывал. А Валли это задевало. Я помню, как зашел однажды в спальню посмотреть на детей и остался там прочесть несколько страниц рукописи. Валли оставила гостей и пошла меня искать. Я никогда не забуду, с каким обиженным видом она застала меня за чтением, столь очевидно не желавшего возвращаться к ней и к ее подружкам.

После одного из этих маленьких приемов я впервые заболел. Я проснулся в два часа утра и почувствовал ужасную боль в желудке и по всей спине.

Я не мог позволить себе вызвать доктора, и поэтому на следующий день пошел в госпиталь Управления Ветеранов, и там они делали всякие снимки и другие анализы в течение недели. Обнаружить ничего не смогли, но у меня был еще приступ, и по его симптомам определили болезнь желчного пузыря.

Неделей позже я снова был в госпитале с очередным приступом, и меня накололи морфием, пришлось пропустить два рабочих дня. Потом, за неделю до Рождества, когда я должен был заканчивать вечернюю работу, у меня случился ужасный приступ. (Я не упомянул, что работал по вечерам в банке, чтобы заработать побольше денег к Рождеству). Боль была невыносимой. Но я решил, что смогу добраться до госпиталя Управления Ветеранов на Двадцать Третьей улице. Я взял такси, откуда меня высадили в полуквартале до входа. Было уже за полночь. Когда такси уехало, боль пронизывала до солнечного сплетения. Я упал на колени на темной улице. Боль разлилась по всей спине. Я распростерся на ледяном тротуаре. Вокруг не было ни души, никого, кто помог бы мне. Вход в госпиталь был в ста футах. Я был настолько парализован болью, что не мог двигаться и даже не испугался. Я надеялся, что умру, и боль пройдет. Меня совершенно не заботили ни жена, ни дети, ни брат. Я просто хотел уйти. На мгновение подумал о легендарном Мерлине. Да, я не был волшебником. Я помню, что один раз повернулся, чтобы утолить боль, и свалился с тротуара в сточную канаву. Поребрик служил мне подушкой.

Теперь я мог разглядеть рождественские огни, украшавшие близлежащий магазин. Боль слегка утихла. Я лежал, размышляя, что я не более, чем животное. Я был художником, издал книгу, и один критик назвал меня гением, одной из надежд американской литературы, а умирал, как собака, в канаве. И безо всякой своей вины. Просто потому, что у меня нет денег в банке. Просто потому, что никому не было дела, жив я или нет. Это было последней истиной. Жалость к себе была так же хороша, как морфий.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я выполз из канавы, не знаю, сколько времени я полз до входа в госпиталь, но наконец оказался под дугой света. Я помню, как люди положили меня на каталку и отвезли в приемный покой, и я отвечал на вопросы, а потом волшебным образом оказался в теплой белой кровати с чувством блаженного счастья, без боли, и я понял, что мне укололи морфий.

Когда я проснулся, молодой доктор щупал мой пульс. Он и раньше меня лечил, и я знал, что его зовут Кон. Он улыбнулся мне и сказал:

— Позвонили вашей жене, она придет к вам, когда отправит детей в школу.

Я кивнул и проговорил:

— Полагаю, что не смогу ждать операции до Рождества.

Доктор Кон посмотрел на меня несколько задумчиво, а потом весело сказал:

— Ну, если уж на то пошло, почему бы не подождать до Рождества? Я назначу на двадцать седьмое. Вы можете придти в рождественский вечер, и мы вас подготовим.

— Хорошо, — ответил я.

Я доверял ему. Он договорился в госпитале лечить меня амбулаторно. Он был единственным, кто, казалось, понял, когда я сказал, что не хочу оперироваться до Рождества. Он сказал:

— Не понимаю, чего вы хотите, но я с вами. — Я не мог объяснить, что мне надо было работать в двух местах до Рождества, чтобы мои дети получили игрушки и продолжали верить в Санта-Клауса. Что я полностью отвечал за семью и ее счастье, и что это было единственным, что я имел.

Я всегда буду помнить этого молодого доктора. Он выглядел как доктор из кинофильмов, но был скромен и покладист. Он отправил меня домой, сделав укол морфия. Но у него были свои причины. Через несколько дней после операции он сказал мне, и я видел, как он рад это говорить:

— Послушайте, у вас болезнь желчного пузыря, а анализы ничего не показали. Мы ориентировались на ваши симптомы. Но так оно и было, желчный пузырь, большие камни. Но я хочу, чтобы вы знали, что больше там ничего нет. Я хорошо осмотрел. Когда пойдете домой, не беспокойтесь. Будете как новенький.

В это время я не понял, что он хотел сказать. Только годом позже до меня дошло, что он боялся обнаружить рак, поэтому не хотел делать операцию за неделю до Рождества.

Глава 6

Я рассказал Джордану и Калли, и Диане, как мой брат Арти и моя жена Валли каждый день меня навещали. И как Арти брил меня и возил Валли в госпиталь и обратно, пока жена Арти следила за моими детьми. Я увидел, что Калли лукаво улыбается.

— Ну да, — сказал я. — Шрам, который я тебе показывал, — от операции на желчном пузыре. Никаких автоматов. Если бы у тебя были мозги, ты сообразил бы, что я не выживу, если получу такие раны.

Калли все еще смеялся. Он сказал:

— Тебе никогда не приходило в голову, что когда твой брат и твоя жена уходили из госпиталя, они, возможно, трахались прежде, чем поехать домой? Поэтому ты и ушел от нее?

Я расхохотался и понял, что должен рассказать им об Арти.

— Он очень привлекательный парень, — сказал я. — Мы похожи, но он старше. — По правде говоря, я карикатура на моего брата Арти. У меня слишком толстый рот, слишком глубокие глазные впадины, а нос слишком велик. Я выгляжу сильным, но посмотрели бы вы на Арти. Я объяснил им, что женился на Валли потому, что она была единственной из моих подружек, не влюбившейся в моего брата.

Мой брат Арти невероятно красив и изящен. Его глаза напоминают глаза греческих статуй. Я помню, что когда мы оба были холостяками, девушки влюблялись в него, плакали по нем и угрожали убить себя из-за него. Это его расстраивало, потому что он взаправду не знал, из-за чего все это. Он никогда не мог осознать своей красоты, немного стеснялся своего небольшого роста и того, что у него маленькие руки и ноги. «Как у ребенка», — сказала как-то одна девушка с обожанием.

Арти расстраивала власть, которую он имел над ними. Он наконец возненавидел эту власть. Ах, как бы мне это понравилось, девушки никогда так не влюблялись в меня. Как бы я хотел этого теперь, чистой нечувственной любви за внешность, любви, не заслуженной качествами души, характера, рассудка, остроумия, обаяния, жизненной силы. Короче говоря, как бы я хотел быть любимым незаслуженно, так чтобы мне не приходилось трудиться за любовь. Я люблю такую любовь так же, как люблю деньги, которые выигрываю за счет везения.

Но Арти стал носить одежду не по росту. Он одевался консервативно, так, как ему не шло. Он специально пытался скрыть свое обаяние. Он мог расслабиться и стать самим собой только с людьми, о которых действительно заботился и с которыми чувствовал себя в безопасности. Для других случаев он изобрел бесцветную личину, которая, не оскорбляя, держала на расстоянии. Но даже при этом его преследовали неприятности. Тогда он женился на девушке моложе себя и стал, возможно, единственным верным мужем в городе Нью-Йорке.

Он работал химиком-исследователем в федеральной Администрации Продуктов и Лекарств, и все женщины — коллеги и лаборантки влюбились там в него. Лучшая подруга его жены и ее муж завоевали его доверие, и у них была большая дружба в продолжение около пяти лет. Арти снял свою защиту. Он доверял им. Он был самим собой. Лучшая подруга жены влюбилась в него, разорвала свое замужество и оповестила о своей любви мир, принеся множество забот и потрясений жене Арти. Тогда я единственный раз видел, как он на нее рассердился. И гнев его был смертельным. Она обвиняла его в поощрении увлечения. Он сказал ей самым холодным тоном, какой я слышал в разговоре мужчины с женщиной: — Если ты веришь этому, убирайся из моей жизни. Это было так несвойственно ему, что у жены от раскаяния чуть не случился припадок. По моему мнению, она надеялась, что он окажется виноват, чтобы набросить на него узду. Потому что она была полностью в его власти.

Она знала о нем то, что знал я и очень немногие другие. Он не мог причинять боль никому и ничему, никого не мог упрекнуть. Вот почему он ненавидел влюбленных в него женщин. Он был, как я думаю, чувственным человеком и легко мог бы любить многих женщин и наслаждаться этим, но он не мог переносить конфликты. Его жена говорила, что единственное, чего ей недостает в их отношениях, — это одной-двух драк. Не то, чтобы она никогда не дралась с Арти. Они, в конце концов, были женаты. Но она говорила, что все драки сводились к одному удару, конечно, фигурально. Она бы дралась и дралась, и дралась. Но он сражал ее одним холодным замечанием, настолько убийственным, что она разражалась слезами и замолкала.

Но со мной он вел себя по-другому: он был старше и обращался со мной как с младшим братом. Арти знал и понимал меня лучше, чем моя жена, и никогда не сердился на меня.

Я две недели оправлялся после операции прежде, чем вернуться домой. В последний день я попрощался с мистером Коном, и он пожелал мне удачи.

Медсестра принесла мне одежду и сказала, что прежде, чем уйти из госпиталя, я должен подписать кое-какие бумаги, и проводила меня в канцелярию. Я чувствовал себя дерьмово оттого, что никто не приехал отвезти меня домой. Никто из моих друзей. Никто из моей семьи. Арти. Конечно, они не знали, что я еду домой один. Я чувствовал себя маленьким ребенком, никем не любимым. Разве должен был я возвращаться домой после серьезной операции в одиночку, на метро? Что, если мне станет плохо? Если я упаду в обморок? Господи, я чувствовал себя дерьмово. Потом я расхохотался. Потому что действительно был полон дерьма.

По правде говоря, Арти спрашивал, кто отвезет меня домой, и я сказал, что Валери. Валери сказала, что приедет в госпиталь, а я сообщил ей, что все в порядке, и возьму такси, если Арти не сможет. Отсюда она заключила, что я договорился с Арти. Мои друзья, конечно, предполагали, что кто-нибудь из моей семьи отвезет меня домой. Дело в том, что я таким забавным образом хотел обидеться. На всех.

Но никто не должен был ничего знать. Я всегда гордился своей самостоятельностью. Тем, что мне не требовалось заботы. Тем, что мог жить полностью сам по себе. Но на этот раз мне хотелось чувствительности, которую природа предлагает в таком изобилии.

И поэтому, когда я пришел на вахту и увидел Арти, державшего мой чемодан, то чуть не расплакался. В расстроенных чувствах я обнял его, что делал очень редко. Потом радостно спросил:

— Откуда ты узнал, что я выписываюсь из госпиталя сегодня?

Арти грустно и устало улыбнулся мне.

— Говнюк, я позвонил Валери. Она сказала, что думала, что я привезу тебя, ты так ей сказал.

— Я такого не говорил, — сказал я.

— Не болтай, — сказал Арти. Он взял меня под руку, выводя за вахту. — Я знаю, как ты себя ведешь, — сказал он. — Но это несправедливо по отношению к людям, заботящимся о тебе. То, что ты делаешь, несправедливо по отношению к ним.

Я ничего не говорил, пока мы не вышли из госпиталя и не сели в его машину. — Я предположил в разговоре с Валли, что ты можешь приехать, — сказал я. — Я не хотел, чтобы она беспокоилась.

Арти в этот момент ехал в окружении машин, поэтому не мог посмотреть на меня. Он говорил спокойно и размеренно.

— Тебе не следует поступать так с Валли. Ты можешь так поступать со мной, но не с ней.

Он знал меня, как никто другой. Мне не нужно было объяснять ему, что я чувствую себя неудачником. Меня привел к этому недостаток успеха как художника и неспособность позаботиться о жене и детях. Я не мог никого попросить что-нибудь для меня сделать: даже не хотел попросить кого-нибудь отвезти меня домой из госпиталя. Даже свою жену.

Мы добрались до дома, Валли меня ждала. Когда она меня целовала, на лице ее было смущенное испуганное выражение. Мы втроем сели пить кофе на кухне. Валли сидела рядом со мной и дотронулась до меня.

— Я не могу понять, — сказала она, — почему ты не предупредил меня?

— Потому что хотел быть героем, — сказал Арти. Но сказал так, чтобы сбить ее со следа. Он знал, что я не хочу, чтобы она догадывалась, насколько я страдаю морально. По его мнению, как я полагаю, ей не следовало этого знать. И кроме того, он в меня верил. Что со мной будет все в порядке. Каждый время от времени проявляет слабость. Какого черта. Даже герои устают.

После кофе Арти ушел. Я поблагодарил его, и он сардонически улыбнулся, но было видно, что он беспокоится обо мне. Я заметил в его лице напряжение. Жизнь начинала утомлять его. Когда он ушел, Валли заставила меня лечь в постель и отдохнуть. Она помогла мне раздеться и легла рядом со мной, тоже раздетая.

Сон мгновенно сморил меня. Я был умиротворен. Прикосновение ее теплого тела, рук, которым я доверял, не предававший меня рот и глаза, и волосы делали сон сладкой святыней, как не могли сделать никакие фармакологические препараты. Проснулся я один. На кухне слышался ее голос и голоса детей, вернувшихся из школы.

Женщины для меня были святыней, используемой, по правде говоря, эгоистически, но позволявшей переносить все невзгоды. Как бы мог я или любой другой мужчина пережить все поражения ежедневной жизни без этой святыни? Господи, я приходил домой ненавидя день, когда вышел на работу, до смерти озабоченный деньгами, которые зарабатываю, уверенный в своем конечном поражении в жизни потому, что никогда не стану преуспевающим писателем. И вся боль проходила потому, что я ужинал с семьей, рассказывал детям сказки, а по ночам уверенно и доверительно занимался любовью со своей женой. И это могло показаться чудом. И, конечно, настоящим чудом было то, что это относилось не только к нам с Валли, но к бесчисленным миллионам мужчин со своими женами и детьми, и на протяжении тысяч лет. Если все это пройдет, что будет удерживать людей вместе? Неважно, что здесь не всегда любовь, а временами даже чистая ненависть.

А потом все так или иначе проходит.

В Вегасе я рассказал все это по частям, иногда за выпивками в холле, иногда за послеполуночным ужином в кафе. А когда я закончил, Калли сказал:

— Мы все еще не знаем, почему ты ушел от жены. — Джордан посмотрел на него с мягким упреком. Он уже все рассказал о себе задолго до меня.

— Я не бросал жену и детей, — сказал я. — Просто взял отпуск. Я пишу ей каждый день. Однажды утром мне захочется домой, и я просто сяду в самолет.

— Просто так? — спросил Джордан. Без иронии. Ему действительно хотелось знать.

Диана говорила редко. Но теперь она похлопала меня по колену и сказала:

— Я тебе верю.

Калли сказал ей:

— Откуда ты свалилась, что веришь этому парню?

— Большинство мужчин — дерьмо, — сказала Диана. — Но Мерлин — нет, во всяком случае, пока что.

— Спасибо, — сказал я.

— Но ты дозреешь, — невозмутимо оказала Диана.

Я не мог сопротивляться желанию спросить:

— А как насчет Джордана? — Я знал, что она влюбилась в Джордана. Калли тоже это знал. Джордан не знал потому, что не хотел знать и не думал об этом. Но теперь он обернулся к Диане с вежливым интересом, как будто интересовался ее мнением. В этот вечер он выглядел действительно ужасно. Кости на его лице начали проступать сквозь кожу болезненно-бледными плоскостями.

— Нет, ты — нет, — сказала она ему.

Калли, такой привлекательный и дружелюбный, последним рассказал свою историю и, как и все мы, утаил самую важную часть, о которой я узнал только годы спустя. Впрочем, он предложил честное описание своей натуры, по крайней мере, так казалось. Мы все знали о какой-то его загадочной связи с отелем и его владельцем Гроунвельтом. Но при этом он на самом деле был дегенерировавшим игроком и жил в бедности. Джордана Калли не развлек, но должен признаться, что он развлек меня. Все необычные или карикатурные типы автоматически интересовали меня. Я не делал нравственных выводов. Я чувствовал себя выше этого и просто слушал.

Калли был поучительным примером, и вдохновляющим. Никто не мог его провести. Он сам всех проводил, и обладал инстинктом выживания. Жажда жизни на базе аморальности и полного пренебрежения этикой. И все же он был необычайно обаятелен, а порой забавен. Он интересовался всеми и мог обращаться с женщинами в несентиментальном, реалистическом духе, а это женщины любят.

Несмотря на постоянную нехватку денег, он мог уложить в постель любую из танцовщиц отеля посредством романтической сладенькой беседы. Если она держалась, он мог разыграть историю с меховой шубой.

Это было отработано. Он вел ее в магазин мехов на Стрипе. Владелец было его другом но девушка об этом не знала. Калли заставлял владельца показать девушке набор мехов и даже разложить по полу шкуры, чтобы они с ней могли выбрать лучшую. После того, как выбор был сделан, скорняк обмерял девушку и сообщал, что шуба будет готова через две недели. Потом Калли выписывал в качестве аванса чек на тысячу долларов и велел владельцу прислать счет. Квитанцию он отдавал девушке.

Тем же вечером Калли угощал девушку обедом, а после обеда давай ей несколько долларов на рулетку и потом вел к себе в номер, где, по его словам, она должна была уступить потому, что в сумочке у нее лежала квитанция. Раз Калли влюблен в нее так безумно, что еще остается делать? Просто меховая шуба не привела бы к этому. Просто любовь Калли не привела бы к этому. Но сложите все вместе, и, как объяснял Калли, это будет беспроигрышный вариант.

Конечно, девушка не получала меховой шубы. После двухнедельной любовной истории Калли затевал потасовку, и следовал разрыв. И, как говорил Калли, ни разу ни одна девушка не отдала ему квитанцию на меховую шубу. Во всех случаях они мчались в магазин мехов и пытались получить аванс и даже шубу. Но владелец, конечно, вежливо сообщал им, что Калли уже забрал аванс и отменил заказ.

У Калли была еще одна уловка для потаскушек из хора. Он выпивал с ними по нескольку вечеров подряд, внимательно выслушивал их жалобы и безгранично сочувствовал. Не позволял себе ни одного движения или намека. Потом, где-то на третий вечер, он вытаскивал стодолларовую банкноту, клал ее в конверт и засовывал конверт во внутренний карман пиджака. Потом говорил: «Послушай, я обычно этим не занимаюсь, но ты мне взаправду нравишься. Давай порезвимся у меня в номере, и я оплачу тебе такси до дома».

Девушка слегка возражала. Ей хотелось такую бумажку. Но ей не хотелось прослыть потаскушкой.

Калли подключал очарование. «Послушай, — говорил он. — Когда ты пойдешь, будет поздно. Почему ты должна платить за такси до дома? Это самая малость, что я могу предложить. И ты мне действительно нравишься. Что тут плохого?» Потом он вытаскивал конверт и давал ей, и она роняла его в сумочку. Он немедленно вел ее в свой номер и пользовал часами прежде, чем отпустить домой. Потом начиналось, как он говорил, самое забавное. Девушка открывала в лифте сумочку, чтобы полюбоваться стодолларовой банкнотой, и обнаруживала десятидолларовую бумажку. Потому что, естественно, у Калли в кармане было два конверта.

Очень часто девушка возвращалась в лифте наверх и начинала стучать Калли в дверь. Он уходил в ванну и включал кран, чтобы заглушить шум, неторопливо брился и ждал ее ухода. Или, если она была более робкой и менее опытной, она звонила ему из холла и объясняла, что, возможно, он ошибся, что в конверте была только десятидолларовая бумажка.

Калли это любил. Он говорил: «Да, правильно. Сколько может стоить такси — два, три доллара? Но я для уверенности дал тебе десять».

Девушка говорила: «Но я видела, как ты клал в конверт сто долларов».

Калли приходил в негодование. «Сотня баксов за такси, — говорил он, — Какого черта, дрянная шлюшка? Я никогда в жизни не платил шлюхам. Послушай, я думал, ты хорошая девушка. Ты мне вправду понравилась. А теперь ты гонишь это дерьмо. Знаешь, не звони мне больше». Или иногда, если думал, что есть варианты, то говорил: «О нет, дорогая. Ты ошиблась». И звал ее для продолжения. Некоторые искренне верили, что произошла ошибка или, как тонко подмечал Калли, должны были поверить, что совершили ошибку, чтобы не выглядеть дурами. Иные даже назначали новое свидание, чтобы показать, что они не потаскухи, что они ложились с ним в постель не за сотню долларов.

Но делалось это не для сбережения денег, Калли все равно деньги проигрывал. Это было ради чувства власти, чувства, что он может «кинуть» красивую девчонку. Он особенно заводился, если девушка имела репутацию поддающейся только тем, кто ей действительно нравился.

Если девушки были и впрямь малодоступны, Калли становилось несколько сложнее. Он пытался пробраться к ним в головы, делал экстравагантные комплименты. Жаловался на собственную неспособность сексуально возбудиться, если не имеет подлинного интереса или плохо знает девушку. Он посылал им маленькие подарки, давал по двадцать долларов на транспорт. Но тем не менее, некоторые неуступчивые девушки не давали ему ступить на свой порог. Тогда он переключал их. Он начинал рассказывать о своем друге, богатом человеке и лучшем парне на свете. Он заботится о девушках из дружбы, им не нужно даже видеться для этого. Этот друг выпьет с ними, богач, обычно игрок, занимающийся большим бизнесом на одежде в Нью-Йорке или автомобильным агентством в Чикаго. Калли уговаривал девушку пойти пообедать с его другом, причем друг был хорошо проинструктирован. Девушке было нечего терять. Просто обед с приятным богатым человеком.

Они обедали. Друг тратил на нее пару сотен или посылал на следующий день дорогой подарок. Он был всю дорогу очарователен и неназойлив. Но в будущем просматривались меховые шубы, автомобили, бриллиантовые кольца на много карат. Девушка шла с богатым другом в постель. А после того, как богатый друг трогался в путь, красивая недоступная девушка отдавалась Калли за оплату такси.

Калли не ведал пощады. Он исходил из того, что все незамужние женщины были пройдохами, готовыми заморочить вас той или иной уловкой, включая настоящую любовь, и что в ваших правах было отвечать им тем же. Он проявлял некоторое снисхождение только если девушки не барабанили в его дверь и не звонили ему из холла. Он тогда знал, что девушки были честными, униженными из-за того, что их провели. Иногда он отыскивал их и, если они нуждались в деньгах на жилье или пропитание он говорил им, что пошутил, и бросал сотню-другую.

Для Калли это было развлечением. Предметом рассказов приятелям — воришкам, мошенникам и игрокам. Все они смеялись и поздравляли его. Все эти мошенники острр ощущали женщин как врага, правда, врага, приносившего мужчинам необходимые плоды, но они терпеть не могли расплачиваться адекватно, что означало деньги, время и чувство. Им требовалось женское общество, им требовалось окружение женской мягкости. Они платили тысячи за авиабилеты, чтобы взять с собой девушек из Вегаса в Лондон, просто чтобы иметь их при себе. Но это было нормально. В конце концов несчастное дитя должно было паковаться и ехать. Она отрабатывала свои деньги, и должна была быть в любое время готова к немедленному сношению без предисловий и обычных вежливостей. Без выпендривания. Главное, без выпендривания. Петушок выглянул. Займись им. Никаких «любишь ли ты меня?» Никаких «давай сначала поедим». Никаких «я хочу хоть осмотреться». Никаких немножко вздремнуть, потом, не сейчас, вечером, на следующей неделе, после Рождества. Прямо сейчас. Быстрое обслуживание всю дорогу. Большим игрокам требовался первый класс.

Способы ухаживания Калли представлялись мне глубоко порочными, но женщинам он нравился куда больше других мужчин. Казалось, как будто они понимают его, видят все его уловки, но польщены, что он обратил на них внимание. Некоторые из девушек, которых он провел, становились его хорошими друзьями, всегда готовых отдаться ему, если он чувствовал себя одиноко. Когда однажды он заболел, через его гостиничный номер прошел целый полк шлюшек, чтобы помыть его, накормить, поправить простыни и подуть на него, чтобы он расслабился и спокойно спал ночью. Калли редко сердился на девушку, и тогда он говорил со смертельным презрением: «Гуляй», и эти слова имели опустошительный эффект. Возможно, из-за перехода от полного сочувствия и уважения к грубости, а возможно потому, что девушка не понимала причины грубости. Или он жестоко этим пользовался для шока, когда не срабатывали чары.

Но при всем том смерть Джордана подействовала на него. Он ужасно рассердился на Джордана, и воспринял его самоубийство как личное оскорбление. Он жалел, что не получил двадцати тысяч, но я чувствовал, что не это в действительности заботило его. Несколькими днями позже я зашел в казино и обнаружил, что Калли играет в блэкджек за заведение. Он нанялся на работу, он прекратил играть! Я не мог поверить, что это серьезно. Но так оно и было. Для меня это было все равно, как если бы он стал священником.

Глава 7

Неделю спустя после смерти Джордана я покинул Вегас, как полагал, навсегда и отправился обратно в Нью-Йорк.

Калли проводил меня до самолета, и мы пили кофе в аэропорту, пока я ожидал посадки. Я с удивлением отметил, что Калли по-настоящему взволнован моим отъездом.

— Ты вернешься, — сказал он. — Все возвращаются в Вегас. И я буду здесь. Мы прекрасно проведем время.

— Бедный Джордан, — сказал я.

— Да, — сказал Калли. — Я никогда в жизни не смогу этого понять. Зачем он это сделал? Какого черта он это сделал?

— Он никогда не выглядел удачливым, — сказал я. Объявили посадку, и мы пожали друг другу руки.

— Если тебе надоест дома, позвони мне, — сказал Калли. — Мы приятели. Я вытащу тебя. Он даже обнял меня. — Ты человек действия, — сказал он. — Ты всегда будешь в действии. Так что у тебя всегда будут проблемы. Позвони мне.

Я не поверил в его искренность. Через четыре года он очень преуспел, а я попал в большую передрягу, представ перед судом. И когда я позвонил Калли, он прилетел в Нью-Йорк, чтобы помочь мне.

Глава 8

Огромный самолет, убегая от яркого западного дня, летел навстречу мраку восточных часовых поясов. Я с ужасом ожидал момента, когда самолет приземлится, и я должен буду встретиться с Арти, и он повезет меня домой в Бронкс, где ждут жена и дети. Я приготовил им подарки, миниатюрные игрушечные заводные машинки, а для Валери — кольцо с жемчугами, стоившее мне двести долларов. Девушка в подарочном магазине отеля Занаду хотела пятьсот долларов, но Калли выбил специальную скидку.

Но мне не хотелось думать о моменте, когда я войду в дверь своего дома и увижу лица жены и детей. Я чувствовал себя виноватым, и ужасался, предвосхищая сцену с Валери. Поэтому я стал думать о том, что было со мной в Вегасе.

Я думал о Джордане. Его смерть не выбила меня из колеи. По крайней мере, на настоящий момент. В конце концов, я знал его только три недели, по существу, не знал совсем. Но что, удивлялся я, так трогало в его скорби? Я не испытывал такой скорби и надеялся никогда не испытать, Я всегда сомневался в нем, изучал его, как шахматную позицию. Вот был человек, живший обычной счастливой жизнью. Счастливое детство. Он иногда рассказывал о том, как хорошо ему было ребенком. Счастливая женитьба. Хорошая жизнь. Все у него шло правильно до этого последнего года. Тогда почему же он не вылез? Измениться или умереть, сказал он однажды. Вот для чего вся жизнь. А он просто не мог измениться. Вина была его.

За эти три недели лицо его похудело, как будто кости пробивались изнутри в знак предостережения. А тело его быстро и катастрофически сжималось. Но больше ничто не обнаруживало его намерений. Вспоминая те дни, я понимал теперь, что все, что он говорил и делал, было направлено на то, чтобы сбить меня со следа. Когда я отказался от его предложения поставить за меня и Калли, и Диану, это делалось просто, чтобы показать подлинность моей симпатии к нему. Я думал, что это ему поможет. Но он утратил способность, которую Остин называла «благодатью симпатии».

Полагаю, он стыдился своего отчаяния. Он был солидным американцем, для него было позором чувствовать бесцельность жизни.

Его жена убила его. Все очень просто. Детство, мать, отец? Даже если детские шрамы идут на пользу, невозможно дорасти до неуязвимости. Возраст не предохраняет от травм.

Как и Джордан, я поехал в Вегас, испытывая детское ощущение предательства. Моя жена мирилась со мной на протяжении пяти лет, пока я писал книгу, и никогда не жаловалась. Ее это не очень-то радовало, но какого черта, ночевал-то я дома. Когда мой первый роман был отвергнут, а сердце мое разбито, она сказала горько: — Я знала, что ты никогда не продашь его.

Я был ошеломлен. Разве она не понимала, каково мне? Это был один из ужаснейших дней в моей жизни, а я любил ее, как никого другого в мире. Я попытался объясниться. Книга была хорошей. Только в ней был трагический конец, а издатель хотел оптимистический конец, а я отказался. (Как я гордился этим. И как я был прав. Я всегда был прав в отношении своей работы.) Я думал, что и моя жена будет мной гордиться. Что показывает, насколько писатели глупы. Она была разгневана. Мы живем так бедно, я должен столько денег, откуда я такой взялся, кем я себя воображаю, ради Христа? Она так обезумела, что забрала детей и ушла из дома и не возвращалась, пока не настало время готовить ужин. А сама-то раньше тоже хотела стать писателем.

Нам помог мой тесть. Но однажды он столкнулся со мной, когда я выходил из букинистического магазина с охапкой книг, и рассвирепел. Был прекрасный солнечный весенний день. Он только что вышел из своей конторы и выглядел увядшим и напряженным. А тут шел я, ухмыляясь в предвкушении печатных сокровищ.

— Черт подери, — сказал он. — Я-то думал, ты пишешь книгу. А ты просто разгильдяйничаешь. — Он хорошо умел подобрать слово.

Пару лет спустя книга была издана так, как я хотел, собрала хорошие отзывы, но принесла всего несколько тысяч. Мой тесть вместо того, чтобы поздравить меня, сказал: «Ну что ж, это не дало никаких денег. Пять лет работы. Теперь ты должен сосредоточиться на обеспечении семьи».

Играя в Вегасе, я их понял. Какого черта они должны были вникать? Почему они должны были ценить эту идиотскую эксцентричность, с которой я относился к творчеству? Какого хрена они должны были заботиться об этом? Они были абсолютно правы. Но я никогда не относился к ним так, как раньше.

Единственный, кто понимал меня, был мой брат Арти, и даже он в последний год, как я чувствовал, несколько разочаровался во мне, хотя не показывал этого. А он был наиболее близким мне человеком. По крайней мере, пока я не, женился.

Я снова ужаснулся возвращению домой и задумался о Вегасе. Калли никогда не говорил о себе, хотя я расспрашивал его. Он рассказывал о своей нынешней жизни, но редко о чем-то до Вегаса. И забавно, что я один, казалось, проявлял любопытство. Джордан и Калли редко задавали вопросы. Если бы они спросили, я бы рассказал больше.

Хотя мы с Арти росли в сиротском приюте, это было не хуже, а, возможно, намного лучше, чем военные школы или изысканные интернаты, куда богачи пристраивают своих детей просто, чтобы избавиться от них. Арти был моим старшим братом, но я всегда был выше и сильнее; по крайней мере, физически. По характеру он был чертовски упрям и гораздо более честен. Он был увлечен наукой, а я любил вымыслы. Он читал книги по химии и математике и решал шахматные задачи, учил меня шахматам, но мне никогда не хватало терпения, — это не азартная игра. Я читал романы. Дюма и Диккенс, Сабатини, Хемингуэй, Фицджеральд, а позже Джойс и Кафка, и Достоевский.

Клянусь, что сиротство не наложило отпечатка на мой характер. Я был как все другие дети. Позже никто не мог предположить, что мы не знали отца и мать. Единственное, что могло показаться неестественным и покоробить, — то, что мы с Арти были отцом и матерью друг для друга. Во всяком случае, мы ушли из приюта подростками, Арти получил работу, а я поселился с ним. Потом Арти влюбился в девушку, и мне пришлось уходить: вступить в армию, чтобы сражаться на Второй Мировой войне. Когда я пять лет спустя вернулся, мы с Арти превратились в братьев. Он был отцом семейства, а я был ветераном войны. Вот и все об этом. Единственное время, когда я думал о нас как о сиротах, наставало, когда мы с Арти допоздна засиживались у него дома, а его усталая жена шла спать. Она целовала Арти прежде, чем покинуть нас. И я думал, что мы с Арти были иными. В детстве никто не целовал нас перед сном.

Но по-настоящему мы никогда не жили в приюте. Мы спасались книгами. Я больше всего любил историю о короле Артуре и его Круглом Столе. Я читал все ее варианты, все адаптации и исходную книгу Мэлори и думал о короле Артуре как о своем брате Арти. У них были одинаковые имена, и в своем детском сознании я находил их очень похожими по доброте характеров. Но себя я никогда не идентифицировал с храбрыми рыцарями, такими, как Ланселот. По какой-то причине они не производили на меня впечатления. И даже ребенком меня не интересовало Кольцо Грааля. Я не хотел быть Галахадом.

Но я влюбился в Мерлина, в его искусство колдовства, в его способность обращаться в сокола или в любое животное. Его исчезновения и возникновения. Его долгие отсутствия. Больше всего мне нравилось, как он говорит королю Артуру, что не может больше оставаться правой рукой короля. И объясняет, почему. Что Мерлин влюбится в девушку и обучит ее магии. И что она предаст Мерлина и использует его магические заклинания против него. И что он будет заточен в пещере на тысячу лет прежде, чем заклятие падет. Вот это был влюбленный, вот это был волшебник. Он переживет их всех. И вот, ребенком я старался быть Мерлином для своего брата Артура. А уйдя из приюта, мы сменили свои фамилии на Мерлин. И больше никогда не говорили о сиротстве. Ни между собой, ни с другими.

Самолет снижался. Вегас был моим Камелотом, и эту аналогию легко объяснил бы великий Мерлин. Теперь я возвращался к реальности. Я должен был что-то объяснить брату и жене. Пока самолет выруливал на посадку, я складывал мешки с подарками.

Глава 9

Все оказалось просто. Арти не расспрашивал, почему я сбежал от Валери и от детей. У него была новая машина, большой фургон, и он сообщил, что его жена снова беременна. Это будет четвертый ребенок. Я поздравил его и мысленно вознамерился через несколько дней послать его жене цветы. А потом передумал. Нельзя посылать цветы жене человека, которому ты должен несколько тысяч долларов. Тем более, если собираешь-ся у него одалживаться в будущем. Арти не обратит внимания, но его жене это может показаться странным.

По дороге в Бронкс, где мы жили, я задал Арти важный вопрос:

— Как ко мне относится Валли?

— С пониманием, — ответил Арти. — Не бесится. Она будет рада видеть тебя. Послушай, не так уж трудно тебя понять. К тому же, ты писал каждый день, И пару раз звонил ей. Тебе был необходим отдых. — Он сделал так, что это прозвучало нормально. Но я видел, что мой месячный побег напугал его. Он был вправду обеспокоен.

А потом мы ехали по моему району, всегда наводившему на меня депрессию. Это было огромное пространство, застроенное высокими шестиугольными зданиями, возведенными государством для бедных. Я жил в пятикомнатной квартире за пятьдесят баксов в месяц, включая коммунальные услуги. И первые несколько лет все было хорошо. Вначале там жили много работавшие законопослушные бедняки. Но благодаря своим добродетелям, они материально продвинулись и переехали в частные дома. Теперь мы имели дело с голью перекатной, которая не могла или не хотела жить честно. Наркоманы, алкоголики, семьи без отцов на пособии. Большинство из новоприбывших были негры, так что Валли чувствовала, что не может жаловаться, чтобы ее не сочли расисткой. Но я-то знал, что нам в ближайшее время необходимо было выбираться оттуда в белый район. Я не хотел быть привязанным к еще одному приюту. Мне плевать было на то, что кто-то сочтет это расизмом. Я чувствовал ненависть людей, которым не нравился цвет моей кожи и которым практически нечего было терять. Здравый смысл подсказывал мне, что это была опасная ситуация. И что она будет ухудшаться. Мне не слишком нравились и белые, так почему я должен был любить черных? И, конечно, отец и мать Валли сколько-нибудь заплатили бы за дом для нас. Но я не хотел брать у них деньги. Я взял бы деньги только у Арти. Счастливчика Арти.

Машина остановилась.

— Заходи, отдохни, попьем кофе, — сказал я.

— Мне надо домой, — сказал Арти. — Кроме того, я не хочу присутствовать при сцене. Прими удар как мужчина.

Я дотянулся до заднего сиденья и вытащил из машины чемодан. — Хорошо, — сказал я. — Большое спасибо, что ты меня подбросил. Я зайду к тебе через пару дней.

— Хорошо, — сказал Арти. — Ты уверен, что у тебя есть деньги?

— Я говорил тебе, что вернусь с выигрышем, — сказал я.

— Волшебник Мерлин, — сказал он. И мы оба засмеялись.

Я пошел по дорожке, которая вела к моей парадной и ждал, что он заведет машину, но он, видимо, следил, как я войду в дом. Я не оглядывался. У меня был ключ, но я постучал. Не знаю, почему. Как будто у меня не было права воспользоваться ключом. Открыв дверь, Валли подождала, чтобы я вошел и поставил чемодан на кухню прежде, чем обнять меня. Она была очень спокойна, очень бледна, очень сдержана. Мы обыденно поцеловались, как будто не было события, разлучившего нас впервые за десять лет.

— Дети хотели дождаться, — сказала Валли. — Но было уже слишком поздно. Они могут повидаться с тобой утром, прежде, чем пойдут в школу.

— Хорошо, — сказал я. Я хотел зайти к ним в спальни, но боялся, что разбужу их, и они встанут и будут утомлять Валли. Она выглядела очень усталой.

Я перетащил чемодан в нашу спальню, и она пошла за мной. Она начала распаковывать чемодан, а я сел на кровать и смотрел на нее. Она ловко управлялась; достала коробки, в которых, как она догадалась, были подарки, и положила их на тумбочку, грязную одежду сложила кучей для стирки. Потом отнесла ее в ванную и бросила в корзину. Она не выходила оттуда, поэтому я пошел за ней. Она плакала, опершись на стену.

— Ты бросил меня, — сказала она. И я засмеялся. Потому, что это было неправдой и потому, что ей не надо было этого говорить. Она могла быть остроумной или разумной, или трогательной, но должна была просто, без выкрутасов, сказать, что чувствует. Как писала рассказы в Новой Школе. И от ее честности я и засмеялся. И думаю, что засмеялся еще и потому, что знал теперь, что смогу справиться с ней и с ситуацией. Я мог быть остроумным и забавным, и нежным, и успокоить ее. Я мог доказать ей, что это ничего не значило, что я оставил ее и детей.

— Я писал тебе каждый день, — сказал я. — Я звонил тебе раза четыре или пять раз.

Она спрятала лицо в моих руках.

— Я знаю, — сказала она. — Просто я никогда не была уверена, что ты вернешься. Мне ничего не надо, я просто люблю тебя. Я просто хочу, чтобы ты был со мной.

— Я тоже, — сказал я. Это было легче всего сказать. Она хотела приготовить что-нибудь поесть, но я отказался. Я быстро принял душ, и она ждала меня в постели. Она всегда надевала ночную рубашку, даже если мы собирались заняться любовью, и я должен был снять ее. Это шло от ее католического детства, и ей это нравилось. Это входило в наш любовный ритуал. И, увидев ее лежащую в ожидании меня, я обрадовался, что сохранил ей верность. У меня было много других грехов, но этого, по крайней мере, не будет. А это тогда и там кое-чего стоило. Не знаю, давало ли это что-нибудь ей.

С потушенным светом, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить детей, мы занимались любовью, как всегда на протяжении более десяти лет, что знали друг друга. У нее было приятное тело, приятная грудь и естественная невинная чувственность. Все части ее тела страстно откликались на прикосновение. Наша любовь почти всегда была успешной, как и этой ночью. А потом она глубоко уснула, держа меня за руку, пока не перевернулась на другой бок, и наша связь не прервалась.

Но мои биологические часы на три часа опережали время. Теперь, очутившись в домашней безопасности с женой и детьми, я не мог понять, зачем я сбежал. Зачем оставался в Вегасе почти три месяца, такой одинокий и отрезанный. Я чувствовал облегчение животного, заползшего в нору, и был счастлив быть бедным, обремененным браком и детьми, быть неудачником до тех пор, пока могу лежать в постели рядом с женой, которая любит меня и поддержкой обезопасит против всего мира. А потом я подумал: — вот что должен был чувствовать Джордан прежде, чем узнал плохие новости. Но я не был Джорданом. Я был Волшебником Мерлином, я все устрою.

Важно помнить все хорошее, все счастливые времена. Большая часть десяти лет была счастливой. Один раз я даже перепугался оттого, что слишком счастлив для своих средств, обстоятельств и амбиций. Я подумал о казино, ярко горящем в пустыне, о Диане, играющей от заведения без возможности выиграть или проиграть, стать счастливой или несчастной. И о Калли в зеленом фартуке за столом, тоже играющем от заведения. И о мертвом Джордане.

Теперь, лежа в постели и чувствуя вокруг дыхание своей семьи, я испытывал необычайный прилив сил. Я обеспечу им безопасность от мира и даже от самого себя.

Я был уверен, что смогу написать еще книгу и стать богатым, что мы с Валли будем счастливы всегда, и что эта странная нейтральная зона, разделявшая нас, исчезнет; я никогда не предам ее и не погружусь в колдовской сон на тысячу лет. Я никогда не стану Джорданом.

Глава 10

В апартаментах Гроунвельта Калли выглядывал в большие окна. Красно-зеленый змей неонового Стрипа убегал в черные пустынные горы. Калли не думал о Мерлине или о Джордане, или о Диане. Он нервно ожидал выхода Гроунвельта из спальни, готовясь отвечать и зная, что его будущее поставлено на кон.

Это были огромные апартаменты со встроенным баром в гостиной, большой кухне, использовавшейся также как столовая; все окна выходили на пустынные окружающие горы. Пока Калли беспокойно переходил к другому окну, из спальни вышел Гроунвельт.

Гроунвельт был безупречно одет и причесан, хотя было уже за полночь. Он подошел к бару и спросил Калли:

— Хочешь выпить? — У него был восточный выговор, как у нью-йоркца или бостонца. Гостиная была окружена полками, набитыми книгами. Калли подумал, читает ли их Гроунвельт. Газетным репортерам, писавшим о Гроунвельте, такое не могло даже придти в голову.

Калли подошел к бару, и Гроунвельт махнул ему, чтобы наливал сам. Калли взял стакан и налил немного виски. Он заметил, что Гроунвельт пьет чистую содовую.

— Ты хорошо поработал, — сказал Гроунвельт. — Но ты помогал этому парню, Джордану, за столом баккара. Ты пошел против меня. Ты берешь мои деньги и идешь против меня.

— Он был моим другом, — сказал Калли. — Это не было большим бизнесом. И я знал, что такой, как он, поделится, если выиграет.

— Он тебе что-нибудь дал, — прежде, чем застрелился? — спросил Гроунвельт.

— Он собирался всем нам дать по двадцать тысяч, мне и этому мальчику, сшивавшемуся со мной и с Дианой, блондинкой, работающей за баккара.

Калли видел, что Гроунвельт заинтересован и не слишком гневается, что он помогал Джордану.

Гроунвельт подошел к большому окну и уставился на черные пустынные горы, сиявшие под лунным светом.

— Но ты не получил денег, — сказал Гроунвельт.

— Я был болваном, — сказал Калли. — Мальчик решил подождать, пока мы не посадим Джордана в самолет, так что нам с Дианой тоже пришлось ждать. Это ошибка, которой я никогда больше не сделаю. Гроунвельт спокойно сказал:

— Все делают ошибки. Это не имеет значения, если ошибка не смертельна. — Ты сделаешь и еще. — Он допил свой напиток. — Ты знаешь, почему этот парень, Джордан, так поступил?

Калли пожал плечами.

— От него ушла жена. Полагаю, забрала все, что у него было. Но возможно, с ним было и что-то не а порядке физически, возможно, у него был рак. Последние несколько дней он ужасно выглядел.

Гроунвельт кивнул.

— Эта девчонка из баккара, она хорошо трахается?

Калли пожал плечами.

— Неплохо.

В этот момент Калли с удивлением увидел молоденькую девушку, выходившую из спальни в гостиную. Она была накрашена и одета на выход. На плече у нее небрежно болталась сумочка. Калли признал в ней одну из стриптизерок отеля. Не солистка, а из кордебалета. Она была миловидна, и он припомнил, что ее голые груди со сцены производили впечатление.

Девушка поцеловала Гроунвельта в губы. Она не замечала Калли, и Гроунвельт не представил ее. Он проводил ее до двери, и Калли заметил, что он достал бумажник и вытащил стодолларовую банкноту. Он взял девушку за руку, когда она открывала дверь, и банкнота исчезла. Когда она ушла, Гроунвельт возвратился в комнату и сел на диван. Он снова махнул рукой, и Калли сел в одно из кресел к нему лицом.

— Я знаю про тебя все, — сказал Гроунвельт. — Ты мастер счета. Ты хорошо манипулируешь колодой карт. По работе, которую ты для меня сделал, знаю, что ты способный. И я всю дорогу проверял тебя.

Калли кивнул и ждал.

— Ты игрок, но не дегенерировавший игрок. Ты умеешь играть. Но ты знаешь, всех мастеров счета выдворяют из казино. Здешние боссы залов давно хотели тебя выкинуть. Я остановил их. Ты это знаешь.

Калли ждал.

Гроунвельт смотрел ему прямо в глаза.

— Я все про тебя понимаю, за исключением одной вещи. Твои взаимоотношения с Джорданом, и что ты делал с ним и с этим другим мальчиком. На девушку тебе, как я знаю, было плевать. Так что прежде, чем мы пойдем дальше, объясни мне это.

Калли сделал паузу и осторожно начал:

— Я мошенник. Джордан был странным парнем. У меня было предчувствие, что мы с ним могли бы подзаработать. Мальчик и девушка создавали обрамление.

Гроунвельт сказал:

— Этот мальчик, кто он такой? Шуточка, которую он сыграл с Чичем, могла оказаться опасной.

Калли пожал плечами.

— Хороший мальчик.

Гроунвельт сказал почти ласково:

— Он тебе нравился. Он тебе действительно нравился, и Джордану и тебе не следовало идти с ними против меня.

Калли внезапно согнулся. Он смотрел на сотни томов книг, окружавших комнату.

— Да, они мне нравились. Мальчик написал книгу, но заработал на ней немного. Нельзя прожить жизнь так, чтобы никто не нравился. Они были приятными парнями. В них не было мошеннической жилки. Им можно было доверять. Они не пытались меня обойти. Я рассудил, что это будет для меня новым опытом.

Гроунвельт рассмеялся. Он ценил юмор. И был заинтересован. Хотя очень немногие это знали, Гроунвельт был хорошо начитан. Сам он считал это позорным пороком. «Как зовут Мальчика? — Он спросил как бы между делом, но был заинтересован по-настоящему. — Как называется книга?»

— Его зовут Джон Мерлин, — сказал Калли. — Насчет книги не знаю.

Гроунвельт сказал:

— Я ничего о нем не слышал. Забавное имя. — Он на мгновение задумался. — Это его настоящее имя?

— Да, — сказал Калли. Наступила долгая пауза. Гроунвельт как будто размышлял о чем-то, а потом вздохнул и сказал Калли:

— Я намерен изменить твою жизнь. Если ты сделаешь то, что я скажу, и будешь держать язык за зубами, у тебя будет хорошая возможность заработать большие деньги и стать в этом отеле администратором. Ты мне нравишься, и я играю на тебя. Но помни, если ты проведешь меня, у тебя будут большие неприятности.

Я говорю — большие неприятности. Ты представляешь, о чем я говорю?

— Да, — сказал Калли. — Меня это не пугает. Вы знаете, что я нечист на руку. Но на меня можно положиться, если это требуется.

Гроунвельт кивнул.

— Самое главное — держать язык за зубами. — Говоря это, он вспомнил о начале вечера, проведенном в обществе девушки из кордебалета. Язык за зубами. Кажется, это единственное, что поддерживало его в эти дни. На мгновение он почувствовал усталость, упадок сил, что в последний год, кажется повторялось чаще. Но он знал, что просто ходя туда сюда, не восстановится. Как некий мифический великан, он черпал силу, если врастал в животворную почву казино. Он заряжался от всех людей, работавших на него, от всех людей, которых знал, богатых и знаменитых, и обладавших властью, изнывавших за его костями и картами, бичуя себя за зелеными фетровыми столами. Но он молчал слишком долго и видел, что Калли пристально наблюдал за ним с любопытством и раздумьем. Он показывал новому наемнику свою слабость.

— Язык за зубами, — повторил Гроунвельт. — И ты должен забросить свои дешевые мошенничества, особенно со шлюхами. Что с того, что они требуют подарков? Что с того, что они сдерут с тебя здесь сотню, здесь тысячу? Помни, что им надо платить. Тебе оказывают услугу. Ты не должен ничего брать от женщины. Ничего. Рассчитывайся со шлюхами, если ты не сводник и не болван. Запомни это. Давай им сотенную.

— Сто долларов? — обиженно спросил Калли. — А нельзя ли пятьдесят? Я же не владелец казино.

Гроунвельт слегка улыбнулся.

— Думай сам. Но если она что-то из себя представляет, давай сотенную.

Калли кивнул и ждал. Пока все было ерундой. Гроунвельт должен был подойти к сути. Что он и сделал.

— Сейчас самая моя большая проблема, — продолжал Гроунвельт, — это налоги. Ты знаешь, что обогатиться можно только в темноте. Некоторые из владельцев отелей просиживают со своими сотрудниками в бухгалтерии, подправляя счета. Болваны. Когда-нибудь федеральные власти выловят их. Кто-нибудь что-нибудь скажет, и они начинают горячиться. Сильно горячиться. Чего я не люблю, так это горячиться. Но настоящие деньги таятся именно в счетах. И здесь ты должен помочь.

— Я буду работать в бухгалтерии? — спросил Калли.

Гроунвельт нетерпеливо помотал головой.

— Ты будешь на сделках, — сказал он. — По крайней мере, некоторое время. И если ты себя проявишь, то поднимешься до моего личного помощника. Я обещаю. Но ты должен доказывать мне свою способность. Все время. Ты уловил, о чем я говорю?

— Конечно, — сказал Калли. — Есть риск?

— Только от тебя самого, — отвечал Гроунвельт. И внезапно он уставился на Калли спокойно и внимательно, как будто хотел без слов что-то донести. Калли смотрел ему в глаза, и лицо Гроунвельта искривилось гримасой усталости и брезгливости, и внезапно Калли понял. Если он докажет свою способность, но если он провалится, то получит возможность быть похороненным в пустыне. Он знал, что это расстраивало Гроунвельта, и почувствовал странную связь с этим человеком. Ему захотелось убедить его.

— Не беспокойтесь, мистер Гроунвельт, — сказал он. — Яне провалюсь. Я ценю, что вы делаете для меня. Я не подведу вас.

Гроунвельт медленно кивнул. Он отвернулся от Калли и стал смотреть в окно на пустыню и горы.

— Слова ничего не значат, — наконец проговорил он. — Я рассчитываю на то, что ты справишься. Приходи завтра в полдень, и я все выложу. И вот еще что.

Калли изобразил внимание.

Гроунвельт резко сказал:

— Выкинь эту сраную куртку, которую все время носил ты и твои дружки. Эту дрянь Вегас Виннер. Ты не представляешь, до чего меня раздражали эти куртки, когда вы втроем шатались по моему казино. И, кстати, скажи этому чертову владельцу магазина, чтобы он их больше не заказывал.

— Хорошо, — сказал Калли.

— Давай еще выпьем, и можешь идти, — предложил Гроунвельт. — Мне надо немножко проверить казино.

Они снова выпили, причем Гроунвельт, к изумлению Калли, чокнулся с ним, как бы для того, чтобы отметить новый этап в их взаимоотношениях. Это придало ему смелости спросить о судьбе Чича.

Гроунвельт печально покачал головой.

— Я могу привести тебе и другие факты из жизни в этом городе. Ты знаешь, что Чич в больнице. Официально он попал под машину. Он поправится, но в Вегасе ты его больше не увидишь, пока у нас не будет нового заместителя начальника полиции.

— Я думал, что у Чича есть связи, — сказал Калли. Он хлебнул из бокала, и насторожился. Ему хотелось узнать, как видятся вещи на уровне Гроунвельта.

— У него большие связи на Востоке, — сказал Гроунвельт. — Друзья Чича хотели, чтобы я помог ему выбраться из Вегаса. Я объяснил им, что у меня нет выбора.

Гроунвельт откинулся на диване и медленно пил. Как старшему и мудрому, ему всегда нравилось поучать младших. Хотя он знал, что Калли льстит ему, что, возможно, все понимает и без него. — Послушай, — продолжал он. — Мы всегда можем уладить недоразумения с федеральным правительством с помощью своих юристов и судов; у нас есть судьи, и у нас есть политики. Так или иначе мы можем договориться с губернатором или с Комиссией по Азартным Играм. Руководство полиции управляет городом так, как мы этого хотим. Я могу поднять трубку и почти любого выгнать из города. Мы строим образ Вегаса как абсолютно безопасного места для игроков. Мы не можем добиться этого без заместителя начальника полиции. А чтобы употреблять власть он должен иметь ее, а мы должны ее дать. Мы должны обеспечить ему комфорт. Он также должен быть очень крутым парнем с определенными ценностями и не может позволить такому, как Чич, безнаказанно стукнуть своего племянника. Он должен выломать ему ноги. А мы должны позволить ему. Я должен позволить ему. Чич должен позволить ему. Люди в Нью-Йорке должны позволить ему. Небольшая цена.

— Заместитель начальника полиции настолько силен? — спросил Калли.

— Он должен таким быть, — ответил Гроунвельт. — Только так мы можем управлять этим городом. И он славный малый, хороший политик. Он останется на своем посту в ближайшие десять лет.

— Почему только десять? — спросил Калли.

— Он станет слишком богат, чтобы работать. А это тяжелая работа, — с улыбкой ответил Гроунвельт.

После ухода Калли Гроунвельт стал готовиться спуститься в казино. Было почти два часа ночи. Он позвонил инженеру и предложил закачать в систему кондиционирования воздуха чистый кислород, чтобы игроки не засыпали. Он решил сменить рубашку. После разговора с Калли она почему-то стала влажной и клейкой. И, меняя рубашку, он размышлял о Калли.

Он думал, что понимает этого человека. Калли полагал, что инцидент с Джорданом уронил его в глазах Гроунвельта. Напротив, Гроунвельту понравилось, когда Калли вступился за Джордана за столом баккара. Это доказывало, что Калли не был просто мелким мошенником, одним из этих фальшивых, клянчащих, нечистых на руку проходимцев. Это доказывало, что он мошенник до мозга костей.

Гроунвельт всю жизнь был настоящим мошенником. Он знал, что подлинный мошенник возвращается на одно и то же место, прокручивает там дела два, три, четыре, пять, шесть раз и все равно считается другом. Мошенник, пользующийся одним местом один раз, — пустышка, любитель, разбазаривающий свой талант. И Гроунвельт знал, что подлинный мошенник должен иметь искру человеколюбия, подлинное чувство к ближнему, даже жалость к ближнему. Подлинный гений мошенничества должен любить тех, кого он провел. Подлинный мошенник должен быть великодушен, должен сочувствовать, помогать и быть добрым другом. В этом нет противоречия. Все эти добродетели необходимы мошеннику. Они предоставляют ему почти не преодолимую степень доверия. И все они должны использоваться для достижения конечной цели. Как подлинный друг, он докапывается до тех ценностей, в которых, как мошенник, нуждается для своей жизни. И это не просто. Иногда это делается ради денег. Иногда ради приобретения власти другого человека или просто средств, которые эта власть дает. Конечно, мошенник должен быть изобретательным и беспринципным, но он ничто, пустота, случайно выигравший, если у него нет сердца. У Калли было сердце. Он показал это, когда стоял рядом с Джорданом у стола баккара, бросая вызов Гроунвельту.

Но теперь для Гроунвельта оставалось загадкой: — действовал ли Калли искренне или с умыслом? Он чувствовал, что Калли умеет делать дела. Так что некоторое время его можно даже не проверять. Калли будет абсолютно верен и честен в ближайшие три года. Он, возможно, будет оставлять себе небольшую долю потому, что знает, что такие вольности допустимы как вознаграждение за хорошую работу. Но не более того. Да, в ближайшие несколько лет Калли будет его правой рукой на исполнительном уровне, думал Гроунвельт. Но после этого он должен будет проверить Калли независимо от того, как бы тот ни старался проявить честность и верность, и преданность, и даже подлинную привязанность к своему хозяину. Это будет самой большой ловушкой. Как подлинный мошенник, Калли должен будет его предать, когда настанет время.

Книга 3

Глава 11

Отец Валери устроил так, что я не потерял работу. Время моего отсутствия было оформлено как отпуск по болезни, так что мне даже оплатили мое месячное болтание в Вегасе. Но когда я вернулся, мой босс, майор регулярной армии, был несколько раздражен. Я об этом не беспокоился. Если вы находитесь на федеральной Гражданской Службе Соединенных Штатов Америки, не строите карьеру и не боитесь маленьких унижений, ваш бос не имеет над вами власти.

Я работал ассистентом службы GS-6 в частях армейского резерва. Части созывались на сборы только раз в неделю. Я отвечал за всю административную работу по трем приписанным ко мне частям. Это была занудная работа. Я должен был обслуживать в общей сложности шестьсот человек, оформлять их содержание, служебные инструкции и весь прочий хлам. Должен был следить за административной работой персонала резерва в частях. Они составляли утренние протоколы своих сборов, издавали приказы о присвоении званий, готовили распоряжения об ассигнованиях. Все это было не столь тяжелой работой, как кажется, кроме периодов, когда части отправлялись в летние тренировочные лагеря на две недели. Вот тогда я был занят.

В конторе была благожелательная обстановка. Там был еще один штатский по имени Фрэнк Элкор, постарше меня, приписанный к резервной части, которую он же обслуживал как администратор. Фрэнк с безупречной логикой уговаривал меня заняться махинациями. Я работал с ним бок о бок два года и понятия не имел, что он берет взятки и обнаружил это только когда вернулся из Вегаса.

Армейский Резерв Соединенных Штатов был большой синекурой. Просто придя на двухчасовое собрание раз в неделю, вы получали полное дневное жалованье. Офицер мог унести более двадцати долларов. Резервист из младшего командного состава с выслугой лет — десять долларов. Плюс право на пенсию. И в продолжение двух часов вы просто проходили инструктаж или спали на просмотре фильма.

Большинство гражданских администраторов поступили в Армейский Резерв. Кроме меня. Мой волшебник предвидел один шанс из тысячи. Что может случиться новая война, и резервные части первыми войдут в регулярную армию.

Все думали, что я безумец. Фрэнк Элкор уговаривал меня вступить. Я три года был рядовым на Второй Мировой войне, но он сказал, что может добыть мне звание старшего сержанта на основании моего гражданского опыта как администратора армейской части. Это был шанс, исполняя патриотический долг, получать двойную зарплату. Но я трепетал от мысли снова получать приказы, даже два часа в неделю и две недели летом. Как наемный работник я должен был следовать указаниям своего начальника, но между приказами и указаниями большая разница.

Всякий раз, читая в газетах о хорошей подготовке резерва нашей страны, я качал головой. Более миллиона человек просто валяли дурака. Я дивился, почему все это не отменят. Но множество мелких городков зависели от выплат армейского резерва для развития своей экономики. Множество политиков в законодательных собраниях штатов и в Конгрессе были старшими офицерами резерва и хорошо с этого имели.

А потом случилось нечто, изменившее всю мою жизнь. Изменившее только на короткое время, но в лучшую сторону как экономически, так и психологически. Я стал мошенником. Благодаря военной структуре Соединенных Штатов.

Вскоре после моего возвращения из Вегаса молодые люди Америки узнали, что если они включатся во вновь утвержденную шестимесячную программу активной службы, то сэкономят восемнадцать месяцев. Молодой человек, отобранный для этого, просто зачислялся в программу Армейского Резерва и отбывал шестимесячный срок службы в регулярной армии в Штатах. После этого он пять с половиной лет числился в резерве, что означало посещение двухчасовых собраний раз в неделю и одноразовые двухнедельные сборы в летних лагерях. Если же он будет ждать призыва, то прослужит два года и, возможно, в Корее.

Но в армейском резерве было очень много прорех. На каждую вакансию претендовала сотня мальчишек, и Вашингтон ввел систему квот. Части, которыми я заведовал, получали квоту на тридцать мест в месяц: первый пришел, первый отслужил.

Наконец, у меня был список почти из тысячи имен. Я следил за списком и играл честно. Мои боссы, майор-советник регулярной армии и подполковник резерва, командовавший частями, имели официальное право на решение. Иногда они пропускали какого-нибудь блатника. Когда они говорили мне сделать так, я никогда не протестовал. Какое мне дело? Я работал над своей книгой. Время, которое я тратил в конторе, было необходимо только для того, чтобы получить зарплату.

Дела закручивались. Все больше молодых людей получали повестки. На горизонте были Куба и Вьетнам. К этому времени я заметил кое-что странное. И раз уж я это заметил, значит это было действительно странно, потому что я совершенно не интересовался своей работой и окружением.

Фрэнк Элкор был старше меня. Он был женат и имел двоих детей. В Гражданской Службе у нас был один и тот же статус, мы работали сами по себе, у него были свои части, а у меня свои. Оба мы получали одинаковую зарплату, около ста долларов в неделю. Но он еще был старшим сержантом армейского резерва и получал дополнительную годовую надбавку. Он приезжал на работу в новом Бьюике и ставил его в ближайший гараж, что обходилось в три бакса в день. Он играл на тотализаторах на все игры с мячом, футбол, баскетбол и бейсбол а я знал, как дорого это стоило. Я удивился, откуда он берет деньги. Я подмазался к нему, и он, подмигнув, сообщил, что действительно знает, как их доставать. Он в доле со своим букмекером. Ну, в этом-то я разбирался и знал, что он врет. Потом однажды он пригласил меня на завтрак в хорошее итальянское заведение на Девятой авеню и раскрыл карты.

За кофе он спросил: — Мерлин, сколько парней ты записываешь в месяц к себе в части? Какую квоту ты получаешь из Вашингтона?

— В последний раз тридцать, — ответил я. — Бывает от двадцати пяти до сорока в зависимости от того, сколько парней от нас уходит.

— Эти вещи стоят денег, — сказал он. — Ты можешь неплохо подняться.

Я не ответил. Он продолжал.

— Дай мне попользоваться пятью твоими вакансиями в месяц, — сказал он. — Я дам тебе сто баксов за каждую.

Я не поддался искушению. Пятьсот баксов в месяц означали для меня стопроцентное увеличение дохода. Но я только покачал головой и порекомендовал ему забыть об этом. Мне хватило на это самообладания. Я за свою взрослую жизнь не сделал ничего непорядочного. Стать обычным взяточником было ниже моего достоинства. В конце концов, я был художником. Великим романистом в ожидании славы. Стать непорядочным значило стать негодяем. Я бы запачкал свой нарциссический образ. Не имело значения, что мои жена и дети жили на краю нищеты. Не имело значения, что я должен был взяться за дополнительную вечернюю работу, чтобы свести концы с концами. Я был прирожденным героем. Хотя мысль о том, что ребята платят за поступление в армию, позабавила меня.

Фрэнк не сдавался.

— Ты ничем не рискуешь, — сказал он. — Эти листки можно подделать. Здесь нет проблем. Тебе не нужно брать деньги или совершать сделки. Я все это организую. Ты просто запишешь их, когда я скажу. Тогда деньги перейдут из моих рук в твои.

Что ж, если он давал мне сотню, то сам должен был получить две сотни. И у него было своих пятнадцать вакансий, а на уровне две сотни каждая это составляло три тысячи в месяц. Я только не понимал, почему он не может сам использовать все пятнадцать вакансий. У офицеров, командовавших его частями, были свои люди, требовавшие внимания. Политические воротилы, конгрессмены, сенаторы Соединенных Штатов посылали мальчиков, стремившихся избежать призыва. Они вырывали хлеб изо рта Франка, и это расстраивало его. Он мог продать только пять вакансий в месяц. Но все-таки, ежемесячная прибавка, не облагаемая налогами. Но я сказал «нет».

Есть некоторые оправдания, когда становишься мошенником. У меня было о себе определенное представление. Что я достойный человек, и никогда не солгу и не обману ближнего. Что я никогда не совершу ничего предосудительного ради денег. Я думал, что похож на своего брата Арти. Но Арти был честен до мозга костей. Он никоим образом не мог стать мошенником. Он рассказывал мне о давлении, оказанном на него на работе. Как инженер-химик, проверявший новые лекарства в Управлении Продуктов и Лекарств, он имел определенную власть. Он зарабатывал хорошие деньги, но, проводя испытания, отвергал многие лекарства, пропускавшиеся другими лабораториями. Потом на него вышли большие фармацевтические компании и дали понять, что у них есть работы, за которые заплатят гораздо больше денег, чем он когда-нибудь сможет заработать на государственной службе. Если бы он был чуть более гибок, то мог бы существенно подняться. Арти их отмел. Потом одно из забракованных им лекарств было аттестовано через его голову. Годом позже лекарство пришлось отозвать и запретить вследствие токсического воздействия на пациентов, некоторые из которых умерли. История проникла в газеты, и Арти ходил в героях. Он даже был произведен на следующий уровень Гражданской Службы. Но ему дали понять, что выше он никогда не пойдет и никогда не станет главой агентства из-за недопонимания политических сторон работы. Он не обратил на это внимания, и я гордился им.

Я хотел жить честной жизнью, это была моя основная цель. Я гордился своим реализмом, поэтому не стремился к совершенству. Но если и совершал что-нибудь грязное, то не оправдывал этого и не обманывал себя, и обычно никогда больше не делал подобного. Но я часто разочаровывался в себе, так как существовало такое множество грязных дел, что они всегда заставали меня врасплох.

Теперь я должен был продаться идее стать мошенником. Я хотел быть честным потому, что мне удобнее было говорить правду, чем лгать. Мне легче было быть невинным, чем виновным. Я продумал это. Это было прагматическим, а не романтическим стремлением. Если бы мне было удобнее лгать и красть, я так бы и поступал. И таким образом находил бы общий язык с теми, кто так себя ведет. Это было инстинктом, думал я, а не обязательно нравственным выбором. Я объявил, что моральные принципы тут не при чем. Но в действительности я не верил в это. По существу, я верил в добро и зло как в ценности.

К тому же, по правде говоря, я пребывал в соревновании с другими людьми. И поэтому стремился стать лучшим человеком, лучшей индивидуальностью. Я находил удовлетворение в том, что не алчен до денег, когда и другие люди отстранялись от них. Презирать славу, быть честным с женщинами, быть сознательно незапятнанным. Мне доставляло удовольствие не подозревать других и доверяться им почти во всем. Но себе я никогда не доверял. Быть честным одно, а быть упрямцем — совершенно другое.

Короче говоря, мне лучше быть обманутым, нежели обмануть; я радостно соглашался, чтобы меня провели, пока я сам никого не провел. И я понимал, что это броня, в которую сам себя заковал, что это вовсе не заслуживало восхищения. Слово не могло оскорбить меня, если оно не вселяло чувства вины. Если я был о себе хорошего мнения, то какая разница, если другие думают обо мне плохо? Конечно, это не всегда срабатывало. В броне были трещины. И с годами я совершил несколько промахов.

И все же — все же — я чувствовал, что, как бы элегантно это ни звучало, но было в некотором роде низшей разновидностью хитрости. Что моя моральность покоилась на холодном каменном основании. Что в жизни попросту не было ничего такого, чего мне бы хотелось настолько, чтобы совратиться. Единственное, чего я жаждал это создать великое произведение искусства. Но не ради славы или денег, или власти, как я думал. Просто чтобы осчастливить человечество. Ах! Однажды в подростковом возрасте, удрученный чувством вины и никчемности, я набрел на роман Достоевского «Братья Карамазовы». Эта книга изменила мою жизнь. Она придала мне силу. Она позволила мне увидеть хрупкую красоту всех людей независимо от того, насколько неприглядно они выглядели внешне. И я навсегда запомнил тот день, когда, закончив читать книгу, сдал се в библиотеку приюта, а потом вышел под лимонный свет осеннего дня. Я испытывал светлое чувство. Пределом моих мечтаний было написать книгу, которая заставила бы людей испытать то, что я испытал в тот день. Это было для меня высшим проявлением власти. И чистейшим. И вот, когда был опубликован мой первый роман, над которым я трудился пять лет и который мне так трудно было издать без художественного компромисса, я в первом же обзоре прочел, что он грязен, никчемен, книга, которую ни в коем случае не следовало писать, а уж если написана — издавать.

Книга принесла очень немного денег. Она получила несколько хвалебных отзывов. Согласились, что я создал подлинное произведение искусства, и, конечно, до некоторой степени удовлетворил свои амбиции. Кое-кто писал мне, что я могу достичь уровня Достоевского. Я обнаружил, что утешение, содержавшееся в этих письмах, не уравновешивало чувства отверженности из-за коммерческого провала.

У меня был еще один замысел великого романа, моего «Преступления и наказания». Мой издатель не давал мне аванса. И никакой издатель не дал бы. Я прекратил писать. Долги копились. Семья жила в нищете. У моих детей не было ничего, что было у других детей. Моя жена, за которую я отвечал, была лишена всех материальных радостей общества и т. д., и т. и. Я уехал в Вегас. И поэтому я не мог писать. Теперь это стало ясно. Чтобы стать художником и хорошим человеком, каким я стремился быть, я должен был некоторое время брать взятки. Самому себе можно продать все, что угодно. И все же, я заставил Фрэнка Элкора уламывать меня шесть месяцев, а потом он одержал победу. Я был заинтригован Франком, поскольку он представлял из себя законченного игрока. Покупая подарок жене, он всегда находил, что заложить в ломбард, если у него не хватало денег. И мне понравилось, как он пользуется своим чековым счетом.

По субботам Фрэнк отправлялся за покупками для семьи. Все соседние продавцы знали его и обналичивали его чеки. В мясном магазине он покупал лучшие куски телятины и говядины и тратил добрые сорок долларов. Он давал мяснику чек на сто и получал шестьдесят баксов сдачи. То же происходило в бакалее и овощной лавке. Даже в магазине напитков. К субботнему полудню у него было около двухсот баксов сдачи от похода по магазинам, и он использовал их для ставок на бейсбол. На его чековом счету не было ни пенни. Если в субботу он проигрывал наличные, то брал кредит у своего букмекера под удвоенные ставки на воскресные игры. Если он выигрывал, то бежал в банк в понедельник утром, чтобы оплатить свои чеки. Если проигрывал, то оставлял чеки без оплаты. Потом в течение недели он вымогал взятки за устройство молодых ловкачей-призывников на шестимесячную программу, чтобы оплатить чеки, когда они будут предъявлены во второй раз.

Фрэнк брал меня на вечерние матчи и оплачивал все, включая горячие бутерброды. Он был по природе щедрым парнем, и когда я пытался расплатиться, он отодвигал мою руку и говорил что-нибудь вроде: «Честные люди не могут позволить себе интересоваться спортом». Я всегда хорошо чувствовал себя с ним, даже на работе. В обеденный перерыв мы играли в джин, и я обычно выигрывал у него несколько долларов, и не потому, что лучше играл в карты, а потому, что у него голова была занята спортом.

У каждого есть оправдание, если он оступится па пути добродетели. На самом деле, вы оступаетесь, когда внутренне готовы к этому.

Однажды утром я пришел на работу и увидел, что холл перед моей конторой заполнен молодыми людьми, записывавшимися на шестимесячную армейскую программу. Весь дом был полон. На всех восьми этажах записывали во все части. А это было одно из тех старых сооружений, которые предназначались для размещения целых батальонов.

Моим первым клиентом был старичок, который привел юношу приблизительно двадцати одного года. Он был в конце моего списка.

— Извините, мы вас не будем вызывать по крайней мере шесть месяцев, — сказал я.

У старикашки были ужасающе голубые глаза, источавшие власть и уверенность.

— Лучше посоветуйтесь со своим начальником, — сказал он.

В этот момент я увидел, что мой босс, майор регулярной армии, энергично сигналит мне через стеклянную перегородку. Я встал и вышел из конторы. Майор с лентами по всей груди был в бою в Корейской и Второй Мировой войнах. Но он потел и нервничал.

— Послушайте, — сказал я, — этот старикан сказал мне, что я должен переговорить с вами. Он хочет, чтобы его парнишка был первым в списке. Я сказал ему, что не могу этого сделать.

Майор сердито сказал:

— Дайте ему все, что он хочет. Этот старикан — конгрессмен.

— А как же список? — сказал я.

— Плевать на список, — сказал майор.

Я возвратился за свой стол, где сидели конгрессмен и его молодой протеже, и начал заполнять формы. Я услышал имя мальчишки. Когда-нибудь он будет стоить сто миллионов долларов. Его семья — одна из достигших наибольшего успеха в американской истории. А теперь он был в моей конторе и поступал на шестимесячную программу, чтобы избежать полной двухлетней службы.

Конгрессмен вел себя безукоризненно. Он не важничал передо мной, не намекал на то, что его власть заставила меня переступить правила. Он говорил тихо, дружески, избрав самый правильный тон. Его обращение со мной заслуживало восхищения. Он старался дать мне почувствовать, что я делаю ему одолжение, и упомянул, что если он что-нибудь может сделать для меня, я должен позвонить ему в офис. Мальчишка держал язык за зубами и только отвечал на мои вопросы, когда я печатал ему форму.

Но я несколько нервничал. Не понимаю, почему. У меня не было моральных возражений против употребления власти и не было ощущения несправедливости. Получалось так, что они как будто наехали на меня, и я ничего не мог с этим поделать. Или, может быть, от мысли, что мальчишка так круто богат, что почему бы ему не послужить два года в армии для страны, которая столько хорошего принесла его семье?

Так что я подпустил небольшую зацепку, о которой они не могли знать. Я дал мальчику рекомендацию на специфическую военную специальность, то есть, на армейскую работу, к которой его будут готовить. Я рекомендовал его на одну из немногих электронных специальностей в наших частях. А в действительности обеспечивал, что мальчишку одним из первых призовут на действительную службу в случае какой-либо угрозы национальной безопасности. Это было дальним прицелом, но что из того?

Вышел майор и принял у мальчишки присягу, заставив его повторить клятву, включавшую факт, что он не принадлежит к коммунистической партии или к одному из ее фронтов. Потом все друг другу пожимали руки. Мальчик следил за собой, пока они с конгрессменом не стали выходить из моей конторы. Тогда мальчик слегка улыбнулся конгрессмену.

Эта улыбка была улыбкой ребенка, когда он почему-либо произведет впечатление на своих родителей или на других взрослых. Ее неприятно видеть на детских лицах. А тогда еще более. Я понял, что из этой улыбки не следует, что он плохой мальчик, но она освободила меня от всякой вины за то, что я ему подсунул в качестве специальности ловушку для дураков. Фрэнк Элкор наблюдал за этой сценой из-за своего стола на другом конце комнаты. Он не терял времени.

— Долго ты будешь болваном? — спросил Фрэнк. — Этот конгрессмен вынул сто баксов из твоего кармана. И Бог знает, что он с этого имеет. Тысячи. Если бы этот мальчик пришел к нам, я бы выдоил из него по крайней мере пятьсот. — Он был положительно рассержен, и это меня рассмешило.

— Ах, ты не относишься к вещам серьезно, — сказал Фрэнк. — Ты мог загрести кучу денег, ты мог решить множество своих проблем, если бы только послушался.

— Это не для меня, — сказал я.

— Ладно, ладно, — сказал Фрэнк. — Но сделай мне одолжение. Мне очень нужна открытая вакансия. Ты заметил за моим столом рыжеволосого мальчишку? Он тянет на пятьсот. Он ожидает повестки каждый день. Как только он получит повестку, его нельзя будет приписать к шестимесячной программе. Против правил. Поэтому я должен приписать его сегодня. А в моих частях нет вакансий. Запиши его к себе, а я поделюсь с тобой деньгами. Только один раз.

В его голосе слышалось отчаяние, так что я сказал:

— Ладно, присылай парня ко мне. Но деньги оставь у себя. Мне их не надо.

Фрэнк кивнул.

— Спасибо. Я сохраню твою долю. На случай, если ты передумаешь.

Этим вечером, когда я пришел домой, Валли накормила меня ужином, и я поиграл с детьми перед сном. Позже. Валли сказала, что ей потребуется сто долларов на одежду и обувь детям к Пасхе. Она ничего не сказала про одежду для себя, хотя, как и для всех католиков, для нее получить обновку к Пасхе было почти что религиозной обязанностью.

На следующее утро я пришел в контору и сказал Фрэнку:

— Слушай, я передумал. Я возьму свою половину.

Фрэнк похлопал меня по плечу.

— Молодец, — сказал он. Он отвел меня в туалет, отсчитал пять пятидесятидолларовых купюр из бумажника и передал их мне. — У меня будет еще один заказчик до конца недели. — Я не отвечал ему.

Это был единственный случай в моей жизни, когда я совершил нечто действительно непорядочное. И я чувствовал себя не так уж скверно. К своему удивлению, я чувствовал себя превосходно. Я радовался, как дурак, и по дороге домой купил подарки Валли и детям. Когда я пришел и выдал Валли сто долларов на детскую одежду, видно было, что она чувствует облегчение от того, что не должна просить деньги у отца. Этой ночью я спал лучше, чем обычно.

Я занялся бизнесом самостоятельно, без Франка. Вся моя личность начала претерпевать изменения. Мошенничество зачаровывало меня. Оно выявляло мои лучшие стороны. Я забросил игры и даже писательство, и потерял всякий интерес к роману, над которым работал. Впервые в жизни я сконцентрировался на своей государственной службе.

Я начал изучать толстые тома армейских документов, разыскивая все законные увертки, с помощью которых жертвы призыва могли избежать армии. В самом начале я узнал, что медицинские стандарты произвольно занижались и завышались. Если в данном месяце мальчишка не проходил медкомиссию и был забракован для призыва, он мог с легкостью пройти ее шесть месяцев спустя. Все зависело от призывных квот, установленных Вашингтоном. Это могло зависеть даже от бюджетных ассигнований. Были статьи, согласно которым подвергавшиеся шоковой терапии при психических заболеваниях не могли быть призваны по состоянию здоровья. Также гомосексуалисты. Призывник с некоторых технических работ в частной промышленности, на которых парень представлял собой слишком большую ценность для солдата.

Потом я изучил своих заказчиков. Они были от восемнадцати до двадцати пяти лет, и самые настырные были обычно около двадцати двух — двадцати трех, только что из колледжа и в панике от возможности потерять два года в армии Соединенных Штатов. Они безумно стремились попасть в резерв и отбыть шестимесячную активную службу.

У всех этих ребят либо были деньги, либо же они происходили из состоятельных семей. Все они готовились получить профессию. Однажды они выйдут в верхушку среднего класса, станут богачами, будут ведать различными сторонами американской жизни. В военное время они боролись бы за место в Офицерской Кандидатской Школе. Теперь же они хотели устроиться поварами и специалистами по починке униформы, либо в авторемонтные части. Один из них в возрасте двадцати пяти лет имел место на Нью-йоркской фондовой бирже; другой был сотрудником безопасности. В это время Уолл-Стрит ожила за счет новых акций, поднимавшихся на десять пунктов сразу, как только их выпускали, и эти ребята богатели. Деньги катались туда-сюда. Они платили мне, а я платил своему брату Арти, я ему был должен несколько тысяч. Он был удивлен и слегка заинтригован. Я сказал ему, что удачно сыграл на тотализаторе. Мне было стыдно сказать ему правду, и это был один из немногих случаев, когда я солгал ему.

Фрэнк стал моим советником.

— Следи за этими ребятами, — говорил он. — Все они нечисты на руку. Надави на них, и они больше тебя зауважают. Я пожал плечами. Я не понимал его моральных категорий.

— Проклятый выводок младенцев, — говорил Фрэнк. — Почему они не могут отслужить два года своей стране вместо того, чтобы шесть месяцев сношаться в этом дерьме? Ты и я, мы сражались на войне, мы сражались за нашу страну, и мы не говно. Мы бедны. А этим парням страна сделала добро. Все их семьи процветают. У них хорошая работа, большое будущее. И эти гады не хотят даже исполнить своего долга.

Я был удивлен его гневом. Он всегда был таким добродушным, ни о ком не говорил дурного слова. И я знал, что его патриотизм был подлинным. Фрэнк был ревностно добросовестен как старший сержант резерва и мошенничал только в качестве гражданского служащего.

В последующие месяцы я без проблем организовал круг клиентов. Я составил два списка: один был для официальной очереди, в другом — мои взяткодатели. Я тщательно избегал жадности: использовал десять вакансий для оплаты и десять вакансий из официальных списков. И я автоматически получал свою тысячу в месяц. Мои клиенты начали торговаться, и вскоре моя входная цена стала триста долларов. Я чувствовал вину, когда приходил бедный мальчик, и я знал, что он никогда не пробьется в официальный список потому, что его призовут раньше. Это меня настолько озаботило, что я полностью стал пренебрегать официальным списком. С десяти парней я брал месячную плату, а десятерых счастливцев принимал бесплатно. Короче говоря, я злоупотреблял властью, чего никогда не собирался делать. Это было неплохо. Сам того не зная, я создал в своих частях группу друзей, которые впоследствии помогли спасти мою шкуру. Я также разработал еще одно правило. Все художники, писатели, артисты и начинающие режиссеры поступали бесплатно. Это была моя десятина, так как сам я больше не писал, не имел потребности писать, и из-за этого также испытывал вину. Я копил вину так же быстро, как деньги. И пытался искупить ее классическим американским способом, совершая добрые дела.

Фрэнк ругал меня за отсутствие делового инстинкта. Я был слишком приятным парнем, мне следовало быть круче, а не то все будут мною пользоваться. Но он был неправ. Я не был таким уж приятным парнем, как полагал он и все остальные. Я смотрел вперед. Пользуясь минимумом рассудка, можно было предположить, что это вымогательство однажды лопнет: слишком много народу было вовлечено. Сотни гражданских служащих на работах, подобных моей, брали взятки. Тысячи резервистов записывались на шестимесячную программу только по внесении существенной входной платы. Меня все еще забавляло, что они платили, чтобы попасть в армию.

Однажды пришел человек лет пятидесяти с сыном. Он был богатым бизнесменом, а его сын — начинающим юристом. У папаши была пачка писем от политиков. Он поговорил с майором регулярной армии, а потом снова пришел вечером, когда собиралась часть, и встретился с полковником запаса. Все они были очень вежливы с ним, но послали его ко мне по обычной квоте. Так что папаша подошел с сыном к моему столу, чтобы занести имя мальчика в список официальной очереди. Его звали Хиллер, а сына Джереми. Мистер Хиллер занимался автомобильным бизнесом, он торговал Кадиллаками. Когда его сын заполнил анкету, мы разговорились. Мальчик молчал, он выглядел смущенным. Мистер Хиллер сказал:

— Сколько ему придется ждать?

Я откинулся на стуле и ответил ему обычным образом.

— Шесть месяцев, — сказал я.

— Его призовут до этого, — сказал мистер Хиллер. — Я был бы благодарен, если вы сможете что-нибудь сделать, чтобы помочь ему.

Я ответил ему обычным образом.

— Я только чиновник, — сказал я. — Единственные, кто мог вам помочь, — это офицеры, с которыми вы уже разговаривали. Или можете попробовать обратиться к своему конгрессмену.

Он долго испытующе смотрел на меня, а потом достал визитную карточку.

— Если вы будете покупать машину, обратитесь ко мне. Я достану вам по хорошей ей цене.

Я посмотрел на его карточку и засмеялся.

— В день, когда я смогу купить Кадиллак, — сказал я, — мне не надо будет больше здесь работать.

Мистер Хиллер дружески улыбнулся мне.

— Я полагаю, вы правы, — сказал он. — Но если вы сможете мне помочь, я действительно буду благодарен.

На следующий день мистер Хиллер позвонил мне. Он внезапно испытал дружеское чувство дельца к художнику. Он спросил о моем здоровье, как мои дела, и заметил, какой чудесный день. А затем сказал, какое впечатление на него произвела моя учтивость, столь необычная для государственного служащего в отношениях с посетителями. Он настолько был переполнен благодарностью, что, когда услышал о годовалом додже, выставленном на продажу, купил его и желал бы продать мне по той же цене. Не мог бы я с ним позавтракать, чтобы обсудить это?

Я сказал мистеру Хиллеру, что не смогу с ним позавтракать, но зайду к нему на автостоянку по дороге домой. Стоянка была в Рослине, на Лонг-Айленде, не более чем в получасе езды от моего квартала в Бронксе. Когда я туда добрался, было еще светло. Я припарковал свою машину и бродил вокруг Кадиллаков, и там меня обуяла алчность среднего класса. Кадиллаки были красивыми, длинными, лоснящимися и тяжелыми; некоторые сверкали золотом, другие молочной белизной; были темно-синие и красные, цвета пожарных машин. Я заглядывал внутрь и видел шикарные ковры, богатые сиденья. Я никогда не думал о машинах, но в этот момент жаждал иметь Кадиллак.

Я направился к длинному кирпичному зданию и прошел мимо голубого доджа. Это была очень неплохая машина, которая понравилась бы мне, если бы я уже не прошел мили мимо Кадиллаков. Я заглянул внутрь. Обстановка была комфортабельной, но небогатой.

Короче говоря, я реагировал как классический вор-нувориш. Со мной за прошлые месяцы случилось нечто странное. Мне очень неприятно было брать первую взятку. Я думал, что упаду в собственных глазах, я всегда гордился тем, что никогда не лгал. Тогда почему же я так сжился с ролью мелкого взяточника и мошенника?

По правде говоря, я стал счастливым человеком потому, что стал предателем общества. Мне нравилось вымогать деньги у ребят, приходивших ко мне. Я обманывал и лицемерил, чувствуя на губах сладкий привкус. Иногда, бодрствуя по ночам и изобретая новые планы, удивлялся этим переменам в себе. И я вывел, что мщу за свое отвержение как художника, что я получаю компенсацию за свое сиротское наследие. За полное отсутствие успехов. И за мою общую бесполезность в порядке вещей. Наконец-то нашел что-то, что могу делать хорошо; наконец-то я преуспел как кормилец жены и детей. И, как ни удивительно, я стал лучшим мужем и отцом. Помогал детям с домашними заданиями. Перестав писать, я освободил больше времени для Валли. Мы ходили в кино, я мог позволить себе нанять детям няню. Я покупал ей подарки. Я даже взял пару журнальных заданий и с легкостью набросал статьи. Я сказал Валли, что получил все эти деньги за работы для журналов.

Я был счастливым вором, но предчувствовал, что настанет час расплаты. Поэтому я отмел надежду приобрести Кадиллак и сосредоточился на голубом Додже.

У мистера Хиллера был большой офис с фотографиями жены и детей на рабочем столе. Секретарши не было, и я надеялся, что он догадался избавиться от нее, чтобы она меня не застала. Мне нравилось иметь дело с догадливыми людьми. Я боялся тупиц.

Мистер Хиллер усадил меня и предложил сигару. Он вновь осведомился о моем здоровье. Потом перешел к делу.

— Видели голубой Додж? Приятная машина, отличная форма. Я могу вам выгодно продать его. На чем вы сейчас ездите?

— Форд 1950 года, — сказал я.

— Вы можете обменять его, — сказал мистер Хиллер. — Вы можете получить Додж за свою машину плюс пятьсот долларов.

С непроницаемым лицом я достал из бумажника пятьсот баксов и сказал:

— По рукам.

Мистер Хиллер выглядел несколько удивленным.

— Вы найдете возможность помочь моему сыну? — Он несколько обеспокоился, что я не понял сути.

Я снова поразился, насколько меня развлекают эти маленькие сделки. Знал, что могу с ним поторговаться. Я мог просто получить Додж, отдав свой Форд. На самом деле я с этой сделки имел около тысячи долларов, даже отдав ему пятьсот. Но я не верил в мошенничество, невыгодное обеим сторонам. Во мне еще было что-то от Робина Гуда. Я все еще считал себя парнем, берущим деньги у богатых только отдавая им взамен то, за что они заплатили. Но больше всего меня позабавила озабоченность, мистера Хиллера, что я не понял смысла сделки. Поэтому я сказал очень спокойно, по деловому, без улыбки:

— Ваш сын будет включен в шестимесячную программу в течение недели.

На лице мистера Хиллера отразилось облегчение и уважение. Он сказал:

— Мы составим сегодня все бумаги, и я позабочусь о временных номерах. — Он нагнулся, чтобы пожать мне руку. — Я слышал о вас и раньше, — сказал он. — Все о вас отзываются очень высоко.

Я был польщен. Конечно, понимал, что он имеет в виду. У меня была хорошая репутация честного мошенника. В конце концов, это было кое-что. Это было достижением.

Пока клерки готовили бумаги, мистер Хиллер продолжал разговор. Он пытался выяснить, действую ли я один или совместно с майором и полковником. Он выведывал это довольно тонко, вероятно, благодаря деловым навыкам. Вначале он сделал мне комплимент за то, что я быстро все понял. Потом начал задавать вопросы. Он беспокоился, что двое офицеров запомнили его сына. Разве они не будут принимать у него присягу при поступлении на шестимесячную программу резерва? Непременно будут, подтвердил я.

— А вдруг они вспомнят его? — волновался мистер Хиллер. — И спросят, как это он так быстро скакнул в списке?

— Я вам задавал какие-нибудь вопросы про додж? — сказал я.

Мистер Хиллер тепло улыбнулся.

— Конечно, — сказал он. — Вы знаете свое дело. Но это мой сын. Я не хочу, чтобы у него были из-за меня неприятности.

Я отвлекся. Думал, как обрадуется Валли, увидев голубой Додж: это был ее любимый цвет, к тому же, она ненавидела наш побитый старый Форд.

Я заставил себя задуматься над вопросом мистера Хиллера. Я вспомнил, что у его Джереми были длинные волосы и он был в хорошо сидевшем костюме с жилеткой и галстуком.

— Передайте Джереми, чтобы он подстригся и оделся по спортивному, когда я вызову его, — посоветовал я. — Они его не вспомнят.

Мистер Хиллер засомневался:

— Джереми это не понравится.

— Тогда не надо, — ответил я. — Я не привык требовать от людей того, чего они не хотят делать. Позабочусь сам. — Я проявлял легкое нетерпение.

— Хорошо, — сказал мистер Хиллер. — Оставляю это в ваших руках.

Когда я приехал домой на новой машине, Валли обрадовалась, и я взял ее с детьми на прогулку. Додж ехал, как во сне, и мы слушали по радио музыку. В моем старом Форде не было радио. Мы остановились и купили пиццу и содовую, обычное дело сейчас, но очень редкое в нашей прежней семейной жизни, когда нам приходилось считать каждый цент. Потом остановились у кондитерской лавки, поели мороженого, и я купил куклу дочери и военные игры сыновьям. Для Валли я купил коробку шоколада Шрафт. Я сорил деньгами, как принц. По дороге домой распевал в машине песни, а после того, как дети улеглись, Валли любила меня, как будто я был Ага Хан и только что подарил ей алмаз величиной с Ритц.

Я вспомнил дни, когда заложил пишущую машинку, чтобы протянуть неделю. Но это было до того, как я сбежал в Вегас. С тех пор мое счастье переменилось.

Не надо было больше работать в двух местах; среди моих старых рукописей на дне платяного шкафа было спрятано двадцать тысяч. Процветающий бизнес, который мог бы принести мне состояние, если бы это вымогательство не раскрылось пли не произошла бы мировая разрядка, и великие державы не прекратили бы тратить столько денег на свои армии. Впервые я понял, что чувствуют магнаты военной промышленности и армейские генералы. Угроза мировой стабилизации могла загнать меня обратно в нищету. Не то чтобы я хотел новой войны, но не мог удержаться от смеха при мысли, что все мои так называемые либеральные воззрения растворяются в надежде, что Россия и Соединенные Штаты не слишком подружатся, по крайней мере, не сразу.

Валли слегка похрапывала, что мне не мешало. Она отдавала много сил детям, заботилась о доме и обо мне. Любопытно, что я всегда бодрствовал допоздна, независимо от того, насколько был утомлен. Она всегда засыпала раньше меня. Иногда я вставал и работал на кухне над романом, готовил себе что-нибудь поесть и не возвращался в постель до трех-четырех часов утра. Но теперь я не работал над романом, так что делать было нечего. Я смутно подумал о том, что стоило бы снова начать писать. В конце концов, у меня были и время, и деньги. Но нынешняя жизнь меня слишком возбуждала, катясь и крутясь, и я брал взятки и впервые в жизни тратил деньги на мелкие глупые вещички.

Большой проблемой было, где держать деньги. Я не мог хранить их дома. Я подумал о своем брате Арти. Он мог бы положить их для меня в банк. И он сделал бы так, если бы я его попросил. Но я не мог. Он был совершенно порядочен, и спросил бы меня, откуда деньги, и мне пришлось бы рассказать ему. Он никогда не поступал нечестно ни в отношении самого себя, ни жены, ни детей. Он был по-настоящему цельным. Он сделал бы это для меня, но уже не смог бы относиться ко мне по-прежнему. А я не смог бы это перенести. Есть вещи, которые не можешь или не должен делать. Одна из них — попросить Арти взять мои деньги. Это было бы не по-братски и не по-дружески. Конечно, некоторых братьев нельзя о таком просить потому, что они украли бы деньги. И это напомнило мне о Калли. Я спрошу его, как лучше сохранить деньги. Это и будет выходом. Калли должен знать, это его конек. А мне нужно было решить проблему. У меня было предчувствие, что деньги покатятся быстрее и быстрее.

На следующей неделе я без осложнений зачислил Джереми Киллера в резерв, и мистер Хиллер был настолько благодарен, что пригласил меня к себе в агентство за набором шин для моего голубого Доджа. Естественно, я подумал, что этот поступок продиктован искренними чувствами, и порадовался, что он такой славный парень. Я забыл, что он бизнесмен. Пока механик устанавливал новые шины на мой автомобиль, мистер Хиллер сделал мне новое предложение.

Он начал с любезностей. С очаровательной улыбкой он сообщил мне, как я умен, как честен, как абсолютно надежен. Иметь со мной дело было сплошным удовольствием, и если я когда-нибудь докину государственную службу, он готов предложить мне хорошую работу. Я все это проглотил, меня в жизни редко хвалили, по большей части мой брат Арти да некоторые малознакомые книжные обозреватели. Я даже не мог предположить, что будет дальше.

— У меня есть друг, которому очень требуется ваша помощь, — сказал мистер Хиллер. — У него есть сын, которому отчаянно необходимо попасть в шестимесячную программу резерва.

— Конечно, — сказал я. — Присылайте мальчика ко мне, и пускай он сошлется на вас.

— Это большая проблема, — сказал мистер Хиллер, — Этот молодой человек уже получил повестку.

Я пожал плечами.

— Тогда ему не повезло. Скажите его родным, чтобы попрощались с ним на два года.

Мистер Хиллер улыбнулся.

— Вы уверены, что такой умный молодой человек, как вы, ничего не сможет сделать? Это могло бы стоить много денег. Его отец очень важный человек.

— Никак, — твердо ответил я. — Армейские правила имеют свою специфику. Если молодой человек получает повестку, он уже не может быть зачислен в шестимесячную программу армейского резерва. Эти ребята в Вашингтоне не такие олухи. Иначе каждый бы ждал повестки прежде, чем записаться.

Мистер Хиллер сказал:

— Этот человек хотел бы повидаться с вами. Он готов на все, вы меня понимаете?

— Бесполезно, — сказал я. — Я не могу ему помочь.

Тогда мистер Хиллер слегка склонился ко мне.

— Повидайтесь с ним ради меня, — сказал он. И я понял. Если мы встретимся с этим парнем и я даже отвергну его, мистер Хиллер все равно будет героем. Что ж, ради четырех новеньких шин я мог провести полчаса с богатым человеком.

— Хорошо, — пообещал я.

Мистер Хиллер написал что-то на листке бумаги и передал мне. Я посмотрел. Имя: Эли Хэмси, и телефонный номер. Я знал это имя. Эли Хэмси был крупнейшим дельцом в швейной промышленности, у него были проблемы с профсоюзами, связи с мафией. Но он был также одним из светочей общества в городе. Покупатель политиков, столп опоры благотворительности и т. п. Если он был такой большой шишкой, почему ему пришлось обратиться ко мне? Я спросил об этом мистера Хиллера.

— Потому, что он умен, — ответил мистер Хиллер. — Он еврей сефард. Это умнейшие из евреев. В них есть итальянская, испанская и арабская кровь, и эта смесь делает из них настоящих убийц, а кроме того, они умны. Он не хочет отдавать своего сына в заложники какому-нибудь политику, который может попросить его о большой услуге. Обратиться к вам для него намного дешевле и гораздо менее опасно. И кроме того, я рассказал ему, какой вы прекрасный человек. Говоря абсолютно откровенно, сейчас вы единственный, кто может помочь ему. Эти большие воротилы не могут связываться с чем-то подобным призыву. Это слишком чувствительная тема. Политики ее до смерти боятся.

Я вспомнил конгрессмена, пришедшего ко мне в офис. В таком случае, он был не трус. Или, возможно, его политическая карьера кончалась, и ему было все равно. Мистер Хиллер внимательно наблюдал за мной.

— Не поймите меня превратно, — проговорил он. — Я сам еврей. Но с сефардами нужно быть осторожным, не то они вас перехитрят. Поэтому, когда отправитесь на встречу с ним, не теряйте головы. — Он сделал паузу и спросил с беспокойством в голосе: — А вы не еврей?

— Не знаю, — сказал я. И подумал тогда, что все сироты — уроды. Не зная своих родителей, мы никогда не думали о евреях, о неграх или о чем-то таком еще.

На следующий день я позвонил мистеру Эли Хэмси в офис. Подобно женатым мужчинам, пустившимся в приключения, отцы моих клиентов давали мне только служебные телефоны. Но им нужен был мой домашний телефон на случай, если потребуется немедленно со мной связаться. У меня уже было много телефонных разговоров, повергавших Валли в изумление. Я ей говорил, что звонили в связи с тотализатором или с журнальной работой.

Мистер Хэмси попросил меня подойти к нему в офис во время моего обеденного перерыва, и я пошел. Это было одно из зданий центра одежды на Седьмой авеню, всего в десяти минутах ходьбы от моей работы. Приятная маленькая прогулка по весеннему воздуху. Я уворачивался от парней, толкавших ручные тележки, груженные корзинами с одеждой, и с некоторым самодовольством размышлял, как тяжко им приходится трудиться за жалкую зарплату в то время, как я получал сотни за небольшую бумажную работу. Большинство из них были негры. Если бы у них было необходимое образование, они могли бы приворовывать, подобно мне, а не гонять тележки.

В здании курьер повел меня через залы, где демонстрировались модели одежды на предстоящие сезоны. Затем через небольшую неприбранную комнату меня провели в приемную мистера Хэмси. Я поразился ее шикарности при том, что все остальное здание выглядело неопрятно. Курьер перепоручил меня секретарше мистера Хэмси, женщине средних лет со строгими манерами, безупречно одетой, и она провела меня в святая святых.

Мистер Хэмси был огромным парнем, и походил бы на казака, если бы не отлично сшитый костюм, шикарная белая рубашка и темно-красный галстук. У него было энергичное скуластое лицо с меланхолическим выражением. Он выглядел почти благородным и безусловно порядочным. Поднявшись из-за стола и обеими руками схватив мои руки в знак приветствия, он заглянул мне глубоко в глаза. Хэмси стоял ко мне настолько близко, что я мог разглядеть его густые липкие седые волосы. Он мрачно сказал:

— Мой друг был прав, у вас доброе сердце. Я знаю, что вы мне поможете.

— Но я действительно не могу вам помочь. Хотел бы, но не могу, — возразил я. И я объяснил ему всю систему призыва, как объяснял до этого мистеру Хиллеру. Я говорил холоднее, чем собирался. Мне не нравятся люди, заглядывающие в глаза.

Он сидел и мрачно кивал. Потом, как будто не расслышав ни слова, продолжал, и в голосе его слышалась подлинная меланхолия.

— Моя жена, бедная женщина, у нее очень плохое здоровье. Если она сейчас потеряет сына, это ее убьет. Он — единственное, ради чего она живет. Она умрет, если он уйдет на два года. Мистер Мерлин, вы должны помочь мне. Если вы это сделаете для меня, я осчастливлю вас до конца вашей жизни.

Не то, чтобы он меня убедил. Не то, чтобы я поверил хоть одному его слову. Но последняя фраза отозвалась во мне. Только короли и императоры могут сказать человеку: «Я осчастливлю тебя до конца твоей жизни». Насколько же он уверен в своих силах! Но потом я, конечно, вспомнил, что речь идет о деньгах.

— Позвольте мне подумать, — сказал я. — Возможно, мне что-нибудь и придет в голову.

Мистер Хэмси очень мрачно кивал головой.

— Я знаю, что вы придумаете. Я знаю, что у вас хорошая голова и доброе сердце, — сказал он. — У вас есть дети?

— Да, — отвечал я. — Спросил меня, сколько их и какого они возраста и пола. Он спросил про жену, и сколько ей лет. Он вел себя, как дядюшка. Потом он спросил мой домашний адрес и номер телефона, чтобы при необходимости связаться со мной.

Когда я уходил, он лично сам проводил меня до лифта. Я счел, что отработал свое. У меня не было никаких идей, как снять его сына с крючка. И мистер Хэмси был прав, у меня было доброе сердце. Достаточно доброе, чтобы не пытаться утолить его беспокойство и беспокойство его жены, а потом не выполнить своих обещаний. И у меня была достаточно хорошая голова, чтобы не путаться с жертвой призыва. Мальчик получил повестку и через месяц уже будет в регулярной армии. Его матери придется пожить без него.

На следующий день мне на работу позвонила Валли. У нее был очень возбужденный голос. Она сообщила, что только что получила специальную посылку с пятью коробками одежды. Одежда для всех детей на зиму и на весну, и очень красивая. Была также коробка с одеждой для нее. Все слишком дорогое, чтобы мы могли когда-нибудь себе такое позволить.

— Тут визитная карточка, — сказала она. — Мистер Хэмси. Кто это такой? Мерлин, все очень красивое. Почему он тебе это прислал?

— Я написал несколько брошюр про его бизнес, — сказал я. — Дело многого не стоило, но он обещал что-нибудь прислать детям. Но я думал, что это будут какие-нибудь пустяки.

В голосе Валли слышалось удовольствие. — Он, должно быть, чудный человек. Здесь, наверно, больше, чем на тысячу долларов.

— Прекрасно, — сказал я. — Поговорим об этом вечером.

Повесив трубку, я рассказал Фрэнку о происшедшем и о мистере Хиллере, торговце кадиллаками.

Фрэнк скосился на меня.

— Ты на крючке, — сказал он. — Этот парень будет теперь ждать, чтобы ты что-нибудь для него сделал. Как ты собираешься выпутываться?

— Черт, — сказал я. — Не понимаю, зачем я вообще согласился с ним встречаться?

— Из-за кадиллаков, которые ты увидел на стоянке Хиллера, — сказал Фрэнк. — Ты как эти цветные. Они готовы возвратиться в свои африканские халупы, если им дадут поездить на Кадиллаке.

Я заметил в его речи небольшую заминку. Он почти сказал «ниггеры», но переключился на «цветные». Я не понял, постыдился ли он сказать грубое слово или побоялся меня задеть. Что до того, что парни из Гарлема любят Кадиллаки, то меня всегда поражало, почему люди негодуют на это. Потому что те не могут себе их позволить? Потому что им не следует залезать в долги из-за бесполезной вещи? Но он был прав, что я попался с этими Кадиллаками на крючок. Вот почему я согласился встретиться с Хэмси и оказать любезность Хиллеру. Где-то в глубине сознания я рассчитывал на место в одной из этих шикарных блестящих машин.

В этот вечер, когда я пришел домой, Валли устроила показ мод. Она сказала о пяти коробках, но не упомянула об их величине. Они были огромны, и Валли с детьми получили по десять обновок. Валли была сильно возбуждена. Дети были довольны, но в этом возрасте не слишком интересовались одеждами, даже дочь. У меня промелькнула мысль, что, может быть, мне повезет, и я найду производителя игрушек с сыном призывного возраста.

Но потом Валли дала понять, что ей еще нужно купить новые туфли, чтобы носить с этими обновками. Я попросил ее потерпеть некоторое время и мысленно задался целью положить глаз на сына производителя обуви.

Любопытно, каковы были бы мои чувства к мистеру Хэмси, если бы одежда была обычного качества. Тогда выглядело бы, что бедный получает от богатого подачку. Но его вещи были высшего качества, и я никогда не смог бы позволить их себе независимо от размера взяток. Тысяч на пять баксов, а не на тысячу. Я взглянул на приложенную карточку. На ней были имя Хэмси, должность директора, название фирмы, ее адрес и телефон. Ничего не было приписано. Никакого послания. Мистер Хэмси действовал как надо. Не было прямых свидетельств, что он что-то прислал, и ему ничего нельзя было инкриминировать.

В конторе я думал, что, возможно, смогу отправить вещи обратно мистеру Хэмси. Но, увидев счастье Валли, отказался от этой мысли. Я не спал до трех часов ночи, обдумывая, как бы помочь сыну мистера Хэмси избежать призыва.

На следующий день по дороге в контору я принял решение. Я не буду писать на бумаге ничего, что позволило бы выследить меня годом или двумя позже. Все должно быть хитроумно продумано. Одно дело — брать деньги за то, чтобы записать парня в начало списка и совсем другое — освободить его от призыва после того, как он получил повестку.

Первое, что я сделал, это позвонил в отдел призыва. И попал на одного из клерков, такого же, как я сам. Я представился и рассказал ему сочиненную мной историю. Я сказал, что Пол Хэмси был в моем списке на шестимесячную программу, и что я собирался записать его две недели назад, но направил письмо не туда. Что это полностью моя вина, и я ее полностью признаю, и что, возможно, у меня на работе будут неприятности, если семья мальчика начнет выступать. Спросил, не может ли отдел призыва отменить повестку, чтобы я смог записать его. Потом я направлю в отдел призыва обычную официальную форму, что Пол Хэмси участвует программе армейского резерва, и они могут исключить его из призывных списков. По-моему, я сохранял нужный тон, не слишком озабоченный. Просто хороший парень, пытающийся исправить свою оплошность. По ходу разговора я намекнул, что если мой собеседник в отделе призыва окажет мне такую услугу, я помог бы записать какого-нибудь его друга на шестимесячную программу.

Последнюю уловку я изобрел во время ночного бодрствования. Предположил, что клерки в отделе призыва, возможно, контактировали с ребятами на последнем вздохе, которых вот-вот призовут, и что у них должно было быть много предложений. Я также предположил, что если клерк отдела призыва сможет зачислить клиента в шестимесячную программу, это могло бы стоить тысячу баксов.

Но парень в отделе призыва слушал небрежно и благосклонно. Я даже не думаю, что он осознал мое предложение. Он сказал, что, конечно, отзовет повестку, никаких проблем, и я внезапно почувствовал, что те, кто поумнее меня, уже тянули за эту ниточку. На следующий день, получив из отдела призыва необходимое письмо, я позвонил мистеру Хэмси и сказал, чтобы он присылал сына ко мне в контору для записи.

Все шло без помех. Пол Хэмси оказался приятным мальчиком с тихим голосом, очень робким, очень смущенным, или мне так показалось. Я снял с него присягу, подготовил бумаги, и он получил свои приказы на активную службу. Лично поставил его на довольствие, и когда он отправился на шестимесячную службу, никто даже не видел его в форме. Я сделал его привидением.

Но теперь я понял, что все эти дела становятся очень опасными и затрагивают влиятельных людей. Но я же не зря был волшебником Мерлином. Я надел свой усеянный звездами колпак и начал все это обдумывать. Когда-нибудь это взорвется. Я хорошо замаскировался, если не считать денег, спрятанных в доме. Это была первая вещь. А потом необходимо будет найти другой источник дохода, чтобы иметь возможность тратить деньги открыто.

Я мог укрыть деньги у Калли в Лас-Вегасе. Но что если Калли пропадет или его убьют? Что до легализации денег, то я получал предложения писать книжные рецензии и сотрудничать с журналами, но всегда их отвергал. Я был чистый рассказчик, беллетрист. Для меня и моего искусства казалось унизительным писать что-либо иное. Но какого черта, я стал мошенником, теперь ничто не может быть ниже моего достоинства.

Фрэнк пригласил меня позавтракать, и я согласился. Фрэнк был в прекрасной форме. Счастлив и удачлив, на вершине мира. Он на прошлой неделе выиграл на тотализаторе, и деньги сыпались из него. Не чувствуя, что готовит ему будущее, он верил, что и дальше будет выигрывать, и все это взяточничество будет длиться вечно. Даже не считая себя волшебником, он верил в волшебное слово.

Глава 12

Почти двумя неделями позже мой агент устроил мне встречу с главным редактором «Эвридей Мэгэзин». Это была группа изданий, заваливавших американскую публику информацией, псевдоинформацией, сексом и псевдосексом, культурой и поверхностной философией. Журналы о кино, приключенческие журналы для синих воротничков, спортивный ежемясячник, охота и рыболовство, комиксы. Их «классовый» лидер, передовой журнал был ориентирован на легкомысленных холостяков со вкусом к литературе и авангардному кино.

Каждый день требовались внештатные писатели, так как им надо было публиковать полмиллиона слов в месяц. Мой агент сказал, что главный редактор знаком с моим братом Арти и что тот звонил ему, чтобы подготовить почву.

В «Эвридей Мэгэзин» все люди, казалось, были не на месте. Казалось, никто не делал того, что должен. И тем не менее, они выдавали прибыльные журналы. Забавно, что на федеральной службе мы все как бы подходили к своим постам, все были довольны и, тем не менее, работали гнусно.

Главный редактор Эдди Лансер учился с Арти в университете в Миссури, и мой брат первым предложил эту работу моему агенту. Конечно, после первых двух минут разговора Лансер убедился, что я совершенно не квалифицирован. Я тоже в этом убедился. Черт, я даже не знал, что в журнале называется «задним двором». Но для Лансера это был плюс. Ему было наплевать на опыт. Лансер искал парней с налетом шизофрении. И позже он сказал, что в этом смысле у меня достаточно квалификации.

Эдди Лансер тоже был романистом, он написал грандиозную книгу, которая год назад мне очень понравилась. Он знал о моем романе, похвалил его, и это серьезно повлияло на получение работы. На журнальном столике у него лежал большой газетный заголовок, вырезанный из утренней «Таймс»: С УОЛЛ-СТРИТ ПЛОХО БЫЛО ВИДНО АТОМНУЮ БОМБУ.

Заметив, что я уставился на вырезку, и спросил:

— Вы могли бы написать небольшой рассказ о парне, который этим озабочен?

— Конечно, — ответил я. И так и сделал. Я написал рассказ о молодом служащем, беспокоящемся за свои акции, которые могут упасть в цене после атомной бомбардировки. Я не стал издеваться над порядочностью этого парня, это было бы ошибкой. Я написал рассказ в лоб. Если вы принимали исходную посылку, то принимали и парня. Если вы не принимали исходную посылку, то получалась забавная сатира.

Лансеру понравилось.

— Это в самый раз для нашего журнала, — сказал он. — Весь смысл в том, чтобы был подход с обеих сторон. Это понравится и болванам, и умникам. Отлично. — Он сделал паузу. — Вы совсем не похожи на своего брата Арти.

— Да, я знаю, — сказал я. — Вы тоже.

Лансер улыбнулся.

— В колледже мы были лучшими друзьями. Он самый порядочный парень, какого я только встречал. Знаете, когда он предложил мне поговорить с вами, я удивился. Он впервые попросил об одолжении.

— Он так поступает только ради меня, — объяснил я.

— Самый честный парень из всех, кого я знал, — сказал Лансер.

— Это его и погубит, — сказал я. Мы посмеялись.

Мы с Лансером знали, что мы-то оба выживем. Это означало, что мы не такие уж честняги, что мы до некоторой степени мошенники. Нашим оправданием были книги, которые мы должны были написать. Поэтому мы должны были выжить. У каждого было свое особое и весомое оправдание.

К моему (но не Лансера) удивлению я оказался чертовски искусным журнальным писателем. Я мог писать приключенческие и военные рассказы, рассказы про любовь с легким порно для ведущего журнала, легкие глупые кинообозрения и трезвые книжные обзоры. Или пойти по другому пути и написать восторженную рецензию, чтобы людям захотелось самим посмотреть или прочесть нечто столь хорошее. Я никогда не подписывался настоящим именем. Но я не стыдился, хотя знал, что это все шлак, и все-таки любил его. Я полюбил его потому, что за всю прежнюю жизнь не имел оснований гордиться никаким мастерством. Я был плохим солдатом, неудачливым игроком. У меня не было хобби, не было навыков работать руками. Я не умел чинить машину, не умел выращивать растения. Я плохо печатал на машинке и даже взятки на государственной службе брал не по первому классу. Конечно, я был художником, но тут нечем хвалиться. Это просто религия или хобби. А теперь я действительно стал мастером, стал искусным журналистом и полюбил эту профессию. Особенно после того, как впервые стал хорошо жить. Узаконенно.

Деньги за рассказы составляли в среднем четыреста долларов в месяц и вместе с моей работой в армейском резерве обеспечивали нам около двухсот баксов в неделю. И, словно работа вдохнула в меня новые силы, я обнаружил, что взялся за второй роман. Эдди Лансер тоже работал над новой книгой, и большую часть нашего рабочего времени мы говорили о своих романах, а не о журнальных статьях.

Наконец, мы так сошлись, что после шести месяцев внештатной работы он предложил мне вести в журнале колонку редактора. Но я не хотел терять две-три тысячи в месяц со взяток, которые все еще получал в армейском резерве. Взяточничество тянулось почти два года без каких-либо помех. Я теперь относился к нему так же, как Фрэнк и не думал, что когда-нибудь что-нибудь произойдет. К тому же, мне нравились возбуждение и интрига, связанные с воровством.

Моя жизнь пошла по счастливой колее. Писательская работа продвигалась успешно, и каждое воскресенье я брал Валли с детьми на прогулки на Лонг-Айленд, где строились семейные домики, и мы смотрели на образцы. Мы уже выбрали себе домик. Четыре спальни, две ванны и всего десятипроцентный аванс при цене двадцать шесть тысяч долларов с выплатой в течение двенадцати месяцев. Настало время попросить Эдди Лансера о небольшом одолжении.

— Я всегда любил Лас-Вегас, — сказал я Эдди. — Я хотел бы там побывать.

— Конечно, в любое время, — отвечал он. И распорядился насчет оплаты. Потом мы поговорили о цветных иллюстрациях к будущему очерку. Мы всегда обсуждали их вместе, так как обоих это веселило. Как обычно, Эдди предложил наконец блестящую идею. Ослепительная, минимально одетая девица в диком танце. Из ее пупка катятся игральные кости, складываясь в счастливые одиннадцать. На обложке будет написано: «Ловите удачу с девушками Лас-Вегаса».

Но прежде я должен был выполнить одно поручение. Это был лакомый кусочек: нужно было взять интервью у известнейшего американского писателя, Осано.

Эдди Лансер дал мне заказ для своего флагманского журнала «Эвридей Лайф». После этого я мог отправляться в Лас-Вегас.

Эдди Лансер считал Осано величайшим писателем Америки и испытывал слишком большой трепет, чтобы брать интервью самому. Я был единственным человеком в издательстве, относившимся к Осано спокойно, и не считал, что он так уж хорош. Я не доверял любому писателю-экстраверту. К тому же, Осано сто раз выступал по телевидению, был в жюри Каннского кинофестиваля, подвергался арестам за руководство маршами протеста. Ему было безразлично, против чего протестовали. И аннотировал все новые романы, написанные его друзьями.

Он шел по легкому пути. Его первый роман, опубликованный им в возрасте двадцати пяти лет, принес ему мировую известность. У него были богатые родители и диплом юриста из Иейльского университета. Он никогда не знал, что значит бороться за свое искусство. А главное, я посылал ему свой первый изданный роман, рассчитывая на рецензию, а он даже не уведомил о получении.

Когда я пошел брать у Осано интервью, его писательский арсенал сводился к заигрыванию с редакторами. Он все еще мог обеспечить книге шумный успех, критики еще громоздили ему восторженные отзывы. Но теперь он писал не беллетристику. Он не закончил ни одной художественной книги за последние десять лет.

Он работал над своим шедевром, длинным романом, который должен был стать величайшим после «Войны и мира». Все критики в этом соглашались. Осано тоже.

Одно издательство заплатило ему более ста тысяч аванса и десять лег спустя все еще оплакивало своп денежки и дожидалось книги. Тем временем он писал публицистические книги, которые некоторые критики объявляли лучшими, чем большинство его романов. Набрасывал их за пару месяцев и получал солидные гонорары. Но каждая новая книга продавалась хуже предыдущей. Он утомил своих читателей. Поэтому он наконец принял предложение стать главным редактором самого влиятельного воскресного книжного обозрения в стране.

Прежний редактор работал там двадцать лет. Парень с огромными заслугами. Все ученые степени, лучшие колледжи, интеллектуальная богатая семья. Класс. И всю жизнь жил не по правилам. Что сходило ему с рук, пока с возрастом он не сорвался с цепи. В одно прекрасное утро его застали с конторским мальчишкой за стопкой книг, воздвигнутых им до потолка, чтобы укрыть свой офис. Если бы конторский мальчишка был знаменитым англоязычным автором, возможно, ничего бы не случилось. И если бы книги, использованные для строительства стены, подверглись обозрению, было бы не так плохо. Но книги из стены никогда не дошли ни до читателей, ни до внештатных обозревателей. Поэтому он был уволен в отставку.

При Осано менеджмент был полностью удовлетворен. Осано всю дорогу действовал по правилам. Он любил женщин всех размеров и фигур, и любого возраста. Он трахался столь же увлеченно, как наркоман колется. В дни, когда Осано не получал удовлетворения, он приходил в неистовство. Но при этом он не был эксгибиционистом. Он всегда запирал дверь офиса. Иногда с молодой литературоведкой. Иногда с телкой из большого света, считавшей его величайшим из ныне живущих американских писателей. Или с гибнущей от голода романисткой, нуждавшейся в материалах для обозрения, чтобы воссоединить свои тело, душу и эго. Он бесстыдно пользовался положением редактора, мировой славой романиста и, что особенно ему помогало, претензиями на Нобелевскую премию по литературе. Он говорил, что именно Нобелевская прения позволяет ему заполучить действительно интеллектуальных дам. И в последние три года он организовал яростную компанию за нобелевку при помощи всех своих литературных друзей. Он мог показывать дамам статьи в солидных ежеквартальных изданиях, настойчиво требовавшие дать ему премию.

Как это ни удивительно, Осано не гордился собственными физическими достоинствами и личным магнетизмом. Он хорошо одевался, тратил на костюмы большие деньги, но на самом деле не был физически привлекательным. Лицо его было несимметрично костлявым, а глаза бегающими, бледно-зелеными. Но он ставил на свою пульсирующую жизненность, притягивавшую людей. Конечно, большая доля его славы основывалась не на литературных достижениях, а на персональности, включая быстрый изощренный ум, привлекавший мужчин так же, как женщин.

Но женщины были от него без ума: красотки из колледжа, начитанные матроны из общества, активистки Женского Освобождения, проклинавшие его, а затем пытавшиеся его заполучить, чтобы, как они говорили, сотворить над ним то, что мужчины делали с женщинами в Дни Победы. Одним из его приемов было обращение к женщинам в своих книгах.

Мне никогда не нравилось то, что он пишет, и я не ожидал, что он понравится мне сам. Работа и есть человек. Если только она не оказывается неподлинной. В конце концов, есть некоторые сострадательные доктора, любопытные учителя, честные юристы, идеалистичные политики, добродетельные женщины, здравомыслящие актеры, мудрые писатели. И вот, Осано, несмотря на свой скандальный стиль — основу своей работы — в действительности оказался прекрасным собеседником и вовсе не утомлял своими разговорами, даже рассуждая о собственных произведениях.

Как редактор книжного обозрения он располагал целой империей. Две секретарши. Двадцать штатных рецензентов. И огромный резерв внештатных критиков, от известных авторов до нищих поэтов, неудавшихся романистов, профессоров колледжей и доморощенных интеллектуалов. Он всеми пользовался и всех ненавидел. И он управлял обозрением, как лунатик.

За первую страницу воскресного обозрения автор может убить. Осано это знал. Издавая книгу, он автоматически получал первую страницу во всех книжных обозрениях страны. Но он ненавидел большинство беллетристов, он ревновал к ним. Или же у него был зуб на издателя книги. Поэтому он добывал биографию Наполеона или Екатерины Великой, написанную маститым профессором, и помещал на первую страницу рецензию на нее. И книга, и обзор обычно были равно неудобочитаемы, но Осано был счастлив, что всех взбесил.

Когда я впервые увидел Осано, он подстраивал жизнь под литературные партии, сплетни, общественные образы, которые ранее создал. Он исполнял передо мной роль великого писателя с природным вкусом. И он обладал данными, чтобы соответствовать легенде.

Я отправился в Хэмптонс, где Осано снимал летний домик, и нашел его обустроившимся (его словечко) подобно старому султану. К пятидесяти годам у него было шестеро детей от четырех браков. Он был одет в голубые теннисные шорты и голубую теннисную куртку, скроенные специальным образом, чтобы скрыть его вздувшийся живот. Лицо уже имело острое выражение, как и подобало следующему лауреату Нобелевской премии по литературе. В нем была естественная мягкость, если не смотреть в его злые зеленые глаза. Сегодня он был добр. Так как возглавлял самое влиятельное литературное обозрение, ему с предельной преданностью целовали жопу за всякую публикацию. Он не знал, что я готов его убить потому, что я — писатель-неудачник с одним изданным и провалившимся романом и другим, дававшимся с великим трудом. Конечно, сам он написал один превосходный, почти великий роман. Но все остальное им написанное было дерьмом, и если бы «Эвридей Лайф» позволил, я бы показал миру, из чего на самом деле состоит этот парень.

Я написал нормальную статью, где вывел его на чистую воду. Но Эдди Лансер отверг ее. Они хотели нажить на Осано политический капитал, но не злить его. Так что день интервью был прожит мной зря. Впрочем на самом деле нет, потому что два года спустя Осано позвонил мне и предложил работать у него помощником в новом большом литературном обозрении. Осано запомнил меня, прочел материал, отвергнутый журналом, и оценил по достоинству, по крайней мере, так он заявил. Сказал, что я хороший писатель, и что мне в его произведениях нравится то же, что ему самому.

В этот первый день мы сидели у него в саду и смотрели, как его дети играют в теннис. Я должен сразу же сказать, что он действительно любил своих детей и прекрасно к ним относился. Возможно, потому, что он сам был в большой степени ребенком. Я заговорил с ним о женщинах, о Женском Освобождении и о сексе. Он рассуждал очень забавно. Хотя в своих работах он всегда был великим левым, но мог выражаться, как техасский шовинист. Говоря о любви, он сказал, что когда влюблялся в девушку, то всегда переставал ревновать свою жену. Потом он с глубокомыслием писателя и государственного мужа заявил:

— Никому не дозволяется ревновать более одной женщины одновременно, если он не пуэрториканец.

Он чувствовал, что может шутить над пуэрториканцами, поскольку его радикальная репутация была непоколебимой.

Вышла экономка, чтобы прикрикнуть на детей, заспоривших, кому играть на корте. Она выглядела достаточно авторитетной и достаточно расположенной к детям, как будто была их матерью. Для своих лет, приближавшихся к возрасту Осано, она выглядела миловидно. Это удивило меня. Особенно когда она одарила нас обоих презрительным взглядом, возвращаясь в дом.

Я разговорился с ним о женщинах, что было легко сделать. Он принял циничный тон, всегда убедительный, если вы не увлечены конкретной дамой. Он говорил очень авторитетно, как и подобает писателю, о котором распускали больше сплетен, чем о любом романисте после Хемингуэя.

— Знаешь что, мальчик, — разглагольствовал он, — любовь подобна красному игрушечному фургончику, который тебе подарили на Рождество или на шесть лет. Ты с ним безумно счастлив и не можешь отойти от него. Но рано или поздно колеса отлетают. Тогда ты оставляешь его в углу и забываешь о нем. Влюбиться — великая вещь. Быть влюбленным — катастрофа.

Я осторожно и с должным уважением спросил:

— А женщины, по-вашему, чувствуют так же, если претендуют на равные права с мужчинами?

Он быстро взглянул на меня удивительно зелеными глазами.

— Деятельницы Женского Освобождения считают, что мы обладаем властью и контролем над их жизнями. Это так же глупо, как считать женщин более сексуальными, чем мужчин. Женщины трахнутся с любым, в любое время, в любом месте, если только не боятся разговоров. Женское Освобождение ковыряется в доле процента мужчин, обладающих властью. А эти парни не мужчины. Они даже не люди. Вот чье место хотят занять женщины. Они не знают, что надо стать убийцей, чтобы туда добраться.

Я перебил.

— Вы — один из таких людей.

Осано кивнул.

— Да. И метафорически я должен был убить. То, что женщина получит, мужчина имеет. Всякое дерьмо, язвы и сердечные приступы. Плюс множество дерьмовых дел, которые мужчины терпеть не могут делать. Но я всецело за равенство. Послушай, я должен платить алименты четверым здоровым телкам, которые сами могут зарабатывать на жизнь. Все потому, что они не равны.

— Ваши связи с женщинами почти так же известны, как ваши книги, — сказал я. Как вы относитесь к женщинам?

Осано ухмыльнулся.

— Вас не интересует, как я пишу книги.

Я уклончиво ответил:

— Ваши книги говорят сами за себя.

Он снова долго и задумчиво посмотрел на меня, а затем продолжил.

— Никогда не обращайся с женщинами слишком хорошо. Женщины липнут к пьяницам, игрокам, сутенерам. Они не переносят приятных, хороших парней. Знаешь почему? Они утомляются. Они не хотят счастья. Это утомительно.

— Признаете ли вы верность? — спросил я.

— Конечно. Быть влюбленным — значит сделать другое лицо центральной вещью в твоей жизни. Когда этого больше нет, нет и любви. Тогда это нечто другое. Возможно, нечто лучшее, более практичное. Любовь по существу нечестное, нестабильное, параноидальное отношение. Мужчины при этом хуже, чем женщины. Женщина может сто раз трахнуться и ни разу ничего не почувствовать, а мужчина ставит ей это в вину. Но правда и в том, что первый шаг вниз — когда она не хочет трахаться, а ты хочешь. И этому нет оправдания. Не верь головным болям. И прочей чепухе. Когда телка отворачивается от тебя в постели, все кончено. Ищи замену. Не принимай извинений.

Я спросил его о женщинах, у которых может быть до десяти оргазмов на один мужской. Он отмел этот вопрос.

— Женщины не похожи на мужчин, — сказал он. — Для них это мелочь. Не то, что для парня. Парни действительно разбивают себе яйцами мозги. Фрейд был близок к этому, но не поймал. Мужчины действительно трахаются. Женщины — нет.

Он, конечно, сам этому полностью не верил, но я понял, что он хочет сказать. Преувеличение было в его стиле.

Я переключил его на вертолеты. У него была теория, что через двадцать лет автомобили забросят, и у каждого будет собственный летательный аппарат. Требовались лишь некоторые технические нововведения. Как в свое время газ и тормоз в автомобиле позволили каждой женщине сесть за руль и отодвинули железные дороги.

— Да, — подтвердил он, — это очевидно.

Так же очевидно было то, что этим утром он зациклился на женщинах. Поэтому он переключился обратно.

— Молодые парни сегодня на правильном пути. Они говорят своим телкам: конечно, можешь трахаться с кем угодно, я все равно люблю тебя. Вот такая ахинея.

Я заметил, как экономка шлепнула кого-то из малышей. Я сказал:

— Вы даете экономке много власти.

Возможно, что он рассказал мне правду, всю историю о своей экономке, просто чтобы подколоть меня.

— Она была моей первой женой, — сказал он. — Она мать трех моих старших детей.

Он рассмеялся, увидев выражение моего лица.

— Нет; я не сплю с ней. И мы отлично ладим. Я плачу ей прекрасное содержание, но не алименты. Она — единственная из жен, которой я не плачу алименты.

Очевидно, он хотел, чтобы я спросил, почему. Я так и сделал.

— Потому, что когда я написал свою первую книгу и разбогател, это вскружило ей голову. Она ревновала меня к славе и вниманию. Она сама хотела внимания. И вот один из моих поклонников заметил ее, и она за него взялась. Она была на пять лет его старше, но всегда была сексуальной бабой. Она и вправду влюбилась, я это признаю. Но она не понимала, что он-то с ней трахается просто чтобы унизить великого романиста Осано. И вот, она потребовала развода и половины денег, которые я заработал на книге. Я отнесся к этому нормально. Она хотела забрать детей, но я не желал, чтобы мои дети увивались вокруг типа, в которого она влюбилась. Поэтому я сказал, что когда она выйдет замуж, то получит детей. И вот, он пачкал ей мозги два года и профукал все ее денежки. Она позабыла о детях. Она снова была молодой бабой. Конечно, она часто приходила повидаться с ними, но была слишком занята путешествиями по миру на мои денежки и жеванием члена молодого парня. Когда деньги кончились, она забеспокоилась, вернулась и захотела детей. Но теперь у нее не было повода. Она не видела их два года. Устроила большую сцену, как она не может без них жить, и я предоставил ей работу в качестве экономки.

Я холодно заметил:

— Это, возможно, худшее из всего, что я слышал.

Удивительные зеленые глаза на мгновение сверкнули. Но потом он улыбнулся и задумчиво сказал:

— Полагаю, что так оно и смотрится. Но поставь себя на мое место. Я люблю, чтобы мои дети были со мной. Как отец может не иметь детей? Что это за дурь? Ты знаешь, что мужчины никогда не смогут оправиться от такой дури? Жена утомляется замужеством, поэтому мужчины теряют детей. И мужчины это сносят потому, что им зажимают яйца. Ну вот, а я не стал это сносить. Я сохранил детей и сразу же женился снова. А когда следующая жена начала выступать, я избавился и от нее тоже.

Я тихо спросил:

— А как насчет детей? Как они относятся к тому, что их мать работает экономкой?

Зеленые глаза снова вспыхнули.

— А, плевать. Я не унижаю ее. Она экономка только среди моих бывших жен; в других отношениях она больше похожа на приходящую гувернантку. У нее есть свой дом. Я ее домовладелец. Знаешь, я уже думал над тем, чтобы дать ей побольше денег, купить дом и сделать ее независимой. Но она такая же сумасшедшая, как и все они. Она снова стала несносна. Она все спустит. Все бы ничего, но это прибавит хлопот, а мне надо писать книги. Поэтому я управляю ею посредством денег. Ей со мной прекрасно живется. И она знает, что если выйдет из колеи, то сядет на жопу и должна будет собственными трудами зарабатывать на жизнь. Это срабатывает.

— А может быть, вы просто настроены против женщин? — спросил я, улыбаясь.

Он засмеялся.

— Вы говорите это тому, кто был женат четыре раза, так что я даже не обязан это отрицать. Но ладно. Я действительно представляю анти-Женское Освобождение, но только в одном смысле. Потому что именно сейчас большинство женщин полны дерьма. Возможно, это не их вина. Послушай, если какая-нибудь телка не пожелает трахаться два дня подряд, избавься от нее. Если ее не надо везти в больницу на скорой помощи. Даже если у нее сорок швов на лобке. Мне плевать, нравится ей это или нет. Иногда мне самому это не нравится, но я должен этим заниматься. Если ты кого-то любишь, то должен выебать до ушей. Я не знаю, зачем я продолжаю жениться. Я поклялся, что не буду больше этого делать, но меня всегда берут врасплох. Я всегда верю, что их делает несчастными не брак. В них столько дерьма.

— Если создать соответствующие условия, не думаете ли вы, что женщины могут стать равными мужчинам?

Осано покачал головой.

— Они хуже мужчин забывают о своем возрасте. У пятидесятилетнего парня может быть много молодых телок. Пятидесятилетняя телка находит это неудобным. Конечно, получив политическую власть, они проведут закон, чтобы мужчина в возрасте сорока или пятидесяти подвергался операции, чтобы выглядеть старше, и таким образом добьются равенства. Вот как работает демократия. Это тоже дерьмо. Слушай, женщинам хорошо. Им нечего жаловаться.

В прежние дни они и не знали, что имеют общие права. Их нельзя было прогнать, как бы гнусно они ни действовали: в постели, на кухне. И кто получал удовольствие от жены через пару лет? А теперь они хотят равенства. Мне не добраться до них. Я бы показал им равенство. Я знаю, о чем говорю: я был женат четыре раза. И это стоило мне всех денег, которые я заработал.

Осано действительно ненавидел женщин в этот день. Месяцем позже я прочел в воскресной газете, что он женился в пятый раз на актрисе из небольшого театра. Она была вдвое моложе него. Вот такой здравый смысл у американского властителя дум. Я никогда не думал, что когда-нибудь буду на него работать и останусь при кем до его смерти, по чудесному стечению обстоятельств заставшей его холостым, но все-таки влюбленным в женщину. В женщин.

Я понял в тот день, несмотря на все дерьмо: он был помешан на женщинах. Эта была его слабость, и он ненавидел ее.

Глава 13

Наконец, я был готов к поездке в Лас-Вегас, чтобы снова встретиться с Калли. Это будет впервые за три года, три года спустя после того, как Джордан застрелился у себя в номере, выиграв четыреста тысяч долларов.

Мы с Калли поддерживали связь. Он звонил пару раз в месяц и присылал рождественские подарки мне, жене и детям. Я понимал, что подарки происходили из магазина отеля Занаду, где, как я знал, он получал их за небольшую долю продажной цены, а то и за бесплатно, что можно было предположить, зная Калли. Но тем не менее, это было мило с его стороны. Я рассказал Дженел про Калли, но никогда не рассказывал про Джордана.

Я знал, что у Калли в отеле высокий пост, так как его секретарша отвечала по телефону: «Помощник директора». И я удивлялся, как ему удалось за несколько лет взобраться так высоко. Судя по телефонным разговорам, у него изменились и голос, и манера говорить; он теперь говорил пониженным тоном, был теплее, искреннее, вежливее. Артист, взявшийся за другую роль. По телефону он вел легкую беседу и сплетничал о больших выигрышах и проигрышах, рассказывал забавные истории о типах, проживавших в отеле. Но никогда ничего о себе. Иногда кто-нибудь из нас вспоминал о Джордане, обычно к концу разговора, или, возможно, наоборот, упоминание о Джордане вело к окончанию разговора. Он был нашим камнем преткновения.

Валли собрала мой чемодан. Я ехал на уик-энд и должен был пропустить только один день работы в армейском резерве. А в отдаленном будущем, которое я предчувствовал, буду оправдывать свою поездку в Вегас журнальным очерком.

Пока Валли паковала мои вещи, дети были в кроватях, потому что я уезжал рано утром. Она слегка улыбнулась мне.

— Господи, так было ужасно, когда ты уехал в прошлый раз. Я думала, что ты не вернешься.

— Мне тогда необходимо было уехать, — сказал я. — Дела были очень плохи.

— С тех пор все изменилось, — задумчиво сказала Валли. — Три года назад у нас совсем не было денег. Мы так сидели на мели, что мне пришлось просить денег у отца, и я боялась, что ты об этом узнаешь. А ты вел себя так, как будто больше не любишь меня. Та поездка все изменила. Ты вернулся другим. Ты больше на меня не злился и стал терпеливее относиться к детям. И начал работать в журналах.

Я улыбнулся ей.

— Вспомни, вернулся победителем. Несколько лишних тысяч. Возможно, если бы я вернулся проигравшим, это была бы уже совсем другая история.

Валли захлопнула чемодан.

— Нет, — сказала она. — Ты вернулся другим. Тебе стало лучше, лучше со мной и с детьми.

— Я понял, чего мне недоставало, — сказал я.

— О да, — сказала она. — С этими смазливыми шлюшками в Вегасе.

— Они слишком дорого стоили, — возразил я. — А мне деньги нужны были для игры.

Я валял дурака, но в этом была доля серьезности. Если бы я сказал ей правду, что никогда не смотрел на других женщин, она не поверила бы мне. Но я мог привести хорошие аргументы: настолько чувствовал вину за то, что я такой никчемный муж и отец, который ничего не мог дать семье, не мог обеспечить им приличное существование, что мне не под силу было усугублять вину еще и неверностью. И основополагающий факт сводился к тому, что мы прекрасно себя чувствовали вместе в постели. Она была пределом моих желаний, она была идеальна для меня. Я думал, что создан для нее.

— Ты собираешься сегодня работать? — спросила она. На самом деле хотела узнать, собираемся ли мы сначала заняться любовью, чтобы успеть к этому подготовиться. Потом я обычно вставал, чтобы работать над романом, а она так крепко засыпала, что не шевелилась до самого утра. Она любила поспать. У меня и это не получалось.

— Да, — сказал я. — Я хочу поработать. Во всяком случае, я слишком взволнован перед поездкой, чтобы заснуть.

Было около полуночи, но она пошла на кухню, чтобы сварить мне кофе и сделать бутерброды. Я обычно работал до трех или четырех часов ночи, да и потом бодрствовал, пока она не вставала.

Наихудшая сторона писательства, по крайней мере, для меня, когда мне хорошо работалось, — это неспособность спать. Лежа в кровати, я не мог отключить свой мозг, продолжавший работать над романом. Когда я лежал в темноте, персонажи представали передо мной так живо, что я забывал про жену и про детей, и про обыденную жизнь. Но сегодня ночью у меня была другая, менее литературная причина. Мне хотелось, чтобы Валли уснула, так как мне надо достать деньги от взяток из тайника.

Я достал свою старую спортивную куртку «Лас-Вегас Виннер» из дальнего угла кладовки в спальне, которую ни разу не надевал с тех пор, как вернулся домой из Лас-Вегаса три года назад. Ее яркие цвета потускнели во мраке кладовки, но она все еще выглядела нарядной. Надев ее, я вышел на кухню. Валли бросила на нее взгляд и сказала:

— Мерлин, ты ведь не собираешься ее носить?

— Это моя счастливая куртка, — сказал я. — Кроме того, в ней удобно лететь в самолете.

Я знал, что Валли спрятала ее в кладовку, чтобы она не попадалась мне на глаза, и я не вздумал ее носить. Она не осмелилась ее выкинуть. Теперь куртка пригодилась.

Валли вздохнула.

— Ты такой суеверный.

Она была неправа. Я редко бывал суеверен, хотя и считал себя волшебником, но это не одно и то же.

После того, как Валли поцеловала меня на ночь и пошла спать, я выпил кофе и стал просматривать рукопись, которую вынес со стола из спальни, редактировал ее около часа, потом заглянул в спальню и увидел, что Валли крепко спит. Я слегка поцеловал ее. Она не шевельнулась. Мне нравилось, как она целует меня на ночь. Простой, обязательный поцелуй жены, казалось, отгораживал нас от одиночества и предательства внешнего мира. И часто лежа в постели в часы раннего утра, когда Валли спала, а мне не спалось, я слегка целовал ее в губы, надеясь, что она проснется, и я почувствую себя менее одиноким, занявшись любовью. Но на сейчас это был иудин поцелуй, частично продиктованный чувством, но в действительности — чтобы убедиться, что она не проснется, когда я буду раскапывать спрятанные деньги.

Я закрыл дверь спальни и подошел к кладовке в прихожей, где хранился большой сундук с моими старыми бумагами, копиями моего романа и исходной рукописью книги, над ней я трудился пять лет и она мне принесла три тысячи долларов. Там было огромное количество набросков, черновиков и копий, которые, как я когда-то надеялся, принесут мне богатство, известность и почет. Я докопался до большой красноватой перевязанной папки, я вытащил ее и вынес на кухню. Прихлебывая кофе, я считал деньги. Немногим больше сорока тысяч долларов. В последнее время деньги шли очень быстро. Я стал лидером среди взяточников и приобрел богатых и доверявших мне клиентов. Двадцатки, около семи тысяч долларов, я оставил в папке. Сотенными было тридцать три тысячи. Положив их в пять больших конвертов, я рассовал конверты по карманам куртки «Вегас Виннер», застегнул карманы и повесил куртку на спинку стула.

Утром, когда Валли обнимет меня на прощание, она, возможно, почувствует что-то в карманах. Придется сказать ей, что это наброски очерка, которые я беру с собой в Вегас.

Глава 14

Когда я сошел с самолета, Калли ждал меня у дверей аэровокзала. Аэропорт все еще был таким маленьким, что мне пришлось идти от самолета пешком, но уже строилось новое крыло вокзала — Вегас рос. И Калли тоже.

Он изменился: стал выше и стройней, был превосходно одет. На нем были костюм от Сая Девора и спортивная рубашка. Я удивился, когда он обнял меня и сказал:

— Все тот же старина Мерлин.

Он посмеялся, увидев спортивную куртку «Вегас Виннер» и заявил, что мне надо избавиться от нее.

Для меня был приготовлен в отеле большой номер с баром, набитым выпивкой, и цветами на столах.

— У тебя, должно быть, много резервов? — спросил я.

— У меня дела идут хорошо, — сказал Калли. — Я бросил играть. Я теперь по другую сторону столов. Ты же знаешь.

— Да, — сказал я. Меня позабавило, насколько Калли переменился. Я не знал, можно ли следовать моему первоначальному плану и довериться ему. За три года он мог измениться. И в конце концов, мы были знакомы только в продолжение нескольких недель.

Но когда мы выпивали, он искренне поинтересовался; вспоминаю ли я о Джордане?

— Все время, — отвечал я.

— Бедняга Джордан, — сказал Калли. — Он ушел, выиграв четыреста тысяч. Вот что заставило меня прекратить играть. И знаешь, с тех пор, как он умер, мне неслыханно везло. Если бы я правильно разложил карты, то мог бы стать первым человеком в отеле.

— Не ври, — сказал я. — А как же Гроунвельт?

— Я у него первый номер, — сказал Калли. — Он доверяет мне множество вещей, доверяет так, как я доверяю тебе. Кстати, раз уж об этом зашла речь, мне требуется помощник. В любое время, когда захочешь переехать с семьей в Вегас, ты получишь хорошую работу вместе со мной.

— Спасибо, — поблагодарил я. Я был действительно тронут, но в то же время, сомневался в природе его чувств ко мне. Я знал, что он не заботится о людях просто так, сказал:

— Насчет работы я не могу тебе сейчас ответить. Но я приехал сюда с просьбой. Если ты не сможешь помочь мне, я пойму. Ответь мне прямо, и как бы ты ни ответил, мы отлично проведем вместе пару дней.

— Ты получишь все, — сказал Калли, — что бы это ни было.

Я засмеялся.

— Подожди, пока не услышишь.

На мгновение Калли рассердился.

— Мне плевать, о чем речь. Ты получишь это. Если это в моих силах, ты это получишь.

Я рассказал ему про свои дела, о взятках и что у меня с собой в куртке тридцать три тысячи, которые нужно припрятать на случай, если дело лопнет. Калли внимательно слушал, глядя мне в лицо. Потом широко улыбнулся.

— Какого черта ты улыбаешься? — спросил я.

Калли засмеялся.

— Ты начал, как будто исповедуешься священнику в убийстве. Да ведь то, чем ты занимаешься, делает всякий, у кого есть возможность. Но должен признать, что я удивлен. Не могу представить, как ты говоришь парню, что ему придется раскошелиться.

Я почувствовал, что краснею.

— Я никогда ни у кого не спрашивал денег. Они всегда сами ко мне приходили. И я никогда не беру деньги сразу. После того, как я их устрою, они могут заплатить, что обещали, или надуть меня. Мне плевать. — Я ухмыльнулся. — Я мелкий пройдоха, а не мошенник.

— Вот что, — сказал Калли. — Во-первых, я думаю, что ты чересчур беспокоишься. Это дело, видимо, может продолжаться неопределенно долго. И даже если оно лопнет, худшее, что может с тобой произойти, это потеря работы и условный срок. Но ты прав, деньги твои надо где-то припрятать. Власти — это настоящие волкодавы, и если они найдут их, то отберут.

Меня заинтересовала первая часть из того, что он сказал. Я боялся, что сяду в тюрьму, а Валли с детьми останется без меня. Вот почему я все скрывал от своей жены. Я не хотел, чтобы она беспокоилась, а также не хотел упасть в ее глазах. Она представляла меня себе как чистого, неиспорченного художника.

— Почему ты думаешь, что меня не посадят, если поймают? — спросил я Калли.

— Это не тяжкое преступление, — сказал Калли. — Ты ведь не ограбил банк и не убил какого-нибудь несчастного владельца магазина, и не обманул вдову. Ты просто брал деньги с молодых бездельников, которые пытались извернуться и сократить срок службы в армии. Господи, в это трудно поверить. Парни платят, чтобы вступить в армию. Никто этому не поверит. Присяжные будут хохотать до упаду.

— Да, мне это тоже кажется забавным, — сказал я.

Калли внезапно принял деловой тон.

— Ладно, скажи, что от меня сейчас требуется. Все будет сделано. И если власти тебя прижмут к ногтю, обещай, что сразу же мне позвонишь. Я тебя вытащу. Договорились? — Он с симпатией улыбнулся мне.

Я изложил ему свой план. Я собирался обращать свои наличные в фишки по тысяче долларов за раз и играть по маленькой. Я буду этим заниматься во всех казино Вегаса, а потом просто возьму квитанции и оставлю деньги у кассиров как игровой кредит. ФБР никогда не придет в голову заглядывать в казино. А расписки я мог бы оставить у Калли и брать, когда потребуются деньги.

Калли улыбнулся мне.

— Почему ты не хочешь отдать мне свои деньги на хранение? Ты не доверяешь мне?

Я знал, что он дурачится, но отвечал серьезно.

— Я думал об этом. Но если с тобой что-нибудь случится? Вроде авиакатастрофы? Или ты здесь выйдешь из игры? Сейчас я тебе доверяюсь. Но откуда мне знать, что придет тебе в голову завтра или на следующий год?

Калли понимающе кивнул. Потом спросил:

— Как насчет твоего брата Арти? Вы так близки. Не может ли он хранить твои деньги?

— Я не могу попросить его об этом, — сказал я.

Калли снова кивнул.

— Да, я так и предполагал. Он слишком порядочен, да?

— Да, — сказал я. Я не хотел вдаваться в объяснения. — Что плохого в моем плане?

Калли встал и начал ходить по комнате.

— Он неплох, — сказал он. — Но тебе не стоит открывать кредиты во всех казино. Это будет выглядеть подозрительным. Особенно если деньги останутся на долгое время. Это совсем подозрительно. Люди оставляют деньги в кассе пока не проиграются или пока не уедут из Вегаса. Вот что тебе надо сделать. Покупай во всех казино фишки, только выписывай на них чеки в нашей кассе. Обращай по нескольку тысяч три-четыре раза в день и бери расписку. Так все твои расписки на наличные будут в нашей кассе. И если власти сунут нос в отель или пришлют запрос, они нарвутся на меня. А я тебя прикрою.

Я забеспокоился о нем.

— А ты не впутаешься в историю?

Калли терпеливо вздохнул.

— Я все время занимаюсь такими вещами. Мы получаем множество запросов от налоговой инспекции. О том, кто сколько проиграл. Просто я пошлю им старые записи. Они никак не смогут меня проверить. Я гарантирую, чтобы интересующие их записи не существовали.

— Господи, — сказал я. — Я не хочу, чтобы исчезла моя кассовая запись. Я тогда не смогу получить по своим квитанциям.

— Да ну, Мерлин, — засмеялся Калли. — Ты всего лишь мелкий взяточник. Власти не будут тут за тобой гоняться с толпой аудиторов. Они пришлют письмо или повестку. Кстати, и это им никогда не придет в голову. Или взгляни с другой стороны. Если ты истратишь свои деньги, и они обнаружат, что твой доход превзошел заработок, ты можешь сказать, что выиграл. Они на смогут доказать обратное.

— А я не смогу доказать, что выиграл, — сказал я.

— Сможешь, — твердо сказал Калли. — Я это засвидетельствую, и босс зала, и крупье. Что тебе невероятно везло в кости. Так что не беспокойся об этом деле, как бы оно ни обернулось. Единственная проблема для тебя — где спрятать квитанции из кассы казино.

Мы оба некоторое время размышляли над этим. Потом Калли нашел выход.

— У тебя есть адвокат? — поинтересовался он.

— Нет, — сказал я. — Но у моего брата Арти есть друг-юрист.

— Напиши завещание, — предложил Калли. — В завещании укажи, что у тебя есть вклад в этом отеле на сумму тридцать три тысячи долларов, и ты оставляешь его жене. Нет, не надо юриста твоего брата. Мы воспользуемся услугами моего знакомого юриста, здесь, в Вегасе. Потом юрист перешлет твою копию завещания Арти в специальном запечатанном конверте. Скажи Арти, чтобы он не вскрывал его. Тогда он ничего не узнает. Ты должен только сказать ему, чтобы он не вскрывал конверт, но хранил его. Юрист тоже напишет об этом в сопроводительном письме. У Арти не будет причин для неприятностей. И он ничего не будет знать. Ты только придумай, зачем тебе нужно, чтобы у него хранилось завещание.

— Арти не будет спрашивать меня об этом, — сказал я. — Он просто сделает, что требуется, и не станет задавать вопросов.

— Тебе достался хороший брат, — сказал Калли. — Но что ты будешь делать с квитанциями? Власти вычислят банковский сейф, если ты остановишься на этом варианте. Почему бы тебе не спрятать их среди старых рукописей, как ты это делал с наличными? Даже если они добудут ордер на обыск, то никогда не заметят эти кусочки бумаги.

— Я не могу пойти на такой риск, — сказал я. — Мне страшно за квитанции. Что будет, если я их потеряю?

Калли не понял или сделал вид, что не понял.

— Мы сохраним записи в учетной книге, — сказал он. — Ты просто подпишешь расписку, что потерял квитанции, когда будешь получать деньги.

Конечно, он знал, что я собираюсь делать. Что я порву квитанции, но ему об этом не скажу, чтобы он не был уверен и не мог уничтожить записи в учетной книге казино о моих деньгах. Это означало, что я не всецело доверял ему, но он отнесся к этому с легкостью.

Калли предложил:

— Сегодня вечером тебя ждет большой обед с подружками. Две милейших дамочки из шоу.

— Мне не нужна женщина, — сказал я.

Калли был поражен.

— Ты еще не устал трахаться с женой? За столько-то лет?

— Нет, — ответил я. — Я не устал.

— Ты думаешь, что будешь верен ей всю жизнь? — удивился Калли.

— Да, — сказал я, смеясь.

Калли покачал головой, тоже засмеявшись.

— Тогда ты и вправду волшебник Мерлин.

— Так и есть, — сказал я.

Обедать мы пошли вдвоем. Потом Калли обошел со мной все казино Вегаса, и я скупал фишки тысячедолларовыми наборами. Моя спортивная куртка Вегас Виннер пригодилась. В разных казино мы выпивали с боссами залов, сменными управляющими и девушками из шоу. Все они обращались к Калли как к важной персоне, и у всех было что рассказать о Вегасе. Было весело. Вернувшись в Западу, я сдал фишки в кассу и получил квитанцию на пятнадцать тысяч долларов. Я сунул ее в бумажник. За весь вечер я не сделал ни ставки. Калли опекал меня.

— Мне нужно немножко поиграть, — сказал я.

Калли заговорщически улыбнулся.

— Конечно, конечно. Как только проиграешь пятьсот баксов, я тебе задам.

За столом для игры в кости я вытащил пять стодолларовых банкнот, обменял их на фишки. Делал пятидолларовые ставки на все числа, я выигрывал и проигрывал. Я пошел старыми игровыми путями от костей к блэкджеку и рулетке. Легкая сонная игра по маленькой, выигрыши и проигрыши. В час ночи я полез в карман, достал две тысячи долларов и докупил фишек. Калли промолчал.

Положив фишки в карман куртки, подошел к кассе и обменял их еще на одну квитанцию. Облокотившись на пустой стол для костей, Калли наблюдал за мной.

Он одобрительно кивнул.

— Значит, ты их сберег, — сказал он одобрительно.

— Волшебник Мерлин, — сказал я. — Не то что ваши невезучие дегенерировавшие игроки.

И это было правдой. Я уже не испытывал прежнего возбуждения. Не было надобности суетиться. Я имел достаточно денег, чтобы купить семье дом и открыть счет в банке. У меня были хорошие источники дохода. Я снова был счастлив, любил свою жену и работал над романом. Игра была развлечением, вот и все. Я потерял только двести баксов за весь вечер.

Калли отвел меня в кафе на ночной стакан молока с гамбургерами.

— Днем я буду работать, — сказал он. — Могу я быть уверен, что ты не будешь играть?

— Не беспокойся, — сказал я. — Я буду занят обращением наличности в фишки и буду бегать по всему городу. Я спущусь до пятисотдолларовых партий, чтобы не так было заметно.

— Хорошая мысль, — одобрил Калли. — В этом городе больше агентов ФБР, чем деловых людей.

Он на мгновение замолчал.

— Ты уверен, что не хочешь никого в постель? У меня есть несколько красоток. — Он взялся за один из телефонов, стоявших у нас в кабинете.

— Я слишком устал, — сказал я. И это было правдой. В Вегасе было за час ночи, но по нью-йоркскому времени — четыре часа, а я все еще жил по нью-йоркскому времени.

— Если что-нибудь понадобится, приходи ко мне в офис, — сказал он. — Даже просто если захочешь убить время и потрепаться.

— Хорошо, зайду, — сказал я.

На следующий день я проснулся около полудня и позвонил Валли. Никто не отвечал. Было три часа дня по нью-йоркскому времени, суббота. Валли, возможно, повезла детей к отцу с матерью на Лонг-Айленд. Позвонив туда, я попал на ее отца. Он с подозрением задал несколько вопросов по поводу моих дел в Вегасе. Я объяснил, что собираю материал для очерка. Похоже, он не поверил, но к телефону наконец подошла Валли. Я сказал ей, что прилечу домой в понедельник и возьму в аэропорту такси.

Мы вели обычный дурацкий разговор мужа с женой. Я ненавидел телефон и сказал ей, что не буду больше звонить, так это только трата времени и денег, и она согласилась. Я знал, что она проведет у родителей и следующий день, и не хотел туда звонить. И понял также, что сердит на нее за то, что она к ним поехала. Инфантильная ревность. Валли и дети — это моя семья. Они принадлежали мне; это все, что у меня есть, не считая Арти. И я не хотел делиться ими с дедушкой и бабушкой. Понятно, что это глупо, но все-таки я собирался больше не звонить. Какого черта, оставалось всего два дня, да она и сама могла всегда мне позвонить.

День я провел, бродя по казино на Стрипе и обменивая там наличные на фишки по двести — триста долларов. Прежде чем перейти в другое казино, я понечножку играл. Мне нравился сухой горящий жар Вегаса. Я переходил из казино в казино. В конце дня я поел в отеле Сэндз. За соседним столиком подкреплялись перед выходом на работу миловидные шлюшки. Они были молоды и в превосходном настроении. Одна парочка была в костюмах для верховой езды. Они смеялись и щебетали, как подростки, не обращая никакого внимания, и я делал вид, что не смотрю на них. Но сам прислушивался к их разговору. Однажды они упомянули имя Калли.

Я взял такси обратно в Занаду. Таксисты Вегаса отзывчивы и дружелюбны. Этот спросил меня, не хочу ли я поразвлечься, и я ответил, что нет. Когда я выходил из такси, он пожелал мне приятного дня и порекомендовал ресторан с хорошей китайской кухней.

В Занаду я обменял фишки из других казино на квитанцию, которую засунул в бумажник. Теперь у меня было девять квитанций и чуть более десяти тысяч наличными, подлежавших конвертации. Вынув наличные из спортивной куртки «Вегас Виннер» и положив в карман пиджака (деньги были все в сотнях и лежали в двух белых конвертах), я перекинул спортивную куртку «Вегас Виннер» через руку и направился в офис Калли.

Под административные помещения было отведено целое крыло отеля. Я прошел по коридору и повернул в другой коридор с надписью «Исполнительные лица» и вошел в дверь с табличкой «Исполнительный помощник Президента». В проходной комнате сидела миленькая молодая секретарша. Я назвал свое имя, и она позвонила и доложила обо мне. Выскочил Калли, сильно пожал мне руку и обнял меня. Эта новая черта в его поведении мне не понравилась. Это было слишком демонстративным, слишком внешним, совсем не соответствовало нашим прежним отношениям.

У него был стильный неярко освещенный кабинет с диваном, мягкими креслами и с картинами на стенах, оригиналами, написанными маслом. Не могу сказать, какую ценность они представляли. У него также было три телевизионных монитора. Один показывал коридор отеля. Другой — один из столов для костей в казино, за которым шла игра. Третий — стол баккара. Глядя на первый экран, я видел парня, открывавшего дверь своего номера и заводившего туда молодую девушку, обняв ее рукой за задницу.

— Программы получше, чем у нас в Нью-Йорке, — сказал я.

Калли кивнул.

— Мне нужно следить за всем, что происходит в этом отеле, — сказал он и нажал кнопки на пульте, стоявшем на столе, и три телевизионных изображения сменились. Теперь мы видели автостоянку отеля, игру за столом блэкджека и кассиршу в кафе, считавшую мелочь.

Я бросил спортивную куртку «Вегас Виннер» Калли на стол.

— Теперь можешь ее забрать, — сказал я.

Калли долго смотрел на куртку. Потом рассеянно спросил:

— Ты конвертировал всю наличность?

— Большую часть, — сказал я. — Куртка мне больше не нужна. — Я засмеялся. — Моя жена ненавидела ее так же, как и ты.

Калли поднял куртку.

— Я не ненавижу ее, — сказал он. — Просто Гроунвельт не хочет ее видеть. Как ты думаешь, куда делась куртка Джордана?

Я пожал плечами.

— Его жена, возможно, отдала одежду в Армию Спасения.

Калли взвешивал куртку на руке.

— Легкая, — сказал он. — Но счастливая. Джордан выиграл в ней четыреста тысяч. А потом убил себя. Сукин сын.

— Глупо, — сказал я.

Калли осторожно положил куртку на стол. Потом сел и отодвинулся назад на стуле.

— Знаешь, я думал, что ты сошел с ума, отказавшись от двадцати тысяч. И я обозлился, когда ты отговорил меня взять свою долю. Но это-то и было, возможно, самой большой моей удачей. Если бы я проиграл эти деньги, то чувствовал бы себя как дерьмо. Но знаешь, после того, как Джордан убил себя, а я не взял эти деньги, я слегка возгордился. Не знаю, как это объяснить. Но я чувствовал, что не предал его. И ты. И Диана. Мы всем были чужие, и только мы трое как-то беспокоились о Джордане. Недостаточно, я полагаю. Или это мало что для него значило. Но в конце концов, это кое-что значило для меня. Ты тоже так чувствовал?

— Нет, — сказал я. — Просто я не хотел его проклятых денег. Я знал, что он собирается покончить с собой.

Это поразило Калли.

— Ну ты даешь, Волшебник Мерлин. Мать твою.

— Не осознанно, — сказал я. — Но где-то внутри. Я не удивился, когда ты сказал мне. Помнишь?

— Да, — сказал Калли. — Ты и носом не повел.

Я пропустил это мимо ушей.

— Как насчет Дианы?

— Она это перенесла действительно тяжело, — сказал Калли. — Она любила Джордана. Ты знаешь, в лень похорон я с ней трахался. Чудной трах. Она была в безумии и рыдала, и трахалась. Жутко меня перепугала.

Он вздохнул.

— Следующую пару месяцев она напивалась и рыдала на моем плече. Потом встретила этого упитэпкого миллионера, и теперь она настоящая леди где-то в Миннесоте.

— Так что же ты собираешься делать с курткой? — спросил я.

Калли внезапно ухмыльнулся.

— Я собираюсь отдать ее Гроунвельту. Пойдем, я хочу, чтобы ты с ним познакомился. — Он встал со стула, сгреб куртку и вышел из офиса. Я последовал за ним. Мы прошли по коридору до следующего ряда офисов. Секретарша пропустила нас в большой личный кабинет Гроунвельта.

Гроунвельт поднялся со стула. Он выглядел старше, чем я его помнил. Должно быть, ему к восьмидесяти, подумал я. Он был безупречно одет. Седые волосы делали его похожим на кинозвезду в характерной роли. Калли представил нас друг другу.

Гроунвельт потряс мне руку и тихо сказал:

— Я читал вашу книгу. Держитесь. Вы когда-нибудь станете великим. Книга очень хорошая.

Я был удивлен. Гроунвельт прошел все стадии игрового бизнеса, одно время он был настоящим преступником, и его до сих пор боялись в Вегасе. Я почему-то никогда не думал, что он читает книги. Еще один штамп.

Я знал, что субботы и воскресенья — очень занятые дни для таких людей, как Гроунвельт и Калли, управлявших большими отелями типа Западу. У них были друзья-клиенты со всех концов Соединенных Штатов, прилетавшие поиграть на уик-энды. Их надо было развлекать множеством различных способов. Поэтому я думал, что просто поздороваюсь с Гроунвельтом и уйду.

Но Калли бросил на массивный стол Гроунвельта красно-голубую спортивную куртку «Вегас Виннер» и сказал:

— Это последняя. Мерлин наконец отдал ее.

Я заметил, что Калли ухмыляется. Любимый племянник, поддразнивающий брюзжащего дядюшку. Я заметил также, что и Гроунвельт придерживался этой роли. Дядюшка, балующий племянника, который доставляет много забот, но по большому счету вырастет самым талантливым и самым надежным. Племянник, который получит наследство.

Гроунвельт позвонил секретарше и, когда она вошла, сказал ей:

— Принесите большие ножницы.

Я подивился, откуда секретарша президента отеля Занаду достанет большие ножницы в шесть часов вечера в субботу. Она вернулась с ними ровно через две минуты. Гроунвельт взял ножницы и начал резать мою спортивную куртку «Вегас Виннер». Взглянув на мое невозмутимое лицо, сказал:

— Если бы вы знали, как я ненавидел вас троих, когда вы разгуливали по моему казино в этих гнусных куртках. Особенно в ту ночь, когда Джордан выиграл все деньги.

Я смотрел, как он превращает мою куртку в груду обрезков, а потом осознал, что он ожидает моего ответа.

— Вы что-то имеете против выигрышей? — спросил я.

— Это не имело отношения к выигрыванию денег, — сказал Гроунвельт. — Это была проклятая патетика. Калли в этой куртке, дегенерировавший игрок сердцем. Он все еще такой и есть и таким и останется. Но я его простил.

Калли сделал протестующий жест, сказав:

— Я бизнесмен, — но Гроунвельт отмахнулся от него, и Калли замолчал, глядя на обрезки на столе.

— Я могу пережить удачу, — сказал Гроунвельт. — Но не терплю умения и хитрости.

Гроунвельт трудился над подкладкой из искусственного шелка, разрезая ее на крошечные кусочки, просто чтобы занять руки во время разговора. Он обращался непосредственно ко мне. — А вы, Мерлин, вы один из кошмарнейших игроков, которых я видел, а я занимаюсь этим делом больше пятидесяти лет. Вы хуже, чем дегенерировавший игрок. Вы романтический игрок. Вы думаете, что похожи на одного из персонажей романа Фербер, где у нее сраный игрок ходит в героях. Вы играете, как идиот. Иногда вы вылезаете на вероятности, иногда на терпении, другой раз придерживаетесь системы, а потом переключаетесь на удары по воздуху или на метание туда-сюда. Послушайте, вы один из немногих людей в этом мире, которым я бы порекомендовал полностью отказаться от игры. — Он отложил ножницы и искренне, дружелюбно мне улыбнулся. — Хотя, какого черта? Вас ведь это устраивает…

Я был несколько задет, и он это заметил. Я-то считал себя умным игроком, сочетавшим логику с магией. Гроунвельт, казалось, читает мои мысли.

— Мерлин, — произнес он. — Мне нравится это имя Оно вам подходит. Из того, что я читал о Мерлине, следует, что он не такой уж великий волшебник, и вы тоже. — Он взял ножницы и снова начал резать. — Но тогда какого черта вы ввязались в драку с этим крутым говнюком?

Я пожал плечами.

— Я не ввязывался в драку. Но вы знаете, как это бывает. Я чувствовал себя скверно оттого, что оставил семью. Все шло плохо. Я просто не знал, к кому бы прицепиться.

— Вы выбрали не того, — сказал Гроунвельт. — Калли спас вашу жопу. С небольшой моей помощью.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Я предложил ему работу, но он не хочет, — сказал Калли.

Это меня удивило. Очевидно, Калли говорил с Гроунвельтом прежде, чем предложить мне работу. А потом я внезапно понял, что Калли должен был рассказать обо мне Гроунвельту все. И как отель будет меня покрывать, если власти начнут расследование. — После того, как я прочел вашу книгу, я думал, что мы сможем нанять вас как специалиста по переписке, — сказал Гроунвельт. — Нам пригодился бы такой хороший писатель, как вы.

Мне не хотелось объяснять, что это абсолютно разные вещи.

— Моя жена не хочет уезжать из Нью-Йорка, у нее там семья, — сказал я. — Но спасибо за предложение.

Гроунвельт кивнул.

— С вашей игрой, возможно, лучше жить подальше от Вегаса. В следующий раз, когда приедете, давайте пообедаем вместе. — Мы расценили это предложение как прощальное и вышли.

У Калли был назначен обед с какими-то важными персонами из Калифорнии, который он не мог отменить, так что я был предоставлен самому себе. Он выдал мне контрамарку на шоу с обедом в отеле, так что я туда и направился. Это был обычный набор Вегаса с полуобнаженными девочками в хоре, танцевальными номерами, солисткой и несколькими водевильными сценками. Единственное, что на меня произвело впечатление, это номер с дрессированными медведями.

На сцену вышла красивая женщина с шестью большими медведями и заставляла их выделывать различные трюки. После того, как медведь заканчивал трюк, женщина целовала его в губы, и медведь немедленно возвращался на свое место в конце ряда. Медведи были пушистыми и выглядели столь же бесполыми, как игрушки. Но зачем женщина сделала одним из своих командных сигналов поцелуй? Насколько я знал, медведи не целуются. А потом понял, что поцелуй предназначался аудитории как некий выпад против зрителей. И тогда я задумался, сознателен ли этот скрытый вызов, выражает ли в нем женщина свое презрение. Я всегда ненавидел цирк и отказывался водить туда детей, и поэтому никогда не любил выступлений с животными, но тогда так увлекся, что досмотрел до конца. Возможно, какой-нибудь из медведей что-нибудь выкинет.

Когда шоу закончилось, я вышел в казино, чтобы перевести остаток денег в фишки, а фишки — в квитанции. Было почти одиннадцать вечера.

Я начал с костей и, вместо того, чтобы ставить по маленькой и ограничить потери, я совершенно неожиданно стал делать пятидесяти— и стодолларовые ставки. Я проигрывал где-то около трех тысяч долларов, когда к столу подошел Калли и подвел своих важных персон. Он бросил на мои зеленые двадцатипятидолларовые фишки и ставки на зеленом фетре сардонический взгляд.

— Ты ведь больше не будешь играть, да? — спросил он меня. Я почувствовал себя болваном и по окончании круга отнес остаток фишек в кассу и обратил в квитанции. Когда я вернулся, Калли ждал меня.

— Пойдем выпьем, — предложил он. И повел меня в коктейль-холл, где мы обычно шушукались с Джорданом и Дианой. Из этого полутемного помещения мы наблюдали ярко освещенное казино. Когда мы садились, официантка сразу же заметила Калли и подошла.

— Так ты все-таки продул, — сказал Калли. — Проклятый азарт. Он как малярия, всегда возвращается.

— И к тебе? — спросил я.

— Иногда, — сказал Калли. — Впрочем, я никогда не обжигался. Сколько ты проиграл?

— Да всего около двух тысяч, — ответил я. — Я обратил большую часть денег в квитанции. Сегодня вечером с этим будет покончено.

— Завтра воскресенье, — сказал Калли. — Мой друг-юрист свободен, так что с утра ты можешь составить завещание и отправить его брату. А потом я пристану к тебе, как банный лист к заднице, пока не посажу в дневной самолет на Нью-Йорк.

— Мы один раз уже пробовали такое с Джорданом, — сказал я в шутку.

Калли вздохнул.

— Зачем он это сделал? Удача к нему поворачивалась. Он должен был выиграть. Ему нужно было просто остаться здесь.

— Возможно, он не хотел испытывать судьбу, — сказал я.

Калли заявил, что я валяю дурака.

На следующее утро Калли позвонил мне в номер, и мы вместе позавтракали. После этого он отвез меня на Вегас Стрип в контору юриста, где было составлено и засвидетельствовано мое завещание. Я пару раз повторил, что копию завещания нужно отправить моему брату Арти.

— Все уже понятно, — нетерпеливо вмешался Калли. — Не беспокойся. Все будет сделано как надо.

Когда мы ушли из конторы, он провез меня по городу и показал новостройки. В пустынном воздухе отсвечивала золотом новенькая башня отеля Сэндз.

— Этот город будет строиться и строиться, — сказал Калли.

Бесконечная пустыня простиралась до отдаленных гор.

— Места еще хватает, — сказал я.

— Увидишь, — Калли засмеялся. — Игра — прибыльное дело.

Мы съели легкий завтрак, а потом, чтобы тряхнуть стариной, зашли в Сэндз, сложились по двести долларов и подошли к столам для костей. Калли сказал, подсмеиваясь над собой:

— В моей правой руке десять бросков. — И я предоставил ему бросать кости. Ему, как всегда, не везло, но я заметил, что он не принимал это близко к сердцу. От игры он не получал удовольствия. Он, без сомнения, изменился. Мы поехали в аэропорт, и он дождался вместе со мной приглашения на посадку.

— Позвони мне, если будут какие-нибудь неприятности, — сказал Калли. — А в следующий раз, когда приедешь, пообедаем с Гроунвельтом. Ты ему нравишься, а его стоит иметь на своей стороне.

Я кивнул, потом достал из кармана квитанции. Квитанции на тридцать тысяч долларов в кассе отеля Занаду. Мои расходы на проживание, игру и перелет составили около трех тысяч долларов. Я передал квитанции Калли.

— Сохрани их для меня, — попросил я. — Я передумал.

Калли пересчитал белые бумажки. Их было двенадцать. Он проверил суммы.

— Ты доверяешь мне свой счет? — спросил он. — Тридцать тысяч — это много.

— Должен же я кому-то доверять, — сказал я. — И кроме того, я же помню, как ты отказался от двадцати тысяч Джордана, хотя сидел на мели.

— Только потому, что ты меня пристыдил, — сказал Калли. — Хорошо, я позабочусь о них. А если станет горячо, я одолжу тебе свои наличные, и использую это как залог. Чтобы от тебя не оставалось следов.

— Спасибо, Калли, — поблагодарил я. — Спасибо за номер в отеле и за еду, и за все. И спасибо, что ты меня выручил.

Я почувствовал к нему прилив теплых чувств. Он был одним из немногих моих друзей. И тем не менее, удивился, что перед посадкой в самолет он обнял меня на прощанье.

В самолете, летевшем от света в темные часовые пояса Востока, расставаясь с заходящим солнцем Запада и погружаясь во тьму, я думал о чувстве, которое испытывал ко мне Калли. Мы так мало друг друга знали. И я думаю, у нас обоих было мало людей, которых мы хорошо знали. Как Джордана. И мы разделили поражение Джордана и его удачу.

Я позвонил Валли из аэропорта, собираясь сказать ей, что прилетел на день раньше. Ответа не было. Мне не хотелось звонить ее отцу, поэтому я просто взял такси и поехал в Бронкс. Валли еще не было дома. Я почувствовал знакомое раздражение, оттого что она забрала детей к бабушке и дедушке на Лонг-Айленд. Но потом подумал, а какого черта? Почему она должна проводить воскресенье одна в нашей стандартной квартире, если могла быть в кругу своей преуспевающей ирландской семьи, братьев, сестер и их друзей, где дети могли погулять и поиграть на свежем воздухе и поваляться на травке?

Я решил дожидаться ее. Она должна была скоро приехать домой. В ожидании я позвонил Арти. К телефону подошла его жена и сказала, что Арти пораньше лег спать, так как плохо себя чувствовал. Я попросил, чтобы она его не будила, так как ничего существенного у меня не было. И с легким страхом спросил, что с Арти. Она сказала, что он просто устал, он слишком много работал. Не было даже повода обращаться к доктору. Я сказал, что завтра позвоню Арти на работу, и повесил трубку.

Глава 15

Следующий год был счастливейшим в моей жизни. Мы ожидали окончания постройки нашего дома. У меня впервые будет собственный дом, и в связи с этим я испытывал странное чувство. Что теперь я наконец стану таким же, как все остальные: буду отдельной личностью, не зависимой от общества и других людей.

Думаю, что это чувство было порождено нараставшим отвращением к району, где я жил. Социально достойные черные и белые, заработав достаточно денег, продвигались по экономической шкале, и для них оставаться в этом районе становилось невозможным. А когда они съезжали, их места занимали не столь приспособленные. Вновь прибывшие черные и белые были обречены остаться там навечно. Алкоголики, любители-сводники, мелкие воришки и прочие криминогенные элементы.

Перед этим вторжением полиция совершила стратегическое отступление. Вновь прибывшие дети были менее воспитанными и начали все крушить. Перестали работать лифты; окна в парадных были разбиты и больше не заменялись. Когда я возвращался с работы домой, на площадках стояли пустые бутылки из-под виски, а на скамейках перед домами сидели пьяные. Появлялись буйные компании, за которыми гонялись регулярные городские части. Валли стала встречать детей, возвращавшихся домой из школы, на автобусной остановке. Однажды она даже спросила меня, не переехать ли нам к ее отцу, пока не достроят наш собственный дом. Это произошло после того, как одну десятилетнюю негритянку изнасиловали и сбросили с крыши дома.

Я сказал: нет, продержимся. Останемся. Я знал, о чем думала Валли и что она стыдилась сказать вслух. Она боялась негров. Так как она была воспитана и образована в либеральном духе, с верой в равенство, то не могла признать, что боится всех окружающих ее негров.

У меня была другая точка зрения. Я считал себя реалистом, а не фанатиком. Муниципальные кварталы города Нью-Йорка превращались в черные трущобы, появлялись новые гетто, где негры изолировались от белого сообщества. Эти кварталы по существу использовались как санитарный кордон. Маленькие Гарлемы, припудренные городским либерализмом. Экономические отбросы белого рабочего класса также там оседали: Те, кто был слишком мало образован, чтобы заработать на жизнь, слишком плохо приспособлен, чтобы нормально содержать семью. Те же, у кого были хоть какие-то сбережения, спасали свои жизни в пригородах, частных домах или арендуемых городских квартирах. Но баланс сил еще не изменился. Белые еще численно превосходили черных в соотношении два к одному. Социально ориентированные белые и черные семьи еще составляли хрупкое большинство. Я полагал, что оставаться в нашем квартале будет относительно безопасно на протяжении, по крайней мере, еще двенадцати месяцев, которые мы должны были там прожить. Остальное меня не заботило. Думаю, что я презирал всех этих людей. Они были подобны животным, не обладающим свободной волей, удовлетворялись существованием со дня на день с попойками и наркотиками, и совокуплялись просто чтобы убить время. Район превращался в еще один сиротский приют. Но как же тогда получилось так, что я все еще там жил? Что же я такое?

На нашем этаже проживала негритянка с четырьмя детьми. Она была плотно сложена, выглядела довольно сексуально и всегда была в хорошем настроении и в приподнятом состоянии духа. Муж ушел от нее еще до того, как она переехала в наш дом, и я никогда его не видел. На протяжении дня она была образцовой матерью: дети были всегда чистенькие, она всегда провожала их в школу и встречала на автобусной остановке. Но к вечеру мать преображалась. После ужина мы встречали ее разряженную, отправлявшуюся на свидание, а дети оставались дома одни. Старшей дочке было только десять лет. Валли часто трепала ее по головке, а я говорил, чтобы она не связывалась с ними.

Однажды поздно ночью мы услышали вой пожарных сирен. В нашу квартиру проник запах дыма. Окно нашей спальни было прямо напротив квартиры негритянки, и мы, как в кино, увидели пламя, бушевавшее в квартире, и мелькавших в нем маленьких детей. Валли выскочила в ночной рубашке, схватила с кровати одеяло и выбежала из квартиры. Я побежал вслед за ней. Как раз в это время дверь другой квартиры в конце длинного коридора распахнулась, и выбежали четверо маленьких детей. За их спинами мелькало пламя. Валли побежала к ним по коридору, а я думал, какого черта она это делает. Валли неслась неистово, и одеяло волочилось по полу. Потом я понял то, что она поняла раньше. Старшая девочка, вышедшая последней, выгнав перед собой малышей, начала падать. Ее спина была в огне. Потом и вся она окуталась темно-красным пламенем. И упала. Когда она корчилась в агонии на цементном полу, Валли подскочила и обернула ее одеялом. Над ними поднялся грязно-серый дым, и в это время в коридор вбежали пожарные со шлангами и топорами.

Пожарные взялись за дело, и Валли возвратилась со мной в квартиру. По лестницам поднимались санитары. Потом внезапно в квартире напротив мы увидели мать. Она билась руками в стекло и громко кричала. Кровь лилась на ее наряды. Я не понял, что она делает, а потом до меня дошло, что она пытается заколоться осколками стекла. Сзади из дыма, восходившего от обугленной мебели, появились пожарные. Они оттащили ее от окна, а потом мы увидели, как ее, забинтованную, несли на носилках в машину скорой помощи.

Эти дешевые муниципальные дома, строившиеся без расчета на прибыль, были устроены тем не менее так, что огонь не мог слишком быстро распространиться, и дым не угрожал другим жильцам. Выгорала только одна квартира. Девочка, попавшая в огонь, как говорили, должна поправиться, хотя она и серьезно обгорела. Мать вскоре выписалась из больницы.

Неделей позже, субботним днем, Валли увезла детей в дом отца, чтобы я мог спокойно поработать над книгой. Работа шла споро, но тут раздался стук в дверь. Стучали так робко, что я едва услышал из-за кухонного стола, где работал.

Открыв дверь, я увидел шоколадного негра. У него были тоненькие усики и разглаженные волосы. Он пробормотал свое имя. Я не расслышал его, но кивнул. Потом он сказал:

— Я хотел поблагодарить вас и вашу жену за то, что вы сделали для моего ребенка.

И я понял, что это отец семейства в конце коридора, где был пожар.

Я предложил ему зайти выпить. Я видел, что он почти плачет от унижения и стыда из-за необходимости благодарить. Я сказал, что жены нет, но я передам, что он заходил. Он зашел, показывая, что не хочет оскорбить меня отказом, но пить отказался.

Я старался изо всех сил, чтобы не показать, что ненавижу его, но это, должно быть, было заметно. Я ненавидел его с ночи пожара. Он относился к тем неграм, которые оставляют жену и детей на пособии, а сами уходят и развлекаются, живут собственной жизнью. Я читал о разрушенных негритянских семьях Нью-Йорка. И как устройство и несовершенство общества заставляют мужчин покидать своих жен и детей. Я понимал это разумом, но чувства мои восставали. Какого хрена им надо было жить собственной жизнью? У меня ведь не было собственной жизни?

Но потом я увидел, что по этой молочно-шоколадной коже катятся слезы. И разглядел его длинные ресницы над мягкими коричневыми глазами, и услышал его слова:

— Дружище, — сказал он. — Моя девочка умерла сегодня утром. Она умерла в больнице.

Он пошатнулся, я подхватил его, и он сказал:

— Говорили, что она поправляется, что ожоги не очень тяжелые, но она все-таки умерла. Я приходил к ней, и все в этой больнице на меня смотрели. Понимаешь? Я был ее отцом. Где я был? Чем я занимался? Как они осуждали меня. Понимаешь?

У Валли в гостиной на случай прихода отца или братьев была бутылка виски. Ни Валли, ни я, как правило, не пили. Но я не знал, где она держит эту бутылку.

— Подожди минутку, — сказал я плачущему мужчине. — Тебе надо выпить.

Я нашел-таки бутылку и достал два стакана. Мы оба выпили не разбавляя, и я увидел, что ему стало лучше, он взял себя в руки.

Наблюдая за ним, я понял, что он пришел не для того, чтобы поблагодарить несостоявшихся спасителей дочери. Он пришел, чтобы излить кому-нибудь свое горе и свою вину. Поэтому я слушал и старался, чтобы мои чувства к нему не выражались у меня на лице.

Он осушил стакан, и я подлил ему виски. Он устало откинулся на диване.

— Знаешь, я никогда не хотел уходить от жены и детей. Но она была слишком живой и слишком энергичной. Я много работал, работал на двух работах и копил деньги. Я хотел купить дом и нормально растить детей. Но она хотела развлекаться. Она была слишком энергичная, и я должен был уйти. Я старался видеться с детьми почаще, но она мне не разрешала. Если я давал ей лишние деньги, она тратила их на себя, а не на детей. А потом, понимаешь, мы все больше отдалялись, и я нашел женщину, которой нравилось жить, как я живу, и я стал чужим для собственных детей. А теперь все осуждают меня потому, что моя девочка умерла. Как будто я один из этих перелетных пижонов, оставляющих женщин умирать с голоду.

— Это твоя жена оставила их одних, — сказал я.

Он вздохнул.

— Я не могу осуждать ее. Она сойдет с ума, если каждый вечер будет сидеть дома. И у нее не было денег на няньку. Я должен был либо развязаться с ней, либо убить ее, одно из двух.

Я ничего не говорил, а лишь смотрел на него, а он на меня. Было видно, что он унижен от того, что приходится рассказывать о таких вещах постороннему, причем белому. А потом я понял, что я — единственный, перед кем он может обнаружить свой позор. Потому что я был не в счет и потому, что Валли погасила пламя, опалявшее его дочь.

— Она чуть не убила себя той ночью, — сказал я.

Он снова разрыдался.

— Она так любит своих детей, — сказал он. — То, что она оставила их одних, ничего не значит. Она всех их любит. И она не сможет себе этого простить, вот чего я боюсь. Эта женщина сопьется и умрет, она опускается, друг. Я не знаю, что я могу для нее сделать.

Я ничего не мог сказать на это. В глубине сознания я думал, что пропал день работы, что мне не вернуться к своим записям. Я предложил ему поесть. Он допил виски и поднялся, чтобы уходить. Снова это стыдливое и униженное выражение на лице, когда он благодарил меня и мою жену за то, что мы сделали для его дочери. Потом он ушел.

Когда Валли с детьми вернулась вечером домой, я рассказал ей, что произошло, и она пошла в спальню и проплакала, пока я готовил детям ужин. А я думал о том, что осудил человека прежде, чем встретился с ним или что-то о нем узнал. Как просто я определил его место, выведенное из прочитанных книг, среди пьяниц и наркоманов, переехавших в наш квартал. Я представил его, бежавшего от своего народа в другой мир, не такой бедный и черный, из рокового круга, в котором он был рожден. И он оставил свою дочь умереть в огне. Он никогда не простит себя, и его суд куда строже, чем то, что я вывел для себя в своем невежестве.

Неделей спустя подралась парочка из соседнего дома, и он порезал ей горло. Оба были белыми. У нее был любовник на стороне, который в стороне и остался. Но рана оказалась не смертельной, так что заблудшая жена смотрелась трогательно-романтично с шеей, обмотанной большими белыми бинтами, когда забирала детей из школьного автобуса.

Я знал, что мы уезжаем вовремя.

Глава 16

В канцелярии армейского резерва процветало взяточничество. Впервые за свою карьеру на Гражданской Службе я получил квалификацию «Отлично». Из своих вымогательских интересов я изучил все сложные новые инструкции и стал умелым клерком, ведущим специалистом в своей области.

Благодаря этим специальным познаниям я разработал для своих клиентов челночную систему. Когда они заканчивали шестимесячную активную службу и возвращались в мое резервное подразделение, я освобождал их от собраний и двухнедельного летнего лагеря. И нашел для этого совершенно законный путь. Я мог предложить им сделку, согласно которой после прохождения шестимесячной активной службы они превышались просто в имена в списках армейского резерв и призывались только в случае войны. Больше не было ни еженедельных собраний, ни ежегодных летних лагерей. Мои цены шли вверх. Еще один плюс: когда я таким образом избавлялся от старых клиентов, открывались новые вакансии.

Однажды утром я открыл «Дейли Ньюс», и там на первой странице была большая фотография трех молодых людей. Двое из них только что днем раньше были записаны мной в резерв. С каждого по двести баксов. Сердце мое екнуло, и я почувствовал слабость. Чем это могло быть, если не раскрытием вымогательства? Я заставил себя прочесть надпись под фотографией. Парень посередине был сыном ведущего политика в штате Нью-Йорк. Подпись приветствовала патриотическое вступление сына политика в армейский резерв. Вот и все.

Тем не менее, эта газетная фотография меня напугала. Мне представилось, что меня посадили, а Валли осталась одна с детьми. Конечно, я знал, что ее отец с матерью позаботятся о них, но меня-то с ними не будет. Я потеряю семью. Но когда я пришел в контору и поделился новостью с Фрэнком, он засмеялся и заявил, что все прекрасно. Двое моих плательщиков на первой полосе «Дейли Ньюс». Великолепно. Он вырезал фотографию и повесил ее на доску объявлений в своем отделении армейского резерва. Для нас это было шутливым намеком. Майор считал, что это сделано для поднятия духа в отделении.

Эта ложная тревога несколько ослабила мою бдительность. Как и Фрэнк, я начал верить, что вымогательство может продолжаться бесконечно. И могло бы, если бы не берлинский кризис, заставивший президента Кеннеди призвать сотни тысяч из резервных частей. Что вышло для нас боком.

Когда пришла новость, что наши резервисты призываются в армию на годовую активную службу, наше учреждение превратилось в сумасшедший дом. Уклонявшиеся от призыва, заплатившие за поступление на шестимесячную программу, разгневались и взбесились. Больше всего им было обидно, что их, сливки американской молодежи, начинающих адвокатов, преуспевающих дельцов с Уолл-Стрит, гениев рекламы, провело тупейшее из созданий, армия Соединенных Штатов. Им морочили голову шестимесячной программой, провели, продали, а они и не обратили внимания на эту маленькую уловку. Что они могут быть призваны на активную службу и снова оказаться в армии. Городские пройдохи очутились в положении деревенщины. Мне это тоже не очень понравилось, хотя я и поздравлял себя с тем, что не вступил в резерв, погнавшись за легкими деньгами. Но вымогательство мое пошла ко дну. Не облагавшийся налогами доход в тысячу долларов в месяц прервался. А я очень скоро должен был переезжать в свой новый дом на Лонг-Айленде. Но все же я еще не понимал, что приближается давно предвиденная катастрофа. Я был слишком занят обработкой громадного количества бумаг для отправки своих подразделений на активную службу.

Нужно было обеспечить провизию и обмундирование, выпустить всяческие инструкции по подготовке. Кроме того, началось паническое бегство от повторного призыва на год. Все знали, что имеются армейские инструкции об уважительных причинах для отмены призыва. Особенно ошеломлены были те, кто прошел программу резервистов три-четыре года назад, те, у кого заканчивался срок пребывания в резерве. За эти годы они сделали успешную карьеру, женились, завели детей. Они обвели вокруг пальца военных заправил Америки. И вот, все оказалось иллюзией.

Но помните, это был цвет американской молодежи, будущие гиганты бизнеса, судьи, чародеи индустрии развлечений. Они не могли принять это как должное. Один юноша, партнер своего отца по фондовой бирже Уолл-Стрит, поместил жену в психиатрическую клинику, а потом написал заявление с просьбой об освобождении на том основании, что у его жены случился нервный припадок. Я отправил все документы с официальными письмами из больницы. Это не сработало. Вашингтон получал тысячи отговорок и занял такую позицию, что никто не вывернется. Пришло письмо, сообщавшее, что несчастный муж будет вновь призван на активную службу, а потом с его заявлением разберется Красный Крест. Красный Крест, видимо, хорошо поработал, так как месяц спустя, когда подразделение этого парня было отправлено в Форт Ли, Вирджиния, в мою контору пришла жена с нервным припадком за необходимыми бумагами, чтобы поехать к нему в лагерь. Она была в веселом настроении и, очевидно, в добром здравии. В таком добром, что не могла продолжать розыгрыш и оставаться в больнице. Или, может быть, врачи не захотели заходить слишком далеко, продлевая обман.

Мистер Хиллер позвонил мне, чтобы поговорить о своем сыне Джереми. Я сказал, что ничего не могу поделать. Он давил и давил, и я пошутил, что если его сын — гомосексуалист, то его, возможно, выведут из армейского резерва и не призовут на активную службу. На другом конце провода была долгая пауза, потом он поблагодарил меня и повесил трубку. Естественно, через два дня пришел Джереми Хиллер, заполнил необходимые бумаги, чтобы покинуть армию на том основании, что он — гомосексуалист. Я сказал ему, что эта запись останется навечно. Что когда-нибудь позже он, возможно, пожалеет, что на него имеется такая официальная запись. Я видел, что он заколебался, но потом сказал:

— Отец говорит, что это лучше, чем быть убитым на войне.

Я отправил бумаги. Они вернулись из штаба Первой Армии на Гавернор Айленд. После того, как рядовой первого класса Хиллер будет призван, его дело рассмотрит армейский совет. Еще один удар.

Я был удивлен, что не звонит Эли Хэмси. Сын производителя одежды Пол ни разу не показался у нас после того, как ему выслали повестку на активную службу. Но эта загадка разрешилась, когда я по почте получил бумаги от врача, известного своими книгами по психиатрии. В этих документах подтверждалось, что Пол Хэмси в последние три месяца подвергался электрошоковой терапии и не мог быть призван на активную службу, так как это опасно для его здоровья. Я заглянул в соответствующую армейскую инструкцию. Конечно, мистер Хэмси нашел, как уйти от армии. Он, видимо, воспользовался советом людей повыше меня. Я передал бумаги на Гавернор Айленд. Через какое-то время они вернулись. И с ними специальные распоряжения, освобождавшие Пола Хэмси от службы в резерве армии Соединенных Штатов. Я подивился, во сколько это обошлось мистеру Хэмси.

Я старался помочь каждому, кто подавал заявление об освобождении по уважительной причине. Я следил, чтобы документы были доставлены в штаб на Гавернор Айленд и специально звонил, чтобы следить за их продвижением. Другими словами, я, как мог, старался помочь всем своим клиентам. Но Фрэнк Элкор вел себя по-другому.

Фрэнк был призван на активную службу со своим подразделением. И он рассматривал это как долг чести. Он не делал попыток найти поводы для освобождения, хотя, имея жену, детей и престарелых родителей, мог на что-то рассчитывать. И он совершенно не сочувствовал никому в своих подразделениях, кто пытался уклониться от годичного призыва. Как главный распорядитель своего батальона, и как гражданское лицо, и как старший сержант, он задерживал все запросы об освобождении по уважительным причинам. Он как мог старался мешать их продвижению. Никто из его людей не ушел от призыва на активную службу, даже те, кто имел на это законные основания. А многие из парней, которым он препятствовал, платили ему в свое время полную цену, чтобы купить себе место в шестимесячной программе. К тому времени, когда Фрэнк со своими подразделениями уехал в Форт Ли, многие имели на него зуб.

Меня подозревали, что, раз я не записался в армейский резерв, значит, что-то знал. К этим подозрениям примешивалось уважение. Я был единственным в нашем учреждении, кто не клюнул на легкие деньги. Я отчасти гордился собой. Я действительно предвидел это много лет назад. Чтобы устранить небольшую долю угрозы призыва, мне было недостаточно денежного вознаграждения. Шансы против призыва были тысяча к одному, но я устоял. Или, возможно, предвидел будущее. По иронии судьбы в ловушку попались многие из солдат Второй Мировой войны. И они не могли поверить в это. Они воевали три или четыре года, и вот их снова одевают в зеленую форму. Конечно, большинство из ветеранов не увидит боя и не подвергнется опасности, но все-таки их одурачили. Это казалось несправедливым. Не протестовал только Фрэнк Элкор.

— Я заказал блюдо, — говорил он. — Теперь я должен его оплатить. — Он улыбнулся. — Мерлин, я всегда считал тебя болваном, но ты оказался умницей.

В конце месяца, когда все уезжали, я купил Фрэнку в подарок наручные часы со всякими разностями вроде компаса и с противоударным устройством. Они обошлись мне в двести баксов, но я хотел продемонстрировать Фрэнку свою искреннюю приязнь. И полагаю, что я ощущал некоторую вину, что он уезжает, а я нет. Он был тронут подарком и с чувством обнял меня.

— Если что, ты всегда сможешь их продать, — сказал я. Мы оба засмеялись.

В продолжение следующих двух месяцев в нашем учреждении было необычно пусто и тихо. Половина подразделений отбыла на активную службу. Шестимесячная программа умерла. Я оказался не у дел, в смысле взяток. От безделья стал работать в конторе над своим романом. Майор, а также сержант регулярной армии часто отлучались. Большую часть времени я проводил в конторе в одиночестве. В один из таких дней пришел молодой парень и подсел к моему столу. Я спросил, чем могу быть полезен. Он осведомился, не помню ли я его. Я начал смутно припоминать, и он назвал свое имя: Марри Нейдельсон.

— Вы помогли мне. У моей жены был рак.

Тогда я вспомнил, как это было. Это случилось почти два года назад. Один из осчастливленных мной клиентов устроил мне встречу с Марри Нейдельсоном. Мы завтракали втроем. Клиент был преуспевающим англосаксонским брокером с Уолл-Стрит по имени Бадди Стоув. Он изложил свою проблему. У жены Марри Нейдельсона был рак. Лечение было дорогим, и Марри не мог позволить себе оплатить вступление в армейский резерв. Он был до смерти напуган перспективой призыва на два года и отправки за границу. Я спросил, почему он не просил отсрочки по состоянию здоровья жены. Он пытался, но ему отказали.

Это звучало не очень правдоподобно, но я не стал вникать. Бадди Стоув объяснил, что одно из преимуществ шестимесячной программы заключалось в том, что службу проходят в Штатах, и Марри Нейдельсон сможет взять с собой жену, на какую бы тренировочную базу его ни направили. После шести месяцев Бадди просил перевести его в группу управления, чтобы ему не пришлось ходить на собрания. Он хотел как можно больше времени проводить с женой.

Я кивнул. Хорошо, я могу это устроить. Тогда Бадди Стоув заговорил о самом важном. Они хотели получить все это за бесплатно. Его друг Марри не мог дать ни цента.

Марри тем временем не смотрел мне в глаза. Он склонил голову. Я предположил, что это надувательство, хотя и не мог представить, кто может наговаривать такое на свою жену только чтобы не платить деньги. А потом меня посетило видение. Что если дело когда-нибудь лопнет, и в газетах напечатают, что я заставил парня с женой, больной раком, платить взятку, чтобы он смог ухаживать за ней? Я буду выглядеть величайшим злодеем в мире, даже в собственных глазах. Так что я сказал: конечно, хорошо, и пожелал Марри, чтобы его жена поправилась. На этом мы и расстались.

Я был несколько раздосадован. Вообще-то я записывал на шестимесячную программу всякого, кто говорил, что не располагает деньгами. Такое случалось много раз. Делал это по доброй воле. Но перевод в группу управления и освобождение от пяти с половиной лет занятий в резерве было отдельной услугой, стоившей много денег. О таком меня впервые попросили за бесплатно. Сам Бадди Стоув заплатил за это специфическое одолжение пятьсот баксов плюс двести за запись.

Во всяком случае, я гладко и эффективно проделал все необходимое. Марри Нейдельсон отслужил свои шесть месяцев, потом перевел его в группу управления, где от него осталось только имя в списке. Какого же черта Марри Нейдельсону еще было нужно за моим столом? Я встряхнул головой и замер в ожидании.

— Мне позвонил Бадди Стоув, — сказал Марри. — Его призвали из группы управления. Его специальность потребовалась в одной из частей, отправлявшихся на активную службу.

— Барри не повезло, — сказал я. В голосе моем не звучало сочувствия. Мне не хотелось, чтобы он рассчитывал на мою помощь.

Но Марри Нейдельсон смотрел мне прямо в глаза, как будто собирался с духом. Так что я откинулся на стуле, отодвинулся и сказал:

— Я ничего не смогу для него сделать.

Нейдельсон утвердительно кивнул.

— Он это знает.

Он на мгновение остановился.

— Я ведь так и не поблагодарил вас как следует за все, что вы для меня сделали. Вы были единственным, кто мне помог. Я хотел вам сказать об этом. Никогда не забуду, что вы для меня сделали. Вот почему я здесь. Возможно, я смогу вам помочь.

Теперь я был обескуражен. Не хотелось, чтобы он теперь предлагал мне деньги. Что было, то прошло. К тому же, мне нравилось иметь добрые дела в списке, который я мысленно хранил.

— Забудьте об этом, — сказал я. Я все еще соблюдал осторожность. Не хотел спрашивать, что с его женой, так как никогда не верил этой истории. И я чувствовал неудобство от того, что он благодарил меня за сочувствие, хотя дело было всего лишь в политических соображениях.

— Бадди сказал, чтобы я зашел к вам, — сказал Мендельсон. — Он просил, чтобы я вас предупредил, что по всему Форту Ли ребят из ваших частей расспрашивают люди из ФБР. Понимаете, по поводу платы за вступление. Они задают вопросы о вас и о Фрэнке Элкоре. А ваш друг Элкор выглядит так, как будто попал в большую передрягу. Около двадцати человек дали показания, что платили ему. Бадди говорит, что через пару месяцев гранд-жюри в Нью-Йорке будет решать вопрос о предъявлении ему обвинения. Про вас он не знает. Он передает вам предостережение, чтобы вы были осторожны в словах и делах. Если вам нужен юрист, он вам его найдет.

На мгновение я ослеп. Мир буквально померк в моих глазах. Я почувствовал слабость и приступ тошноты. Передо мной промелькнули кошмарные предчувствия унижения, ареста, ужаса Валли, ярости ее отца, стыда и разочарования моего брата Арти. Моя месть обществу уже не выглядела беззаботной проказой. Но Нейдельсон ждал, чтобы я что-нибудь сказал.

— О, Боже, — проговорил я, — как они узнали об этом? После призыва не было никаких дел. Что их навело на след?

Нейдельсон, видимо, испытывал некоторую неловкость за своих друзей-взяткодателей.

— Некоторые из них так разозлились из-за вторичного призыва, что написали в ФБР анонимные письма о плате за запись на шестимесячную программу. Они хотели неприятностей Элкору, они обвиняли его. Некоторые были недовольны тем, что он мешал им отбиться от вторичного призыва. А в лагере он как старший сержант стал самодурствовать, и это им тоже не понравилось. Поэтому они захотели доставить ему неприятности и преуспели в этом.

Мои мысли лихорадочно крутились. Прошел почти год после моей встречи с Калли в Вегасе, когда я спрятал деньги. С тех пор накопилось еще пятнадцать тысяч долларов. Я также очень скоро должен был переехать в новый дом на Лонг-Айленде. Все рушилось в самое неподходящее время. А если ФБР опрашивает всех в Форте Ли, то к ним попадутся, по крайней мере, сто парней, с которых я брал деньги. Сколько из них признаются, что платили мне?

— Стоув уверен, что Фрэнка ждет гранд-жюри? — спросил я Нейдельсона.

— Видимо, этого не миновать, — ответил Марри. — Если правительство не замнет это дело, понимаете, не спустит на тормозах.

— А на это есть надежда? — спросил я.

Марри Нейдельсон покачал головой.

— Нет. Но Бадди, видимо, думает, что вы сможете выкарабкаться. Все парни, имевшие дело с вами, хорошо к вам относятся. Вы никогда не вымогали деньги, как Элкор. Никто не желает вам зла, и Бадди всех уговаривает не впутывать вас.

— Поблагодарите его от меня, — сказал я.

Нейдельсон встал и пожал мне руку.

— Я хочу еще раз сказать вам спасибо, — произнес он. — Если вам потребуется свидетель защиты, или вы захотите сослаться на меня в ФБР, я буду ждать и сделаю все, что смогу.

Я ответил на его рукопожатие, чувствуя искреннюю благодарность.

— Не могу ли я что-нибудь для вас сделать? — спросил я. — Вас могут призвать из группы управления?

— Нет, — сказал Нейдельсон. — Если помните, у меня маленький сын. Жена умерла два месяца назад. Так что я в безопасности.

Я не забуду его лицо, когда он это говорил. Даже в голосе слышалось горькое самоотвращение. А на лице его выражались стыд и ненависть. Он осуждал себя за то, что жив. Но ему ничего не оставалось делать кроме, как следовать по пути, указанном жизнью. Растить маленького сына, ходить на работу по утрам, выполнять просьбу друга и приходить ко мне с предостережением, и выражать благодарность за то, что когда-то было для него важно, а теперь ничего не значило. Я выразил ему соболезнование, чувствуя себя дерьмом из-за того, что думал про него раньше. Вероятно, он сохранил это известие напоследок специально: когда Бадди Стоув просил за него, а он сидел с опущенной головой, то, должно быть, чувствовал, что я их обоих считаю лжецами. Это была маленькая месть.

До того, как топор упал, я провел нервную неделю. Случилось это в понедельник. К моему удивлению, в контору спозаранку заявился майор. Проходя к себе в офис, он бросил на меня странный взгляд.

Ровно в десять вошли двое мужчин и спросили майора. Я сразу понял, откуда они. Они почти полностью соответствовали книгам и фильмам: одеты в старомодные костюмы и галстуки, с замогильными мягкими шляпами. Старшему было около сорока пяти лет, у него было скуластое спокойно-утомленное лицо. Другой дуть выбивался из образа. Он был значительно моложе, с высокой жилистой неспортивной фигурой. Под его старомодным костюмом просматривались ребра. Лицо его было несколько простодушным, но приятным и располагающим. Я провел их в офис майора. Они пробыли у него около тридцати минут, потом вышли и встали перед моим столом. Старший формально спросил:

— Вы Джон Мерлин?

— Да, — сказал я.

— Не могли бы мы побеседовать с вами наедине? У нас есть разрешение вашего начальника.

Я поднялся и провел их в одну из комнат, служившую для вечерних собраний штаба резервных подразделений. Оба немедленно распахнули бумажники и предъявили зеленые удостоверения. Старший представился.

— Я Джеймс Уоллес из Федерального Бюро Расследований. Это Том Хэннон.

Парень по имени Хэннон дружески улыбнулся.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов. Но вы не обязаны отвечать на них, не посоветовавшись с адвокатом. Если вы отвечаете, то все сказанное вами может быть использовано против вас. Понятно?

— Понятно, — ответил я. Я сидел в конце стола, а они сели по обеим его сторонам.

Старший, Уоллес, спросил:

— Вы догадываетесь, зачем мы пришли?

— Нет, — сказал я. Я решил, что ничего не скажу добровольно, не буду пускаться в словесные ухищрения. Не буду заводить никакой игры. Ну узнают они, что я догадываюсь, зачем они пришли, и что из этого?

— Имеете ли вы персонально какую-нибудь информацию о взятках, которые брал Фрэнк Элкор с резервистов? — спросил Хэннон.

— Нет, — сказал я. Мое лицо ничего не выражало. Я решился не играть. Никаких изумлений, улыбок, ничего, что могло бы вызвать дополнительные вопросы или давление. Пусть они думают, что я покрываю друга. Это будет естественно, даже если я не виновен.

— Брали ли вы деньги с каких-либо резервистов по каким-либо причинам? — снова спросил Хэннон.

— Нет, — сказал я.

Уоллес, медленно подбирая слова, произнес:

— Вы знаете обо всем. Вы записывали молодых людей, подлежащих призыву, только после того, как они платили вам определенные суммы денег. Нам известно, что вы и Фрэнк Элкор манипулировали этими списками. Если вы отрицаете это, то лжете лицу, находящемуся на федеральной службе, а это преступление. Я еще раз вас спрашиваю, брали ли вы деньги или другие ценности, чтобы обеспечить запись одного лица вместо другого?

— Нет, — сказал я.

Хэннон внезапно рассмеялся.

— Мы загнали в угол вашего дружка Фрэнка Элкора. У нас есть свидетельства, что вы были партнерами. И что, возможно, вы были в сговоре с другими гражданскими администраторами или даже офицерами в этом учреждении, чтобы вымогать взятки. Если вы расскажете нам все, что знаете, это может существенно облегчить вашу участь.

Никакого вопроса не прозвучало, поэтому я просто смотрел на него, не отвечая. Внезапно Уоллес сказал спокойным ровным голосом:

— Нам известно, что вы были самой главной фигурой в этой операции.

И тут я впервые нарушил свои правила. Я рассмеялся. Это был столь естественный смех, что они не могли обидеться. Я заметил, что Хэннон тоже слегка улыбнулся.

Меня рассмешили слова «главная фигура». Впервые происходящее напомнило мне фрагмент из второсортного кино. Я засмеялся потому, что ожидал подобных слов от Хэннона, тот выглядел достаточно простодушным. От Уоллеса же я ждал серьезного подвоха, может быть, потому, что он был старшим.

И еще я смеялся потому, что знал, что они на ложном пути. Они искали сложный заговор, организованную «сеть» с «мозговым центром». Иначе это была бы пустая трата времени для суровых церберов из ФБР. Они не знали, что имеют дело с компанией мелких клерков, мошенничавших ради лишнего доллара. Они забыли или не понимали, что дело было в Нью-Йорке, где каждый в той или иной форме неизбежно нарушал закон. Но я не хотел, чтобы мой смех рассердил их, так что посмотрел Уоллесу в глаза.

— Хорошо бы мне стать главной фигурой хоть где-нибудь, — сказал я печально, — а не жалким клерком.

Уоллес пристально посмотрел на меня и спросил Хэннона:

— У вас есть что-нибудь еще?

Хэннон покачал головой. Уоллес поднялся.

— Благодарим за ответы на наши вопросы.

В то же мгновение поднялись Хэннон и я. Некоторое время мы стояли рядом друг с другом, и я машинально протянул руку, а Уоллес пожал ее. То же самое мы проделали с Хэнноном. Потом мы вместе вышли из комнаты и прошли через холл к моей конторке. Они кивнули мне на прощание, спускаясь к выходу по лестнице, а я вернулся к себе.

Я был абсолютно спокоен, не нервничал. Задумался о рукопожатии. Видимо, этот акт и снял во мне напряжение. Но почему я это сделал? Думаю, здесь выразилась благодарность за то, что они не пытались унизить или запугать меня. Что они провели допрос в цивилизованной форме. Я почувствовал, что у них есть ко мне некоторая жалость. Я был очевидно виновным, но в очень малом масштабе. Бедный жалкий клерк, тянущийся за несколькими долларами. Конечно, они посадили бы меня в тюрьму, если бы смогли, но в душе не стремились к этому. Или, возможно, это было для них такой мелочью, что не стоило связываться. Или само преступление позабавило их. Парни платят, чтобы поступить в армию. И я засмеялся. Сорок пять тысяч — это не несколько жалких баксов. Я одурманился жалостью к самому себе.

Вскоре после моего возвращения в конторку в дверях появился майор и поманил меня. Майор был в форме и со всеми наградами. Он воевал на Второй Мировой войне и в Корее, и на груди у него было, по крайней мере, двадцать лент.

— Как ты выкрутился? — спросил он, слегка улыбаясь.

Я пожал плечами.

— Полагаю, нормально.

Майор с удивлением покачал головой.

— Они мне сказали, что это длилось несколько лет. Как же вы, ребята, это проделывали?

Он восторженно потряс головой.

— Я думаю, что все это дерьмо собачье, — сказал я — Я никогда не видел, чтобы Фрэнк взял с кого-нибудь хоть цент. Просто какие-то парни разозлились, что их снова призвали на активную службу.

— Да — сказал майор. — Но в Форте Ли издают приказы, чтобы переправить сотню таких парней в Нью-Йорк для показаний перед гранд-жюри. Это тебе не дерьмо собачье. — Он с улыбкой уставился на меня, — В какой дивизии ты воевал с немцами?

— Четвертая Бронетанковая, — ответил я.

— На твоем счету Бронзовая Звезда, — сказал майор. — Немного, но кое-что. — На его груди среди лент были Серебряная Звезда и Пурпурное Сердце.

— Да, немного, — сказал я. — Я эвакуировал французских гражданских лиц под артобстрелом. Не думаю, чтобы я убил хоть одного немца.

Майор кивнул.

— Немного, — согласился он. — Но больше того, что совершили эти ребята. Так что если я смогу помочь, дай знать. Ладно?

— Спасибо, — поблагодарил я.

Когда я вставал, чтобы уйти, майор сердито сказал, почти что самому себе:

— Эти два недоноска начали задавать мне вопросы, а я велел им проваливать. Они думали, что я тоже могу оказаться в этом дерьме. — Он покачал головой. — Ладно, — посоветовал он. — Береги жопу.

Любительская преступность не окупается. Я начал реагировать на события, как герой фильма, демонстрирующего муки психологической вины. Каждый раз, когда в неурочный час в моей квартире раздавался звонок, сердце во мне екало. Я думал, что это полиция или ФБР. Конечно, это оказывался кто-нибудь из соседей или подружки Валли, забегавшие поболтать или что-нибудь одолжить. В контору агенты ФБР приходили пару раз за неделю, обычно с каким-нибудь молодым парнем, которому они, очевидно, меня показывали. Видимо, это были резервисты, оплатившие зачисление на шестимесячную программу. Однажды ко мне зашел поговорить Хэннон, и я сбегал в закусочную за кофе и бутербродами для нас и для майора. Когда мы втроем беседовали, Хэннон сказал самым приятным тоном:

— Ты хороший парень, Мерлин, мне и в самом деле очень не хочется сажать тебя в тюрьму. Но знаешь, я посадил в тюрьму много хороших парней. Я всегда думаю: какая жалость! Если бы они вовремя немножко подумали о себе!

Майор склонился на стуле, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я просто пожал плечами и продолжал есть бутерброд. С моей точки зрения было бесполезно реагировать на такие замечания. Это привело бы к общему обсуждению всего дела о взяточничестве. При любом общем обсуждении я мог сказать что-то, помогающее следствию. Поэтому я ничего не сказал. Я спросил майор, нельзя ли мне отпроситься на пару дней, чтобы помочь жене с покупками к Рождеству. Было не так уж много работы, и к тому же у нас в конторе появился новый гражданский сотрудник вместо Фрэнка Элкора, и он мог бы за всем последить, пока меня не будет. Майор сказал: — Да, конечно. — Хэннон, к тому же, был туп. Его замечание о том, что он посадил в тюрьму много хороших парней, было тупостью. Он был слишком молод, чтобы посадить много хороших парней в тюрьму. Я квалифицировал его как новичка, одаренного, но не настолько, чтобы суметь посадить меня в тюрьму. И если ему это удастся, я буду первым.

Мы немножко поговорили, и Хэннон ушел. Майор посмотрел на меня с новым чувством уважения. Потом он сказал:

— Даже если они ничего из тебя не вытянут, советую тебе поискать другую работу.

Рождество всегда было для Валли большим событием. Она любила ходить по магазинам, выбирая подарки для матери и отца, для детей и для меня, для своих братьев и сестер. А в это Рождество у нее было больше денег на расходы, чем когда-либо раньше. Для двух наших мальчиков в чулане уже стояли велосипеды. Валли запаслась большим ирландским шерстяным джемпером для отца и столь же дорогой ирландской кружевной шалью для матери. Не знаю, что у нее было для меня. Она всегда держала это в секрете. И сам я должен был держать свой подарок в секрете от нее. У меня не было проблем с подарком. Я купил небольшое кольцо с бриллиантами, первое настоящее ювелирное изделие, которое я ей дарил. Я не покупал ей обручальное кольцо. В те давние годы никто из нас не верил в эту буржуазную чепуху. За десять лет Валли изменилась, а мне было все равно — что так, что этак. Но я знал, кольцо ее порадует.

В рождественский Сочельник дети помогали Валли наряжать елку, а я работал на кухне. Валери все еще не знала о моих неприятностях на работе. Я написал несколько страниц романа и вышел полюбоваться елкой. Она была вся в серебре, с красными, синими и золотыми шарами и с серебряным дождем. На верхушке сияла звезда. Валли никогда не пользовалась электрическими гирляндами. Она не любила их на новогодней елке.

Дети были возбуждены, и нам пришлось долго укладывать их. Но они продолжали выглядывать из спален, а мы не отваживались в Сочельник прибегнуть к строгости. Наконец, дети утомились и заснули. Я произвел последнюю проверку. К приходу Санта Клауса все были в чистых пижамах, выкупаны и причесаны. Они казались такими прекрасными, что я даже не мог поверить, что это мои дети, что они принадлежат мне. В это мгновение я очень любил Валли. Я чувствовал себя счастливчиком.

Я вернулся в гостиную. Валли укладывала под елку подарки в ярких веселеньких упаковках. Казалось, что их огромное количество. Я пошел, взял свой подарок и положил под елку.

— Я не мог подарить тебе большой подарок, — сказал я лукаво. — Только мелочь. — Я знал, что она и не подозревает, что получит настоящее бриллиантовое кольцо.

Она улыбнулась и поцеловала меня. Она никогда не заботилась о том, что ей самой подарят на Рождество, она любила покупать подарки другим, особенно детям. Каждый из них получал по четыре-пять подарков. И среди них был супер-велосипед, но я жалел, что она его купила. Это была двухколесная машина для нашего старшего сына, и мне предстояло собрать ее. А я понятия не имел, как это делается.

Валли открыла бутылку вина и приготовила несколько бутербродов. Я развязал огромную коробку, содержавшую различные части велосипеда. Я разложил их на полу гостиной, присоединив три листа инструкций и схем. Бросив на все это один взгляд, я сказал:

— Сдаюсь.

— Не будь глупеньким, — успокоила Валли.

Она присела на пол, скрестив ноги, прихлебывая вино и изучая схемы. Я перешел в подсобные рабочие. Принес отвертку и ключ и держал части, которые она свинчивала. Когда мы наконец собрали целиком всю проклятую штуковину, было почти три часа ночи. К этому времени мы допили вино и перенервничались. Понятно было, что дети выскочат из кроватей, как только проснутся. Нам оставалось четыре часа сна. А потом надо будет ехать к родителям Валли на долгий день празднеств.

— Надо идти спать, — сказал я.

— Я усну прямо здесь, — и Валли распростерлась на полу. Я лег рядом с ней, и мы крепко обнялись. Мы лежали в блаженной усталости и довольстве. В этот момент послышался громкий стук в дверь. Валли вскочила с удивленным лицом и вопросительно посмотрела на меня.

За долю секунды мое обремененное виной сознание создало целый сценарий. Это, конечно, из ФБР. Они специально дождались рождественского Сочельника, чтобы я был психологически разоружен. Они пришли с ордером на обыск и арест. Они найдут пятнадцать тысяч долларов, спрятанных в доме, отправят меня в тюрьму и предложат мне провести Рождество с женой и детьми в обмен на признание. Иначе я буду унижен: Валли возненавидит меня за арест под Рождество. Дети будут плакать и навсегда останутся травмированными.

Должно быть, я побледнел, потому что Валли спросила:

— Что с тобой?

Снова послышался громкий стук в дверь. Валли пошла через гостиную в коридор. Я услышал, как она с кем-то разговаривает и вышел принять успокоительное. Валли возвращалась по коридору и повернула на кухню. В руках у нее были четыре бутылки молока.

— Это молочник, — сказала она. — Он разносил молоко пораньше, чтобы возвратиться к семье до того, как проснутся дети. Увидев под нашими дверями свет, постучался. Он хороший человек.

Валли ушла на кухню. Я пошел за ней и устало опустился на один из стульев. Валли присела ко мне на колени.

— Ты, наверно, решил, что это какой-нибудь ужасный сосед или вор, — сказала она. — Ты всегда ждешь худшего. — Она ласково поцеловала меня, — Пойдем в постель. — Она еще раз поцеловала меня подольше, и мы пошли в постель. Мы занимались любовью, а потом она прошептала:

— Я люблю тебя.

— Я тоже, — сказал я, улыбаясь в темноте. Я был самым трусливым воришкой западного мира.

Но через три дня после Рождества ко мне в контору зашел странный человек и спросил, не меня ли зовут Джон Мерлин. Когда я сказал, что да, он передал мне сложенное письмо. Пока я разворачивал письмо, он ушел. В письме тяжелыми староанглийскими буквами было написано: РАЙОННЫЙ СУД СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ, а потом обычными прописными буквами: ЮЖНЫЙ РАЙОН НЬЮ-ЙОРКА. Затем мое имя и адрес и в конце большими буквами: «ПРИВЕТСТВУЕМ».

Затем было написано: «ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ, несмотря на служебные обстоятельства и уважительные причины, вам и каждому из вас явиться и предстать перед ГРАНД-ЖЮРИ, олицетворяющем народ Соединенных Штатов Америки». Далее указывались время и место и в завершение: «По обвинению в преступлении, предусмотренном Статьей 18 Кодекса США». Затем указывалось, что если я не приду, то буду признан виновным в неуважении к суду и буду подлежать преследованию по закону.

Что ж, теперь, по крайней мере, я знал, какой закон нарушил. Статья 18 Кодекса США. Никогда о такой не слышал. Я перечел письмо и был поражен первым предложением. Как писателю оно мне очень понравилось. Его, должно быть, взяли из старого английского законодательства. И удивительно, насколько ясно и кратко юристы могли выражаться, если хотели, не оставляя пространства для неправильного толкования. «ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ, несмотря на служебные обстоятельства и уважительные причины, вам и каждому из вас явиться и предстать пород ГРАНД-ЖЮРИ, олицетворяющем народ Соединенных Штатов Америки».

Здорово. Такое мог написать Шекспир. И теперь, когда это наконец случилось, я, к своему удивлению, почувствовал какой-то подъем, необходимость собраться с силами, выиграть или проиграть. В конце рабочего дня я позвонил в Вегас и застал Калли в офисе. Я рассказал ему, что произошло, и сообщил, что через неделю предстану перед гранд-жюри. Он велел мне держаться и не волноваться. Завтра он вылетит в Нью-Йорк и позвонит мне домой из гостиницы.

Книга 4

Глава 17

За четыре года, что прошли со дня смерти Джордана, Калли удалось стать правой рукой Гроунвельта. Не будучи уже мастером расчета комбинаций за игорным столом, теперь играл он редко, оставаясь все же игроком в душе. В отеле его называли настоящим именем, Калли Кросс. В телефонном справочнике его код был «Занаду Два». Но самое главное, теперь Калли обладал «правом карандаша», наиболее серьезной и желанной привилегией Лас-Вегаса. Просто нацарапав на клочке бумаги свои инициалы, он мог предоставлять наиболее ценным клиентам и друзьям бесплатный номер, бесплатную еду и бесплатную выпивку. Пока еще он не мог безгранично распоряжаться «карандашным правом», в отличие от совладельцев отеля и более важных менеджеров казино, но и это не уйдет от него.

Когда позвонил Мерлин, Калли находился в казино, в зале для игры в блэкджек, третий стол которой был под подозрением. Он пообещал Мерлину, что прилетит в Нью-Йорк и поможет ему. Повесив трубку, он снова стал наблюдать за столом номер три.

На протяжении трех последних недель этот стол ежедневно оказывался в проигрыше. А это, исходя из закона процентов, по Гроунвельту, было попросту невозможным. Кто-то явно мошенничал. Калли шпионил скрытыми видеокамерами, без конца просматривая затем отснятый материал, и лично наблюдал за подозрительным столом, и все же не мог понять, в чем тут было дело. Пока загадка оставалась без ответа, он ничего не хотел докладывать Гроунвельту. Ему казалось, что третий стол просто переживал полосу невезения, но он знал также, что Гроунвельт ни за что не примет такое объяснение, так как был уверен, что никакой стол не может оставаться в проигрыше в течение столь долгого времени, и что закон процентов не зависит от чьей-либо удачи. Точно так же, как игроки имеют мистическую веру в удачу — так и Гроунвельт верил в свои процентные законы. Его игорные столы просто не могут находиться в проигрыше.

После телефонного разговора с Мерлином Калли снова прошелся мимо стола номер три Он был дока по части всевозможных махинаций, и в конце концов пришел к выводу, что проценты просто-напросто свихнулись. Он представит Гроунвельту полный отчет, а тот пусть сам решает, перекинуть ли дилеров на другие столы, или уволить.

Выйдя из огромного казино, Калли поднялся по лестнице на второй этаж, где находились апартаменты, занимаемые администрацией. Зайдя в собственный офис на случай, если для него были оставлены какие-либо сообщения, направился к офису Гроунвельта. Гроунвельт уже ушел в свой жилой номер. Калли позвонил, и тот пригласил его к себе.

Калли всегда восхищало, с каким удобством и комфортом Гроунвельт устроил свое жилище прямо здесь, в отеле Занаду. На втором этаже находился неимоверных размеров угловой номер-люкс. Чтобы добраться до него, нужно было сперва позвонить в звоночек — и вы попадали на просторную открытую веранду с плавательным бассейном и искусственным газоном такого ярко-зеленого цвета, что, будь трава настоящей, она не продержалась бы и недели под палящим солнцем Вегаса. В сами апартаменты вела еще одна массивная дверь, и здесь снова нужно было позвонить. Гроунвельт был один. На нем были белые спортивные фланелевые брюки и незастегнутая рубашка. Для своих семидесяти с лишним он выглядел на редкость молодо и бодро. Гроунвельт, видимо, был занят чтением: открытая книга лежала на бархатной обивке дивана.

Он сделал жест в сторону бара, Калли приготовил себе виски с содовой и то же самое Гроунвельту. Они уселись друг против друга.

— Этот стол в зале для блэкджека, который все время в проигрыше — чист, — сказал Калли. — По крайней мере, мне так кажется.

— Невозможно, — сказал Гроунвельт. — За последние четыре года ты многое успел узнать, но вот что ты никак не желаешь признавать, так это закон процентов. Невозможно, чтобы этот стол проигрывал такие суммы за трехнедельный срок, и при этом обходилось бы без жульничества.

Калли пожал плечами.

— Так что мне теперь делать?

Гроунвельт спокойно сказал:

— Я отдам распоряжение менеджеру казино уволить дилеров. Он хочет посадить их за другие столы и посмотреть, что получится. Я-то знаю, что получится. Лучше уволить их сразу.

— О’кей, — был ответ Калли. — Вы ведь начальник. — Он отпил из своего стакана. — Помните моего друга Мерлина, это тот парень, что пишет книжки?

Гроунвельт кивнул.

— Приятный молодой человек.

Калли поставил стакан. Вообще-то он не любил спиртное, но Гроунвельт терпеть не мог пить в одиночку.

— Это дурацкое дело, с которым он связался, похоже, провалилось, — сказал Калли. — Ему нужна моя помощь. На следующей неделе мне нужно лететь в Нью-Йорк, встретиться с нашей компанией. Я подумал, может быть, сделать это пораньше и лететь завтра, если вы не против?

— Конечно, — сказал Гроунвельт. — Если я могу чем-то помочь, дай мне знать. Он хороший писатель.

Это прозвучало так, будто для оказания помощи ему требовалось оправдание. Затем он добавил:

— Мы ведь всегда можем ему здесь дать работу.

— Спасибо, — ответил Калли. — Прежде чем вы уволите этих дилеров, дайте мне еще один шанс. Если вы считаете, что здесь дело нечисто, значит так оно и есть. Но меня просто убивает, что я не могу это вычислить.

Гроунвельт рассмеялся.

— Ладно, — сказал он. — Если б мне сейчас было столько, сколько тебе, мне бы тоже было любопытно. Вот что — пусть-ка сюда принесут видеопленки, мы их посмотрим вместе, и обрати внимание на некоторые моменты. А завтра ты сядешь в самолет и полетишь в Нью-Йорк с просветленной головой. Идет? Скажи, чтобы принесли пленки с записями вечерних смен, с восьми вечера до двух утра, тогда мы захватим самое горячее время, после начала шоу.

— Именно эти часы? — спросил Калли.

— Именно эти.

Когда Калли снял трубку, Гроунвельт попросил:

— Позвони в обслуживание и закажи для нас что-нибудь поесть.

За едой они смотрели записи наблюдения за столом номер три. Калли ел без всякого удовольствия, настолько он был поглощен фильмом. Гроунвельт же, казалось, едва глядел на экран. Он ел спокойно и медленно, опустошив полбутылки красного вина, поданного к бифштексу. Изображение внезапно остановилось. Это Гроунвельт нажал кнопку на панели управления.

— Сейчас разве не видишь? — спросил он.

— Нет.

— Подскажу тебе немного. Менеджер зала чист. А вот дежурный по залу — вор. Один из дилеров за этим столом чист, а двое других — нет. Все это происходит после начала обеденного шоу. И еще одно. Обрати внимание, дилеры, которые жульничают, сдачу и выигрыш часто дают большим количеством пятидолларовых фишек. Хотя могли бы использовать двадцатипятидолларовые. Теперь видишь?

Калли помотал головой.

— Цвет был бы виден.

Гроунвельт откинулся назад и наконец зажег одну из своих огромных гаванских сигар. Одну сигару в день ему разрешалось выкуривать, и он, если позволяли обстоятельства, всегда делал это после обеда.

— Ты ничего не заметил, потому что все это очень просто, — сказал он.

Гроунвельт позвонил вниз и вызвал менеджера казино. Затем он включил видео, чтобы продемонстрировать подозреваемый стол в действии. Калли видел на экране, как менеджер казино подошел сзади к дилеру. По бокам менеджера были двое парней из службы безопасности, одетые в штатское, а не вооруженные охранники.

Менеджер погрузил руку в кредитки на подносе и вытащил стопку красных пятидолларовых фишек. Гроунвельт выключил изображение.

Спустя десять минут менеджер казино вошел в номер. Он бросил на стол Гроунвельта стопку красных фишек. К удивлению Калли стопка не рассыпалась.

— Вы были правы, — сказал менеджер Гроунвельту.

Калли взял в руки красный круглый цилиндрик. Выглядел он как стопка пятидолларовых фишек, на самом же деле это был пустотелый цилиндр диаметром в пятидолларовую фишку. Дно цилиндра крепилось на пружинках и могло двигаться внутрь. Калли, поиграв с фальшивым дном, снял его с помощью ножниц, которые ему подал Гроунвельт. Из красного полого цилиндра, выглядевшего как стопка пятидолларовых фишек, выскочило пять стодолларовых фишек.

— Это действует так, — сказал Гроунвельт. — Какой-нибудь малый входит в игру, передает эту стопку и получает сдачу. Дилер ставит фальшивую стопку перед стодолларовыми кредитками, нажимает на нее, и стодолларовые кредитки оказываются внутри цилиндра. Спустя какое-то время он дает сдачу тому же самому парню и забирает из цилиндра пятьсот долларов. И так дважды за ночь — итого тысяча долларов в день. И никаких тебе налогов. Они обогащаются в темноте!

— Боже мой! — проговорил Калли. — Мне бы такая штука и в голову не пришла.

— Не стоит об этом волноваться. Отправляйся в Нью-Йорк, помоги там своему приятелю, и еще нужно будет завершить там одно наше дело. Я передам с тобой кое-какие деньги, так что зайди ко мне примерно за час до отлета. А потом, когда вернешься, у меня будут для тебя хорошие новости. Нужно будет немножко поработать, встретиться с важными людьми.

Калли рассмеялся:

— Я не смог разгадать этот трюк в блэкджеке, и все же получаю повышение?

— Конечно, — ответил Гроунвельт. — Все, что тебе нужно — это чуть больше опыта и не такое мягкое сердце.

Глава 18

Калли летел в Нью-Йорк ночным рейсом. Он сидел в салоне первого класса, потягивая чистую газированную воду. У него на коленях лежал металлический покрытый кожей портфель, оснащенный сложным замком. Пока он находился у Калли, с миллионом долларов, находящимся внутри, ничего не могло случиться. Калли и сам не мог открыть его.

В Вегасе Гроунвельт пересчитал деньги в присутствии Калли, аккуратно складывая пачки в портфель, прежде чем закрыть его и передать Калли. Людям в Нью-Йорке никогда не было известно заранее, каким образом и когда прибудут деньги. Это решал Гроунвельт. И все же Калли нервничал. Вцепившись в портфель, он вспомнил прошедшие годы. Путь был пройден длинный, научился Калли многому и предстояло идти еще дальше и еще больше узнать. Но он отдавал себе отчет, что ведет рискованный образ жизни, играя по-крупному.

Почему Гроунвельт выбрал его? Что Гроунвельт видел? Что он мог предвидеть? Калли Кросс, крепко сжимая лежащий на коленях портфель, пытался угадать свою судьбу. Так же как когда-то он подсчитывал карты при игре в блэкджек, так же, как, прежде чем метнуть кости он ожидал притока энергии в правую руку, теперь он напрягал память и интуицию, чтобы определить цену каждой новой возможности.

Почти четыре года назад Гроунвельт начал делать из Калли своего главного помощника. Еще задолго до приезда Мерлина и Джордана Калли уже был его шпионом в отеле Занаду и неплохо справлялся со своей работой. Когда он подружился с Мерлином и Джорданом, Гроунвельт немного разочаровался в нем. И злился на Калли из-за того, что тот стал на сторону Джордана, предложившего теперь уже ставший знаменитым тот раунд в баккару.

Калли уже начал было думать, что его карьера закончена, однако, странным образом, после того случая Гроунвельт дал ему настоящую работу. В мыслях Калли часто возвращался к тому необъяснимому эпизоду.

В первый год Гроунвельт сделал Калли дилером в блэкджеке, и эта должность для человека, которого хотят сделать своей правой рукой, казалась по меньшей мере странной. Калли подозревал, что снова и снова его станут использовать как шпиона. Но у Гроунвельта были на его, Калли, счет другие планы. Он решил сделать Калли локомотивом, который бы тащил за собой всю цепочку операций, связанных с «левыми» доходами.

Гроунвельт предчувствовал, что ФБР рано или поздно выйдет на тех тупоголовых владельцев отелей, что утаивали доходы от налогов в счетной комнате казино. То, что происходило в счетной комнате, было слишком очевидным. Владельцы или их представители, собиравшиеся там лично, уносили каждый по свертку с деньгами, а затем уже заявляли о доходах в Комиссию по Азартным Играм штата Невада, и их рискованные методы поражали Гроунвельта. Особенно, когда собиралось пять или шесть владельцев отелей и возникали ссоры о том, кому сколько причиталось «левых» денег. Гроунвельт же разработал гораздо более совершенную систему, как он считал. По крайней мере, так он сказал Калли.

Он знал, что Калли был «механиком». Не механиком высшего класса, а просто способным без труда сдавать вторую карту. Иными словами, Калли умел сдавать вторую карту сверху, оставляя для себя верхнюю. Смена Калли приходилась на самое неспокойное время — с полуночи до утра — и вот, за час до начала смены Калли шел за инструкциями в номер Гроунвельта. В определенное время, в первом часу ночи, либо в четыре часа утра, за стол для блэкджека садился человек, одетый в определенного цвета костюм и делал ставки в определенной последовательности, начиная со ста долларов, затем пятьсот долларов, а затем две с половиной тысячи долларов. Это должно было указывать на привилегированного клиента, который за несколько часов выигрывал десять или двадцать тысяч долларов. Человек этот играл в открытую, что для серьезных игроков не было такой уж редкостью. Видя карты этого игрока, Калли мог хорошую карту оставлять для него, сдавая остальным вторую сверху. Калли не знал, каким образом потом деньги снова попадали к Гроунвельту и его сообщникам. Он просто выполнял свою работу, не задавая вопросов. И никогда не раскрывал рта.

Но, так как он знал каждую вышедшую карту, ему не составляло труда отслеживать те суммы, что уходили к «подсадным» игрокам. По его расчетам, за год каждую неделю он давал выиграть людям Гроунвельта в среднем десять тысяч долларов. За год, что он работал дилером, общая сумма приближалась к полумиллиону долларов, плюс-минус десять тысяч. Красивое жульничество: никаких налогов и не приходится делиться с официальными совладельцами отеля и казино. Гроунвельт опускал и некоторых своих сообщников.

Чтобы потери казино не привели к Калли, Гроунвельт каждую ночь переводил его за разные столы. Иногда он также менял ему смены. И все-таки Калли беспокоился, что менеджер казино может разнюхать обман. Хотя, могло быть и так, что менеджер казино участвовал в деле.

И вот, чтобы скрыть проигрыш своего стола, Калли стал использовать свое искусство «механика» и обчищать обычных игроков. Он делал это в течение трех недель, и вот однажды его вызвали по телефону в номер к Гроунвельту.

Как всегда, Гроунвельт заставил его сесть и дал ему стакан с выпивкой. Затем он сказал:

— Калли, прекрати эту ерунду. Никакого жульничания с клиентами.

Калли ответил:

— Я подумал, может быть, вы этого сами хотите, просто не сказали мне.

Гроунвельт улыбнулся.

— Хорошая мысль, ушлая. Но не стоит этого делать. Все, что ты проигрываешь — все это замаскировано бумагами. Никто тебя не вычислит. А если и вычислит, я их утихомирю. — Он замолчал на мгновение. — А с сосунками веди нормальную игру. Тогда мы не попадем в какой-нибудь переплет.

— На записи видно, как я сдаю вторую карту? — спросил Калли.

Гроунвельт отрицательно покачал головой.

— Нет, работаешь ты довольно чисто. Здесь никаких проблем. Но вот ребята из Комиссии по Азартным Играм могут подослать к нам своего человека, который, услышав щелчок, может связать это с тем, как ты обчищаешь стол. Верно, это может произойти, когда ты работаешь с одним из моих клиентов, но тогда они просто решат, что ты обираешь отель. И тогда я чист. К тому же я хорошо представляю себе, в какие часы они могут заслать своих игроков. Поэтому-то я и даю тебе специальное время, когда можно сбросить деньги. Но когда ты действуешь сам по себе, я тебя не могу защитить. И ты обжуливаешь клиентов в пользу отеля. Большая разница. Эти парни из Комиссии не станут слишком выделываться, если мы окажемся в проигрыше, но когда мы обманываем посетителей, это уже другой разговор. И нам дорого это обойдется, чтобы уладить такое дело.

— О’кей, — сказал Калли. — Но как вы это обнаружили?

Гроунвельт нетерпеливо ответил:

— Проценты. Проценты никогда не лгут. Все эти отели построены на процентах, И мы богатеем за счет процентов. И вдруг, откуда ни возьмись в твоей дилерской ведомости появляется прибыль, хотя ты одновременно сбрасываешь деньги для меня. Это абсолютно невозможно, если только ты не самый удачливый дилер за всю историю Вегаса.

Калли исполнял приказания, но ему всегда хотелось узнать, как это все работает. Зачем Гроунвельту понадобились все эти сложности. И уже гораздо позже, когда он стал вторым человеком в отеле, Занаду Два, ему открылись все подробности. О том, что Гроунвельт скрывал доходы не только от правительства, а обманывал также и большинство владельцев точек в казино. Лишь годы спустя он узнал, что клиенты, которым проигрывались деньги, присылались из Нью-Йорка тайным сообщником Гроунвельта, которого звали Сантадио. Что эти клиенты думали, будто он, Калли, дилер-мошенник, связанный с этим сообщником в Нью-Йорке. Что клиенты были уверены, будто бы они облапошивают Гроунвельта. Что Гроунвельт и его возлюбленный отель прикрыты десятком разных способов.

Свою карьеру в игровом бизнесе Гроунвельт начал в Стьюбенвиле, штат Огайо, под протекцией знаменитой кливлендской шайки, которая контролировала всех местных политиков. Сначала он работал в тайных кабаках и наконец оказался в Неваде. Но у него было провинциальное понятие о патриотизме. Каждый молодой парень из Стьюбенвиля, желающий найти место дилера или крупье в Вегасе, приходил к Гроунвельту. Если он не мог оставить их в своем казино, он находил для них место в каком-нибудь другом казино. Бывшего питомца Стьюбенвиля, штат Огайо, вы могли найти на Багамах, в Пуэрто-Рико, во Французской Ривьере и даже в Лондоне. В Рено и Лас-Вегасе счет им шел на сотни. Многие из них становились менеджерами казино и боссами игровых залов.

Гроунвельт вполне мог выбрать себе шпиона как раз из этих сотен; менеджер казино, кстати говоря, был родом из Стьюбенвиля. Почему же тогда его выбор пал на Калли, по сравнению с ними, вообще говоря, чужака, совсем из другой части страны? Калли часто задавался этим вопросом. Конечно, позже, когда он узнал всю механику и вник в детали всего дела, он понял, что менеджер казино непременно должен был быть посвящен в эти операции. И это открытие глубоко уязвило Калли. Ведь его выбрали и именно потому, что, случись что-нибудь, его можно было принести в жертву. В любом случае, попасть за решетку пришлось бы именно ему.

Гроунвельт, несмотря на свою провинциальность, когда приехал из Кливленда в Вегас, уже имел довольно грозную репутацию.

Это был не тот человек, которого можно было одурачивать, и шутки с ним были плохи. За последние годы у Калли были возможности самому убедиться в этом. Один раз случай был серьезный, а в другой раз Гроунвельт продемонстрировал свое остроумие и особый, лас-вегасский ум серьезного игрока.

Год спустя Калли получил собственный офис рядом с Гроунвельтом и должность его особого помощника. Сюда входило, в частности, сопровождение Гроунвельта в его поездках по городу, а также Калли вместе с Гроунвельтом совершал ежедневные ночные «раунды» по казино, где шеф приветствовал старых друзей и клиентов, в особенности приезжих. Гроунвельт также сделал Калли личным адъютантом менеджера казино, чтобы он изучил все ходы и выходы казино. Калли хорошо узнал всех начальников смен, боссов игровых залов, дежурных администраторов, дилеров и крупье во всех залах.

Каждое утро около десяти часов Калли завтракал вместе с Гроунвельтом в его офисе. Прежде чем подняться к нему, он брал в кассе отчет обо всех операциях за прошедшие двадцать четыре часа. Когда они садились завтракать, Калли давал Гроунвельту маленькую полоску бумаги с цифрами, и тот изучал эти цифры, вычерпывая ложечкой свой первый ломтик дыни. Отчет был составлен по очень простой схеме.

???? Игра в кости $400.000 Оборот Выигрыш $60.000

???? Блэкджек $400.000 Оборот Выигрыш $40.000

???? Баккара $300.000 Оборот Выигрыш $50.000

???? Рулетка $100.000 Оборот Выигрыш $40.000

???? Другие (включая колесо фортуны, кено)

Подсчет выручки от игровых автоматов производился лишь раз в неделю, и Гроунвельт получал эти цифры от менеджера казино в специальном отчете. Прибыль от игровых автоматов составляла обычно около ста тысяч долларов в неделю. «Легкий» и гарантированный доход. «Однорукие бандиты» просто не могли приносить убытки, потому что выдавали в виде выигрыша всегда определенный процент от пропущенной через них суммы. Если прибыль от игровых автоматов оказалась бы меньше установленной, это говорило бы о жульничестве.

Совсем не так было с другими играми, такими как крэпс, блэкджек и особенно баккара. Считается, что в этих играх выгода казино должна составлять шестнадцать процентов от общего оборота денег за игровыми столами. Но бывало, что не везло и казино. Особенно в баккаре, когда сильные игроки вдруг начинали играть рискованно и азартно и попадали в полосу везения.

В баккаре наблюдались дикие флуктуации. Случались такие вечера, когда стол, где играли в баккару, проигрывал столько, что сводил на нет общую прибыль от других игр за целый день. А потом целые недели подряд баккара приносила неимоверную выгоду.

Калли был уверен, что Гроунвельт и здесь использует какие-то махинации, но никак не мог вычислить, какие именно. Но как-то раз он обратил внимание, после того как стол для баккары ободрал как липку серьезных игроков из Южной Америки, что на следующий день цифры на бумажной полоске оказались меньше, чем должны были быть.

Это было кошмаром для любого казино, когда игроки попадали в полосу везения. В истории Лас-Вегаса бывали такие времена, что ежедневно на протяжении недель игорный дом проигрывал в крэпс бешеные суммы, и считалось еще везением, что общий счет за день был ничейным. Иногда даже игроки в блэкджек исхитрялись обставлять казино три-четыре дня подряд. При игре в рулетку хотя бы один проигрышный день в месяц считался исключением. А про колесо фортуны и кено[3] и говорить нечего, прибыль для казино здесь была гарантированной: дураков учить, что мертвого лечить.

Но это все были общеизвестные вещи об операциях игорного дома. Все это можно найти в книгах, и изучить это мог любой, при соответствующем обучении и затратах времени. Но имея такого шефа, как Гроунвельт, Калли узнал гораздо более тонкие вещи.

То, что Гроунвельт не верит в такую штуку как везение, в казино знали все. Настоящим и единственным его богом были проценты. И он это демонстрировал. Когда казино пришлось выплатить главный приз в двадцать пять тысяч долларов при игре в кено, Гроунвельт уволил весь персонал в кено-операциях. Спустя два года после открытия отеля Занаду и начала игорных операций, вдруг началось невезение. В течение трех недель у казино не было ни одного выигрышного дня и потери приближались к миллиону долларов. Гроунвельт уволил всех подчистую, за исключением менеджера казино, выходца из Стьюбенвиля.

И похоже, что сработало. После увольнения игорные операции снова начали приносить прибыль, и полоса невезения кончилась. Казино должно было приносить по пятьдесят штук ежедневно, чтобы отель не терпел убытков. Насколько Калли знал, для Занаду еще ни один год не был проигрышным. И это учитывая все махинации Гроунвельта.

За год, что Калли, работая дилером, мошенничал по заданию Гроунвельта, он ни разу не поддался искушению совершить ошибку, которую вполне мог бы сделать другой на его месте: жульничать в собственный карман. В самом деле, если все это было так просто, почему бы ему не вызвать друга, который бы выиграл несколько баксов? Но Калли знал, что это было бы фатально. А он играл по-крупному. Он чувствовал, что Гроунвельт одинок, его нужду в дружеских чувствах, и он получал их от Калли. И это окупалось.

Два раза в месяц Гроунвельт брал Калли с собой в Лос-Анджелес на охоту за старинными вещами. В таких поездках они покупали старинные золотые часы, или фотографии старого Лос-Анджелеса или Вегаса в золоченых рамках. Они могли рыскать в поисках древних ручных кофемолок, старинных игрушечных автомобилей или детских копилок в виде локомотива или колокольчика, сделанных в 1800-х годах. В одну из таких копилок Гроунвельт клал стодолларовую черную кредитку или редкую монету. Для особо ценных клиентов он находил крошечные куклы из древнего Китая, шкатулки викторианской эпохи, заполненные старинными ювелирными украшениями. Старые кружевные шарфы, шелковисто-серые от времени, старинные норвежские кружки для эля.

Все эти вещи стоили не более сотни долларов каждая, в редких случаях более двухсот. В таких поездках Гроунвельт тратил несколько тысяч долларов. После хождения по антикварным лавкам они с Калли ужинали в Лос-Анджелесе, проводили ночь в отеле Беверли-Хиллз, а утренним рейсом летели обратно в Вегас.

Сувениры Калли вез в своем чемодане, а когда они прибывали в Занаду, Калли отдавал сувениры красиво упаковать и отправлял их в номер Гроунвельта. И каждый вечер, или почти каждый вечер Гроунвельт клал один из таких сувениров в карман и спускался в казино, где и преподносил его одному из своих постоянных клиентов — нефтяному королю из Техаса или владельцу крупного магазина одежды из Нью-Йорка, которые оставляли за игорными столами по пятьдесят или сто тысяч в год.

Калли восхищало, с каким шармом Гроунвельт проделывал эти операции с подарками. Гроунвельт вскрывал бумажную упаковку, доставал, например, золотые часы и преподносил их игроку.

— Я тут был в Эл-Эй,[4] увидел это и подумал о вас, — говорил он игроку. — Они подчеркнут вашу индивидуальность. Я их отдал починить и почистить, идти должны точно. — А потом добавлял небрежно, — Мне сказали, что они 1870 года выпуска, но кто их знает? Вы же знаете, какие они все жулики в этих антикварных лавках.

Таким образом, создавалось впечатление, что он оказывал исключительное внимание и заботу этому единственному игроку. Он намекал, к тому же, что часы обладали якобы большой ценностью. И что он якобы потратил время и усилия, чтобы привести их в порядок. И во всем этом была-таки крупица истины. Часы работали превосходно, Гроунвельт проявлял чувство личной дружбы. У Гроунвельта был дар излучать неподдельное почтение, когда он делал эти знаки внимания, что еще более подкупало клиента.

И «карандашное право» Гроунвельт использовал щедро. Постоянным игрокам, конечно, компенсировались НЕВ: бесплатный номер, бесплатная еда и выпивка. Но эту привилегию он также распространял на клиентов, играющих по маленькой, но богатых. Он мастерски превращал таких клиентов в больших игроков.

Другим уроком, полученным Калли от Гроунвельта, было настояние не обольщать молоденьких девушек. Гроунвельт просто кипел от возмущения. Он сурово отчитывал Калли: — Что ты, мать твою, выделываешь с этими девчонками? Ты что, какой-нибудь поганый ворюга? Ты полезешь к ним в карман за мелочью? Что ты за парень такой? Может, украдешь их машину? Или, зайдя в гости, унесешь их столовое серебро? Почему же тогда при всяком удобном случае ты лезешь к ним под юбку? Это их единственный капитал, особенно если они красивы. И запомни: если, уж ты отстегнул им «пчелку», то вы в расчете. Ты свободен. Никакого запудривания мозгов о дальнейших отношениях. Никакой лапши на уши о том, что женишься или разводишься с женой. Или что будешь верным до гроба. Запомни: за пять таких бумажек она всегда будет твоей, даже в день собственной свадьбы.

Этот взрыв со стороны Гроунвельта изумил Калли. Очевидно, до хозяина доходили слухи об операциях Калли с женщинами, но так же очевидно было и то, что Гроунвельт не понимал женщин настолько хорошо, как он, Калли: не имел понятия о присущему им мазохизму, об их желании, их потребности верить в обман. Но он не стал спорить. Однако сказал все же, скривившись: — Не так все это просто, как вы представляете, даже если вы и правы. С некоторыми и сотня «пчелок» не поможет.

И, на удивление, Гроунвельт рассмеялся и согласился с Калли. И даже рассказал забавную историю, произошедшую с ним самим. Еще на заре истории отеля Занаду в казино пришла играть женщина, она была из Техаса и стоила многие миллионы, и Гроунвельт подарил ей тогда старинный японский веер, который обошелся ему в пятьдесят долларов. И эта техасская наследница, приятная сорокалетняя женщина, вдова, влюбилась в него. Гроунвельт пришел в ужас. Хотя он и был на десять лет ее старше, он все же предпочитал хорошеньких молоденьких девушек. Однако из чувства долга перед отелем он как-то раз пригласил ее к себе в номер и переспал с ней. Когда она ушла, он по привычке, а, возможно, из дурацкого своенравия, или, может быть, демонстрируя особый жестокий лас-вегасский юмор, послал ей чек и записку, где говорилось, чтобы она купила себе подарок. И по сей день он не знал толком, зачем он это сделал.

Нефтяная наследница взглянула на бумажку и положила ее к себе в кошелек. Мило поблагодарила его. Она продолжала приходить в отель и играть в казино, но она уже больше не была в него влюблена.

А спустя три года Гроунвельту понадобилось найти инвесторов, чтобы построить в отеле дополнительные помещения. Лишние помещения, как объяснил Гроунвельт, никогда не помешают. «Они играют там же, где срут, — говорил он. — Они не ходят туда-сюда. Пусть у них будут удобные гостиные, какие-нибудь выставки, шоу, разные рестораны. Чтобы первые сорок восемь часов им не надо было покидать отель. И после этого они уже на крючке».

Обратился тогда Гроунвельт и к той нефтяной миллионерше. Она выслушала его, кивнула, сказав:

— Ну конечно. — И тут же выписала чек и вручила ему с обворожительнейшей улыбкой. Чек был на сто долларов. — Мораль здесь такова, — подытожил Гроунвельт, — никогда не относись к умной богатой бабе как к глупой бедной сучке.

Иногда, бывая в Эл-Эй, Гроунвельт ходил по магазинам в поисках старинных книг. Но обычно, если у него было настроение, он специально летал в Чикаго на книжные аукционы, где выставлялись редкие книги. В его номере стоял застекленный стеллаж, запираемый на ключ, где хранилась его коллекция книг. Когда Калли въехал в свои новый офис, он обнаружил там презент от Гроунвельта — книгу об азартных играх, первое издание, выпущенное в 1847 году. Калли прочитал ее с интересом, и какое-то время она лежала у него на столе. Но потом, не зная, что с ней все-таки делать, он принес ее в номер к Гроунвельту и отдал ему обратно.

— Я ценю этот подарок, но это все-таки не для меня, — сказал он. Гроунвельт кивнул, не сказав больше ни слова. Калли чувствовал, что разочаровал его, но это каким-то странным образом привело к сближению в их отношениях. Несколько дней спустя Калли увидел книгу в специальном застекленном стеллаже Гроунвельта. Тогда он понял, что не сделал ошибки, и ему льстило, что шеф оказал ему такой искренний знак внимания, пусть даже его выбор был и неудачным. Но Гроунвельт затем продемонстрировал и другую сторону своего характера, в существовании которой Калли никогда не сомневался.

Калли уже давно завел привычку присутствовать при подсчете фишек в казино, а эта процедура проводилась трижды в день. Он сопровождал боссов игорных залов, когда они проводили подсчет фишек на всех столах, для блэкджека, рулетки, крэпса, и наличных за столом для игры в баккару, и даже спускался в хранилище, где стояли сейфы, и подсчитывал кредитки там. Калли всегда казалось, что менеджер хранилища немного нервничает, но он списывал это на собственную естественную для него подозрительность, тем более, что при подсчете наличных, маркеров,[5] и фишек в сейфе всегда все сходилось. А менеджер хранилища был старым проверенным человеком, начинавшим карьеру вместе с Гроунвельтом.

Но как-то раз, повинуясь внезапному импульсу, Калли решил вытащить подносы с кредитками из сейфа наружу. Позже он так и не смог объяснить природу этого импульса. И как только на свет Божий были извлечены из глубин сейфа металлические полки с подносами, а их содержимое тщательно исследовано, стало очевидно, что черные стодолларовые кредитки на двух подносах были фальшивыми. Это были пустотелые черные цилиндры. Задвинутые в глубину, откуда их никогда не доставали, при ежедневных подсчетах они проходили как самые настоящие. Менеджер хранилища изобразил ужас и крайнее изумление, но они оба знали, что без его участия этот трюк никогда не был бы возможен. Калли поднял трубку и набрал номер Гроунвельта. Шеф немедленно спустился в хранилище и сам исследовал поддельные фишки. На двух подносах их оказалось на сумму сто тысяч долларов. Гроунвельт наставил указательный палец на менеджера хранилища. Это был жуткий момент. Лицо Гроунвельта, обычно румяное и загорелое, сейчас было белым, но голос абсолютно спокойным. «Убирайся из хранилища к чертовой матери», — сказал он. Затем повернулся к Калли:

— Пусть передаст тебе все документы и ключи, — сказал он. — И пусть все боссы залов, со всех смен, сейчас же поднимаются в мой офис. Мне наорать, где они находятся. Если кто-то в отпуске, пусть срочно летят в Вегас, и как только появятся, сразу же их ко мне.

После этого Гроунвельт пошел к выходу и исчез. Калли и менеджер хранилища оформляли передачу ключей, и тут в хранилище вошли двое людей, которых Калли никогда раньше не видел. Менеджер хранилища, видимо, знал их, потому что сильно побледнел и едва мог писать, так тряслись его руки.

Оба пришедших кивнули ему и он кивнул им в ответ. Один из этих людей сказал:

— Когда закончишь, поднимайся к боссу, он хочет тебя видеть.

Они разговаривали с менеджером и не обращали на Калли никакого внимания. Калли снял трубку и позвонил в офис Гроунвельта, и он сказал:

— Сюда пришли двое ребят, они говорят, что вы их послали.

Голос Гроунвельта был ледяным.

— Все правильно, — ответил он.

— Просто решил проверить, — объяснил Калли.

Голос Гроунвельта чуть смягчился.

— Верная мысль, — сказал он. — А ты поработал хорошо. — И, после небольшой паузы. — Все остальное — не твоего ума дело, Калли. Забудь обо всем. Понятно? Теперь в его голосе была даже какая-то теплота, с нотками усталой грусти.

Уволенного менеджера видели в Лас-Вегасе в течение нескольких следующих дней, а потом он исчез. Спустя месяц Калли узнал, что его жена заявила в полицию о его пропаже. Несмотря на слухи, которые ходили по городу, что менеджер хранилища нашел себе могилу в пустыне, Калли поначалу никак не хотел верить, что все это может оказаться правдой. Он никогда не отваживался говорить с Гроунвельтом на эту тему, и Гроунвельт никогда более не поднимал этого вопроса. Даже чтобы еще раз похвалить за хорошую работу. Но в этом молчании-то и была похвала. Калли не хотелось думать, что результатом его хорошей работы могло бы явиться то, что менеджер хранилища оказался погребенным в пустыне.

В последние несколько месяцев, однако, Гроунвельт проявил свой характер не в такой мрачной форме.

С характерным лас-вегасским изяществом и сообразительностью.

Все владельцы казино в Лас-Вегасе начинали с того, что готовили почву для приема иностранных игроков. Англичан отмели сразу, несмотря на то, что они прославились как самые плохие игроки девятнадцатого столетия. С концом Британской Империи настал конец и ее денежным мешкам. Потоки денег из Индии, Австралии, с Островов Южного моря и Канады, поступавшие в казну игроков-милордов, иссякли. Англия была теперь бедной страной, и ее богачи, задавленные огромными налогами, сидели в собственных владениях. А те немногие, кому казино были по карману, предпочитали аристократические изысканные клубы во Франции, Германии и своем собственном Лондоне.

Французов тоже отвергли. Они не любили путешествовать и просто не смогли бы выдержать очередного двойного зеро в пользу казино.

А вот немцев и итальянцев сватали охотно. Послевоенная экономика Германии развивалась гигантскими темпами, и в Германии было полно миллионеров, к тому же немцы обожали путешествовать, обожали играть и обожали вегасских женщин. В честолюбивой атмосфере Лас-Вегаса было нечто такое, что соответствовало тевтонскому духу, и напоминало об Oktoberfest и, может быть, даже Gotterdammerung. Кроме того, играли немцы без излишней нервозности и удачливее многих.

Большой находкой для Вегаса были итальянские миллионеры. Когда напивались, они играли очень рискованно; специальным девицам, работающим на казино, всегда удавалось удерживать их в городе в течение шести или семи самоубийственных дней. Казалось, что деньги у них никогда не кончаются, потому что никто из них не платил налогов с прибыли. То, что по праву должно было бы идти в казну Рима, оседало в сейфах вегасских казино с эр-кондишн. Девушки Вегаса любили итальянских миллионеров из-за их щедрости, а также за то, что за эти шесть-семь дней они отдавались любви с той же безрассудностью, с какой делали умопомрачительные ставки, играя в кости.

Еще большим подарком были игроки из Мексики и Южной Америки. Никто толком не знал, что на самом деле происходило в Южной Америке, однако туда посылались специальные самолеты, привозившие в Вегас этих пампасовых миллионеров. Все предоставлялось бесплатно этим спортивного вида джентльменам, оставлявшим за столами для игры в баккару неисчислимые акры с миллионами голов крупного рогатого скота. Они приезжали с женами, с подругами, со своими сыновьями-подростками, мечтающими сделаться настоящими игроками. Такие клиенты также были любимцами лас-вегасских девушек. Они были не такими искренними как итальянцы, не столь, может быть, изысканными в постели, судя по некоторым сообщениям, но зато имели гораздо большие аппетиты. Как-то раз, когда Калли находился в офисе у Гроунвельта, к ним зашел менеджер казино, чтобы решить нетривиальную проблему. Суть проблемы была такова: серьезный игрок из Южной Америки изъявил желание, чтобы к нему в номер прислали восемь девушек, блондинок или рыжеволосых, но ни в коем случае не брюнеток и ростом не меньше, чем его пять футов и шесть дюймов.

Гроунвельт к этой просьбе отнесся прохладно.

— И в какое же время он желает, чтобы сие чудо свершилось? — спросил он.

— Около пяти часов, — ответил менеджер казино, — а затем он намеревается пригласить их всех на обед, а потом оставить на ночь.

Гроунвельт оставался непроницаемым.

— Сколько это будет стоить?

— Около трех штук, — ответил менеджер казино. — Девочки знают, что этот парень даст им денег для баккары и рулетки.

— Ладно, не бери с него, — сказал Гроунвельт. — Но девочкам скажи, чтоб держали его в отеле как можно дольше. Я не хочу, чтобы он со своими деньгами ходил по другим заведениям.

Когда менеджер казино уже собрался уходить, Гроунвельт спросил его:

— Что, интересно знать, он собирается делать с восемью женщинами?

Менеджер пожал плечами:

— Я спросил у него то же самое. Он говорит, что приехал не один, а с сыном.

Впервые за весь разговор Гроунвельт улыбнулся:

— Это как раз то, что я называю настоящей отцовской гордостью.

Потом, когда дверь за менеджером казино закрылась, он покачал головой и сказал Калли:

— Всегда помни, что они играют там, где срут, и там, где трахают. Когда умрет отец, сын будет продолжать приезжать сюда. За три штуки у него будет ночь, которую он не забудет никогда. Занаду будет иметь на нем миллион, если только в его стране не случится революции.

Но самым лакомым куском, чемпионами, бесценной жемчужиной, обладать которой мечтало каждое казино — были японцы. Играли они так, что волосы шевелились на голове, и приезжали они всегда группами. Руководящая верхушка промышленного синдиката приезжала, чтобы играть на доллары, не облагаемые налогами, и за четыре дня их пребывания в Лас-Вегасе они проигрывали сумму, в несколько раз превышающую миллионы долларов. И человеком, сделавшим такой дорогой подарок для Занаду и Гроунвельта в виде «крупняка» из Японии, был Калли.

У Калли был дружески-любовный роман типа сходили-в-кинишко-потом-потрахаемся с одной танцовщицей, выступавшей в шоу Ориентал Фоллиз в одном из отелей на Стрипе. Девушку все называли Дейзи,[6] из-за непроизносимости ее японского имени. Ей было всего около двадцати, однако в Вегасе она жила уже почти пять лет. Танцевала она потрясающе и была очень миловидной, словно жемчужинка в своей раковине, но подумывала о том, чтобы сделать пластическую операцию: ей хотелось иметь европейский разрез глаз и большую грудь, как у американок, вскормленных на кукурузе. Узнав об этом, Калли пришел в ужас и сказал, что этим она разрушит свой шарм. Дэйзи все-таки послушалась его совета, но только после того, как он изобразил большое восхищение ее маленькой, как у девушки-подростка, грудью, чем испытывал на самом деле.

В конце концов они так подружились, что она учила его японскому, когда они были в постели, и он оставался у нее на ночь. По утрам она подавала ему на завтрак суп, а когда он отказался в первый раз, она сказала, что в Японии все едят суп на завтрак, и что в ее родной деревне под Токио она готовила суп лучше всех. И, к удивлению Калли, суп оказался просто превосходным, острым, легким для желудка после изнурительной ночи пития и любви.

О том, что один из влиятельнейших королей японского бизнеса собирается посетить Вегас, он узнал как раз от Дейзи. Семья Дейзи регулярно посылала ей авиапочтой японские газеты; она очень скучала по дому и с удовольствием читала о Японии. Она рассказала Калли, что японский магнат, некий господин Фуммиро, в интервью одной из газет заявил, что планирует поездку в Америку для открытия там дочерних филиалов своей компании по производству телевизоров. Дейзи сказала, что в Японии господин Фуммиро известен как страстный игрок, и что он непременно посетит Вегас. И еще она сказала Калли, что господин Фуммиро превосходно играет на пианино, что учился он в Европе и почти наверняка стал бы профессиональным музыкантом, если бы его отец не настоял на том, чтобы сын принял руководство семейной фирмой.

В тот день Дейзи по просьбе Калли зашла к нему в офис и он продиктовал ей письмо, которое она написала на фирменном бланке Занаду. Следуя советам Дейзи, он сочинил текст, в котором были соблюдены все тонкости, с точки зрения человека Запада, официальной японской вежливости, и который ничем бы не оскорбил господина Фуммиро.

В этом письме содержалось приглашение господину Фуммиро быть почетным гостем Отеля Занаду на любой срок, какой он только пожелает, и в любое удобное для него время. Господин Фуммиро может также привезти вместе с собой любое число гостей, все свое окружение, включая деловых партнеров из Соединенных Штатов. Дейзи деликатно дала понять господину Фуммиро, что все это не будет стоить ни единого цента, и что даже театральные представления будут бесплатными. Прежде чем отправить письмо, Калли получил «добро» от Гроунвельта, так как пока еще не имел привилегии полностью распоряжаться «правом карандаша». Калли боялся, что Гроунвельт, прочитав письмо, поставит под ним свою подпись, но, к его облегчению, этого не случилось. Так что теперь эти клиенты из Японии официально будут считаться его, Калли, клиентами, если вообще приедут, конечно. А он будет исполнять роль «хозяина».

Ответ пришел через три недели. В течение этого времени Калли еще немного позанимался с Дейзи. Он узнал, что, разговаривая с японским клиентом, нужно постоянно улыбаться. Что он и в тоне, и в жестах должен всегда демонстрировать высшую степень почтения. Дейзи сообщила Калли, что если вдруг в речи японского мужчины послышится легкое шипение, то это знак того, что клиент рассержен, сигнал опасности. Как звук погремушки, издаваемый гремучей змеей. Калли вспомнил, что в фильмах времен второй мировой войны именно такое шипение издавали отрицательные герои-японцы. Тогда он думал, что это всего лишь особенность, манерность актера.

Ответ на письмо пришел в форме телефонного звонка из Лос-Анджелеса, где находился офис заморского дочернего предприятия господин Фуммиро. Не мог бы Отель Занаду подготовить два номера, для господина Фуммиро, президента Джапан Уорлдуайд Сейлз Компани, и для его вице-президента, господина Ниигета? Плюс еще десять номеров для остальных членов окружения господина Фуммиро? По телефону разговаривал Калли, потому как спросили именно его, и он ответил, что все будет устроено. Затем он, вне себя от радости, позвонил Дейзи и сказал ей, что в следующие несколько дней им надо будет сделать некоторые покупки. Он сказал, что зарезервирует для господина Фуммиро десять номеров, чтобы все люди из его свиты чувствовали себя комфортно. Дейзи ответила, что делать этого не нужно. Что господин Фуммиро будет оскорблен в глазах его окружения, если их всех поселят в одинаковых номерах. Тогда Калли попросил Дейзи, чтобы она в тот же день летела в Лос-Анджелес и там купила для господина Фуммиро несколько кимоно, которые он смог бы одевать, находясь в номере. На что она ответила, что и это тоже не понравится господину Фуммиро, который гордится своей европезированностью, хотя дома, в Японии, он, безусловно, носит в домашней обстановке некоторые традиционно японские вещи. Калли, отчаянно пытался найти хоть что-нибудь, что подчеркивало бы высший класс приема гостей. Предложил Дейзи встретить господина Фуммиро и, возможно, выступить в роли его переводчицы и составить ему компанию за столом со время ужина. На это Дейзи рассмеялась и сказала, что весьма маловероятно, чтобы господин Фуммиро пожелал этого.

Господин Фуммиро будет чувствовать себя крайне неуютно в компании европезированной японской девушки, которая сможет наблюдать его в чужой стране.

Калли принял все ее возражения. Но на одной вещи он все же настоял. Во время трехдневного пребывания господина Фуммиро в Занаду Дейзи будет каждое утро готовить для него свежий японский суп. Рано утром Калли будет заходить в ее номер за супом, который затем подадут господину Фуммиро, когда он закажет завтрак. Дейзи застонала, но пообещала, что все сделает.

Вечером того же дня Калли позвонил Гроунвельт.

— Какого хрена в номере четыре-десять делает пианино? — спросил Гроунвельт. — Мне только что звонил менеджер отеля. Он говорит, что ты не поставил его в известность и вообще устроил неразбериху.

Калли объяснил, что приезжает господин Фуммиро, И что у него вот такие пристрастия. Гроунвельт посмеялся, а затем предложил:

— Когда поедешь в аэропорт встречать его, возьми мой роллс.

Роллс-Ройс Гроунвельта предназначался только для самых богатых техасских миллионеров и для его личных клиентов, приглашаемых Гроунвельтом персонально.

На следующий день Калли был в аэропорту, вместе с тремя служащими из отеля, роллсом с шофером и двумя лимузинами «Кадиллак». Он договорился, что роллс и лимузины заедут непосредственно на летное поле, так чтобы его клиентам не нужно было проходить через здание аэровокзала. И он приветствовал господина Фуммиро сразу же, как только тот сошел с трапа на землю.

Группу японцев невозможно было спутать ни с кем другим, и не только из-за характерных черт лица, но и по тому, как они были одеты. Все были в черных деловых костюмах, плохо, по западным стандартам, сшитых, в белых рубашках и черных галстуках. Эта десятка скорее напоминала компанию весьма добросовестных конторских служащих, но никак не управляющую верхушку одного из крупнейших и богатейших японских синдикатов.

Узнать среди них господина Фуммиро тоже не составляло труда. Он был в этой компании самым высоким, очень высоким по сравнению с остальными, не менее пяти футов и десяти дюймов. Красивый мужчина, с крупными чертами лица, широкоплечий, с черными как смоль волосами. Он вполне мог сойти за звезду из Голливуда, играющего экзотическую роль и потому имеющего псевдо-восточную наружность. На долю секунды у Калли мелькнула мысль, что это могло бы быть изощренным мошенничеством…

Из всей группы только один человек стоял рядом с Фуммиро. Он был немного ниже Фуммиро, но гораздо более худым. Зубы же у него торчали точь-в-точь как у японца с карикатуры. Остальные все были довольно мелкие и ничем не выделялись. Каждый держал в руке элегантный черный портфель, имитацию венецианской парчи.

С полной уверенностью Калли протянул Фуммиро руку и представился:

— Меня зовут Калли Кросс, я из Отеля Занаду. Добро пожаловать в Лас-Вегас.

Господин Фуммиро ослепительно улыбнулся. Зубы у него были превосходные и крупные, и он ответил по-английски, с легким акцентом.

— Очень рад познакомиться с вами.

Затем он представил человека с кроличьими зубами как господина Ниигету, своего исполнительного вице-президента. Представляя остальных, он пробормотал их имена, и каждый церемонно обменялся с Калли рукопожатием. Калли взял у них багажные талоны и заверил, что все их вещи будут доставлены непосредственно в их номера в отеле.

Он проводил всех в ожидающие автомобили. Сам он, Фуммиро и Ниигета сели в Ролле, остальные забрались в Кадиллаки. По пути в отель он сообщил своим пассажирам, что для них открыт кредит. Фуммиро похлопал по портфелю Ниигеты и на своем слегка неправильном английском ответил:

— Мы привезли вам наличные деньги.

Оба они улыбнулись Калли. Калли улыбнулся им в ответ. Он рассказывал им про все услуги отеля, о том, что они могут посмотреть любое представление в Вегасе, и при этом не забывал постоянно улыбаться. У него мелькнула мысль, что можно было бы упомянуть и об обществе женщин, но какой-то инстинкт удержал его от этого.

Когда они приехали в отель, он провел их прямо в номера, и необходимые для заполнения формы принесли по указанию Калли прямо туда. Разместили всех на одном этаже, а у Фуммиро и Ниигеты номера были соседними и соединялись внутренней дверью. Фуммиро обследовал номера всей команды, и Калли обратил внимание на мелькнувшее в его глазах удовлетворение от того, что его собственный номер был самым шикарным. Но по-настоящему глаза Фуммиро зажглись, когда у себя в номере он обнаружил небольшое пианино. Он тут же сел за него и стал нажимать клавиши, прислушиваясь. «Не дай Бог, оно расстроено», — подумал Калли. Сам он не мог этого определить, но тут Фуммиро энергично кивнул головой, и широко улыбаясь от удовольствия, сказал:

— Очень хорошо, очень благодарен, — и экспансивно пожал Калли руку.

Потом Фуммиро жестом дал понял Ниигете, чтобы тот открыл свой чемоданчик. На мгновение Калли обалдел. Чемоданчик был набит аккуратно перевязанными пачками денег. Он понятия не имел, какая там могла быть сумма.

— Мы бы хотели внести эти деньги в депозит в хранилище вашего казино, — сказал господин Фуммиро. — Тогда мы могли бы просто брать их, сколько нам будет нужно во время нашего маленького отпуска.

— Конечно, — ответил Калли.

Нингета захлопнул чемоданчик и они вдвоем спустились в казино, оставив Фуммиро в своем номере, чтобы он мог освежиться с дороги.

Они зашли в офис к менеджеру казино, где деньги были пересчитаны. Получилось пятьсот тысяч долларов. Калли проследил, чтобы соответствующим образом были составлены все документы для получения денег за столами, а Ниигета получил расписку. Менеджер казино лично вместе с Калли представит Фуммиро и Ниигету боссам игорных залов и дежурным смен. И тогда, в каком бы уголке казино они ни находились, этим двух японцам достаточно будет лишь поднять палец, чтобы получить фишки, и расписаться в маркере. Без всякого шума, и без необходимости всякий раз представляться. И относиться к ним будут по высшему разряду, с высшей степенью почтения. Почтения тем более рафинированного, что отношение оно имело лишь к деньгам.

В течение следующих трех дней рано по утрам Калли уже был в отеле, с супом, приготовленным Дейзи. В обслуживании номеров уже знали, что, как только господин Фуммиро заказывал завтрак, следовало сразу же звонить ему, Калли. Калли давал ему час, чтобы поесть, а потом, постучав в дверь, заходил, чтобы пожелать ему доброго утра. Он находил господина Фуммиро уже сидящим за пианино, что-то наигрывающим, а чашка из-под супа, опорожненная, стояла рядом на столе. Во время этих утренних встреч Калли устраивал для господина Фуммиро и его друзей билеты на представления и поездки по интересным местам. Господин Фуммиро всегда излучал вежливость и благодарность, и господин Ниигета выходил из своего номера через внутреннюю дверь, чтобы поздороваться с Калли и поблагодарить за утренний суп, который, по всей вероятности, ели они оба. Калли не забывал улыбаться и кивать головой, когда это делали они.

Тем временем, за три дня, что они провели в Вегасе, эта шайка из десяти японцев терроризировала игорные заведения Вегаса. Перемещались по Вегасу они все вместе и играли все вместе, за одним столом для игры в баккару. Когда у Фуммиро дело клеилось, все они ставили предельную ставку на банк. Несколько раз им крупно везло, но к счастью, это было не в Занаду. Играли они только в баккару, и со страстью, скорее характерной для итальянцев, чем для наций Востока. Фуммиро был заядлым игроком и радовался даже, когда выигрывал ставку в две тысячи долларов. Это изумляло Калли. Он знал, что Фуммиро на самом деле стоил более полумиллиарда долларов. Так с какой же стати такой мелкий выигрыш (хотя по меркам Вегаса солидный) приводит его в такое возбуждение?

И лишь один раз ему удалось увидеть, как за приятным фасадом улыбки Фуммиро проступила сталь. В один из вечеров Ниигета сделал ставку на карту Игрока, в то время как у Фуммиро была выигрышная комбинация. Фуммиро пристально посмотрел на него, приподняв брови, и что-то сказал по-японски. И Калли в первый раз услышал тот самый шипящий звук, о котором его предупреждала Дейзи. Ниигета что-то пробормотал сквозь свои кроличьи зубы, извиняясь, и тут же поставил свою ставку рядом со ставкой Фуммиро.

Поездка оказалась весьма успешной для всех. Фуммиро и его банда уехали к себе в Японию, увозя выигрыш в сто тысяч долларов, однако в Занаду они проиграли двести тысяч долларов. Отыгрывались они, посещая другие казино. И они положили начало легенде Вегаса. Банда из десяти человек, одетых в блестящие черные костюмы, переходила из одного казино в другие, двигаясь вдоль по Стрипу. Они представляли устрашающее зрелище, маршируя плотной группой и заходя во все подряд казино, и выглядели они словно служащие похоронного бюро, явившиеся за бездыханным телом денежных средств казино. Босс игорного зала для баккары узнавал от шофера роллса, куда они собирались дальше, и звонил в это казино, чтобы там готовились к их приходу и оказали прием на высшем уровне. Все боссы залов обменивались полученной информацией. Именно таким образом Калли узнал, что Ниигета, оказывается, любил потрахаться, потому что в других отелях он снимал первоклассных девочек. Из этого следовало, что по каким-то причинам ему не хотелось, чтобы Фуммиро знал, что он более предпочитает потрахаться, чем играть в азартные игры.

Калли отвез их в аэропорт, когда они улетали в Лос-Анджелес. Он взял с собой старинные золотые часы на цепочке из запасов Гроунвельта и подарил их Фуммиро, передав привет от Гроунвельта. Перед отлетом, когда они сидели за столом в ресторане, Гроунвельт подошел к ним и засвидетельствовал свое почтение.

Фуммиро искренне рассыпался в благодарностях, и Калли, прежде чем они сели в самолет, выполнил обычный ритуал пожатия рук и вежливых улыбок. Калли помчался обратно в отель, позвонил, чтобы из номера Фуммиро убрали пианино и только тогда поднялся в офис Гроунвельта. Хозяин с теплотой пожал ему руку и даже приобнял его, поздравляя с победой.

— Это была одна из самых лучших операций по «личному» приему клиентов, — сказал он, — послушай, где это ты разузнал насчет этого утреннего супа?

— От девушки по имени Дейзи, — ответил Калли. — Вы не против, если я подарю ей что-нибудь за счет отеля?

— Можешь рассчитывать на тысячу, — сказал Гроунвельт. — Это здорово, что ты закорешился с этими япошками. Продолжай их пасти. Подарки на Рождество, приглашения, и все такое. Этот парень Фуммиро играет как одержимый, таких я еще не встречал.

Калли озабоченно нахмурился.

— Я не предлагал ему женщин, что-то удерживало меня, — сказал он. Знаете, Фуммиро чертовски приятный парень, мне не хотелось быть слишком фамильярным с ним в первую же встречу.

Гроунвельт кивнул:

— Все правильно. Не волнуйся, он приедет снова.

И если ему понадобится девочка, то он скажет об этом. Человек, который делает такие деньги, спросить не постесняется, будь уверен.

Гроунвельт оказался, как всегда, прав. Три месяца спустя Фуммиро снова был в Занаду и, сидя в кабаре, спросил об одной из танцовщиц, блондинке с превосходными ногами. Хотя она была замужем за одним из дилеров из отеля Сэндз, Калли знал, что ее можно было взять в номер. Когда шоу закончилось, Калли позвонил менеджеру сцены и спросил, не составит ли девушка компанию Фуммиро и ему, чтобы немного выпить. Когда они втроем сидели в баре, Фуммиро пригласил девушку на поздний ужин. Она вопросительно взглянула на Калли и тот утвердительно кивнул. После этого он оставил их вдвоем. Поднявшись в свой офис, он позвонил менеджеру сцены с тем, чтобы тот нашел девушке замену в ночном шоу. На следующее утро, после того, как в номер Фуммиро был доставлен завтрак, Калли не стал, как делал обычно, заходить к нему. В тот же день чуть позже он позвонил девушке домой и сообщил ей, что, пока Фуммиро в городе, она может пропустить все свои смены в шоу.

Во все последующие посещения Лас-Вегаса женщины всегда заказывались по этому сценарию.

К этому времени Дейзи обучила одного из шеф-поваров отеля искусству приготовления японского супа, и суп был официально включен в меню. Калли удалось кое-что узнать о Фуммиро, а именно, что он часто смотрел запись одного и того же многосерийного телевизионного вестерна. Он любил этот фильм. А особенно ему нравилась одна инженю, блондинка, которая играла отважную, но очень женственную, и в то же время невинную профессиональную танцовщицу из платного танцзала. И тут Калли осенило. У него были контакты в киношной среде, и через них он вышел на эту инженю, звали которую Линда Парсонс. Он слетал в Лос-Анджелес, пригласил ее на ленч и рассказал о том, что Фуммиро с ума сходит и по ней, и по ее шоу. Истории, которые ей рассказывал Калли об игре Фуммиро, она слушала с открытым ртом. О том, как он заявлялся в отель с миллионом долларов наличными в чемоданчике, как иногда он мог их полностью спустить за три дня, играя в баккару. В глазах ее Калли читал забавную, по-детски наивную жадность. Она сказала Калли, что с удовольствием приехала бы в Вегас, когда там будет Фуммиро в следующий раз.

Через месяц Фуммиро и Ниигета зарегистрировались в Занаду на четыре дня. Калли немедленно сообщил Фуммиро, что Линда Парсонс хотела бы приехать к нему. Глаза Фуммиро загорелись. Несмотря на то, что ему было за сорок, он обладал какой-то мальчишеской привлекательностью, которую еще более подчеркивал его веселый нрав. Он попросил, чтобы Калли немедленно ей позвонил, и Калли пообещал это сделать, ничего не сказав о том, что уже говорил с ней, и что она приезжает на следующий день во второй половине дня. Фуммиро пришел в такое возбужденное состояние, что стал играть как безумный и за вечер оставил за столом более трехсот тысяч долларов.

На следующее утро Фуммиро пошел покупать себе новый голубой костюм. Почему-то он считал, что костюм голубого цвета является вершиной элегантности в Америке, и Калли договорился с ребятами из Сай Девор из Отеля Сэндз, что они снимут с него мерки и специально подгонят костюм по его фигуре. Чтобы быть уверенным, что все пройдет гладко, Калли послал вместе с Фуммиро одного из своих людей.

Однако Линда Парсонс успела на утренний самолет и потому прилетела в Вегас еще до полудня. Калли встретил ее в аэропорту и привез в отель. Перед приходом Фуммиро ей хотелось освежиться с дороги, и потому Калли провел ее в номер Ниигеты, полагая, что Ниигета поехал вместе со своим шефом. Впоследствии оказалось, что ошибка эта чуть было не стала фатальной.

Оставив ее в номере, Калли вернулся к себе в офис и попытался определить местонахождение Фуммиро, но в пошивочном салоне его уже не было, он, по всей вероятности, по пути в Занаду зашел в какое-нибудь казино поиграть. Где он находился, никто не знал. Примерно через час ему позвонили из номера Фуммиро. Это была Линда Парсонс. По тону ее чувствовалось, что она немного расстроена.

— Не могли бы вы спуститься, — сказала она в трубку, — у меня возникли языковые трудности в общении с вашим другом.

Калли не стал терять время на выяснение подробностей. Фуммиро говорил по-английски достаточно хорошо; по каким-то неведомым причинам он решил притвориться, что не владеет языком. Возможно, девушка его разочаровала. Калли обратил внимание, что инженю, если общаться с ней «живьем», выглядела более потасканной, чем в тщательно продуманных телевизионных шоу. Или, может быть, она сказала или сделала что-нибудь такое, что оскорбило тонкую ориентальную чувствительность господина Фуммиро.

Но когда Калли постучал, дверь ему открыл Ниигета. Он был слегка пьян, а физиономия у него выражала самодовольство. Тут Калли увидел и Линду Парсонс, она как раз вышла из ванной комнаты, облаченная в японское кимоно, вышитое большими золотыми драконами.

— Боже праведный, — только и смог вымолвить Калли.

Линда одарила его кислой улыбкой.

— Ты обманул меня, — сказала она. — Не такой уж он застенчивый, и не так уж хорош собой, как было обещано. Он даже по-английски не понимает. Надеюсь, что у него хоть бабки имеются.

Ниигета все продолжал улыбаться с тем же самодовольным видом и даже поклонился несколько раз в сторону Линды, пока она говорила. Похоже, он не понял ни слова из того, что она сказала.

— Ты трахалась с ним? — спросил, почти с отчаянием, Калли.

Линда скорчила гримаску.

— Он все время гонялся за мной, по всему номеру. Я думала, что мы хотя бы проведем вместе вечер, что будут цветы, скрипки, но мне не удалось от него отвязаться. Ну, тогда я подумала, а, хрен с ним, в койку — так в койку, если уж он такой похотливый япошка. Ну, я и дала ему.

Калли покачал головой и сказал:

— Ты трахнулась не с тем япошкой.

На какое-то мгновение в глазах ее одновременно промелькнули ужас и изумление. И тут она разразилась смехом. Смеялась она от души. Все еще заливаясь смехом, она повалилась на софу, и из-под задравшегося кимоно выглянуло ее обнаженное белое бедро. В этот момент Калли был просто очарован ею. Но он озабоченно помотал головой: ситуация была серьезной. Он подошел к телефону и набрал номер квартиры Дейзи. Первое, что сказала ему Дейзи, было: «Больше никаких супов». Калли сказал ей, чтобы она перестала дурачиться и приезжала в отель. Что дело крайне важное, и чтобы она поторопилась. Потом он позвонил Гроунвельту и объяснил ему ситуацию. Гроунвельт ответил, что сейчас же подойдет. Все это время Калли молил судьбу, чтобы не появился Фуммиро.

Через четверть часа Гроунвельт и Дейзи уже были в номере Ниигеты. Воспользовавшись встроенным баром Линда приготовила выпить Калли, Ниигете и себе. Она все еще улыбалась. Гроунвельт был с ней обворожителен.

— Сожалею, что так все произошло, — сказал он. — Но немного терпения, и мы все устроим, как надо.

Потом он повернулся к Дейзи:

— Объясни господину Ниигете в точности все, что произошло. Что женщина предназначалась для господина Фуммиро. Скажи ему, что господин Фуммиро дико влюблен в нее и что он вышел для того, чтобы купить себе новый костюм, специально для встречи с нею.

Ниигета слушал внимательно, на губах его играла его обычная широкая улыбка. Но теперь в его глазах появилось легкое беспокойство. Он что-то спросил у Дейзи по-японски, и Калли обратил внимание на легкое предупредительное шипение в его речи. Тут Дейзи что-то стала быстро-быстро говорить ему по-японски. Слушая ее, Ниигета продолжал улыбаться, но постепенно улыбка сходила на нет, и когда она закончила говорить, он свалился на пол, потеряв сознание.

Дейзи не растерялась. Она схватила бутылку виски и налила чуть-чуть ему в глотку, потом она помогла ему подняться и довела его до софы. Линда смотрела на него с жалостью. Ниигета размахивал руками и что-то с жаром говорил. Дейзи пожала плечами и объяснила:

— Он говорит, что теперь его карьере пришел конец. Он говорит, что господин Фуммиро прогонит его. Что из-за него господин Фуммиро оказался в очень глупом положении.

Гроунвельт кивнул.

— Скажи ему, чтобы просто держал язык за зубами. Скажи, что я договорюсь, чтобы его положили на денек в больницу, потому что он плохо себя почувствовал, а затем он полетит в Лос-Анджелес для дальнейшего лечения. А господину Фуммиро мы придумаем что сказать. И пусть не вздумает никому об этом рассказывать, никогда, а мы позаботимся, чтобы господин Фуммиро ничего не узнал.

Дейзи переводила, а Ниигета кивал. Его вежливая улыбка снова вернулась к нему, но теперь она напоминала скорее страдальческую гримасу.

Гроунвельт повернулся к Калли.

— Ты и мисс Парсонс останетесь здесь и дождетесь Фуммиро. Ведите себя так, будто ничего не произошло. О Ниигете я позабочусь. Здесь мы не можем его оставить; когда он увидит своего босса, то снова плюхнется в обморок. Я переправлю его отсюда.

А дальше все было так. Когда Фуммиро, наконец, появился, час спустя, то обнаружил, что Линда Парсонс, переодевшаяся с дороги и накрашенная, ожидает его в компании с Калли. Фуммиро был тут же сражен насмерть, и Линду Парсонс, похоже, очаровала его привлекательная внешность, но она проявляла чувства с такой невинностью, обладать которой могла лишь инженю, играющая в ТВ-вестернах.

— Надеюсь, вы не будете возражать, — сказала она, — но я поселилась в номере вашего друга, чтобы я могла быть всегда рядом. Так мы сможем больше времени проводить вместе.

Фуммиро понял, к чему она клонит. Ведь она не какая-нибудь девка, чтобы сразу же перейти в его номер. Сначала нужно, чтобы к ней пришло чувство. Широко улыбнувшись, он ответил:

— Ну конечно, конечно!

Калли вздохнул с облегчением. Линда разыгрывала свои карты именно так, как надо. После того, как он попрощался с ними, он еще какое-то время поболтался в коридоре, прислушиваясь. Через несколько минут раздались музыка и пение: это Фуммиро играл на пианино, а Линда пела.

В течение следующих трех дней у Фуммиро и Линды Парсонс был классический, почти геометрически совершенный роман по-лас-вегасски. Они были без ума друг от друга и каждую минуту проводили вместе. В постели, за игорными столами, где удача могла улыбнуться им, а могла и нет; они вместе бродили по модным салонам и бутикам Стрипа. Линда полюбила японский суп, подаваемый к завтраку, и ей нравилось как Фуммиро играет на пианино. Фуммиро нравились в Линде ее светлая кожа и светлые волосы, молочная белизна ее чуть полноватых бедер, ее длинные ноги, ее мягкие большие груди. Он даже сказал Калли, когда они беседовали наедине, что из Линды вышла бы великолепная гейша. А Дейзи потом объяснила, что такой человек как Фуммиро вряд ли мог польстить женщине больше, сделав такой комплимент. Фуммиро, кроме того, утверждал, что Линда приносит ему удачу за игорным столом. К моменту, когда ему нужно было уезжать, он проиграл всего лишь двести тысяч из того миллиона наличными, в американских долларах, что он положил на депозит в сейф казино. В эту сумму входили норковая шуба, кольцо с бриллиантом, лошадь породы «Паломино» и Мерседес, которые он купил Линде Парсонс. В общем, отделался он легко. Не будь Линды, он с большой вероятностью спустил бы в баккару по меньшей мере полмиллиона, а возможно, и весь свой миллион.

Поначалу Калли думал, что Линда, возможно, проститутка высшего класса: так профессионально она работала. Но уже после отъезда Фуммиро, перед тем, как ей лететь в Лос-Анджелес вечерним рейсом, он пригласил ее на обед.

— Он такой интересный парень, — говорила она. — Я полюбила этот суп на завтрак и его игру на пианино. А в постели он просто великолепен. Неудивительно, что японские женщины делают все для своих мужчин.

Калли улыбнулся:

— Не думаю, что дома он так же ведет себя со своими женщинами, как это было с тобой.

Линда вздохнула.

— Да, я знаю. И все же это было здорово. Ты знаешь, он меня фотографировал и сделал, наверное, несколько сотен снимков. Думаешь, мне это надоело? Наоборот, мне жутко нравилось, когда он меня снимал. И я его тоже фотографировала. Он такой интересный мужчина.

— И весьма богатый.

Линда пожала плечами.

— Я и раньше бывала с богатыми. И сама я неплохо зарабатываю. Но он был как… как маленький мальчик. Хотя, вообще-то, мне не понравилось, как он играет. Бог ты мой! На то, что он проигрывает в один вечер, я могла бы жить десять лет!

Тут Калли подумал: «Да неужели?» И немедленно стал обдумывать план, как сделать так, чтобы Фуммиро и Линда Парсонс больше никогда не встретились. А вслух сказал, криво улыбнувшись:

— Ну да, мне просто больно было наблюдать, как его это расстроило. Это может отвратить его от игры.

Линда усмехнулась.

— Вот именно, — сказала она. — Спасибо тебе за все. Это были одни из лучших дней в моей жизни. Может быть, увидимся когда-нибудь.

Он понимал, что она имеет ввиду, но тем не менее сказал просто:

— Когда появится у тебя йена-другая для Вегаса, позвони мне. Все, кроме кредиток, за счет отеля.

С легкой обидой в голосе она ответила:

— Как ты думаешь, Фуммиро позвонит мне, когда приедет сюда в следующий раз? Я дала ему свой телефон в Эл-Эй. Я даже сказала ему, что прилечу к нему в отпуск, в Японию, как только мы закончим съемки, и он сказал, что будет очень рад, и чтобы я сообщила ему, когда соберусь. Но сказал он это как-то без большого энтузиазма.

Калли покачал головой.

— Японцы не любят, когда женщина ведет себя чересчур агрессивно. А уж такой кит, как Фуммиро, и подавно. Так что тебе лучше пока не дергаться и играть по маленькой.

— Наверное, ты прав, — и она вздохнула.

Он отвез ее в аэропорт, и перед тем, как она села в самолет, поцеловал ее в щечку.

— Когда Фуммиро снова приедет, я тебе позвоню, — пообещал он.

Вернувшись в Занаду, Калли поднялся в жилой номер Гроунвельта.

— Существует такая вещь, как слишком хорошее отношение к игроку, — сказал он, скривившись.

— Не стоит переживать. Нам не нужен весь его миллион на такой ранней стадии. Но ты прав. Эта актриса не того сорта женщина, чтобы можно было ее подбрасывать игрокам. С одной стороны, жадности в ней мало. А с другой — слишком она прямолинейна. И к тому же умна, а это хуже всего.

— Откуда вы знаете?

Гроунвельт улыбнулся:

— Но ведь я прав?

— Разумеется, — ответил Калли. — Когда Фуммиро приедет снова, я сделаю все, чтобы они не встретились.

— Это не понадобится, — сказал Гроунвельт. — У таких парней, как он, предостаточно силы. То, что она способна дать, ему не нужно. Более, чем однажды. Один раз — это в кайф. Но на этом все и закончилось. Если в это было нечто большее, он, когда уезжал, проявил бы к ней больше внимания.

Калли слегка обалдел.

— Мерседес, норковая шуба и кольцо с бриллиантом? Это называется проявить мало внимания?

— Именно, — сказал Гроунвельт.

И он оказался прав. Когда в следующий раз Фуммиро приехал в Вегас, он так и не спросил о Линде Парсонс. И на этот раз он оставил-таки свой миллион наличными за игорными столами Занаду.

Глава 19

Самолет влетел в утро нового дня, и стюардесса стала развозить кофе. Чемоданчик находился по-прежнему у него под боком. Покончив с едой, он посмотрел в окно и увидел на горизонте стальные башни Нью-Йорка. Зрелище это всегда рождало в нем чувство ужаса. Как в Вегасе, насколько хватало глаз, вокруг простиралась пустыня, — так здесь на протяжении миль вздымался к небу густой, казавшийся бесконечным, лес из стали и стекла, рождая в нем чувство отчаяния.

Самолет клюнул носом и медленно и грациозно накренился влево, делая широкую дугу над городом, а затем резко пошел вниз, и небо превратилось из белого в голубое, и вот уже он помчался сквозь наполненный солнцем воздух по серому бетону взлетно-посадочной полосы. При посадке самолет тряхнуло с достаточной силой, чтобы те пассажиры, что все еще спали, проснулись.

Калли чувствовал себя свежим и хорошо выспавшимся. Ему не терпелось увидеть Мерлина, от этих мыслей ему стало радостно. Старина Мерлин, оригинал и «правильный» чудак, единственный человек на всем свете, которому он верил.

Глава 20

В тот день, когда я должен был предстать перед гранд-жюри, мой старший закончил девятый класс и должен был перейти в среднюю школу. Валери хотела, чтобы я отпросился с работы и пошел бы вместе с ней на церемонию. Я сказал ей, что никак не могу, потому что мне нужно присутствовать на специальной встрече по программе армейских сборов. Она все еще ничего не знала о неприятностях, которые мне грозили, а я ничего ей не говорил. Помочь она ничем не могла, а могла только лишь волноваться. Если все будет в порядке, то она ничего и не узнает, и мне хотелось, чтобы именно так и случилось. Я и в самом деле считал, что делиться неприятностями с брачным партнером, если он не может помочь, не имеет смысла.

Валери испытывала гордость от того, что ее сын заканчивал школу. Несколько лет назад мы обнаружили, что он толком не умеет читать, хотя он каждый раз успешно заканчивал семестр, и его переводили из класса в класс. Валери тогда жутко разозлилась и принялась учить его читать и ей это хорошо удалось. Теперь он получал высшие оценки. И не то, чтобы я сам не злился. Я имел зуб против Нью-Йорк Сити. Мы жили в плохом районе, где селились люди с низкими доходами, в большинстве работяги и черные. В школе всем было наплевать, знали что-нибудь дети, или нет. Их просто переводили каждый год из класса в класс, чтобы избавиться от них без лишних хлопот и с наименьшей затратой усилий.

Валли с нетерпением ждала, когда мы переедем в наш новый дом. Он находился в районе, где были хорошие школы, на Лонг-Айленде, и там учителя добивались, чтобы все ученики были подготовлены к поступлению в колледж. И, хотя она об этом и не упоминала, едва ли там жили черные. Дети ее будут расти в таком же безопасном, исходя из ее взглядов, социальном окружении, в котором когда-то, будучи воспитанной в католическом духе, росла она сама. Я-то не возражал. Мне не хотелось ей говорить, что проблемы, которых она старается избежать, коренятся в самой болезненной сущности нашего общества, и что среди зеленых лужаек и деревьев Лонг-Айленда мы все равно от них никуда не денемся.

Кроме того, меня тревожили и другие вещи. Вместо нового дома, я, возможно, попаду в тюрьму. Зависеть это будет от решения гранд-жюри, перед которым я должен был сегодня предстать. От этого будет зависеть все. Встав сегодня утром с постели, я почувствовал себя паршиво. Валли отправлялась вместе с детьми в школу и собиралась там остаться на выпускную церемонию. Я сказал, что на работу мне надо позже, и они ушли раньше меня. Я пил кофе и мысленно прокручивал в голове, что мне надо говорить перед гранд-жюри.

Нужно все отрицать. Они никак не могли доказать существование тех денег, что я брал в виде взяток, в этом меня Калли полностью уверил. Но меня беспокоило другое. Я заполнял анкету относительно моих доходов. И там был такой вопрос, имею ли я в своем владении дом. И я поступил очень рискованно. На самом-то деле первый взнос за Лонг-Айлендский дом я уже сделал, но окончательно еще не «закрыл» всю сумму. Поэтому я просто ответил «нет». То есть я посчитал, что домом я пока не владею, а про депозит в анкете ничего не спрашивали. Интересно, пронюхало уже об этом ФБР, или нет? Возможно, и пронюхало.

Поэтому можно было ожидать, что гранд-жюри задаст мне вопрос, внес ли я депозит за дом. И тогда придется отвечать, что внес. Затем они спросят, почему я не указал этого в анкете, и мне придется объяснять им, почему. Теперь, а что, если Фрэнк Элкор расколется и признает себя виновным и расскажет им о делах, которые мы с ним крутили? Я уже решил, что об этом я буду лгать. Тогда слова Фрэнка будут против меня. Он всегда проворачивал все дела сам, и никто его не прикрывал. А теперь я вспомнил, что как-то раз один из его клиентов пытался передать через меня конверт с деньгами для Фрэнка, его в тот день не было в офисе. Я отказался. И это было весьма удачно. Потому что как раз этот клиент и был среди тех ребят, что отправили в ФБР анонимку, с которой, соответственно, и заварилась вся эта каша. Мне просто повезло. Я отказался лишь потому, что не чувствовал лично к этому парню симпатии. Так что ему придется подтвердить, что денег я действительно не взял, и это будет очко в мою пользу.

Но мог ли Фрэнк расколоться и подставить меня гранд-жюри? Я сильно в этом сомневался. Единственно, как он мог бы спасти себя, это свидетельствовать против кого-нибудь вышестоящего по званию. Например, против какого-нибудь майора или полковника. Но весь трюк был в том, что никто из них в этом не был замешан. И еще я чувствовал, что Фрэнк все же был слишком порядочным, чтобы продать меня только потому, что сам попался. Кроме того, на карту у него поставлено слишком многое. Признав себя виновным, он потеряет свое место государственного служащего и пенсию, а также свое резервистское воинское звание и пенсию. Так что ему придется выкручиваться.

Но единственную настоящую проблему представлял Пол Хэмси. Тот парнишка, для которого я так много сделал, и чей папаша пообещал, что осчастливит меня на всю оставшуюся жизнь. После того, как с Полом было все улажено, господин Хэмси так и не дал больше о себе знать. Даже парой колготок. Я-то ожидал, что здесь должно прилично отломиться, по крайней мере, тысячи две, но кроме двух коробок с одеждой, которые он прислал в самом начале, больше ничего не последовало. Но я не настаивал и больше ничего не просил. Вообще-то, эти две коробки с одеждой тянули на несколько тысяч, хотя «осчастливить меня на всю оставшуюся жизнь», конечно, не могли. Да и черт с ним, надули так надули…

Но когда ФБР начало расследование, до них дошел слух, что Пол Хэмси уклонился от призыва и был зачислен на военную службу в Резерв уже после того, как получил повестку о призыве. Я знал, что письмо из призывной комиссии, анулирующее повестку о его призыве, было изъято из нашей картотеки и отправлено в вышестоящие инстанции. Я должен был иметь в виду, что люди из ФБР имели разговор с чиновником призывной комиссии, и что он рассказал им мою версию. Но тут же должно быть в порядке. Ничего особенно незаконного, небольшой бюрократический финт ушами, это случается сплошь и рядом. Однако, поговаривали, что Пол Хэмси раскололся на допросе в ФБР и рассказал им, что я брал взятки от нескольких его друзей.

Я вышел на улицу, сел в машину и поехал вдоль школы, где учился мой сын. Школа имела большую спортивную площадку с баскетбольной площадкой, залитой бетоном, и все это было огорожено высоким забором из проволочной сетки. Из окна автомобиля я видел, что выпускная церемония проводилась во дворе. Припарковав машину, подошел к изгороди и стал там, прислонившись к проволочной сетке.

Мальчишки и девчонки, уже перешагнувшие рубеж отрочества, стояли стройными рядами, все как один нарядно одетые по случаю выпускной церемонии, аккуратно причесанные и чистенькие — стояли, по-детски гордые, в ожидании торжественного перехода на следующую ступеньку, приближавшую их к взрослой жизни.

Для родителей соорудили специальный помост. И здоровенную деревянную сцену для высокопоставленных гостей, где стояли директор школы, политический деятель из местного избирательного участка, какой-то седой старикан в голубой пилотке с ленточками и в военной форме, какую носили в Американском Легионе, похоже, в 1920-х годах. Над сценой развевался американский флаг. Директор школы сказал что-то насчет того, что выдавать дипломы и награды каждому персонально они не могут из-за недостатка времени, и чтобы, когда будут называть по очереди каждый класс, выпускники из этого класса поворачивались бы лицом к помосту.

Так я стоял и наблюдал за ними несколько минут. После каждого очередного объявления ряд мальчишек и девчонок дружно поворачивались лицом к мамам, папам и другим родственникам, а те награждали их аплодисментами. Лица их светились гордостью и радостным воодушевлением. Сегодня был их день. Сегодня их хвалили и им аплодировали. Некоторые из этих разгильдяев до сих пор не умели читать. И никто из них не был готов встретить этот жестокий мир лицом к лицу. Я был рад, что в этот момент не видел лица своего сына. Я вернулся к машине и поехал в Нью-Йорк на встречу с гранд-жюри, навстречу своей судьбе.

Припарковав машину возле здания федерального суда, я вошел внутрь, очутившись в огромном вестибюле с мраморными полами. На лифте я поднялся до этажа, где находилась комната гранд-жюри. Выйдя из лифта, я обомлел: все скамейки были заняты ребятами которых мы зачисляли в наши резервистские подразделения. Их было по меньшей мере человек сто. Кто-то кивнул мне, с некоторыми я обменялся рукопожатиями и шутками по поводу всего этого дела. Тут я заметил Фрэнка Элкора, он стоял в одиночестве возле огромного окна. Я подошел к нему и мы пожали друг другу руки. Он выглядел спокойным. Однако лицо его было напряженно.

— Ну разве это не куча дерьма? — спросил он, пожимая мне руку.

— Ага, — ответил я.

За исключением Франка, все остальные были одеты по-гражданке. Он надел все свои награды Второй Мировой войны, нашивки старшего сержанта и знаки за выслугу лет. У него был вид солдата, готового выполнить любое задание. Он собирался сыграть на том, что гранд-жюри откажется предать суду такого человека — патриота, вернувшегося к делу защиты своего отечества. Я надеялся, что это сработает.

— Ты представляешь, — сказал Фрэнк, — они заставили вернуться из Форта Ли более двух сотен наших ребят. И все из-за какой-то уродской ерунды. Из-за того, что некоторым из этих мудаков никак не переварить призыв из запаса на действительную службу. На меня это произвело впечатление и удивило. То, что мы сделали, было, в сущности, таким невинным. Просто брали деньги за безобидный маленький фокус-покус. Это даже не было похоже на мошенничество. Просто оказание услуг, когда обе стороны получают выгоду, и при этом никому не причиняется вреда. Понятно, что пару законов мы нарушили, но ведь мы не совершили ничего по-настоящему дурного. А тут правительство тратит тысячи долларов, чтобы мы оказались за решеткой. Это выглядело как-то несправедливо. Мы ведь никого не застрелили, не грабили банков, не растрачивали казенные деньги, не подделывали чеков и не сбывали украденные вещи, не совершали изнасилования и даже не шпионили в пользу русских. Какого же хрена подняли весь этот шум? Я засмеялся. Почему-то вдруг у меня появилось хорошее настроение.

— Что здесь такого смешного — спросил Фрэнк. — Все это серьезно.

Вокруг нас было довольно много народу, и некоторые могли нас слышать. Я сказал Фрэнку весело:

— О чем нам беспокоиться, в самом деле? Мы не виновны, и мы знаем, что это все дерьмо собачье. И пусть они все катятся к чертовой матери.

Он улыбнулся в ответ, врубившись.

— Ну, — ответил он. — И все же, парочку этих ублюдков я бы пристукнул.

— Даже в шутку не говори такие вещи.

Я взглядом предупредил его об опасности. Они вполне могли понатыкать здесь подслушивающие устройства.

— Ты ведь на самом-то деле этого не хочешь?

— Да нет, конечно, — ответил Фрэнк неохотно. — Казалось бы, эти ребята должны гордиться, что служат своей стране. Я прошел одну войну и никогда не хныкал.

Тут мы услышали, как один из судебных исполнителей, сидящий возле массивных дверей с черно-белой табличкой «Зал Гранд Жюри», выкрикнул имя Фрэнка. Фрэнк вошел в дверь, и я увидел, что оттуда выходит Пол Хэмси. Я подошел к нему и сказал:

— Привет, Пол, как дела?

Он пожал мою протянутую руку.

Похоже, он чувствовал себя неудобно, но не выглядел виноватым.

— Ну, как твой отец? — спросил я.

— С ним все в порядке, — ответил Пол. — Я знаю, что мне нельзя говорить, о моем свидетельствовании. Вы знаете сами, что я не могу этого делать. Но мой отец просил передать вам, чтобы вы ни о чем не беспокоились.

Я почувствовал дикое облегчение. Ведь он единственный, кто по-настоящему беспокоил меня. Правда, Калли сказал, что с семьей Хэмси он все уладит, и похоже, что оно так и случилось. Я понятия не имел, как это Калли удалось, да меня это и не интересовало. Я смотрел вслед Полу, который шел к лифтам, и тут ко мне подошел еще один мой клиент, племянник одного театрального режиссера, которого я зачислил к нам бесплатно. Он действительно за меня переживал, и сказал, что он и его друзья будут свидетельствовать, что я никогда не просил и не получал от них никаких денег. Я сказал ему спасибо и пожал руку. Я все время шутил, улыбался, и нельзя сказать, что это была игра. Играя роль этакого ловкого весельчака-взяточника, тем самым давая понять о своей чисто американской невинности с удивлением обнаружил, что все это мне даже нравится. Фактически, мне как бы удалось устроить при дворе для множества своих клиентов, которые подходили ко мне и все говорили, что это дело — муть собачья, заваренное кучкой критиканов. Я даже стал думать, что Фрэнк наверняка выкрутится, и тут увидел, что он выходит из зала гранд-жюри, и услышал, что вызывают меня. Вид у Фрэнка был мрачноватый, но рассерженный, и я понял, что он не раскололся, и собирается и дальше отбиваться. Я прошел через две массивные двери и оказался в зале гранд-жюри. За то время, что проходил через двери, согнал с лица улыбку…

То, что я увидел, было совсем не так, как показывают в кино. Похоже, что гранд-жюри представляло собой эту массу людей, сидящих на складных стульях, поставленных в ряд. Ничего похожего на скамью присяжных, или что там еще. Прокурор округа стоял возле стола, держа в руках стопку документов, в которые заглядывал. За маленьким столом сидел еще один человек за стенографической пишущей машинкой. Мне предложили сесть на стул, стоящий на небольшом возвышении, так, чтобы жюри меня хорошо видело. Было похоже, как если бы я был лэддерменом в зале для баккары.

Прокурор округа был молодым парнем, одет он был в черный костюм очень консервативного покроя, с белой рубашкой и тщательно завязанным галстуком небесно-голубого цвета. У него были густые темные волосы и очень бледная кожа. Как его звали, я не знал и не узнал этого никогда. Когда он задавал вопросы, голос его оставался очень спокойным и проникновенным. Он просто регистрировал информацию и не пытался произвести впечатление на жюри.

Задавая вопросы, он даже не подошел ко мне, а просто стоял возле своего стола. Он установил мою личность и место работы.

— Господин Мерлин, — обратился он ко мне, — вымогали ли вы когда-нибудь у кого-нибудь деньги по какой-либо причине?

— Нет, — ответил я.

Отвечая, я прямо смотрел ему в глаза и на членов жюри сохраняя серьезное выражение лица, хотя мне почему-то хотелось улыбнуться. У меня все еще было хорошее настроение.

Прокурор округа спросил:

— Получали ли вы какие-либо деньги от кого-либо за то, чтобы его зачислили в шестимесячную программу армейского резерва?

— Нет, — ответил я.

— Знаете ли вы о том, что какое-либо другое лицо получало деньги противоправным образом с тем, чтобы оказать кому-либо какие-либо услуги вне очереди?

— Нет, — ответил я, по-прежнему глядя на него и на множество людей, которым так неудобно было сидеть на этих складных стульчиках. В комнате не было окон, и она была плохо освещена. Я даже не мог толком разглядеть их лица.

— Имеете ли вы какую-либо информацию о том, что какой-либо вышестоящий офицер или кто-либо еще, используя служебное положение, включил кого-либо в эту шестимесячную программу вне очереди?

Я знал, что он задаст подобный вопрос. И уже думал о том, стоит ли упоминать о том конгрессмене, который приходил просить за мальчишку-наследника сталелитейного короля, и заставил-таки майора встать по стойке смирно, или рассказать ему, как полковник Резерва и некоторые другие офицеры проталкивали без очереди сыновей своих собственных друзей. Возможно, это оттолкнуло бы ведущих расследование, или переключило бы их внимание на этих вышестоящих людей. Но потом я понял, что ФБР и затеяло все это дело как раз для того, чтобы выйти на вышестоящих лиц, и если такое произойдет, то расследование будет проводиться с удвоенной тщательностью. Кроме того, если здесь будет замешан конгрессмен, то это вызовет повышенный интерес газетчиков. Поэтому я решил держать язык за зубами. И если мне предъявят обвинение и станут допрашивать, мой адвокат всегда сможет использовать эту информацию. Поэтому я отрицательно покачал головой и сказал:

— Нет.

Прокурор округа перетасовал свои бумаги и затем не глядя на меня, сказал:

— На этом все. Вы свободны.

Я встал со стула, спустился с платформы и вышел из комнаты жюри. Тут я понял, почему настроение у меня было таким радостным, таким приподнятым, почти счастливым.

Я ведь действительно был волшебником. Все эти годы, когда все вокруг брали взятки, никогда и ни о чем не волнуясь, я, заглянув в будущее, предвидел этот день. Все эти вопросы, это гранд-жюри, ФБР, призрак тюремного заключения. Я заколдовал их. Деньги свои спрятал у Калли, я сделал все возможное, чтобы не наживать врагов среди тех, с кем вместе проворачивал незаконные дела. Я никогда открыто не просил какие-либо определенных сумм. А если мои клиенты надували меня, никогда не преследовал их, домогаясь денег. Даже господина Хэмси, обещавшего осчастливить меня на всю оставшуюся жизнь. В общем-то, он и осчастливил меня — тем, что заставил своего сына не свидетельствовать против меня. Может быть, это сыграло свою роль, а вовсе не Калли. Хотя, на самом-то деле, я знал, что это именно Калли. Именно он помог мне выбраться. Ну ладно, если мне даже и потребовалась небольшая помощь, все равно я был волшебником. Все случилось именно так, как я и предполагал с самого начала. Я действительно гордился собой. Наплевать, если я оказался всего лишь ловким взяточником, заблаговременно принявшим меры предосторожности.

Глава 21

В аэропорту Калли взял такси и поехал в один из знаменитых банков на Манхеттене. Он взглянул на часы. Было десять с лишним утра. Как раз сейчас Гроунвельт должен звонить вице-президенту банка, в который Калли вез деньги.

Все шло по плану. Калли проводили в офис вице-президента, и там, когда двери были закрыты на ключ, он передал портфель с деньгами.

Вице— президент открыл портфель своим ключом и пересчитал в присутствии Калли миллион долларов. Затем он заполнил форму о банковском депозите, расписался и дал квитанцию Калли. Они обменялись рукопожатием и Калли вышел. Пройдя квартал, он достал из кармана пиджака заранее заготовленный конверт с марками и адресом, положил в него квитанцию и заклеил. Затем он опустил конверт в почтовый ящик на углу. Как все это действовало, он пока мог только предполагать. Когда-нибудь он должен будет узнать. Каким образом вице-президент прикрывал этот вклад, и кто потом получал деньги.

Калли и Мерлин встретились в кафе отеля Плаза, в Дубовой Комнате. За ленчем о делах не говорили. Выйдя из кафе, они пошли прогуляться по Центральному Парку. Мерлин рассказал Калли все, что произошло, а Калли кивал и иногда делал сочувственные замечания. Насколько он мог судить, это была определенно мелкая афера, на которую ФБР наткнулось случайно. Если даже Мерлина и осудили бы, он получил бы условный срок. Особенно волноваться было и не из-за чего. Возможно, правда, что Мерлин был настолько «правильным», что ему стыдно было бы иметь судимость. Наверное, это было самым сильным его опасением, подумал Калли.

Когда Мерлин упомянул Пола Хэмси, это имя показалось Калли знакомым. И вот теперь, когда они прогуливались по Центральному Парку, и Мерлин рассказал ему о встрече с Хэмси-старшим в универмаге одежды, Калли вспомнил. Одним из многих крупных владельцев универмагов одежды, приезжающих в Вегас на уик-энды, на Рождество и на Новый Год, Чарльз Хэмси был крупным игроком и большим любителем девочек. Даже если он приезжал в Вегас вместе с женой, Калли и тогда приходилось организовывать для Чарли Хэмси девочек. Прямо на этаже казино, где госпожа Хэмси играла в рулетку, Калли совал в руку Чарли Хэмси ключ с биркой, на которой стоял номер комнаты, и нашептывал на ухо, в какое время девушка будет в номере.

Чарли Хэмси ленивой походкой выходил из казино и шел в кофейню, подальше от подозрительных взглядов жены. Оттуда он так же неторопливо по длинным лабиринтам коридоров добирался до двери, номер которой был вырезан на бирке ключа. В номере его уже ожидала сочная девушка. Времени это занимало менее получаса. Чарли давал девушке черную стодолларовую фишку, затем, полностью расслабившийся, неторопливо шел по коридорам, выстланным голубым ковровым покрытием, обратно в казино. Проходя мимо рулеточного стола, он смотрел, как играет жена, подбадривал ее, давал несколько фишек, но не черных, и с новой энергией включался в дикую схватку, царящую за столами для игры в кости. Здоровенный, грубовато-добродушный дядька, скверный игрок, почти всегда проигрывающий, и неспособный остановиться, когда бывал в выигрыше. Калли не мог вспомнить его сразу, потому что Чарли Хэмси пытался завязать.

Чуть ли не каждый отель в Вегасе имел маркеры, подписанные Хэмси. В одном только казино Занаду долговых расписок Чарли Хэмси было на пятьдесят тысяч. Некоторые казино уже послали ему письма с требованием об уплате долга. Гроунвельт сказал Калли пока не торопиться.

— Может, он и выкрутится, — сказал он. — Тогда он вспомнит, что мы отнеслись к нему по-доброму, и мы сможем получить с него сполна. Больше никаких расписок. Когда этот мудак будет играть — деньги на бочку.

У Калли были сильные сомнения.

— У этого мудака долгов по всему Вегасу — на триста тысяч, — ответил он. — Его уже год здесь не видно. Похоже, долги из него придется вытряхивать.

— Возможно, — сказал Гроунвельт. — В Нью-Йорке у него хороший бизнес. Если год для него окажется удачным, он снова приедет. Отказаться от игры и девчонок он не в состоянии. Посуди сам: он сидит со своей женой и ребятишками, ходит на вечеринки к соседям. Может, он имеет девочек прямо в своем универмаге. Но это небезопасно, об этом знают его приятели. А здесь, в Вегасе — все шито-крыто. К тому же он ведь играет в кости. А им не так-то просто оставить стол.

— Хорошо, а если год у него будет неудачный? — спросил Калли.

— Тогда он сможет играть на свои гитлеровские деньги, — ответил Гроунвельт.

Заметив в глазах Калли вежливый вопрос и изумление, он пояснил:

— Так они их называют, ребята, владеющие универмагами одежды. Во время войны все они сколотили себе неплохие состояния на незаконных сделках. Правительство ввело тогда нормирование материалов, и куча денег шла к ним левым путем. Денег, о которых им не надо было докладывать в финансовое управление. Да они и не могли это делать. Все они разбогатели. Но это деньги, которые они не могут засвечивать. Если хочешь разбогатеть в этой стране, обогащаться нужно в темноте.

Эту фразу Калли помнил всегда. «Обогащайся в темноте». Кредо Лас-Вегаса, и не только Лас-Вегаса, а множества деловых людей, приезжавших в Вегас — людей, владеющих супермаркетами, бизнесами по продаже товаров через торговые автоматы, руководителей строительных фирм, темных служителей церкви всех деноминации, собирающих наличные в свои ящики для пожертвований; крупных корпораций, имеющих целые команды юридических советников, которые создавали темные участки в пределах законодательства.

Калли слушал Мерлина лишь в пол-уха. Слава Богу, Мерлин никогда не был особо разговорчивым.

Вскоре он закончил, и теперь они шли по парку молча, и Калли мысленно расставлял все по местам. На всякий случай он попросил Мерлина еще раз описать Хэмси-старшего. Нет, это был не Чарли. Скорее всего, один из его братьев, деловой партнер, и, судя по всему, старший партнер. Никогда Чарли не казался Калли слишком усердно работающим. Произведя в голове расчеты, Калли уже знал, какие шаги нужно предпринять в первую очередь. Все складывалось великолепно, и он был уверен, что Гроунвельт одобрил бы ход его мыслей. У него было три дня до срока, когда Мерлину нужно предстать перед гранд-жюри, но этого будет достаточно.

Теперь он мог наслаждаться прогулкой с Мерлином по парку. Они вспоминали старые времена. Оба задавали все те же старые вопросы о Джордане. Почему он сделал это? Зачем понадобилось человеку, только что выигравшему четыреста тысяч, вышибать себе мозги? Оба были слишком молоды, чтобы иметь представление о том, какую пустоту несет в себе успех, хотя Мерлин читал о таких вещах в романах и учебниках. Калли все это казалось полнейшей чепухой. Он-то знал, насколько счастливым его сделало бы обладание неограниченным «карандашным правом». Тогда он стал бы императором. Он смог бы приглашать богатых и могущественных людей, потрясающих женщин. И они прилетали бы со всех концов света, не тратя ни цента, за счет Отеля Занаду. По мановению его, Калли, руки, вооруженной «Карандашом». Он мог бы даровать им роскошные номера, изысканную еду, отличнейшие вина, красивых женщин — по одной, по две и по три за раз и по-настоящему красивых. Он имел бы возможность перемещать простых смертных в райские кущи — на три, четыре, пять дней, даже на неделю. И все это бесплатно.

Правда, им, разумеется, приходилось бы обменивать деньги на фишки: на зеленые, на черные, и нужно было играть. Небольшая цена за все. В конце концов, если им повезет, они могут и выиграть, и если будут играть с умом, не проиграют слишком много. Калли с удовольствием думал о том, что использовал бы право «Карандаша» для Мерлина. Когда бы Мерлин ни приехал в Вегас, у него будет все, что он только пожелает.

Теперь вот оказывалось, что и Мерлин не чист на руку. По крайней мере, не смог устоять перед искушением. Хотя Калли было ясно, что это случайный «вывих». У каждого хотя бы раз в жизни бывают такие «вывихи». То, что ему стыдно, было видно, по крайней мере, ему, Калли. Теперь в нем поубавилось его безмятежности, его уверенности. И это трогало Калли. Сам он никогда не обладал невинностью и ценил это качество в других.

Поэтому, когда они с Мерлином прощались, Калли дружески обнял его.

— Ни о чем не беспокойся, я все улажу. Иди на это гранд-жюри и все отрицай, о’кей?

Мерлин рассмеялся:

— А что мне еще остается?

— А когда соберешься в Вегас, все будет за счет отеля, — сказал Калли. — Ты мой гость.

— Но ведь у меня теперь нет моей куртки, приносящей успех, — улыбаясь ответил Мерлин.

— Не волнуйся, — сказал Калли. — Если завязнешь слишком глубоко, то я сам, лично сдам тебе маленького глупого блэкджека.

— Это уже воровство, а не игра, — сказал Мерлин. — Ас тех пор, как я получил эту повестку в гранд-жюри, я больше не ворую.

— Да я же смеюсь, — ответил Калли. — Я бы и для Гроунвельта не стал этого делать. Вот если бы ты был, к примеру, симпатичной девчонкой, тогда да, но ты слишком безобразен.

И Калли с удивлением увидел, что это причинило Мерлину боль. Внезапно до него дошло, что Мерлин был одним из тех людей, которые считают себя безобразными. Это чувствовали многие — женщины, но не мужчины, — подумал Калли. Прощаясь, Калли спросил Мерлина, не нужна ли ему какая-либо сумма из тех его левых денег, что хранились в отеле, но Мерлин ответил, что пока нет. На этом они расстались.

Вернувшись к себе в номер в Отеле Плаза, Калли совершил серию звонков в Казино Вегаса. Да, маркеры Чарли Хэмси все еще не были оплачены. Он набрал номер Гроунвельта, собираясь изложить ему свой план, но потом передумал. Никто в Вегасе не знал, сколько и где в городе установлено подслушивающих устройств. Поэтому он просто как бы мимоходом сообщил Гроунвельту, что собирается задержаться в Нью-Йорке на несколько дней и попросить оплатить маркеры некоторых нью-йоркских клиентов, которые слегка запаздывали с оплатой. Гроунвельт отвечал кратко.

— Проси очень вежливо, — предупредил он.

И Калли отвечал, что да, конечно, а что еще он мог ответить? Оба они понимали, что разговор их записывается ФБР. Но, главное, шеф предупрежден, и по возвращении Калли он будет ожидать от него объяснений.

На следующий день Калли встретился с Чарльзом Хэмси, но не в его офисе в универмаге одежды, а на поле для гольфа в Роспине, на Лонг-Айленде. Калли взял на прокат автомобиль и приехал туда пораньше. В здании клуба он купил себе выпивку и стал ждать.

Спустя два часа он увидел Чарльза Хэмси, шедшего с поля для игры в гольф. Калли поднялся и вышел наружу, где Чарльз болтал со своими партнерами, прежде чем идти в раздевалку. Он увидел, как Хэмси передал какие-то деньги одному из игроков; этого сосунка и в гольф только что ободрали, похоже, он проигрывал везде и всюду. Калли неторопливо подошел к ним.

— Чарли, — сказал он с искренней вегасской радостью человека, умеющего принимать гостей. — Как я рад снова вас увидеть!

Он протянул руку, и Хэмси пожал ее.

На лице Хэмси появилось забавное выражение, говорившее о том, что он узнал Калли, но никак не мог вспомнить, где он его видел. Калли помог ему:

— Из Отеля Занаду. Калли. Калли Кросс.

Выражение лица Хэмси снова поменялось. Сначала страх пополам с раздражением, затем маска коммивояжера. Калли улыбнулся своей самой чарующей улыбкой, и, похлопывая Хэмси по спине, сказал:

— Нам не хватает вас. Долго вас не видно было. Боже мой, это ж надо вот так встретиться! Шансов примерно столько же, как поставить в рулетке на номер и тут же выиграть.

Партнеры по гольфу постепенно заходили в здание клуба, и Чарли пошел вслед за ними. Он был крупный мужчина, много здоровее Калли, и он просто повернулся и пошел, оставив Калли стоять. Калли ему не препятствовал. Потом он сказал ему вслед:

— Чарли, еще одну минуту. Я здесь для того, чтобы помочь.

В голосе его была только доброжелательная искренность, ни одной умоляющей нотки. И все же в нем была сила, он звенел как металл.

Хэмси чуть замедлил шаг и Калли быстро его нагнал.

— Послушайте, Чарли, вам это не будет стоить ни цента. Я могу рассчитаться за все ваши маркеры в Вегасе. И вы не платите ни цента. А нужно-то всего лишь, чтобы ваш брат оказал маленькую услугу.

Крупное румяное лицо Чарли Хэмси вдруг побледнело, и он замотал головой.

— Не хочу, чтобы мой брат знал об этих маркерах. Это будет труба. Ничего не говорите ему, слышите?

Калли отвечал мягко, почти с жалостью:

— Казино устало ждать, Чарли. Так что появятся сборщики, и станут вас трясти. Вы же знаете, как они работают. Приходят к вам в офис, устраивают сцены. Вопят, чтобы отдали их деньги. А когда на вас вопят двое огромных парней ростом по семь футов и требуют взад свои денежки, это может несколько расстроить.

— Моего брата им не испугать, — сказал Чарли Хэмси. — Голыми руками его не возьмешь, и у него есть связи.

— Понятное дело, — сказал Калли. — Я вовсе не хочу сказать, что они могут заставить вас платить, если вы этого не хотите. Вот только брату вашему обо всем станет известно, и он будет впутан в это, и вообще дело примет скверный оборот. Послушайте, я вам обещаю вот что. Мне нужно встретиться с вашим братом, и тогда я продлю сроки действия всех маркеров в Занаду. И можете снова приезжать туда играть, и все будет бесплатно, как и прежде. Маркеры подписывать нельзя будет, игра только на живые деньги. Если выиграете, сможете расплатиться по маркерам, постепенно. Идет? Нет?

Здесь Калли обозначил едва уловимый жест, как будто собирался извиниться и откланяться.

Он видел, что в голубых глазах Чарли появилась искра интереса. В Вегасе он не был уже целый год. Явно ему не хватало схваток за игорными столами. Сейчас Калли вспомнил, что, будучи в Вегасе, он никогда не просил, чтобы ему компенсировали партию в гольф. А это значит, что он не так уж его и притягивает, в отличие от других страстных игроков, которые любили начинать день с большой утренней партии в гольф.

А этому парню было до фени. Чарли все еще колебался.

— В любом случае брат все узнает, — сказал Калли. — И лучше от меня, чем от сборщиков. Меня вы знаете. Знаете, что я не перейду за черту.

— А что за маленькая услуга, — спросил Чарли.

— Да маленькая, маленькая, — ответил Калли, — как только я скажу, что мне надо, он сразу же согласится. Клянусь, он не будет возражать, сделает все даже с радостью.

Чарли улыбнулся, но как-то грустно.

— С радостью — навряд ли, — сказал он. — Давайте-ка зайдем в клуб, там можно выпить и проговорить.

Часом позже Калли уже был на пути в Нью-Йорк. Когда Чарли звонил брату и договаривался об их встрече с Калли, Калли стоял рядом с ним. Он соблазнял, заманивал и обвораживал Чарли Хэмси на все лады. Что он закроет все его маркеры в Вегасе, что никто и никогда не будет добиваться от него уплаты долгов. Что в следующий свой приезд в Вегас Чарли получит лучший номер, и все ему будет компенсировано. И, как особая награда, там его дожидается восхитительная девушка, высокая, длинноногая, блондинка из Англии, с этим потрясающим английским акцентом, и с соблазнительнейшей попкой, самая привлекательная танцовщица из кабаре Отеля Занаду. И Чарли сможет иметь ее целую ночь. Чарли полюбит ее. И она полюбит Чарли.

Они договорились, что Чарли приедет в конце месяца. К моменту ухода Калли Чарли уже казалось, что он отведал меда, а вовсе не касторку залили ему в глотку.

Первым делом Калли заехал в Плаза, чтобы принять душ и переодеться. Лимузин он оставил на стоянке. В универмаг одежды он пойдет пешком. Он выбрал костюм от Сай Девор, одел шелковую рубашку и повязал консервативно-коричневый галстук из шотландки. Не забыл и про запонки. Благодаря рассказу Чарльза он довольно хорошо представлял себе его брата, Эли Хэмси, и не хотел с первого же раза испортить впечатление о себе.

Проходя по центру торговли одеждой, Калли чувствовал отвращение, глядя на горы мусора и неприветливые изможденные лица вокруг него. Ручные тележки, нагруженные разноцветными предметами одежды, висящими на металлических вешалках, толкали чернокожие рабочие, либо старики с морщинистыми красными физиономиями алкоголиков. Словно ковбои, толкали они свои тележки через улицы, останавливая транспорт и едва не сшибая прохожих. Как песок и перекати-поле в пустыне, кругом валялся разный хлам: выброшенные газеты, остатки еды, пустые бутылки, и все это попадало под колеса тележек, и под ноги рабочих, наворачивалось им на штанины. Тротуары были настолько запружены людьми, что едва можно было дышать, даже под открытым небом. Здания напоминали серые злокачественные выросты, поднимающиеся к небу. На какой-то миг Калли даже пожалел о своей симпатии к Мерлину. Он ненавидел этот город, ему было странно, что люди по доброй воле соглашались здесь жить. А еще болтают всякую чепуху про Вегас. И про азартные игры. Чушь собачья. По крайней мере, игорный бизнес позволял содержать город в чистоте.

Перед зданием, где находился офис Хэмси, было, похоже, чуть почище по сравнению с другими, и в вестибюле, где находились лифты, слой грязи на первоначально белых плитках, казалось, был тоньше. Бог ты мой, подумал Калли, ну что за вшивый бизнес. Однако, выйдя из лифта на шестом этаже, он был вынужден изменить точку зрения. Хотя приемная и секретарша и не дотягивали до стандартов Вегаса, но зато помещения, в которых располагались офисы Эли Хэмси, вполне им отвечали. Да и сам Эли Хэмси, как с первого же взгляда определил Калли, был не тот человек, с которым можно шутки шутить.

Эли Хэмси был одет в свой обычный темный шелковый костюм, жемчужно-серый галстук оттенял неправдоподобную белизну сорочки. Когда Калли говорил, он внимательно слушал, чуть склонив свою массивную голову. Глаза его, глубоко посаженные, выглядели грустными, но во всем его облике чувствовалась бешеная энергия и сила. Бедняга Мерлин, подумал Калли, зачем же ты связался с этим типом?

Калли излагал суть дела предельно кратко, насколько это было возможно, абсолютно серьезным и деловым тоном. Обаять Хэмси едва ли удалось бы.

— Я приехал сюда для того, чтобы помочь двум людям, — говорил Калли. — Вашему брату Чарльзу и своему другу, которого зовут Мерлин. Поверьте, что это единственное, чего я хочу. Чтобы я смог им помочь, от вас требуется небольшое одолжение. Если вы откажетесь, то я уже ничем помочь не смогу. Но даже и в этом случае я не сделаю ничего такого, что могло бы повредить кому-либо. Все останется как было.

Он остановился на мгновение, чтобы дать Эли Хэмси сказать что-нибудь в ответ, но его большая буйволиная голова даже не шелохнулась, он продолжал внимательно слушать. Он просто смотрел своим хмурым взглядом, даже не мигая.

Калли продолжал.

— Долг вашего брата, Чарльза, моему отелю в Вегасе, Занаду, составляет более пятидесяти тысяч долларов. Кроме того, по всему Вегасу он имеет расписок еще на сто пятьдесят тысяч. Я вам говорю сразу, что мой отель никогда не станет давить на него из-за неоплаченных маркеров. Он всегда был хорошим клиентом, и он просто приятный человек. Другие казино могут доставить ему неприятности, но заставить его платить они не могут, если только вы воспользуетесь вашими связями, а я знаю, что они у вас есть. Но тогда вы, возможно, окажетесь в долгу несколько большем перед теми вашими людьми, чем стоит то, о чем я прошу.

Хэмси вздохнул и своим негромким, но властным голосом спросил:

— Мой брат играет удачливо?

— Да в общем-то, нет, — ответил Калли. — Но это не имеет никакого значения. Все проигрывают.

Хэмси снова вздохнул.

— В бизнесе он ненамного лучше. Я собираюсь откупиться от него, выгнать его, собираюсь уволить собственного брата. Из-за того, что он играет, и от его женщин только одни неприятности. В молодости он был отличным коммивояжером, самым лучшим, но теперь он для этого стар, да его это и не интересует. Не знаю, смогу ли я ему помочь. Оплачивать его проигрыши я не собираюсь. Сам я не играю, не доставляю себе такого удовольствия. С какой стати я должен платить за его удовольствия?

— Но я вас об этом и не прошу, — сказал Калли. — Я смогу сделать вот что. Мой отель покупает у других казино все его маркеры. Оплачивать ему их не придется, пока он не приедет к нам играть и не выиграет в нашем казино. Кредита мы ему больше не дадим, и я позабочусь, чтобы ни одно казино в Вегасе также не давало ему кредита. Ничего здесь нет оскорбительного, если он будет играть на наличные. В этом сила для него. Точно также, как для нас в наших операциях сила в том, что мы разрешаем людям подписывать маркеры. Такого рода протекцию я могу ему обеспечить.

По— прежнему Хэмси изучал его очень внимательно.

— Но мой брат продолжает играть?

— Остановить его вам не удастся, — сказал Калли просто. — Таких людей, как он — много, таких как вы — мало. Реальная жизнь уже не доставляет ему удовольствия, ему просто не интересно. Обычная история.

Хэмси кивнул, обдумывая услышанное, и так и эдак катая мысль в своей буйволоподобной голове.

— Для вас это не такая уж плохая сделка, — наконец сказал он. — Никто не в состоянии получить долги с моего братца, вы это сами сказали, так что вы ничем не рискуете. И вот теперь мой братец-дурак приезжает? к вам с десятью, двадцатью тысячами долларов в кармане, и вы эти деньги выигрываете. Так что вы в барыше. Или не так?

Очень осторожно Калли сказал:

— Все это может принять и другой оборот. Ваш брат оставляет новые долговые расписки и оказывается должен гораздо более крупные суммы. Настолько крупные, что определенные люди могут посчитать, что пора бы с него получить, либо нажать посильнее. Никому неведомо, насколько безрассудно человек может себя вести. Поверьте мне, я-то знаю, что никакие силы не смогут отвратить вашего брата от Вегаса. Это у него в крови. Такие, как он, приезжают со всего света. Три, четыре, пять раз в год. Я не знаю почему, но они приезжают. В этом есть для них что-то, чего ни вы, ни я понять не в состоянии. Не забывайте, мне ведь придется выкупить его маркеры, а это мне будет кое-чего стоить.

Произнося эти слова, он подумал о том, что склонить Гроунвельта согласиться с этим предложением будет не так-то просто. Но ломать голову над этим он будет позже, не сейчас.

— А что за услуга? — наконец был задан и этот вопрос все тем же негромким и одновременно властным голосом. Натурально это был голос святого, и в нем, казалось, присутствует духовное смирение. На Калли это произвело впечатление, и впервые за время разговора он несколько встревожился. Возможно, номер и не пройдет.

— Сын ваш, Пол. Он давал свидетельские показания против моего друга Мерлина. Вы же помните Мерлина. Вы обещали осчастливить его на всю оставшуюся жизнь.

Калли придал своему голосу стальной оттенок. Сила, исходящая из этого человека, раздражала его. Сила, источником которой были невероятные успехи в делании денег, и то, что из нищеты он восстал к богатству, преодолев все препятствия; и то что всегда оказывался победителем, и в то же время где-то под боком прожигал жизнь его никчемный братец.

Однако Хэмси не попался на удочку этого иронического упрека. Он даже не улыбнулся. Он по-прежнему слушал.

— Показания вашего сына — единственное свидетельство против Мерлина. Конечно, я понимаю, Пол был напуган.

Внезапно в этих темных глазах, наблюдающих за ним, появился угрожающий огонек. Злоба на этого незнакомца, который не только знал имя его сына, но и употреблял его с такой фамильярностью и почти с презрением. В ответ Калли мило улыбнулся.

— Он у вас замечательный парень, господин Хэмси. Все считают, что он сделал свое заявление ФБР под нажимом, его просто запугали. Я консультировался с несколькими очень неплохими юристами. Они сказали, что в гранд-жюри он может притормозить, дать свои показания таким образом, чтобы это не убедило гранд-жюри, и в то же время чтобы не было неприятностей с ФБР. Возможно, он вообще мог бы отказаться от своих показаний.

Он внимательно посмотрел через стол на лицо Хэмси. На нем ничего нельзя было прочесть.

— Я так понимаю, ваш сын освобожден от уголовной ответственности, — продолжал Калли. — Против него не станут возбуждать дело. И вы, по-видимому, предприняли шаги, чтобы вашего сына не взяли в армию. Так что с ним все будет на сто процентов о’кей. Думаю, вы все это уже устроили, но если он окажет эту маленькую услугу, я вам обещаю, что все так и останется.

Теперь Хэмси заговорил другим тоном. Голос его был громче, он говорил убеждающе, словно торговец, продающий свой товар.

— Конечно, мне бы хотелось помочь, — говорил он. — Этот Мерлин, он очень приятный малый. Он мне помог, и я всегда буду ему благодарен.

Калли отметил, что этот человек использует слово «всегда» довольно часто. Никаких половинных обещаний. Мерлину он пообещал, что осчастливит его на всю оставшуюся жизнь. Теперь он собирался всегда быть благодарным. Калли снова почувствовал злость от того, что этот парень относился к Мерлину как к какому-нибудь тупице. Однако он продолжал слушать, сохраняя на лице согласную улыбку.

— Но я ничем не могу помочь, — сказал Хэмси. — Я не могу угрожать своему сыну. Моя жена мне этого никогда не простит. Он для нее — все. Мой брат — взрослый человек. Кто может помочь ему? Кто теперь в состоянии направить его, кто сможет сделать за него его жизнь? А сын — он требует заботы. О нем я думаю в первую очередь. Позже, поверьте мне, для господина Мерлина я сделаю все, что угодно. Через десять, двадцать, тридцать лет — я о нем никогда не забуду. Потом, когда все закончится, можете просить меня о чем угодно.

Господин Хэмси поднялся из-за стола и протянул руку. Его мощное туловище, перегнувшееся над столом, выражало благодарное внимание.

— Я бы пожелал своему сыну иметь такого друга, как вы.

Калли пожал протянутую руку и улыбнулся ему.

— Я не знаком с вашим сыном, но брат ваш — мой друг. В конце месяца он собирается ко мне в Вегас. Но вы не волнуйтесь, я позабочусь о нем. Я не дам ему попасть в неприятную историю.

По лицу Хэмси было видно, что он как будто обдумывает что-то. Вот теперь вполне можно было и хряснуть его в полную силу.

— Так как вы не можете мне помочь, — начал финальную атаку Калли, — мне нужно будет найти Мерлину хорошего адвоката. Прокурор округа, возможно, сказал вам, что Мерлин признает себя виновным и получит приговор с отсрочкой. И все сложится таким образом, что ваш сын не только будет освобожден от ответственности, но ему больше не придется идти в армию. Может и так произойти. Но Мерлин себя виновным не признает. И будет судебное разбирательство. Вашему сыну придется идти на открытое судебное заседание. И ему придется давать там свидетельские показания. Дело вызовет общественный резонанс. Вас, я знаю, это не особенно встревожит, но газетам захочется узнать, где находится ваш сын, Пол, и что он поделывает. Мне дела нет до того, кто и что вам обещал, но вашему сыну придется идти служить. Просто газеты поднимут шумиху. И, кроме всего прочего, и у вас и у вашего сына появятся враги. И, как вы говорите, «я сделаю вас несчастным на всю оставшуюся жизнь».

Теперь, когда угроза прозвучала в открытую, Хэмси откинулся на спинку стула и уставился на Калли. Его мясистое в рытвинах угрюмое лицо выражало скорее грусть, чем злобу. Поэтому Калли выдал ему снова.

— У вас есть связи. Позвоните этим людям и спросите их совета. Спросите обо мне. Скажите, что я работаю у Гроунвельта в Отеле Занаду. Если они согласятся с вами и позвонят Гроунвельту, то я ничего не смогу сделать. Но вы будете у них в долгу.

Хэмси внимательно смотрел на Калли, откинувшись на стуле.

— Вы говорите, что все закончится без последствий, если мой сын сделает то, о чем вы просите?

— Даю полную гарантию.

— И ему не придется снова идти служить? — снова спросил Хэмси.

— И это я тоже гарантирую, — ответил Калли. — У меня есть друзья в Вашингтоне, так же как и у вас. Но мои друзья могут сделать то, чего ваши друзья сделать не могут, хотя бы даже потому, что с вами они не связаны.

Хэмси встал, чтобы проводить Калли до двери.

— Спасибо вам, — говорил он. — Спасибо вам большое. Я должен обдумать все, что вы сказали. Я буду поддерживать с вами связь.

Они снова пожали друг другу руки.

— Я остановился в Плаза, — сказал Калли. — И завтра утром я улетаю в Вегас. Так что, если вы позвоните мне сегодня вечером, буду вам весьма признателен.

Однако позвонил ему Чарли Хэмси. Голос у него был пьяный и радостный.

— Калли, ах ты пройдоха! Не знаю, как тебе это удалось, но мой брат просил передать тебе, что все в порядке. Он согласен с тобой по всем пунктам.

Калли почувствовал облегчение. Хэмси позвонил своим друзьям, чтобы проверить информацию о Калли.

И Гроунвельт, видимо, подыграл как надо. Он почувствовал к шефу неимоверную симпатию и признательность. Чарли он сказал:

— Это здорово. Встретимся в Вегасе в конце месяца. Ты отлично проведешь время.

— Приеду непременно. И не забудь про эту девчонку из Кабаре.

— Не забуду, — пообещал Калли.

Закончив разговор, он переоделся, чтобы идти обедать. Внизу в ресторане он из платного телефона позвонил Мерлину.

— Все в порядке, это было просто маленькое недоразумение. У тебя все будет о’кей.

Голос Мерлина звучал как бы издалека, почти отрешенно и в нем не было той степени благодарности, на которую Калли рассчитывал.

— Спасибо, — сказал Мерлин. — До скорой встречи в Вегасе.

И повесил трубку.

Глава 22

Что касается меня, Калли Кросс устроил все в лучшем виде, но вот беднягу патриота Фрэнка Элкора отдали под суд, освободили от действительной военной службы до положения гражданского лица, он был признан виновным и осужден. Год тюрьмы. Неделю спустя майор вызвал меня к себе в кабинет. Не то чтобы он был рассержен или возмущен; напротив, на лице его была изумленная улыбка.

— Не знаю, Мерлин, как тебе это удалось, — сказал он мне. — Но за решетку ты не попал. Поздравляю. Да и вообще, почти все довольно легко отделались. А ребят этих все-таки нужно было посадить. Я рад за тебя, но у меня приказ заняться всем этим, чтобы такого больше не повторилось. Я говорю с тобой по-дружески. И не давлю на тебя. Мой тебе совет: уходи в отставку с государственной службы. Прямо сейчас.

Это был удар, и мне даже слегка поплохело. Я уже было думал, ну вот, все закончилось, и вот теперь оказываюсь без работы. Спрашивается, как теперь платить по счетам? На какие шиши содержать жену и ребят? А новый дом на Лонг-Айленде, в который мы должны переехать буквально через несколько месяцев — откуда брать деньги на залог?

Пытаясь оставаться непроницаемым, я сказал:

— Но ведь гранд-жюри не предъявило мне никакие обвинений. Почему я должен уходить?

На моем лице, видимо, все было написано. Тогда, в Лас-Вегасе, помню, Джордан и Калли подкалывали меня, говоря, что любой мог бы узнать, о чем я думаю. А на лице майора была написана даже жалость.

— Говорю это тебе для твоей же собственной пользы. Руководство зашлет своих людей из уголовного розыска во все это хозяйство. ФБР будет совать нос во все щели. Ребята-резервисты по-прежнему будут пытаться использовать тебя, вовлекать во всякие сделки, опять заварится какая-нибудь каша. Но если ты уволишься, вся эта тема забудется очень быстро. Расследование приостановится и они отвалят, потому что зацепиться им больше будет не за что.

Мне хотелось спросить обо всех остальных гражданских, которые брали взятки, но майор меня опередил.

— Знаю по крайней мере еще десятерых, таких же, как и ты, советников, руководителей подразделений, которые собираются уйти в отставку. Некоторые уже это сделали. Поверь мне, я на твоей стороне. У тебя все будет о’кей. Здесь ты только попусту тратишь время. В твоем возрасте уже надо бы иметь что-нибудь получше.

Я кивнул, потому что я и сам об этом думал. О том, что пока я немного достиг в жизни. Ну да, опубликовал один роман, но ведь государственная служба приносила мне сотню зеленых чистыми каждую неделю. Верно, еще три-четыре сотни я зарабатывал на статьях для журналов, но теперь, когда прикрылась моя подпольная золотая жила, придется искать выход.

— Ладно, — согласился я. — Напишу заявление об увольнении со сроком в две недели.

Майор кивнул, а затем помотал головой.

— У тебя тут оплачиваемый больничный лист. Используй его полностью в эти две недели и ищи новую работу. Я от тебя ничего не буду требовать. Просто зайдешь пару раз в неделю, чтобы не останавливалась работа с бумагами.

Я вернулся к себе за стол и написал заявление об отставке. Не так уж все было паршиво, как это выглядело. Мне должны были оплатить примерно двадцать дней каникул, а это составляло где-то четыре сотни долларов. Теперь, в моем пенсионном фонде было около полутора тысяч, и эти деньги можно снять, при этом, правда, я теряю право на пенсию, когда мне исполнится шестьдесят пять. Итого две тонны. И кроме того, были еще деньги, которые я брал в виде взяток и которые припрятал в Вегасе у Калли. Это тридцать тысяч. На мгновение меня охватила настоящая паника: а что, если Калли не сдержит слова и не отдаст мне деньги? И я ничего не смогу сделать. Мы были друзьями, он вытащил меня из трудного положения, но на его счет у меня не было иллюзий. Все же Калли был вегасским мастером махинаций. Что, если он скажет, что деньги теперь переходят к нему как плата за услуги, которые он мне оказал? Как тут спорить? Мне пришлось бы платить, чтобы не оказаться за решеткой. Боже мой, и ведь действительно пришлось бы!

Но действительный ужас вселяла в меня мысль, что придется сказать Валери, что я остался без работы. И объясняться с ее отцом. Старик начнет выспрашивать что и как, и рано или поздно все узнает.

В тот вечер я ничего не сказал Валери. На следующий день ушел с работы, чтобы повидаться с Эдди Лансером, зарывшимся в свои журналы. Я ему обо всем рассказал, а он сидел и только качал головой и посмеивался, слушая меня. Потом он сказал, почти с изумлением:

— Ты знаешь, это удивительно. Я всегда считал что после твоего брата Арти ты честнейший парень на всем свете.

И я поведал Эдди Лансеру о том, что опыт взяточничества и то, что я едва не попал за решетку, в психологическом смысле оказались для меня полезными. Что произошла некая разрядка моей накопившейся горечи. Меня угнетало, что публика отвергла мой роман, моя серая жизнь — провал, по большому счету, и то, что по сути, я всегда был несчастлив.

Лансер смотрел на меня со своей обычной полуулыбкой.

— А я-то считал, что тебя в невротики уж никак не запишешь, — сказал он. — Женился ты удачно, у тебя растут дети, живешь спокойной жизнью, зарабатываешь, работаешь над новой книгой. Так чего тебе не хватает?

— Мне нужна работа.

Эдди Лансер на минуту задумался. Странно, но я не испытывал неудобства, обращаясь к нему за помощью.

— Где-то месяцев через шесть я собираюсь отсюда уходить, только это между нами. На мое место возьмут другого редактора. И я буду давать ему рекомендацию, так что он окажется моим должником. И я попрошу, чтобы он давал тебе работу как нештатному автору в достаточном количестве, чтобы тебе хватало на жизнь.

— Это было бы здорово, — ответил я.

— А пока, — говорил Эдди оживленно, — я могу тебя загрузить работой. Приключенческие рассказы, любовные романы и какие-нибудь книжные обзоры, то, что я обычно делаю. Идет?

— Конечно, — ответил я. — Когда ты планируешь закончить свою книгу?

— Через пару месяцев. А ты свою?

Этот вопрос я всегда ненавидел. На самом-то деле у меня были еще только наброски романа, в котором я хотел рассказать о знаменитой криминальной истории в штате Аризона. Но пока я ничего не написал. Наброски я показал своему издателю, но он отказался выплатить мне аванс, сказав, что денег эта книга не принесет, поскольку речь там шла о похищении ребенка, которого потом убивали. Что, мол, не будет никакого сочувствия к похитителю, герою романа. Я нацеливался на еще одно «Преступление и наказание», и это отпугнуло издателя.

— Работа идет, — ответил я. — Но осталось еще много.

Лансер сочувственно улыбнулся.

— Ты хорошо пишешь. Когда-нибудь к тебе придет успех. Не переживай.

Мы еще немного поговорили о писательстве и о книгах. Мы пришли к выводу, что как романисты мы были талантливее многих, чьи имена встречались в списках бестселлеров. Когда я уходил, то ощущал прилив уверенности в себе. После встречи с Лансером всегда так бывало. Он был один из тех немногих людей, общаться с которыми мне было легко, и, поскольку, я знал, что он умен и талантлив, его высокое мнение о моих писательских способностях повышало мое настроение.

В общем, все сложилось наилучшим образом. Теперь я могу писать полный рабочий день, буду вести честную жизнь, тюрьмы я избежал и через несколько месяцев перееду в свой собственный дом — впервые в жизни. Мелкие преступления, похоже, иногда окупаются.

Спустя два месяца я переехал в свой только что отстроенный дом на Лонг-Айленде. Дети имели теперь каждый свою спальню. В доме было три ванных комнаты и специальная комната для стирки. Теперь, лежа в ванне, мне не придется испытывать неудобство оттого, что свежевыстиранное белье будет капать мне на голову, и не придется ждать, пока не помоются ребята. И эта роскошь ни от кого не зависеть и никому не мешать была почти непереносима. У меня был свой кабинет, где я мог спокойно писать, свой сад, своя собственная лужайка перед домом. Я был отделен от других людей. Это была Шангри-ла.[7] Но многие относились ко всему этому как к само собой разумеющемуся!

А самое главное, теперь я чувствовал, что моя семья находится в безопасности. Бедные и отчаявшиеся остались где-то в другой жизни. Никогда они нас не достанут; и их трагедии никогда не испортят нам жизнь. Мои дети никогда не станут сиротами.

Как— то раз, сидя на заднем крыльце своего пригородного дома, я вдруг понял, что по-настоящему счастлив, настолько, что, может быть, не испытаю такого чувства больше никогда в жизни. И это меня немного разозлило. Если я человек искусства, то почему, спрашивается, такие простые вещи могли сделать меня счастливым? Жена, которую я любил, дети, от которых был в восторге, дом с участком в пригороде, построенный по дешевому проекту? Одно было абсолютно ясно — я не Гоген. Может быть, я не писал, потому что был слишком счастлив. Тут на меня накатила волна обиды на Валери. Она заманила меня в ловушку. О, Боже!

Но даже это не могло убить чувство полноты жизни. Все шло так замечательно. А радость, которую доставляли дети — это ведь настолько естественно. Они были «забавными» и «смышлеными» до отвращения. Когда моему сыну было пять лет, я как-то взял его на прогулку по городу. Мы шли по улице, и вдруг из подвала выскочила кошка прямо нам под ноги. Мой сын повернулся ко мне и спросил: «Папа, это был хвастунишка?» Когда я рассказал об этом Валери, она пришла в восторг и даже хотела написать об этом в один из тех журналов, что публикуют вот такие забавные миниатюры. Но я отреагировал совершенно иначе. Я подумал, что, возможно, какой-нибудь его приятель дразнил его хвастунишкой, а он, не зная, что означает это слово, просто недоумевал, вместо того, чтобы обижаться. И думал также о том, сколько загадок таит в себе язык в том опыте, который получил мой сын первый раз в жизни. И я завидовал его детской невинности, также как я завидовал его счастью иметь родителей, которым можно сказать что-нибудь подобное и которые потом будут млеть от восхищения.

И я вспомнил еще один случай, когда мы как-то в воскресенье пошли прогуляться всей семьей по Пятой Авеню. Валери глазела на витрины, где были выставлены наряды, которые она никогда не смогла бы себе позволить. И вот мы увидели идущую нам навстречу женщину очень маленького роста, не больше трех футов, но одетую очень элегантно в короткую замшевую куртку, белую с рюшами блузку и темную твидовую юбку. Дочка подергала Валери за пальто и, указывая на тетю-карлицу, спросила:

— Мама, что это такое?

Валери готова была сгореть от стыда. Она всегда очень боялась задеть чьи-либо чувства, и зашикала на дочку. Когда женщина, наконец, отошла достаточно далеко, она стала объяснять нашей дочери, что бывают такие люди, которые никогда не вырастают большими. Но дочке понять это оказалось не под силу. Наконец она спросила:

— Ты хочешь сказать, что она перестала расти. Так она, что, такая же взрослая тетя, как и ты?

Валери посмотрела на меня и улыбнулась.

— Да, дорогая, — ответила она. — Но больше не стоит об этом думать. Так бывает только с очень немногими людьми.

Этим же вечером дома, когда я рассказывал детям сказку перед сном, я заметил, что дочка не слушает, погруженная в свои мысли. Я спросил у нее, что случилось. И тогда, с широко распахнутыми глазами, она спросила:

— Папочка, а вот я — все-таки маленькая девочка, или просто взрослая тетя, которая не выросла?

Я знал, что подобные истории о своих детях могли бы рассказать миллионы людей. И что все это абсолютно естественно. И тем не менее меня не покидала мысль, что разделяя со своими детьми какую-то часть их жизни, я становлюсь эмоционально богаче. Что ткань моей жизни была сплетена вот из таких, кажущихся совершенно незначительными, милых штучек.

Или вот снова — моя дочка. Один раз, когда мы обедали, она вела себя просто отвратительно, чем довела Валери до белого каления. Бросалась едой в своего брата, намеренно пролила молоко из чашки, а затем опрокинула соусник. Валери не выдержала и заорала на нее:

— Еще что-нибудь такое сделаешь, и я тебя убью!

Это была, понятно, фигура речи. Но дочь посмотрела на нее очень пристально и спросила:

— А у тебя есть пистолет?

Это прозвучало смешно, ведь она в самом деле считала, что раз у ее мамы нет пистолета, то и убить ее она никак не могла. Она не имела еще никакого понятия о войнах и эпидемиях, о насильниках и о тех, кто пристает к женщинам на улицах, об авиакатастрофах и дорожных происшествиях, об избиениях до полусмерти, о раковых заболеваниях, об отравлении, о людях, выброшенных из окна.

Мы с Валери засмеялись, и она сказала:

— Конечно, у меня нет пистолета, не говори глупостей.

Только тогда налет тревожной напряженности исчез с лица дочери. Я не припомню, чтобы Валери еще когда-нибудь после этого случая говорила что-нибудь подобное.

Иногда и сама Валери повергала меня в изумление. С годами она становилась все более по-католически консервативной. Она не была уже больше той богемной девушкой из Гринвич Виллидж, мечтающей стать писательницей. Когда мы жили в черте города, держать домашних животных жильцам не разрешалось, и я не знал, что Валери любит животных. Теперь, когда у нас появился собственный дом, Валери купила щенка и котенка. Что не особо-то обрадовало меня, хотя, конечно, приятно было смотреть, как сын и дочка играют на лужайке со своими любимцами. На самом деле я никогда не любил домашних собак и кошек: что-то в них было сиротское.

С Валери я был слишком счастлив. Тогда я и понятия не имел, насколько это редкая вещь, и насколько драгоценная. Пишущему человеку сложно было бы найти лучшую мать для его детей, чем Валери. Если дети падали откуда-нибудь, и им нужно было накладывать швы, она никогда не паниковала и не беспокоила меня. Она делала всю работу по дому, которую, по идее, должен делать мужчина, но на которую у меня никогда не хватало терпения. И никогда не жаловалась. До ее родителей было теперь езды минут тридцать и часто по вечерам и на уик-энды она просто брала машину, детей и ехала к ним, даже не спрашивая меня, хочу ли я поехать вместе с ними. Она знала, что такого рода визиты я терпеть не мог, и что, оставшись один, я буду работать над книгой.

Но иногда ей почему-то снились кошмары, возможно, из-за ее католического воспитания. Ночью мне приходилось будить ее, потому что, даже в глубоком сне, она вскрикивала с отчаянием и тихонько плакала. Один раз ночью она была в жутком испуге, и я крепко держал ее в объятиях и спрашивал, что случилось, что такое ей приснилось, и она прошептала:

— Никогда не говори мне, что я умираю.

Я не на шутку перепугался. Мне мерещилось, что она ходила к врачу и он сообщил ей скверные новости. Но на утро, когда я спросил ее, она ничего не могла вспомнить. А когда пытался узнать, не ходила ли она к врачу, она только рассмеялась. Она сказала мне:

— Это мое религиозное воспитание. Наверное, меня тревожит, не попаду ли я в ад.

На протяжении двух лет я работал нештатным автором, сочиняя статьи для журналов, наблюдал, как подрастают дети, и настолько счастливым был наш брак, что я испытывал почти отвращение. Валери часто навещала своих родных, а я почти все время проводил в своей писательской норе, то бишь в кабинете, так что видели мы друг друга не очень много. Каждый месяц мне заказывали по меньшей мере по три статьи для журналов, а работа над романом, как я надеялся, должна была принести мне богатство и известность. Роман о похищении с убийством — это была моя любимая игрушка; статьями для журналов же я зарабатывал себе на хлеб с маслом. По моим расчетам, книга будет закончена только года через три, но меня это не волновало. Я принимался читать все растущую кипу рукописных листов, едва только оставался один. И было радостно наблюдать, как дети взрослеют, а Валери становится более удовлетворенной жизнью и уже не так боится смерти. Но ничто не длится вечно. Потому, что мы не хотим, чтоб оно длилось, вероятно. Если все идет хорошо, человек начинает искать приключений.

После двух лет жизни в своем пригородном доме, работая по десять часов ежедневно, посещая раз в месяц кино, читая все, что попадается под руку, однажды я принял приглашение Эдди Лансера поехать с ним пообедать. Впервые за два года мне предстояло увидеть ночной Нью-Йорк. Днем я бывал в городе, встречаясь с редакторами журналов, для которых писал статьи, но к ужину всегда возвращался домой. Валери научилась прекрасно готовить, и мне не хотелось пропускать домашнего ужина с детьми и последнего за день рабочего раунда в своем кабинете.

Эдди Лансер только что вернулся из Голливуда, и он пообещал мне кучу интересных историй и великолепную еду. Ну и, как обычно, поинтересовался, как продвигается мой роман. Он всегда относился ко мне так, будто был уверен, что рано или поздно я стану большим писателем, и мне это нравилось. Он был одним из немногих моих знакомых, в котором, казалось, присутствовала искренняя доброта, не искаженная интересом к собственной персоне. И еще он бывал весьма забавным, и этой его черте я завидовал. Чем-то он напоминал мне Валери того времени, когда она еще писала рассказы, учась в Нью-Скул. Это присутствовало в написанных ею вещах, а иногда и в обычной жизни. И даже теперь это иногда в ней проскакивало. Я сказал Эдди, что завтра мне нужно будет заехать в редакции по поводу заказов, и после этого мы сможем встретиться и пойти пообедать.

Он привел меня в ресторанчик под названием «Жемчужный», о котором я никогда и не слышал. Я был настолько сер, что даже не знал, что это был китайский ресторан «для своих людей». Здесь я впервые в жизни попробовал китайскую кухню, и когда я сказал об этом Эдди, он очень удивился. Знакомя меня со всем спектром китайских кушаний, он то и дело кивал в сторону всяких знаменитостей, показывая мне их, и даже разломил мое «печенье-гадание»[[8] и прочитал бумажку с предсказанием. А также остановил меня, когда я попытался съесть «печенье-гадание».

— Нет, нет, их не едят, — предупредил он. — Это дурной тон. Если ты вынесешь что-нибудь полезное для себя из этого вечера, так это твердое знание, что нельзя съедать «печенье-гадание», подаваемое в китайском ресторане.

Соблюдение всех этих ритуалов выглядело, конечно, забавным для двух друзей в свете их взаимоотношений. И вот как-то, спустя месяцы, я прочел в журнале «Эсквайр» его рассказ, где он описывал этот случай. История была трогательная, в которой он подсмеивался над собой как он подсмеивается надо мной. После этого рассказа я узнал его лучше, поняв, что за его доброжелательностью скрывается его бесконечное одиночество, его отчужденность от людей и от всего мира. И я стал примерно представлять, что он думал обо мне на самом деле. В его рассказе я предстал как человек, способный управлять ходом собственной жизни, знающий, куда он идет. И это чертовски меня удивило.

Но он оказался неправ, представляя, что единственным ценным опытом, полученным мною в тот вечер, был этот эпизод с печеньем: после обеда ему удалось уговорить меня сходить на одну из тех нью-йоркских литературных вечеринок, где я снова встретился с великим Осано.

Мы были заняты десертом и кофе. Эдди заставил меня заказать шоколадное мороженое. Он объяснил, что единственный десерт, подходящий к китайским блюдам — это шоколадное мороженое.

— Запомни хорошенько, — сказал он. — Никогда не съедай «печенье-гадание», а на десерт всегда заказывай шоколадное мороженое.

После чего он небрежно предложил пойти вместе с ним на вечеринку. Тут я заколебался. До Лонг-Айленда было полтора часа езды, и мне уже хотелось домой, потому что перед сном я еще часок собирался поработать.

— Да пошли, сходим, — уговаривал Эдди. — Нельзя же все время жить в таком отшельничестве, да еще под каблуком у жены. Там будет потрясная выпивка, интересный базар и бабы симпатичные. И ты сможешь завязать ценные знакомства. Критику, если он лично с тобой знаком, гораздо сложнее смешать тебя с дерьмом. И то, что ты пишешь, может гораздо больше понравиться какому-нибудь издателю, если он знает что ты неплохой парень.

Эдди знал, что издателя для моей новой книги у меня не было. А тот, что взялся издавать мою первую книгу, больше обо мне и слышать не хочет, потому как распродано было лишь две тысячи экземпляров, а до издания в мягкой обложке дело так и не дошло.

Вот так я очутился на той вечеринке и встретился с Осано. Он сделал вид, что не помнит той давнишней встречи, и я тоже. Однако неделю спустя я получил от него письмо, в котором он спрашивал, не желаю ли я зайти к нему на ленч, чтобы поговорить о работе, которую он хотел мне предложить.

Глава 23

Работать к Осано я пошел по многим причинам. Работа была интересной и престижной. Так как Осано был несколько лет назад назначен редактором самого влиятельного литературного приложения в стране, у него не хватало времени на всех пишущих для него, поэтому мне предстояло стать его помощником. Деньги были неплохие, да и работа не будет мешать написанию моего романа. К тому же, сидя дома, я чувствовал себя слишком счастливым; я уже становился каким-то обуржуазившимся отшельником. Я был счастлив, но жизнь моя была скучна. И хотелось чего-то будоражащего, чего-то опасного. Иногда я смутно припоминал мое бегство в Вегас и то, с каким наслаждением я воспринимал тогда свое одиночество и отчаяние. Ну не странно ли: с таким восхищением вспоминать то состояние несчастности и презрительно отвергать счастье, которое держишь в руках?

Но главной причиной моего согласия работать у Осано была сама личность Осано. Он был, конечно же, самым знаменитым писателем в Америке. Ему пели дифирамбы после выхода каждой его обреченной на успех книги, и он имел скандальную славу из-за своих неладов с законом и из-за своего революционного подхода к проблемам общества, а также из-за шокирующего сексуального поведения. Он вел, войну против всех и против всего. Однако на вечеринке, на которую привел меня Эдди Лансер, чтобы познакомить меня с ним, он очаровал и заинтриговал буквально каждого. Хотя народ на той вечеринке был сплошь сливки литературного общества и сами могли быть обворожительны и непросты в общении.

Не буду скрывать, что Осано зачаровал и меня. На вечеринке он вступил в яростный спор с одним из наиболее влиятельных критиков в Америке, который был, кроме того, его близким другом и почитателем его таланта. Но этот критик осмелился высказать мнение, что писатели, работающие в жанре публицистики, также создавали произведения искусства, и что некоторые критики тоже были художниками. Осано взвился, как оса, готовая ужалить.

— Ах ты, пидорюга вонючий, — кричал он, стараясь не пролить из стакана, который он держал в одной руке, а другая зависла в воздухе, как будто он хотел ударить. — Ведь ты, как пиявка, живешь за счет настоящих писателей и еще смеешь утверждать, что ты, бля, человек искусства? Да ты вообще не знаешь, что такое искусство. Настоящий художник, бля, создает нечто из ничего, из самого себя, это ты понимаешь, козел вонючий? Он как паук, бля, все его творения в свернутом виде находятся в нем самом. А вы, засранцы, когда он сплел свои вещи, приходите и поганой метлой выметаете все на хер. Ты только с метлой и можешь управляться, ублюдок ты драный, больше ты никто!

Это ошарашило его друга, потому что он только что превозносил публицистику Осано и говорил, что это искусство.

А Осано отошел к группе женщин, которые ожидали, чтобы с ним пообщаться. Среди них была парочка феминисток, и не прошло и двух минут, как Осано, окруженный женщинами, вновь стал центром всеобщего внимания. Одна из женщин яростно вопила на него, а он слушал ее с изумленно-презрительным видом, и его зеленые кошачьи глаза мерцали нехорошим блеском. Потом ему это надоело.

— Вы, женщины, требуете равенства, хотя все даже не знаете, как обращаться с силой, — сказал он. — Ваша единственная карта — между ног, и вы всегда открываете ее перед вашими оппонентами. Сразу выдаете ее. А без этого у вас нет никакой силы, никакой власти. Мужчины могут обходиться без привязанности, но без секса — нет. А женщинам необходима привязанность, даже без секса.

После этого заявления женщины накинулись на него с яростными возражениями.

Но он отразил их атаку.

— Женщины все жалуются на брак, хотя это лучшее их приобретение за всю жизнь. Брак это все равно, что акции, которые вы покупаете. Существует инфляция и обесценивание. Для мужчин ценность брака все время падает. И знаете, почему? Женщины, старея, представляют все меньшую и меньшую ценность. А потом нам уже никуда от них не деться, как от старого автомобиля. Женщины стареют не так, как мужчины. Можете себе представить, чтобы пятидесятилетняя баба сумела затащить в постель двадцатилетнего мальчишку? Очень немногие женщины достаточно экономически независимы, чтобы покупать молоденьких, как это делают мужчины.

Тут одна женщина крикнула, что у нее есть любовник, которому двадцать. Это была довольно симпатичная женщина лет сорока.

Осано насмешливо улыбнулся:

— Поздравляю. А что будет, когда вам стукнет пятьдесят? Молодые девчонки отдаются им просто так, и боюсь, вам придется караулить их возле школы, да к тому же пообещать десятискоростной велосипед. И вы что, думаете, ваши юные любовники влюбляются в вас точно также, как молодые девушки влюбляются в мужчин? И у вас нет этого фрейдовского архетипа, образа отца, как у любого мужчины. Еще раз говорю, мужчина в сорок лет выглядит более привлекательно, чем в двадцать. В пятьдесят он все еще может быть весьма привлекательным. Это просто биология.

— Чушь собачья, — произнесла привлекательная сорокалетняя женщина. — Молодые девчонки водят вас, стариков за нос, а вы и уши развесили. Привлекательнее вы не становитесь, просто приобретаете больше власти. И все законы на вашей стороне. Когда мы изменим такое положение дел, все будет иначе.

— Ну, конечно, — сказал Осано. — Вы запустите такие законы, чтобы мужчины делали себе операции для того, чтобы выглядеть все безобразнее по мере того, как они будут стареть. Во имя честной игры и равных прав. Или закон, чтобы яйца нам отрезали, к примеру. Но правды это не меняет.

После паузы он добавил:

— Наихудшая поэтическая строка, знаете какая? Браунинг.

Любезный друг мой, старость не беда! Еще настанут наши лучшие года…

Я слонялся неподалеку и слушал. То, что говорил Осано, казалось мне, большей частью, полной ахинеей.

Взгляды на писательство у нас были совершенно разные. Разговоры о литературе я терпеть не мог, хотя и читал всех критиков и покупал критические обзоры.

Быть творцом, художником — действительно, что это значит? Это не повышенная чувствительность. Не интеллект. Не страдания. Не экстаз. Все это полная ерунда.

На самом деле ты, словно взломщик сейфов, возился с диском, прислушиваясь, пока не раздастся характерный щелчок и кулачки не станут на место. И вот, через пару лет, дверца могла и открыться, и ты начинал писать. Но самое ужасное во всем этом было то, что в сейфе могло не оказаться ничего ценного.

Просто дьявольски тяжелая работа, и это сидит в тебе, и никуда от этого не деться. Ты не можешь спать по ночам. Куда-то исчезает вся твоя уверенность в общении с людьми, и с внешним миром. В каждодневной жизни ты превращаешься в труса, в симулянта. Ты избегаешь всякой ответственности в своей эмоциональной жизни, но в конце концов, это единственное, что ты можешь сделать. И может быть, как раз из-за этого, я даже гордился всем этим хламом, который я писал для дешевых журналов и книжных обзоров. Я обладал мастерством, в конце концов владел ремеслом. А не был всего лишь каким-то паршивым вонючим художником.

Осано этого никогда не понимал. Он всегда старался быть человеком искусства и выдавал произведения искусства или почти искусство. Точно так же, как годы спустя он не понимал, что такое Голливуд, что кинобизнес еще очень молод, все равно как ребенок, еще не умеющий проситься на горшок, и которого поэтому нельзя винить за то, что он гадит куда попало.

— Осано, — сказала одна из женщин. — У вас такой богатый опыт связей с женщинами. В чем секрет вашего успеха?

Все засмеялись, включая Осано. Он стал мне еще больше нравиться — у парня пять бывших жен, и он еще способен смеяться.

— Прежде, чем они начинают жить со мной, я говорю им, что все должно быть на сто процентов так, как я хочу, и на ноль процентов так, как они хотят. Они понимают свое положение и соглашаются. Я им всегда говорю, что если их больше не устраивает такое положение вещей, то пусть сразу же уходят. Никаких споров, никаких объяснений, никаких переговоров, просто берут и уходят. И вот я не понимаю этого: когда переезжают ко мне, они говорят «да», а затем нарушают правила. Они пытаются урвать себе десять процентов права голоса. Но когда они этого не получают, то начинают борьбу.

— Просто восхитительное предложение, — заметила другая женщина. — И что же они получают взамен?

Осано огляделся по сторонам и абсолютно невозмутимо произнес:

— Хорошую палку.

Некоторые из женщин неодобрительно зароптали.

Приняв решение пойти к нему работать, я пошел и перечитал все, что он написал. Раньше его вещи были просто превосходны, богаты острыми, точными сценами, врезающимися в память. Выбор персонажей и фабула делали роман логически единым целым. И было много интересных мыслей. Более поздние его книги становились глубже, содержательнее, а язык их более помпезным. Он был словно важная птица, со всеми наградами на груди. Но все его романы привлекали внимание критиков, давали им много материала для работы, для интерпретации, для обсуждения, для препарирования. Хотя мне три его последние книги показались дрянью. Критикам — нет.

Я начал новую жизнь. Каждый день я ехал в Нью-Йорк и работал с одиннадцати утра до конца рабочего дня. Помещения, где находились офисы, были огромными, в том же здании, что и газета, распространявшая наше литературное приложение Ритм работы показался мне лихорадочным — книги приходили буквально тысячами каждый месяц, а места у нас хватало лишь для шестидесяти рецензий в неделю. Но все книги требовалось хотя бы бегло просмотреть. На работе Осано относился ко всем пишущим для него с искренней доброжелательностью. Он всегда спрашивал о моей книге и вызвался перед публикацией прочитать ее, сделать какие-нибудь редакторские замечания, но гордость не позволяла мне показать ему книгу. Несмотря на его славу и на отсутствие у меня таковой, я все же считал себя лучшим романистом, чем он.

После долгих вечеров составления списков об очередности рецензирования книг и о том, кому это делать, Осано доставал из стола бутылку виски, делал глоток, и читал мне длинные лекции о литературе, о жизни писателя, об издателях, о женщинах и вообще о чем угодно, что в этот конкретный момент одолевало его. Вот уже пять лет он работал над новым романом, который, он считал, принесет ему Нобелевскую премию. За эту книгу он получил огромный аванс, и издатель уже начинал нервничать и теребить его. Осано это просто выводило из себя.

— Этот мудак, он посоветовал мне почитать классиков для вдохновения. Этот невежественный ублюдок. Ты пытался когда-нибудь читать классиков по второму разу? Боже мой, все эти старые пиздуны типа Харди, Толстого, Голсуорси — они же просто невыносимы. Им сорок страниц надо, чтобы описать, как кто-то где-то пернул. А знаешь, чем они берут? Они гипнотизируют читателя. Просто берут его за яйца. Представь, ни ТВ, ни радио, ни кино. Ни путешествий, если, конечно, ты не хочешь иметь после этих дилижансов распухшую жопу, подпрыгивая на каждой кочке. В Англии даже палку поставить толком нельзя было. Может быть, поэтому во Франции писатели были более дисциплинированными. Французы-то хотя бы трахались, не то что эти мудаки в своей викторианской Англии. Теперь скажи мне, какого хрена парень, у которого есть телевизор и дом на берегу моря, будет читать Пруста?

Читать Пруста я никогда не мог, поэтому я кивнул. Но читал всех остальных, и мне ни телевизор, ни дом на берегу не смогли бы их заменить.

Осано продолжал:

— Возьмем «Анну Каренину», они называют это шедевром. Это же параша. Образованный парень из высшего общества снизошел до женщины. Он никогда тебе не показывает, что эта баба на самом деле чувствует или думает. Просто дает нам стандартный взгляд на вещи, характерный для того времени и места. А потом он на протяжении трехсот страниц рассказывает, как нужно вести фермерское хозяйство в России. Он это всовывает туда, как будто кому-то это жутко интересно. А кому, скажи, есть дело до этого хера Вронского с его душой? Бог ты мой, даже не знаю, кто хуже — русские или англичане. А этот гондон Диккенс или Троллоп, для них же пятьсот страниц написать, плевое дело. Они садились писать, когда им хотелось отдохнуть после работы в саду. Французы хотя бы писали коротко. А как тебе этот мудила Бальзак? Бросаю вызов! Любому, кто сможет сегодня его прочесть!

Он глотнул виски и вздохнул.

— Никто из них не умел пользоваться языком. Никто, кроме Флобера, но он не настолько велик. Да и американцы не намного лучше. Драйзер, бля, даже не в курсе, что обозначают слова. Он безграмотен, я тебе точно говорю. Это вонючий абориген, бля. Еще девятьсот страниц занудства. Никого из них сегодня не издали бы, а если бы издали, критики сожрали бы их вместе с дерьмом. Но ведь эти парни прославились! Никакой конкуренции…

Он помолчал и вздохнул с грустью.

— Мерлин, мальчик мой, мы — вымирающее племя, писатели вроде нас с тобой. Найди другое занятие, телевизионные сериалы, для кино пиши. Это все можно делать, ковыряя в носу.

И он, утомившись, улегся на диван, который держал в своем офисе, чтобы вздремнуть после обеда. Я попытался его подбодрить.

— Это неплохая идея для статьи в «Эсквайре», — сказал я. — Берутся человек шесть классиков и смешиваются с дерьмом. Как в той вашей статье о современных романистах.

Осано рассмеялся.

— Да, слушай, это было здорово! Я же стебался, это была разминка такая, чтоб нюх не терять, а они все как взбесились. Но сработало, в лучшем виде. Меня она сделала выше, а их — мельче. Это литературная игра, только эти мудаки не понимают этого. Заперлись в своих башнях из слоновой кости, и думают, что этого достаточно.

— Так что вам это будет легко, — сказал я. — Вот только критики-профессора на вас накинутся.

Моя идея, похоже, зацепила Осано. Он поднялся с дивана и подошел к столу.

— Что из классики ты больше всего терпеть не можешь?

— «Сайлас Марнер», — ответил я. — Его до сих пор в школе преподают.

— Старая лесбиянка Джордж Элиот, любимица школьных учителей. Так: один есть. Я больше всего не терплю «Анну Каренину». Толстой лучше, чем Элиот.

На Элиота сегодня уже всем наорать, но когда я вдарю по Толстому, профессора, конечно же, разорутся.

— Диккенс — предложил я.

— Безусловно, — тут же сказал Осано. — Но только не «Дэвид Копперфильд». Сознаюсь, что эту книгу я люблю. Он действительно был забавный парень, этот Диккенс. Но я прищучу его на сексе. В его писанине есть что-то лицемерное. И он понаписал кучу хлама. Тонны хлама.

Мы стали составлять список. У нас хватило порядочности не докапываться до Флобера и Жана Остина. Но когда я упомянул «Молодого Вертера» Гете, он хлопнул меня по спине и завыл от восторга.

— Самая нелепая книга, которую я знаю. Из нее я сделаю немецкий гамбургер.

В итоге у нас получилось: «Сайлас Марнер», «Анна Каренина», «Молодой Вертер», «Домби и сын», «Алое письмо», «Лорд Джим», «Моби Дик», Пруст (все книги), Харди (любая, на выбор).

— Для ровного счета нужна еще одна, — сказал Осано.

Я предложил Шекспира. Осано покачал головой:

— Все-таки я люблю Шекспира. Ты знаешь, в этом есть какая-то ирония; писал он ради денег, и писал очень быстро, невежественный, по сути, дядька, человек из низов, и все же никто не осмеливался его тронуть. И ему было плевать, правда ли то, что он писал, или нет, лишь бы это было красиво и трогало за душу. Но как тебе вот это:

Любовь ли та, что, зеркалу подобно,
Теряет пыл свой пред лицом нежданных перемен?

И такого могу тебе еще кучу прочитать. Нет, он слишком велик. Хотя меня всегда доставали этот долбаный пустозвон Макдафф и этот слабоумный Отелло.

— Одной книги по-прежнему не хватает.

— Ага, — и Осано осклабился от удовольствия. — Давай поглядим. Достоевский. Бот кто нам нужен. Как насчет «Братьев Карамазовых»?

— Ветер вам в попу, — скептически заметил я.

— Набоков считает, что это муть, — задумчиво проговорил Осано.

— И ему тоже ветер в попу.

Тут мы застряли, и Осано решил, что хватит и девяти. Будет хотя бы та разница, что у всех всегда чего-нибудь, да десять. Интересно, все-таки, почему до десяти мы так и не добрались?

И он написал свою статью той же ночью, а два месяца спустя она была опубликована. Статья была просто великолепна, продуманно провоцировала резкие отклики, и по всему тексту были осторожно расставлены намеки, что его новая книга будет лишена всех тех недостатков, которые он нашел у классиков, и даже заменит их всех вместе взятых. Статья вызвала яростный рев, и по всей стране появились выпады в печати против Осано лично и против его будущей книги, а ему как раз этого и надо было. Да, Осано был мастером махинаций. Калли мог бы им гордиться. Я решил, что когда-нибудь они должны встретиться.

За шесть месяцев работы у Осано я стал его правой рукой. Работа доставляла мне удовольствие. Я прочитывал кучу книг и делал пометки для Осано, чтобы он распределял книги для рецензирования между внештатниками, работающими на нас. В офисах у нас скапливалось множество книг; книги были везде, мы о них спотыкались, натыкались, все столы и стулья были завалены ими. Они были словно полчища муравьев и червей, покрывающие скелет полусъеденного животного. Я всегда любил книги и уважительно к ним относился, но теперь мне становились понятны то пренебрежение и презрение к ним некоторых рецензентов и критиков-интеллектуалов; они служили им, будто лакеи господам.

Больше всего в этой работе мне нравилось читать, в особенности беллетристику и биографии. Я не понимал научные книги, или философского плана, или критические книги авторов-эрудитов, и такие книги Осано откидывал другим своим помощникам в соответствии с их специализацией. Ему доставляло удовольствие заниматься книгами солидных критиков, и обычно от их труда он не оставлял камня на камне. И если они звонили или писали письма с протестами, он им говорил, что «судит мяч, а не игрока», и такой безыскусный ответ злил их еще больше. Но, не забывая ни на минуту о маячившей Нобелевской премии, с некоторыми критиками он обходился весьма уважительно, и всегда уделял их статьям и книгам достаточно места. За несколькими исключениями. Особую ненависть он питал к английским романистам и философам из Франции. Однако же, наблюдая за ним уже достаточно долго, я видел, что он ненавидит эту работу, и старается улизнуть от нее, когда это возможно.

Из своей должности выгоду он извлекал без всякого стеснения. Если у издательства была «горящая» книга, получить рецензию на которую им хотелось в первую очередь, то для этого нужно было всего лишь, как довольно быстро поняли девочки из паблик рилейшнс, пригласить Осано на ленч и мило нащебетать ему побольше всякой чепухи. Если девочки были молоденькие и хорошенькие, он очень изысканно, но однозначно давал им понять, что за кусочек попки место для рецензии можно было бы найти. Да, он не стеснялся. А меня это шокировало. Я-то думал, что такие вещи бывают только в кино-бизнесе. Абсолютно так же он торговался и с теми, кто хотел получить работу нештатного рецензента. Бюджет у него был большой, и мы заказывали множество рецензий, за которые платили, но так и не публиковали. Слову своему он всегда был верен. Если они шли навстречу, и он шел навстречу. К моменту, когда я пришел к нему работать, у него уже была длинная вереница подружек, имевших доступ к самому влиятельному литературно-критическому приложению в Америке за счет своей сексуальной щедрости. Мне правился контраст между этим фактом и тем высоким интеллектуально-нравственным тоном, который был свойствен нашему обзору.

Часто я оставался вместе с Осано допоздна; потом мы шли в город ужинать и промочить горло, после чего он отправлялся к подружкам. Он и меня постоянно пытался на это подписать, но я отказывался, говоря, что люблю свою жену. Скоро это превратилось в обычную подколку.

— Как, тебе все еще не надоело трахать собственную жену? — спрашивал он.

Ну, совсем как Калли. Я не отвечал ему, просто пропускал это мимо ушей. Его это не касалось. Тогда он качал головой и говорил:

— Ты — седьмое чудо света. Сто лет уже женат и до сих пор любишь трахаться с женой.

Иногда я бросал на него раздраженный взгляд, и тогда, цитируя какого-то неизвестного мне автора, он говорил:

— Убийца — не злодей, и ночь — не мрак. Но время — худший враг.

Это была его любимая цитата, которую он часто повторял.

Моя работа позволяла мне почувствовать вкус литературной жизни. Мне всегда хотелось быть ее частью. Я представлял, что в этой среде никто не ссорился и не торговался из-за денег. Потому что, если тебе нравились герои их книг, то и создатели должны были быть как сами герои. Но обнаружил я, ясное дело, что эти люди были как все, только еще более чокнутые. И Осано ненавидел всех этих людей. И читал мне лекции.

— Писатель-романист — это совсем особый человек, — говорил Осано. — Не то, что какие-нибудь там авторы мудацких рассказов, или сценаристы, или прочая шелуха. Дистрофики, рахиты. Нету в них мышц. Чтобы писать романы, нужно быть тяжеловесом. Нужен стержень.

И он размышлял над сказанным, а потом записывал это на клочке бумаги, и я уже знал, что в следующем воскресном номере приложения появится его эссе о дистрофиках и тяжеловесах в литературе.

А иногда он произносил тирады по поводу скверного языка рецензий в нашем обозрении. Тираж приложения падал, и он обвинил во всем скучную профессию критика.

— Ну да, есть у них и мозги, бля, и мысли есть интересные. Но ведь они не в состоянии написать грамотное предложение. Они как заики. Чего-то мямлят, мямлят, и тебе просто надоедает потом их слушать.

Каждую неделю на второй странице появлялось эссе, написанное самим Осано. Стиль был превосходный, острый, нацеленный на то, чтобы появилось как можно больше врагов. Один раз он поместил в ревю свое эссе в защиту смертной казни. Он подчеркнул, что в любой стране проведенный по этому поводу референдум выявил бы, что подавляющее большинство за смертную казнь. И что в Соединенных Штатах удалось заморозить этот вопрос только лишь благодаря элитарным группам, вроде тех, что читают литературно-критические ревю. Он утверждал, что это все подстроено в высших правительственных кругах. Что, мол, политика правительства такова, чтобы дать криминальным и обнищавшим элементам право свободно воровать, убивать, грабить, насиловать и т. д. средний класс. Что это как бы отдушина, которую дали низшим классам, чтобы они не превратились в революционеров. Что в высших эшелонах власти посчитали, что в таком случае общество заплатит меньшую цену.

Элита общества, мол, живет в благополучных районах, отдает своих детей в частные школы, имеет возможность нанимать охрану из частной службы безопасности, и, таким образом, для нее месть сбитого с толку и обманутого пролетариата не страшна. Он издевался над либералами, утверждавшими, что человеческая жизнь священна, и что правительство, которое приговаривает к смерти своих граждан, вызывает ожесточение человечества в целом. Мы, писал он, всего лишь животные, поэтому заслуживаем к себе отношения не лучшего, чем слоны-отшельники в Индии, которых казнили, если они убивали человека. Фактически, заявлял он, казнимый слон имеет большее чувство собственного достоинства и отправится на более высокое небо по сравнению с теми обалдевшими от героина убийцами, которым позволялось пять или шесть лет провести в комфортабельной тюряге, прежде чем они выйдут на свободу и снова начнут убивать граждан среднего класса. А по поводу того, является ли смертная казнь средством устрашения, он заметил, что наиболее законопослушными людьми на всем свете являются англичане, и что там полицейские даже не имеют огнестрельного оружия. И это, по его мнению, стало реальностью только потому, что еще в девятнадцатом веке англичане казнили восьмилетних детишек за кражу носовых платков. Потом он признал, правда, что хотя это и избавило от преступности и защитило частную собственность, но зато в итоге наиболее энергичные из представителей рабочего класса превратились в политических животных, а не в преступников, и поэтому в Англии появился социализм. Но одна фраза Осано особенно разъярила его читателей. «Мы не можем сказать, является ли смертная казнь средством устрашения, но мы знаем наверняка, что казненные люди больше никогда не смогут убивать».

В заключение он поздравил правителей Америки с тем, что у них хватило изобретательности предоставить своим гражданам низших классов лицензию на воровство и убийство с тем, чтобы они не стали политическими революционерами.

Эссе было, конечно, оскорбительным, но написано настолько здорово, что в итоге выглядело даже логически обоснованным. Письма с протестами от наиболее известных и крупных социальных мыслителей нашей либерально-демократической читательской аудитории посылались буквально сотнями. Пришло письмо на имя издателя от радикальной организации, подписанное большинством крупных писателей Америки, в котором выдвигалось требование освободить Осано от должности главного редактора приложения. Осано опубликовал его в ближайшем номере.

Все— таки он был слишком знаменит, чтобы его уволили. Все ожидали, когда он закончит свой «великий» роман. Роман, который принесет ему Нобелевскую премию. Иногда, заходя к нему в офис, я видел, как он писал что-то на длинных желтого цвета листах, которые при моем появлении он тут же убирал в ящик стола, и я знал, что это и есть его будущий знаменитый роман. О романе я у него никогда не спрашивал, а сам он ничего не рассказывал.

Несколько месяцев спустя он снова угодил в переделку. В очередном эссе на второй странице он сделал ссылки на некоторые исследования, подтверждавшие, что стереотипы часто оказываются справедливыми. О том, что итальянцы преступники от природы, что никто не мог бы сравниться с евреями в делании денег, в игре на скрипке и на медицинском поприще, но, хуже всего то, что евреи чаще других отдавали своих родителей в дома для престарелых. Затем он упомянул работы, в которых говорилось, что среди ирландцев много пьяниц, возможно, из-за какой-то неизвестной пока недостаточности в химизме их организма или питания, или из-за того, что они скрытые гомосексуалисты. И далее в том же духе. Вой начался невообразимый, но Осано это не могло остановить.

По моему мнению, у него начинала съезжать крыша. В одном из номеров на первой странице он поместил собственную рецензию на книгу о вертолетах. Это был его «пунктик». Вертолет заменит автомобиль, и, когда это произойдет, миллионы миль бетонных автострад исчезнут, а на их месте будут зеленеть поля. Вертолет позволит вернуться в лоно традиционной семьи, так как у людей появится возможность навещать далеко живущих родственников. Он был убежден, что автомобиль станет излишним, — может быть, из-за того, что ненавидел автомобили. Для своих поездок в Хэмптоне по уик-эндам он всегда заказывал гидросамолет или вертолет.

Он утверждал, что очень скоро технический прогресс позволит сделать вертолет таким же легким в управлении, как автомобиль. Он подчеркивал, что благодаря изобретению автоматической коробки передач миллионы женщин, которым было не справиться с переключением скоростей, смогли сесть за руль. Одно только это навлекло на него гнев активисток из групп за Освобождение Женщин. Хуже того, на той же неделе было опубликовано исследованию о Хэмингуэе одного из наиболее значительных литературоведов Америки. Этот литературовед имел целую сеть влиятельных друзей, и работал он над своими исследованиями в течение десяти лет. Рецензию на его книгу опубликовали на первой странице все журналы, кроме нашего. Осано засунул ее на пятую страницу и отвел ей три столбца вместо целой страницы. На той же неделе его вызвали к издателю, и он провел в огромном кабинете на последнем этаже три часа, объясняя свои действия. Спустившись от издателя с улыбкой от уха до уха, он весело сказал мне:

— Мерлин, мальчик мой, я еще немного помудохаюсь в этой сраной газетенке. Но думаю, что тебе стоит начать подыскивать другую работу. Мне-то не о чем беспокоиться, мой роман уже почти закончен, так что скоро я буду свободен.

К моменту этого разговора я работал у него уже почти год, но все еще не мог взять в толк, как он вообще успевает делать хоть какую-то работу. Он проводил уйму времени с женщинами, плюс посещал все нью-йоркские вечеринки. За это время он настрочил повесть, получив под нее аванс в сто тысяч. Писал он ее в офисе, в рабочее время, и это заняло у него два месяца. Критики были в восторге, однако продавалась она не слишком хорошо, несмотря на то, что была выдвинута на Национальную Книжную премию. Я прочитал эту книгу, язык ее показался мне восхитительно туманным, характеры были нелепыми, а сюжет безумным. Несмотря на кое-какие изощренные мысли, книгу я считал полнейшей глупостью. Мозги у него работали превосходно, в этом не было никаких сомнений. Но, как роман, книгу я считал полным провалом. Он не спрашивал, читал ли я ее. По всей видимости, мое мнение его не интересовало. Думаю, он и сам знал, что книга была дерьмо-вой. Потому что как-то раз он сказал, как бы оправдываясь:

— Ну вот, бабки я получил, и теперь можно заканчивать большую книгу.

Я полюбил Осано, но я всегда его немного побаивался. Он был способен разговорить меня, как никто другой. С ним я говорил о литературе, об азартных играх и даже о женщинах. И вот, взвесив меня, он начинал меня препарировать. Он всегда улавливал притворство в людях, но только не в себе самом. Когда я рассказал о самоубийстве Джордана в Вегасе и о том, что произошло после, и как это повлияло на мою жизнь, он долго размышлял над всем этим, а затем выдал мне свои озарения, одновременно читая лекцию.

— Тебе не дает покоя эта история, ты все время возвращаешься к ней, а знаешь, почему? — спросил он. Балансируя руками, он пробирался между наваленных стопками книг на полу своего офиса. — Потому что ты знаешь, что как раз в этой области для тебя опасности нет. Такого ты никогда не сделаешь. Никогда не сможешь настолько потерять контроль над собой. Ты нравишься мне, и ты это знаешь, иначе я не сделал бы тебя своим главным помощником. И я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было. Знаешь что, я должен кое в чем тебе признаться. На прошлой неделе мне пришлось заново написать свое завещание, и все из-за этой ебаной Венди.

Венди была его третьей женой и постоянно выводила его из себя своими притязаниями, хотя после их развода она снова вышла замуж. Даже при простом упоминании ее имени глаза его стали немного безумными. Но он тут же успокоился. И одарил меня своей милой улыбкой. Когда он так улыбался, то становился похож на ребенка, хотя ему было уже за пятьдесят.

— Надеюсь, ты не будешь возражать, — сказал он. — Я указал твое имя как исполнителя завещания по части моих литературных трудов.

Я был ошарашен и польщен, и все же мне не хотелось такой ответственности. Я не хотел, чтобы он настолько мне доверял или настолько симпатизировал. Я не испытывал к нему таких же чувств, по крайней мере, не в такой степени. Его компания доставляла мне удовольствие, несомненно, и я восхищался работой его ума. И его литературная слава впечатляла меня, хотя я старался себе в этом не признаваться. Я думал о нем как о богатом, знаменитом человеке, и могущественным, и то, что он настолько доверял мне, говорило о его уязвимости, и это привело меня в смятение. И лишило некоторых иллюзий на его счет.

Но тут он снова стал говорить обо мне.

— Ты знаешь, но под всем этим в тебе живет презрение к Джордану, в котором ты боишься себе признаться. Эту твою историю я выслушивал уже не знаю сколько раз. Конечно, он был симпатичен тебе, конечно, тебе жалко его; может быть, ты даже понял его. Может быть. Но тебе не по силам принять такую вещь, чтобы человек, у которого так все неплохо складывалось, просто взял и вышиб себе мозги. Потому что ты знаешь, что у тебя бывали времена гораздо более паршивые, но ты никогда не сделал бы такого. И ты даже счастлив. Жизнь у тебя говняная, ты никогда ничего не имел, ты пашешь как вол, ты состоишь в ограниченном буржуазном браке. Ты творческий человек, и полжизни уже прошло, а никаких успехов ты пока не добился. И ты в общем и целом даже счастлив. Боже мой, и тебе все еще нравится трахать собственную жену, а в браке ты уже — сколько? — десять, пятнадцать лет. Ты либо самый бесчувственный хер из всех, кого я встречал, либо и то и другое. Но совершенно точно одно: ты — самый выносливый. Живешь в своем собственном мире, делаешь только то, что хочешь. Ты хозяин своей жизни. Ты никогда не попадаешь в переплеты, а если и попадаешь, не паникуешь и выбираешься. Знаешь, ты вызываешь восхищение, но не зависть. Никогда на моей памяти ты не делал и не говорил ничего гнусного, но я думаю, что тебе просто нету ни до кого дела. Ты всегда вписываешься во все повороты.

И он стал ждать моей реакции. Я хотел рассказать ему, что рос сиротой, что у меня не было каких-то самых простых, обычных человеческих радостей. Что у меня не было семьи, что мне не за что было ухватиться, чтобы как-то устанавливать контакт с остальным миром. Все, что я имел, это своего брата, Арти. Когда люди рассуждали о жизни, мне никогда не удавалось понять, о чем это они — до тех пор, пока я не женился на Валли. И пошел добровольцем на войну по этой же причине. Я понял, что опыт войны — это еще один общечеловеческий опыт, и захотел пройти это испытание. И я оказался прав. Война стала моей семьей, как бы глупо это ни звучало. Теперь я рад, что она не прошла мимо меня. Но Осано упустил тот факт и, возможно, намеренно, поскольку полагал, что я это знаю, — что быть хозяином собственной жизни не такое простое дело. Но он не знал того, что я просто-напросто не представлял себе, как устроено счастье. Большую часть раннего периода своей жизни я был несчастлив по чисто внешним причинам. И опять-таки по чисто внешним причинам я стал относительно счастлив сейчас. Жениться на Валери, иметь детей, обладать талантом, мастерством или способностью к составлению текстов и этим зарабатывать себе на жизнь — вот что делало меня счастливым. Это было управляемое счастье, построенное на фундаменте полного проигрыша. Я знал, что живу ограниченной жизнью, которая казалась выхолощенной, буржуазной. Что у меня мало друзей, социальных контактов, слабая заинтересованность в успехе. Я всего лишь стремился остаться на плаву, по крайней мере, мне так казалось.

А Осано глядел на меня и все улыбался.

— Но ведь ты, сукин сын, самый загадочный парень, которого я только встречал, ты никогда к себе никого не подпускаешь. Никто не в состоянии узнать, что ты думаешь на самом деле.

Тут уж я должен был возразить.

— Почему? Спросите меня о чем угодно, и я выскажу свое мнение. Можете даже не спрашивать. Последняя ваша книга — кусок дерьма, и руководить книжным обозрением так, как это делаете вы, может только чокнутый.

Осано засмеялся.

— Да я же не это имею в виду. Я ведь не говорю, что ты не честен. Да ладно об этом. Когда-нибудь ты поймешь, о чем я говорю. Особенно, если начнешь бегать за девками или свяжешься с кем-нибудь типа Венди.

Венди периодически наведывалась в офисы нашего обозрения. Это была сногсшибательная брюнетка с сумасшедшими глазами, а тело ее просто излучало сексуальность. Она была весьма умной, и Осано давал ей книги для рецензирования. Единственная из всех экс-жен Осано, кто не боялся его. И с момента их развода она делала его жизнь невыносимой. Как-то раз он опоздал со сроком выплаты алиментов, и тогда она подала на него в суд, чтобы увеличить сумму алиментов на детей и на ее содержание. Она взяла к себе жить какого-то двадцатилетнего парня, тоже пишущего, и содержала его. Он крепко сидел на игле, и Осано из-за этого волновался за детей.

Осано рассказывал истории из своей совместной с Венди жизни, и меня они просто потрясали. Один раз, например, когда они шли на вечеринку, и уже зашли в лифт, Венди отказалась назвать этаж, который им был нужен, просто потому, что до этого они поссорились. Он настолько взъярился, что принялся душить ее, чтобы заставить сказать этаж, играя, как он выразился, в игру «удави цыпленка» и действительно чуть было не удавил ее. Самое яркое воспоминание об этом браке. Уже с посиневшим лицом, она все равно мотала головой, не желая сообщать этаж, где их ждали на вечеринке. Ему пришлось отпустить ее. Он знал, что она еще более чокнутая, чем он сам.

Иногда, во время мелких ссор, она вызывала полицию, чтобы они выкинули его из квартиры. Приезжала полиция, и бессмысленное поведение Венди ставило их в тупик. Они видели разбросанную по полу одежду Осано, разрезанную на кусочки. Она признавала, что разрезала одежду, но это, мол, не давало Осано права бить ее. Но забывала, правда, упомянуть, что, усевшись на груду изрезанных пиджаков, рубашек и галстуков, мастурбировала с помощью вибратора.

О вибраторе Осано тоже было что рассказать. Она пошла к психиатру, потому что не могла достичь оргазма. А шесть месяцев спустя призналась-таки Осано, что частью терапии было то, что психиатр трахал ее. Осано не ревновал, к тому времени он уже испытывал к ней отвращение. «Отвращение, заметь, — сказал он, — а не ненависть. Это разные вещи».

Но всякий раз, получая счет от психиатра, Осано приходил в ярость и орал на нее:

— Я плачу сто долларов в неделю за то, чтобы трахали мою жену, и это называется «современной медициной»?

Он рассказал эту историю на коктейль-вечеринке, которую она давала, и это ее так взбесило, что она перестала ходить к психиатру и купила себе вибратор. Каждый вечер перед ужином она запиралась от детей в спальне и, включив машинку, мастурбировала. И всегда достигала оргазма. Она строго-настрого запретила кому бы то ни было, детям или мужу, беспокоить ее в течение этого священного часа. Вся семья, включая и детей, называла его «Час радости».

Но к окончательному разрыву, рассказывал Осано, привело то, что она стала проводить такую мысль, будто Ф. Скот Фицтджеральд украл материал для своих лучших вещей у своей жены Зельды. Что она, мол, стала бы великой писательницей, не сделай он этого. Осано схватил тогда ее за волосы и сунул носом в «Великого Гетсби».

— Почитай вот это, пиздюлина, — сказал он ей. — Прочти десять предложений, потом почитай книгу его жены. А потом приходи и повтори то же самое.

Она прочитала и то и другое, как он советовал, а затем пришла к нему и снова повторила то же самое. Он ударил ее в лицо, поставив по синяку под каждым глазом и ушел от нее — навсегда.

Совсем недавно Венди одержала еще одну, взбесившую Осано, победу. Он знал, что деньги, которые предназначены для его дочери, она отдает своему молодому любовнику. Как-то раз к нему пришла дочь и попросила денег на одежду. Она объяснила, что гинеколог запретил ей носить джинсы из-за вагинальной инфекции, и что, когда она попросила у матери денег на платья, та сказала ей: «Попроси у своего отца». К этому времени они были в разводе уже пять лет.

Чтобы избежать ссор, Осано стал отдавать алименты непосредственно дочери. Венди не возражала. Однако через год она подала на Осано в суд, чтобы он заплатил за весь этот год алименты. Дочь дала свидетельские показания в пользу отца. Осано был уверен, что выиграет дело, когда судья узнает все обстоятельства, но судья не только постановил, чтобы он выплачивал деньги непосредственно матери, но взыскал с него общую сумму алиментов за весь прошедший год. Так что в итоге получилось, что он заплатил дважды.

Венди так обрадовалась своей победе, что после суда пыталась выказать ему свое доброе расположение.

Однако он отмел ее авансы и в присутствии детей сказал холодно: «Ты самая подлая сука, какую я только встречал». Когда Венди в очередной раз зашла к нему, он не пустил ее на порог своего кабинета и аннулировал все заказы, которые дал ей раньше. Что удивляло его, так это то, что ей было непонятно, за что он испытывал к ней отвращение. В разговорах со своими друзьями она всячески обругивала его и пустила слух, что он никогда не удовлетворял ее в постели, что у него, мол, просто не стоял. Что он был скрытым гомосексуалистом и любил на самом-то деле маленьких мальчиков. Она пыталась воспрепятствовать тому, чтобы дети приехали к нему на лето, но эту битву Осано выиграл. А потом он опубликовал злой и умный рассказ о ней в крупном журнале. В жизни, может быть, он и не мог с ней справиться, но в жанре беллетристики он нарисовал действительно ужасный портрет, и, так как в литературных кругах Нью-Йорка все ее знали, то узнана она была моментально. Она была сокрушена, насколько это оказалось для нее возможным, и после этого оставила Осано в покое, И все же она терзала его, как воспаленная рана. Даже при одной мысли о ней его лицо багровело, а в глазах появлялся безумный огонек.

Однажды он зашел в офис и сообщил мне, что киношники купили один из его старых романов и хотят снять по нему картину, и что ему надо лететь на конференцию по обсуждению сценария, все расходы за их счет. Он предложил мне поехать с ним. Я согласился, но сказал, что хочу на пару дней остановиться в Лас-Вегасе, чтобы повидать старого друга. Его это устраивает, сказал он. Он находился между своими женами и терпеть не мог путешествовать в одиночку или оставаться в одиночестве, и чувствовал, что входит на вражескую территорию. И хотел, чтобы рядом был друг. По крайней мере, так он сказал. И, так как я никогда не был в Калифорнии, и к тому же, за время моего отсутствия мне должны были заплатить, мне эта мысль показалась выгодным делом. Я еще не знал, что эта поездка более чем окупит себя.

Глава 24

Когда Осано освободился после переговоров по киносценарию, я находился в Вегасе. Поэтому сделал короткий перелет в Эл-Эй, чтобы лететь вместе домой, составить ему компанию от Эл-Эй до Нью-Йорка. Калли хотел, чтобы я привез Осано в Вегас, просто чтобы познакомиться с ним. Но мне не удалось подбить на это Осано, так что я полетел в Эл-Эй.

Когда я встретился с Осано в его номере в отеле Беверли-Хиллз, он выглядел просто бешеным от злости, таким я его никогда не видел. Кинопромышленность, считал он, обошлась с ним как с куском дерьма. Они что, не знают, что он всемирно известный писатель, любимец литературных критиков от Лондона до Нью-Дели, от Москвы до Сиднея? Книги его изданы на тридцати языках, включая разновидности славянского. Он, правда, оставил в стороне тот факт, что, по какой-то странной причине, когда по его книге ставился фильм, он неизбежно проваливался.

И другие вещи также выводили из себя Осано. Его эго не могло вынести, чтобы режиссер фильма был более важной фигурой, чем писатель. Когда Осано попытался получить для своей подружки небольшую роль, ему это не удалось и это его взбесило. И взбесило еще больше, когда он узнал, что оператор и актер, играющий в эпизоде, всунули-таки своих подружек в фильм. Сраный оператор и паршивый эпизодический актеришка имели, выходит, большую пробивную силу, чем он, великий Осано. Я надеялся, что мне все же удастся посадить его на самолет прежде, чем он полностью остервенеет и начнет разносить на кусочки студию, и попадет в тюрягу. А до самолета, вылетающего следующим утром, нам предстояло еще провести в Эл-Эй весь день и всю ночь. Чтобы немного отвлечь его, я решил зайти вместе с ним к его литагенту по западному побережью, весьма знающему парню, у которого было много клиентов из шоу-бизнеса. А еще у него были самые хорошенькие подружки, каких я только встречал. Звали его Доран Радд.

Доран сделал все, что мог, но, раз уж пришла беда — отворяй ворота.

— Вам нужно выбраться куда-нибудь, — сказал Доран, — чуть-чуть отдохнуть. Хороший обед в компании с прелестной собеседницей, легкий транквилизатор, чтобы вы смогли заснуть.

С женщинами Доран был просто обворожителен. Но в компании мужчин к женщинам как к классу он относился презрительно.

Ну что ж, прежде чем сказать свое «о’кей», Осано должен был поучаствовать в небольшом представлении. Он ведь все-таки знаменитый писатель, будущий лауреат Нобелевской премии по литературе, и не хотел, чтобы с ним обращались как с каким-нибудь мальчишкой. Агенту, однако, приходилось находить подружек для больших людей вроде Осано и раньше. Доран Радд оказывал подобные услуги и государственному секретарю, и Президенту, и крупнейшему евангелисту в Америке, приведшему миллионы верующих в Святой Храм, и который, по словам Дорана был самым злостным ебарем во всем свете.

Наблюдать за тем, как нежно агент поглаживает взъерошенное самолюбие Осано, было одно удовольствие. Это вам не вегасские операции, где девушек подавали вам в номер, словно пиццу. Это был класс.

— У меня есть по-настоящему интеллигентная девушка, она просто жутко хочет с вами познакомиться. Она читала все ваши книги. Она считает вас величайшим писателем Америки. Без балды. Не какая-нибудь там восходящая звезда, а выпускница Калифорнийского университета, и у нее степень по психологии; иногда она снимается в небольших ролях в кино, так что у нее есть связи, которые могут быть полезны для вашего сценария. Девушка как раз для вас.

Конечно, Осано все понял. Он знал, что все это разыгрывалось ради него, и что в итоге он получит как раз то, что ему нужно. Поэтому когда Доран снял трубку, Осано не удержался и спросил:

— Все это очень хорошо, но трахнуть-то ее можно будет?

Агент уже набирал номер карандашом с золотым наконечником.

— С вероятностью девяносто процентов, — ответил он.

Осано быстро спросил:

— Откуда эти цифры?

Он всегда так спрашивал, когда кто-нибудь обрушивал на него статистику. Статистику он ненавидел. Даже пришел к убеждению, что «Нью-Йорк Таймс» берет цифры о ценах на фондовой бирже с потолка, и только из-за того, что цена одной из его акций 1ВМ была указана 295 и, когда он попытался продать ее, то получил только 290.

Дорана это ошарашило. Он перестал набирать номер.

— За то время, что я ее знаю, я предлагал ее пятерым. Четверо заполучили ее.

— Это восемьдесят процентов, — сказал Осано.

Доран принялся набирать снова. Когда ему ответили, он откинулся в своем вращающемся кресле и подмигнул нам. И начал свой танец.

Я был в восхищении. Просто в восхищении. Это было здорово: голос его был таким теплым, смех таким заразительным.

— Кэтрин, — замурлыкал агент. — Ты мой самый, самый, дорогой клиент. Слушай, я тут говорил с режиссером, который собирается делать вестерн с Клинтом Иствудом. Ты не поверишь, но он тебя помнит, с той единственной встречи в прошлом году. Он сказал, что ты читала тогда лучше всех, но ему пришлось взять актрису с именем, а когда он закончил картину, то очень жалел об этом. Короче, он хочет видеть тебя завтра в одиннадцать или в три. Попозже тебе перезвоню и скажу точное время. Ладно? Слушай, я чувствую, это то, что тебе надо. Думаю, настало твое время. Нет, я серьезно.

Какое-то время он слушал трубку.

— Да, да, думаю, здесь у тебя выйдет здорово. Абсолютно грандиозно.

С комическим видом он закатил глаза и повернулся к нам, и я почувствовал к нему неприязнь.

— Да, да, я им позвоню, а потом снова тебе. Эй, ты знаешь кто у меня сейчас сидит в кабинете? Не-а, не-а. Слушай, это писатель. Осано. Не-а, не дурачусь, нет, честно. Ну да, собственной персоной. Можешь мне и не верить, но он упомянул тебя, не по имени, но мы тут разговаривали о фильмах, и он упомянул ту твою роль, в эпизоде, помнишь, в фильме «Смерть в городе»? Забавно, правда? Да, он твой фэн. Ага, я ему сказал, что ты обожаешь его книги. Слушай, у меня есть отличная идея. Мы сегодня идем с ним в город пообедать, в «Чейзенс», так почему бы тебе не украсить своим присутствием наш стол? Отлично. К восьми я за тобой пришлю машину, о’кей, дорогая. Ты моя крошка. Ты ему непременно понравишься. Он не хочет знакомиться с восходящими звездами. Ему не нравится этот тип. Ему хочется хорошо пообщаться, и я сейчас понял, что вы как раз созданы друг для друга. Правильно… До свидания, милая.

Агент повесил трубку, откинулся назад, и одарил нас своей обвораживающей улыбкой.

— Она действительно очень милая сучка, — сказал он.

Я заметил, что вся эта сцена немного расстроила Осано. Он действительно любил женщин, и не выносил, когда их клеили. Он часто говорил, что скорее предпочитает, чтобы его подцепили, чем наоборот. Как-то раз он даже выдал мне свою философию о том, что значит быть влюбленным. И почему лучше быть жертвой.

— Взгляни вот с такой стороны, — говорил Осано. — Когда ты влюблен в бабу, ты получаешь от этого максимум, даже если это она клеит тебя. Ты себя чувствуешь в кайф, ты наслаждаешься каждой минутой. А она, наоборот, паршиво себя чувствует. Она работает… ты играешь. Так какого хрена жаловаться, что она в конце концов тебя бросает, если ты знаешь, что она тобой манипулировала?

Философии его было суждено пройти испытание тем вечером. Он вернулся до полуночи, позвонил мне, а потом зашел ко мне выпить и рассказать, что произошло с Кэтрин. В тот вечер вероятность «трахаемости» Кэтрин еще более упала. Она оказалась очаровательной живой миниатюрной брюнеткой, и обхаживала Осано, как только могла. Она любила его. Она обожала его. Она писала кипятком от того, что обедает вместе с ним. Доран все понял и после кофе исчез. Осано и Кэтрин допивали финальную бутылку шампанского перед тем, как ехать обратно в отель и приступить наконец к делу. Вот тут-то удача и повернулась к Осано спиной, хотя, если бы не его эго, он все-таки мог бы исправить ситуацию.

Испортил все дело один из самых необычных актеров в Голливуде. Звали его Дики Сандерс, он имел одного Оскара и снимался в шести принесших успех фильмах. Его уникальность состояла в том, что он был карликом. Это не настолько плохо, насколько может казаться. Просто он немного не дотягивал до очень низкого мужчины. И для карлика был довольно хорош собой. Можно сказать, что это был Джеймс Дин в миниатюре. У него была такая же грустная, милая улыбка, и он использовал ее с точно рассчитанным эффектом, и на женщин она производила завораживающее действие. Они не могли устоять перед ним. И, как назло Доран, если отбросить всю херню, какая ж баба откажется переспать с привлекательным карликом?

Так что, когда Дики Сандерс вошел в ресторан, ни о какой конкуренции не могло идти и речи. Он был один и, подойдя к их столику, поздоровался с Кэтрин; похоже, они знали друг друга, она играла второстепенную роль в одном из фильмов с его участием. Короче говоря, Дики она обожала сильнее, чем Осано. И Осано это настолько вывело из себя, что он оставил ее с карликом, а сам в одиночестве вернулся в отель.

— Что за сраный городишко, — негодовал он. — Такой чувак как я терпит поражение от какого-то долбаного карлика.

Он по-настоящему расстроился. Слава его здесь ничего не значила. Без пяти минут Нобелевский лауреат никого не интересовал. Его Пулитцеровские и Национальные книжные премии не производили впечатления. Его обскакал актер-карлик, и такого он просто не мог вынести. В конце концов мне пришлось чуть ли не тащить его в номер и укладывать в постель. Перед уходом я сказал ему в утешение:

— Слушай, он не карлик, а просто парень очень низкого роста.

Следующим утром, когда мы с Осано уже сидели в Боинге-737, отлетающем в Нью-Йорк, он все еще был не в духе. И не только из-за того, что средний процент «трахаемости» Кэтрин упал по его вине, но также и потому, что киноверсия его романа оказалась никуда не годной. Он знал, что сценарий написан паршиво, и был в этом прав. Так что настроение у него было ниже нуля, и еще до взлета он вытребовал себе у стюардессы порцию виски.

Мы сидели на самых передних местах, возле перегородки, а справа от нас, по другую сторону прохода, сидела пара средних лет, оба очень худые и очень элегантные. Лицо мужчины, вроде бы и привлекательное, имело какое-то побитое, несчастное выражение. Глядя на него, можно было представить, что жизнь его протекает в частном аду, но аду заслуженном. Заслуженном из-за его бросающейся в глаза надменности, его роскошного костюма, из-за недоброжелательности его взгляда. Он страдал сам и готов был заставить страдать всех и каждого, если был только бы уверен, что они это стерпят.

Жена его имела классическую внешность испорченной женщины. Она была явно богатой, более чем ее муж, хотя, возможно, оба были богатыми. Уже по тому, с каким видом они брали меню у стюардессы, стало ясно, что это за птицы. И по тому, какие взгляды бросали на Осано, потягивающего свое запрещенное до взлета виски.

Она была красива той самоуверенной красотой, которая поддерживается последними достижениями пластической хирургии и полируется ровным загаром от кварцевых ламп и южного солнца. Очертания ее рта говорили о ее вечном недовольстве, и такой рот, пожалуй — самое безобразное в любой женщине. Возле ее ног у самой перегородки стоял проволочный ящик, в котором сидел, возможно, самый милый французский пудель на всем белом свете. У него была курчавая серебристая шерстка, спадавшая завитками вокруг глаз. Пасть у него была розовая, а вокруг шеи повязана розовая ленточка с бантиком. Такой же розовый бантик имелся и на хвосте, которым пудель помахивал. В общем, это была самая счастливая собачка, которую только приходилось встречать, и самая маленькая. А те два жалких человеческих существа, что являлись его хозяевами, по-видимому, испытывали наслаждение от обладания таким сокровищем. Когда мужчина бросил взгляд на пуделя, лицо его чуть-чуть смягчилось. Женщина не выказывала удовольствия, а лишь законную гордость, словно старая и безобразная мать, готовящая дочь-девственницу на выданье. Когда она вытянула руку, а пудель стал сладострастно лизать ее, это напоминало сцену с Папой Римским, протягивающим для поцелуя свой перстень.

Замечательной чертой Осано было то, что ничто не могло ускользнуть от его внимания, даже если он, казалось, смотрит совсем в другую сторону. Погрузившись в кресло, Осано был всецело поглощен своей выпивкой. Вдруг он сказал:

— Я бы скорее поимел эту собачку, чем эту бабу.

Из— за шума двигателей женщина не могла этого услышать, но все равно я себя почувствовал неудобно. Она смерила нас холодным грязным взглядом, но, возможно, она всегда так смотрела на людей.

Я стал корить себя за свои обвинения в адрес этой женщины и ее мужа. Несмотря ни на что, это же были человеческие существа. С какой стати я должен относиться к ним так недоброжелательно?

И я сказал Осано:

— Может быть, не настолько они плохи, как кажутся.

— Нет, настолько.

Это было недостойно его. Он мог быть иногда шовинистом, расистом и иметь ограниченный взгляд на вещи, но это не затрагивало глубин его существа. Так что особого значения его замечание не имело. Я оставил эту тему в покое и, когда хорошенькая стюардесса принесла обед, и мы оказались притиснутыми подносами, я стал рассказывать ему про Вегас. Он не мог поверить, что я когда-то был заядлым игроком.

Не обращая внимания на тех людей, что сидели через проход, просто забыв о них, я спросил:

— Знаете, как игроки называют самоубийство?

— Нет, — ответил он.

Я улыбнулся.

— Они называют его — «Большой Туз».

Осано покачал головой.

— Ну разве не прелесть? — сказал он сухо.

Я заметил, что мелодраматичность фразы слегка покоробила его, но продолжал:

— Это мне сказал Калли в то утро, когда Джордан сделал это. Калли спустился к нам в зал и сказал: «Знаете, что сделал этот мудила Джорди? Он достал из рукава Большого Туза. Этот хрен сыграл Большого Туза».

Я замолчал, вспоминая теперь, годы спустя, более отчетливо те события. Забавно. Я вспомнил эту фразу только сейчас, и то, что именно это сказал Калли в ту ночь.

— Он выделил это голосом, знаете — Большой Туз.

— Почему он все-таки сделал это, как по-твоему? — спросил Осано без большого интереса, но он видел, что я расстроен.

— Черт его знает. Я себя считал таким умником. Думал уже, что вычислил его. Я почти его вычислил, и тут он меня нагрел. Вот что убивает меня. Он заставил меня потерять веру в его человеколюбие, в его трагическое человеколюбие. Никогда не позволяйте никому лишать вас веры в чье угодно человеколюбие.

Усмехнувшись, Осано мотнул головой в сторону той пары, что сидела через проход, и сказал:

— Вот их, например?

И тут я осознал, что как раз это и заставило меня рассказать ему эту историю.

Я бросил взгляд на мужчину и женщину.

— Может быть.

— Ладно. Но иногда это происходит вопреки твоему желанию. Особенно, если это богатые. А знаешь, в чем их неправда? Они считают, что они не хуже любого другого только потому, что у них куча бабок.

— А на самом деле — нет?

— Нет, — сказал Осано. — Они как горбуны.

— А что, горбуны хуже других, — спросил я.

Я чуть было не сказал «карлики».

— Да. Так же, как и люди с одним глазом, и критики, и страшные бабы и всякие подлые козлы. Чтобы быть не хуже остальных, им надо работать над этим. А те двое не работают над этим. Им никогда этого не достичь.

В его словах недоставало логики и здравого смысла, сейчас он был не на высоте. Да ладно, чего там, неделька у него была не из приятных. Не каждому такое достается, чтобы карлики поганили твои любовные дела. Я не стал продолжать тему.

Мы разделались с обедом. Осано допивал скверное шампанское после столь же скверного обеда, который, хоть летели мы и первым классом, я с удовольствием променял бы на кони-айлендский хот-дог. Опустили киноэкран, и Осано, расстегнув привязной ремень, стал подниматься по лестнице в комнату отдыха. Допив кофе, я последовал за ним.

Он сидел в кресле с высокой спинкой с длинной гаванской сигарой в зубах. Он угостил меня, и я взял одну. Постепенно у меня появлялся к ним вкус, к удовольствию Осано. На сигары он был всегда щедр, но не раздавал их направо и налево. Дав тебе сигару, он внимательно наблюдал за тобой, получаешь ли ты достаточно удовольствия, чтобы заслужить ее. Комната отдыха начала заполняться людьми. Дежурная стюардесса то и дело разносила напитки. Доставив Осано его мартини, она присела на ручку кресла, и Осано, положив руку ей на колени, взял ее за руку.

Быть таким знаменитым, как Осано, здорово еще и потому, что подобного рода вещи происходят легко. Прежде всего, ты имеешь полную уверенность в себе. Во-вторых, молодая девчонка, вместо того, чтобы думать о тебе как о грязном старике, наоборот, чувствует себя польщенной от того, что столь важная персона может считать ее настолько привлекательной. Видимо, что-то в ней такое есть, раз Осано захотелось поиметь ее. Но им всем было неведомо, что Осано всегда готов поиметь что угодно, лишь бы одетое в юбку. На самом-то деле это не так уж и плохо, потому как очень много таких, как Осано, готовы завалить в койку все, что шевелится, без разбора, в штаны оно одето, или в юбку.

Осано покорил эту молоденькую стюардессу. Потом к Осано подошла еще одна женщина, довольно привлекательная средних лет дама, с сумасшедшим, интересным лицом. Она поведала нам, что недавно оправилась от хирургической операции на сердце, и что шесть месяцев не трахалась, но вот сейчас уже готова. Женщины всегда рассказывали Осано подобные вещи. Они считали, что ему можно рассказать все, он ведь писатель и поэтому все поймет. А еще потому, что он знаменит, и они вызовут такими историями интерес к себе.

Осано достал свою коробочку с пилюлями. Коробочка имела форму сердца и в ней были белые таблетки. Он взял одну, а коробочку протянул сердечнице и стюардессе.

— Берите. Это стимулянт. Нам будет в кайф. Мы взлетим и вправду высоко. Потом, передумав, он сказал, обращаясь к сердечнице:

— Нет, вам нельзя. В вашем-то состоянии?

И я понял, что сердечница вне игры. Потому что на самом-то деле это были таблетки антибиотика, которые Осано всегда принимал перед половыми контактами, чтобы предохраниться от венерических заболеваний. И партнершу, используя эту уловку, он всегда заставлял принимать таблетку, что удваивало степень безопасности. Он забросил пилюлю в рот и запил глотком виски. Со смехом стюардесса тоже взяла одну, а Осано наблюдал за ней, весело улыбаясь. Он и мне протянул коробочку, но я отказался.

Стюардесса была и вправду хорошенькой, но одновременно иметь дело и с Осано, и с сердечницей она не хотела. Стараясь вновь привлечь к себе внимание, она мило спросила Осано:

— Вы женаты?

Теперь и она узнала, как знали все остальные, что он не только женат, но что у него было по меньшей мере пять жен. Ей было невдомек, что такие вопросы раздражают Осано, ибо он всегда чувствовал себя в подобных ситуациях немного виноватым перед всеми своими женами, даже с кем развелся. Осано улыбнулся и спокойно сказал:

— Я женат, и у меня есть возлюбленная, и у меня есть постоянная девушка. Я просто ищу даму, с которой можно было бы немного позабавиться.

Это было оскорбление. Девушка вспыхнула и, вскочив, пошла обслуживать других пассажиров.

Осано устроился поудобнее и принялся обсуждать с сердечницей проблему ее первого полового акта. Давая ей советы, он немного забавлялся.

— Знаете что? — говорил он. — В первый раз вам не надо сразу же брать и трахаться, как обычно. Потому что для мужика это будет не в кайф, ему будет немного страшновато. А надо вот что сделать: пусть этот парень, пока вы в полусонном состоянии, спускается, спускается, ниже и ниже. Примите транквилизатор, и когда вы будете задремывать, он… понимаете? Но парень должен здорово уметь все это. Он должен быть джентльменом, мастером, о’кей?

Женщина слегка покраснела. Осано ухмыльнулся. Он знал, что делает. Мне тоже стало несколько неловко. Я всегда чуть-чуть влюбляюсь в странных женщин, которые понимают, что я хочу сказать. Я видел, что голова ее занята вопросом, как бы склонить Осано, чтобы с ней был именно он. Она не знала, что слишком стара для него, и что он хладнокровно разыгрывает свои карты, желая зацепить молоденькую стюардессу.

Вот так мы неслись со скоростью шестьсот миль в час и ничего не подозревали. А Осано между тем постепенно напивался, и дело начинало принимать скверный оборот. Сердечница с пьяной слезливостью продолжала доставать Осано, что, мол, ей страшно умереть, и как, мол, найти подходящего парня, чтобы он грамотно по ней спускался. Осано это стало раздражать. И он сказал ей:

— Вы всегда можете сыграть Большого Туза.

Понятное дело, она не знала, что он имеет в виду. Но поняла, что от нее хотят отделаться, и выражение обиды на ее лице еще больше раздражало Осано. Он заказал еще одну порцию виски, и стюардесса, ревнуя и злясь на него, что он не обращает на нее внимания, принесла ему стакан и удалилась с тем холодным и оскорбительным видом из арсенала молодых, которым они всегда могут показать старикам, кто есть кто. Осано в тот день дал всем почувствовать свои возраст.

Как раз в этот момент та самая пара с пуделем поднялась по ступенькам в комнату отдыха. В такого сорта женщину, должен сказать, я никогда не смог бы влюбиться. Этот недовольный рот, это искусственное загорелое лицо, на котором после скальпеля хирурга не было видно ни одной линии, которые оставляет жизнь — были слишком отталкивающи, чтобы представить их обладательницу в интимной ситуации, если, конечно, вы не из садомазохисткой команды.

У пуделя, которого нес мужчина, язык высовывался наружу, так он был счастлив. Пудель придавал кислому выражению его лица некое трогательное выражение беззащитности. По обыкновению, Осано сделал вид, что не замечает их, хотя взгляды, которые они бросали в его сторону, говорили, что они узнали его. Возможно, видели по ТВ. Осано сотни раз выступал по телевидению и всегда вызывал к себе интерес чем-нибудь совершенно дурацким, что мешало восприятию его гораздо более сложной натуры.

Пара заказала напитки. Женщина что-то сказала мужчине, и он послушно опустил пуделя на пол. Пудель сначала сидел рядышком, потом немного отошел, обнюхивая каждого пассажира и каждое кресло. Я знал, что Осано терпеть не может животных, но он, казалось, не обратил внимания на пуделя, обнюхивавшего его ногу. Он продолжал разговаривать с сердечницей. Сердечница нагнулась, чтобы поправить розовую ленточку на шее пуделя, и чтобы пудель лизнул своим розовым язычком ее руку. Я никогда не понимал любителей животных, но, что любопытно, в этом пуделе была даже какая-то сексуальность. Что, интересно, у этой пары со скучными лицами бывает наедине? Пудель пробежался по салону, затем вернулся к хозяевам и сел возле ног женщины. Она надела темные очки, и это почему-то придало ей зловещий вид. Когда стюардесса принесла напитки, женщина что-то сказала ей, и та посмотрела на нее с изумлением.

Думаю, как раз в этот момент я почувствовал неладное. Осано уже был изрядно навеселе. Ему было паршиво от того, что он заперт в самолете, он досадовал, что не удается отвязаться от женщины, от которой он ничего не хотел. А думал он на самом деле о том, как бы оказаться вместе со стюардессой в туалете и задать ей молниеносную и жестокую вздрючку. Стюардесса подошла ко мне с моей выпивкой и, наклонившись, стала шептать мне на ухо. Я видел, что Осано начинает ревновать. Он подумал, что девушка специально лезет ко мне, чтобы уязвить его, и это было ударом по его славе большим, чем что-либо другое. Он мог простить, что девушке может больше нравиться молодой и красивый парень, но простить унижение своей славы не мог.

Но стюардесса прошептала мне нечто совершенно другого порядка. Она сказала:

— Вон та женщина хочет, чтобы я попросила господина Осано, чтобы он погасил свою сигару. Она говорит, что дым беспокоит ее собаку.

Бог ты мой! По правилам собаки здесь вообще не должно быть. Ей полагалось сидеть в своем ящике. Все об этом знали. Девушка встревоженно прошептала:

— Что мне делать-то?

В том, что случилось далее, была, видимо, часть и моей вины. Я знал, что Осано мог взбеситься в любой момент, и то, что сейчас момент для этого самый подходящий. Но мне всегда было любопытно наблюдать за реакцией людей. Мне хотелось посмотреть, хватит ли у стюардессы самообладания попросить такого человека как Осано потушить свою любимую гаванскую сигару из-за какой-то вонючей собаки. К тому же Осано ведь заплатил за первый класс как раз, чтобы иметь возможность выкурить ее здесь. Мне также хотелось посмотреть, как Осано поставит на место эту мерзопакостную бабенку с каменным лицом. Я свою сигару выкинул бы, да и дело с концом. Но я знал Осано. Он скорее угробит самолет со всеми пассажирами, чем спустит этой бабе.

Стюардесса ждала, что я отвечу. Я пожал плечами.

— Делайте то, что входит в ваши обязанности.

Это был, конечно, злонамеренный ответ. Думаю, стюардесса считала так же. А может быть, ей просто хотелось унизить Осано потому, что он больше не обращал на нее внимания. Или, возможно, она чисто по-детски выбрала наиболее, по ее мнению, простой выход из положения. Если не знать Осано, можно было подумать, что с ним договориться легче, чем с той стервозной дамой.

Да уж, все мы совершили непростительную ошибку. Стюардесса встала рядом с Осано и сказала:

— Сэр, не могли бы вы погасить вашу сигару? Вот та леди говорит, что дым доставляет неудобство ее собаке.

Пронзительно зеленые глаза Осано стали холодными как лед. Он посмотрел на стюардессу долгим жестким взглядом.

— Повторите это еще раз, пожалуйста, — попросил он.

В этот момент я был готов выскочить из самолета. В лицо Осано постепенно проникала маниакальная ярость. Женщина неприязненно смотрела на Осано. Ей до смерти хотелось поскандалить, настоящей драчки. Ее муж повернулся к окну и стал изучать бесконечный горизонт. По-видимому, сцена была привычной для него, и он не сомневался, что жена выиграет схватку. Он даже слегка улыбался с удовлетворением. И только славненькому пуделю было не по себе. Ему не хватало воздуха, и он издавал негромкие икающие звуки. В самолете было накурено, но дым шел не от одной лишь сигары Осано, почти у всех в руках дымились сигареты. Можно было подумать, что владельцы пуделя сейчас всех заставят прекратить курение.

Стюардесса, увидев лицо Осано, перепугалась — она, будто в столбняке, не могла говорить. Но женщина не испугалась. Видно было, что она испытывает удовольствие, глядя на искаженное маниакально-яростное лицо Осано. Также ясно было, что никогда в жизни никто не давал ей по зубам. Мысль об этом просто не приходила ей в голову. Так что она даже придвинулась к Осано, чтобы говорить с ним, и лицо ее оказалось в пределах досягаемости. Мне захотелось зажмуриться. Собственно говоря, я и зажмурился, на долю секунды, и услышал, как женщина культурно и очень ровным голосом сказала Осано:

— Ваша сигара очень беспокоит мою собаку. Будьте так любезны, прекратите курить.

В словах было достаточно хамства, но тон, каким они были сказаны, оскорблял помимо всяких слов. Я видел, что она ждет перебранки по поводу того, что собакам вообще не место в салоне отдыха, но что курить здесь как раз можно. Она прекрасно понимала, что, скажи она, что дым беспокоит лично ее, Осано бы потушил сигару. Но она хотела, чтобы Осано прекратил курить ради собаки. Она хотела скандала.

Осано понял все это мгновенно. И, думаю, именно это и привело его в бешенство. Я видел, как на лице его появилась улыбка, улыбка, которую можно было бы назвать бесконечно обворожительной — если бы не эти безумные холодные зеленые глаза.

Он не стал орать на нее. Он не ударил ее в лицо. Он бросил только один взгляд на ее мужа, чтобы понять, как он будет реагировать. Мужчина слегка улыбнулся. Ему, похоже, нравилось то, что делает его жена. Тогда нарочитым движением Осано погасил сигару в переполненной пепельнице своего кресла. Женщина наблюдала за ним с презрением. Затем Осано протянул руку через стол, и было видно, что женщина подумала, будто Осано хочет погладить пуделя. Но я знал, чего он хочет. Рука Осано двинулась вниз, захватив шею собаки.

Дальше все произошло настолько быстро, что я не смог ему помешать. Он поднял бедную собаку в воздух и, встав с кресла, принялся ее душить. Пудель, задыхаясь, ловил пастью воздух, а его хвост с розовой ленточкой отчаянно вращался. Глаза начали вылезать из серебряной шелковистости его морды. Женщина закричала, и, вскочив со вцепилась Осано в лицо. Ее муж оставался неподвижным в своем кресле. В этот момент самолет попал в воздушную яму, и нас слегка тряхнуло. Но пьяный Осано, весь сосредоточившись на удушении пуделя, потерял равновесие и полетел вдоль прохода, все еще сжимая шею собаки. Чтобы встать, ему нужно было отпустить ее. Женщина кричала что-то о том, что убьет его. Потрясенная стюардесса тоже кричала. Осано поднялся и, с улыбкой озирая пассажиров, стал приближаться к женщине, все еще продолжавшей орать. Она думала, он застыдится своего поступка, и она сможет выругать его. Она не знала, что он уже принял решение задушить ее, как сделал это с собакой. И тут она поняла… И замолкла.

А Осано со спокойствием маньяка сказал:

— Ну, шкура, получай.

И бросился на нее. Он был абсолютно вне себя. Он ударил ее по лицу. Я вскочил и стал пытаться его оттащить. Но его руки уже сжимали горло женщины, и она закричала. И тут начался сумасшедший дом. На самолете, видимо, были люди в штатском из службы безопасности, потому что вдруг откуда-то появились двое парней и весьма профессионально взяли его за руки, наполовину стащив с него пиджак, так, что получилось что-то вроде смирительной рубашки. Но он был в такой ярости, что ему удалось их все-таки разбросать. Пассажиры смотрели на все это с ужасом. Я попытался как-то утихомирить Осано, но он ничего не воспринимал. Он впал в неистовство и выкрикивал оскорбления в адрес женщины и ее мужа. Ребята из службы безопасности, называя его по имени, старались его успокоить, а один из них, приятный, крепкий парень, спрашивал, прекратит ли он, если они его отпустят. Осано продолжал вырываться. В конце концов тот крепкий парень потерял терпение.

Осано сейчас находился в состоянии неуправляемой ярости, потому что, с одной стороны, такова была его натура, а с другой стороны, он знал, что его слава будет служить щитом против расплаты за свое дикое поведение. Тот крепкий молодой парень понял все это интуитивно, но его заело, что не уважают силу его молодости. И он разозлился. Он схватил Осано за волосы и рванул его голову назад с такой силой, что едва не сломал ему шею. Затем он обхватил рукой шею Осано и сказал:

— Ты, сукин сын, я сверну тебе шею.

Осано притих.

Боже, что за кутерьма тут началась. Командир самолета требовал, чтобы на Осано надели смирительную рубашку, но я отговорил его. Охранники очистили салон отдыха от пассажиров, и мы с Осано сидели там вместе с ними до конца полета. В Нью-Йорке они не выпустили нас до тех пор, пока все пассажиры не вышли, и этой женщины мы так больше и не увидели. Хватило, правда, и одного последнего взгляда на нее. Ей смыли кровь с лица, но один глаз у нее практически заплыл, а рот представлял собой месиво. Муж уносил пуделя, все еще живого, и его хвост выписывал в воздухе фигуры, как бы требуя сочувствия и защиты. Позже были принесены официальные извинения, которыми занимались адвокаты. Конечно же, об инциденте писали все газеты. Крупный американский писатель, первый кандидат на Нобелевскую премию, чуть было не задушил до смерти маленького французского пуделя. Бедная собачка. Бедный Осано. А эта сучка оказалась держательницей большого пакета акций авиакомпании, плюс имела миллионы долларов из других источников, и понятно, что она даже не могла угрожать, что больше не будет летать самолетами этой авиакомпании.

Ну, а Осано — он был вполне счастлив. К животным он не испытывал никаких чувств:

— Раз я могу их есть, — сказал он, — значит я их могу и убивать.

А когда я заметил, что есть собачье мясо ему никогда не приходилось, он пожал плечами и ответил:

— Приготовь его как надо, и я его стану есть.

Одно лишь упустил Осано. Та чокнутая женщина тоже обладала человеческим достоинством. Ладно, она чокнутая. Ладно, она заслужила удар в зубы, возможно, это даже пошло ей на пользу. Но ведь, по правде, она не заслужила того, как к ней относился Осано. Она ничего не могла поделать с тем, что она представляла из себя как человек, подумал я тогда. Раньше Осано смог бы это увидеть. Но теперь почему-то не мог.

Глава 25

Сексуальный пудель выжил, поэтому та леди не стала подавать в суд. Похоже, она не имела ничего против того, что ей разбили лицо, либо это не было важно для нее или ее мужа. Может, ей это даже доставило удовольствие. Она послала Осано записку в дружественном духе, оставляя дверь для их возможной встречи открытой. Осано издал смешной рыкающий звук и выбросил послание в корзину для бумаг.

— Почему бы не дать ей шанс? — спросил я. — Она, возможно, интересна.

— Я не люблю бить женщин, — сказал Осано. — А эта стерва хочет, чтобы я использовал ее как подвесную грушу.

— Возможно, это вторая Венди, — сказал я. Я знал, что у Венди всегда было по отношению к Осано чувство какого-то восхищения, и это несмотря на то, что все эти годы они были в разводе, и несмотря на все неприятности, которые она ему доставляла.

— О, Господи, — сказал он. — Мне этого как раз и не хватает.

Но он улыбнулся. Он понял, что я имею в виду. Что, возможно, бить женщин не так уж для него и неприятно. Но он хотел показать мне, что я не прав.

— Из всех моих жен только Венди заставляла меня бить ее, — сказал он. — Все остальные трахались с моими лучшими друзьями, воровали у меня деньги, выбивали себе содержание, распускали обо мне слухи, но я никогда до них и пальцем не дотронулся, никогда потом не чувствовал к ним вражды. Со всеми остальными женами я в дружеских отношениях. Но эта долбанная Венди — та еще птица. Класс в своем роде. Если бы мы тогда не развелись, я бы наверняка ее убил.

Случай с попыткой удушения пуделя широко обсуждался в литературных кругах Нью-Йорка. Осано начал волноваться о своей будущей Нобелевской премии.

— Эти вонючие скандинавы любят собак, — сказал он.

Он запустил активную кампанию в поддержку своей Нобелевки, рассылая письма всем своим друзьям и профессиональным знакомым. Он также продолжал публиковать статьи и рецензии по наиболее важным критическим работам, появляющимся в обозрении. Плюс литературные эссе, в которых, по моему мнению, всегда было полно чепухи. Часто, заходя к нему в офис, я заставал его работающим над своим романом — и он писал на этих желтых линованных листах. Над своим великим романом, потому что только его он писал от руки. Все остальное он выстукивал двумя пальцами на машинке, поворачиваясь к ней на вертящемся кресле от своего стола, заваленного стопками книг. Печатал он, даже двумя пальцами, с сумасшедшей, буквально пулеметной скоростью. И вот в этом пулеметном стиле он писал о том, каким должен быть выдающийся американский роман, объяснял, почему в Англии больше не пишут великих романов, за исключением детективов, разобрал несколько последних вещей, а иногда писал исследования по произведениям писателей типа Фолкнера, Мэйлера, Стайрона, Джойса — любого, кто мог бы конкурировать с ним в битве за Нобелевку. Он был настолько великолепен, язык его настолько выверенным, что это убеждало. Печатая весь этот хлам, он уничтожал своих оппонентов, оставляя для самого себя чистое пространство. Единственная закавыка тут заключалась в том, что, когда вы обращались к его собственным работам, оказывалось, что притязания на литературную состоятельность могли оправдать лишь два его первых романа, изданные двадцать лет назад. Остальные его романы и публицистика были не очень удачны.

Правда состояла в том, что за последние десять лет он здорово растерял свой успех среди публики и свою литературную репутацию. Слишком много опубликованных им книг были написаны поверхностно, слишком много врагов он нажил себе тем, что вел литературный обзор в такой своевольной манере. И даже когда он лизал задницы некоторым мощным фигурам в литературе, делал он это с таким высокомерием и снисходительностью, всегда приплетая туда и свою собственную персону (как в статье об Энштейне, которая в равной мере была посвящена и Эйнштейну и автору) что даже эти «поглаживаемые» им люди становились его врагами. Как-то раз одна его строчка вызвала настоящую бурю негодования. Он писал, что причиной огромного различия между французской литературой и английской являлось то, что французские авторы, по сравнению с английскими, гораздо больше занимались сексом. Читатели нашего ревю просто кипели от ярости.

Вдобавок ко всему этому его собственное поведение отличалось скандальностью. Издатели первые узнали о том инциденте в самолете, и информация просочилась в раздел скандальной хроники. Когда он давал публичную лекцию в одном из колледжей в Калифорнии, он познакомился там с девятнадцатилетней студенткой, изучающей литературу. Вообще, она больше была похожа на начинающую актрису или страстную спортивную болельщицу, но никак не любительницу книг (хотя на самом деле ею была). Он взял ее с собой в Нью-Йорк, и она поселилась у него. Их отношения продлились где-то около полугода, но за это время она побывала вместе с ним на всех литературных вечеринках. Осано уже было за пятьдесят, он еще не был очень седым, но брюшко явственно замечалось. Когда все видели их вместе, становилось как-то неудобно. Особенно, когда Осано напивался, и ей приходилось тащить его домой. Плюс ко всему Осано пил на работе, в офисе. Плюс обманывал свою девятнадцатилетнюю подружку с сорокалетней женщиной-романисткой, которая только что опубликовала бестселлер. Книга была не то чтобы очень хорошей, однако Осано написал об этой книге эссе на целую страницу, где восхвалял автора как будущую звезду в американской литературе.

Одна вещь мне в нем жутко не нравилась. Если кто-либо из друзей просил у него об отзыве на книгу, он всегда давал его. И можно было увидеть только что вышедшую дрянную книгу, где была цитата из Осано, что-нибудь вроде: «Это лучшая книга о Юге, написанная после «Ложись во тьме» Стайрона, или «Шокирующая книга, она приведет вас в смятение». Здесь было лукавство, потому что он хотел в одно и то же время сделать одолжение приятелю, и отвратить читателя от книги двусмысленностью цитаты.

Мне было совершенно ясно, что с ним что-то происходит. Может быть, крыша едет, думал я. Но не знал, от чего. Лицо его выглядело нездоровым, набрякшим; в глазах мерцал явно ненормальный огонек. И что-то случилось с его походкой: иногда его как будто заносило влево. Я беспокоился за него. Потому что, несмотря на неприятие того, что он писал, его хулиганских методов борьбы за Нобеля, его стремление подцепить каждую встречающуюся на пути женщину я был привязан к нему. Он говорил со мной о моей книге, подбадривал меня, давал советы, предлагал взаймы деньги, хотя я знал, что он по уши в долгах и тратит огромные суммы на содержание своих пятерых жен и восьмерых или девятерых детей. Количество публикуемых им работ поражало меня, несмотря на все их недостатки. Он всегда печатал что-нибудь в одном из ежемесячных журналов, иногда в двух или трех; каждый год у него выходила книга в жанре публицистики по какой-нибудь «горячей», с точки зрения издателя, теме. Он редактировал обозрение и каждую неделю писал для него пространные эссе. Он работал и для кино. Зарабатывал огромные суммы, но постоянно был банкротом. Я знал, что он задолжал целое состояние. Не только потому, что брал в долг, но и потому что получал авансы под будущие книги. Я как-то заметил, что он рубит сук, на котором сидит, но он только нетерпеливо отмахнулся.

— У меня оставлен козырь про запас, — сказал он. — Большой роман почти закончен. Может быть, еще годик. И тогда я снова стану богатым. И — в Скандинавию за Нобелевской премией. Подумай о всех этих здоровенных блондинках, которых мы трахнем.

В поездку за Нобелевкой он всегда брал с собой и меня.

Самые ожесточенные схватки происходили у нас тогда, когда ему хотелось знать мое мнение о каком-нибудь его эссе о литературе в целом. И его бесила моя, теперь уже знакомая ему, фраза, что я всего лишь рассказчик.

— Это вы — художник, вдохновляемый свыше, — говорил ему я. — Интеллектуал, и ваши мозги могут извергать тонны всякой ахинеи, которой хватило бы на сотню курсов по современной литературе. Я — всего лишь взломщик сейфов. Я прикладываю ухо к стенке и слушаю, когда кулачки станут на место.

— Опять ты со своей херней про взламывание сейфов, — отвечал Осано. — Ты просто уходишь от разговора. У тебя есть мысли. Ты настоящий художник. Но тебе нравится представлять, что ты маг, фокусник, что ты можешь держать все под контролем, — то, о чем ты пишешь, свою жизнь в целом, что можешь обойти все ловушки. Вот как ты действуешь.

— Вы неправильно себе представляете, что значит быть магом, — сказал я ему. — Маг практикует магию. Только и всего.

— И ты думаешь, этого достаточно? — спросил Осано, и чуть грустно улыбнулся.

— Для меня — достаточно, — ответил я.

Осано кивнул.

— Знаешь, когда-то я был магом, ты ведь читал мою первую книгу. Сплошная магия, верно?

Я был рад, что мог с этим согласиться. Эта книга вызывала у меня симпатию.

— Чистая магия.

— Но этого было недостаточно, — сказал Осано. — Для меня.

Тем хуже для тебя, подумал я. Он, видимо, прочитал мои мысли, потому что сказал:

— Нет, совсем не так, как ты думаешь. Я просто не мог повторить это еще раз, потому что не хочу или, может быть, не могу. После той книги я перестал быть магом. Я превратился в писателя.

Я пожал плечами, с некоторой неприязнью, должно быть. Осано это заметил.

— И моя жизнь пошла кувырком, да ты и сам это видишь. Завидую тебе, как ты живешь. Не пьешь, не куришь, не бегаешь за бабами. Все взято под контроль. Ты просто пишешь, ездишь в Вегас играть, и изображаешь примерного отца и мужа. Но ты очень одноцветный маг, Мерлин. Ты очень безопасный маг. Спокойная жизнь, спокойные книги; ты заставил отчаяние исчезнуть.

Его раздражали такие разговоры. Он-то полагал, что попал в точку, не замечая, что несет чепуху. Но я не стал возражать, ведь получалось, что моя магия действует. Ведь это было все, что он видел и это меня устраивало. Он думал, что я способен управлять собственной жизнью, что я не страдаю, или не даю себе права страдать, что не мучаюсь от одиночества, которое бросает его самого от одной женщины к другой, к выпивке, к кокаину. Двух вещей он не мог понять. Что страдал он из-за того, что на самом-то деле сходил с ума. И второе, что в этом мире каждый испытывает страдания и одиночество, и никто не придает этому большого значения. Что в этом нет ничего особенного. Собственно говоря, и сама жизнь — ничего особенного, уж не говоря об этой его долбанной литературе.

Внезапно на меня свалились неприятности с неожиданной стороны. В один прекрасный день мне на работу позвонила жена Арти, Пэм. Она сказала, что хотела бы встретиться со мной. Что дело очень важное, но что Арти при этом не должен присутствовать. Не мог бы я приехать прямо сейчас? Я запаниковал. Не отдавая себе в этом отчета, я всегда волновался за Арти. Он был довольно болезненным и выглядел всегда усталым. Изящный, тонкий в кости, он переносил тяготы жизни более болезненно, чем большинство. Я так перепугался, ч