Стихотворения и поэмы (fb2)


Настройки текста:



М. Ф. Рыльский Стихотворения и поэмы

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ Вступительная статья

Свыше полувека отделяет первую книгу стихов Рыльского «На белых островах» (1910) от последней — «Зимние записи» (1964). За это время произошло множество событий. Под влиянием социалистической революции менялся облик страны и народа, менялись отношения людей, течение и ритм жизни. Огромные изменения произошли в самом человеке, в его идеологии, психике, в его эстетических запросах и художественных интересах.

Литературная деятельность Рыльского началась еще до Октября, но поэт с полным основанием может быть назван певцом Советской Украины, всей Страны Советов, так как эпоха социалистической революции определила его лицо, а он в какой-то мере своим поэтическим и научным творчеством определял свою эпоху.

На творческом пути Рыльского встретилось немало сложных, а подчас и драматических обстоятельств. Вместе с тем это был путь поразительного духовного обновления и расцвета. Певец «лесных идиллий», каким Рыльский выступил на заре своего творчества, со временем превратился в поэта-трибуна, в выразителя идей социалистического гуманизма. Художественное наследие Максима Рыльского — это лирическая повесть о человеке, который пришел к коммунизму, упорно преодолевая все социальные, национальные, литературно-эстетические предрассудки и заблуждения старого мира и стремясь к новой правде и новой красоте. Этой новой правдой и красотой была правда и красота рабочего класса, взрывающего старый мир нужды и угнетения, завоевывающего и строящего новый мир труда, равенства, братства, свободы.

1

Максим Фаддеевич Рыльский родился 19 марта 1895 года в семье известного украинского ученого-этнографа Фаддея Розеславовича Рыльского в Киеве[1]. Его детские и юношеские годы прошли в селе Романовке Киевской губернии и в самом Киеве. Сын либерального помещика и простой крестьянки, он унаследовал те жизненные традиции и взгляды, которые были характерны для мелкопоместной дворянской среды того времени, и наряду с ними — представления и обычаи крестьянства, с которым он был связан не только по линии кровного родства, но и обстоятельствами жизни. Крестьянские дети были первыми учителями Рыльского в практической жизни, в мире труда и природы. Впечатления детства, сложившегося счастливо, настраивали на идиллический лад, но от будущего поэта все же не укрылись картины бедности и бесправия трудящегося люда. «Нищету тогдашнего села и его темноту, — пишет Рыльский в автобиографии, — я видел, я знал, я понимал… Однако это как-то проходило мимо меня, и только много позже воспоминания обо всех этих вещах помогли формированию моего мировоззрения и принятию всем сердцем, не только умом, Великой Октябрьской революции».

И действительно, Рыльский, ученик одной из киевских гимназий, затем студент историко-филологического факультета Киевского университета, человек, далекий от революционных кругов, испытавший на себе влияния декадентского искусства, по-своему пришел к мысли о справедливости Великой Октябрьской социалистической революции; пришел, конечно, не сразу — в результате напряженных размышлений над сложными перипетиями революции и гражданской войны на Украине. В этой связи весьма выразителен, например, тот факт, что именно братья Рыльские после революции превратили свой дом в Романовке в школу, и сами же стали в ней учить крестьянских детей, то есть влились в ряды трудовой интеллигенции.

С 1919 до 1929 года Рыльский учительствует, сначала в селах Киевской области, а затем и в самом Киеве. И если в своем творчестве он некоторое время стоял на аполитичных, расплывчатых позициях абстрактного гуманизма, то ни в коем случае нельзя истолковать их как проявление враждебности к новому строю и новому мировоззрению тех, «кто был ничем, а стал всем». Однако эти позиции в условиях коренной ломки всего жизненного уклада, всех чувств, привычек, представлений скоро должны были обнаружить свою несостоятельность. Для Рыльского, как и для многих других представителей демократической интеллигенции Украины, началась трудная пора идейного перевоспитания и перевооружения, период вживания в новую, революционную действительность. Как протекал этот процесс, лучше всего проследить по стихам; ведь Рыльский, как и Маяковский, мог бы сказать: «Я поэт. Этим и интересен».

Поэтическое творчество Рыльского дооктябрьского периода собрано в книгах «На белых островах» (1910), «Под осенними звездами» (1918)[2] и в отдельно изданной поэме-идиллии «На опушке» (1918). Первая книга, книга пятнадцатилетнего автора, носит на себе явные следы ученичества и подражаний; главными здесь были влияния украинского модернизма, русского символизма и акмеизма. Все же, сквозь напластования чужих влияний, уже тогда был виден талантливый поэт с исключительным чувством ритма, мелодии, с еще неясными гуманистическими порывами, с присущим романтикам разочарованием в жизни, мотивами мировой скорби, желанием оставить эту грешную землю и улететь туда, в неземные выси, на «белые острова». Здесь еще было много книжных влияний и своеобразного, по удачному выражению А. И. Белецкого, «возрастного романтизма». Иногда несвойственную ему позу «разочарованного странника» чувствует и юный поэт, говоря: «Почему я должен грустить, я молод, и я жить желаю».

Внимательно вчитываясь в эти стихи, можно увидеть в них зачатки будущего Рыльского — поэта мысли и чувства. В нем уже тогда, пусть неотчетливо, говорило критическое отношение к несовершенствам социального строя. Среди той части украинской интеллигенции, к которой принадлежал Рыльский, были крепки традиции народолюбия, уважения к простому народу, к его труду, песне и музыке. Вот почему в книге «На белых островах» среди стихов о природе и выдуманной любви звучат ноты сочувствия тяжкой доле крестьян. Так, в «Песне», посвященной композитору Н. В. Лысенко, поэт восклицает:

Посмотри: жнецы склонились,
           Притомились,
На работе этой тяжкой
           Не ленились.
Пой для них! Ведь песня эта
           Горе снимет…

Именно потому, что Рыльский был талантливым поэтом, в его первой, полудетской книге все же различимы приметы почерка будущего певца природы («Журавлиная песня»), будущего мастера медитативной, философской лирики («Путь»), будущего автора гражданских стихов («Братья, в струны золотые…», «Борец»).

Между первой и второй книгой «Под осенними звездами» — восемь лет. За эти годы поэт вырос, разнообразнее стали мотивы, усовершенствовалась техника. Рыльский выступает недюжинным мастером лирической миниатюры, умеющим пластично и красочно передать увиденное, лаконично выразить мысль, настроение. Особенно полюбились ему классическая октава и такие строгие формы лирики, как сонет и рондо. В творческом почерке Рыльского уже чувствуется известная самостоятельность, хотя он еще не освободился от влияния различных литературных школ, а среди источников его вдохновения книга занимает главное место.

В лучших своих стихах поэт стремится к ясности, четкости и прозрачности стиля. В его зарисовках преобладают романтические видения дальних стран или природы родной страны. Его лирика создает образ человека, отрешенного от грандиозных событий современности, склонного к эпикуреизму, к безмятежному созерцанию красот природы:

Цветы, и небо голубое,
И взгляд твой, ясный и родной…
Всё видел я перед собою,
Но позабыл — в стране какой.
(«Уж помидоры покраснели…»)

Или даже такое крайнее выражение философии покоя и отчужденности от людей и мира:

Стакан прозрачнее кристалла,
И красное пьянит вино…
Шуршать листва не перестала:
«Всему забвенье суждено…»
(«Красное вино»)

Надо иметь в виду, что в эти годы поэт, не имевший устойчивых контактов с читателями, вынужден был писать «для себя». С самого начала первой мировой войны украинская печать в России была запрещена. Рыльскому удалось кое-что напечатать в 1911–1914 годах в журналах «Украинская хата», «Литературно-научный вестник», «Сияние» («Українська хата», «Літературно-науковий вісник», «Сяйво»), потом — три года безмолвия, и только после Февральской революции 1917 года его стихи начали появляться в журнале «Путь» («Шлях»), в возобновленном «Литературно-научном вестнике». Вот почему впоследствии под стихами этих лет возникла довольно неопределенная дата, ничего не говорящая об эволюции поэта: 1911–1918, то есть от первой до второй книги. Однако эволюция безусловно совершалась под влиянием войны и естественного расширения круга впечатлений.

В сборнике «Под осенними звездами» было 150 стихотворений, очень разнородных по темам, мотивам, настроениям, и потому Рыльский, переиздавая позже, уже в советское время, эту книгу (1918 год на Украине был годом немецкой оккупации), произвел основательную чистку, оставив в ней только половину стихотворений и предварив ее предисловием, в котором писал: «Конечно, мировоззрение „Осенних звезд“ (название откровенно заимствовано у Гамсуна) отличается от моего нынешнего ощущения окружающих явлений»[3].

Каким же мироощущением пронизаны весьма живописные и певучие стихи книги «Под осенними звездами»? У поэта всегда было чувство вечно изменяющейся жизни, но отношение к этой жизни близко к эпикурейскому: наслаждение природой, охотой, любовью, искусством:

Когда убьют всё лучшее заботы
Житейские, и не найти следов
Прошедшего, и больше нет охоты
Идти ни из-под крова, ни под кров,
Тогда, искусство, мой оплот — одно ты:
В живой красе новооткрытых слов,
В звучанье музыки, земные ноты
Преображающей в небесный зов,
И в малой, взор ласкающей картине,
Безмерно большей, чем бескрайний свет!
Тебе, искусство, и твоей святыне
Благоговейный шлю поклон-привет.
(«Когда убьют всё лучшее заботы…»)

Но вот грянула революция. К ее приходу поэт, как уже говорилось, не был подготовлен. Его состояние, видимо, походило на растерянность перед событиями, следствием чего явилось желание до поры до времени остаться в стороне от общественной борьбы, замкнуться в мире искусства и природы. Не случайно в полемических строках поэмы «На опушке», написанной между февралем и октябрем 1917 года, говорится:

Пускай себе премудрый фарисей
Его зовет — «поэтом без идей»[4].

Что же оставляет себе поэт в мире, уже стоящем на пороге Октября? Какие ценности, какую исходную позицию для творчества?

Софокл и Гамсун, Эдгар По и Гете,
Толстой глубокий и Гюго литой,
Петраркины точеные сонеты
И Достоевский, грешный и святой,
И книги все, земные все поэты
Сродни ему, душе его живой…

Однако значение этих литературных деклараций не сводится к стремлению отгородиться от живой современности. Говоря об опытах молодого Рыльского, следует указать на одну примечательную особенность их, которая сохранилась и на последующих этапах литературного пути поэта и которая в значительной мере определила его облик как художника. Уже в ранних стихах Рыльского обращает на себя внимание обилие литературных отражений, реминисценций шедевров мирового искусства. Его творческое вдохновение загоралось от общения с литературными памятниками прошлого. Сошлемся хотя бы на эти стихи:

За окнами на улице дремотной
Поет шарманка на старинный лад, —
А Джемма улыбается и смотрит
На то, как Санин продает оршад.
Улыбки. Шепот. Ощущенье счастья,
Любовь, которая уже близка.
И солнца луч, как светлый соучастник,
Касается цветов и потолка.
(«Джемма»)

Героев повести Тургенева «Вешние воды» Рыльский как бы заново воскрешает в своем стихотворении, но дает им новое, лирическое бытие, то есть переводит ситуацию этого произведения в свой духовный мир. Надо ли доказывать, что термины «подражание», «заимствование» здесь неуместны? Перед читателем не мертвое и не сухое «отражение», а интенсивное лирическое переживание уже созданных художественных ценностей, переживание, которое из материалов этих ценностей — сюжетов, образов, мотивов, картин — созидает нечто новое.

Понятно, что для писателя с такими художественными устремлениями непосредственное отражение современной действительности представлялось задачей чрезвычайно сложной и трудной. Тем более велика заслуга поэта, что он в результате напряженной работы сумел развить в себе способность находить замечательные материалы и краски для своей поэзии в гуще новой жизни, рожденной Октябрем.

Следующая книга стихов «Синяя даль», вышедшая в 1922 году, свидетельствовала о том, как упорно держится старое в новом. Разрыв поэзии Рыльского с революционной действительностью и здесь был ощутимым. За окнами гремели выстрелы, шла гражданская война, лилась кровь. Рабочие и крестьяне, идя в бой с угнетателями, пели песни, сложенные поэтами революционного народа, а Рыльский все еще пребывал в камерном мире искусства. Уже его соратники по оружию — Тычина, Сосюра, Эллан — пели о красных звездах, о гигантском плуге, перепахивающем землю, об очистительном ветре революции, о том, как идет красная зима с лозунгом «вперед, за власть Советов», а Рыльский все еще уходил в романтическую «синюю даль» или обращался к далекой античности. В «Синей дали» наиболее отчетливо проявился так называемый «неоклассицизм» поэта.

В те времена политические страсти проникли во все сферы жизни, тогда все переводилось на язык политики. Даже цвет: синяя даль и красная зима[5] — это были два символа, противоположные и в эстетическом и в политическом отношении. Вот почему Рыльский со своим аполитизмом и «неоклассицизмом» легко мог быть причислен к враждебному лагерю. Подобная позиция в известной мере устраивала и украинских буржуазных националистов; недаром эти «парнасцы», вчерашние символисты и эстеты, а в первые послеоктябрьские годы «внутренние эмигранты» — хотели видеть Рыльского «своим». Но они ошиблись.

Литературная ситуация на Украине в 20-е годы была крайне сложной, напряженной и противоречивой. В 1922–1923 годах здесь появилось несколько литературных организаций, таких, как «Гарт» («Закал», пролетарские писатели), «Плуг» (крестьянские писатели), «Аспанфут» (ассоциация панфутуристов). Решительней проявили себя и «неоклассики». Воскрешение классических форм искусства и классических стилей, ориентация на западноевропейскую культуру, погружение в мир патриархальной старины — таково в немногих словах направление художественных исканий «неоклассиков». Уязвимость и ограниченность их литературной программы совершенно ясна, поскольку она уводила искусство от широких и прямых контактов с современностью, отвлекала его от злободневных политических проблем. Именно это и было причиной симпатий к «неоклассикам» буржуазно-националистической интеллигенции, а когда в 1925 году возникла ВАПЛИТЕ[6], то они были поддержаны и группой М. Хвылевого, выступившего против национальной политики большевистской партии.

Однако подобные заявления и одобрения не дают оснований усматривать в творчестве «неоклассиков» какую-либо контрабанду враждебной социализму идеологии — обвинение, которое было им предъявлено вульгарно-социологической критикой 20–30-х годов. Между тем в деятельности «неоклассиков» следует различать и свои положительные стороны, в частности: решительную защиту классического наследства и активную полемику с левацкими установками ликвидаторов искусства — лефовцев и пролеткультовцев, призыв к овладению богатствами мировой художественной культуры.

Вот что говорил незадолго до смерти о «неоклассиках» сам Рыльский: «Надо прямо сказать, что довольно невыразительный термин „неоклассики“ был приложен случайно и очень условно к небольшой группе поэтов и литературоведов, группировавшихся сначала вокруг журнала „Книгарь“ (1918–1920), а позже — вокруг издательства „Слово“. Хотя и пишется в наших справочных изданиях, будто украинские „неоклассики“ провозгласили культ „чистого искусства“, заявляю с полной ответственностью, что никто из участников группы нигде и никогда такого лозунга не поднимал… В теоретических постулатах „неоклассиков“ было действительно много спорного, а то и неправильного, — но об этом можно бы говорить только тогда, когда читателям было бы известно наследие этой группы. Но апологетами „чистой красоты“, „искусства для искусства“ и тому подобных несуразностей „неоклассики“ себя никак не считали и не провозглашали. Эстетической платформой, которая их объединяла, была любовь к слову, к строгой форме, к великому наследию мировой литературы. Украинский неоклассицизм был в значительной мере выражением борьбы против панфутуристов, деструкторов и других представителей того искусства, которое так безосновательно декларировало себя как „левое“…» [7]

Что же касается Рыльского, то была в его гражданском и нравственном облике одна черта, резко отделявшая его и от лагеря внутренних эмигрантов, и от приспособленцев, — это предельная честность, желание быть «не бумажным — живым поэтом». Эта позиция Рыльского была характерна для многих поэтов, испытавших на себе влияние декадентской эстетики (Вера Инбер, Галактион Табидзе, Мухтар Ауэзов), которые, как и Рыльский, медленно, но верно шли к новым идейно-творческим позициям и только к началу 30-х годов твердо стали на почву социалистического реализма.

2

1923 год — год заметного перелома в настроениях и мотивах Рыльского, год, когда он последовательно начал строить мосты к народу, к будущему, к советской действительности. Об этом, в ответ на резкую критику «Синей дали», он сам оповестил в письме в редакцию киевской газеты: «Если вернемся к моим произведениям, то действительно странно читать в 1922–23-м о „рыбной ловле“, о „покое“ и т. п. Это не значит, что я все время революции только спокойно ловил рыбу, а лишь свидетельствует об одном свойстве моей психики: я могу откликаться лирическим стихом только на прошедшее, на то, что „отстоялось в душе“ и может иметь прозрачную форму, свойственную моей манере, иначе писать не могу. В последнее время в моей лирике в отношении ее мотивов идет эволюция, и что она даст — увидит читатель. Во всяком случае современность заговорила. Кончаю просьбой не делать скороспелых обобщений и приговоров»[8].

Да, современность заговорила. В том же году была написана поэма «Сквозь бурю и снег», ряд лирических стихотворений, отразивших упорные поиски правды, счастья, добра, истины, движение вперед к новым мотивам, образам, темам. Это был долгий и сложный путь, с остановками, ошибками, зигзагами, занявший все 20-е годы. Борьба нового со старым в душе поэта была воистину драматичной.

С чего начался переход Рыльского к темам современности? С лирико-эпических поэм «Чумаки», «Сквозь бурю и снег», «Ганнуся». В поэме «Чумаки» ощущается дыхание новой жизни, воспевается «содружных воль алмазный коллектив». Страстную отповедь получает в «Чумаках» левацкое пролеткультовско-лефовское отрицание культуры прошлого. Рыльский защищал два положения, ставшие ныне совершенно бесспорными: усвоение лучших культурных традиций прошлого и органическое сочетание мысли и эмоций как залог истинно прекрасного в поэзии, — грядущее связано с минувшим «нерасторжимыми вовек цепями»:

Их так же невозможно разорвать,
Как в теле вены иль узлы артерий.
Ужели Маркс гнушался бы пожать
Спартаку руку? Так в былое двери
Нам красота умеет раскрывать
И в будущее…
(«Чумаки»)

Еще более характерна поэма «Сквозь бурю и снег», отразившая социальные противоречия времени нэпа. Произведение это рассказывает о том, как поэт сквозь бурю и снег рвется к новой жизни, о том, что его тревожит и мучит, о том, какие разительные контрасты он видит вокруг. От «парнасских муз» и романтики «синей дали» Рыльский бросается в бурный поток жизни и воспроизводит в стихах увиденное и услышанное наяву. Вот современный город: безрукие и безногие нищие, голодающие и беспризорные; нищие молятся, калеки выставляют свои раны и увечья, девушки продают свое тело. В эти голоса униженных и оскорбленных вплетаются голоса сытых и довольных — «совбуров» (советских буржуев), мещан и обывателей. В таком же духе рисуется село. Там такие же кричащие контрасты: звериная дикость кулаков, темнота и забитость бедноты. В поэме, думается, есть и ноты самокритики. Когда Рыльский утверждает, что в селе «совсем аркадские пастушки», а потом противопоставляет этой пасторали голод, дикость, самосуд, невежество, как не вспомнить, что совсем недавно сам поэт рисовал жизнь села в виде современной идиллии («На опушке»).

Но можно ли найти руководящую нить в этом хаосе, гармонию в этой дисгармонии? Да, кажется, можно. У поэта еще нет понимания руководящей и направляющей силы в жизни советского народа — Коммунистической партии, но есть вера в разум человека, в силу труда, а значит, в силу рабочего класса, преобразующего мир; именно здесь и появляется образное выражение, ставшее крылатым:

Звучит, как вещий зов в тумане,
Симфония мускулатур.

Картина возрождения, перспектива победы труда и света открывается и в деревне. Милые сердцу поэта головки сельских ребятишек склонились над книгой, изучают на родном языке Шевченко и Франко. Невидимые провода протянулись из города в село, под сельские стрехи. Значит, нет оснований для уныния. Поэма завершается словами умиротворения и надежды:

Здесь, на земле, уже хлеба цветут
И над полями юный ветер веет[9].

Поэма «Сквозь бурю и снег» свидетельствовала о выходе поэта «в мир, открытый настежь бешенству ветров» (Э. Багрицкий), а фактически это была дорога к просторам реализма, это были подходы к овладению социалистическим гуманизмом.

Бурное дыхание времени отразилось и в ритмической организации поэмы. Традиционное, строго размеренное движение стиховой речи в ней сочетается со свободными, динамическими ритмами, переходящими в верлибр. Разительную картину являет язык произведения. Оно доносит до читателя говор толпы, шум базара, голоса нищих, жаргонные реплики беспризорных; здесь переданы и споры об искусстве («Искусство есть надстройка! — Нет, пристройка! — Товарищи, — строенье! — Настроенье»).

О нарастании новых тенденций в творчестве Рыльского говорит и стихотворение «Пришла зима, и замело дороги…» (1924). Здесь выражена вера в осуществление мечты Шевченко: «и будут сын и мать, и свято жить будут люди на земле». Порукой этому — молодежь, которая идет из села в город, чтобы овладеть высотами науки, распахать вселенские просторы:

И целину поднимет не напрасно
Микула новый — зацветет земля,
И, словно гибкий стан златопоясный,
Хлебами заволнуются поля.

Весьма важным был вывод «о месте поэта в рабочем строю» в стихотворении «В эпоху, милую душе своей…» (1928), где Рыльский говорит о том, что поэт волен уйти в любую эпоху, милую его сердцу, — во времена Эллады, в библейские сказы,

Но принимать иль нет, что в нас растет,
Что возле нас цветет из года в год
И что трудами мы творим своими, —
Лишь тот, в чьих жилах жар давно остыл
И вместо крови мертвый ток чернил,
Тревожится вопросами такими.

В книгах «Звук и отзвук», «Где сходятся дороги», вышедших одновременно, в 1929 году, появляется образ моста как символ перехода в новый мир труда и искусства:

О, протянись, как мост, напев стиха простого,
К сердцам, где радостей и горестей юдоль.
(«Не нагляделся я на розовые почки…»)

С людьми и для людей — таков девиз поэта:

Одним трудом, одной заботой заняты.
Мы будем рыть руду, сооружать мосты,
Сады выращивать меж голыми песками…
(«Машина пронеслась, полоску дымовую….»)

В цикле «Жесткие слова», как и в некоторых стихах, посвященных буржуазному Западу («Докуривайте, господа, кончайте…»), поэт предстает в несвойственном ему прежде облике сатирика, действующего оружием иронии, сарказма, гневного обличительного смеха.

Наряду с философско-медитативными стихами, раздумьями о жизни, времени, о себе у Рыльского растет и прекрасная интимная лирика — любовная и пейзажная. Знаменательно, что углубление психологического анализа в стихах поэта сочетается с тяготением к простоте и открытости душевной исповеди. Если в одном из названных стихотворений автор его признает, что «утомился от экзотики, от хитро выдуманных слов», то, скажем, в таких стихотворениях, как «Ласточки летают — им летается…», «Полдень», «Перед весной», он стремится передать сложное сплетение различных человеческих чувств, говорящих о радости труда и творчества, о единении с природой. В ряде зарисовок («Сено», «Буря», «Засуха») — перед нами Рыльский в роли блистательного живописца картин родной природы.

Переходя на новые рубежи творчества, Рыльский не перечеркнул те художественные устремления, которые владели им в молодости, тем более что в них всегда проступало страстное влечение к красоте и гармоничности человеческой жизни. Желание видеть мир прекрасным, устроенным, человечным и было тем мостом, по которому шел и пришел Рыльский к социалистическому искусству. Все 20-е годы заполнены этой внутренней работой мысли и стиха, этим медленным, но неуклонным стремлением выразить правду века.

3

Критики и литературоведы часто говорят о резком переломе, который произошел в творчестве Максима Рыльского в самом начале 30-х годов, особенно отчетливо сказавшемся после постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций». Однако не всегда учитывается, что этот перелом, поворот к темам и мотивам социалистического строительства был подготовлен идейно-творческой эволюцией поэта на всем протяжении 20-х годов. Искреннее и горячее желание быть активнейшим участником в деле социалистического преобразования жизни стало главным стимулом творческой работы Рыльского.

А жизнь действительно приобретала другое течение. Наши города превращались в бастионы культуры, строились новые фабрики, заводы, открывались новые институты, в стране шла индустриализация, коллективизация, сказывались первые результаты культурной революции. Вместе с тем не затухала и острая классовая борьба, а в области идеологии — борьба за души людей, за социалистическое перевоспитание старой интеллигенции и воспитание новой. В условиях первой пятилетки, когда советское общество напрягало все усилия для победы социализма, Коммунистическая партия уделяла все больше внимания художественной интеллигенции. Рыльский не остался в стороне от этого всенародного потока; он понимал, что это было бы гибельно для его таланта. У него явилась потребность декларировать свое активное отношение к действительности. Если в предыдущем сборнике «Где сходятся дороги» говорилось о чувстве радостного слияния поэта с коллективом:

                                              …И это снова ты
Для нужд людских с людьми на новом месте
Возводишь поселенья и мосты
Прозрачные крепишь над пропастями!.. —
(«Полдень»)

то в новой книге «Знак Весов» (1932) те же мотивы приобретают более энергичное звучание, открывая новую сторону отношения поэта к жизни. В «Декларации обязанностей поэта и гражданина» осуждается нейтральность, стремление стать «над схваткой» или в стороне от нее.

В сонете «Да, знак Весов — эпохи новой знак…» образно выражена мысль о том, что во всемирно-историческом соревновании двух систем победа будет за рабочим классом и, значит, искусство должно быть оружием в борьбе за новое общество, основанное на идеях гуманизма:

Но клонится решающая чаша…
Мы твердо знаем, что победа — наша,
Как молния, клинок блеснул, подъят.

Примерно в то же время Микола Бажан писал в «Смерти Гамлета»: «И рифмы умеют стрелять, и вы взвесьте, в кого они метят и борются с кем», а Павло Тычина в стихотворении «Ленин» славил роль партии в борьбе с классовыми врагами.

Значительно меняется понимание Рыльским задач творчества. Если раньше поэт представлялся ему в образе судьи, который должен беспристрастно слушать «голоса и лжи и правды» и класть их «с отверстыми глазами на спокойные весы», то ныне Рыльский изображает роль поэта в общественной жизни в духе горьковского определения бытия как деяния и говорит:

Рабочий — а не вождь и жрец —
Поэта подлинного имя…
(«На солнце ясень в жар одет..»)

О том, какое большое значение имело для Рыльского постановление Коммунистической партии «О перестройке литературно-художественных организаций», свидетельствовала также его статья «Бодрый ветер», написанная к первой годовщине исторического постановления: «Это он, тот апрель прошлогодний, помог мне осенью издать сборник „Знак Весов“, такой далекий от сборников предшествующих, и „по-хорошему“, мне кажется, далекий… он стелет передо мной дорогу, где на верстовых столбах написано: дорога в солнечную страну Коммунистического общества»[10].

Чем же отличался сборник «Знак Весов» от предыдущих сборников? Прежде всего своим боевым гражданским тоном, волевым и активным отношением к действительности, большей определенностью в суждениях об общественных проблемах и поступках людей. Раньше современная общественная жизнь редко попадала в поле зрения Рыльского. Те несколько стихотворений об Октябре, Ленине, Шевченко, которые ныне разысканы и опубликованы в посмертном сборнике «Искры огня великого», были написаны поэтом-учителем по просьбе учеников-пионеров для школьной стенгазеты и в книги стихов не входили. В «Знаке Весов» поэт зовет к участию в труде и строительстве, одним словом, здесь впервые выразилось то новое качество, которое является необходимой чертой социалистического реализма, — партийность, активное вторжение в жизнь.

В сборнике значительно обновляются темы и мотивы, появляются новые герои: строители, комбайнеры, трактористы. Знаменательно, что поэт противопоставляет их героям книжно-романтического толка:

А там, в степной дали, не всадник сказок лживых,
Нет! Будит заспанных и кличет нерадивых,
Весь в масле, в копоти, веселый тракторист.
(«Вдруг тучка набежит, и брызги дождевые…»)

В цикле «Портреты» Рыльский рисует дорогие его сердцу лица Гоголя, Шевченко, Франко. Этот портретный цикл естествен у поэта, для которого книга является таким же источником эмоций, как и повседневная действительность. Но наряду с ними появляются и портреты кузнеца, ударника и, наконец, портрет великого Ленина.

В книгах 30-х годов «Киев» (1935), «Лето» (1936), «Украина» (1938), «Сбор винограда» (1940) поэт расширяет круг своих наблюдений; источником эмоций все в большей степени становится жизнь, труд, быт рабочих, крестьян, интеллигенции. Природное жизнелюбие Рыльского находит опору в реальной действительности, — он пишет свои «Гимны труду и солнцу». Многие стихи пронизаны пафосом покорения природы; все чаще возникает прообраз будущего, «где музыка сольется с сияньем домен», радует сегодняшнее — Днепрострой, зеленые нивы колхозов, новостройки, ритм фабрик и заводов, где уже «из возможного к чудесному переброшены мосты» («К цели»), С увлечением рисуется облик преображенной родины («Отчизна моя», «Четыре стихотворения», «В косьбу», «Журавли»).

Нельзя, однако, умолчать и о тех издержках роста, которыми сопровождалась творческая эволюция Рыльского и которые в то время были свойственны не ему одному. К безраздельной увлеченности проблемами социального строительства у него подчас примешивалось неоправданное стремление ограничить жизнь советского человека только интересами сугубо общественными или производственными. И — как результат этого — тенденция к нравственному аскетизму, к отказу от многих земных радостей. Пересматривая прежние эстетические позиции и нормы, поэт слишком ограничивает значение индивидуальных ценностей духовного мира личности, иногда силится заглушить самую мысль о гармонии и красоте. В нем борются два чувства, красноречиво выраженные в стихотворении «Другая жизнь другого ищет слова…»:

Другая жизнь другого ищет слова,
Но как найти и в песне воплотить?
Вновь колыбельная звенеть готова, —
Марш победит, хоть трудно победить.
И Блок, и Григ, и грезы молодые,
И ласковое колыханье вод…
…На улицу Заливчего Андрия
Тебя гвоздильный требует завод!

Подобный утилитаризм, продиктованный, разумеется, самыми лучшими побуждениями и свойственный иным писателям того времени, неправомерно сужал задачу социалистического искусства, призванного отражать жизнь во всем многообразии ее проявлений. То обстоятельство, что новая действительность постигалась подчас только умозрительно, в сборнике «Знак Весов» увеличило количество дидактических, риторических стихотворений. В последующих сборниках их становится меньше.

Если же взять творчество Рыльского 30-х годов в целом, то перед нами встает мир новой красоты. Здесь — картина нового социалистического Киева, видение широководного Днепра-труженика, движущего турбины электростанций; здесь — домны и поля социалистической Украины. Поэт-гуманист славит героев революции, гражданской войны, коммунистов, открывших его родине «золотые ворота» в будущее; славит новых людей, радующих глаз своим творческим отношением к труду:

Любуюсь я людьми, жму крепко руку им,
Внимаю их словам, ловлю в глазах сиянье,
И небо кажется мне куполом большим
Многоколонного, торжественного зданья.
(«Люди»)

Рыльский помолодел. «Как просияло улыбками лицо его музы, когда пали преграды между ним и современностью, когда его природная жизнерадостность получила у него самого все права свободного выражения. Рыльский начала 30-х годов, конечно, моложе Рыльского начала 20-х годов»[11].

Бросается в глаза чрезвычайная интенсивность творческой работы поэта. Выше мы назвали пять сборников стихотворений, вышедших в 1932–1940 годах. К ним надо прибавить большую «повесть в стихах» «Марина», над которой Рыльский трудился шесть лет (1927–1932). В 1927 году был завершен его перевод «Пана Тадеуша» А. Мицкевича. К тому времени он уже был автором «Пира», «Царевны», «На опушке», широко известных в 20-х годах поэм «Чумаки», «Сквозь бурю и снег», «Ганнуся», «Сашко́», но «повесть в стихах» была самой значительной вехой в работе Рыльского над эпосом.

К большому эпическому полотну поэт приступил внутренне подготовленным. В поэме незримо присутствуют три великих учителя Рыльского — Пушкин, Шевченко, Мицкевич, и четвертый — народное творчество, украинская «дума» и песня.

«Марина» — поэма о прошлом. События в ней происходят в годы крепостного права, в начале XIX века, ее истинные герои: крепостные люди — Марина, панский кучер Марко́ Небаба, дед Наум, конюх Максим; талантливые певцы и музыканты — кудрявый Гриць, скрипач Гаврила и другие; ее псевдогерои — паны Людвиг и Генрих Пшемысловские, Марьян Медынский, помещик Замитальский, граф Ловягин, застольный поэт Тибурций и другие. Обесчещенная Марина становится мстительницей. Тень гайдамаков и грозного Кармелюка витает над поэмой; классовая борьба, а не идиллическая тишь и благодать определяет отношения персонажей. Образ крепостной женщины Марины у Рыльского явно перекликается с образами Катерины и Марины у Шевченко, с образами русских крестьянок в поэмах «Мороз, Красный нос» и «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова.

Надо отметить еще одну важную черту, приобретенную поэтом в ходе его идейно-творческого развития, — социалистическое понимание национального своеобразия и национального характера. Метко сказал о Рыльском А. И. Белецкий: «Чем глубже входит поэт в современную действительность, тем более вырастает он и как поэт украинский: его советский патриотизм поднимает в нем чувство национальности»[12], иначе говоря — чувство национального достоинства.

Осознание роли народа как творца истории, осознание исторической миссии рабочего класса и его партии в борьбе за новую жизнь, желание поставить свое слово на службу их целям свидетельствовали об окончательном утверждении поэта на партийных позициях, позициях социалистического реализма:

Кому чертог ты строишь новый?
Народ — твой друг. Так с ним иди,
И мастерством свой стяг багровый,
Как позолотой, обведи.
(«Трилогия дождя»)
4

Великую Отечественную войну Максим Рыльский встретил как подлинный патриот и все свои силы, знания и талант отдал завоеванию победы над фашизмом.

За годы войны написано пять книг стихов, в том числе «За родную землю» (1941), «Светлое оружие» (1942), «Великий час» (1943), «Неопалимая купина» (1944), поэмы «Слово о Матери-родине» (1941), «Жажда» (1942) и «Путешествие в молодость» (1941–1944), сборник публицистических статей «Народ бессмертен» (1942); события и переживания военных лет определили тематику и общую тональность первых послевоенных сборников — «Верность» (1946) и «Чаша дружбы» (1946).

Поэзия Рыльского военных лет приобретает новую примету. Лирик-живописец «по складу души, по самой строчечной сути», он в эти тяжелые годы становится пламенным трибуном. Проникнутые любовью к родной земле, оккупированной и выжженной фашистами, его стихи преисполнены ненавистью к захватчикам, гневными призывами к борьбе, к мести и отплате. Твердая вера в неминуемую победу над силами фашизма сочетается в них с чувством презрения и гнева к продажным холуям гитлеровцев — украинским буржуазным националистам. Именно об этом говорится в стихотворении «Я — сын Страны Советов»:

Я — сын моей страны. Вы слышите, иуды
С печатью Каина на зачумленном лбу?
Нет, кровью матери я торговать не буду,
С судьбою Родины я слил свою судьбу.

Поэт-патриот посвящает стихи Москве, пишет послание другу поэту Янке Купале, выражая уверенность, что «вовек не сдастся Ленинград, Воскреснет Минск, и Киев встанет».

Весьма популярным среди прогрессивных украинцев-эмигрантов в Америке становится его «Письмо украинцам в Америке», на которое отозвался живший тогда в США старейший украинский пролетарский поэт М. Тарновский. Рыльский обращается с посланием к воинам на фронт («Бойцам Южного фронта») и, принимая участие в великой «перекличке сердец», пишет стихи, призывающие к единению все славянские народы.

Большое место в его стихотворениях этих лет заняла тема совместной борьбы русских, украинцев, белорусов против иноземных захватчиков. Лучшие среди них — «Памятник Богдана» и «Переяславская Рада». Говоря о Богдане Хмельницком, поэт воздает должное его государственному уму и прозорливости:

Он знал, что путь у нас единый
Меж волчьих ям и что должна
Судьба Руси и Украины
Всегда, вовеки быть одна.
(«Памятник Богдана»)

Широчайшую известность приобрела небольшая поэма, написанная в начале войны, «Слово о Матери-родине». Она многократно перепечатывалась, передавалась по радио, поднимая дух советских воинов в трудные дни фашистского нашествия.

Столь же сильно и убедительно звучали и те стихи поэта, которые можно назвать интимной лирикой. Они полны грусти и гнева. Поэт любовно рисует очарование жизни мирных лет, все, что было отнято у него злобным врагом, — его родной Киев и родную Романовку, небо над родиной, его мирный труд в садике в Ирпене, где теперь властвуют гестапо и украинские националисты. Воспоминаниями о прошлом и верой в будущее проникнуты такие стихи, как «Мое село», «Сон», «Письмо на Украину», «Ты, как доля моя, многотрудна…». Чувства и переживания поэта отличаются подлинным драматизмом. Здесь — отеческое сочувствие к страданиям родного народа на оккупированной фашизмом территории, скорбь о бесценных сокровищах культуры, разграбленных и уничтоженных современными вандалами.

В бессонную ночь разговаривает он с родной землей, спрашивает — что он должен делать, плакать ли, бороться?

А она мне сквозь ночь, сквозь муку:
«Ты не смеешь тужить обо мне!
Укрепи свое сердце и руку,
Слезный плач затаи в глубине…»
(«Ты, как доля моя…»)

Поэт твердо верит, что драма изгнания никогда не повторится. Снова любовью, дружбой, трудом озарится наша жизнь. Снова будут пролетать гуси над Днепром, снова счастье войдет в каждый дом, сыновья вернутся к матерям, к женам — мужья, к детям — отцы. И воздадут почести солдатам, партизанам; станут известными имена неизвестных патриотов:

Чтя память о тебе, твой охраняя прах,
Посеем жито мы на вспаханных полях,
Деревья светлые посадим вдоль ограды
И обовьем наш дом веселым виноградом!
(«Надпись»)

В 1942 году, в декабрьские дни, была написана поэма «Жажда», посвященная 25-й годовщине Советской Украины. Это страстное лирико-эпическое произведение звучит подлинно новаторски. Сквозной образ жажды расшифровывается как символ неутолимой любви к родной земле, как воплощение того, без чего не может жить человек, — хлеба, воды, воздуха. Оригинальна композиция этой поэмы-оратории: в ней, после запева, идут партии голосов, повествующих о прошлом Украины и о современности. Автор обращается к приему аллегории, образам фантастических видений. Классические размеры чередуются со свободным стихом. Девушка — Украина — идет искать целебные травы, источники живой воды и встречается с юношей — Октябрем. Эта символическая встреча становится началом новой жизни украинского народа. Кончается поэма лирическим монологом, полным веры в близкую победу.

Тогда же была создана и большая поэма «Путешествие в молодость». Отдельные ее главы, вместе с другими книгами военных лет («Светлое оружие», «Великий час»), были отмечены Государственной премией в 1944 году.

В этом, одном из лучших своих произведений Рыльский накануне своего пятидесятилетия с предельной искренностью решил рассказать о себе, о своем детстве и юности. Поэма написана октавами, вступление — терцинами. В ней богатейшая россыпь великолепных картин старого быта, рисующих крестьянских детей, сверстников поэта, и самих крестьян, украинскую деревню и природу, а также дореволюционный Киев.

5

Конец войны почти совпал с пятидесятилетием поэта. Радостными строфами встречал он День Победы. И намечал новые планы:

К пятому десятку жизнь примчала,
Ни к чему б, казалось, пыл юнца…
Но как хочешь жизнь начать с начала,
Жить, признаться честно, — без конца!

В первое послевоенное десятилетие поэт, как и прежде, работал с неослабевающей энергией. За это время вышли его новые книги «Мосты» (1948), «Братство» (1950), «Наша сила» (1952), «Утро нашей родины» (1953), «Триста лет» (1954), «Сад над морем» (1955), исполненные мотивами борьбы за мир, братства народов, мотивами труда и социалистического строительства. Дважды (1946 и 1955) выходят трехтомники сочинений Рыльского. Осуществляется его давняя мечта о путешествиях: он много ездит и по родной стране, и за границу.

В его новых книгах много хороших патриотических стихов («Мосты», «Записная книжка», «Хлопчик», «Новые люди»). Лицо поэта прежде всего определяли искренние лирические признания, в которых полностью высказалась душа поэта-патриота, гуманиста, принципиального коммуниста, то есть того Рыльского, которого мы ценим и любим:

Когда житейской неудачи
Тебя подхватит ветер злой,
Ты сердце, удержав от плача,
Наполни силой трудовой.
Пускай усталость и разлука
Не воют псами за дверьми.
«Я человек», — скажи сквозь муку,
Воспрянь сквозь горе: «Я с людьми».
(«Когда житейской неудачи…»)

Такие стихотворения, как «Яблонька-мать», «После дождя», «Не бойся грусти, что живет…», «Преемник», «Неугасимая заря», пронизаны пафосом служения народу и человечеству, отражают сложность чувств и помыслов современного советского интеллигента. Разные по теме, они наполнены жаждой творчества, настроениями бодрости, жизнелюбия, проникнуты вниманием к росту человеческой личности. Не песни угасания, а целое «половодье чувств» слышится у поэта на исходе пятого десятка:

Ликуй же, сердце! Без остатка пей
Хмельной напиток радости своей,
Пылай со всеми жаждою одною —
И знай: неугасимая заря
Всё ярче пламенеет над землею,
Над всей моей Отчизною горя.
(«Неугасимая заря»)

В поисках народности рождается новая портретная галерея Рыльского, где, кроме великих ученых, поэтов, артистов (стихи, посвященные Пушкину, Франко, Саксаганскому, Богомольцу), героями стихотворений выступают инженеры, зоотехники, колхозники-землепашцы, лесорубы. Здесь и люди, и способы их художественного воссоздания — другие, чем в стихотворениях начала 30-х годов. Некоторая иллюстративность стихов, навеянных путешествиями и встречами, искупается новизной жизненного материала.

В эти же годы наряду с лирическими циклами (кроме упоминавшихся, назовем «Ленинградские стихи», «Весенние воды», «Щедрость») написаны и две новые поэмы, разные по своим художественным качествам, по жанровым признакам. Здесь и высокая патетика в поэме «Слово о скорби и счастье» (1946–1947), и тонкий, своеобразный юмор в «Молодости» (1949–1950). Нечто подобное по звучанию уже было в довоенной поэме «Любовь» (1936–1940), но в «Молодости» уделено еще больше внимания различным полушутливым «отступлениям» и рассуждениям и сравнительно мало — эпическим событиям, движущим повествование.

Хорошо сказал о поэзии Рыльского в дружеском письме к поэту П. А. Павленко: «Ваши стихи я не читаю в русском переводе. Их юмор, их размышления, их пейзаж, их пафос — все то, чем так запоминается Ваша поэзия, давно есть общее, наше, следовательно, в какой-то доле и мое»[13].

6

То, что успел сделать Рыльский в последние годы своей жизни и работы, по-настоящему заслуживает названия нового этапа в творческом развитии поэта. Он как бы расправил крылья. Это отразилось не только в тематике или проблематике стихов, но прежде всего в усовершенствовании их качества, в обилии и оригинальности художественных идей.

За последние десять лет поэт совершил еще один творческий подвиг. Дело не только в количестве написанного, хотя за эти годы вышли книги «Розы и виноград» (1957), «Далекие небосклоны» (1959), которые в 1960 году были отмечены Ленинской премией; дальше — «Голосеевская осень» (1959), «Стая журавлей» (1960), «В тени жаворонка» (1961), «Зимние записи» (1964), и книга публицистических работ «Вечерние беседы» (1962), и сборники литературно-критических статей «Наше кровное дело» (1959), «Про человека, для человека» (1962), «Об искусстве» (1962), где полнее всего выражены эстетические взгляды Рыльского. Дело в исключительном творческом подъеме, который пережил поэт.

В эти годы расцвела и общественная, государственная, научная деятельность Рыльского. Начиная с 1946 года он постоянно избирается депутатом Верховного Совета СССР, а с 1958 года он — действительный член Академии наук СССР, и, можно сказать, не только по разряду «изящной словесности», как писатель, но и как выдающийся ученый-филолог.

В 1956 году Рыльский пишет статью «Красота», где напоминает о красоте как воспитательной и преобразующей силе. Почти одновременно появляется стихотворение, рисующее образы новых людей, безмерно преданных прекрасному, творящих его своими руками. Это девушка-колхозница, любовно обрабатывающая свой цветник, это машинист, после работы пестующий виноградник.

Дальше, как вывод, идут, ставшие крылатыми, строки о розе и винограде. Они выражают наше понимание эстетического наслаждения, счастья, приносимого красотой природы, труда, человека:

Мы любим музыку, что за сердце взяла,
И творчество в труде, что стало повсеместным.
У счастья нашего есть равных два крыла:
Цвет роз и виноград, прекрасное с полезным.
(«Розы и виноград»)

Рыльский утверждает, что в основе нашей эстетики лежит труд и человек труда. Отсюда гуманистический пафос поэта. Он ищет своего героя среди простых тружеников. В стихотворении «Виноградарь» это смуглотелый юноша с секатором в руке, «бог веселый винограда»; в другом — лесник, который в своих зеленых владениях заботливо растит культурные виды плодовых деревьев («Лесник»).

Из веры в людей, в их труд и разум вырастает у Рыльского общая поэтическая идея «счастья для всех», возможного и достижимого здесь, на земле, усилиями дружной советской семьи. Развивая мысль о нашем эстетическом идеале, поэт в ряде стихотворений резко осуждает формалистические выверты представителей «нового искусства», поднимает голос за культуру языка и роль родного слова в развитии социалистической культуры («Язык», «Родная речь», «Искусство поэзии»), в стихотворении «Диалог» вмешивается в дискуссию физиков и лириков.

…Рыльский видел и чувствовал, что его солнце клонится к закату. Потому и назвал он свою последнюю книгу «Зимние записи». В ее стихах находит своеобразное продолжение все лучшее из «неоклассического» прошлого поэта: богатство живописных красок, мягкость лирического рисунка, изящная чеканка стиха, философская емкость мысли, живой национальный колорит.

В посмертном сборнике «Искры огня великого» (1965) в разделе «Последние песни» помещен цикл «Тайна осенней листвы». Он является своеобразным поэтическим завещанием. Цикл написан верлибром. Каждое из шести стихотворений пронизано настроением немного печальным, но в конечном счете жизнеутверждающим: последние розы, сохраняющие следы весны и лета; тихий осенний дождик, напомнивший поэту детство, когда он бродил по лужам и представлял себя морским капитаном.

Центральным в цикле является стихотворение «Что я ненавижу, что люблю». Его предваряет прозаический комментарий, напоминающий, что на эту тему говорят в той или иной форме все писатели мира, все люди на свете. Поэт порицает ложь, зависть, себялюбие, измену, фарисейство и лицемерие, он любит дружеские речи, открытое сердце, внимание к людям, труд, что радует мир, рабочее рукопожатие, синие рассветы, шум леса и песню. «Мужество, верность, народ и народы — я люблю», — говорит он.

В стихотворениях «Луч», «Багряный вечер догорел…», «Пророк зари» утверждается неизбывность жизни и бессмертие искусства: «жизнь коротка, искусство — вечно!» Так писал Рыльский свое поэтическое завещание.

* * *

Мы знаем, что стиль является выражением характера, темперамента творца, и хотя с течением времени человек меняется, но в чем-то остается и неизменным. Есть ли нечто общее в стихотворениях, написанных Рыльским в 1907 году и через 57 лет — в 1964 году? Да, несомненно. Поэт на всем протяжении долгого литературного пути был верен своей необыкновенной способности делать источником вдохновения книгу, картину, мелодию — вообще эстетический факт, отраженный мир, «вторую природу». Но за этим скрывалось более глубокое свойство его художественного миросозерцания — понимание действительности как вековечного произведения человеческого разума, человеческого искусства в широком смысле слова. Отсюда присущий стихам Рыльского пафос воссоздания и пересоздания художественных, эстетических богатств минувших времен, стремление продлить им жизнь в современности, сделать достоянием сегодняшнего дня. С этим необыкновенно интенсивным переживанием эстетических явлений далекого и совсем недавнего прошлого, ничего общего не имеющим с книжным, рассудочным «воспроизведением», связана неизменная верность поэта классическим традициям.

В украинской поэзии советского времени, кажется, нет большего защитника и последователя этих традиций, чем Рыльский. Приверженец классического стиха, поэт сумел наполнить его новым содержанием, доказал его полную жизнеспособность в условиях социалистического общества, указал на неисчерпанные художественно-изобразительные ресурсы, заложенные в нем.

И все же Рыльский — поэт-новатор. Его новаторство особого рода — неприметное, но органически вырастающее из традиционного. Он унаследовал от своих великих учителей, которыми сам считал Пушкина, Шевченко и Мицкевича, широту взгляда на мир, их гражданственность, глубокую думу о судьбах народа и отечества и их непревзойденное чувство меры и гармонии. Не сразу, постепенно пришло к Рыльскому и чувство современности («того позабудет завтрашний день, кто сегодняшний день забудет»), и это тоже было выполнением заветов его великих учителей.

Рыльский был национален в своем юморе и жизнелюбии, в любви к родному языку, к песне, думе, истории; интернационален — в уважении к человеку любой нации, в широте души, открытой всем ветрам мира, в любви к новому, современному, к людям, событиям, странствиям.

Под пером этого властелина формы украинский язык достиг удивительной гибкости, грации, являя свои действительно неограниченные возможности выражения самых глубоких мыслей и чувств, самых сложных понятий. Мелодичность стихов Рыльского давно замечена композиторами, — на его слова написано множество песен, хоров, ораторий, кантат, оперетт и опер. Рыльский знал и любил музыку, сам импровизировал мелодии и был на протяжении многих лет главным «поставщиком» словесного материала (текстов песен, либретто) композиторам.

Для языкотворчества Рыльского характерно постоянное обновление поэтического словаря и фразеологии, умение перевести в поэтический регистр слова и выражения будничного, бытового употребления. Им создано много неологизмов, но так мастерски, что в общем контексте они воспринимаются как общеизвестные, давно употребляемые слова. Эти неологизмы встречаются как в оригинальных, так и в переводных произведениях, а переводческое мастерство поэта общеизвестно. Напомним, что поэтические переводы, в которых переводчик — не раб, а соперник оригинала, занимают половину всего его литературного наследия. Рыльский обогатил художественную культуру украинского народа переводами «Евгения Онегина» Пушкина, «Пана Тадеуша» Мицкевича, «Орлеанской девственницы» Вольтера, переводами стихов русских поэтов от Пушкина и Лермонтова до Светлова и Прокофьева, белорусских, грузинских, армянских, латышских, литовских, узбекских, казахских, чувашских. К этому надо добавить переводы таких мастеров мировой поэзии, как Буало, Мольер, Ростан, Гете, Гейне, Гюго, Словацкий и других.

Смерть поэта 24 июля 1964 года, меньше чем за год до семидесятилетия, оборвала его песню на самой высокой ноте. Во всем величии встает перед нами поэт с ярко выраженным национальным обликом, вдохновенный певец дружбы народов. Максим Рыльский представляет собою новый тип писателя-патриота, воплотившего в себе лучшие черты человека и художника коммунистического общества; ему уготовано место классика советской литературы.

С. Крыжановский

АВТОБИОГРАФИЯ

Село Романовка на Киевщине (теперь Житомирской области), кудрявый лесок на чуть заметном взгорье, белые хаты и зеленые сады над речкой Унавой, — перехваченная плотиной река разливается в широкий, поросший камышом и кувшинками пруд… Босые дети с загорелыми ногами и пастушьими сумочками за плечами… Вечернее пенье девушек, нежным эхом плывущее вдаль, раздольные песни парней… Страстные соловьиные ночи, лягушечий хор и таинственный голос выпи… Мир — словно таинственная, чуть приоткрытая книга…

Я начал с этих летних и весенних тонов, — ведь о чем же и вспоминать, как не о весне и лете, тому, кому осень налегла на плечи, а зима посеребрила волосы. Я начал о селе, потому что именно с ним связаны самые сладостные и самые мучительные воспоминания о моих детских годах. А между тем я, собственно, родился и первые месяцы прожил в городе, на одной из тихих зеленых улиц Киева — на Тарасовской, 19 марта 1895 года.

Максимом меня назвали в честь одного из героев нашего прошлого, Максима Зализняка. Имя это выбрал мне отец со своими друзьями. При этом вполголоса была пропета песня «Максим козак Зализняк». Правда, моей матери больше было по сердцу имя Владимир, Володя. Во время крестин она, говорят, упросила веселого и не очень трезвого батюшку именно так и наименовать меня, и он провозгласил было уже «раба божьего Владимира», но отец мой подошел к нему, шепнул что-то весьма убедительное, и священник поправился: «Максима».

Отец мой, Фаддей Рыльский, был из польской, или, вернее, ополяченной, помещичьей семьи, но в студенческие годы, вместе с небольшой группой товарищей, твердо решил служить тому народу, который его вскормил и воспитал, — украинскому народу. Этот шаг дал повод панам на Украине писать на Фаддея Рыльского бесчисленные доносы; среди авторов этих доносов был и мой дед, красивый бонвиван Розеслав Рыльский, — и Фаддею Рыльскому угрожала высылка. Только помощь влиятельных людей и благословенная глупость царских чиновников спасли его. Обычно в доносах делался акцент, конечно, не на «измене» польскому народу, а на просветительско-демократической работе среди крестьян, на участии в тайных воскресных школах, где звучал запрещенный властями украинский язык, на поддержке отцом — уже как владельцем небольшого именья, той самой Романовки, о которой я упоминал в первых строках этого очерка, — сельской школы (кстати, подчеркивалось, что католик Рыльский печется о школе православной), на «чересчур добрых отношениях с крестьянами» (так и написано в одном из доносов) и так далее…

Статьи отца из области этнографии и политической экономии наглядно показывают, что по своим политическим убеждениям он принадлежал к левому крылу киевской украинской «громады»[14].Еще яснее это можно было увидеть по его частным письмам, к сожалению безнадежно утраченным.

Моя мать, Мелания Федоровна, была романовской крестьянкой. Отец женился на ней вторым браком. Любопытно отметить, что в «добрососедских» доносах на отца подчеркивалось как доказательство «неблагонадежности» и то, что Рыльский, дворянин, женился на крестьянке. Моя мать, несомненно, была человеком природного ума. Обученная мужем читать и писать, она много читала в своей жизни и особенно любила Толстого, в частности «Анну Каренину».

Когда мне было всего несколько месяцев, семья наша — мать, отец, два старших брата-гимназиста и я — переехала с зимней киевской квартиры в Романовку. Там отец и устроил мои крестины. Съехалось много гостей из Киева, но и все село было приглашено в гости, — а так как наш небольшой домик не мог вместить весь этот народ, пиршество устроили в клуне. Привезли не монопольной, не казенной, а «вольной» водки из корчмы, в бочках, и угощенье было, рассказывают, гомерическое. Что касается центрального героя этого события, то мой дядя по матери, Кузьма Чуприна, любил вспоминать, как я во время «таинства» старался «дернуть попа за бороду».

О своем раннем детстве я помню мало. Все как в тумане. Лишь отдельные светлые пятна. Такое, например. Прошел теплый летний дождь. Перед нашим домом, возле круглой цветочной клумбы, образовалась большая лужа. Я в одной рубашонке выскочил из дому — и прямо в лужу. Болтаю ногами, будто плаваю… А мама и нянька Федора выбежали, умоляют меня выйти — «ведь простудится ребенок». Или такое. Повозка, запряженная старой лошадью «Попом» (по профессии прежнего хозяина). Отец собирается ехать в поле, берет меня с собой. Какое счастье! Сели вдвоем, мне дают кончик вожжей, как будто я правлю лошадью. А впрочем, нехитрое дело править умным и опытным «Попом»! Ленивая лошадь-философ, она хорошо знает и дорогу и привычки своего хозяина. Если попадется навстречу человек, она непременно умерит ход и даже остановится: ведь, наверно, у хозяина найдется о чем побеседовать с добрым человеком. Иногда «Поп» по собственной инициативе сворачивает к небольшой пивной с зеленой беседкой, владелец которой, Максим Иванович, чудесный кузнец и слесарь, на почве неверности жены (об этом я узнал, конечно, значительно позднее) чересчур склонен к рюмочке, а вообще — человек пресимпатичный. Иногда «Поп» останавливается просто так… «Но!» — кричу я по возможности солидным голосом… «Но», — спокойно говорит отец. Кнута он не применяет. Конь трогается дальше, но знает, что под горою хозяин непременно станет свертывать папиросу, закуривать — следовательно, опять надо будет перейти на тихий ход. А придорожные ветлы тихо шумят, а хаты белеют, а полевая даль в мареве, и все люди кажутся счастливыми…

Правда, людские несчастья, как нечто совершенно случайное и, собственно, несущественное, нечто не вполне реальное и не до конца понятное, врывались порою и в мою жизнь. Вот так однажды утром отец, умываясь, рассказывал: «Этой ночью дядю Осипа тяжело избили… Приехал доктор, вынул у него две косточки из черепа…» Дядя Осип — самый старший из братьев матери, участник русско-турецкой кампании, здоровенный человечище… Позднее я узнал, что дядю Осипа, до безумия влюбленного в собственную жену — красивую и весьма легкомысленную женщину, избил один из ее любовников, возможно, с целью убить. По крайней мере такие строились догадки.

Но слова старших о таких делах легко пробегали по поверхности детской души, и мир казался, беря его вообще и забывая о детских невзгодах, вещью весьма любопытной и привлекательной.

Отец умер в 1902 году, и зиму после его смерти наша семья прожила в Киеве. Там я, семилетний мальчик, впервые сочинил стишок, начинавшийся словами: «Иванушка-дурачок вспрыгнул коню на бочок…» Кстати сказать, письму и чтению первым учил меня отец, и — диковина у нас в те времена — на украинском языке. Первая книга, которую я прочитал, был «Робинзон» в пересказе Гринченка. Еще один стишок, написанный каракулями в ту зиму, я запомнил до последнего слова. Вот он:

ПРОШАК[15]
Ішов прошак обідраний,
Од всіх людей обижений.
Шкода мені прошака,
Що у нього гірка доля така.
Але я проти бога не іду,
А за старця
Молюсь і ввечері, і вранці[16].

(Как видно из последних строк, «убеждения» у меня по тому времени были довольно умеренные).

С зимы 1902–1903 года и до 1907 или 1908 года я жил почти все время в селе.

Отец мой, а за ним и старшие братья не водили компании с соседними помещиками. Исключение составляла только семья врача Юркевича, который оставил практику и «осел на земле», и два-три окрестных чудака, которые нет-нет да и заезжали к нам в гости. Вообще же я вращался среди своих одногодков — крестьянских ребят, с ними рос, с ними учился понимать жизнь. Вспоминаю сероглазого Андрия, внука большого приятеля отца, Олексы Романенка. Занятный, живой мальчуган с очень буйной фантазией, Андрий с годами стал человеком довольно унылым, промышлял — земли у него был небольшой клочок — сапожничеством и умер пьяный за бутылкой дрянного самогона… А какие у нас были хорошие мечты, как весело катались мы зимой на салазках, как искренне любили друг друга! И Василька помню, моего двоюродного брата, с длинными на удивление ресницами, — он тоже рано умер. И многих еще, и необычайно ранние проявления наивной, а все-таки любви — синеокую Ганю, сестру Андрия, и первые поцелуи с нею; черноволосую Горпину, — я не только ее, но и всю ее родню — двух старших сестер, отца и братьев, игравших на сельских свадьбах на скрипке, трубе и барабане, — считал каким-то совершенно особенным, неповторимым в мире чудом, при одном воспоминании о котором начинало по-особенному биться сердце.

Но самое большое место в этих детских воспоминаниях занимает мой приятель Ясько Ольшевский, сын очень бедного сельского «шляхтича» — чиншевика[17]. Это мы с ним терпеливо зябли на морозе, ловя синичек и снегирей, это мы с ним пропадали целыми днями на пруду, ловили уклеек, пескарей, лещиков, окуньков, это мы с ним бросались, как гончие псы, на звук охотничьего выстрела, с ним ранней весной, проваливаясь по колена в мокрый снег, бегали слушать первых жаворонков. Ясько, старший меня летами, был неистощим в выдумках. Своего рыжего песика Какваса он объявил первоклассным легавым псом, и, взяв этого Какваса на ремешок, мы с самодельными луками ходили на охоту и даже стреляли в куропаток, разумеется, без всякого для этих птиц ущерба. С ним ходили мы по вечерам, когда повзрослели, на село и, уверенные в своей неотразимости, распевали совсем «по-парубочьи»: «Ой, зацвіла черешенька у саду…» Я вел мелодию, Ясько вторил… С этим же Яськом в 1905 году, когда «флюиды» революции тронули человеческие сердца, когда в доме или в клуне у дяди Тодося, завзятого садовода и большого мудреца, собирались люди послушать заезжего агитатора и вообще творились таинственные и удивительные дела, когда ежевечерне на горизонте багровели зарева пожаров, мы провели своеобразную демонстрацию: прошли мимо волостного правления, распевая «Марсельезу». Никто, понятно, не обратил на нас внимания, но как мы сами гордились этим своим поступком!

И опять — бессмысленная смерть… Яська призвали в солдаты, и он умер от случайного выстрела из винтовки: товарищ «играл» заряженным оружием и угодил ему прямо в лоб…

Помню я и сумрачный 1904 год, и весенне-бурный 1905 год (помню, разумеется, сквозь призму детского мироощущения), помню деревенских и заезжих революционеров разных колеров (в этих колерах не только мы, малыши, но и большинство тогдашних людей — обывателей — мало разбирались: «революционер» — и все тут!); помню, что многие из либерально и даже радикально настроенных помещиков и помещичьих сынков своим поведением обнаружили тогда те черты, которые так тонко изобразил Коцюбинский в рассказе «Лошади не виноваты»: то есть революция хорошая вещь, пока не касается нас… Помню я и то, что уже тогда видел, в какой нищете и голоде живут тот же мой друг Ясько и его семья, тот же сероглазый, живой Андрий, его милая сестра Ганя; понимал, что тут что-то неладно; взволнован был необычайно, услыхав, что один из моих приятелей — это было уже позднее — веселый и добродушный рыболов Иван, с которым вместе мы удили на кузнечика серебряную плотву, поссорился с братом из-за земельного надела — и зарубил его топором; видел чуть не каждый праздник, как парни во хмелю кольями проламывают друг другу головы… Словом, и нищету тогдашнего села, и его темноту я видел, я знал, я понимал… Однако это как-то проходило мимо меня, и только много позже воспоминания обо всех этих вещах помогли формированию моего мировоззрения и принятию всем сердцем, не только умом, Великой Октябрьской революции. А тогда — тогда настоящее мое было: вешние фиалки, прорастающие из-под желтой и багряной прошлогодней листвы, напряженная жизнь птицы, рыбы, зверя, таинственное погружение в воду белого поплавка, посвист утиных крыльев, мечты о собственном ружье, песни над вечерней рекой, рассказы стариков об удивительной старине, восхитительные муки детской любви, дружба и ревность (Андрий, например, безусловно ревновал ко мне Яська), книги, которые я читал во множестве и без всякой системы, и собственные стихи, которых писал также много, писал и «рассказы», и «драмы», и даже какие-то «трактаты».

В гимназию меня определили прямо в третий класс. Готовили меня к этому домашние учителя: педантичный до смешного Вадим Павлович, делавший гимнастику «по Мюллеру» и в определенные дни отворявший дверь левой рукой «для гармоничного развития организма», впрочем, весьма умный человек и прекрасный педагог; Микола Трофимович, учивший меня с толком читать книгу и изрекавший семинарским баском изумительные парадоксы.

И вот гимназия…

Гимназия! В воспоминаниях принято бранить старую школу, изображать ее чем-то наподобие бурсы Помяловского или школы, описанной Свидницким в «Люборацких». Я не пойду по этому пути. Пушкин пронес в сердце через всю свою тревожную жизнь память о милых садах лицея, где он «безмятежно расцветал», Короленко самые теплые страницы «Истории моего современника» посвятил своему учителю словесности, — хочу и я, идя по этим хорошим следам, добрым словом помянуть свою школьную скамью.

Гимназия, куда меня после долгих семейных советов определили, была частная.

Тепло становится на сердце, когда вспоминаю я первую мою учительницу русского языка — Надежду Петровну Новоборскую. Немного старомодная, типичная русская интеллигентка начала столетия, она, несомненно, привила многим из нас любовь к слову, к литературе. Здесь хочу я назвать своего школьного товарища, ныне известного литературоведа Михаила Павловича Алексеева. Он, мне думается, не будет возражать, если я скажу, что так называемую нашими дедами «священную искру» любви к книге первою забросила в наши сердца именно Новоборская. Гениальную новеллу Мериме «Матео Фальконе», которую она прочитала нам, — понятно, сверх школьной программы, — я и поныне помню почти дословно.

Географию нам преподавал в младших классах Елисей Киприанович Трегубов, любитель, так сказать, «анекдотической» развлекательной географии. Однако многому и полезному научились мы у этого незаурядного человека.

Позднее я узнал, что Трегубов был деятельным участником киевской «громады», находился в хороших отношениях с Иваном Франком, вел с ним переписку.

Латинист Станислав Болеславович Трабша сыграл большую роль в формировании моих эстетических взглядов, привив глубокую, всю жизнь, любовь к античному миру и искусству. Кажется, в седьмом или восьмом классе я читал у него на уроках доклады о религии древнего Рима и о мотиве Леноры в античной поэзии (по Ф. Ф. Зелинскому). Такие доклады в «классической» гимназии той поры были делом, не очень часто встречавшимся.

Глубокий след в моей душе оставил словесник наш, Дмитрий Николаевич Ревуцкий, брат прославленного композитора, автор в позднейшие времена ценной книги (на украинском языке) о выразительном чтении, а также монографии об украинских думах и песнях.

Ревуцкий читал нам много хороших стихов и прозы, устраивал чтения «в лицах», — так у нас был прочитан им самим и двумя моими товарищами «Скупой рыцарь» Пушкина. Но наибольшее впечатление производил Ревуцкий, когда собирал нас вокруг рояля и пел украинские и русские народные песни, былины и думы. Это каждый раз превращалось в настоящий праздник — не только для меня, воспринявшего от отца и братьев увлечение народной песней, но и для самых разных по своему характеру моих коллег. Ревуцкий преподавал у нас только один год — в пятом классе…

Во взглядах моих и гимназических моих товарищей была, говоря словами украинского поэта В. Самийленка, «престрашнейшая мешанина». Я, например, считал себя убежденным демократом и будущим революционером, а вместе с тем был большим поклонником не только Достоевского, но даже Мережковского. Однако уже тогда я глубоко, на всю жизнь полюбил Шевченка, Пушкина, Мицкевича — трех моих самых дорогих учителей, а с любовью к народному творчеству я, кажется, и родился. Эта любовь углубилась под влиянием старших братьев — Ивана, очень одаренного музыкально, и Богдана, прекрасного исполнителя украинских песен. Сильнее же всего укрепила в моей душе эту любовь к музыке и песне жизнь в семье Н. В. Лысенка в первые годы учения в гимназии. Сам Лысенко, безупречный рыцарь украинской песни, прекрасный композитор и пианист, остался в моей памяти как очаровательнейший человек.

Позднее жил я на квартире у А. А. Русова, профессора статистики, этнографа и фольклориста, который, между прочим, вместе с Лысенком записывал думы и песни от прославленного кобзаря Остапа Вересая.

У Русова я видел единственный раз в жизни В. Г. Короленка. Короленко весьма картинно и взволнованно рассказывал о свежей тогда в памяти сорочинской трагедии — ужасной расправе статского советника Филонова с Сорочинскими крестьянами Полтавской губернии. Гневное письмо Короленка к Филонову прогремело тогда по всей России, но пулю террориста, убившего Филонова, напрасно связывали с этим письмом: террорист не мог прочитать его (по времени), и автор «Слепого музыканта» все время подчеркивал это. Короленко удивил меня своей высокой простотой и скромностью…

К гимназическим временам относится мое увлечение театром и музыкой, оставшееся на всю жизнь. Я часто, иногда вместе с семьей Лысенка, бывал на симфонических и камерных концертах. В так называемом Купеческом собрании (теперь там находится Украинская государственная филармония) я слышал таких пианистов-композиторов, как Скрябин и Рахманинов. Скрябин как исполнитель не произвел на меня слишком большого впечатления, хотя некоторые, особенно ранние его вещи, с отчетливым влиянием Шопена, взволновали меня сильно. А Рахманинов — тот просто чаровал всех своим полновластным господством над инструментом, своим глубоким, певучим тоном, исключительной выразительностью игры… Держался он на эстраде со спокойным достоинством, без каких-либо внешних, «артистических» эффектов.

Бывал я в русском театре «Соловцов», где незабываемую память по себе оставил актер необычайной тонкости и разносторонности — Степан Кузнецов. Хорошо помню и Неделина в роли Фамусова. Но чаще посещал я украинский театр, с энтузиазмом встречая каждый выход Заньковецкой (тогда уже ослабевшей физически), Садовского, Саксаганского, Федора Левицкого, Марьяненка, Линицкой.

Что касается Саксаганского, то я и поныне считаю его одним из крупнейших артистов нашей эпохи. «Мария, солнце, Саксаганский» — такая строка из одной моей потерянной поэмы вспоминается мне как формула человеческого счастья: любовь, жизнь, искусство.

Знакомство мое с чудесными театрами Москвы — Художественным и Малым — относится уже к более поздним, послеоктябрьским годам. Оно дало мне очень много.

В литературе я некоторое время увлекался французскими и русскими символистами, что, кажется, в значительной мере было данью моде. Впрочем, Александр Блок, трагическим усилием воли вырвавшийся из символистского круга, и до сих пор остается в списке моих любимых поэтов.

Увлечение символизмом, а позднее и «парнасцами», составляет в моей жизни давно пройденный этап, о котором я, кажется, могу теперь говорить уже вполне объективно, как о «безумстве юных лет». Думаю, однако, что ни Верлена, ни Эредиа не следует вычеркивать из памяти человечества.

Велика моя любовь к природе, рыбной ловле и охоте. Ежегодно приезжая на летние каникулы в Романовку, я целыми днями пропадал на тихой, пахучей, поросшей зеленью Унаве, где удил плотву, линей, окуней, щук, а там и карпов… Приедешь, бывало, весной, возьмешь лодку, выплывешь с братом — в погожее, росистое утро — на тихое зеркало весенней воды и самозабвенно ловишь на стрекоз серебристую плотву, красноперок… Когда нападешь на хорошую стайку красноперок, тогда белый гусиный поплавок поминутно плавно, наискосок погружается в воду, — подсекаешь, удилище изгибается дугой, прозрачная волосяная леса даже звенит… И потом, когда вечером ложишься, сладко утомленный, спать, — перед закрытыми глазами все еще маячит белый поплавок, серебристо-синяя вода, гнется удилище, блестит на солнце тугая леска…

Лет пятнадцати я начал бродить с ружьем вдоль нашего пруда, по болотам, лугам, лесам и полям. Стрелок из меня всю жизнь был прескверный, но какие хорошие страницы вписала в мою жизнь охота! Ко мне частенько приезжали погостить мои школьные товарищи, и с каким же увлечением мы охотились! Безумно волновал серебряный свист утиной стаи, внезапный взлет вальдшнепа из желто-багряных кустов, заяц, выскочивший вдруг чуть не из-под самых наших ног и серым мячом покатившийся по полю…

Во время охотничьих и рыболовных странствий я очень подружился с двумя крестьянами — Денисом Каленюком, кумом и другом моих старших братьев, и Родионом Очкуром. Денис Каленюк был поистине прирожденный поэт (влюбленный, между прочим, в запахи, — целыми часами он мог недвижно сидеть в лодке и нюхать, как пахнут водяные травы), певун, чья песня так чудесно прорезала утреннюю или вечернюю тишину Унавы, настоящий рыболов-артист, охотник, сельский донжуан и очень милый, великодушный и благородный человек. Малограмотный, он, однако, охотно читал и особенно любил приключенческие романы Жаколио, — даже одну яму в лесу, где весною буйно цвели фиалки, называл вместе с моими братьями «разбойничьей пещерой». Много занятного рассказывал он мне о повадках рыб, о нравах птиц, — наблюдательность у него была изумительная!

Родион Очкур, сельский сапожник, самоучка-скрипач, чудесный жнец, любитель рюмочки и веселого за нею разговора, он больше всего любил, однако, удочку и ружье, и именно на этом мы сблизились с ним. Несколько лет он пробыл в Сибири, переселившись туда как один из беднейших крестьян Романовки, но вернулся в свою убогую хату, сбежав, как сам говорил, от «мошкары» — от мошек и комаров, которые и в самом деле являются настоящим бичом тамошних людей и скотины… Правда, по Романовке ходили толки, будто кто-то перехватил письмо Родиона Васильевича из Сибири к одной довольно привлекательной и очень легкомысленной романовской молодице, в котором он в нежно-неуклюжих выражениях писал о своей любви к ней, — высказывалось предположение, будто именно тоска по этой молодице и потянула беднягу обратно в свое село…

Интересный был человек Родион Васильевич, неутомимый рассказчик и неисправимый фантаст Как затейливо и задорно играл он на свадьбах на своей немудрящей скрипочке!

Собственно, эти два человека — Родион Очкур и Денис Каленюк — научили меня больше, чем кто-либо другой, любить необычайную талантливость нашего прекрасного народа.

Будучи в четвертом классе, я начал печатать свои стихи, а в 1910 году вышла в свет первая моя книжечка — «На белых островах». С этой поры я начал считать себя настоящим литератором…

Я писал раньше, что ни 1905 год, когда я, правда, был еще ребенком, ни годы реакции, ни постоянное пребывание среди сельской бедноты, ни книги, ни приятели не помогли мне выработать твердое социально-политическое мировоззрение. Еще более странно, что не сделали этого и мрачные годы империалистической войны, на которые выпадает мое студенчество и о которых, как вообще о позднейшей моей жизни, когда-нибудь я расскажу прозой, а в основном рассказал уже с доступной человеку искренностью книгами своих стихов. Я, правда, не только твердо осознал уже в те времена, но и остро, сердцем почувствовал социальную несправедливость тогдашнего строя, но не видел и не умел найти выход из такого положения.

А дальше — и занятия в Киевском университете (сначала на медицинском, потом на историко-филологическом факультете), и февраль 1917 года, и обманчивое марево «бескровной революции», и неясные порывы, надежды и мечты, и великий, суровый Октябрь, и учительство в сельской, а потом в городской школе, и литературная работа со взлетами и падениями, и писательские споры… А над всем этим — умная и строгая школа жизни и голоса великих учителей — народа, партии, Ленина… Эта школа, эти голоса сделали меня тем, кем я являюсь теперь: литератором, который считает себя прежде всего слугой народа, человеком, который в дни великой священной борьбы с гитлеровскими зверями вступил в ряды Коммунистической партии, дав твердый обет — оправдать своей работой звание коммуниста.

С 1919 по 1929 год — не оставляя литературы — я учительствовал: сначала в разных селах, потом в Киеве. Учитель из меня получился не очень, так сказать, удачливый, но некоторые моменты моего учительства я вспоминаю с удовольствием, особенно чтение перед затихшей аудиторией произведений Шевченка, Квитки, Коцюбинского, Васильченка, Тычины. (Я преподавал украинский язык и литературу.) Некоторое время я читал лекции на рабочем факультете Киевского университета и в Украинском институте лингвистического образования (УИЛО), где моими предметами были украинская стилистика и практика перевода. (Институт этот просуществовал недолго.) Основным же делом своей жизни считаю литературу — поэзию, оригинальную и переводную, значение которой для укрепления дружбы между народами, для разработки и обогащения языка представляется мне очевидным.

В дни Великой Отечественной войны меня с женой и младшим сыном (старший был в армии) эвакуировали в Уфу, где я стал работать как научный сотрудник в Академии наук УССР, также находившейся тогда в Уфе. Вместе с Академией, действительным членом которой меня избрали, в 1943 году переехал в Москву, сочетая с литературным и — очень скромным — научным трудом участие в руководстве Союзом писателей Украины. В Уфе подружился я с башкирскими писателями — Сайфи Кудашем, Баязитом Бикбаем, в Москве углубил дружеские отношения с русскими и белорусскими писателями, среди которых хочется в первую очередь назвать Александра Фадеева, Николая Тихонова, Павла Антокольского, Константина Паустовского, Бориса Лавренева, Леонида Соболева, Леонида Леонова, Валентина Катаева, Михаила Светлова, а также ленинградцев Александра Прокофьева, Николая Брауна, Марию Комиссарову, белорусов Якуба Коласа, Янку Купалу, Михася Лынькова, Петруся Бровку, Петра Глебку. Трагическая смерть Купалы больно отозвалась не только в моем сердце… По-братски встречались мы и с Симоном Чиковани, Самедом Вургуном, Наири Зарьяном, Гегамом Саряном. Никогда не забуду, как у меня в гостинице был великий артист Качалов, который всю ночь с особенным вдохновением читал нам и Пушкина, и Маяковского, и Блока, и Горького (из «На дне»)… Не без гордости признаюсь, что читал он, в русском переводе Бориса Турганова, и мое «Слово о Матери-родине», которое несколько раз исполнял также по радио. Качалов навсегда запомнился мне своей простотой и сердечностью. Это были минуты подлинно высокого вдохновения…

Навеки остались в памяти два больших антифашистских радиомитинга в Саратове, где речи транслировались для тайных радио-установок на оккупированной территории Украины, для наших героических партизан. Особенно незабываемое впечатление произвел на меня, да и не только на меня, выступавший на одном из этих митингов А. П. Довженко.

После победного завершения войны мы — писатели, научные работники, композиторы, художники, артисты — одни с поля боя, где доказали свою преданность Советской родине, другие из городов, куда были эвакуированы правительством и где работали в меру своих сил во имя победы, вернулись на Украину. Киев встретил нас пожарищами и руинами, но мы увидели вскоре, какие творческие силы, какой благородный патриотизм, какая жажда умной и красивой жизни таятся в сердце советского народа, который с таким же героизмом, с каким дрался против фашистского нашествия, взялся восстанавливать свои города и села, свое благосостояние, свою культуру. Результаты этого героического труда все мы наглядно видим.

Несколько раз после войны мне привелось побывать в странах народной демократии — в Польше, Чехословакии, Болгарии, — и это не только дало много незабываемых впечатлений, но и укрепило любовь к свободолюбивым зарубежным народам, к их литературе, к их искусству.

Из поездок в Польшу особенно мне запомнились посещения ее в 1956 году, когда я участвовал вместе с русскими, белорусскими, литовскими друзьями в мицкевичевской юбилейной сессии Польской Академии наук, а позже, осенью того же года, — в декаде украинской культуры, явившейся завершением традиционного месячника польско-советской дружбы. Сколько радостных, поистине братских встреч, сколько волнующих впечатлений! Выросшая на военном пепелище Варшава с ее глубоко своеобразной красотой, с целыми кварталами, реставрированными точно в том виде, в каком были они еще в средние века, с ее кипучей молодой жизнью… Древний Краков с его величественно-сумрачным замком Вавелем, который так чудесно отразился в творчестве замечательного поэта и художника Станислава Выспянского, с кипучей промышленностью, возникшей только в условиях новой, демократической Польши… Желязова Воля — деревня, где родился великий Шопен и где мы слушали, сидя в поэтическом саду у открытых окон дома-музея, вдохновенную его музыку в исполнении одного из лучших польских пианистов… Соляные копи под Краковым, у входа в которые безвестный художник-рабочий трогательно-наивно изобразил Ленина, беседующего с польскими горцами-пастухами… Ленинский домик в селе Пороняно, у подножия Татр, — домик, на фронтоне которого свободные граждане свободной Польши начертали: «Дело Ленина бессмертно»… Трудолюбивые польские крестьяне и крестьянки… Пленительные песни и пляски братского народа… Высокие традиции Мицкевича и Словацкого, Шопена и Монюшко — и горячие споры о путях литературы и искусства.

Побывал я и в Австрии — в составе парламентской делегации Верховного Совета СССР — и убедился еще раз в том, во что верю всю жизнь: нет на свете дурных народов, невозможна вражда между народами…

Поездка во Францию — в Париж, в солнечный Прованс — составляет тему книги, над которой я ныне работаю. Посетить Францию я мечтал с самых юных лет, и должен сказать с радостью, что поездка эта меня не разочаровала. Страна великих традиций, страна героического народа, свободолюбивый дух которого не сломили и не могли сломить никакие вражеские силы и никакие «свои» предатели, страна — я не сомневаюсь в этом — огромного будущего! Низко кланяюсь величавым зданиям и мощным платанам Парижа, священным памятникам героев Сопротивления, труженикам провансальских виноградников и маслиновых садов, воспетому народом Авиньонскому мосту и шумной пристани Марселя, над которой реют шелковистые чайки, рабочим французских заводов и фабрик, передовым людям искусства и писателям Франции, среди них другу многонациональной советской литературы Луи Арагону и его милой супруге Эльзе Триоле…

Недавно побывал я вновь и в Болгарии, на торжествах, посвященных памяти исторических битв на Шипке, под Плевной и в других местах, — битв, которые увенчались освобождением болгарского народа от ига султанской Турции. Это были поистине дни дружбы и братства. Гостить в Болгарии и не полюбить ее сердечный, неутомимый, ярко талантливый народ — невозможно.

Много дала мне поездка в город старой и своеобразнейшей славянской культуры — Дубровник, куда мы, участники региональной конференции Юнеско, проехали на автомашине из столицы Югославии Белграда по крутой и извилистой дороге через дико-живописную Черногорию. Мне чудится, что я доселе слышу плеск очаровательнейшего из виденных мною морей — Адриатического…

Работая в Академии наук Украины директором Института искусствоведения, фольклора и этнографии, отдавая много времени литературной — поэтической, переводческой, а отчасти и публицистической и критической — работе, я каждое лето отправляюсь с друзьями путешествовать на автомобиле. Объехал большую часть Правобережной и Левобережной Украины, Крым, побывал в западноукраинских землях, в красочном Закарпатье. Путешествовал по РСФСР. Повидал Белоруссию, Литву, Латвию, Эстонию, Грузию, Армению, Азербайджан… Не было еще поездки, которая не отразилась бы в той или иной мере в моих стихотворных строках, а самое главное — которая не углубила бы мое безграничное уважение и любовь к трудовому советскому народу, к его животворному труду, к его неумирающей песне. Славен будь во веки веков великий, многонациональный советский народ, выстоявший, как лев, против всех гроз и ураганов, построивший на своей земле социализм и твердой поступью идущий к светлым берегам коммунизма!

После XX съезда Коммунистической партии Советского Союза и мудрых его решений чудотворно изменяется лицо советской деревни, советского народа. Я видел это во многих местах, видел и в родной своей Романовке. Радостный труд дает радостные плоды. Растет благосостояние народа, новым цветом цветет его культура.

Пишу эти строки весной, в дни, когда я видел уже первую ласточку, слышал курлыканье высоко летящих журавлей, томное кукованье кукушки и однообразно приятный голос удода в лесу, который не сегодня-завтра оденется (весна в этом году запоздала) свежей благоуханной зеленью… И снова манит меня даль, снова вспоминаются слова старой чумацкой песни:

А вже тому чумакові
Мандрівочка пахне…

«Мандрівочка пахне» — «дороженька пахнет»… Как это трогательно и хорошо сказано!

1958

* * *

Я перечитал эти страницы, написанные в 1958 году, и мне показалось, что к ним мало что можно добавить. Очень уж это мудреная вещь — собственное жизнеописание! Того и гляди впадешь или в ложную скромность или в кокетливое самолюбование. К тому же все существенное, что было у меня в жизни, я в меру сил постарался отразить в своих стихах. Вряд ли что-нибудь достойное внимания читателей я смог бы еще сказать, например, о том, что мною описано в цикле «Рио-де-Жанейро», — о поездке летом 1958 года в Бразилию. Цикл этот помещен в моей книге «Далекие небосклоны». Название кажется мне удачным. Меня всегда влекли и влекут к себе далекие горизонты — и в прямом смысле слова, и в переносном… И вместе с тем я с каждым годом, с каждым днем все больше ощущаю кровную, неразрывную связь с родной землей, которая меня вскормила и воспитала. Любовь к дальним небосклонам сочетается с любовью к цветущим вишневым и яблоневым садам, ветлам и березам, дубам и кленам, шум которых был для меня первой колыбельной песнью. И любовь эта неотделима от любви к людям, к их песне, к их прекрасному труду…

В нынешнем году вся Украина, весь Советский Союз, все передовое человечество отмечают сотую годовщину со дня смерти Тараса Шевченка. Я счастлив, что вместе со своими товарищами — писателями, художниками, композиторами, артистами, научными работниками Советской Украины — принимаю посильное участие в торжествах, посвященных памяти нашего общего учителя. Для того чтобы открывать в литературе новые небосклоны, надо твердо и уверенно стоять на родной почве, надо взять на вооружение все созданное в веках гениями человечества, гением народа. И тогда прекрасное будущее мира откроется нашему взору во всем своем величии.

М. Рыльский

26 апреля 1961 г.

СТИХОТВОРЕНИЯ

1910–1932

1. «Чуть розовый вечер на землю слетит…» © Перевод Б. Турганов

Чуть розовый вечер на землю слетит,
            Я в рощу иду, одинок, —
Взглянуть, как закат хоть на миг озарит
            Мой край, что в тоске изнемог.
Прекрасную сказку нашепчет мне лес —
            Ту сказку туманы сплели, —
Под звезды, в страну небывалых чудес
            Мечтой устремлюсь от земли.
Взмахнув над землею лазурным крылом,
            Забуду, что здесь перенес,
И вновь не останется в сердце моем
            Ни мук, ни страданий, ни слез…
<1910>

2. «Я хмурый день люблю, когда лучей сиянье…» © Перевод Н. Ушаков

Я хмурый день люблю, когда лучей сиянье
Чуть пробивается с туманной высоты
И тихое дарит свое очарованье.
Я частый дождь люблю, когда он шумно льется:
Едва он отшумит — и расцветут цветы,
И увлажненный лес, весь в каплях, рассмеется.
<1910>

3. ЖУРАВЛИНАЯ ПЕСНЯ © Перевод В. Рождественский

Мы стаею летим в синеющем просторе,
Над зеленью степей летим мы из-за моря,
И песню звонкую поем мы над полями,
Все солнца чистого пронизаны лучами.
Родимые поля уже в цветах душистых,
Сама весна летит за нами в далях чистых
И с поцелуем шлет приветы молодые
Вам, степи, для души давно родные!..
<1910>

4. ПЕСНЯ («Вейся, жаворонок, вейся…» © Перевод А. Прокофьев

Н. В. Лысенко

Вейся, жаворонок, вейся
            Над сторонкой,
Утешай людское горе
            Песней звонкой.
В небе чистом и прозрачном
            Солнце блещет,
Словно в море, в желтом жите
            Волны плещут.
Посмотри: жнецы склонились,
            Притомились,
На работе этой тяжкой
            Не ленились.
Пой для них! Ведь песня эта
            Горе снимет…
Вейся, жаворонок, вейся
            Всё над ними!..
<1910>

5. ПУТЬ © Перевод В. Шефнер

Путь без краю лежит… Всё сгущается мгла…
            Путь, камнями мощенный, кремнистый.
Жизнь меня этим трудным путем повела, —
            А дойду ль до конца его, честный
                                                                     и чистый?
Может быть, ослабев, я на землю паду
            И неправдой и ложью укроюсь,
Может быть, я победно до цели дойду
            И от счастья слезами омоюсь?
Если я упаду и взмолюсь — помоги! —
            Кто в пути мне придет на подмогу?
А начнут надо мной издеваться враги —
            Кто ответит им властно и строго?
А быть может, я сам одиноко пойду,
            Разуверясь во всем, зарыдаю,
Или, может, друзей я в дороге найду
            И свою в них надежду узнаю?!
<1910>

6. «Братья, в струны золотые…» © Перевод В. Шефнер

Братья, в струны золотые
            Ударяйте,
Вновь надежды молодые
            Разжигайте!
Коль ударим в струны снова —
            Песня грянет.
Пусть лихое вражье слово
            Нас не ранит!
Пусть над нами враг глумится —
            Он не страшен,
Он замолкнет, покорится
            Песне нашей!
Смело в струны золотые
            Ударяйте,
Вновь надежды молодые
            Разжигайте!
<1910>

7. «В полях на гречу пали росы…» © Перевод М. Комиссарова

В полях на гречу пали росы,
Умолк веселый звон пчелы.
Легло над полем стоголосым
Безмолвье золотистой мглы.
Дорога вьется меж полями…
Ты не придешь, не прилетишь,—
И только в сердце вечерами
Далекой песней прозвенишь.
Между 1911 и 1917

8. «Как Одиссей, измученный блужданьем…» © Перевод И. Поступальский

Как Одиссей, измученный блужданьем
По морю синему, я — жизнью утомлен —
Прилег в тени под осокорем старым,
Зарылся в листья и забыл про всё.
Обрывки дум — иль тени их — мелькают
В дремоте мирной. Чуть дрожит листва,
Упал на ствол веселый отблеск солнца,
И муравей всползает по нему.
И я засну под беззаботный шелест
В надежде, что, гоняясь за мячом,
Меня разбудит нежно Навсикая,
Дочь стройная феакского царя.
Между 1911 и 1917

9. «Яблоки поспели, красные поспели!..» © Перевод М. Комиссарова

Яблоки поспели, красные поспели!
Мы идем с тобою тропкою в саду.
Ты меня, голубка, проводи до поля, —
Я уйду и, может, больше не приду.
Под лучами солнца и любовь созрела,
Но отцвесть под осень суждено и ей.
А теперь вот в сердце что-то встрепенулось,
Словно крылья птичьи в золоте ветвей.
И поля желтеют, и синеет небо,
Тянется на солнце паутины нить…
Поцелуй в последний, обними в последний, —
Тот расстаться может, кто умел любить.
Между 1911 и 1917

10. «Уж просо скошено, и в поле тихо стало…» © Перевод В. Рождественский

Уж просо скошено, и в поле тихо стало.
Дни холодны, повиты синевою.
Уж не вернуть того, что миновало:
Оно прошло — и кажется мечтою!
А сколько, сколько было грез весною,
Что золотистым пенились потоком
И растеклись! И я один с тобою,
Лазурь небес, раскрытая широ́ко…
Между 1911 и 1917

11. «Есть женское имя, как нежно оно…» © Перевод А. Дейч

Есть женское имя, как нежно оно,
Печаль в нем, любовь и надежды какие,
Весенним дыханьем напоено:
            Мария.
Как запах фиалки осенней порой,
Как девичья песня сквозь сны снеговые,
Звездою сияет над темной землей
            Мария.
И пусть я святое в себе погашу,
И пусть не увижу, сражаясь, зари я, —
Последнее слово, что я напишу:
            Мария.
Между 1911 и 1917

12. «Дождь на дворе, и ветер не смолкает…» © Перевод Н. Ушаков

Дождь на дворе, и ветер не смолкает, —
Пусть отдохнет двустволка на стене!
Кто под дождем бродить в полях желает?
Нет, лучше здесь, в домашней тишине.
Здесь огонек в печурке не пылает,
Чуть тлеет, но в сердечной глубине
Веселые картины пробуждает,
Напоминает о забытом дне.
Здесь фортепьяно, и еще теплее
Мне от него. Прикосновенья рук
Оно всё ждет, чтоб пробудился звук.
Здесь встретился я с музою моею
И, в руки лиру взяв и светлый лук,
Плыву, как тень, по морю снов за нею.
Между 1911 и 1918

13. «Мы встречались с тобой только раз…» © Перевод Б. Турганов

Мы встречались с тобой только раз.
Ты прошла, ты исчезла из глаз,
И закрыли твой образ снега,
Замела, закружила пурга.
А быть может, снежинка и ты,
Принесенная к нам с высоты,
Чтоб сердца нам сковать навсегда,
А самой улететь без следа?
Помнишь тени домов на углу,
Уходивших в глубокую мглу?
Помнишь, как ты исчезла из глаз?
…Мы встречались с тобой только раз.
Между 1911 и 1918

14. «Пахну́ло голосом прекрасным…» © Перевод А. Прокофьев

Богдану Рыльскому

Пахну́ло голосом прекрасным,
Как будто в дом внесли сирень,
Что расцвела в надежде ясной
На летний синеокий день.
Ночь, месяц, вербы шелестенье,
Объятья рук и счастье мук,
И в несказанном упоенье
Призывный соловьиный звук.
Над плесом тихо дремлют травы,
Кувшинки в отблеске лучей, —
И голос милый и лукавый
Полувлюбившихся детей.
Между 1911 и 1918

15. КРАСНОЕ ВИНО © Перевод Н. Ушаков

Сверкает граб прозрачно-желтый
В сиянье ясно-золотом…
Приятель, счастья не нашел ты,
Но для чего тужить о нем!
Стакан прозрачнее кристалла,
И красное пьянит вино…
Шуршать листва не перестала:
«Всему забвенье суждено.
Что жизнью подлинной казалось —
Пустая тень, напрасный дым;
И то, что лишь во сне являлось,
До скуки стало нам родным.
Пускай же к озеру покоя
Твоя судьба тебя влечет;
Всё, что осталось за тобою, —
Лишь след весла на лоне вод.
Проходят дни, проходит лето
О чем тужить? Ведь всё равно
Стакан вином налит, и это —
Хмельное красное вино!»
Между 1911 и 1918

16. «Когда убьют всё лучшее заботы…» © Перевод Д. Бродский

Когда убьют всё лучшее заботы
Житейские, и не найти следов
Прошедшего, и больше нет охоты
Идти ни из-под крова, ни под кров,
Тогда, искусство, мой оплот — одно ты:
В живой красе новооткрытых слов,
В звучанье музыки, земные ноты
Преображающей в небесный зов,
И в малой, взор ласкающей картине,
Безмерно большей, чем бескрайний свет!
Тебе, искусство, и твоей святыне
Благоговейный шлю поклон-привет.
Нетленно изначала и поныне
Лишь ты одно — между цветами цвет!
Между 1911 и 1918

17. «Уж помидоры покраснели…» © Перевод Н. Ушаков

Уж помидоры покраснели
И осень бродит по лугам.
О чем же плакать в самом деле?
Сердца не изменяют нам!
Цветы, и небо голубое,
И взгляд твой, ясный и родной…
Всё видел я перед собою,
Но позабыл — в стране какой.
Ну что же, осень догорает,
Но светлый миг — навеки наш:
Баштан как бы в парче сияет,
Безверхий — будто спит шалаш.
Плодов на ветках много-много,
И не грусти, дитя мое, —
Не так уже страшна дорога
В небытие, в небытие.
Между 1911 и 1918

18. «Беззвучно падал снег; туманно…» © Перевод Е. Нежинцев

Беззвучно падал снег; туманно
Огни маячили в окне;
И дальний звон стоял так странно
В невозмутимой тишине.
Мы шли с тобою, мы молчали
В мерцанье мутно-голубом;
Снежинки реяли, играли
Над чистым, над спокойным лбом.
И люди в сумраке редели,
Мелькали, гасли, как во сне, —
И мы брели, не зная цели,
В вечерней снежной тишине.
Между 1911 и 1918

19. «Весною мы ездили в поле…» © Перевод Е. Нежинцев

Ивану Рыльскому

Весною мы ездили в поле
На старой телеге вдвоем,
Хлеба подымались на воле,
Леса зеленели кругом.
Над светлой весенней водою
Росло щебетанье щеглов…
Мы счастливы были с тобою
И ехали молча, без слов.
На пашнях кипела работа,
Волы за волами брели, —
А к вечеру тени дремоты
Легли на просторах земли.
Мы вместе домой возвращались, —
Вставали туманы вдали, —
И сердцем усталым сливались
С живою душою земли.
Между 1911 и 1918

20. «Поле чернеет. Проходят тучи…» © Перевод М. Комиссарова

Поле чернеет. Проходят тучи,
В высоком небе идут чередою.
Первый подснежник, в долине цветущий…
О, как тепло нам, земля, с тобою!
Дали всё глубже. Речка синеет.
Речка синеет, вздыхает, смеется…
Кто это в душу надеждами веет?
Сколько их… — сердце вот-вот разорвется!
Между 1911 и 1918

21. «Цветет сирень, сады белеют…» © Перевод М. Комиссарова

Цветет сирень, сады белеют,
Роняя тихо лепестки,
И надо мною снова веет
Далекий взмах твоей руки.
А ветер теплый и кудрявый
Сквозь дымку легкую звенит,
И на земле колышет травы,
И, затихая, вновь шумит.
Или подхватит с новой силой
Напев протяжный журавлей,
Как будто вновь заговорила
Со мною сказка давних дней.
Между 1911 и 1918

22. «Молюсь и верю. Набегая…» © Перевод А. Бондаревский

Молюсь и верю. Набегая,
Кружится ветер и поет,
И голубей пугливых стая
Прочерчивает небосвод.
И ты светла, и день лучистей,
И сердце бьется, как в огне,
И образ радостный и чистый
Яснеет в синей глубине.
Клянусь тебе, мой мир привольный,
Клянусь — и это не слова, —
Что буду жить я, жизни полный,
Пока душа во мне жива!
Идем! Ликуют воды звонко,
И ветер веет и поет,
И голуби легко и тонко
Прочерчивают небосвод!
Между 1911 и 1918

23. «Сияет лето у порога…» © Перевод М. Комиссарова

Сияет лето у порога
И дышит полымем на всё,
И грома гордого тревогу
Томленье знойное несет.
Умоется грозою лето
И засмеется, как дитя,
Весны ж цветенье полным цветом
Увижу ль вновь — не знаю я.
Весенним сбыться ли надеждам?
Или обманет лето их?
В степи развеет ли безбрежной,
Как пух на вербах золотых?
Между 1911 и 1918

24. «В дремоте старый дом. Пылающее лето…» © Перевод Е. Нежинцев

В дремоте старый дом. Пылающее лето
Вокруг, как озеро в лазурных берегах.
Под стенкой у крыльца разлегся пес угрюмый
И ухом отгоняет неотвязных мух.
А мухи всё жужжат, и вьются, и чернеют…
И мнится, будто время не идет,
Навеки замерло. И навсегда на землю
Неслышно снизошел зеленый летний день.
И навсегда в дрожащей дымке неба
Застынет ястреб, да в тени ветвей
Кудахтать сонно будут куры. Вечность
Пришла, простерла руку надо мной.
Между 1911 и 1918

25. «Дождь отшумел. О, сколько света!..» © Перевод М. Комиссарова

Дождь отшумел. О, сколько света!
Придешь ли ты? Иль прилетишь?
Иль светлым веяньем привета,
Как дождь внезапный, прошумишь?
Или оставишь в сердце тесном
Всё то, что день погожий пел?
Как дружен птиц полет чудесный!
                Дождь отшумел.
Между 1911 и 1918

26. «Не Беатриче образ ясноокий…» © Перевод Л. Вышеславский

Не Беатриче образ ясноокий
И не вакханки темный пьяный взор
Навек запали в душу мне глубоко
И кличут вдаль, в сияющий простор.
Нет! Личико в простом платочке белом,
И руки тонкие, и золото очей,
И голос полудетский и несмелый
Мелькнули тенью в юности моей.
…И трепет ночи — первой и последней,
И слово то, что всех мудрее книг,
В ночном саду под липою столетней
Я первый раз услышал и постиг.
Между 1911 и 1918

27. «Мне приснилось: я мельник, на мельнице я…» © Перевод А. Прокофьев

Мне приснилось: я мельник, на мельнице я…
       К ночи там затихают колеса.
Я не сплю. Только утка порой прозвенит
       Да летучая мышь закружится.
А на мельнице той что-то крысы грызут,
       Под колесами падают капли…
Щука где-то всплеснулась, и вздрогнул камыш,
       Успокоиться долго не может.
Где-то в поле далёко подвода гремит.
       Кто, куда и зачем это едет?
Тихо падает звездочка, белой дугой
       Оставляет свой след в темном небе.
И летит вся земля, как подвода в полях, —
       К цели мчится в просторах безмерных, —
И летят города, и плотина летит,
       И колеса, и утки, и люди.
Между 1911 и 1918

28. «Ты помнишь ли? Мы ехали с охоты…» © Перевод Т. Стрешнева

Ты помнишь ли? Мы ехали с охоты.
Телега тарахтела всё сильней;
Туман осенний расстилал полотна,
Вдали мелькали проблески огней.
А серый дождь из бесконечной тучи
Шумел над нами, по плащам стекал,
Бил в наши лица холодом колючим
И в камышах то плакал, то шептал.
Но вот, услышав смех и говор милый,
Мы въехали в неспавшее село —
И счастье сразу душу осветило,
По жилкам и по косточкам прошло.
Между 1911 и 1918

29. «Когда в груди моей тревога…» © Перевод А. Прокофьев

Когда в груди моей тревога
То потухает, то горит;
Когда потеряна дорога,
А на устах любовь дрожит;
Когда душа моя трепещет,
Как белый парус на челне, —
Тогда не жду я песен вещих
И не идут они ко мне.
А в тихий час, когда покоя
Поток нахлынет, — счастлив я:
Тогда, тогда я вновь с тобою,
Я вновь с тобой, тетрадь моя!
Между 1911 и 1918

30. ДЖЕММА © Перевод В. Инбер

Тургенев, «Вешние воды»

Июльский день. Гудят шмели и пчелы,
Вся в золоте — акация жужжит.
Уснула мать. Легчайшим ореолом
На белом лбу спокойствие лежит.
За окнами на улице дремотной
Поет шарманка на старинный лад, —
А Джемма улыбается и смотрит
На то, как Санин продает оршад.
Улыбки. Шепот. Ощущенье счастья,
Любовь, которая уже близка.
И солнца луч, как светлый соучастник,
Касается цветов и потолка.
Между 1911 и 1918

31. «Белые щенята на соломе…» © Перевод Н. Ушаков

Моей Романовке

Белые щенята на соломе,
Солнце греет мордочки щенят;
Цапля в синем небе, а на доме
Тени веток бродят и дрожат.
Слышно — в комнатах звенит посуда,
Песенка доносится с полей…
И как будто гостя ждешь оттуда —
Из страны, которой нет милей.
Скатерть мы расстелем под кустами,
Светлое откупорим вино, —
И, внимая шорохам над нами,
Вспомним всё, что было так давно…
Между 1911 и 1918

32. «Люби природу не как символ…» © Перевод А. Дейч

Люби природу не как символ,
       С тобою схожий, —
Не для себя люби природу,
       А для нее же.
Она для нас не только тема
       Стиха, картины —
В ней необъятные высоты,
       В ней и глубины.
Порыв ее души могучей
       Всего сильнее.
Что, человек, твои порывы
       В сравненье с нею?
Она как мать. Так будь же сыном,
       А не эстетом.
Тогда ты станешь не бумажным —
       Живым поэтом.
Между 1911 и 1918

33. «Пером багряным вечность пишет…» © Перевод Б. Турганов

Пером багряным вечность пишет
Бессмертные черновики,
И ветер ласково колышет
Румяной розы лепестки.
К нам красота идет и снова
Всё озарила на лету,
А мы — мы в грязь втоптать готовы
Земную эту красоту.
Между 1911 и 1918

34. «Дождь приносит нам веселье…» © Перевод М. Комиссарова

Дождь приносит нам веселье —
Гость весенний, голубой…
Кто-то нам постель постелет
В светлой горнице с тобой?
Кто под капель рокотанье,
Милых капель за окном,
О любви напомнит давней
Глаз веселых огоньком?
Кто? Откуда? Как зовется?
Как смеется? И кому?
И не к сердцу ли прижмется
Горестному моему?
1919

35. «Сладок свет…» © Перевод Н. Ушаков

Сладок свет…

Как сладок свет! В лучах сияют дали,
Блестит небес голубоватый цвет.
Поет душа, ей словно крылья дали:
       Как сладок свет!
Весенней рощи легкий силуэт.
Твои глаза мне о цветах сказали,
О той траве, которой мир согрет,
И, кажется, теплее камни стали…
       Как сладок свет!
То ангельские свечи разогнали
Мучительную тьму тяжелых лет
Или, прозрев, мы сами увидали,
       Как сладок свет?
1919

36. «Плещут у влажного берега легкие, светлые воды…» © Перевод Е. Нежинцев

Плещут у влажного берега легкие, светлые воды,
Будто Гомерово море шумит, набегая на склоны.
Наш Одиссей повествует о битвах, где гибли народы,
О неподвижных, без солнца, краях, о чащобах Цейлона.
Чудится злое дыхание пьяной тропической ночи,
Диких зверей голоса и запахи пастбищ звериных,
Шум океана, чьим эхом прозрачная речка бормочет,—
Мирная речка в зеленых, веселых и тихих долинах.
Может быть, где-то доныне живут лотофаги счастливо,
Может быть, в дебрях, как прежде, свирепые бродят циклопы?
Может быть, звезды, что ярко сияют на глади залива, —
Зевсовы очи, глядящие в очи Европы?
1919

37. «Стучат подо мною колеса…» © Перевод А. Глоба

Стучат подо мною колеса,
Мы едем веселой гурьбой.
У берега клонятся лозы,
И аист плывет над рекой.
По ветру летите, надежды,
Как рой лепестков голубых!..
Сосед мой расставил прилежно
Строй удочек хитрых своих.
Забыть бы ненужные слезы
И чайкою, птицею стать!
Стучат подо мною колеса,
Не надо мне счастья искать!
1919

38. РЫБАЦКОЕ ПОСЛАНИЕ © Перевод Б. Иринин

Брату Ивану

Еще с времен Гомера, Феокрита
Прикрасами поэзии повита
Была забава наша. А Назон?
Рыбалку тоже вспоминает он,
Хоть скуповато. Благостные воды,
В них отраженный светлый лик природы,
Береговая, вся в цветах, трава
И душ простых немудрые слова, —
Ну чем не пристань после бурь житейских,
Не мир полей цветущих Елисейских?
Чем жарче чувства в тайниках души,
Тем больше тянет отдохнуть в тиши.
Так и меня — чуть нос я с горя вешал —
То линь, а то старик Аксаков тешил.
Пускай смеются! Не один мудрец,
И даже царь, забыв про свой венец,
Под вечер иль пред солнечным восходом
Сидел с удой, кристально чистым водам
Всё отдавая, что тревожит ум, —
И горечь славы, и бессилье дум.
В тумане Темзы и над тихим Доном,
Над океаном, будто жизнь, бездонным,
На озере, где Пушкин отдыхал
И доброго Вергилия читал,
На стынущем от холода Амуре,
На берегах таинственной Миссури,
В краю галушек, крепких варенух
(Увы, мифическом!), — рыбацкий дух
Не угасим. Ужение пристало
Всем — от сапожника до генерала.
Синеет утро, и роса горит,
Волна с волной еще не говорит,
А мы сидим, следя за поплавками,
И только тишь да небеса над нами.
Вот за густой осокой поплавок
Лег — задрожал — поднялся — вновь прилег,
Рука, дрожа, удилище хватает,
И линь зеленый воду рассекает
И, только-только не порвав лесу,
Весь золотясь, трепещет на весу…
«Тихонько! Легче!» — шепчешь ты со страстью,
Как собственному, рад чужому счастью…
Конец борьбе. Дымки от папирос
Плывут, синея. Ветерок донес
К нам кряканье чирков меж тростниками…
И только тишь да небеса над нами.
На кольях над водой стоит шалаш.
Весь камышом пропах закуток наш,
В нем тень, покой и сумрак первозданный.
Дениса поджидая и Богдана,
Мы прилегли и, выпив по одной,
Нырнули в легкий сон, как в мир иной.
Не сон, а грезы, и не жизнь, а волны,
Не мысли — облачка́, что ветром полны
И тают в излученье золотом,
Как чистый дым над жертвенным огнем.
Крепчает ветер, за волною мчится, —
Догонит ли?
                    А нам покойно спится
В пахучей колыбели над волной,
К тому ж мы пропустили по одной!
Трещит мороз, — с утра он круто взялся.
Я зря весь день за зайцами гонялся,
Зато в душе сверкающий снежок
На муки все, на все волненья лег.
Поужинав, у печки мы, без света,
Сидим, как Робинзон в пещере; лето
Мы вспоминаем и заводим спор,
Затеяв свой, рыбацкий, разговор.
А на стене не счесть на полках тесных
Поэтов именитых и безвестных:
С Гомером рядом дремлет здесь Бодлер,
Хоть нынче много ближе нам Гомер.
Но есть еще там полочка иная:
Не Малларме там красота больная,
Не милый Диккенс, тот, что жизнь любил,
Уютное гнездо себе там свил, —
Нет! Полку ту украсил книжкой дивной
Барон Черкасов, старый и наивный.
Там и Аксаков, там и Плетенев,
Там «сазанятник» гордый Сибилев
(Возможно, и не всем они известны,
Но рыбаками чтимы повсеместно).
Там блёсны, поплавки, набор крючков —
Дружки немые братьев-рыбаков.
Та полка средь других — как среди жита
Наш скромник василек, росой омытый, —
Кого гнетет людское зло, для тех
Она родник веселья и утех.
Вот так-то на досуге, без усилий,
Слагаю я стихи в старинном стиле;
А ты их, брат, хоть изредка читай
И, вспомнив то, что было, — помечтай.
Лето 1920
Корнин — Костюковка

39. «О муза! Снова ты со мною!..» © Перевод Ю. Саенко

О муза! Снова ты со мною!
А я уж думал — стороною
Берлогу обойдешь мою!
И снова стал я сребролуким,
И вдохновенным верю звукам,
Как ты слезе, что я пролью!
Невидима и невесома,
Ты — как раскат святого грома,
Как влага высохшей земле.
Тебе несу я, поверяю
И радость нежную без края,
И поздних сожалений плен.
Стоит, как ангел, надо мною,
Ласкает доброю рукою,
Готова слушать и прощать…
Моя родная, будь же рядом,
Не покидай, позволь хоть взглядом
Коснуться твоего плаща.
1920

40–42. СИНЯЯ ДАЛЬ

1
© Перевод В. Инбер
На свете есть певучий Лангедок,
Цветет Шампань во Франции веселой,
Где в солнце тонет каждый городок
И в пышных лозах утопают села.
Марсель, где опьяняет моря шум;
Париж, где вечно молод дух гамена;
Прованс, где жив Доде веселый ум,
Где на охоте встретишь Тартарена.
Есть остров, где Шекспир увидел свет,
Где Диккенс улыбался сквозь туманы, —
А там, в Сибири, стынет волчий след,
В Сахаре проплывают караваны.
О, мир, где песни девушек звучат
Под сладостной, под виноградной сенью!
Благословен да будет виноград,
Осенний плод весеннего цветенья!
2
© Перевод В. Инбер
Хотя б во сне увидеть снова
Великолепие колонн,
Прохладу мрамора сквозного,
Очарование мадонн!
В одежде белой Дездемона
Вверху на лестнице стоит —
Из лепестков зари корона
На голове ее горит.
Вода канала плещет ярко,
Там отражен закат в огне,
И голуби святого Марка
Уснули в синей тишине.
Ты руки, лилия, простерла,
Твои глаза любви полны.
Плывет, плывет воитель черный
В твой мир душевной белизны!
Хотя б во сне — увидеть дальних
Краев счастливый небосклон
И очи радостно-печальных
Белоодеждных Дездемон!
3
© Перевод Л. Вышеславский
Домов ажурные фасады,
И каждый камень — вечный след
Былой любви, былой отрады,
Ушедших лет, бессмертных лет.
Огни кафе под сенью зыбкой,
Сны наяву, Рембо, Рабле,
И кто-то странною улыбкой
Зовет к неведомой земле.
Виденье легкое Версаля,
И алость губ, и рокот труб,
Пусть скрипки плачут, сердце жаля, —
Их терпкий яд мне мил и люб.
Ты выпил самогона кварту
И возле бочки в луже спишь, —
А где-то голуби, мансарды,
Поэты, солнце и Париж!
1920

43. ГЕЙНЕ © Перевод Б. Турганов

С темно-красной розою в руке,
Арлекин на пьяном карнавале.
Лоб и щеки в белом порошке,
А в глазах — томление печали.
Ведь нелепо мучиться тоской,
Ведь нелепо розой любоваться!
Разве лишь сегодня род людской
Научился есть и целоваться?
Он хохочет, чтоб не зарыдать,
Он смешные принимает позы, —
Но не хочет никому отдать
Арлекин своей кровавой розы!
1920

44. ШЕКСПИР © Перевод В. Бугаевский

Носил я браконьера лук тяжелый
В лесах привольных Англии веселой,
Бродил в обличьях разных много дней,
Толкаясь средь шутов и королей.
И, на пенек усевшись средь поляны,
Я властно вызывал их рой туманный,
Даруя четкость смутным их чертам, —
В мгновенном дал присущее векам.
Актер, мыслитель, фантазер, гуляка,
В обвалах слов я извлекал из мрака
Жестокость, ревность, муку, гнев, любовь,
Характеры, где стынут сталь и кровь.
1920

45. «На улицах вода синеет…» © Перевод Н. Ушаков

На улицах вода синеет,
И в ней дробятся фонари.
Тот, кто надеяться не смеет,—
И тот спешит на свет зари.
Мальчишка, пароходик склеив,
До вечера его пускал, —
А друг мой, Миша Алексеев,
Мне вслух Марлинского читал.
А улица блестит сырая,
Мы бродим всюду и везде,
Девчонок встречных задирая
И синей радуясь воде.
1921

46. «Заиграла шарманка. Монета…» © Перевод Н. Ушаков

Заиграла шарманка. Монета
Полетела во двор из окна.
На земле, многократно воспетой,
Ты одна, ты одна, ты одна!
Эти тучки лишают покоя,
Это небо за сердце берет…
О, блажен, кто в мгновенье такое
От такого бессилья умрет!
1921

47. «Тристан коня седлает…» © Перевод В. Инбер

Тристан коня седлает,
Он едет в дальний путь.
Воро́н крикливых стаи
Когтят тревогой грудь.
Изъяна нет ли в луке,
Надежен ли шелом?..
В слезах, Изольда руки
Ломает за окном.
И всё ж в лазурь, как птица,
Летит душа ее,
И сон ей новый снится,
И небо золотится —
И золотит копье.
1921

48. «Наше брачное ложе душистые розы укрыли…» © Перевод Б. Турганов

Наше брачное ложе душистые розы укрыли,
Светел Киприды над ним благожелательный лик.
В дар принесли мы богине смоквы медвяно-златые
Черный как смоль виноград и молодых голубей.
Солнце опустится в море, дыхание роз воскурится,
Руки к рукам припадут, жадно сольются уста…
Дай же нам силы, богиня, на труд вековечно прекрасный,
Дай в осиянную ночь мудрого сына зачать!
1921

49. «Гром отгремел, и покоя истомою сладкой…» © Перевод В. Бугаевский

Ржет кобылица, храпит жеребец, сотрясают копыта
Брачную пажить. В грозу радуйся, роза земли!
Вячеслав Иванов
Гром отгремел, и покоя истомою сладкой
Веет от вишен в цвету, от раздобревшей земли.
Нежные девичьи перси отдай поцелуям,
Влажные губы свои в милом блаженстве раскрой!
Гром отгремел, соловей заливается, кони
Хрипло заржали во мгле. Счастьем наполнено всё,—
И по земле небожители ходят благие:
Пан со свирелью своей, с чашей в руках Дионис.
Зевсова дочь, ты всего в этот миг нам дороже!
Пусть был разрушен во прах из-за тебя Илион,
Пусть по-земному изменчива ты. Будет всё же
Благословенна любовь — эта корона корон.
1921

50. «Звякнул повернутый ключ. Одиночество тихой рукою…» © Перевод Б. Турганов

Звякнул повернутый ключ. Одиночество тихой рукою
Теплит лампаду мою и раскрывает тетрадь.
Тощий цветок у окна исполинским растет баобабом,
По затененной стене дивный проходит корабль.
Словно сквозь воду, мне слышатся крики
                                                   пришельцев-матросов.
Ветер прозрачный меня трогает влажным крылом,
Он паруса оживляет, расшитые шелком горячим,
Веет с далеких земель запахом редкостных трав.
<1922>

51. «Сколько лет ни пройдет — будет, сидя над кручею…» © Перевод Д. Бродский

Сколько лет ни пройдет — будет, сидя над кручею,
       Дева гребнем златым нас прельщать
И глазами зелеными, песней тягучею
       Безнадежность и рай обещать.
Сколько лет ни пройдет — под осенними зорями
       Умирать будет в счастье пловец,
И под песню ее доберемся до моря мы,
       Чье названье — конец.
Древний высохнет Рейн, сгинуть лесу прибрежному,
       Небо вещее вычернит дым,
Но прельщать будет братьев-поэтов по-прежнему
       Дева чудная с гребнем златым.
<1922>

52. «Мороз! Ты — как душа парнасского певца…» © Перевод И. Поступальский

Мороз! Ты — как душа парнасского певца.
Подобно ей, таишь в своих кристаллах
И вздохи вод, и ропот трав усталых —
Всё, от чего меняются сердца.
Кто угадает за покоем граней
И непорочных голубых тонов
Весенний гомон заливных лугов,
Дни летних гроз и осени сгоранье?
Между 1918 и 1922

53. ДЕТСТВО © Перевод А. Андреев

Я на стуле еду по Сахаре,
Я из палки целюсь в пеликана,
Я купаюсь в пенной Ниагаре,
На доске плыву по океану.
Был вчера я лоцманом. Всей силой
Волны шли темно-зеленой лавой,
А сегодня я хозяин виллы,
Где в саду разгуливают павы.
Завтра собираюсь я в пампасы,
Где бизоны бродят табунами,
И готовлю с вечера припасы:
Козий сыр и мясо с сухарями.
А Ясько́ мне точит томагаук
И ворчит, склонившись над винтовкой:
«Говорят, бизон не для забавы,
А пампасы — это ведь не Бровки».
Между 1918 и 1922

54. «Бывает день: в тумане перекресток…» © Перевод Б. Турганов

Бывает день: в тумане перекресток,
Сады, леса. Заплакано окно.
А всё душа играет, как подросток,
       Как свежее вино.
Коней впрягает цугом в колесницу,
Как бы Ахилл, звенит тугим бичом
И рассекает будней вереницу
       Сверкающим мечом.
И выезжает в степь. Ярятся кони,
И в небе молнии блеснул зигзаг, —
И войско видно вдруг из-под ладони,
       Как будто спелый мак.
28 июля 1922

55. «Я молодой и чистый…» © Перевод А. Прокофьев

Я молодой и чистый, —
Как вечность, молодой.
Иду я колосистой
Дорогой полевой.
Вон зеленеет ива,
А дальше от села
Во ржи на тучных нивах
Кричат перепела.
И на заре румяной
Из печек дым клубит,
Картошки запах пряный
Детишек веселит.
И тонкая девчушка
Махнула рукавом…
Лишь нет моей подружки
В селе и за селом!
Она за морем синим,
За лесом вековым,
Она сродни пустыням,
Сродни ветрам степным.
28 июля 1922

56. «Осень ходит в блеске позолоты…» © Перевод Б. Турганов

Осень ходит в блеске позолоты.
Предо мною — незнакомый край.
«Чужестранка молодая, кто ты?»
— «Отгадай».
«Чужестранка, дай воды напиться!»
— «Помни: в той воде — любовный яд».
Я ружье оставил у криницы,
Я коня завел в тенистый сад.
Я смотрю в глаза ей — и заботы,
Как листва, скользят на дно души.
Счастье ходит в блеске позолоты
И в истоме клонит камыши.
28 июля 1922

57. «Покину аптеку, домашние беды…» © Перевод И. Поступальский

Покину аптеку, домашние беды,
Забуду пеленки детей
И на ловлю селедок поеду
В глубь студеных морей.
Как тучи, плывут они стадом сребристым,
Подвластны законам своим,
И буря, носясь с торжествующим свистом,
Там веет плащом снеговым, —
А здесь, в этом городе мглистом,
Толкотня лишь и дым.
Под парусом белокрылатым
Взвившись птицы быстрей,
Я, может быть, стану пиратом
На просторах морей.
28 июля 1922

58. ПРОЧИТАВ ВОСПОМИНАНИЯ МИСТРАЛЯ © Перевод Т. Стрешнева

Привет молодым трубадурам,
Привет от горячего вздоха мистраля,
От свежего моря,
От лоз виноградных,
От белых и черных овец
И от ласковых девушек, с песнею в лад
Сбирающих виноград.
Речь, опаленная ветром и солнцем,
Речь, в которой и влага, и соль, и сушеная
                                                                               рыба,
Высокие травы,
Маслин серебристость,
И черви, что шелк белопенный прядут,
И крепкие руки,
И девушки Арля, лазоревый шелк
Заплетшие в косы, —
Эти жаркие, жгучие осы, —
Речь знойного юга встает.
Низко гудят тамбурины, как пчелы,
И мчатся в кипенье и в блеск фарандолы
И прокурор, и пастух, и поэт, и рыбачки.
О, поцелуи под сенью
Склонившихся лоз виноградных
И добрых шелковиц, —
Дыханье любви, как ветер пахучий
Пахучих степей!
О, пастуший рассказ
Под небом полночным,
Где ходит Небесный Пастух,
Где светятся Три Короля
И Созвездие Пса золотится!
О, морей синева,
Где братья, мужья и отцы
Плывут и по звездам ведут корабли,
Жен, детей и невест вспоминая!
Южная страстная речь
Простирает к вам девичьи руки,
И сверкает очами,
И приветствует вас, трубадуры,
Вас, для дружбы рожденных, —
Семь фелибров сплоченных!
28 июля 1922

59. «Когда срезают грозди винограда…» © Перевод Н. Ушаков

Когда срезают грозди винограда
Порою лучезарного тепла,
Он с нею встретился. Она из сада
На мулах ехала, как сад светла.
И он спросил: «Скажи, что делать надо,
Чтоб ты моей, навек моей была?»
Она ему: «Не гаснет пусть лампада
Перед Кипридой». Ветку занесла,
На мулов крикнула, их сон нарушив,
И правый мул забавно поднял уши,
И пыль взлетела — розоватый дым.
И он пошел, исполненный отрады,
И думал: «Хорошо быть молодым,
Когда срезают грозди винограда».
1922

60. «Качнулась занавеска на окне…» © Перевод Б. Турганов

Качнулась занавеска на окне,
Мгновенно и пленительно алея,
И ветерок в вечерней тишине,
Листвой играя, убежал в аллею.
Там, за окном, — склоненный над столом
Девический простой и чистый профиль,
А с площади глядят на тихий дом
Два старых друга: Фауст и Мефистофель.
Собор простлался тенью по земле,
У стен коты мелькают торопливо,
И круглоглазый филин в полумгле
Им безнадежно шлет свои призывы.
Плащи в пыли, засечки на клинках,
В мечтах давно уж нет былого блеска,
Но всё глядят, с надеждою в глазах,
Как в вышине алеет занавеска.
1922

61. «Ветвистый дуб, угрюмый и суровый…» © Перевод В. Бугаевский

Ветвистый дуб, угрюмый и суровый,
Столетний дом укрыл шатром густым.
Остановиться б, привязать гнедого
И поклониться образам святым!
Рекою желтой и неторопливой
Тропа течет, небес не отразив.
Могучий дуб, хоть ты листвой шумливой
Ответь на несказанный мой призыв!
Певунья ласточка под крышей где-то
Гнездо свивает, в чаще зверь завыл…
И сердцу снится, что тропой вот этой
Айвенго в город на турнир спешил.
1922

62. «Поэт! Ты будь своим судьею…» © Перевод Б. Турганов

Поэт! Ты будь своим судьею:
Когда тоска и ночь в груди,
Возвысься над самим собою,
И суд твори, не знай покоя,
И не прощай, и осуди.
Придут свидетели, вставая
Со дна испуганной души, —
И ты ей скажешь: в мир без края
Ступай, нигде не отдыхая,
И, согрешивши, не греши.
1922

63. «Все умерли — а об одном скорблю я!..» © Перевод Ю. Саенко

Все умерли — а об одном скорблю я!
Не прогнусавил ничего дьячок,
И поп с оплатой молча согласился,
Не голосили бабы, детвора
Над вырытой могилой.
                                       В синем небе
Два коршуна висели недвижимо,
И даль была пустынна. Вот и всё.
Он был иль нет? В последних белых астрах —
Предчувствие сверкающих снегов.
Я положил бы их у изголовья,
Я плакал бы, когда б не показалось,
Что я себя — себя же хороню.
1922

64. «В горах, среди камней и ледников…» © Перевод Н. Ушаков

В горах, среди камней и ледников,
Над девственным высокогорным краем
Одну мы только хижину встречаем —
Приют охотников, гнездо орлов.
Господень гнев, метелью подстрекаем,
Грохочет в безднах, грозен и суров, —
А мы сидим, и вот шашлык готов,
Мы пьем вино и в шахматы играем.
Когда-то, так нам рассказал поэт,
В жилье таком же отдыхал Манфред,
С Непобедимым вновь готовясь биться.
И мы — лишь день забрезжит молодой —
Пойдем со смертью в шахматы сразиться,
Ведомые гранитною тропой.
1922

65. «В субботу плещет море, и дельфины…» © Перевод Б. Турганов

«Пісні не народ складає, а морськії люди. В суботу грає море; на море випливають морськії люди, що половина чоловіка, а половина риби, випливають і співають усяких пісень, а чумаки стоять на березі та й учаться».

Із етнографічних записів.[18]
В субботу плещет море, и дельфины,
Купаясь в пене, выгибают спины,
И за туманом — чаек голоса,
И молятся безмолвно паруса.
Волы стоят, рога уперши в землю,
И не ревут, волнам прибоя внемля,
И не идут домой. А чумаки
Сердцами вдаль уносятся, легки.
Тогда из моря выплывают люди:
С хвостами рыб, но с человечьей грудью
И головой. И песни их звучат,
Как трубный клич, пронзающий закат.
В субботний час среди морской равнины
Она возникла, песня Украины,
И в море дальнее — в субботний час —
Она зовет и увлекает нас.
1922 или 1923

66. «Нет! Не казарма — день грядущий…» © Перевод Б. Турганов

Нет! Не казарма — день грядущий,
И не цементный коридор!
Недаром светит нам сквозь тучи
Огненноокий метеор —
И он земли коснется нашей,
И мир предстанет голубым
От золотых кремлевских башен
До нив, где спит железный Рим.
1923

67. «Чуть светит дремлющая плошка…» © Перевод Ю. Саенко

Чуть светит дремлющая плошка
В холодной горнице ночной.
И ветер в синее окошко
Стучит студеною рукой.
Под прохудившейся рогожкой
Лицо старушечье видать.
       То сына
       Ожидает мать.
1923

68. «Ты не дашь мне теперь заснуть…» © Перевод Ю. Саенко

Ты не дашь мне теперь заснуть,
Мальчуган на фастовском вокзале!
Устилайте, поэты, путь
Снегом азалий, —
Я не стану из кубка тянуть
Настойку на идеале.
Мне другое худая грудь
И глаза сказали.
Как голодным огнем, меня жгли
Эти черненькие глазенки.
Поезда свистели вдали,
Спекулянтки смеялись звонко.
Он сказал мне: «Мы с мамой пришли…
Маму жду…» Он стоял в сторонке.
Тварьки серенькие ползли
По лицу ребенка.
1923

69–72. ПОПУГАЙ © Перевод В. Бугаевский

Старый попугай сидел на шарманке и клювом вытягивал билетики — «счастье»…

1
Там, где алые голуби воруют
Египетскую крупную пшеницу
И высятся горы мешков и пакетов,
Я сижу с продавцом бананов,
И море касается наших
От солнца черных ног.
Каирский табак — наилучший,
У женщин греховные взоры
                    и стройные ноги,
И вообще — весело жить!
Весело видеть в каждом движенье
Сокрытую силу жизни,
Весело слышать шум людского
                                и божьего моря,
Расхваливать каирский табак,
И врать безбожно о своих удачах,
И слушать голос попугая,
Что, взгромоздясь на мое плечо,
Меня же дураком обзывает!
2
Как сизо-розовое пламя,
Взметнулись голуби кругом.
Сады в цвету — и мы сердцами,
Как будто в сказке, расцветем!
Иль из заката золотого
Приладим парус для челна,
Иль поцелуй той, чернобровой,
Нас опьянит сильней вина,
Или обманем взором ясным,
Ну как оленя зверолов,
Того купца с тюрбаном красным,
Что сам нас обмануть готов?
3
Хамсина пыль всю даль затмила,
В тумане желтом берег Нила,
Феллахи спят, и снится им,
Как вьется над Сахарой милой
Слепящий нестерпимый дым.
Паши и жни, весь век работай,
Молись, чтоб землю Нил вспоил,
Но знай, чем кончатся заботы:
Нас всех проглотит черноротый
Неумолимый крокодил.
4
Разгулялся ветер синий
По измученной пустыне,
Словно вязнут в паутине,
Тянутся верблюды в путь.
Сохнет кровь, воды не стало,
Плащ накинут как попало,
Мало жить осталось, мало, —
            Не вздохнуть!
Простирают руки, плачут —
Пальмы впереди маячат,
Зебры молодые скачут,
Берег влагой напоен…
Счастье? Муки? Жизни чудо,
Мерный, тихий шаг верблюда,
Холмиков песчаных груда,
           Жажды сон.
Между 1922 и 1924

73. «В лесной глуши, где только след звериный…» © Перевод Б. Турганов

В лесной глуши, где только след звериный,
Где строй стволов недвижен и жесток,
Вдруг неба виден проблеск — нежно-синий,
Как милый взор. Вокруг — ветвей поток,
Гуденье сосен, будто вой эринний,
Ворчанье злобной рыси, молоток
Седого дятла. В этой мгле пустынной
Так славно встретить тихий уголок,
Приют чудесный мира и покоя,
Где лишь порой изменчивой толпою
Струится тучек серебристый дым.
Так ты, искусство, и во мраке бурном
Сияешь мыслям и сердцам людским, —
В грозовом море светочем лазурным.
1923 или 1924

74. ГАННУСЯ © Перевод Б. Турганов

1
Под небом гулким, словно под шатром,
Где ходит ветер, теплый и румяный,
Они возводят этот светлый дом,
Простые — незаметные — титаны.
Щеглы порхают. Воробьи в кустах
Чирикают задорно и бессвязно.
Ганнуся с малым узелком в руках!
Давно не улыбалась ты так ясно.
Кипит работа. Пилы горячи,
И каменщики, в фартуках, рядами,
Как бы в игре веселой, кирпичи
Передают проворными руками.
И в хаосе раскиданных столбов,
Меж досок, щебня и пахучей глины
Порыв могучий зазвучать готов,
Как будто клич весенний, лебединый.
Рубанок свой наладив, дед Мартын
Рассказ нехитрый тянет бесконечно.
И вдруг среди работников один
В глаза Ганнусе глянул так сердечно.
Высокий, стройный. Вьется чуб густой.
Лишь кинул взгляд — у бедной сердце пьяно.
Гармоника вздыхает под рукой,
А голос — ветер, теплый и румяный.
2
Вечерами не всё затихает:
Тени бродят, звучат голоса.
У Ганнуси распалась коса —
Знать, ее домовик расплетает.
Кто-то хочет шаги приглушить,
И Рябко сразу выставил уши.
«Цыть, Рябенький, цыть!»
Весна убаюкала души.
3
Притомилась Ганнуся, но всё же
Башмачок на траву не спадет…
…Натянув розоватые вожжи,
В небе утро встает.
Новый день, и порыв, и заботы,
Вырастает, смеется наш дом,—
И смешались любовь и работа
Под прозрачным и гулким шатром.
4
— Наш дом растет всё выше, выше,
И окна светом залиты, —
Из камня он до самой крыши
И звонкой, точно медь, мечты.
Ганнуся! Лестницей крутою
Взбежим и поглядим вокруг!
Челны над вольною водою,
И зеленеет пышный луг.
Плуги в полях, и ко́ней ржанье,
И человечьи голоса, —
Как моря дальнего дыханье,
Вдруг жаркий ветер поднялся.
И дым валит стеною плотной,
И трубы высятся кругом, —
И белоснежные полотна
Для наших девушек мы ткем.
Ганнуся! Где ты? Братья! Сестры!
Дом этот — наш! Не твой, не мой!
И так понятно всё и просто —
Гармоники веселый строй.
1923–1924

75. «Пришла зима, и замело дороги…» © Перевод М. Зенкевич

Пришла зима, и замело дороги.
Друг к дружке жмутся хаты в тишине.
В амбары спрятан урожай убогий.
Мороз узоры пишет на окне.
Несчастен тот, кто под пургою вьюжной
Идет один, в молчанье, без пути:
Лишь с дружной песней, лишь толпою дружной
Пустыни мира можем мы пройти.
И в час, когда роняют пух свой белый
Павлины снежные в глухой тиши,
Я выхожу на дворик онемелый —
И радость озаряет глубь души.
Ведь по дороге, с сумками, с мешками,
Под крик веселый, песни и галдеж,
В простор широкий неуклонно, прямо
Идет, перекликаясь, молодежь.
Искали прежде истин Пифагоры,
И для жрецов горел огонь наук, —
Теперь, как новь, вселенские просторы
Распахивает деревенский плуг.
И целину поднимет не напрасно
Микула новый — зацветет земля,
И, словно гибкий стан златопоясный,
Хлебами заволнуются поля.
Идут, идут… А на пороге хаты
Старуха мать взмахнула рукавом…
И падает, пушистый и косматый,
Обильный снег над дремлющим селом.
<1924>

76. «Сбирают светлый, золотистый мед…» © Перевод В. Цвелёв

Сбирают светлый, золотистый мед
Прозрачные и радостные пчелы.
Взгляни, прохожий, и ступай вперед —
На улицу, на площадь, в лес и долы.
Неси в свой улей разум, кровь и плоть.
Таких, как ты, идут мильоны смелых,
Чтоб землю напоследок расколоть
На да и нет, на красных и на белых.
<1924>

77. «Следы копыт укрыло снежной дымкой…» © Перевод Б. Турганов

Следы копыт укрыло снежной дымкой,
Повисли ветви, ждут, оцепенев,
И ветер, пролетая невидимкой,
Колышет мертвые тела дерев.
И тени переходят под скрипенье
Осин, одетых ледяной корой,
И мнится жизнь — одной неясной тенью.
И сразу — искр неудержимый рой.
Там поезд мчится с грохотом и свистом,
Сверкая рдяно в далях снеговых…
Кому ж поверить? Искрам золотистым
Иль седине осин, осин глухих?
1924

78. «Шумит, и шепчет, и тревожит…» © Перевод М. Комиссарова

Шумит, и шепчет, и тревожит
Неровный дождь из-за угла,
А в сердце — летний день погожий,
Тропинкой девушка прошла.
И сенокоса перезвоны,
И золотистые коржи,
И свежий дух копны зеленой,
Полынь и кашка вдоль межи.
1924

79. «Как внимательный охотник…» © Перевод Б. Турганов

Как внимательный охотник,
Зверобой неукротимый,
Поседелый следопыт
Приникает теплым ухом,
Чтобы дальний шум расслышать,
К лону матери-земли, —
Так и ты, поэт, упорно
Отголоски жизни слушай,
Ритмы новые лови,
И приливы, и отливы,
Хаос линий, дым исканий
В панцирь мысли затяни.
Как бестрепетную руку
Врач кладет на пульс ребенка
И в биенье слабых жил
Видит то, что нам незримо:
Поединок неизменный,
Смерти с жизнью грозный спор, —
Так и ты, поэт, упорно
Слушай зовы лжи и правды,
Темный грех и светлый смех,
И клади не как Фемида,
А с отверстыми глазами
На спокойные весы.
<1925>

80. ОХОТНИКИ © Перевод И. Поступальский

Еще есть люди: ветер и леса
Отражены у них в глазах жестоких,
Перекликаются в них голоса,
Умолкшие в годах седых, далеких.
Склоняясь буйно к гривам огневым
Коней, носящих пламенные тавра,
Несутся по сугробам снеговым,
Напоминая пьяного кентавра.
И конский пот — божественный настой —
Щекочет ноздри голодом и силой,
И сердце голое во мгле слепой
Темнее ночи, вьюжной и унылой.
Вот штуцер поднят, грозные зрачки
Медведицу на мушку ловят в стуже,
И мускулы обветренной руки
Сжимают мощно верное оружье.
Когда кулик в разливе синевы,
Как тень, плывет среди весенних веток,
Они глазами круглыми совы
Следят за ним, — и выстрел будет меток.
Уж пахнет осень прелою листвой
И первые снежинки пролетают, —
Охотники, подняв арапник свой,
Борзых собак в пустой простор спускают.
Всё дышит, бьется, голосит, идет.
Он любит птицу, рыбу любит, волка, —
И, всех любя, безжалостно берет
Холодную и верную двустволку.
<1925>

81. ДОЖДЬ © Перевод М. Комиссарова

Благодатный, долгожданный,
Светом радуг осиянный,
Гость вечерний, золотой,
Падай — бодрый, звонкий, свежий —
Над засушливой, безбрежной,
Пропыленной стороной.
Ты вздохни горячей грудью,
Мать-земля! Тебя остудит
Щедрый дождь, и оживит —
И пшеничной и ячменной
Буйной порослью отменной
Ширь полей возвеселит.
<1925>

82. «Трепещет осоко́рь, гигантом белым…» © Перевод Е. Нежинцев

Трепещет осоко́рь, гигантом белым
Вздымаясь ввысь, где птицы лишь одни, —
И хорошо прилечь в его тени,
К земле приникнув наболевшим телом.
Вокруг дома́, пустым ларям сродни,
Слова людей с их опытом несмелым…
Дай, сердце, волю крыльям онемелым,
Расправь их, ими в высоте сверкни!
А сердце мне: ведь ты листок единый
На ветке всеземного исполина,
Ты лишь частица, линия одна!
Умей же слышать, как проходят соки
Сквозь этот ствол, могучий и высокий,
Познай, какая в целом глубина!
<1925>

83. «Вы в затхлых буднях, чьи смесились даты…» © Перевод Д. Бродский

Вы в затхлых буднях, чьи смесились даты,
В пыли неправд и кривотолков злых
Блестите, мысли, как зарниц ночных
Глаза в предчувствии грозы крылатой.
Темнеет небо. Гулов громовых
Всё ближе слышны тяжкие раскаты,
И вдруг на грудь, где все желанья сжаты,
На землю хлынет холод струй живых.
И радостно впивает по́рой каждой
Тот дождь земля, измученная жаждой,
К ней лилия в изнеможенье льнет.
Так вы, тревожные, людей зовете
От будней, от погибели в болоте,
К бескрайностям оснеженных высот.
<1925>

84. «Запахла осень вялым табаком…» © Перевод Г. Петников

Запахла осень вялым табаком,
И яблоками, и ночным туманом,
Сверкают астры над песком румяным
За широко распахнутым окном.
Кузнечик в травах, как зеленый гном,
Смычком поводит. И зачем весна нам,
Когда с годами выдержанней станем
И мудрость нас украсит серебром.
Бери суму и дом родной покинь,
И пей холодную немую синь
На взлесье, где медово пахнут дыни.
Учись быть и правдивым, и простым
И, проходя по листьям золотым,
Забудь про башни темные гордыни.
<1925>

85. «Докуривайте, господа, кончайте…» © Перевод Н. Ушаков

Докуривайте, господа, кончайте
Ликер и кофе. Мщенья грозный час
Уже настал. По лестнице грохочут
Железные шаги и сотрясают
Всю землю: никуда вам не укрыться
И гнева правого не избежать.
Ключи от житниц бросьте в океан,
В глухие, вспененные ветром волны,
Скупые рыцари, в последний раз
На золото взгляните в подземельях,
В последний раз уста своих любовниц
Накрашенных целуйте. Дверь трещит,
Гремит железо, голоса гудят,
И встало зарево в высоких окнах.
<1925>

86. «По городу, Парисовы чертоги…» © Перевод Д. Бродский

По городу, Парисовы чертоги
Покинув, шла она в часы тревоги
И встретила у крепостных валов
Толпу троянцев — хмурых стариков.
«Вот женщина, что топит нас и губит!»
— «Ее напрасно сын Приама любит!»
— «Убить ее!»
                    — «И смерти мало ей!»
Тут глянула она из-под бровей
И дальше двинулась походкой плавной.
А те: «Хвала и слава богоравной!»
<1925>

87. «Великою отмечен благостыней…» © Перевод Н. Ушаков

Великою отмечен благостыней,
Анхизов сын глядел богине вслед:
А дымка легкая, чей нежный цвет
Блеснул вдали, исчезла в небосини.
Не только лебеди, а целый свет
Служили ей — отраде и святыне,—
Хотя из пены родилась богиня,
Но тверже не было ее и нет.
Эней не мог забыть ее ладони,
Они его ласкали, а не жгли,
А волны бушевали, словно кони,
Троянские качались корабли,
И боги провожали их колонну, —
Одни гневясь, другие благосклонно.
<1925>

88. ТРОЕ В ОДНОЙ ЛОДКЕ (НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ) Джером К. Джером © Перевод Д. Бродский

Привязан утлый челн к чернеющей коряге.
Промокли сухари, и сахар слипся в ком,
И, как осенний куст под бурей и дождем,
Уныло сгорбились заядлые бродяги.
Но не беда, друзья! Глоток-другой из фляги
Да парочка острот — и легче мы вздохнем,
И пусть Монморанси завыл глухим баском,
Нам высший разум дан, чтоб не терять отваги.
Не взяли в дальний путь с собой мы лишку впрок:
Тючок провизии, питье да табачок,
Да книжиц несколько, да нас — без фокса — трое…
А наше — всё вокруг: деревья, и вода,
И блеск, и всплески волн, и, словно глыбы льда,
Громады облаков над чащею сырою.
<1925>

89. «По мосту над темною водою…» © Перевод В. Звягинцева

По мосту над темною водою
Ты брела. Летел сырой снежок.
Веяло от легких верб весною,
Ветер дул в свой жалобный рожок.
Был в глазах, как две свечи горящих,
Жар нечеловеческой тоски,
А следы шагов, совсем ребячьих,
На снегу подтаявшем легки.
Спутанная прядка выбивалась,
Плакал белый твой платок во мгле, —
То снежинка таяла, казалось,
Таяла снежинка на земле.
<1925>

90. «Когда, с зарею, бригантину…» © Перевод Б. Турганов

Когда, с зарею, бригантину
             Волна качнет,
Красотку юную покинув,
             Моряк уйдет.
Взовьется парус, крикнет птица,
             Мелькнет стремглав…
Тогда слезой осеребрится
             Ее рукав.
Есть край иной, иные травы,
             Есть мир иной.
Он с ними встретится — кудрявый
             И молодой.
С иной прелестницей кручину
             Развеет он,
Когда под вечер бригантину
             Примчит муссон.
<1925>

91. КИТАЕВ © Перевод И. Поступальский

Он рукавом развеял тучи,
Поднявшись волнами вершин,
Китаев сладкий и певучий,
Благоуханный сельный крин.
Сквозь запах ладана тяжелый,
Сквозь мрак свечи и клобука,
Как взоры грешницы веселой,
Смеются годы и века.
Пусть, полный плача и обиды,
Несется колокольный зык,
Пусть у Евстафия Плакиды
Окаменел суровый лик,
Пусть богомольцы неустанны
У перепуганных икон,
Пусть предрекает Первозванный
Царей, князей, корону, трон, —
Уже с клюкою пилигрима
В другие села и сады
Направлен шаг неутомимый
Григория Сковороды.
<1925>

92. «Я утомился от раскрашенных…» © Перевод А. Бондаревский

Я утомился от раскрашенных,
От хитро выдуманных слов, —
А верба серьгами украшена,
И посинел пруда покров.
Пускай я счастья не нашел того —
Его весна несет, стройна,
И держит свечку воска желтого
В руке узорчатой она.
Пусть оснежённой, рыхлой лапою
Зима на землю налегла, —
А свечка капает и капает
Над грустью белого села.
<1925>

93. ПАМЯТИ ДЯДЮШКИ МОЕГО КУЗЬМЫ ЧУПРИНЫ © Перевод Д. Бродский

Я помню: полкопны обмолотить, бывало,
В подшитых валенках, служивших уж немало,
Ты по зазимку шел, налипшему вдоль троп.
И ровным золотом стелился тяжкий сноп,
И желтый цеп мелькал, как молния кривая,
В тиши серебряной удары отбивая.
Минута отдыха, цигарки синий дым,
Звон снегирей… — Ушло, как не был и живым!
Твои рассказы знать уже не будут внуки!
И не дубовый цеп — железный цеп сторукий
Тяжелые снопы смолотит им в степи…
В снегу забвения, как снег забытый, спи!
1925

94. ФАЛЬСТАФ © Перевод В. Цвелёв

Когда Уэльский принц взошел на отчий трон,
Он, как повелевал традиции закон,
Пред подданными речь держал умно и веско.
Как вдруг, простой народ расталкивая дерзко,
Приблизился толстяк. Его мясистый нос
На масленом лице цветком багровым рос,
Светились хитростью глаза его кабаньи.
Высоко шапочку поднявши в ликованье,
Он крикнул: «Здравствуй, принц! Могуч ты и богат!
Отпразднуем! Я здесь, всегдашний друг и брат —
Фальстаф! Прими привет от девочек нестрогих
И крепких вин!» Но крик, смутивший в зале многих,
О голос Генриха разбился, как о щит.
Властитель отвечать бродяге не спешит
На этот хриплый зов, бесстыдный и убогий,
Лишь молвил: «Прочь, старик, ступай своей дорогой!
Тебя не знаю я! Такой когда-то мне
В далекой юности пригрезился во сне».
Так молодость моя, пятном расплывшись мутным,
Возникнет и кричит мне голосом беспутным:
«Я здесь, твой верный друг!» Но зов ее стучит
В мой повседневный труд, как в необорный щит,
И я на хриплый крик, безумный и убогий,
Ей отвечаю: «Прочь, ступай своей дорогой!
Тебя не знаю я! Такой когда-то мне
Приснилась ты давно в забытом, тяжком сне!»
1925

95. ТРУДЫ И ДНИ © Перевод С. Спасский

Простерлась зелень всходов полевая.
Картинками старинных детских книг
Даль кажется. И я к земле приник,
Ее немолчным трепетам внимая.
Как верится, и снам не видно края!
Смех чей-то звонкий долетел на миг.
Трудов и дней пить кубок! Я постиг,
Что в этом радость высшая земная.
Пылают сосны. Вечер окропил
Росой серебряною стебли. Строгий
По небу город облачный поплыл.
И вот — в одну сбегаются дороги,
Единым взмахом рвутся сотни крыл,
И сотни хат в одном слились чертоге.
<1926>

96. ПОЛДЕНЬ © Перевод Б. Пастернак

Мохнатый шмель пьет мед из красных шапок
Репейника. С какою полнотою
Гудит и стелется над светлой далью
Полуденной виолончели звук!
Передохни, и обопрись на заступ,
И слушай, и гляди, и не дивись.
Ведь это сам ты зеленью безбрежной
Широ́ко разбежался по земле,
И это сам ты бурых пчел роями
В могучих ветках ясеня гудишь,
Ведь это ты разливы ржи пыльцою
Плодотворишь. И это снова ты
Для нужд людских с людьми на новом месте
Возводишь поселенья и мосты
Прозрачные крепишь над пропастями!
Спят заводи, спят лодки на воде,
Пчелиный рой висит пахучей гроздью,
И даже солнце налилось, как плод,
И кажется недвижным…
                                          Только ты
Не поддаешься полдню и покою, —
Уже пришла, склонилась над тобою
И ждет поэзия, твоя подруга.
<1926>

97. «Зелень свежая качнулась…» © Перевод П. Карабан

Зелень свежая качнулась,
Поплыла, шумя, листва.
Первым каплям улыбнулась
Истомленная трава.
Голуби летят в укрытье.
И под крышей — киньте взгляд! —
Словно бусинки на нити,
Их головок круглых ряд.
28 апреля 1926

98. «Кружит ветер вешний…» © Перевод П. Карабан

Кружит ветер вешний
Мельницы крыла,
Разбудил черешню,
Что белым-бела,
Спутал в книге даты,
Разметал листы…
Сердце! Изо льда ты?
Из железа ты?
29 апреля 1926

99. «Дождь теплый перестал — и увязают ноги…» © Перевод И. Поступальский

Дождь теплый перестал — и увязают ноги
В сыром, живом песке проселочной дороги,
И ловят острый дух промчавшейся грозы
И человек, и зверь, и поросли лозы,
На влажном берегу разбросанной местами…
Как башни, тополя вздымаются рядами,
И ветви мокрые — приют для воронья…
Останусь ли я бодр? И передам ли я
Всё счастье этих дней — еще покуда юных —
И эту песнь мою в чрезмерно тонких струнах?
Апрель 1926

100. «Когда звенят черешни…» © Перевод А. Прокофьев

Когда звенят черешни,
Когда они в цвету, —
Тогда узор нездешний
Я из цветов плету.
И наяву иль снится —
Всё видится одно:
Как будто бы в кринице
Лицо отражено.
Земля росой искрится,
И вся она в цветах,
Неведомые птицы
Поют в ее садах.
И мысли стали словом,
От песен светел взгляд,
Когда в цвету медовом
Черешенки горят.
Апрель 1926

101. «Стучась в окошко, ветер завывает…» © Перевод Н. Ушаков

Стучась в окошко, ветер завывает,
И трудно дышит пруд, свинцовым став.
Вновь замерзая, сердце отвыкает
От радостного колыханья трав.
И повесть возникает, и не тайно
Свои сплетает кружева она,
Глася о том, что молодость случайна
И старости упряма седина.
Холодный ветер, друг мой неизменный!
С деревьев отряхая зрелый плод,
Ты учишь нас любить и то, что тленно,
И что, как мир, вовеки не умрет.
Осень 1926 Романовка

102–105. АДОНИС И АФРОДИТА © Перевод Ю. Саенко

1
Трубочист всех грязней на свете —
Он недаром слуга чистоты,
И недаром шлет строки эти
Тот, кого и не видела ты.
Неспроста за окном трамвая
Синий, в сини плывущий взгляд —
Неспроста я в строку включаю
Те слова, что уже не звучат.
То, что в ком-то, как медь, тускнеет,
Сон, что днем унесет суета, —
Для меня даже смерти сильнее,
Чем сладчайшие слаще уста.
2
Нет, без артистов и жонглеров
Затянет тиной наши дни!..
Сверкая, свет реклам на город
Льет поэтичные огни:
Взблеснут — и гаснут на мгновенье…
Сплетенье улиц — в их огнях,
И оживают павших тени
На запыленных витражах.
Экран мельканием слепящим
В толпу марионеток шлет
Тех, что в пустыне путник спящий
В сны одинокие зовет.
Друзья чужими стали вроде,
Чужой меня родным назвал…
Погибнем мы на повороте,
Не одолевши перевал.
Все, кто, до боли стиснув зубы,
Идут и не бинтуют ран
Под несмолкающие трубы
И под жестокий барабан,
Те, для которых цифра восемь
Обводит мерно день за днем,
Падут в траву у светлых сосен
С непрояснившимся лицом.
Как горько, тяжко, как без меры
Прекрасно рухнуть у межи,
Где пронизали сумрак серый,
Звеня, грядущего ножи!
Любовь живет, как мир огромный…
И в многоликости живет
Цвет, Афродите посвященный;
Он в новом, вечно обновленный,
Всегда по-новому цветет.
3
О кавалеры улочек глухих,
Романтики соломенские в клешах!
Не та ли боль затаена и в них,
Любовь и гнев с огнем не тем же схожи?
Протремте же чванливые пенсне,
Вглядимся в мир причудливейшей лепки!
Жестока жизнь, но смерти не страшней,
И потому ее объятья цепки.
4
Число звериное исчислив
И точно взвесив на весах
Всё, что, плывя пылинкой в высях,
Теряется в глухих веках,
Наметив строго и сурово
Пути в сплетеньях голубых,
Ведешь к каким чертогам новым
Ты, что красу огня живого
Похитил у богов хмельных?
И где же, у каких развилин
Столкнутся, у каких крестов —
Такие три враждебных силы,
Как голод, ненависть, любовь?
Какими ветками повита,
Какою святостью свята,
Водою вечною омыта,
Для Адониса Афродита
Раскроет страстные уста?
12 декабря 1926

106. «Как лес, как мачты радостных флотилий…» © Перевод И. Поступальский

Как лес, как мачты радостных флотилий,
Взметнулись руки в темноте глухой.
Где сила та, что этой вечной силе
             Прикажет: стой!
Бескровным жилам дайте ток багровый
И телу — пламень солнечных лучей!
Пусть будет синь, пусть будет гимн сосновый
И золотое кружево ветвей!
Вот первый день творенья! Разум первый
И первый возглас! Первый цвет и зверь!
Крепчайте в грозах и морозах, нервы!
             Живущий, людям верь!
1926

107. «Опять „Тадеуша“ я развернул…» © Перевод Н. Браун

Опять «Тадеуша» я развернул,
Бумагу разложил, окно завесил, —
И шляхта вновь шумит передо мною,
И снова в романтичной позе Граф,
И рог охотничий звучит над бором,
Бросая в небо триумфальный клич.
И мастеру я удивляюсь вновь,
Что править мог уверенной рукою
Упрямым панством. В тишине слова
Опять звучат, подобно темной меди.
Но вот рука безвольно выпускает
Перо, — и женский стан в моих глазах
Уже встает, подобный ломкой льдинке…
И руки тонкие, как два крыла,
Приподымаются в порыве робком,
И в темных косах первая снежинка
Мне говорит про осень и печаль.
<1927>

108. «Осенний холодок, над пажитью синея…» © Перевод А. Глоба

Осенний холодок, над пажитью синея,
Раскинул свой шатер широ́ко над землей,
И тучные плоды, как вымя Амальтеи,
Набухли соками, и луг звенит травой.
О, сердце, радостью осенней налитое,
О, сила синих жил и мыслей щедрый всход!
По свету бы пройти, как солнце золотое,
С улыбкою сходя за медный небосвод.
Мне не прославиться высокими делами,
И в битвах, может быть, я кину меч и щит, —
Но верю, что земля вновь зацветет садами,
И новый плод зачнет, и новый плод родит!
<1927>

109. «Ласточки летают — им летается…» © Перевод И. Поступальский

Ласточки летают — им летается,
А Ганнуся любит — ей пора…
Как волна зеленая, вздымается
По весне Батыева гора.
Гнутся клены нежными коленями,
В черной туче голубь промелькнет…
День-другой — и птицами весенними
Мы всплывем в лазурный небосвод.
Пусть же кружится Земля, вращается
Хоть вкруг лампочки, как встарь, быстра!
Ласточки летают — им летается,
А Ганнуся плачет — ей пора…
<1927>

110. «Больше перцу в слово, больше перцу!..» © Перевод Б. Турганов

«Больше перцу в слово, больше перцу!
Нёбо нынче твердое у нас!
Ни к чему Гораций да Проперций, —
Эра электричества сейчас!
Больше перцу в слово, больше перцу!
Больше пряностей — и так и сяк!»
…А поэт им скромно: «Больше сердца?»
…А они: «Ну, вот еще чудак!»
<1927>

111. ПЕРЕД ВЕСНОЙ © Перевод И. Поступальский

Слыхали? Жаворонки прилетели!
Еще повсюду бурые сугробы,
Еще по трактам голодают галки,
Еще не часто борозды блестят
Лилово-черной, слишком сочной краской
И нет еще весны в календаре,
Но кузнецу уже работы много:
Тот борону большую приволок,
Тот возле плуга хитро копошится,
И остряков, пожалуй, здесь не меньше,
Чем в клубе Английском.
                                     Вот-вот трава
На выгоне опять зазеленеет!
Слыхали? —
                   Скажем, ехали в санях
Вы с ярмарки, где пахнет конским потом,
Раскрашенными ситцами, и дегтем,
И табаком, и радостью людскою,
Где каждый врет, торгуется, смеется,
Где под возами пьют магарычи,—
И вдруг заметили, что в талом небе
Рассыпались кругляшки бус цветные
И колокольчиков раздался звон?
Иль, скажем, шли вы полем на собранье
Шумливых членов кооператива,
И голову вдруг вскинули — шапчонка
Чуть не слетела — и с улыбкой детской
Вдруг увидали первых певчих птиц?
Иль, скажем, вы рабфаковец упрямый,
Из Города прибывший дня на три —
Проведать мать, с Матвеем колченогим
На современные поспорить темы
И в комсомоле навести порядок, —
И вот, когда со станции вы шли.
Комочек, чуть заметный меж снегов,
Зашевелился, будто бы оттаяв,
И так запел, что захотелось вдруг
Запеть и вам, как никогда не пели!
Иль, скажем, девушка вы молодая,
И ваши косы ветер теребит,
А вы не се́рдитесь, вы благодарны —
Ведь он приносит песню голубую,
Возносит сердце в нежные высоты
И превращает в песню целый мир!..
На деле жаворонков нет еще,
А только так, припомнилось случайно,
Что вот и я, промачивая ноги,
Проваливаясь меж сугробов взбухших,
Готовых к смерти, — часто я спешил
Услышать вестников природы новой,
Нехитрых жаворонков!.. Сколько снилось,
Как верилось и как дышалось — вместе
С землею, зверем, с первой свежей почкой!
И не было неправды в юных снах.
Вот и теперь — зима лежит повсюду,
И те, кто знает только Реомюра
Да календарь, — принципиально мерзнут,
Ругают холод, вновь везут дрова,—
А я, хотя и посинел немножко,
Кричу, всему и всем наперекор:
«Слыхали? Жаворонки прилетели!»
21 февраля 1927

112. «Хвосты в дорогу ко́ням подвязали…» © Перевод В. Бугаевский

Хвосты в дорогу ко́ням подвязали,
Еще бы закурить да в руки кнут, —
Н-но, милые!
                   Не праздник, а слыхали,
Как бубенцы заливисто поют?
Дорогу развезло… Возок иль сани
Пригодней тут? А может, кто с умом,
И в челноке пустился б… Знать заране —
Сидел бы дома!.. Да зато кругом
Сверкают лужи, словно после ливней,
И мнится, что послал сегодня нас,
Чтоб весточку доставить Бондаривне,
Не пан Канёвский, нет! — казак Тарас.
9 марта 1927

113–115. ДЕНЬ © Перевод Л. Вышеславский

1
Дощатый тын, туман седой, лохматый,
Тоска галош, — всё лужи на пути…
А мне сегодня так хотелось брата
К весенним дням вести и довести!
Ну что ж. Идем. Махни рукой на воду:
Мы даже речку Лыбедь перейдем…
Ведь Моисей не выходил к народу
Ни разу с опечаленным лицом!
2
Базар и голуби. Сон сердца давний,
Но незабвенный. Ветер в полусне
Колышется. Он в вешней вышине
Когда-то пел на радость Ярославне!
И хочется мне солнцу рассказать,
Что счастливы все — голуби и люди,
Что день приходит, что весна опять,
Что оживает мир, что радость будет!
3
Примчалась тучка, тучка улетела —
То серый креп, то синь, то пестрота.
Дивишься лишь: когда же ты успела
Окрасить мир в различные цвета?
Играя и меняясь беспрестанно,
Вот притаилась ты, а смех — звончей, —
И весело крыло аэроплана
Сгоняет с места ясных голубей.
9 марта 1927

116. ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР © Перевод В. Рождественский

Весна за прялкою, скромна как Маргарита,
Запела песенку, стан наклонив едва.
Проста мелодия, знакомы всем слова,
И по-старинному ее одежда сшита.
Он — рыцарь. На мече, в его оправу влита,
Сверкает капелькой сапфира синева,—
И белокурая склонилась голова,
Цветною лентою напрасно перевита.
Смеркается. Еще не отзвонил звонарь,
А уж насмешливый на площади фонарь
Качнулся, детскою горя́ слезой дрожащей.
Монахи, сгорбившись, пройдут в ночную тьму,
Проедут всадники… Не слышать никому
Ни прялки девичьей, ни песенки грустящей!
14 марта 1927

117. САТИРИКУ © Перевод Д. Бродский

Стихом бичуя ложь, распутство и пороки,
Настраивая дух на новый лад высокий,
Зачем украдкою ты с верным фонарем
Подходишь созерцать веселый этот дом?
И, став на цыпочки и сжав уста прямые,
Зачем так пристально глядишь, Иеремия,
Как Лидия в кругу прельстительных подруг
И деньги и сердца пригоршней звонкой вдруг
Хватает, хохоча, блистая взором черным?
Обличье строгое закрой плащом просторным,
И — от греха беги, блюдя святой зарок!
Иначе — миг еще… и ступишь за порог.
Сентябрь 1927

118. «К нам прилетает каждый день во двор…» © Перевод А. Андреев

К нам прилетает каждый день во двор
Упрямый дятел. Сядет на пенечке —
И стук да стук, почти до самой ночки.
А Васька наш, подкравшись словно вор,
К его хвосту ползет из-за дубочка,—
Да где там! Раз — он взмыл и полетел,
Взмахнув крылом над снегом синеватым…
Эх, Васька, Васька! Вот чего хотел!
Не каждый ведь рождается крылатым!
Сентябрь 1927

119. «Когда, в свободный час, склоняясь над тетрадкой…» © Перевод Д. Бродский

Когда, в свободный час, склоняясь над тетрадкой,
Сонеты стройные чеканишь ты украдкой,
И глаз не сводишь с них, и, как ребенок, рад,—
Пусть ни укор, ни смех тогда не долетят
В укромный угол твой, где ты застыл в экстазе.
Не для распущенных рифмуешь ты Аспазий
И не для тех юнцов, чья только «дважды два»
Вместить нехитрая способна голова.
Ведь всё же люди есть — а то б не жить на свете, —
И черный труд любить умеют люди эти,
И мыслить глубоко, и ревностно искать…
Пусть будет «дважды два» по их понятью пять,
Но с ними радостно, и стыдно перед ними,
Когда скрипят стихи созвучьями хромыми.
Октябрь 1927

120. «Суровых слов, что леденят и жгут…» © Перевод И. Поступальский

Суровых слов, что леденят и жгут,
Перебираю связку, словно четки,
И никогда уж не воскреснут тут
Слащавые и приторные нотки.
Не надо слез, и смеха здесь не ждут —
Есть лишь удар, разящий и короткий,
Что обожжет, как беспощадный кнут,
И, как стрела, в груди застрянет кроткой.
Сорву со стен цветных картинок хлам,
Дешевую развею позолоту,
Чтоб вышел день, неумолим и прям,
Как каменщик выходит на работу,
Чтоб мерный жест моей руки скупой
Ломал столбы и рушил камня строй.
1927

121. ЛЕТО И ВЕСНА © Перевод И. Поступальский

За лето наша речка обмелела,
Лениво вдаль струится, как и все, —
Еще ленивее, чем все.
                                        Там окунь
По-хищнически бросится — и рыбки
Рассыплются серебряной гурьбою,
Спасаясь от напасти; там нырок
(Нырни́коза, по кличке ребятишек)
То белой грудью в воздухе блеснет,
То в воду ринется — лишь разойдутся
По ней круги; там чибисы чернеют,
Там крячут стаи уток в тростниках
По целым дням. Крапивка расцветает,
Дрожат над ней, в тиши горячей, сонной,
Лазоревые мотыльки… В траве
Кузнечик подрастет, и станет слышен
Далёко треск сухой… Всё непоспешно
Идет и никого не удивляет,
Ничьих сердец не трогает. Весь мир
Законченным глядит — совсем поэма
Былых времен, — а хочется порою
Его спокойствие сломать, нарушить,
Развеять, по ветру в сердцах пустить!
Так иногда все отдал бы поэмы
За несколько неровных и горячих
Слов, полных радости, любви и гнева,
Немудрых слов, что посильнее мудрых!
Зато весной в какой тревоге всё!
Шумят, бушуют пенистые воды
Так, что подчас свое лицо плотина
От страха прячет. Гости — что ни день —
Перекликаются между собою!
Кто назовет их всех по именам?
Сам Родион запутаться способен
В их прозвищах!
                            Те утки, например,
Которые так крыльями шумят,
Блестя в лучах, — ведь их, пожалуй, Мурман
Ждет в эти дни, как дачников обычных,
Уже задаток давших; а когда б
Они у нас остаться захотели
Дня на два, на три — вот была бы радость,
Как будто за завесой голубою
Неведомая нам открылась жизнь!..
А вон и гуси, — в прошлом им у нас
Жилось неплохо. Хоть порой, случалось,
Князь, из былины выйдя для охоты,
Иль запорожец, выскочив из думы,
Пугал их метко пущенной стрелой, —
Зато в таких водились камышах
Их выводки, что не проглянешь глазом,
А ко́рма и статистик педантичный
Взять на учет не смог бы… А теперь
Они у нас побудут на ночевке,
Немного погорланят о минувшем —
И далее флотилией отважной
Плывут на север… Вон и наши утки,
Чирки и куликов певучих стая,
Но, в одеянии поры весенней,
Всё это изменило голоса,
Всё это новым кажется и странным…
Ходи, смотри, прислушивайся к шуму,
Затем что вскоре — будет день такой —
Река войдет опять в былое русло
И гости свой закончат перелет,
А остальные, разделясь на пары,
Начнут размеренную жизнь.
                                                     Броди,
Весенней благодатью упивайся!
Вбирай в себя и голоса и краски,
Перекликайся с Мурманом, пошли
Привет чужим лесам, болотам, рекам —
И знай, что осенью вновь прилетят
Бродяжьи стаи, снова расколышут
Весь воздух звоном, щебетом и свистом —
И светлую развеселят лазурь!
1927

122. «Я памятник себе воздвиг недолговечный…» © Перевод Д. Бродский

Я памятник себе воздвиг недолговечный —
Не из металла он, не из гранитных плит.
Мои творенья миг схоронит скоротечный,
             Забвенье запылит.
Ни сил пророческих не принесла мне доля,
Ни славы сладостной отведать не дала,
И время прочь сметет меня, как листья с поля,
             Как крохи со стола.
Забудут обо мне, и только ненароком,
Из хлама кто-нибудь извлекши ветхий том,
Напомнит правнукам о малом, о далеком
             Житье-бытье моем.
Мол, жил, творил, в хулах порой не знал отказу;
А впрочем, чудаков нам видеть не впервой…
…А что, когда он всё ж прибавит: но ни разу
             Не покривил душой!
<1928>

123. «Не нагляделся я на розовые почки…» © Перевод Д. Бродский

Не нагляделся я на розовые почки,
Источник юности убогим черпаком
До дна не вычерпал…
                               Горят вверху цепочки
Апрельских облачков, изогнутых мостом.
О, протянись, как мост, напев стиха простого,
К сердцам, где радостей и горестей юдоль.
Пусть солнцем утренним блеснет мой вечер снова,
Пусть людям принесет мое живое слово
И скорбь целящую, и благостную боль!
<1928>

124. «Целый день не стихала работа…» © Перевод И. Поступальский

Целый день не стихала работа,
Веял ветер, и солнце пекло,
А к закату молчанье в ворота,
Словно гость долгожданный, вошло.
Унавожено смутное поле,
Вилы пахнут, и пахнет рука,
Ноги млеют и ноют от боли,
Голова, как железо, тяжка.
Летописцем, что в ночи глухие
Над столом обессилел давно,
Месяц сны переводит людские
На широких небес полотно.
<1928>

125. «Машина пронеслась, полоску дымовую…» © Перевод Д. Бродский

Машина пронеслась, полоску дымовую
Развеяв за собой. А там, в дали сквозной,
Где стал навытяжку деревьев строгий строй,
Трамваи дребезжат, со звоном звон рифмуя.
Наскучив красотой, на улицу земную
Сворачиваю вновь, свершаю путь с толпой,
И радостно мне знать, что людям я родной,
Что с ними в ряд — и крест и свой венец несу я.
Одним трудом, одной заботой заняты,
Мы будем рыть руду, сооружать мосты,
Сады выращивать меж голыми песками —
И легче будет нам покинуть дольний мир,
Когда о смерти весть передадут в эфир
Антенны, нашими построены руками.
<1928>

126. «В эпоху, милую душе своей…» © Перевод Д. Бродский

В эпоху, милую душе своей,
Любой поэт уходит, если надо.
Пред ним, как море, прошлого громада —
Что́ царств, богов, племен, веков, людей!
Библейских сказов мирра и елей,
Эллады зной и готики прохлада —
Всё может стать усладою для взгляда
Иль перелиться в музыку идей.
Но принимать иль нет, что в нас растет,
Что возле нас цветет из года в год
И что трудами мы творим своими, —
Лишь тот, в чьих жилах жар давно остыл
И вместо крови мертвый ток чернил,
Тревожится вопросами такими.
<1928>

127. «Топочут овцы, кони ржут, ревет…» © Перевод Е. Нежинцев

Топочут овцы, кони ржут, ревет
Могучий бык протяжно и зловеще,
И черной тенью птицы реют веще,
И черных туч всё яростнее гнет.
Как ураган восторженно поет,
Как дым костров испуганно трепещет,
Как дождь сечет, как пьяный ветер хлещет,
Каким потоком хлынул небосвод!
Ликуй, земля! Из чаши пей небесной,
Прими лобзанье, как удар мечом,
Пади в объятья радости железной!
Уже светлеет за твоим плечом
Иная жизнь, — и голос соловьиный
Сквозь гром и грохот льется над равниной.
<1928>

128. ИЗ БУКВАРЯ © Перевод Д. Бродский

Взгляните: вот жилье рабочего простое.
Здесь украшений нет. Лишь ароматы хвои
Да над опилками прозрачная пыльца.
Здесь день-деньской поют рубанки без конца,
За стружкой стружка вслед мелькает и змеится…
И гость взыскательный пускай не изумится,
Девиз простой прочтя, знакомый всем окрест:
                       Кто трудится, тот ест.
<1928>

129. «Беседой занимать не пробуй кузнеца…» © Перевод Д. Бродский

Памяти мудрого кузнеца Якова Франка

Беседой занимать не пробуй кузнеца,
Когда он молотом беседует с ковалом:
За искрой искорка сверкает блеском алым
Взамен крылатого и острого словца.
Как бы играючи, ведет с железом спор
Рука могучая, лишь вздулись жил извивы,—
И вдруг рождается перед тобой, на диво,
Из жаркого бруска подкова иль топор.
Но если строгий мех дыханье затаит
И отдыха придет веселая минутка —
За шуткой слыханной неслыханная шутка,
Как в сумрак искорка за искоркой, летит.
<1928>

130. «Анемоном фиолетовым…» © Перевод Л. Хаустов

Анемоном фиолетовым
Я любуюсь, как во сне…
Не удастся нынче это вам —
Опечалить сердце мне.
Надоели разговорами,
Вот запеть бы я не прочь…
Всколыхнулась над просторами
Синью шелковою ночь.
Сад весенний распускается,
Вся черемуха в цвету,—
Сам деструктор не решается
Тронуть эту красоту.
Тени длинные, неясные
Роща на землю кладет,
Парусами светло-красными
Зацветает небосвод.
<1928>

131. «Не смыть всем аравийским ароматам…» © Перевод Н. Браун

Не смыть всем аравийским ароматам
Того, что прозвучало ранним утром,
Что музыкою зацвело в душе…
Холодный ветер, ударяйся в стекла,
Стоните, тополя, рыдайте, вербы, —
А я плыву лазурною рекою,
И, словно парусами, надо мною
Ключ лебединый крыльями звенит.
<1928>

132. НОВЫЙ ХЛЕВ © Перевод И. Поступальский

Пахучей пылью всё полно кругом,
Осыпаны мукою бревна, доски,
И голоса людей — как отголоски
Воды, бормочущей под колесом.
Зерно несут спокойно, чередом,
Мечтательно — и нет конца подноске.
И шутке — хоть и с перцем, но не плоской —
Все отвечают сдержанным смешком.
Да, новый хлеб!.. Сегодня мы богаты,
Поправились… А что, когда б, на грех,
Дожди пошли? Полег бы хлеб несжатый.
Ну, обошлось. От хаты и до хаты
Всесильный хлеб, желанный гость для всех,
Струит свои живые ароматы.
<1928>

133. КУДА ГЛАЗА ГЛЯДЯТ © Перевод В. Звягинцева

Еще малыш — с отцом по лесу, вдоль прогалин,
Я шел тропинкою (куда глаза глядят).
Казался ледяным простор небес на взгляд,
И, как живые, в нем листочки трепетали.
Как дружно за руки друг друга мы держали,
Как бледный горизонт, чуть холодком объят,
Нам предвещал в пути часов счастливых ряд!
Какое кружево сплетали ветви в да́ли!
И я не знал тогда, что над отцовским лбом,
Как черный коршун, смерть взмахнет своим
                                                                           крылом
И, когти выпустив, прокаркает разлуку…
Зачем, зачем тогда не вышел я на бой?
Зачем не стиснул я ребяческой рукой
Горячую его, натруженную руку?
<1928>

134. СДВОЕННАЯ ЛИРИКА © Перевод Л. Вышеславский

Земля волненье укротила,
Затихло море. На камнях
Осела пена. И ветрила
Не мчались в сумрачных волнах.
И ты сказала: «Как чудесно
На свете жить! (Совсем Олесь!)»
А я в лазури поднебесной
Летел мечтою вечер весь
К Десне, что моет корни вязов,
Ребят несет под всплеск и шум,
И мудрым усыпляет разум,
И глупым людям дарит ум,
К тем ласточкам, что день осенний
Кроили крыльями в тиши,
К завечеревшему селенью,
К беседе, сладкой для души.
А море стыло. Не играли
В волнах дельфины. Взор лишь твой
Да волн темнеющие дали
Мне предвещали непокой.
23 февраля 1928

135. «Кто храмы для богов, из мрамора чертоги…» © Перевод Д. Бродский

Кто храмы для богов, из мрамора чертоги
Возводит богачам, в прикрасах изощрен,
Иль безупречною гармонией колонн
Пленить умеет вкус, взыскательный и строгий, —
А я под буками, где сходятся дороги,
Взяв простоту себе в единственный закон,
Лачужку вылепил, — и, словно долгий сон,
Текут года мои, размеренно-убоги.
Но не скуплюсь ничуть я для гостей — и вот
Всё то, что на земле возделанной растет,
К весне посажено, до крохотной былинки.
И козы водятся, и слово я даю:
Вкуснее сыра нет у нас во всем краю,
А слова доброго не купишь ты на рынке!
26 февраля 1928

136. ПОЭТ © Перевод Н. Ушаков

Напрасно музыка далекая струится,
Довольно торжища, не надо больше вин.
Он слышит — рядом с ним суровый властелин,
И разговор немой в суровом зале мнится.
Еще мгновение — и выкрадут царицу.
И встанут воины на вызов, как один,
С орлиным клекотом, — и над золой руин
И побежденные и кони станут биться.
Старейшин соберет Агамемнон в своей
Палатке золотой. И головы вождей
На головы богов разгневанных похожи,
И гнев их справедлив. Но кто подымет лук,
Кому сразить того, кто на богатом ложе
Из рук Елены пил, из розоперстых рук?
26 февраля 1928

137. КОНИ © Перевод В. Звягинцева

Напившись из ручья прозрачнее стекла,
Они идут домой под оклики пастушьи,
И чуткие торчат у первогодков уши…
Минута — и табун помчится как стрела.
А ночь спускается. Сиреневая мгла
Окутывает степь, голубит, нежит души,
И пятна облаков разбрызганною тушью
Покрыли горизонт, где даль еще светла.
Идут усталые, притихшею гурьбою.
Пора и ко дворам. И лишь молодняку
Не надо ни овса, ни стойла, ни покоя.
Досадует пастух — и любо старику:
«Малы еще, глупы! Всё б им скакать, брыкаясь!..»
А ветер гладит их, как мать детей лаская.
26 февраля 1928

138. «Вдруг тучка набежит, и брызги дождевые…» © Перевод Б. Турганов

Вдруг тучка набежит, и брызги дождевые
Прозрачной россыпью сирень осеребрят,
Вдруг солнце выглянет, и отсветы живые
На зелени листвы то гаснут, то горят.
Бушуй, раскидывай раскаты громовые,
Играй, младая жизнь, где был надгробий ряд.
Пусть мир откроется для нас как бы впервые,
Пускай всё темное рассеется стократ.
Глянь: наливается под солнцем и дождями
Земля, могучими взлелеяна трудами,
От города к селу и светел путь и чист, —
А там, в степной дали, не всадник сказок лживых,
Нет! Будит заспанных и кличет нерадивых,
Весь в масле, в копоти, веселый тракторист.
1931

139. «Деревья шумят за окном…» © Перевод Б. Кежун

Деревья шумят за окном,
Их кроны вонзаются в просинь.
Задремлешь, овеянный сном,—
И розовой кажется осень.
И годы далекие вновь
Встают у родного порога…
Возьми мое сердце и кровь,
Моей новой жизни дорога!
Не легкого жду я труда:
У юности легкая участь,
А зрелость приходит всегда,
Не легкими думами мучась.
Пусть годы летят всё быстрей —
Еще далеко до итога:
Со мною цель жизни моей —
Моей новой жизни дорога!
1931

140. «Вода и воздух, молния и гром…» © Перевод И. Поступальский

Вода и воздух, молния и гром,
Кора земли, подземный пласт могучий —
Всё это в стройный превратится дом,
Что, словно меч, прорежет сумрак тучи.
Утесы шумно разлетятся в прах,
Коней покорней, запрягутся воды,
И, человек, ты у себя в ногах
Увидишь горделивую природу.
1931

141. «Да, знак Весов — эпохи новой знак…» © Перевод Б. Турганов

Да, знак Весов — эпохи новой знак.
Какие вспышки, озаряют дали!
Вы, чьи сердца и помыслы увяли,
Спасайтесь! Бурей полон Зодиак!
Не перебранка пьяных забияк —
Две силы в грозном поединке встали,
За драгоценные борясь скрижали,
И рядом да и нет, и мир — двояк.
Но клонится решающая чаша…
Мы твердо знаем, что победа — наша,
Как молния, блистает меч, подъят.
Бойцы, равняйтесь! Будьте наготове!
Развеет мглу во имя светлой нови
Глашатай правды — пролетариат.
<1932>

142. «Мы стучим, мы звеним топорами…» © Перевод Н. Ушаков

Мы стучим, мы звеним топорами,—
И не всякая бритва острей! —
И ложатся дубы перед нами
Всей тяжелой лавиной ветвей.
Отлетают от дерева щепки,
Мы беремся за мел и шнурок,
Чтобы дуб, узловатый и крепкий,
Стать точеной колонною смог.
Дуб и мрамор нам служат от века,
И удары гремят, говоря:
Вся земля отдана человеку
Оттого, что он — та же земля.
<1932>

143. «Любовь изранит и обманет…» © Перевод Б. Турганов

Любовь изранит и обманет,
Любовь умеет изнурить…
Не под ее знамена станет
Боец, чтоб землю обновить!
Да, ратоборец мой чернильный,
Поэт, иссохший от забот!
Лишь гнев, творящий и всесильный,
Зачнет с землею новый плод.
И лишь когда, пылая кровью,
Рассвет зардеет наконец —
Еще неведомой любовью
Зажгутся множества сердец.
<1932>

144. «Голубым струистым дымом…» © Перевод П. Карабан

Голубым струистым дымом
Копны застланы вокруг.
Рядом с озером незримым
Травянистый веет дух.
Крик испуганный бекаса, —
А попробуй-ка найди!
Лег туман густою массой
Впереди и позади.
Дай лишь солнце, — краски, звуки
Оживут и здесь и там,
И земля протянет руки
К смуглым трудовым рукам.
<1932>

145. «Волосинкой позолоченною…» © Перевод Ю. Саенко

Волосинкой позолоченною
Пролетает образ твой:
Над дорогой, над обочиною
Взор сияет молодой.
Громче стук и смех заливистее.
На пригорках стаял снег…
Песенки свои насвистывая,
Голый март берет разбег.
И с утра, морозцем скованного,
Ты с рабочими, в толпе,
Зова моего взволнованного
Не слыхать уже тебе.
Помню ясно: ты — решительная —
Поднимала руку «за»:
Юность смелая, стремительная
Бушевала, как гроза.
Вот такую озабоченную
Повстречал я на пути…
Волосинкой позолоченною
В будущее пролети!
<1932>

146. «Сердце! Тает снег! Дохнул…» © Перевод А. Андреев

Сердце! Тает снег! Дохнул
Влажный ветер на дорогах!
С неба светлый луч скользнул
             И прильнул
Вдруг к веселому порогу.
Шум травы и зов любви
В голосах весенних ясных…
Сердце! Ты лучи лови
             И живи
Для грядущих лет прекрасных!
<1932>

147. ПРОМЕТЕЙ © Перевод Б. Турганов

Прометей, титан мятежный!
Отлетел твой хищный коршун:
Не допил твоей он крови,
Плоти он не доклевал.
Ржавые распались путы,
В прах рассыпались утесы —
Распростерта пред тобою
Гор кавказских череда.
Ходит ветер, светит солнце,
Журавли летят на север.
Словно голос журавлиный,
Клич доносится людской.
Прометей, титан мятежный!
Черный коршун не вернется:
Ты прогнал его навеки
Гордым светочем своим.
<1932>

148. ИВАН ФРАНКО © Перевод В. Цвелёв

Сын кузнеца Иван, поэт рыжеволосый,
Мудрец и каменщик, художник и рыбак, —
Нет, не польстился он на блеск, на внешний лак,
На Чайльд-Гарольда плащ и Лорелеи косы.
Громады книг прочтя, не книжные вопросы
Решал он, не искал в борьбе житейских благ:
Он гордо шел сквозь жизнь, насилья страстный враг,
Любил простых людей, пускай их ноги босы.
Жизнь в одиночестве сурова, нелегка;
Кругом снуют враги так вкрадчиво, лукаво,
«Любители Руси» и жирного куска…
Но метко беркута он ранил и удава,
И до сих пор горит немеркнущая слава
Мирона малого, великого Франка.
<1932>

149. ЛЕНИН © Перевод Б. Турганов

С жестом простым и суровым,
С мудрою лаской во взоре,
Неувядаемо новым
Встал он в решающем споре.
Да, он титан, и рассеял,
Сбросил «титанов» с их тронов;
Только взглянул — и развеял
Прах омертвелых законов.
Да, он титан, и на крови
Битв, где столкнулись две силы,
Здание радостной нови
Воля его заложила.
Этот порыв непреклонный,
Сила вот эта — откуда?
Мозг его — это мильоны
Мыслей рабочего люда.
Нищим, безродным, голодным
Слово его — не затмится!
И маяком путеводным —
Взмах огненосной десницы.
<1932>

150. «Другая жизнь другого ищет слова…» © Перевод С. Крыжановский

Другая жизнь другого ищет слова,
Но как найти и в песне воплотить?
Вновь колыбельная звенеть готова,—
Марш победит, хоть трудно победить.
И Блок, и Григ, и грезы молодые,
И ласковое колыханье вод…
…На улицу Заливчего Андрия
Тебя гвоздильный требует завод.
<1932>

151. «На солнце ясень в жар одет…» © Перевод Н. Ушаков

На солнце ясень в жар одет.
И каплют ягоды с шелковиц…
Печать сломай, сними запрет,
Сожги старинный часословец!
На солнце мир блестит живой,
Пред ним — твои ничтожны тайны…
Хвала, хвала, тебе, забой!
Живите, радуйтесь, комбайны!
На солнце прежним дням конец,
И лесть истлела вместе с ними:
Рабочий — а не вождь и жрец —
Поэта подлинного имя…
Между 1930 и 1932

152. НА ПРИСТАНИ Сонетоид © Перевод В. Цвелёв

Подходит пароход. Зигзагами, кругами
Средь черных вод дрожит огней неверный свет
Я снова думаю: приедешь или нет? —
И безнадежными толпу сверлю глазами.
Какой-то гармонист безрадостно ведет
Свои веселые и грустные мотивы.
Мешки с картофелем. Прожектор суетливый
Рукою белою Венеру достает.
А есть еще в толпе и древнее и злое:
На поле — тракторы, а взгляд скребет сохою…
Что ж! И таких люблю крестьян и горожан!
…Пришел!.. Командует, как бури повелитель,
Охрипший волк морской — деснянский капитан…
И снова нет тебя. Терпенье — наш учитель.
9 августа 1932 Остер

153. ЛАСТОЧКИ © Перевод В. Цвелёв

Ласточки на проволоку сели…
Будущее — вот прообраз твой:
Окрыленный, светлый мир земной,
Гения полет к великой цели!
Трубам фабрик, чей смолистый дым
Поднимается по-братски к тучам,
Городам, полям, лесам дремучим
Стало электричество родным.
И стоят машины-великаны,
Как слоны, послушны малышам,
И звучат слова радиограмм,
Словно птицы, облетая страны.
Победит врагов звериный ряд
Человек, грядущего наследник,
Вся планета будет заповедник,
Где шумят ковыль и виноград.
Наша воля в жажде неуемной
Грань труда и праздника сотрет;
Для тебя, земной счастливый род,
Звезды вспыхнут и зажгутся домны,
Хлынет музыка без берегов
Над коврами яркого металла… —
Это мне и сыну щебетала
Ласточка с гудящих проводов.
26 августа 1932 Остер

154. «Вот полночь августа, сигналы паровоза…» © Перевод И. Поступальский

Вот полночь августа, сигналы паровоза,
Шум поезда живой, кровь жаркая земли…
Да! Жить и знать любовь, и ненависть, и слезы,
Смеяться рваться вдаль, сжигая корабли!
Ведь остановка — смерть. Иди не отступая,
Свое усилие прибавь к мильонам рук,
Будь с теми, кто живет, одним огнем пылая,
И в радость перекуй ничтожность личных мук.
«Ты одинок! Ты горд!» Нет слов презренней в мире!
За пышностью одежд их смысл убог и мал!
Подумай: темные пересекает шири
Зов к подвигам труда — тебе и нам сигнал!
Августовская ночь 1932 Киев

155. ПОСТРОЙКА © Перевод Б. Турганов

Не прихотью миллиардера,
Не на потеху томных дам,
Не сон, не призрак, не химера,
Не лупанарий и не храм, —
Нет! Воплощенье мускулистых,
К работе устремленных рук
В сплетеньях плавных, взлетах быстрых
Над мостовой явилось вдруг.
Вот почему, когда рубанки
Шуршали в стружке золотой,
Напев свободной «Варшавянки»
Летел над нашей головой.
Вот почему так вдохновенно
Звенели юных голоса,
Когда, освобождая стены,
Сошли последние леса.
Вот почему из подворотни
Мещане плакались вчера,
Что отошла бесповоротно
Их беззаботная пора.
…И сыплет золотом червонным
Луч солнца, рдея и горя́,
И над торжественным фронтоном
Встает грядущего заря.
1932

156. БЕТХОВЕН © Перевод Б. Турганов

Д. Балацкому

Когда до слуха гения глухого
Не достигало уж людское слово,
Когда он знал лишь бунт стихий немых
И, страстью опьяняемый, из них
Слагал гармонии чредой чудесной,—
Смерть подошла. Великий и безвестный,
Прославленный, осмеянный, титан
И раб — он умирал. Сплошной туман
Окутал небо. Дали застилая,
Росла гроза. Жестоких мыслей стая
Навстречу ночи реяла над ним.
Вдруг, жаждой ненасытною томим,
Он поднялся — орел, еще могучий.
Он слышал, слышал! Ах, взлететь на кручи,
Изрыть всю землю, лишь бы радость дать
Сынам земли! — Он слышал, как опять
Ударил гром в небесное подножье!
Охваченный неповторимой дрожью, —
А смерть уже на лбу чертила знак, —
Он небу, гордый, показал кулак.
Бетховен! Этот взмах твоей ладони
Страшнее самой страшной из симфоний!
1932 Остер

1933–1947

157. СТРАНИЧКА МЕМУАРОВ © Перевод Л. Длигач

Помню день, когда я, гимназистом,
В Кожанку из Киева попал.
В воздухе, прозрачном и душистом,
Поезд прогудел и замолчал.
Я на мокром постоял перроне
И подводу нанял. Не спеша
Поплелись лоснящиеся кони,
Грязными колесами шурша.
Тучи грозовые где-то сзади,
То сливаясь, то редея, шли,
А деревья в утренней прохладе
Пахли щедрым запахом земли.
Был апрель, и зацветали груши,
Пряный запах шел со всех сторон.
Камни грома глуше всё и глуше
Падали за гулкий небосклон.
И нисколько странным не казалось,
Что с гуденьем, с грохотом громов
В ранней дымке утренней сливалось
Сладостное пенье соловьев.
А когда увидели село мы,
Лес кудрявый, синий водоем, —
Солнце, встав над крышей из соломы,
Замахнулось огненным копьем.
Улицы, собаки, птицы, люди —
Всё веселым показалось мне.
Думалось: конца вовек не будет
Светлой и веселой той весне.
Подле белой хатки в два окошка
(Есть такие милые дома)
Ждал меня, растерянный немножко,
Добродушный дядя мой Кузьма.
Что со мною? Дядины рассказы
Горько взволновали сердце мне,—
Цвет весенний омрачился сразу,
Кровь течет по голубой весне,
Соловьи погасли. Потемнело…
«С братом брат сцепился за надел
И ударил топором…
                                 Сгорело
Восемь хат, народ не доглядел…
Лукашевич-пан поймал у пруда
С удочками хлопцев, и сейчас
Под замком они сидят, покуда
Пан смягчится…»
                          И пошел рассказ.
Нет печальней повести, чем эта…
Счастье жизни чувствуешь, дожив
До весны народной, до расцвета
Новых сел и безраздельных нив!
Дядя мой! Сейчас весна просторней,
Ярче той, что в старину цвела!
Пусть тебе болезнь из пасти черной
Вырваться когда-то не дала,
Пусть тебя уже на свете нету, —
Но твои сыны в стране родной
В большевистское вступают лето,
Большевистской взращены весной.
<1933>

158–160. В ПЛАВАНИИ © Перевод И. Поступальский

Плывет. Куда ж нам плыть?

Пушкин
1
О, пристань тихая рабочего стола,
Где рифмы спят еще, и якоря под ними,
Где мысли мачтами возносятся прямыми,
Клубятся образы, как утренняя мгла!
Уже моя рука и парус напрягла,
А ум не ведает, путями плыть какими
При ветре крепнущем, что стал непобедимей
Ударов мощного орлиного крыла.
Еще, за крохами охотясь близ таверны,
Кружатся стаи птиц у масляной воды,
И кто-то — на молу, — слезы не пряча верной,
Смеется, — но уже мгновенные следы
Средь волн шумящих руль чертит неудержимо…
Прощайте, берега! Прощай, наш край родимый!
2
Мы долго плавали, мы видели чредой
Пыланье кактуса, банана плод узорный,
Лагун голубизну на фоне бури черной
И ночь графитную над океанской тьмой.
Встречали города, где катится порой
С откоса виноград, где на стене соборной
Гирлянды нежных нимф и фурий взор упорный,
Где музыкою речь струится неземной.
Но всюду — в маревах маисовых плантаций,
В лазурных гаванях, на верфях громовых
И в зданьях — труд рабов, отученных смеяться,
Повсюду гнет, и кровь, и свист бичей тугих,
Красавиц суетность и детворы мученья…
Будь проклят этот рай! О, Рим в часы паденья!
3
И в беспокойный, стоязыкий порт
Нас, гневных, вскоре вал принес высокий.
Смеется город, и теснятся в доке
Рули к рулям и к борту — каждый борт.
Как сотни вен, артерий и аорт —
Теченье улиц. И людей потоки
Под смелый марш равняют шаг широкий;
И над садами гордый виден форт.
Оттуда льется медною трубою
Клич: «Стойте все могучею стеною, —
Пусть в труд и солнце превратится свет!»
Я узнаю тебя, тебя я знаю,
Мой край родной, страна моя родная!
Земля Советов! Слава и привет!
<1934>

161. «Положи ты мне на сердце руку…» © Перевод В. Звягинцева

Положи ты мне на сердце руку…
Слышишь — бьется? Почему так бьется?
Я сквозь труд и творческую муку
Понял, для чего нам жизнь дается.
Молода ты, хороша, нарядна,
Ты не скажешь, но тебе ведь странно:
Как это идет с тобою рядом
Человек, седеющий так рано?
В тех разливах голубых, осенних,
Что багрянцем праздника богаты,
Самое седое поколенье
Юно, как ребята-октябрята.
Много раз говорено про это —
Чудо на земле у нас свершилось!
Глубже загляни в глаза поэта:
Там весна — так ты в них отразилась!
<1934>

162–165. В КОСЬБУ © Перевод А. Прокофьев

1
Отзвенела коса моя,
Сохнут в долах сена́.
Прохожу вновь лесами я —
Тишина, тишина…
Не дремали, работали,
Пот, как водится, лил…
Здравствуй, с ясной погодою,
Всё раздолье долин!
2
Вечер ясный, тихий-тихий
Лег на реки и поля,
И к ногам его гвоздики
Клонит светлая земля.
Наша смена докосила,
Нашу смену отдых ждет…
Где же твой платок красивый,
Как гвоздика? Где цветет?
3
Ты целый день копнила на лужок
Вином и медом пахнущее сено,
И зной без всякой жалости обжег
Открытое без умысла колено.
Устала ты. Повеяло дымком.
Окликнут скоро ужинать, родная.
Мы вместе… Кто-то плещется веслом.
«Люблю… А ты?» — «Не спрашивай, ведь
                                                                           знаешь!»
4
Ой, земля, вся нарядная,
В голубом — берега!
Исполинскими пятнами
Зеленеют луга.
Весь работой обласкан я —
Сотни радостных кос…
От платка ярко-красного
Ветер песню принес.
<1934>

166. СКАЗКА © Перевод В. Азаров

Для ребенка мир кончается
За соседним частоколом,—
Был в стихах Мицкевич прав:
Грядка, матери рукав
И цветы кружком веселым, —
Дальше сказка начинается.
Был для дикаря простор
Прежде отделен рекою,
Тьмой вершин, лесов громадою…
Он за них и не заглядывал,
Даль казалась сказкой злою,
Огражденной цепью гор.
Паруса подняв наивные,
Мореплаватель под ними
Сине море переплыл, —
А вернувшись, расстелил
Перед близкими своими,
Словно коврик, сказку дивную.
Был не сразу мир открыт,
Как страницы книги вещей,
Человеческому мужеству…
Ныне, со своим содружеством,
Здесь, где лед во тьме зловещей, —
Весь огонь и смелость — Шмидт!
Стратосфера подчиняется
Нашей общей воле властной,
Нашей мысли и рукам…
Где предела нет мирам,
Там, за горизонтом ясным,
Наша сказка начинается!
1934

167–169.ИЗ ЦИКЛА «ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА»

1. КИЕВ © Перевод А. Волкович

На синих кручах над Днепром,
В плаще былой старинной славы,
Он сторожил сундук свой ржавый
С давно слежавшимся добром.
Прикрыв монашьим клобуком
Наживы, грабежи, погромы,
Он измывался над рабом
И красил кровью стен изломы.
Меж ветхих кровель из соломы,
Меж трудно поднятых полей
Вздымались храмы и хоромы
Глухим виденьем старых дней.
И вновь о праве палачей,
О святости удавьих правил,
О непреложности цепей
Герольд подкупный лгал и славил.
И поп за них молебны правил,
И неба мутное стекло
Докучный фимиам кудрявил,
И молча раб клонил чело.
Но всё росло, росло, росло,
Чтоб мощным стеблем стать в грядущем,
Зерно, что из глубин взошло,
На страх, на горе власть имущим,
На радость нивам, селам, пущам,
На процветание городов.
И не лучом быстробегущим
Светил тот стебель в даль веков.
О нет! Сквозь ряд былых гробов,
Сквозь ад унылых желтых тюрем,
Сквозь муки, войны, кровь рабов,
Сквозь ночи с их лицом понурым,
Над кругом стен вставая хмурым,
Он рос, и там, где кровь текла,
Навстречу животворным бурям
Багрянцем роза расцвела.
От города и до села
Ростки росли всё непреклонней,
И к своему исходу шла
Ночь в хрипах яростных агоний.
Но долго, долго ржали кони,
Не умолкал доспехов гром,
И в этом лязге, в этом стоне
Склонялись всадники челом.
Когда ж горячим рукавом
День стер туманы вековые,
Погиб — и вновь родился Киев
На синих кручах над Днепром.
<1934>

2. Я И КИЕВ © Перевод В. Бугаевский

Взлелеянный в тиши певучей
Садов и поседелых хат,
Как полюбил я улиц кручи,
Уступы каменных громад,
Где всё влечет тебя куда-то
Извечной тайною своей,
Где за оградами церквей,
Разинув клювики, галчата
Вовсю от счастья жить кричат,
Где, не сгораючи, горят
Каштанов розовые свечи,
Где ночи как влюбленных речи!
По-новому воспеть в стихах
Хотел я с силой неуемной —
В вечерних трепетных огнях
Улыбки женской отблеск томный,
И искорки голубизны,
Что высекает зорь огниво,
И ночи праздник прихотливый —
Прибой немолкнущей волны,
Базары в пестряди осенней,
Влюбленных слившиеся тени, —
Всё, что вокруг мы видим все,
Во всей представшей нам красе.
Что ж, был, признаться, молодым я,
А в эту пору, как ни мерь,
Звучали тон, и звук, и имя
Иначе, чем звучат теперь:
Ведь, зовом сердца увлеченный,
Легко, по молодости, я
В те дни за пенье соловья
Принять мог хриплый крик вороны;
Но всё ж, друзья, когда б весь свет
Таким же, как во цвете лет,
С такой же яркостью и силой
Был виден нам вплоть до могилы!
Теперь до старости рукой
Подать… иль до ее порога…
И только тень любви порой
Перебегает мне дорогу.
Уже, казалось бы, пора
Стать черствым, если не трухлявым…
И всё ж подъемлю с полным правом
Я тост за берега Днепра,
За тех людей, что силой дивной
Связали град мой неразрывно
С высоким словом «большевик» —
Он им прославлен и велик.
С тобою, молодость, шагаю!
Пусть сто чертей прут напролом, —
Как ты, всем сердцем презираю
Харона древнего паром!
Хочу я жить, творить, каррамба!
Трудиться, строить, создавать,
Обтесывать слова, вгонять
В упрямые теснины ямба;
А если кликнут на войну —
Ударить в звонкую струну,
Чтоб накрепко рука сжимала
Меч, выкованный из орала.
Со всеми я иду вперед
И гордо поднимаю знамя
За нашу власть, за наш народ,
За счастье, созданное нами,
За гулкий звон весенних рек,
За наши города и села,
За зеленеющие долы,
За цель, к которой человек
Всей силою души стремится,
За то, чтобы в улыбке лица,
Как зори майские, цвели,
За счастье всей родной земли!
Кто ж дал нам молодость и силу,
Мой город? Кто, резцом стальным
Веков ушедших слой постылый
Отбив, придал чертам твоим
Красу чудесную такую,
Где всё — и пламя, и порыв,
И зорь пылающих разлив,
Где дни сияют, торжествуя?
Ведь имя названо… Оно
Небес лазурных полотно
Нам раскрывает в полдень ясный, —
Светло, бездонно и прекрасно!
1934

3. ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА © Перевод М. Зенкевич

Они — большевики.
                               …Среди проклятий
Пожар переползал из дома в дом,
И задыхались площади кругом
В дыму, от огненных его объятий.
Кто не радел тогда о «нищем брате»,
Не призывал, знамена ввысь подъяв,
Под вспышки молний, в громовом раскате
Стать на защиту «вековечных» прав?
Кичась казацким чубом, дик, кровав,
Широкоштанный, пьяный друг традиций
Метлой железной выметал, поправ,
Всё «племя инородцев» из столицы,
И улетел потом быстрее птицы,
Набив народным золотом карман.
И появился вслед из-за границы
Другой спаситель — именитый пан,—
И он исчез, рассеясь как туман,
Теряя в бегстве по пути подковы.
Тут, с бандой налетая на крестьян
И флаг трехцветный поднимая снова,
Старался «потрясенные основы»
Восстановить свирепый генерал.
Он, на любые мерзости готовый,
Разбойничью резню благословлял
И кровью залил Ярославов вал,
Грудных младенцев попирал ногами
И выл кровавой пастью, как шакал,
У виселиц под черными столбами.
Пропали все. Лишь, закопчен боями,
Наш красный Арсенал стоял, суров:
Звезды рубиновой зажегши пламя,
Покрытый славою, к боям готов.
Чернел наш Киев пустотой домов,
Клонились тополя от непогоды…
Но на позор он не послал послов
В стан вражеский! Прошли страданий годы.
В сиянии труда, наук, свободы,
С несокрушимой твердостью руки
Подняли счастье своего народа
На плечи люди, мощны и крепки, —
И вот на берегу Днепра-реки
В грядущее, в просторы вековые
Открылись нам Ворота Золотые!
Кто это всё свершил?
                                  — Большевики.
1934

170. ПЕРЕД СТАРИННЫМ ЗДАНИЕМ © Перевод В. Звягинцева

Сколько гения, как много
Человеческой мечты
Тут потрачено, чтоб строго
Эти гордые черты,
Эти линии к порогу
Деспотического бога
Мир взнесли от суеты.
Сколько тут людской работы,
Сколько пота… Боль и страх
В этом блеске позолоты,
В этих легких куполах.
Как колонн крылаты взлеты!
Как работали илоты,
Нищий люд, в ярме заботы
Изнывая на лесах!
Дни церквей и черных келий,
Как миражи, отлетели,
Свет навек их позабыл.
Шум работы и веселья
Побережья огласил,
И дороги запестрели
Сквозь леса и мрак ущелий,
И растет иной Растрелли,
Где Растрелли старый был.
<1935>

171. ДОМ ГОРОДЕЦКОГО © Перевод Н. Ушаков

О странном здании не ратуя,
На нем мы остановим взгляд:
Окаменели там пернатые,
Там когти и клыки висят,
Газели там, и с павианами
Меж ибисов — гиппопотам, —
Пустынными мы дышим странами
И джунгли вспоминаем там.
О стиле вовсе забываючи
В пылу охотничьем своем,
Убийца львов, губитель заячий,
Пан Городецкий вывел дом.
Он строил дом, как в детстве клеим мы
Избушку для своих забав,—
Его различными трофеями
Или подобьем их убрав.
О вкусах спорить не положено,
Но разве речь о вкусе тут —
Ведь эти окна и прихожая
Как символ той поры встают.
Хоть следопыта африканского
Не увенчает свежий лавр, —
Но памятник каприза панского
Занятней, чем ихтиозавр.
<1935>

172. ЛЮДИ © Перевод М. Зенкевич

Я этим не хвалюсь, что мало я знаком
С чудесной техникой, с величьем индустрии,
Но солнце и гроза здесь, в Киеве моем,
Волнуют душу мне — чудесные, родные.
Любуюсь я людьми, жму крепко руку им,
Внимаю их словам, ловлю в глазах сиянье,
И небо кажется мне куполом большим
Многоколонного, торжественного зданья.
Еще есть уголки, где плесневеет тлен,
Усмешки злобные, предательские взгляды,
Еще потайный враг готовит ряд измен —
В счастливой гордости слепыми быть не надо.
Торжествовать — о нет! Работать — да! Нужна
Работа! Напрягать все мускулы, как струны!
Потоплен злой кумир, но хочет всплыть со дна…
А вольный Днепр шумит: «Не выдыбай, Перуне![19]»
<1935>

173. НА БЕРЕГУ © Перевод М. Зенкевич

Высокий взлет холмов, деревьев рост могучий,
И Днепр, атласные взметнувший рукава,
Дома и здания, обрывов желтых кручи,
И марево песков, и камни, и трава,
И эта даль, леса́ в струистости бескрайней,
И склоны, где растет полынь и зверобой,
Оркестра медный рев, и звон, и шум трамвайный,
Работ и отдыха напевно-мерный строй,
И черно-сизый дым в низине над Подолом,
Покрасок запахи, асфальт в котлах, костры,
И пляж, где счета нет телам бронзово-голым,
И эта суетня весенней мошкары —
Весь этот кругозор с чертою огневою,
Переломляясь в блеск глазных несчетных призм,
Течет одним путем с Батуми и Москвою
В обширный океан, течет — в социализм.
Прозрачна синева, как будто вырезная,
И пурпур паруса окрасил, золотя…
Как дивно всё цветет, сверкает даль какая,
Певучий Киев мой, немых веков дитя!
Свет электричества в закутах тьму рассеет,
Рука рабочего поднимет звонкий щит,
Широководный Днепр уже не обмелеет,
И солнце прорастет сквозь киевский гранит.
<1935>

174–177. ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ © Перевод Н. Браун

1
Над землей сентябрь и август
Шпаги длинные скрестили,
Несмертельные две шпаги —
Желтый луч и серый дождь.
Над медвяною землею,
Над пустынным колким жнивьем,
Над баштанами, где зреют
Зеленеющие тыквы,
Над протяжным птичьим свистом
Несмертельный бой идет.
Сталь о сталь звенит неслышно,
То сверкнет, то снова гаснет,
Очи синие встречают
Серых длинные ресницы,
Только злобы нет в очах!
Сколько сил в любом движенье,
Кровь живет в ударе каждом,
На десницах обнаженных
Бьются мускулы, как струны,
Смех слетает с полных губ.
А земля — в красе медвяной,
А поля, мечтая, дремлют,
А в просторных огородах
Тыквы стелются на грядах,
И в протяжном птичьем свисте —
Крыл широких ровный взмах.
2
Как слово милой, в памяти моей
И молния зеленой гибкой вербы,
И тот холма зеленого зигзаг
За стеклами вагона. Пастушата
С ногами загорелыми, с мешками
Заплечными бежали нам навстречу,
Махали нам руками. И мохнатый
Щенок — веселый, шустрый их приятель —
На поезд лаял в радостном презренье,
А ветер голубые тени гнал
Над лугом, над девической фигуркой,
Такой изящной, стройной, как бывают
Одни лишь незнакомки, — над леском,
Уже пронизанным лучом заката…
Писать об этом долго на бумаге,
И в памяти остался долгий след,
А всё — мгновенье только продолжалось.
Один из мальчуганов дольше всех
Махал руками нам; его друзья,
Щенок мохнатый — все к делам вернулись,
И только он один еще смотрел
Вслед поезду, что круто выгибался
По колее, загадочно блестящей,
Но что́ он думал, неизвестно нам.
И я припомнил прежних ребятишек,
Мимо которых весь их рабский век —
От детских лет, иссеченных кнутами,
До старости печальной — пробегали
Составы желтоглазых поездов,
Им оставляя только клочья дыма
Да робкие мечтанья о чужой,
Счастливой жизни, шумной, многоцветной, —
И думал радостно, что, может быть,
Вот этот загорелый пастушонок
Сам поведет когда-нибудь в просторы
Веселые большие поезда,
И сам проложит ровные дороги
Сквозь наши оснежённые поля,
Сам будет ветром, молнией, огнем
Пересекать зеленое раздолье.
3
Был ранний час, и пассажиры спали,
И сонный умывался пароход
И фыркал, словно конь. Едва вставали
Лучи зари над серой гладью вод.
На палубу я вышел. С удивленьем
Скамья сырая встретила меня.
Вился дымок над лугом в отдаленье,
Дыханье трав над берегом гоня.
Какой-то дед, потягиваясь, вышел,
Сел на скамейку — тоже на мокрень —
И закурил. Махорка духом вишни
Мне в сердце детства колыхнула тень.
Заговорили мы (над берегами
В бубенчики звонили кулики),
Дед вынул узловатыми руками
Какие-то потертые листки.
А, понимаю! Там, по всем равнинам,
Где стелются посевы и сады,
Летает мотылек, на вид невинный,
Несет он людям пригоршни беды.
Приносит он на крыльях год за годом
Пустыни призрак, желтый, как скелет…
Чтоб истребить разбойничью породу,
Простое средство изобрел сосед.
Старик прошел сквозь дебри издевательств,
Он их запомнил, как проклятый сон.
Над ним смеялись: «Вот изобретатель!
Кулибин! Самоучка! Эдисон!»
Теперь всё по-иному — глянуть любо!
Земля чудес не видела таких!
И на лице, морщинистом и грубом,
Цвели глаза моложе молодых.
А день всё рос… И чайки подымали
Протяжный крик над бурою водой,
И пассажиры сонные вставали,
И рыбий плеск взлетал над глубиной,
И профиль комсомолки рисовался
На синеве распахнутых небес,
И мачтами высокими вздымался,
Как будто сон прекрасный, Днепрогэс.
4
Над землей сентябрь и август
Подали друг другу руки:
В этой — солнце золотое,
В этой — месяц молодой.
Просвистели сонно кряквы
Над болотом утомленным;
В лозняке густом и низком,
Где прозрачный лег туман,
Гомонят перед ночлегом,
Легким облаком спускаясь,
Говорливые скворцы.
А земля — в красе медвяной,
А над северными льдами,
Над суровым океаном
В острой, птичьей высоте
Путь прокладывают новый
Храбрецы аэронавты,
Молодою сединою,
Как венком, покрытый Шмидт.
А земля — в красе медвяной,
А в пустынях азиатских,
Где склоняется без ветра
Звонким стеблем саксаул,
Наши братья, наши сестры
Добывают в недрах воду
И, пустыни орошая,
Сеют щедро золотое
Живоносное зерно.
Я стою, ружье сжимаю,
Ожидаю перелета,
Я вдыхаю грудью жадной
Сырость легкую лугов, —
А душа уж набухает,
Как весною почка дуба,
И распустится, и скоро
Песней новой запоет.
Всё тебе, земля родная,
Всё тебе, моя Отчизна,
Где над полем обновленным
Ходит смуглый смелый труд!
Всё тебе несу с любовью,
Приношу на юг, на север —
Дело рук, работу мозга,
Блеск очей и сердца кровь!
<1935>

178. ЖЕНЕ́ © Перевод Л. Длигач

Тихий час передвечерний,
Как ты землю незаметно,
Как ты сердце наполняешь!
Как ты мглою одеваешь
Всё, что было многоцветно, —
Краски всей земли безмерной!
Снежные синеют глыбы,
Низко пролетают птицы,
Тишь во всех движеньях сонных…
Тени в окнах освещенных —
Словно ходят вереницей
Фантастические рыбы.
Расскажу подруге верной
Сказку детства золотого,
Слово ей скажу простое…
Породнился я с тобою —
Так прильни же к сердцу снова,
Тихий час передвечерний!
Между 1928 и 1935

179. СЛАВА © Перевод Б. Турганов

Слава солнцу молодому
В животворной вышине!
Слава яростному грому,
Слава радостной весне!
Слава девушкам, чьи очи
Лучезарны навсегда,
Слава дню и слава ночи,
Слава доблести труда!
Слава разуму и воле,
Возносящим над землей
На пустынном, диком поле
Небывалых зданий строй.
Слава силе, неустанно
Создающей нам оплот
И в заоблачные страны
Направляющей полет!
Пусть сияют светлой славой
Между гор, среди долин
Все, кто в мае величаво
Выступают, как один!
1935

180–193. ТРИЛОГИЯ ДОЖДЯ © Перевод К. Липскеров

ГОЛОС СИНИЦЫ

Сквозь тьму докучную дождей,
Сквозь гомон тусклых площадей,
Сквозь окна, полные слезами,
Сквозь грусть, плывущую над нами, —
Синицы голос-голосок
Не замолкает, одинок,
Сухими иглами он колет:
Пусть серый дым по небу пролит,—
Земля обильней в дни дождей,
Сверкают камни площадей,
Сквозь окна, полные слезами,
Глаза сияют огоньками.

I. ЛЮБОВЬ

1
О детстве по-разному можно…
К примеру, мы так повернем:
Дождь по полю бьет осторожно,
Водой напоен чернозем.
Зеленый простор серебрится,
А всходы у почвы красны,
Свистит где-то в роще синица,
Картофеля кучки видны,
За полем, спокойно и гордо,
Раскинулись в бронзе дубы,
В росинках собачья морда,
Последние пахнут грибы,
И сочно дроздов клокотанье,
И вальдшнеп упружит крыло,
И радости, и желанья,
И сердце, что расцвело.
2
Сквозь дождь прорвется луч упруго,
И в сердце он ударит вдруг.
Любовь — ведь это встреча друга,
Любовь — улыбка в час разлук,
Любовь — касания услада,
Неистовых объятий жар…
Любовь — ведь это чаша яда,
Где солнечный кипит пожар.
Взлетели к облаку качели,
Доску нажала ты ногой,
Две искры весело блестели,
И пел нам ветер голубой…
Лишь грач, лишь небо надо мною,
И всё дома, дома кругом,
И мы над пестрою толпою
Одни —
          вдвоем —
                            одни —
                                          вдвоем.
3
Дождь, по пруду заплясав,
Бьет за ворот, за рукав,
Свищет серый, свищет сивый.
Прячься, прячься, несчастливый!
Несчастливый? Это — я?
Дождь, шипящий как змея,
Плещется, шуршит, шипит,
На пруду волна бурлит.
Живо, лодочка моя!
Цель простую вижу я:
Берег, клуня у дороги…
Юные спешите, ноги!
Дождь быстрее заплясал…
Несчастливый? Кто сказал?
В темной клуне тень примечу.
Руки юные — навстречу!
4
То встречались мы, то разлучались.
Мы блуждали в разных сторонах.
И различно судьбы развивались —
Как листки на разных деревах.
Тот листок трепещет, еле дышит,
Этот — тает, словно звук струны…
Только ветер, что листки колышет,
Из одной несется стороны.
5
Мы встретились в трамвае на площадке.
В твоих глазах таился темный сон…
Кричал советчик, радуясь догадке:
«Вперед пройдите! Ведь пустой вагон!»
Над мостовой дождя летели сети,
Катились капли быстро по стеклу.
Подняв глаза внимательные, дети
Смотрели ввысь, в растрепанную мглу.
Раскланялись мы — ты ль была мне близкой? —
Так просто, что мне сердце сжал мороз…
Твоей усталости поклон мой низкий
И белой пряди в сумраке волос!
6
Скользкий тротуар не просыхает,
Фонари в туман глядят, качаясь.
Огонек какой-то всё мигает,
В лужицах вечерних отражаясь.
Под осенней влажной этой сенью,
Меж огней, дрожащих на асфальте,
Юному шепчу я поколенью:
К берегу сияющему чальте!
Осень — грусть?.. Но с грустью сходство
                                                                       где тут?
Нет! Напор — она, она — отвага!
В красном Октябре ведь в пору эту
Сломлена годов ненастных шпага!
Осенью — сквозь ливень, сквозь туманы —
Помню грозы, плывшие над нами,
Воздух юный, майский воздух пьяный,
Сад вишневый, полный соловьями.
Было так: дождя забили зёрна,
Забурлило тотчас же по стокам,
Озарилось небо синим клоком,
Гром ударил взрывом животворным.
По плечам твоим огнем плеснуло,
И покрыло сумраком их снова,
И ко мне ты горячо прильнула,
И умолкло в поцелуе слово.
Осень и весна! Зима и лето!
Мир! Земля! Ненастье! Грохот грома!
Воедино слить бы мне всё это —
И тебя, любовная истома!
7
Сын, скажу тебе я, что сказала
Мне жена во мраке давней ночи,
В дни, когда она еще не знала —
Сына мне она подарит, дочь ли.
Так она сказала той порою:
«Слышишь? Бьется! Тут, под сердцем самым!»
Я коснулся тихою рукою —
И любовь повеяла меж нами.
Да! Любовь недаром прозвенела
В мгле ночей пылающей стрелою,
В глубине возлюбленного тела
Прорастая жизнию иною…
И когда иду домой с работы
В изморось, в осенний день унылый, —
Я теперь еще не знаю, кто ты,
Человечек маленький мой, милый.
Всё же эти ручки — для работы.
Эти ножки — им идти лишь прямо.
Голове — гореть в пылу заботы:
За народ борьбу вести упрямо.

II. БОРЬБА

1
Четырнадцатый черный год был зол.
Угрюмый дождь над хмурой нивой шел.
Жилища вкруг нерадостно чернели,
Средь них, в грязи, — солдатские шинели,
И вязли ноги, и была тяжка
Людей и землю гнущая рука.
Глаза мрачнели. Черными крылами
Кружился ворон черный над штыками.
Но шли. Болото. Падали. Окоп.
Стреляли. Кровь. Туманы. Черный поп.
И смертный хрип. Помещик. Царь. Болото.
И мерзко квакал голос «патриота».
2
Я помню, вернулся с позиций
Филипп, рядовой солдат.
Глаз вытек. Чему дивиться?
Ослепших ведь целый ряд.
«Лучи», — твердили селяне,
Учитель же — газ признал.
Филиппа воспоминания
Не радовали — он молчал.
Техника — дело большое,
Еще важнее — война.
Калека — чего он сто́ит,
Всего единица одна!
Ведь каждому проповедано,
От умника до глупца,
Что надобно до победного
Воевать конца!
Но как-то под вечер вещий,
Под сонного ветра хрип
Чудны́е сказывал вещи
Солдат, рядовой Филипп.
Говорил: сквозь кровь и муки,
И пушки, и грохот мин
Протянули друг другу руки
Рабочий и селянин.
Чтоб вместе, напором властным,
Сломить угнетателей фронт,
Чтоб взвиться знаменам красным
Среди низин и высот.
К Керенскому пусть взывали
И поп, и кулацкий брат,—
Других уже люди знали,
И знал их Филипп, солдат.
Глазом одним, горячим,
Он видел: пылает клич.
Безмерность раскрыл незрячим
Самый зоркий из всех — Ильич!
3
День Октября мы справляли алый,
Холодный дождик бил остриями.
Дождей холодных еще не мало —
Мы знали — будет шуметь над нами.
Но на трибуне встал арсеналец.
Встал арсеналец — его все знаем…
«Дождик? Мы бури бы не побоялись!
День Октября нам пылает Маем!»

III. ТВОРЧЕСТВО

1
Дождь утихает.
С ветки намокшей —
Если рванет ее ветер холодный —
Падают капли,
А в небесах
Сквозь дым проступают озера лазури.
Озера лазури!
Озера лазури!
Я вас люблю,
Как девичьи взоры,
Как дружеское рукопожатье,
Как призыв к сраженью,
Как песню любви!
Вами любуясь,
Думаю о созиданье:
О дикаре, что некогда создал
Небывалое дивное диво —
Сук заостренный, чтоб землю царапать,
Чтобы, землю засеяв, хлеб свой добыть;
О дикаре, что камешком острым
На стене нацарапал пещерной
Мамонта очерк или медведя.
На удивленье великое людям;
О том, кто задумал одежду из кожи;
О том, кто впервые обувь скроил;
О мудреце, смастерившем цеп;
О мастере, что любоваться выходит
На созданье свое — так солнце с зарею
Мир озирает, им сотворенный;
О всех, чей мозг и рука
Пустили жить большие машины
И стройные зданья взнесли;
О тех, чьи симфонии, песни,
Трактаты, рисунки, формулы, цифры,
Поэмы, статуи, драмы, картины
Сквозь ночь и века нам сияют
Слепящим — нет! — животворящим сияньем!
Озера лазури! Вам — слава! Хвала вам!
2
Поэт! Прими же от собрата
Завет «святого ремесла»:
Уметь ты должен из квадрата,
Из круга или из числа,
Из меры мудрого отбора
Построить зданье, где фронтон —
Как слово «ввысь», где гневом взоры
И счастьем блещут из окон.
Кому чертог ты строишь новый?
Народ — твой друг. Так с ним иди,
И мастерством свой стяг багровый,
Как позолотой, обведи.
3
Он зло ругается, а пот течет по коже,
Он теребит пиджак, вконец рассвирепев,
Но скрипки лишь визжат, ревет гобоев зев,—
И, руки опустив, он смолк в бессильной дрожи.
«Что им до Шуберта? Поймите же! Ну что же?
Тут заговор! Еще!» Он сдерживает гнев,
Но мутно пенится по-прежнему напев…
«Пиано, сто чертей! Три форте! Правый боже!»
Но вот из темных глыб, огниста и ясна,
Уже пробилась и встает она —
Триумфом поисков сверкающая мука…
Мгновенье — и всплеснут крылами над землей
И скрипка и гобой, в гармонии одной,
И вот пиджак его — камзол маэстро Глюка.
1935–1936

194. НЕСВОЕВРЕМЕННАЯ ЛИРИКА © Перевод Л. Длигач

Черт побери порыв души к полету
И лермонтовский голубой туман —
Они нарушили мою работу
И производственный сорвали план.
Да что я? Краб, ракушка иль медуза,
Которой забавляется прибой?
Сквозь толщу книг прорвавшаяся муза
Опять нарушит распорядок мой?
Упали чайки, словно хлопья пены,
На воду (изумруд, и хризолит,
И прочее) — за облаком мгновенно
В веселый мир одна из них летит.
Рыбак молчит, латая невод вялый.
Табачный дым вдохнув разок один,
Он глухо говорит, что с ним, бывало,
Рыбачил здесь когда-то сам Куприн.
«…Вот был писатель! Нынешним не ровня!
Придет, бывало, с четвертью вина…»
(Вот рифмы сразу стали полнокровней!
Здесь техника высокая видна.)
Куприн… О Куприне мы, вероятно,
Еще поговорим… А воздух свеж,
И солнце смело разбросало пятна
По морю! Ветер, молодой помреж,
Спешит расставить облака и тучи,
Людей-статистов, чаек-примадонн…
Изменчив цвет любой волны летучей, —
Как назовет художник дивный тон,
Как назовет?.. Я чую глазом, носом
И образов и тем водоворот,—
Но слов бесспорных мы, увы, не носим
Там, где хранятся ручка и блокнот!
Кудлатый пес, носящий титул Лорда,
Валяется на влажном берегу,
Сияет счастьем ласковая морда, —
А я, как пес, резвиться не могу?
«Дай лапу, — я упрашиваю Лорда,—
Я — человек, пойми же наконец!
Смотри, аэроплан взлетает гордо,
И скромный человек — его творец.
Передо мною — пушкинский Евгений…
Он человеком выдуман, пойми!
Он плод его восторгов и сомнений,
А ты триумф собачий свой уйми!»
Конец. Я музе послужил не мало,
Лирический закрою васисдас.
Пословица годится для финала:
Работе — время, а потехе — час!
14 августа 1936 Одесса
Переводя «Евгения Онегина»

195. «Мы в саду каштаны собирали с сыном…» © Перевод Б. Иринин

Мы в саду каштаны собирали с сыном,
Проплывали тучки, тая в небе синем.
Как играют тучки, любовался сын,
И как зыблет ветер струны паутин.
И сказал я сыну: «Наша Украина
Лишь в семье советской дивно расцвела!»
Голубело небо, нитка-паутина,
В воздухе белея, медленно плыла.
Желуди сбирали с сыном мы, и сыну
Завтрашнего дня я рисовал картину.
И, алея, тучи плыли в вышине,
И звенела осень песней о весне!
20 октября 1936 Киев

196. ОТЧИЗНА МОЯ © Перевод М. Комиссарова

Отчизна моя — не дворец золотой
         Над кровлями хат захудалых,
Не церковь, не трон, не война за войной
         На крыльях кровавых.
Отчизна моя — не пожар, не разбой,
         Где трупам, обуглясь, качаться,
Отчизна — не вдовья полоска с межой, —
         Поля колосятся.
Отчизна моя — перестук молотка,
         И трактор, в просторах ведомый,
Покорные скалы, и топь, и река,
         Комбайны и домны.
Отчизна моя — то Мичурина сад,
         Высокое Горького слово,
Отчизна не знает призыва «назад!»
         С пути боевого.
Отчизна моя — это поле побед,
         Заря на знаменах багровых,
Обилье плодов, виноградников цвет
         В пустынях суровых.
Отчизна моя — свет грядущих веков,
         На камне взрастающий колос,
Отчизна моя — это Ленина зов
         И Партии голос!
Цветут Казахстан, Украина, Кавказ —
         Народов семья молодая…
На вечную дружбу сплотила ты нас,
         Отчизна родная!
1936

197. ДРУЖБА © Перевод Б. Турганов

Закончил сцену сумасшедший Лир,
Закончил сцену дивный Айра Олдридж —
И в кресло рухнул, обессилев вновь
От жизни, именуемой искусством, —
И неожиданно к нему вбегает
Поэт Тарас Григорьевич Шевченко,
Сжимает Олдриджа в своих объятьях
И жаркими слезами обливает,
Да, жаркими слезами!..
                                   Ни полслова
Понятного сказать они не могут
Один другому, — но без слов, однако,
Один другого понимает лучше,
Чем те, которые рукоплескали
Безумному от горя королю,
Раба-поэта славили, гоня
На барщину рабов — родню поэта…
…Еще картина: в мастерской убогой
Художнику позирует артист.
Тот песни родины своей поет,
Неволею рожденные, невзгодой
Повитые, согретые тоской,
Взлелеянные нищетой суровой, —
А тот припоминает чудный строй
Своих напевов, будто бы несхожих,
Но кровно близких им одним стремленьем,
Одною мукой.
                        И обоим вдруг
Издалека, за дымкою туманной,
Забрезжил день, когда для всех рабов —
Для чернокожих, белых, желтолицых —
Оковы рабства навсегда падут, —
И слезы блещут на глазах у них,
Прекрасные, как светлый сон свободы.
Шевченко! Олдридж! Этот день настал!
Нашлась рука — и темный склеп разбила,
Нашелся голос — и огромный мир
Услышал: «Черный! Белый! Желтолицый!
Сомкнитесь все под знаменем одним!»
И поднялись повсюду голоса,
И с голосом сливаются могучим,
И всем голодным и рабам простерта
Могучая рука Страны Советов.
1936

198. НАДПИСЬ НА УКРАИНСКОМ ДВУХТОМНИКЕ ПУШКИНА © Перевод Ю. Саенко

Тебе, жена и друг мой милый,
Двухтомник Пушкина несу.
Немало мы в него вложили
Уменья своего, усилий;
Суди же — передать смогли ли
Его величье и красу?
Учитель наш, он нас, пожалуй,
Корить не станет за грешки:
Несмело, как и подобало,
Рука у каждого дрожала,
Когда касаться начинала
Творений пушкинской руки.
Ошибок много, и не скрыть их,
Но перевесит их любовь.
За правду образов, отлитых
Не в громе, суете и криках,
За звучность слов его великих
Подъемлю слово вновь и вновь!
Он наш! Мы за него горою!
Он наш, как солнце и вода!
Несет он в «племя молодое»
Стихов богатство золотое…
Враг не сотрет рукою злою
Его горячего следа!
30 марта 1937 Киев

199. ИЗ СТИХОВ О ПУШКИНЕ © Перевод Б. Турганов

Нет, весь я не умру…

Пушкин
Хмурая усмешка Николая,
И Дантес — и в профиль, и en face…[20]
Друг бранит, и недруг зла желает,
И короче жизнь, за часом час.
На балу жеманница-мадонна
Мотыльком бездумным пропорхнет,
А кругом страна тоскует сонно,
А на сердце неизбывный гнет!
Что там счастье! Хоть бы тень покоя,
Тихий дом, песчаный косогор,
Где жандармы не стоят толпою,
Где придворный позабыт позор.
Томики в лазоревом сафьяне,
Память о лицейских временах,
Воркотня седой старушки няни, —
Неужели это всё лишь прах?
Только бледный прах — любовь, и дружба,
И томленье, и мечты, и сны?
Неужели всё — лишь сон ненужный
Никогда не виданной весны?
Нет! Рука, как прежде, не устала
Верное перо вести вперед,
И когда пора уйти настала,
Твердо знал он: весь он не умрет!
1937

200. НАРОДАМ СОВЕТСКОЙ ЗЕМЛИ © Перевод Н. Ушаков

Народы! Море урожая
Вмещают житницы едва.
Скажите, дружбу уважая,
Живые, гордые слова:
«Соединяйтесь повсеместно,
Вы, пролетарии всех стран!»
Да сгинет тот, кому так лестно
Раздоры сеять и обман,
Кто сеет ссору между наций,
Чтоб легче их держать в ярме,
Чтоб им мешать объединяться,
Чтобы открыть дорогу тьме.
Распахнутыми воротами
Рассвет встречайте, а не тьму, —
Ведь правда — наша, правда — с нами,
И с нами солнце потому!
Ведь украинские селяне
Шли к Разину; ведь, молода,
Над нами льет свое сиянье
Пятиконечная звезда.
Забыто разве, что когда-то
Нас общий недруг угнетал,
Что Чернышевскому, как брату,
Шевченко руку подавал?
Народы! Дружными рядами
Вперед, на старых дней тюрьму!
Ведь правда — наша, правда — с нами,
И с нами солнце потому!
1937 Ирпень

201. «Тебе одной… Хоть это уж не раз…» © Перевод Е. Шумская

Тебе одной… Хоть это уж не раз,
Мильоны раз и пелось и писалось, —
Но много ли таких на свете фраз?
Тебе одной — всё, что в душе осталось.
Еще немало сохранилось в ней —
И шум травы, и лепестков дыханье,
И до сих пор отрадны для очей:
Лицо в окне, росинки на поляне.
Морозный ветер за моей спиной,
Седых волос касается усталость,
И грозный час встает передо мной…
Одной тебе — всё, что в душе осталось.
Тебе одной… Теплу руки твоей
И сердцу твоему я покоряюсь,
И говорит мне сердце: «Молодей,
Живи, твори!..» И я ему вверяюсь.
14 марта 1938 Ирпень

202. «Хоть ночь баюкала упорно…» © Перевод Д. Бродский

К. Герасименко

Хоть ночь баюкала упорно,
Но крепкий сон не брал никак…
О, будь ты проклят, кофе черный,
Что жадный не допил Бальзак!
Бессонница была упряма,
Рос неотвязных слов прибой,
Как будто бы толкался в рамы
И в стекла — птиц горячий рой.
Встал. Закурил. Писал, марая,
И в реку выкинул сполна,
И плавно понесла, играя,
Листков флотилию — волна.
16 марта 1938 Ирпень

203. «Нет воспоминаний горячее!..» © Перевод Е. Шумская

Нет воспоминаний горячее!
Горькой хвои чистый аромат,
Крылья птиц на солнце и за тучей,
Скрип возов, вдали — неясный город
Вечера багряного разлив…
Подмерзало, стыло, стекленело,
Эхо откликалось меж дерев,
Вырастали тени и надежды,
В корневищах дуба шевелилась
Прошлогодней осени листва.
Лишь один такой бывает вечер
В долгой жизни каждого из нас,
Только раз так замирает сердце
В сладостном предчувствии, что счастьем
Было бы вернее называть.
Голоса детей в лесу звучали,
Как звучат лишь в сумерках весной,
Тихий звон катился по опушке,
И ледок хрустящий, говорливый
Под твоею ножкою трещал.
Мы зашли вдвоем в какой-то погреб.
Занавеска, фуксия, герань,
И тарань сухая на тарелке,
И стаканчик водки контрабандной —
Всё осталось в памяти моей.
Грешницей себя ты называла,
Чужемужняя тогда жена…
Слышен был в словах твоих случайных,
В поцелуе крадено-коротком
Горькой хвои чистый аромат.
17 марта 1938 Ирпень

204. «Дымом катится весна…» © Перевод Е. Шумская

Дымом катится весна,
Ветер гонит, ветви клонит,
Капли солнца в снег уронит —
Зарокочет, как струна.
Свежий ветер пахнет хлебом,
Дымной влагою земли…
Синевой слились вдали
Ширь полей, река и небо.
Ты дорогу перешла,
Ведра полные качнула…
Не одна весна минула,
Не последняя пришла.
Март 1938 Ирпень

205. ГРИБОК © Перевод Б. Турганов

Мой сын, грибок на двух тончайших ножках,
Сегодня в первый раз уходит в школу.
Пенал, портфель, костюмчик голубой
Так необычны и неповторимы,
Как первый плач, как первый возглас: «Ма…»
В потоке темных, русых, белокурых
Он прошагал ко входу — и несмело
И с твердостью. И двери затворились,
И я остался в коридоре. Где-то
Звенел звонок. Я вынул папиросу,
Побаиваясь строгого швейцара
И чувствуя себя таким же крошкой,
Таким счастливым, как и мой грибок.
Учиться! Слушать дальний гул веков!
Расти и развиваться! Ясно видеть,
Всё зорче видеть юными глазами:
И землю нашу, лучшую из лучших,
Возделанную общими трудами,
И небеса, куда пилоты наши
Всё выше мчатся на стальных крылах!
Мой маленький! С тобою я и сам
Вновь сел бы на скамью, свою тетрадку
Раскрыл на парте, подтолкнул соседа
В бок или в спину (вечная забава,
Какой, наверно, дань в былом воздал
И сам Декарт, и Гете, и Гораций)
И слушал бы… Но поздно! Слишком поздно!
Тебе ж не поздно, милый мой глупыш!
Расти, живи — и знай, что нет нигде
Сильнее муки и сильнее счастья,
Чем в творчестве, — на всей планете нашей,
Прекраснейшей — клянусь — из всех планет!
Так думал я. А сверху, со стены,
Поглядывали на меня с улыбкой
Мичурин, Павлов, Маркс, и Менделеев,
И наш родной учитель, Ленин наш.
Сентябрь 1938

206. ЦИРК © Перевод Л. Вышеславский

Людей различных вереница —
И мальчик, и старик седой —
Рукоплескать и веселиться
Идут под купол цирковой.
Как в песнях Беранже рефрены —
Слова здесь бойки, всё кипит.
Вдыхая запахи арены,
И конь здесь ржет, и слон трубит.
Под самый свод людское тело
Взлетает дерзновенно-смело,
Рассчитан точно каждый взмах,
Лишь восклицает зритель: «Ах!»
Хвала артистам вертким, быстрым,
Веселой ловкости хвала!
Здесь юность наша золотистым,
Цветистым маревом прошла.
<1939>

207. «Вьются во́роны встревоженно…» © Перевод М. Комиссарова

Вьются во́роны встревоженно, —
Значит, вот уж и весна…
Сколько строк об этом сложено,
А не выпито до дна!
Первой мартовской синицею
Предвесенний сад звенит —
И тебя мне, смуглолицую,
Сердце вновь любить велит.
1 марта 1939 Ирпень

208–220. МОРЕ И СОЛОВЬИ © Перевод А. Гатов

П. Тычине

I. ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ

1
В зеленой бухте солнце и дремота.
Вдали дымится белый катерок.
За ним замкнулись водные ворота,
И ржавый ключ на дно спокойно лег.
И грудь тяжелодышащего моря,
Вздымаясь, опускается с трудом,
И мир прозрачен весь и так просторен,
Как для ребенка материнский дом.
Но облако стоит над горным склоном,
И тени от него простерлись ниц,
И розовые вьются стаи птиц,
Как снег, над морем тусклым и соленым.
2
Каплей в гулкую криницу
День скатился, отпылав…
Может, снова мне приснится
Белый вышитый рукав?
Молодость моя, быть может,
К изголовью припадет,
Руку жаркую приложит
К сердцу, чтоб растаял лед?
Может быть, я снова встречу
Всех, кого любил в былом,
Пиром праздник я отмечу
За сверкающим столом?
В русых косах — мята-рута…
Веря снам и соловью,
Я чужую свадьбу чью-то
Повстречаю, как свою…

II. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

В долинах персики цветут,
Но снова снег в горах;
Дельфиньи морды там и тут
На вспененных волнах.
И солнце льется, как поток,
Сквозь сумрак площадей,
И ручейки шумят у ног
Смеющихся людей,
И вновь мерещишься ты мне —
Сквозь небо и туман
В любезной сердцу стороне,
Где киевский каштан.
Он почки, как уста, раскрыл —
И кровь его шумит…
А я письма не получил,
Тобою позабыт!..

III. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

1
Я десять лет не видел Аю-Дага[21]
И снова встретил. В дымке облаков
Он пил из моря, — так века веков.
И та же самая валов отвага,
И та же древняя, как вечность, сага
Шумела здесь, у моря, средь песков,
Когда Мицкевич силою стихов
Глушил в себе печаль сердечных тягот.
И вот мне показалось, — шутки прочь! —
Что десять лет былых — одна лишь ночь,
Что с Аю-Дагом я не разлучался,
Что то был сон, — и каменный медведь,
Сумевший среди моря замереть,
Владимирскою горкой показался.
2
Моря в солнечных искрах
Ветру не потушить,
И зарниц его быстрых
В строфы не заключить.
Сказка… И золотая
Рыбка молвила так,
Чешуею сверкая:
«Чего хочешь, рыбак?»
3
Мне Крыма берега милы,
Как другом, восторгаюсь Крымом
И всё зову его любимым,
Не ждя за рифмы похвалы.
Пусть ясный день или туманный,
Пусть тучи по небу плывут,
Пусть мачту злые ветры рвут,
Пусть вечер — тихий и желанный, —
Он нам родной, он дорог нам
Могучим, красочным разливом,
И шумом улицы счастливым,
И чайкой, близкою к волнам.
И жаль, что средь необычайной
Красы, какой пленялись вы,
Певец Москвы, певец Литвы,
Тарас, ты не был, хоть случайно!
4
Невозмутимый сын украинской долины,
Тебе привет и честь несу я, «Взлет орлиный»![22]
Ты улыбаешься: дрожал средь облаков
Я на твоем краю, что вправду для орлов…
И даже слово край не к месту, хоть почтенно:
Я не был на краю, признаться откровенно…
И всё ж благодарю за сосны в вышине,
За села, в дружеском согретые огне,
За синеву лесов, за ветви черных буков,
За ветер, веющий волнами нежных звуков,
За синь подснежников, за блеск иглистых трав,
За кружевную даль, как вышитый рукав,
И… даже и за то, — друзья, прошу прощенья! —
Что гнулись у меня от страха там колени.

IV. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

1
Там, в саду, листва густая
И разумный соловей.
Как артист, свой голос зная,
Вот запел он, — огневая
Льется песня меж ветвей.
Притаился я в покое
И слежу за ним тайком:
Он поет… Но что такое?
А! Смотри! Уже их двое
Залились в кусте густом!
2
Стал легкомыслен я: пишу хореи
Про соловьев (от них схожу с ума),
Читать согласен Дориана Грея,
Не отказался б даже от Дюма,
Купил себе цветную тюбетейку
И только трость случайно не купил…
Знать, ты меня, лукавый соловейка,
В курортного гуляку превратил!
3
Звук флейты слышен на лужке:
         Тиу, тиу, люлю.
Висячий мостик на реке,
         Подобной хрусталю.
По мостику она идет —
         Я так ее люблю,
Она ж не любит… Я — не в счет! —
         Тиу, тиу, люлю.
А мостик узок и высок,
         И далеко земля…
И отзывается смычок:
         Тили, тили, ляля!

V. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ

1
Сквозь прогнившую листву подснежник
Тоненьким пробился стебельком.
От весны и трав чудесных, вешних,
С болью вспоминаешь о былом.
Ну, конечно, тяжело в разлуке
С жизнью, рвущейся вперед и ввысь.
Почки, погляди, на старом буке
До самозабвенья налились.
Снова он покроется листвою,
Лишь просторы лето обовьет, —
И над павшею листвой, весною,
Вновь подснежник синий расцветет.
2
…Мне вспомнилась (за прорезью окна
Пахучий темный сад, объятый мглою),
Мне вспомнилась из детства ночь одна:
Село, умывшееся после зноя,
И хаты призрачные под луной,
Росистое дыханье летней неги,
И там, за сказочною стороной,
Стук дальней затихающей телеги.
Куда-то вдаль печаль меня влекла,
И надо мною взрослые шутили, —
Но эта ночь сладчайшею была
Из всех ночей, что сердце полонили.

VI. ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

Не зная устали, по штукатурке дома
Ползут глицинии. Округлый, как роса,
Играет светом день. Вдруг — тени полоса,
И море меркнет вновь, исполнено истомы.
Безмолвный кипарис, хороший мой знакомый,
На переменчивые смотрит небеса;
А тут, внизу, цветы, — янтарная оса
Их светлый дар несет к себе, в свои хоромы.
Прощайте! Я хочу, чтоб в лето вы вошли,
Как входят в гавани большие корабли:
К покою мудрому, к заслуженной дремоте.
А мне сегодня в путь — там ждет меня весна;
Весна скромна, но как зовет она!
Скорей к Днепру, к друзьям, к родной моей работе!
Апрель 1939 Ялта

221. ПИСЬМО ПО УТЕРЯННОМУ АДРЕСУ © Перевод А. Гатов

Сутулый, в гимназической фуражке,
Рассеянный мечтатель и позер,
Терявшийся среди чужих, — замашки
Я эти сохранил и до сих пор, —
Таким в зеленом Корсуне, над Росью,
Я был, когда тебе сказал я «ты»
И в первый раз в твоих тяжелых косах
Почувствовал и росы и цветы;
Когда из пригоршни твоей пил воду —
Ты помнишь? — у криницы ледяной,
И голос иволги горячим медом
Плыл, опьяняя в тишине лесной;
Когда из погремушки-пистолета,
Приревновав меня, стрелялся друг;
Когда, волнуясь, мы читали Фета;
Когда под летним ливнем во весь дух
Мы бегали — и под душистым сеном
Украдкой целовались в час ночной,
И колыхалось над твоим коленом
Лишь платьице батистовой волной;
Когда я был такой наивный, дикий,
Каким хочу я быть — и не могу…
Там, среди клевера и повилики,
Быть может, счастлив был я на лугу.
А спицы бабушки! Она поди-ка
Чулок связала чуть не миллион!
А спелая и сладкая клубника,
Глядевшая на нас со всех сторон!
На белый подоконник на рассвете
Ее ты клала мне… Я помню их,
Рассветы рдяно-золотые эти,
И всплески весел, верных и живых!
Всё это было: и река в купавах,
И яблоня, и песня, и окно,
И жадность рук, тревожных и лукавых,
Во тьме провинциального кино,
И влажных уст сердитое молчанье,
Когда, быть может, я и не был прав,
И без большой печали расставанье —
Слезинки не упало на рукав…
Куда там — слезы! Синяя от века,
В лебяжьих облаках манила даль,
И верилось: на то лишь человеку,
Чтоб радость подчеркнуть, дана печаль.
Еще не знал я, что асфальт перрона,
И лестничка, и переход к окну
Родят когда-то столько слез соленых,
Или слезу — но жгучую — одну.
Я сыпал шутки и краснел при этом,
Махал фуражкой, шумен, бестолков,
Не знал еще положенных поэтам
К подобным случаям идущих слов, —
И был я даже рад, когда помалу
Мой поезд двинулся и взял разгон,
И чудеса дорога раскрывала,
Покачивая мчавшийся вагон.
А дальше — Фастов, где я нанял пару
За пять рублей, последних у меня,
И развалился в фаэтоне старом,
И клячи потащились семеня.
Звенели бубенцы, и балагула,
Качаясь, восседал на передке,
И роза увядавшая уснула
На синей куртке, в левом уголке.
Ты сорвала ее мне на прощанье
И приколола — миг неповторим!
Но красных лепестков очарованье
Казалось вечно только нам одним.
Что было дальше?.. Что всегда бывает!
Возницы нет уже давно в живых,
И кто-то вновь в дорогу провожает
Кого-то юного, — и взоров их
Случайная слеза не затуманит…
Без берегов и жизнь и счастье их,
И может быть, надежда не обманет
Мне незнакомых этих молодых!
Не знаю, где ты, кто́ ты, что́ ты ныне,
Былое отлетело без следа…
Но верю я, как надлежит мужчине,
Что ты и хороша, и молода.
Октябрь 1939 Львов

222. ТРУДА И МИРА ДНИ НАСТАЛИ © Перевод А. Прокофьев

Отцокали в походе кони,
Пыль улеглась на старый шлях,
Как дым веков. На тихом лоне
Земли, в долинах и полях,
Где однотонною струною
Звенела вечная печаль,
Сегодня радостью живою
Горит, зарею рдеет даль.
Стучит в седые камни Львова
Шаг молодецкий. Всюду взлет
Ширококрылых птиц багровых,
И мчатся молнии вперед.
И не вражду, а братство дали
Солдаты армии родной…
Труда и мира дни настали,
Земля цветет в красе иной!
1939

223–224. В АЗЕРБАЙДЖАНЕ © Перевод С. Спасский

1. БАКИНСКИЕ ТЕРЦИНЫ

Посвящается азербайджанским друзьям-поэтам, которые по давней традиции и по велению собственного сердца взяли себе как излюбленные образы — перелетных журавлей и вешние фиалки.

Над древним Каспием в голубизне — взгляни —
Возносится гигант с простертою рукою, —
Из тех богатырей, что строят наши дни.
Он полон был всегда живого непокоя,
И только вверх всегда вела его тропа, —
Обязан Партии он славою такою.
Он солнце нес туда, где ночь была слепа,
Со словом дело слил он волею единой
В подобье строгого дорийского столпа.
Недаром с юных лет вступил он в полк орлиный:
Он знал, что слабый шаг преступным может стать,
Что может стать мечта великих дел причиной.
Он сплачивал людей в одну большую рать,
Своею смелостью готов был сдвинуть горы,
И волнам Каспия всегда о нем звучать.
Смотрю — внизу Баку раскинулись просторы,
Былой и новый век связались тут в одно,—
Так старость с юностью сплели Софокла хоры.
Огнепоклонники молились здесь давно,
И вот мы входим в храм, чье древнее строенье
Всё вышек нефтяных толпой окружено.
Как предков-мастеров нам дорого уменье!
Ты, пахарь, ты, рыбак, каменотес, певец,
Вы поняли бы все сегодня, без сомненья.
Что счастья своего сам человек — творец,
Что горы и моря склонились перед нами,
Что каждый среди нас — за лучший мир боец.
Мы все за Лениным, сильны его словами,
Вершинами идем, чуждаемся низин,
Вслед яснокрылому крылаты стали сами…
Друзья! Свои слова вам Украины сын
Несет как скромный дар, взращенный Украиной.
Вот вам — фиалки цвет из киевских долин,
С лугов страны моей — вам голос журавлиный!

2. НИЗАМИ[23]

На грани двух эпох в прошедшие века
Петрарка, строгий Дант — латыни круг прорвали.
Народной речи вдруг прихлынула река
В Италии, поя равнин зеленых дали.
Так мудрый Низами хотел златую сеть,
Что песни оплела, крылом порвать без страха,
Чтоб братьев окликать, по-братски людям петь, —
Но путь загородил приказ жестокий шаха.
Счастливые года настали наяву,
Свободным стал теперь азербайджанский гений…
Так лебедь, чуть весна расплещет синеву,
Скользит родной водой, не зная опасений.
1939

225–226. ИЗ ЦИКЛА «РЫБАЦКИЕ СОНЕТЫ» © Перевод А. Чивилихин

К. Паустовскому

1. ЗИМНИЕ ВЕЧЕРА

Я вспоминаю вечера зимою,
Узор мороза на стекле окна,
Безмолвный сад, где снег и тишина,
И взрослых разговоры меж собою.
Рыбацкий опыт темою живою
Был для бесед, что длились допоздна.
И так мечталось: «О, когда б весна
Настала завтра — с утренней зарею!»
В беседы эти редко я — малыш —
Вставлял словцо про пруд и про камыш,
Про хитрую плотичку или щуку.
Давно уж братья померли мои
И кум Денис, надежный друг семьи,
Но им навек спасибо за науку!

2. ПЕРЕШЛА ДОРОГУ

Что сделаешь? В ходу еще немало
Рыбацких и охотничьих примет,
Еще проник не всюду знаний свет,
Где суеверье сети расставляло.
Вот и сейчас: косынка замелькала
На огороде, словно маков цвет.
Свернем с дороги — здесь идти не след,
Не повезло нам с самого начала!
Идет навстречу… К речке за водой…
Из-под косынки локон золотой
Игриво вьется… Ну, беда, ей-богу!
Другой дорогой надо бы идти!
Пустую торбу рыбаку нести,
Коль перешла красавица дорогу!
1939–1940 Ирпень — Киев

227–228. ИЗ ОХОТНИЧЬЕЙ СЮИТЫ

Вадиму Охременко

1. ТЕНЯМ ДАВНИШНИХ ДРУЗЕЙ © Перевод Ю. Саенко

Искренние други лет ребячьих,
Милые, смешные чудаки!
От обид людских, недобрых мачех
Вы бежали на́ берег реки,
Там учились песням соловьиным,
Снились сны вам про разрыв-траву, —
И сгибались худенькие спины
От котомок нищих наяву.

2. ЗАВТРАК © Перевод И. Поступальский

Тарань сияет под лучами солнца,
С чумацкой споря! Хлеб — весь золотой,
Насыщенный степным горячим ветром
И на ломти разрезанный рукою
Охотника, гуляки, рыбака!
В траве лукаво притаилась фляжка —
Не угадаешь, чем она полна!
Немного огурцов — зеленых, твердых, —
И это всё.
               Подобно белым павам,
Проходят в небе облака. Кузнечик
В полыни дребезжит. Девичья песня
Издалека, как близкая, слышна.
А даль темнеет. Добродушный гром
Спросонок заревел, — но здесь, над нами,
Лазурь еще светла.
                            Смотрите! Утки,
Блеснув, как нить жемчужная, спустились
Вдали на полевое озерцо!
1939–1940 Киев — Коктебель

229. СВИСТНУЛ ОВЛУР ЗА РЕКОЮ © Перевод Е. Благинина

Князю не спится и спится…
Гаснет последний костер,
Крикнула вещая птица,
Ветер колышет шатер.
Накрепко спят половчане,
Ночь — будто омут без дна…
Встала виденьем печальным
У изголовья жена.
Нет, уж не ведать покою!
Жалит печаль, как змея!
Свистнул Овлур за рекою, —
Слышишь, отчизна моя?
Быстрые кони готовы…
Кличет властительный взор!..
Прерваны сны Кончаковы,
Буря ломает шатер.
20 мая 1940 Коктебель

230. МАСТЕРСТВО ПЕРЕВОДА © Перевод Д. Бродский

Н. Н. Ушакову

В безвестный лес идет стрелок порой.
Там есть ли дичь? Не дрогнет ли в овраге
Рука сегодня?
                      Вот взвились ватаги
Чирков, — и сердце участило бой.
Так книга кругозор являет свой,
И должен в строки те, что на бумаге,
Без промаха попасть ты, полн отваги,
И людям их отдать, как друг прямой.
Но не убить! Для всяких аналогий
Предел бывает: нужно, чтоб слова
Богатые не сделались убоги,
Чтоб мысль осталась в тех словах жива
И чтоб души поэтовой глубины
На нас родимым веяли с чужбины.
26 мая 1940 Коктебель

231. БУФЕТ © Перевод Е. Благинина

Приснился мне буфет старинный
И дом, где жил я в оны дни
И где сиял тот свет невинный,
Который детству лишь сродни.
Отчетливо припоминаю,
Нет, вижу я наверняка —
На нижней, левой дверце, с краю
Два полированных сучка.
Один как птенчик темнокрылый,
Вот-вот он выскочить грозил,
А всё держался: видно, силой
Его соседний заразил.
Соседний был похож на деда:
Усы, и нос, и борода.
Казалось мне, птенца-соседа
Он распекает иногда.
А из буфета — дух лимона,
Корицы, кофе, старины,
Как ветер Яффы и Цейлона,
Как воздух дальней стороны.
Всё это было… Хлеб с вареньем,
Ребячьи сны и самовар,
И кресло с кожаным сиденьем,
И порванный Густав Эмар.
И тополя в кипенье света
(Их Антонович[24] посадил),
И два нескладных пистолета,
Что друг Ясько́ мне смастерил.
И доброй матери угроза,
Совсем нестрашная, совсем!..
Всё это было… Эта проза —
Она дороже всех поэм!
26 мая 1940 Коктебель

232. НАРОДАМ МИРА © Перевод А. Гатов

Среди миров наш мир кружит,
На древний лад земля гудит,
И каждый атом и микрон
Единой воле подчинен,
Творящей море, поле, твердь,
Одну вершащей круговерть, —
И в этой буре мировой
Вступает жизнь со смертью в бой,
И вы, тревожные сыны
Плодоносящей глубины,
Живете веяньем весны,
И лета солнцем голубым,
И осени багрянцем злым,
И чистотою строгих зим,
И шелковым теплом травы,
С которою сроднились вы
При воплях муки родовой.
Он дорог вам, наш мир живой:
Ваш серп, ваш меч, ваш сев, ваш гнев,
И струнный перебор дерев,
Смех дочерей и сыновей,
Любовь, которой нет сильней,
Огонь домашнего тепла,
Произрастание ствола,
Зверь в роще, птица в небесах,
И рыба в реках и морях…
Но кто владеет всем добром,
Что вашим добыто трудом —
Своим трудом, своим горбом?
Да! Разве и они сыны
Прекраснозвездной глубины —
Те, кто в живую круговерть
Несет раздор и злую смерть,
Кто топчет ваш плодовый сад,
Кто в воду льет смертельный яд,
В дыханье вам отраву льет,
Кто сеет бурю, кривду жнет?
Кто землю щедрую рассек,
Богатства взял из гор, из рек,
Чтоб вам их не добыть вовек?
Кто мысль, и музыку, и стих
Змеей обвил и губит их?
Кто ваш благословенный пот —
Всё, что свободный труд дает, —
И кровь, и плоть, и огнь души
Разменивает на гроши,
Чтоб услаждал несытый взор
Кошмарной роскоши позор?
Кто, оторвав от матерей
Их свет и счастье — их детей, —
Их растлевает до конца,
Испепеляет их сердца?
Кто жизнь и тело продает
За грош, кто множит свой доход,
Церковным осенив крестом
Кровь, ложь и кражу с грабежом?
Кто мирные поля страны
Сжигает лавою войны
И брызжет мерзкою слюной
В твой, земледелец, лик простой,
Тебе в лицо, кузнец, плюет?
Кто поднимает род на род
И племена на племена?
Чей бог — торговля, храм — война?
И долго ли терпеть вам их —
Ту стаю сытых и глухих?
Доколь переплавлять вам плуг
В орудие войны и мук,
Чтоб тешить им гнездо гадюк?
О, если б все наречья знать,
Все страны мира облетать
И всем народам закричать:
«На свете правда лишь одна —
И только там живет она,
Где люди власть господ смели,
Где серп и молот в герб вошли,
Где с другом друг и с братом брат
Лелеют светлый виноград!»
Май — июнь 1940 Коктебель

233. ВЛАДИМИР КОРОЛЕНКО © Перевод П. Карабан

Его я видел в жизни только раз —
Здесь, в Киеве, в профессорской квартире.
Мне памятен огонь честнейших в мире,
Сиявших искрой золотою глаз.
И скромен был и прост его рассказ,
Как статский зверь в чиновничьем мундире,
Из угожденья палачу в порфире,
Распяв детей полтавских, мир потряс[25].
Не повторить мне те слова простые,
Хоть в памяти всегда звучат они, —
В душе храню их, как цветы сухие.
Ведь он сказал в томительные дни,
Плывя рекой сибирской не впервые:
«Но всё-таки… там, впереди — огни!..»
1940

234. ФЕДЬКОВИЧ ПОЕТ © Перевод В. Владимиров

Одетый в свитку, строен и спокоен,
Он встал. И гости тоже поднялись…
«Давно уже не чувано такої,
Лише, додам — лише тоді — колись…» [26]
Поет — а там уж встали двое, трое,
И все поют, и песня рвется ввысь, —
Как будто люди грозною борьбою
Земную ось перевернуть взялись —
Чтоб был жолнер не цесарской опорой,
А стал опришком Довбуша, который
Свой поднял меч за счастие людей…
И люди вздрогнули в немом безмолвье.
Так Кобзаря, что вырос в Приднепровье,
Встречает буковинский соловей.
1940

235. «Осенней порой появляются птицы…» © Перевод П. Жур

Осенней порой появляются птицы
И странно кричат, кружась над рекой,
И не знает стрелок: может, это лишь снится,
Что такое же видел он прошлой весной.
Осенней порой ежедневно — иное:
То стебель увял, то листик — желт…
Человек мудрее осенней порою
И мягче — травы примятый шелк.
Осенней порой в озерах зеркальных
Залегает рыба для спячки глухой…
Осень — это пора бесед прощальных,
Но всходит пшеница осенней порой!
1940

236. ПОХВАЛА ВООБРАЖЕНИЮ © Перевод Б. Турганов

Не видав, как джигу исполняет,
Думаю — кубарь напоминает;
Фарандолы — я добавлю сразу —
Даже вы не видели ни разу.
Но на то дано воображенье,
Чтоб расслышать тамбурина пенье,
И на то я над собою пан,
Чтоб творить гитары и гитан.
Чтоб Севилья и Гренада тоже
С Кобеляками бывали схожи,
Чтоб цветы срывать нам тамариска,
Крепкий джин глотая в Сан-Франциско,
С гарпуном ходить за кашалотом,
Быть на «ты» с гидальго Дон-Кихотом,
Гнезда кайр отыскивать в скалах,
С д’Артаньяном биться на клинках.
<1941>

237. ПОХВАЛА РЕАЛЬНОСТИ © Перевод Ю. Саенко

Земное всё, что нашу жизнь поит,
В чем вес и мера и объемность мира,
Коня, что повод сбросить норовит,
Кота-мурлыку, схожего с Багирой[27];
Роскошное фламандцев полотно,
Литое тело, мускулы стальные,
И запах сена, льющийся в окно,
И в тонкой вазе розы огневые;
Объятья крепкие, и труд людей,
Что мир колеблет силой вдохновенья,
Созревший плод, свисающий с ветвей,
Разумных рук крылатые творенья;
Возделанные пышные поля,
И песню рек, и пущу вековую, —
Как это всё люблю безмерно я!..
Но, люди, вас — всего сильней люблю я!
<1941>

238. ЦВЕТЕТ АЗАЛИЯ © Перевод Л. Вышеславский

Цветут гортензии в Батуме…

Н. Ушаков
Цветет азалия, мой добрый Ушаков,
У года на краю, в конце его дороги,
И я любуюсь ей, как взором недотроги,
Что, душу истомив, любви услышит зов.
Растенью помогать я был всегда готов,
Хоть много было с ним заботы и тревоги,
Теперь цветет она, окрепшая в итоге, —
Зимы живой этюд к поре весенних снов.
Так и в поэзии, и в жизни человека:
Сквозь пыль, и труд, и пот, сквозь все невзгоды
                                                                                                века
Мы достигаем, друг, вершин своей весны.
Сойдемся ж за своей традиционной чашей,
По-братски выпьем вновь за крепость дружбы
                                                                                    нашей,
За честь и чистоту счастливой седины!
1 января 1941

239. ЗОЛОТАЯ САБЛЯ © Перевод Б. Иринин

Павлу Тычине

Не помню, где — впервые на Кузнечной
Мы встретились, а может, и не там,
Но сразу разговор возник сердечный.
И, возвращаясь к прожитым летам,
К поступкам, лицам, к встречам жизни ранней,—
Я с прежним чувством отдаюсь мечтам
О той поре. И мы воспоминаний —
Я знаю — не сотрем о днях былых,
Весенних, полных дум и упований!
О, как переливался стройный стих
Под Вашею горячею рукою,
Звонкоголос, как май, хотя и тих!
В дорогу жизни взяли Вы с собою,
Павло Григорьевич, певучий дар,
Им почтены, как саблей золотою.
Впитав в себя души народной жар,
Что нас живит, как в сказке ключ целебный,
Вы шли вперед, властитель тайных чар.
Вот потому ни дебри Вам, ни гребни
Высоких гор не страшны. Не для Вас
Те блёстки слов, что так иным потребны.
Вы в Харькове (давно ли?) как-то раз
Про Кожемяку, помню, мне читали —
И тот огонь доселе не погас,
Который засветив, Вы твердо стали
На путь, что на вершины Вас ведет.
Пусть в снах иные грезят о привале,
О тихой пристани, но Вы — не тот:
Покой и легкий путь — Вам чуждо это.
Ведь сам народ наш в руки Вам дает
Оружие народного поэта.
Январь 1941 Киев

240. ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ © Перевод Я. Смеляков

Весна с зимою на весах
Или, вернее, на качелях:
То серый снег в моих глазах,
То дождь сверкающий апреля.
Гляжу, еще больной, в окно:
Как весело народ смеется!
По жилам улиц, как вино,
Работа праздничная льется.
Под звон капелей золотых
Набухли почки жизнью новой.
Не надо разве рук моих
Садам весны — садам вишневым?
Моих не надо разве слов,
Гудящих силой огневою,
Среди бойцов и кузнецов,
Среди рабочих и героев?
Плывет по синей дали дней
Работы славное ветрило.
О, плодотворный блеск дождей!
О, мудрая людская сила!
Между январем и июнем 1941

241. СЛОВО О МАТЕРИ-РОДИНЕ © Перевод Б. Турганов

Благословен тот день и час,
Когда раскинулась коврами
Земля, которую Тарас
Босыми исходил ногами,
Земля, которую Тарас
Горючими омыл слезами.
Благословенна в болях ран
Ширь беспредельная, степная,
Та, что плывет как океан,
Херсона стены окаймляя,
Свой молодой девичий стан
К Днепру могучему склоняя.
Благословенна будь в веках,
Как солнце в глуби небосвода,
Как птичий голос в облаках,
Ты, песня, — скорбь и смех народа:
Отвагу будишь ты в сердцах,
Когда нависла непогода.
Благословенны вы, следы,
Не смытые волной тревожной,
Мечтателя Сковороды,
Бредущего с сумой дорожной
На поиски живой воды
Своей дорогой непреложной.
Благословен мечей стальных Огонь —
Отчизны честь и слава,
И топот конников лихих,
И моря пенная держава,
И «Энеиды» колкий стих,
И тихие сады Полтавы,
Как гром, звучащие в века
Шевченка строки огневые,
И молот мудрого Франка,
И струны Лысенка живые,
И лавр бессмертного венка
Над Заньковецкой над Марией!
И труд, и пот благословен,
И все плоды земного сада,
И кленов придорожных плен,
И строгий огонек лампады,
И вдоль седых кремлевских стен
Знамен багряная ограда.
Благословенна синь озер,
И Псел, и терпкий дух полынный.
Народа нашего не стер
И не сотрет наскок звериный, —
Благословенна меж сестер
Та, что зовется Украиной.
И вы, собратья и друзья!
Нас всех, под знаменем свободы,
В тот край ведет одна стезя,
Где ясны зори, тихи воды.
Благословен, врагов разя.
Ты, воин русского народа!..
Кто глубину днепровских вод
Расплещет хитростью лукавой,
Кто клады, что сберег народ,
Расхитит силою неправой,
Кто сердца самый чистый плод
Отравит черною отравой?
Настанет день, настанет час,
И разольется вновь медами
Земля, которую Тарас
Своими освятил делами.
Земля, которую Тарас
Своими окрылил словами.
Ужель судьба погибнуть ей,
Потопленной в крови багровой,
Когда зовет и шум ветвей
На правый бой, на бой суровый,
Когда жива она в своей Семье —
великой, вольной, новой?
Как опадут ее цветы,
Замолкнут вещие напевы,
Когда с низин до высоты
Народ, что лев, рычит от гнева,
Лисицы брешут на щиты
И кличет див с вершины древа?
Кто посмеется над струной,
Где скрыта память о Бояне,
Кто запахи травы степной
Погасит в сумрачном тумане,
Кто гробовою пеленой
Оденет Киев наш и Канев?
Нет! Силы не сыскать такой,
Нет в мире силача такого,
Чтоб наступил на нас пятой,
Чтобы надел на нас оковы.
Ведь Партия ведет нас в бой,
Ее мы всюду слышим слово!
Рокочет Днепр, шумит Сула,
В Карпатах отзвук отдается,
И зов подольского села
К Путивлю древнему несется.
Иль совы заклюют орла?
Нет, правда кривде — не сдается!
Земля родная! Знаешь ты:
Близки завещанные сроки!
Встает народ, гудят мосты,
Кипят весенние потоки!..
Лисицы брешут на щиты,
Но солнце рдеет — на Востоке!
Ноябрь 1941

242. ПИСЬМО УКРАИНЦАМ В АМЕРИКЕ © Перевод Я. Городской

Как радуга, что два материка
Сплотила исполинскою дугою,
Как сжатая в другой руке рука,
Два сердца, мыслью зажжены одною,—
Так слово к слову пусть несется вдаль,
Чтоб за морями брат услышал брата,
Чтоб неба океанского хрусталь
Увидел горе украинской хаты.
В огне, в борьбе клокочут наши дни,
И каждый звук зовет на подвиг бранный,—
Враги коварны, в бешенстве они,
Но им не растоптать наш стяг багряный.
За нашу волю, — братья, вас зовем! —
За нашу правду, — сестры, к вам взываем! —
Мы шли на бой и вновь на бой идем,
Мы бились, бьемся, биться продолжаем!
За ниву, где струился честный пот,
За все, трудом рожденные, заводы,
За наших песен солнечный восход,
За наши зори и за наши воды —
Идем на битву против злобной тьмы,
Что застит свет над сушей и морями,
И твердо верим: ночь рассеем мы,
И знаем: смерть отступит перед нами!
Москва-река и Волга в этот час
Могучий Днепр приветствуют как брата,
И поднимает голос свой Кавказ,
И гулко отзываются Карпаты.
Хоть вражьи крылья застилают высь
И тень от них на нашей милой ниве,—
Эй, через море, друг наш, отзовись
В одной надежде и в одном порыве!
Обрубит крылья хищнику мой край,
Мы разгромим врага на ратном поле!
Вставай, рабочий! Селянин, вставай!
За нашу славу и за нашу долю!
Когда народ наперекор врагам
Встает одним непобедимым станом —
Тогда народа не разбить громам,
Не захлестнуть вовеки океанам!
18 ноября 1941

243. ВЕЛИКАЯ ПЕРЕКЛИЧКА © Перевод автора

Слышишь — сквозь ночь и кровавое пламя
Голосу голос ответный звенит?
Слышишь — идет перекличка над нами,
Темных веков сотрясая гранит?
Слышишь — плывет над пучиной морскою
Байрона слово, как трубный призыв?
Пушкин с простертою гордо рукою
Встал над землею, сердца окрылив!
Видишь — он вновь на «Трибуне народов»,
Славный Мицкевич, борец и пророк!
Видишь — превыше всех каменных сводов
Вьется Шевченка терновый венок!
Слышишь — гремит всем подлунным язы́кам
Песнь огневая народных певцов:
«Тесно сплотитесь в боренье великом
Против коварных, кровавых врагов!»
Все племена, все народы земные —
В битву за солнце, за ветер полей!
Сила великая, встань, как стихия!
Черного зверя разбей и добей!
Враг одинок, и идти ему не с кем!
Граждане мира, боритесь за мир!
Да озарит ослепительным блеском
Землю свобода — сверкающий пир!
Между июнем и декабрем 1941

244. УКРАИНЕ © Перевод автора

Украина родимая! Волны полей,
Города лучезарные, белые хаты!
Украина! Горячею грудью своей
Ты встречаешь сегодня врага-супостата.
Украина, живого труда сторона,
Зори ясные, тихие, синие воды!
Украина! Ты в славной борьбе не одна,
В ней с тобою под стягом багряным — народы!
Не один ты видала разбойный погром,
Помнишь топот, и грохот, и хохот Батыев, —
Но из пепла, сияя лазурным венком,
Вырастал твой певучий, могучий твой Киев.
Видишь: русский с тобою, башкир и таджик,
Братья все и друзья — грозной рати лавина.
Свят союз наш, народ беспредельно велик,
Беспредельно силен в своей ярости львиной.
Мать родная моя! Вслед за черной грозой
День победы наступит, звеня и сверкая.
Славен будет вовеки священный твой бой,
Славен серп твой и меч твой, Отчизна родная!
Между июнем и декабрем 1941

245. МОСКВА © Перевод Д. Кедрин

Сердце народов, разум земли,
Родина вольнолюбивых и смелых.
Вражье оружье ржавеет в пыли
Сел подмосковных, и прахом легли
Черные силы у стен этих белых.
Там мы, друзья, собираясь не раз
В дружной беседе, сердца свои грели,
Там обнимал Украину Кавказ,
Там наших песен гранился алмаз,
Там наши лучшие замыслы зрели.
Там правдолюбца Толстого следы,
Смех Грибоедова неугасимый,
Там Маяковского дни и труды
С Пушкиным встретились — вешней воды
Бурные волны с валами морскими.
Там негасимой свободы рубин
Миру сияет звездою пунцовой.
До́рог там каждый, кто вольности — сын,
Там, в средоточии гор и долин,
Грому подобно народное слово.
Пусть же звучат нашей клятвы слова,
Перелетая поляны и реки,
Все пусть услышат, что, вечно жива,
Не пошатнулась, не пала Москва
И не падет — наше сердце — вовеки!
Ноябрь — декабрь 1941

246. ЗАРЯ ВСТАЕТ! © Перевод А. Прокофьев

Меркнут звезды, белою стеною
Новый грустный день вдали встает,
Снег седой заносит поле боя,
Черный ворон белый труп клюет.
Всё молчит. Глухая даль застыла,
От пожарищ вьется мертвый дым.
Над Днепром великая могила
Речь заводит с ветром снеговым.
Ходит ветер, посланец крылатый,
На кровавое зовет вино,
Припадает где-то к стенам хаты
И стучит в замерзшее окно.
День придет — залечит Канев раны,
Снова древний Киев расцветет.
Ходит ветер Ясною Поляной,
И заря горит, заря встает!
22 декабря 1941

247. Я — СЫН СТРАНЫ СОВЕТОВ © Перевод Б. Турганов

Я — сын моей страны. Вы слышите, иуды,
С печатью Каина на зачумленном лбу?
Нет, кровью матери я торговать не буду,
С судьбою Родины я слил свою судьбу.
Не только в дни торжеств, на камне пьедестала,
В гирляндах из цветов и в золоте лучей, —
Стократ милей теперь она для сердца стала,
Огнем разящая убийц и палачей.
В крови, в стенаниях, в рыданьях несказанных,
В порыве подвига, живого навсегда,
Блистательнее всех небес благоуханных
Сияет нам ее вседневная страда.
Нам черствый хлеб ее священнее святыни,
Снега зимы ее прекрасны, как весна,
И то, что му́кою она повита ныне, —
Лишь знак, что оживет для радости она.
Я — сын моей страны, той, что своею кровью
Всем племенам земным несет свободы свет, —
И зацветут поля, заколосятся новью,
Советского бойца встречая в час побед.
Я — сын моей страны, той, что мечом и словом
Сметет противника со всех своих дорог;
Еще чело ее горит в венке терновом,
Но слава уж плетет лавровый ей венок.
Пожар свирепствует, вздымается всё выше,
Но встретит гибель враг средь вековых равнин…
О светлая заря, тебя я вижу, вижу!
Страны Советов сын — я нашей правды сын!
26 декабря 1941

248. ПОРТРЕТ ЛЕНИНА © Перевод автора

Его портрет — в колхозной хате скромной,
Его портрет — в землянке у бойца,—
Портрет того, кто волею огромной
Соединил народные сердца.
Его портрет, который наши дети
Цветами любят нежно украшать, —
Портрет того, кто в глубине столетий,
Как солнце, землю будет озарять.
Когда кипит за вольность бой священный,
Мы пронесем сквозь дым и смертный прах
Его портрет; ведь он живет, нетленный,
На всей земле, во всех живых сердцах.
21 января 1942

249. МОЕ СЕЛО © Перевод А. Глоба

Там где-то, в снежной тьме, село и домик мой,
Где жить учился я, щенок полуслепой,
Неловко, ощупью. Там ветер быстрокрылый
Летит над речкою, откуда пил я силы,
Поля раскинулись, что хлебом золотым
Вскормили малого. Там вился добрый дым
Из труб, маня теплом, и жадно речь родную
Я слушал, и постиг в ней красоту простую.
Там первых лет друзья, там кровная родня;
Там, может быть, еще остался след плетня,
Перед которым я светловолосой Ганне
Смешное, первое нашептывал признанье.
Там близкие мои, — и нет от них вестей,
Но знаю: кровь и тьма залили ширь полей,
Затмили цвет садов, наполнили жилища
Моей Романовки, теперь пустой и нищей, —
Она ограблена, как весь родной мой край,
Печальна и нема, растерзана… О, знай —
За всё прекрасное, изведанное в жизни,
Я песнь и кровь свою готов отдать Отчизне!
21 января 1942 Москва

250. ВИДЕНИЕ © Перевод М. Зенкевич

На пароходе «Крупская» с охоты
Домой мы возвращались. В темноте
Плескался Днепр сквозь сон свой стариковский,
И с берега луга благоухали,
И день погожий предвещал петух.
Когда ж ночь августа пришла к рассвету
И стукнула в окно его слепое, —
То берега́ и воду скрыл туман,
Густой, непроницаемый. Мы были
Под самым Киевом, но капитан
Велел остановиться, — за туманом
Мы не могли до пристани дойти,
Не севши на мель. Мы остановились.
Курильщики бессонные набили
Махоркой, бакуном и вергуном
Огромные цигарки-самокрутки
И вышли с приглушенным говорком
На палубу. Хоть выколи глаза —
Ни зги не видно! Слышно лишь одно:
Как плещут волны где-то там, за бортом, —
Всё охватила темнота и сырость.
А город наш так близко — перед нами,—
Мы только можем чувствовать его,
Как близость матери дитя больное
Всё чувствует, хотя ее и нет
Близ колыбели. Налегла на всё
Промозглая, пронзительная сырость.
Казалось нам, что и конца не будет
Стоянью этому у входа в город —
Томительному, жалкому такому…
И вдруг — лишь в сказке это описать! —
Прорвал насквозь туманную завесу
Отважный луч, и в небе синева,
Как чистый взгляд, внезапно прояснилась, —
И на горе крутой предстал пред нами
Наш Киев — переливами садов,
Сверкающими главами церквей,
Строеньями в туманной, легкой дымке;
Он вдруг затрепетал, заговорил,
Весь золотой, серебряный, парчовый,
В торжественный одетый багрянец!
О Киев мой! Нет на земле туманов,
Какие б пред тобой не расступились,
Чтоб ты явил на удивленье миру
Свою красу, свой неустанный гений
И жизнь — бессмертную, как наш народ!
23 января 1942 Москва

251. ГОЛОСЕЕВСКИЙ ЛЕС © Перевод М. Зенкевич

Во время героической обороны Киева в 1941 году Голосеевский лес был местом большого сражения.

В короне Киева смарагдом темногранным
Переливался он, и дням благоуханным
В воспоминаниях не отцвести моих.
Бывало, вырвавшись из улиц городских,
Горластее галчат, спешим мы, гимназисты,
Халву с орехами погрызть в тени сквозистой,
А солнце золотит его дубов венцы,
И дразнят свистом нас насмешливо скворцы,
И облака плывут, белея парусами,
И, любопытствуя, склоняются над нами.
И не забуду я ни лодки, ни весла
И ни дороги той, что в гору нас вела
Извилистой рекой от милого трамвая.
Нередко и теперь я нежно вспоминаю
Те дни, когда с женой и другом молодым
(Романтик, он меня не называл «Максим»,
А «кабаллеро» лишь, да иногда «Массимо»)
Прогуливался я под ветвями шальными —
И я с романтиком в эпитете таком
Хотел им подражать, но вовремя потом
Удерживали мы порыв на полдороге:
Ведь взгляд у девушек такой лучисто-строгий,
Что и романтики (они ли не должны?)
Пред ним смиряются, как пред лучом весны
Разгульный снеговей… В игре пятнистой света,
Средь зелени дубов калечили мы Фета
И даже Надсона (мой славный побратим
Считал его тогда учителем своим,
Сам будучи поэт, а больше — композитор).
Как были ветерком горячим кудри взбиты,
Где время лишь поздней добилось, снегом пав,
Осуществления своих предвечных прав,
Посыпав волосы как будто перцем с солью!
Как радовались мы свободе и приволью,
Как по-ребячески катались мы с бугра,
Как сделалась тогда от зелени пестра
Моя в историю попавшая толстовка!
Как зяблик из листвы высовывал головку,
Чтоб посмотреть на нас, и серебристый свист
Вплетался тонкими струна́ми в шумный лист!
Какой был светлый день! И небеса какие!
Как в дымке розовой вдали маячил Киев
Лучистым маревом!
                                      Я в памяти сберег
И день тот солнечный, когда в свой звонкий рог
Трубила по лесам весна свои сигналы
И племя пастухов коров еще не гнало
На талые холмы, где в грязной белизне
По впадинам канав лежал ноздристый снег, —
Но воды пенились, трава рвалась сквозь листья
Вверх, к солнцу, и дрозды звенели голосистей
Среди кустарника. Я и приятель мой.
Охотник и певец (он в школе трудовой
По нотам петь учил хор детский терпеливо,
И полюбился мне за то, что дар счастливый
Имел — поэзию и жизнь соединять),
Мы к выводу пришли, что нужно натаскать
Собак на вальдшнепов, без ружей. Лес открытый
Еще не зеленел. Охотник знаменитый,
Который был судьей на выставках собак, —
Подумайте! — к тому ж по вальдшнепам мастак
И мастер чай варить в лесу из разных зелий,
Вдруг согласился сам (то был конец недели,
А может, выходной) возглавить наш поход.
Пошли мы не спеша, и, выскочив вперед,
В самозабвенье псы бежали перед нами,
Подобно челнокам, ныряя меж кустами,
Вынюхивая след по ржавому листу.
А мы, забыв тревог житейских суету,
Впрямь по-аксаковски гуторили толково
О лете вальдшнепов, когда они, по слову
Судьи собачьего, одним календарем
Руководясь, летят не клином, не углом,
Не стаей, а вразброд, тайком, поодиночке
На клич серебряный весны, и в чаще ночью
Садятся отдохнуть. Пускай еще зима
Сердито сыплет снег, дорога их — пряма,
Когда в календаре день марта двадцать пятый
По стилю старому. Недаром этой датой
Отмечен их пролет, и вальдшнепы верны
Приметам радостным изменчивой весны.
Но вдруг под разговор остановилась Леди,
И Аста нюхает серьезно, без комедий,
И стойку делает, — и вальдшнеп взвился вверх,
Крылом коричневым блеснув, как фейерверк,
И вытянувши нос свой, длинный и красивый…
Ужели кто-нибудь найдется нас счастливей?
Вот в заповедный яр знаток наш наконец
Повел с собой собак, а я и друг-певец
Присели покурить и в юношеском пыле
В соревнование привычное вступили:
Толстого вспоминать — «Казаки», а потом
«Войну и мир»… Хотя и был я знатоком,
Мой друг не отставал… Когда же он «Ругаем»
И «чистым делом марш» блеснул, то уступая
Учителю, его победу я признал
И победителя в уста поцеловал.
Тот поцелуй в лесу под небом беспечальным
Не показался нам тогда сентиментальным.
А сколько было нас, счастливых киевлян,
Что, завершивши свой еженедельный план,
Толпой и парами, веселые как птицы,
В лес Голосеевский спешили, чтоб напиться
Дыханья свежего, душистого вина!
Но вот нагрянула, как в ночь мороз, война,
И полчища врагов нахлынули на Киев…
Лес Голосеевский, и ты встал в дни такие
Как честный, гордый муж — и сам в сраженье пал,
Но злого недруга ты под себя подмял,
И не одно с тобой упало вражье тело.
Ты славно, друг мой, жил и умер в битве смело!
И прогремит в веках твой подвиг боевой!
Когда настанет день, великий день святой,
И мы вернемся вновь на нашу Украину —
Родимый дом чинить и след стирать звериный, —
Мы склонимся тогда пред пеплом и твоим,
И верю: в этот день побегом молодым
Ты встанешь в поросли дубовой и кленовой
И юной зеленью воскреснешь к жизни новой.
17 марта 1942 Уфа

252. ЧАША ДРУЖБЫ © Перевод автора

До броні, слов’яни, до броні![28]

М. Старицкий
В сумеречной песне колыбельной
И в седом сказанье о походах,
О походах, подвигах бессмертных,
В соловьином свадебном напеве
Он не раз звенел, переливался —
Вековечный голубой Дунай.
Смутной далью, плеском лебединым
И кровавой древности преданьем,
О раздорах грустною легендой
И о дружбе-побратимстве былью
Он шумел, младенческое сердце
Сладкой болью нежа и чаруя,
Всеславянский голубой Дунай.
Все мы им взлелеяны, славяне,
И в борьбе священной, грозовой,
Как один, подымем чашу дружбы,
Как один, подымем чашу клятвы,
Чашу братства, славы и свободы, —
Да погибнет, да исчезнет враг!
Не за кривду мы идем — за правду,
На высокий, честный ратный подвиг,
Чтоб над древней золотою Прагой,
Над кремлевской гордою твердыней,
Над мерцаньем Вавеля суровым,
Над лесной задумчивостью Минска,
Над вершиной Киева цветущей
Смелый ветер вольности шумел.
В час, когда клубилась вражья сила
Черной тучей над Москвою светлой, —
За нее в кипучей буйной битве
Все народы братского Союза,
Как один, стояли головою,
Отстояли стяг ее и честь.
Это ль, братья, не пример великий
Единенья, стойкости могучей,
Мужества лучистый образец?
Так подымем выше чашу дружбы,
Так подымем выше чашу клятвы,—
Да погибнет, да исчезнет враг!
Да шумят единым светлым шумом
Синий Днепр, серебряная Висла,
Вольной Волги славное раздолье,
Мир славянский — голубой Дунай!
2 апреля 1942

253. ТЫ, КАК ДОЛЯ МОЯ… © Перевод Е. Благинина

«Ты, как доля моя, многотрудна!
Что ты ночью шепчешь, земля?
Что не спишь, уныла, безлюдна,
Всё о чем-то безмолвно моля?
Иль ветра́ми ясной погоды
Охладить мне твое чело?
Иль собрать для тебя все воды
И всех солнц унести тепло?
Иль все розы, все тихие зори
На кремнистое ложе сложить?
Иль в смятенье сыновнем и горе
У святого подножья тужить?»
А она мне сквозь ночь, сквозь муку:
«Ты не смеешь тужить обо мне!
Укрепи свое сердце и руку,
Слезный плач затаи в глубине,
Разрази ты врагов постылых,
Чтоб не шли они дальше в крови.
Знай: одна лишь ненависть в силах
Обратить мое сердце к любви.
Только гневом дышу я ныне,
Напоила желчью язык,
Чтобы снова в словах голубиных
Растворился мой грозный крик.
Пусть же будет твой каждый атом
Слит со страстью моей — в одну,
Чтоб ты снова увиделся с братом,
Чтобы снова обнял жену.
Всё, чем я жила, красовалась
На дорогах погожей поры,
Все стремленья, радость и жалость,
Песни все, все былые пиры
Заменила я сталью и кровью,
Ризы светлые сбросив с плеч,
И не розы в моем изголовье,
А отмщенья карающий меч!»
1 сентября 1942 Москва

254. ОСЕНЬ © Перевод П. Жур

Осень, осень, осень… Шум осин…
Осень — перелетный голос птичий…
Я ее давно, превозносил
За веселый, радостный обычай,
За цветистый золотой узор,
За ее широкие щедроты —
И всегда в ее входил простор,
Как дитя в волшебные ворота.
Молодой, я был, конечно, прав,
Что не смерть она — отдохновенье,
Что в осеннем увяданье трав
И снежинок голубых круженье —
Лишь на травы вешние намек,
Лишь предвестье вод весенних новых…
А теперь, в осенний жизни срок,
Среди грозных отблесков багровых,
В час, когда печальная жена
От работы и от скорби тает
И когда всё гуще седина
И румяный вечер отцветает, —
Понял я, что жизнь идет к концу,
Что она не будет вечно длиться
И что мне, седому, не к лицу
Нынче перед зеркалом бодриться.
В этот час письмо приходит в дом.
Сын. (Шалун. Экзамены. Фокстроты.)
С фронта! Мой родной! И об одном —
Биться, победить — о том заботы!
«Ой, не плачь же, мама, не грусти!» —
Слышу песню, сердцем просветленный…
Снег, но вербы начали цвести,
Горько, нежно пахнет пух зеленый.
1942

255. ЯНКЕ КУПАЛЕ СКРОМНЫЕ НАДГРОБНЫЕ ЦВЕТЫ © Перевод А. Глоба

Ты бойцом был, пламенным певцом
Своего душевного народа,
И ушел ты с горестным лицом
В ночь, когда шумела непогода.
Знаю, что назад дороги нет
Для тебя, мой Янка благородный,
И не встретил, уходя, поэт
Свет зари над нивою свободной.
Знаю всё и горестно скорблю,
Как и ты скорбел, сквозь гнев великий,
Что святую Беларусь твою
Залил кровью чужеземец дикий.
Да иное знаю: смастерил
Ты свирель ребенком, — я с тобою
Ту свирель в могилу положил,
Пусть калина вырастет весною.
Выйдет следом юноша другой
Вырезать свирельку из калины,
Позовет она, как та, на бой,
Заиграет песней соловьиной,
Вновь Оресса вольно потечет,
Вновь Олеся зацветет венками,
И Тараса Янка обоймет
Радостно, горячими руками.
1942

256. АЛЕКСАНДРУ ДОВЖЕНКО ДРУЖЕСКОЕ ПОСЛАНИЕ (Из давней тетради) © Перевод М. Комиссарова

Не раз, не два мы с Вами толковали
О днях, которых с нетерпеньем ждали,
Когда пахать поля родимый край
Начнет и тень от ненавистных стай
Как дым исчезнет и не возвратится.
Хоть в сердце будет боль еще тесниться,
Но солнце с вешним ветром из степей
Теплом своих живительных лучей
Без меры щедро снова в грудь польется,
И Мать-отчизна снова улыбнется,
И раны зарастут… Да, этот час,
Как радуга, сиял тогда для нас,
Когда Вы предвещали вдохновенно,
Что снова вспыхнут цветом непременно
В садах народных ветви над Днепром
И над водой раскинутся шатром,
Благоуханьем воздух наполняя,
И заскользят по глади, уплывая,
Стремясь в серебряную даль, челны,
А мужество священных дней войны
В труде священном нам утроит силы,
Сердца наполнит нивы запах милый,
Строенья встанут из руин, а там,
Где лишь полынь росла, по тем местам
Цвет гречи хлынет молоком медовым.
Вы искренним тогда, сердечным словом
Сказали: заповедь у нас одна,
Она в народ любовь нести должна,
Туда, где вражья проповедь разбоя
Пытается отнять всё дорогое.
Ведь зоркий глаз и твердая рука
Соединились у большевика
С предвиденьем и ясным пониманьем
Всей сложности пути, а не блужданьем
В кромешной тьме, как повелось в веках.
Лишь силу чувств и творчества размах
Должны всего превыше ставить люди.
Теперь, когда святой огонь орудья
Несут на Запад и злодеев ждет
Народный гнев, что по земле идет, —
Вы, что вливали «Ночью перед боем»
Усталым — силу, мужество — героям,
Примите от меня мои слова.
Она жива, Довженко, и жива
Останется навеки — Украина!
Не одного она лишилась сына,
Недосчиталась многих дочерей,
Но что ни день всё ближе и шумней
Весна, которую у нас украли,
И станем мы, как мы в боях стояли —
И юный и седая голова —
По локти засучивши рукава,
Чтоб нам сражаться на полях работы
За голубые мирные высоты,
За пламень сердца, за тепло руки,
За всплески весел вдоль Днепра-реки,
За Киев наш, за Канев наш зеленый,
За океанов новых перезвоны,
За мудрость мужа, за любовь жены,
За братство, за ребяческие сны,
За шум Арагвы и за Волги воды,
За общий путь советского народа!
27 января 1943

257. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ Ответ на анкету журнала «Україна» о последнем дне перед войной © Перевод М. Шехтер

Уже на грядке вспыхнула клубника —
Не зря ее высаживал я здесь, —
Пылали розы. (Это сон, поди-ка,
Соцветие немыслимых чудес?)
Сияло небо в ласковой лазури,
В руках работа закипала вмиг,
И думал я, что это не на бурю,
А просто так — шальной вороний крик.
И с белой розой, кремовой и алой, —
А жаль срезать их было как-никак! —
Я зашагал к дощатому вокзалу,
Типичный дачный муж и здоровяк.
Закуривал я в толчее вагонной,
А это — знак спокойствия всегда;
Как мог я знать, что ливнями агоний
Нагрянет туч разбойная орда?
Так много шуток слышалось бодрящих,
Так женщины все были хороши,
Что проводник — суровости образчик —
И тот подчас смеялся от души.
На Ленинской, где дом шестьдесят восемь,
С троллейбуса спорхнув, как в двадцать лет,
В знакомом брадобрее безволосом
Открыл я сотню радостных примет:
Уже, видать, он чарку опрокинул
И под каштаном кейфовал, чудак,
Для анекдотцев находя причину
В любом движенье киевских зевак.
Я поздоровался и папиросу —
Незыблемых традиций старину —
Вручил степенно. Розу в светлых росах
Понюхал он с красноречивым: «Н-ну!»
И я ворвался с розами в кабину,
Где улыбался дружески лифтер,
Абрам Денисович. Поднялся. Крикнул сыну:
«Ну, завтра мы — на стадион!»
                                                        С тех пор
И вспомнить больно — как мы намечали
На завтра планы наши, я и он,
Как с трепетным волнением гадали,
Откроется ли новый стадион…
Жена чуть-чуть насмешливой казалась,
Но дивным розам воздала хвалу…
Минута каждая в сердца врезалась,
Открытые и свету, и теплу!
И мы уснули с сыном, как бывало
(А снился нам, должно быть, стадион..) —
И ты, отрава страшная, прервала
Явь золотую и счастливый сон!
15 марта 1943

258. НА СОБСТВЕННЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ © Перевод Е. Благинина

Всё весомей годы прожитые,
Этот день веселый — всё тусклей.
Первый тост за вас, друзья былые,
Молодости спутники моей!
Вот опять переживаю радость,
Вспоминаючи наш тесный круг! —
Это за отвагу и за младость
Тост провозглашает старый друг.
За работу, что сердца раскрыла,
За любовь на молодой земле
И за ту, что всех нас породила,
Выпестовала в родном тепле!
И второй мой тост — за тех, кто ныне
Там, где хлещет полымем война,
В мир несут великие святыни…
Братья! Кубок за бойцов — до дна!
Пусть пылает кровью, не плакатом,
Вера в силу нашего клинка!
Слава славным летчикам крылатым,
Слава воинам, бойцам, солдатам,
Умирающим, чтоб жить века!
Слава всем — на суше и на море,
В поле, у штурвала, за станком,
Слава тишине лабораторий,
Порождающей военный гром!
Вам, поэты, слава! Под грозою
Да пребудет муза вам верна.
Где б вы ни были — но вы со мною
Эту чашу пьете здесь до дна!
Третий тост провозглашаю, други,
Я за спутницу суровых лет…
За здоровье женщины, подруги,
За любовь, которой крепче нет!
К пятому десятку жизнь примчала,
Ни к чему б, казалось, пыл юнца…
Но как хочешь жизнь начать с начала,
И, признаться честно, — без конца!
19 марта 1943

259. ДРУЗЬЯМ ПО СОЮЗУ © Перевод Б. Турганов

Друзья мои! Прекрасен наш союз…

Пушкин
Щоб усі слов’яни стали
Добрими братами[29].
Шевченко
Кони ржали за степной Сулою —
И поныне ржанье их звучит.
В грозный час подъемлем над собою
Древней славы необорный щит.
Трубы нам трубили в Новограде —
Разве смолкнул их бессмертный звук,
Чтобы мы покорно, страха ради,
Преломили Святославов лук?
Разве понапрасну в день желанный,
Слитые в единую семью,
Как десницу медного Богдана,
На восток простерли мы — свою?
Вместе, братья, знали мы недолю,
Вместе поражали вражью рать,
И теперь ни на волнах, ни в поле
Братских наших рук — не разорвать!
Сердце наше — и Москва родная,
И родной наш, славный Киев-град;
Если Минск — пустыня неживая,
Завтра вновь он расцветет как сад!
Поклянемся: в радости и в горе
Мы одним стремленьем сплочены,
И во вражьем не потонут море
Наши солнцекрылые челны!
14 мая 1943 Москва

260. ЛЕНИНГРАД © Перевод автора

Николаю Тихонову

Запомнил я, как величавый,
Неповторяющийся сон, —
Каналы, арки, архитравы,
Великолепие колонн,
И бронзу Всадника живого
На грозно вздыбленном коне,
И Ваше дружеское слово
В уютной, синей тишине.
Вы Батюшкова нам читали
Полузабытые стихи,
И, выхваченные из дали,
Они казались не ветхи,
Цвела в них молодость такая,
Которой умереть нельзя…
И, в небе ленинградском тая,
Сияла звездная стезя.
И знали мы, что на граните,
У темной питерской воды,
Сплели, как золотые нити,
Шевченко с Пушкиным следы.
Но Ленинграда блеск и слава
Для сердца выросли вдвойне
В кольце проклятого удава,
В голодных пытках и в огне.
Чем враг кольцо сжимал теснее,
Тем крепче были вы в бою:
Бойцы — герои эпопеи,
Поэты — в воинском строю.
Пусть ветер леденящей ночи
Во мраке павших отпевал, —
Упрямо питерский рабочий
Свое оружие ковал.
Свершилось: прорвана блокада!
Перед истории лицом
Мы знаем — дети Ленинграда
Достойны Ленина во всем.
И над священною рекою,
Как море, ширится заря,
И песне Пушкина сестрою
Воскресла песня Кобзаря.
1943

261. ПЕРЕЯСЛАВСКАЯ РАДА © Перевод Б. Турганов

Ты стоишь передо мною
В свете дня, во мраке ночи,
Украина, Украина
Вечно юная моя:
То кометы чередою
Над тобой плывут, пророча,
То на мирные долины
Льется песня соловья.
Сколько меда и полыни,
Сколько горя, сколько силы,
Сколько правды светлоликой,
Сколько кривды, сколько ран!
Оттого-то и поныне
Славим день мы солнцекрылый,
День, когда совет великий
Скликал гордый наш Богдан!
Думу думали большую
Закаленные, седые
Побратимы славы бранной,
Запорожцы-казаки, —
Как спасти страну родную,
Как расторгнуть путы злые,
Чтоб не ведал гость незваный
Берегов Днепра-реки.
Чтоб не брал султан ясыра,
Чтобы недруги, как звери,
Не терзали ежечасно
Святославовых сынов, —
Ради вольности и мира
Братьев по судьбе и вере
Рада встретила согласно
И откликнулась на зов.
Вместе сеяли, пахали,
Вместе жали и косили, —
Как же вместе не идти нам
В самый радостный поход?
И знамена запылали,
И папахи к небу взмыли —
Дружным клекотом орлиным
Встретил гетмана народ.
Начертал он булавою
Путь в восточную столицу,
Указуя направленье
Поколеньям и векам,—
И с открытою душою
Брату брат простер десницу
На союз, на единенье,
На погибель всем врагам!
Переяслав, город-воин,
Город братства и союза,
Ты изведал горя-муки
От фашистской злой руки, —
Но могучею рукою
Мы твои разбили узы,
Развязали твои руки
Над волной Днепра-реки.
Наша правда — наша сила,
Наша дружба — наша воля,
Вместе возвели, как братья,
Мы свободы светлый храм.
Пусть же знает мрак бескрылый
Гром казацкого пистоля,
Братское рукопожатье
На погибель всем врагам!
12 января 1944 Переделкино

262. ЛЕНИН («В глазах детей, во взгляде их пытливом…») © Перевод А. Андреев

В глазах детей, во взгляде их пытливом
Горит высокий свет его очей.
Бессмертен он в цветенье вешней нивы,
В красе заводов, в верности друзей.
Шахтер, что клад нам сказочно-богатый
Из недр земных выносит на-гора,
И песня, что из Киева в Карпаты
Летит, как чайка с берегов Днепра,
И волны хлопка, и моря пшеницы,
Среди пустынь возникшие сады, —
То всё его бессмертные страницы,
И мысли, и великие труды.
Когда твой брат, твой сын во имя жизни
Бьют недруга жестокого сплеча,
Борясь за счастье, за судьбу Отчизны, —
Ведет их в бой десница Ильича.
Мы победим, ведь право наше дело,
Из дымной тьмы лазурный хлынет свет,
Ведь имя Ленин в мире прогремело,
И клич народов слышится в ответ.
Январь 1944

263. «Придя к ограбленному дому…» © Перевод П. Карабан

Придя к ограбленному дому
Пришельцем скорбным и немым,
Страданью кланяюсь людскому
И всем могилам дорогим.
О Киев, цветоносный город!
Тобой живя, тобой дыша,
Я знал, что смертью смерть поборет
Твоя бессмертная душа!
Забудь же сон, мертвящий разум,
К грядущей повернись судьбе
И воссияй меж нив алмазом!
Убийцам — гибель, жизнь — тебе!
19 февраля 1944 Киев

264. НАДПИСЬ © Перевод Е. Шумская

Здесь, в домике моем, в зеленом Ирпене
Была полиция. По выгодной цене
Продавши родину, изменников орава
Творила над людьми звериную расправу.
В одну свою тюрьму, в застенок свой один
Свет целый заключить хотел их господин,
Его прислужники колючую ограду
Вкруг дома моего поставили и сада.
Нестертая строка на каменной стене
Об этих страшных днях напоминает мне:
«Такого-то числа здесь столько-то убито…»
В поспешной надписи — какая драма скрыта?
Кто он, неведомый?.. Не сам ли, в смертный час,
Последние слова он начертал для нас?
А может быть, не он, а друг его, товарищ…
Мне в сердце и ножом так больно не ударишь,
Как сломанным концом того карандаша!..
……………………………………………
Бегут предатели, волнуясь и спеша,
Гонимы нашими победными войсками,
Бегут изменники кровавыми путями
К той бездне, где их ждет заслуженный конец.
А тот, неведомый, товарищ наш, боец,
Бывалый фронтовик, а может, комсомолец
Из этих скромных мест, из киевских околиц,
В могиле здесь лежит. — Пахучий, золотой,
Цветок родных полей припал к могиле той…
Поклон тебе от нас, как другу и как сыну!
Тот вечно будет жить, кто пал за Украину.
Ту надпись глубоко мы в сердце сбережем,
Карая палачей железом и огнем!
На нашей улице сегодня праздник! Слышишь, —
Шумит листва, поет малиновка над крышей.
Чтя память о тебе, твой охраняя прах,
Посеем жито мы на вспаханных полях,
Деревья светлые посадим вдоль ограды
И обовьем наш дом веселым виноградом!..
8 сентября 1944 Ирпень

265. РАЗМЫШЛЕНИЕ © Перевод Е. Шумская

В мое сердце спускается вечер, томительный, длинный.
Тихо в сердце, и жалко мне жизни, и жалко мне дня,
Будто шел я напрасно по рощам, горам и долинам,
Мимо пропасти темной, веселую песню храня.
Мой неведомый друг, путешественник юный, весенний,
Я не видел лица твоего, я не знаю, кто ты, —
Знай, что каждый наш час и что каждый наш миг — это семя,
Из которого злые и добрые всходят цветы.
Охраняй лучезарный цветок и побег его каждый,
Выкорчевывай с корнем колючий и злобный бурьян,
Полюби чистоту — и воды, утоляющей жажду,
И горячих сердец, презирающих низкий обман.
Отражения о́блака, малой травинки во взоре —
Только раз тебе посланы, больше не будет таких!
Звуки, линии, краски сменяются волнами в море,
Так не думай, что много еще повстречается их!
Жаль мне, жаль мне того, что со мной и вокруг меня плыло,
Тех, кого я любил, что осталось давно позади.
Берегись, юный друг, чтобы сердце твое не остыло!
Лучше боль, лучше гнев, чем холодное сердце в груди!
Как прислушаюсь — будто в тиши голосам чьим-то внемлю,
Оглянусь — еле вижу тропинку средь чащи лесной…
И когда, милый сын мой, покину я бренную землю,
Ты возьми и, как песнь, понеси не допетое мной!..
11 сентября 1944 Ирпень

266–271. ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ О ЛЕНИНГРАДЕ» © Перевод М. Комиссарова

1. ЖАВОРОНКИ

В тумане рос далекий Ленинград.
Мы все смотрели из окна вагона,
С невыразимой болью замечая
Следы войны, зловещей, как кошмар:
Везде воронки круглые с водою,
Невинно голубеющею там,
Где смерть еще недавно ликовала;
Повсюду кучи кирпича и камня
Там, где стояли стройные дома;
Одни лишь трубы заводские грустно
Среди пожарищ черных возвышались,—
Вот всё, что нам оставила рука
Насильника, злодея и убийцы.
А сколько здесь легло родных людей,
Прекрасных, смелых, честных, молодых,
В стенании предсмертном и в мученьях,
И сколько ран и сколько слез горючих
Ты, мать-земля прещедрая, узнала
И сколько крови приняла в себя!
Так думал я, так думали мы все.
Но кто-то вдруг открыл окно вагона —
И свежести отрадное дыханье
Нам остудило сумрачные лбы.
И вслед за этим дуновеньем свежим
Звонки и трели светлые влетели:
То жаворонки, устремись в лазурь,
Трезвонили в безумном забытьи,—
Нет, то сама весна играла, пела
Над пеплом и над тишиной руин,
Травою застилаючи воронки,
Зеленые курчавила поля
Среди немых, обугленных столбов!
И мы тогда увидели людей —
Они взрыхляли заступами землю,—
И стройных женщин и подростков славных,
И услыхали голоса ребячьи,
Что наших нам напомнили детей,
И все заулыбались мы тайком,
И кто-то как бы про себя заметил:
«Ишь пострелята! Славно как распелись!»

2. МЕДНЫЙ ВСАДНИК

Где Пушкин и Мицкевич в оны дни,
Одним плащом укрытые, стояли
В ту петербургскую сырую ночь
И меж собой вели ту речь, какой
Рука людей для нас не записала,
Где юный друг Жуковского, Брюллова,
Враг неустанный зла и тирании,
Художник крепостной, родной Тарас,
Не раз сидел в раздумий печальном, —
Он высится, как властелин веков,
На вздыбленном над бездною коне,
Простерший гордо руку над Невою,
Он, Медный всадник, царь могучий Петр,
Труд Фальконета, Пушкина виденье
И красота и слава Петербурга,
Который вырос в дивный Ленинград!
Когда же вражья буря налетела,
Ломая и уничтожая всё,
Что созидал народный труд и гений,
В работе и в сраженьях ленинградцы
И о тебе заботились в ту пору —
От вражьих глаз, от бомб и от снарядов
Они тебя хранили; сберегая,
Укрыли так, как мать лишь укрывает
Свое дитя от бед и от болезней,
От злого ветра, от недобрых глаз.
Ты, Медный всадник, что привык так грозно
Стоять застывшей бурею над миром,
Надолго ими был укрыт во мрак,
И только слышал ты, как над тобою
Две силы бьются в смертном поединке,
Как гром гремит и свищет дождь свинцовый.
Но вновь погожие настали дни —
И вырос ты в спокойном их сиянье,
Как символ силы, гордой красоты.
Бессмертная позеленела бронза,
Но та же строгость линий, что и прежде,
Спокойствие всё то же и стремленье
Нас восхищают. А вокруг идет
Работа. Плотник саардамский взял
Топор свой в руки, чтоб начать работу
Восстановленья… Нет! То ленинградка
Возводит стены, тешет, носит камни,
Сама вставляет выбитые стекла,
Чтоб город Ленина над миром встал
В своем великолепье несказанном.
А дети Ленинграда, что на лицах
Еще хранят тень голода и страха,
Вокруг подножья Всадника резвятся,
Как воробьи… Бессмертен Ленинград!

3. КОНИ АНИЧКОВА МОСТА

Кто города не любит, где родился,
Где слово мама в первый раз сказал,
Где школьный перешел порог впервые,
Впервые слово произнес «люблю»!
Как не любить нам города, где в каждом
Кирпичике его для нас таятся
Частицы нашей жизни, бытия,
Работы, грусти, радости и песен!
И думается мне (хотел бы я,
Чтобы меня вы поняли как надо!):
Не каждый город жители так любят,
Как ленинградцы свой прекрасный, строгий,
Туманный и лучистый Ленинград!
Вчера я ехал на автомобиле,
И мой шофер, внезапно обернувшись,
Сказал с улыбкою неизъяснимой:
«А кони на Аничковом стоят
Всё там же, где стояли! Этой ночью
Поставили их снова на мосту..»
И по мосту проехали мы тихо,
На вздыбленных коней мы любовались,
А главное — на тех людей, что их
Заботливой рукой своей укрыли,
А сами здесь в бою стояли насмерть
И нынче вновь их вывели на свет, —
Чтоб триумфально ржали эти кони,
Как боевые кони победивших!

4. СМЕРТНЫЙ РУБЕЖ

За тем холмом они стояли. Если б
Им удалось на этот холм взойти,
Открылся б перед ними Ленинград
Как на ладони, гордый, величавый,
И по всему его великолепью
Ударили бы жадные орудья,
Попрали бы всю эту красоту —
И с топотом прошлись бы по руинам,
По крови стариков, детей и жен
Чужих коней жестокие копыта.
Но воины Полтавы, Ленинграда,
Москвы, Тбилиси, Еревана, Тулы
Стояли насмерть здесь, не уступая
Ни пяди больше кровожадной силе.
Вот их могилы! Головы склоните!
Быть может, школьник, юноша безусый,
Лежит здесь, — вижу надпись на могиле
Среди цветов: «Такому-то… от школы…»
А это вот — могила земляка
С такой родной фамилией на енко,—
Ее ни дождь не смоет на табличке,
Ни вечность не сотрет ее в сердцах!
Наверно, был он ласковый, веселый,
Боец и запевала, хлебороб,
Пока не налетела злая буря, —
И он, от гнева потемнев лицом,
Без лишних клятв и громогласных слов
Винтовку взял и стал на оборону
Родного дома и страны родной!
Здесь каска ржавая поверх могилы —
Вот всё, что нам осталось на земле
От воина. Он, верно, был хорошим
Шахтером или слесарем в поселке,
И, прежде чем надеть вот эту каску,
С невестою пошел он попрощаться,
И волосы она ему с любовью
В печали ласковой перебирала,
И целовала милое лицо,
И орошала ясными слезами…
Потом всё писем дорогих ждала,
Угольниками склеенных нескладно,
И в час ночной, бессонницей измучась,
Читала их и раз, и два, и трижды…
А позже и письма не дождалась!
Лежат они. Трава растет над ними,
Цветы желтеют, и в кустах зеленых,
Из теплых стран вернувшись, соловей
Им славу вечную поет немолчно.

5. ПУЛКОВСКИЙ МЕРИДИАН

Здесь Пулковский пролег меридиан,
Обсерватория вот здесь стояла —
Спокойное гнездо науки мирной,
Где с звездами, как с близкими друзьями,
Ученый откровенно говорил.
Теперь здесь пусто. Будто ничего
И не было. Кирпич, трава да щебень.
Разбойников прогнали мы далёко
И в землю их, проклятых, закопали,
Чтоб снова нам смотреть на это небо, —
Но болью жгут руины нам сердца…
Я знаю: здесь поставят телескопы
Еще сильней, чем были, и яснее
Миры откроют тайники свои
Ученым нашим, — всё же гнев и скорбь
Сжимают горло… —
                                 Но выходит гордость
И говорит: меридианом этим
Мы будем мерить славу ленинградцев,
Защитников могучих Ленинграда.
Нет, не смогла его переступить
Нога врагов, что в злобе всё топтала!
И это место — памятник живой
Живым героям и героям мертвым,
Как храбрости бессмертный монумент!
Так пусть об этом вся земля узнает,
Пускай об этом людям и народам,
Всю землю окружая, словно лента,
Где золотом пылает наша слава,
Расскажет Пулковский меридиан!

6. НА МОГИЛЕ ГЕРОЯ

Лежит здесь Красношапка Николай,
Сын Украины милой, сын Донбасса.
Такой еще был юный он, такой
Хороший, чистый, светлый, коммунист!
Был глаз его по-снайперски остер,
Без промаха стрелял он по фашистам,
Но у него не только глаз был острый —
И сердце билось жаркое в груди!
Была минута, — и подумать страшно! —
Когда враги могли прорвать рубеж,
Где грозная десница начертала
Слова такие: если перейдут
Враги рубеж — падет наш Ленинград.
Наш Ленинград! Мой друг, ты это слышишь
В земле сырой? Ты слышишь? Ленинград —
Всегда был наш, всегда он будет нашим!
Под Ленинградом, юноша, ты бился
За Украину, за село родное,
Где твой отец, усталый, поседелый,
Друзьям показывает твой портрет
И в гордости и в скорби несказанной!
Ты бился за Москву, за Минск, за нас,
За то, чтоб по земле ходила песня,
Чтоб юноши одних с тобою лет
Своих подружек в губы целовали,
Чтоб дело правды нашей победило!
Гранатою, винтовкою разил
Ты тех врагов, что спешно назначали
В гостинице «Астория» банкет,
Чтобы свою отпраздновать победу,
И уж о том печатали афиши!
Тебе пробила правое плечо
Лихая пуля — что ж? Рукою левой
Схватив гранату, ты ее метнул
В фашистов… В ту же самую минуту
Тебе, земляк мой, рана обожгла
Смертельной болью грудь… Но ты стоял
И, стиснув зубы, стиснув сердца боль,
Успел сказать товарищам своим,
Смертельно побледнев: «Назад ни шагу!..»
И ни на шаг друзья не отступили,
И Ленинград, как счастье, защитили —
Как радость, отстояли Ленинград!
Теперь ты здесь, на кладбище гвардейском,
Лежишь, мой друг, среди друзей отважных,
Что смертью смерть попрали, как и ты!
И небо синее свои цветы
Кладет тебе, земляк мой, в изголовье…
Невесть откуда чайка, залетая,
Как мать горюя, плачет над тобою,—
А Ленинград, а Киев, а Одесса
Уже цветут в сиянии весны
И руки благодарно простирают
Тем, кто за счастье их погиб в бою!
Июнь 1945 Ленинград — Москва — Киев

272–280. ПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА. ДЕВЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ © Перевод Ю. Саенко

1. «Всю душу бы тучке отдать белокрылой…»

Всю душу бы тучке отдать белокрылой
За то, что ты тенью обласкан немного,
Всю душу отдать бы земле этой милой —
Ведь ходят по ней твои легкие ноги.
Всю душу за взгляд, пусть улыбки — химеры,
За голос, который лукавинку скроет,
За счастье без меры, за горечь без меры,
За то, что ты, может быть, создана мною.

2. «Вот она — весна прощанья…»

Вот она — весна прощанья,
Горек мед очарованья,
             Будто яд — в вино!
Чьи-то вновь слова проснулись,
Вновь рука плеча коснулась,
             Как тогда, давно.
Ты молчишь? Ты молчалива?
Ты не знаешь — эти дива
             Создавала ты?
Что ж глаза твои закрыло?
Радость? Боль? Надежды сила?
             Слова не найти.
Тополиный пух летает,
Землю мягко осыпает!
             Сон и тишина.
Ах, опять отрава эта!
На дворе июнь! И лето.
             Осень? Иль весна?

3. «Приношу я тебе наболевшего сердца дары…»

Приношу я тебе наболевшего сердца дары,
Я кладу свое сердце в крови и горячке: бери!
Я печаль и усталость тебе оставляю у ног,
             Это — всё, что одной лишь тебе я сберег.
Я не знаю, правдивы ли милые эти уста,
Я не знаю тебя, не пойму, может, ты и не та,
Ты приснилась мне в странном и путаном сне,
             Может быть, ты роднее других, может — нет.
Седины ты коснулась моей, и вдруг голос поплыл:
«Ах, подумать лишь только, не знаю, каким же ты был?»
             Был шатеном я, милая, был молодым,
Глупым был — и, боюсь, до сих пор я остался таким.

4. «Я изменял тебе или искал отраду…»

Я изменял тебе или искал отраду,
Ты знаешь это. В каждом карем взгляде,
И в черном, в синем я всегда ловлю
Сокрытое: «Ты любишь ли?» — «Люблю».
В моей измене всё звенит тобою,
Всё полнится, как паводок весною,
В улыбках губ чужих — сияла ты,
И каждый грех — мученье чистоты.
Ты в ревности и в зависти такой,
Лишь брошу взгляд я женщине другой,
Что через улицу легко скользнет одна,
Как мотылек, — я думаю: она!
Ведь это ты! Подумай, в самом деле,
Не две души в моем гнездятся теле,
А сотня целая, они всегда в борьбе,
И для тебя одной, и все они — в тебе.
Ты, милая, не только друг желанный,
             Ты жизнь и смерть!
             Когда у Дон-Жуана
Гость Каменный заставил стынуть кровь,
Он обессмертил смертию любовь.

5. «Любить двоих — одна душа не властна…»

Любить двоих — одна душа не властна.
А всех любить — возможно ль, не дивясь?
Быть может, станет статуей прекрасной
В моих руках бесформенная грязь?
А может быть, лишь оправдать хочу я
Изысканным хитросплетеньем слов
Того, кто в женских снах твоих кочует
И в черный гнев день впеленать готов?
Всё это, может быть, литература,
И призрак мук лишь в вымысле простом,
И без причины чьей-то тенью хмурой
Грусть промелькнула на лице твоем?
Поэт пьянеет от простого звука,
Из несуразиц жизнь плетет, шутя…
Ну, приложи мне к сердцу тихо руку,
Вот так. Спокойно. Я — твое дитя.

6. «Я пришел усталый, обессилев…»

Я пришел усталый, обессилев,
Молчаливый, мертвеца страшней,
Не молил, не плакал, не просил я…
Я сказал лишь: обогрей.
Стены хаты молчаливы стали,
Только сердце — чье же? — билось здесь.
А над крышей ласточки летали,
Щебетали, пели: счастье есть!
Голову склонил я на колени.
Как во сне, и уверяю вас, —
Я не знаю: будут ли мгновенья
У меня такие, как сейчас.

7. «Ласточки и дети за окном…»

Ласточки и дети за окном,
Жизнь повита синим-синим сном,
Гром далекий, тучки легкий дым,
Салютует он глазам твоим.
Я тебя не знаю — ну а ты?
Ты мои порывы и мечты,
О которых в письмах я писал,
Понимала? Я не понимал.
Забелели руки — два крыла,
Мгла грозою синею пришла,
Только жарких уст немой привет —
Мне на первое письмо ответ.

8. «Я обидел тебя. Я сказал…»

             Я обидел тебя. Я сказал
Те слова, что скрывают от всех, затаившись,
             И прожгла вдруг рукав мне слеза,
             Со щеки твоей тихо скатившись.
             Ох, слеза не одна! Много их —
             Не сочту этих слез я у милой.
Я сказал те слова — и раскаялся вмиг…
             Только их не сказать я не в силах.

9. «Нет, ничто не умрет во Вселенной…»

Нет, ничто не умрет во Вселенной,
В ней малейший останется звук,
Через тысячу лет непременно
К нам вернется пожатие рук.
Горечь та, что меня отравила,
Счастьем станет во внуке моем,
И слова отзовутся стокрыло
Тишиной, обернувшейся в гром.
Все влюбленные вечно бесстрашны:
Только больше им болей да мук…
«Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
В сердце острый французский каблук»[30].
Лето 1945

281. ДОМ ПРЕШЕРНА[31] © Перевод Б. Турганов

Село Врба. Вдали встает, безмерна,
Поэма гор. А здесь, в саду густом,
Простой белеет, добродушный дом,
Где в детстве мать баюкала Прешерна.
Любить, дружить бесхитростно и верно
Он заповедал нам своим стихом,
Но в жизни шел безрадостным путем,
Где лишь одно забвение — таверна.
Как чужестранец по родной земле
Бродил он, даже умереть в петле
Мечтал, не видя лучшего на свете, —
И смерть страдальца увела во тьму.
Теперь — ты слышишь? — здесь, в твоем дому,
Твои сонеты повторяют дети!
17 октября 1945 Белград

282–284. ТРИ ПИСЬМА

1. ПИСЬМО В РОДНОЙ КРАЙ (Из заграничного путешествия) © Перевод П. Жур

…Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил…
Пушкин
О край родной! Вечернею порою,
Когда поля сплошная кроет мгла,
Я, как дитя, стремлюсь к тебе душою,
И руки слабые, как два крыла,
К долинам простираются незримым,
К просторам юности неисходимым.
Там, где седой полыни над межой,
Густой медовой кашки колыханье,
Блуждали мы, бывало, день-деньской,
Забывши про еду и послушанье,
Ребята озорные… До седин
Из них лишь только дожил я один!
Береза там ветвями мне махала,
Привет в оконце перед сном послав,
И та звезда, что мир мой озаряла,
Цвела цветком среди небесных трав
И стерегла ребенка от напастей…
Настанет скоро уж пора упасть ей!
Там соловьи среди родных дубрав
На каждой ветке заводили пенье,
Там белый меж деревьями рукав
Мелькнул когда-то мне лишь на мгновенье
И сразу скрылся в чаще без следа,
Чтобы остаться в сердце навсегда.
Впервые там я радость и страданье
Доверчиво учился принимать,
Там слушал песню затаив дыханье,
И сам тихонько начал напевать,
Там звонкий ключ меня спасал от жажды…
О, хоть бы вновь припасть к нему однажды!
Там я поплыл по лону вешних вод
В водоворот страстей, желаний, боли,
Там видел я горячий труд и пот,
Там слушал я слова голодной голи, —
Я их навек в душе своей сберег…
О край родной! Ты всё мне дал, что мог!
Прости меня: небрежно, неумело
Я расточал дары твои не раз!
Ошибок много, слишком мало дела
Оставлю я, когда пробьет мой час,
И только тем не стою я укора,
Что сам казнюсь суровым приговором.
О край родной! Недавно побывал
Я в хатах с обомшелыми стрехами,
Где столько давних повестей слыхал,
Что тихими струились ручейками,
Где я с друзьями песню запевал…
Ах, мало их в живых я увидал!
Но как приветны были их объятья
И как родны и радостно теплы!
Благодарю вас, дорогие братья,
Что вновь со мной вы сели за столы,
Мне протянули дружеские руки,
Как будто бы и не было разлуки!
Да кто бы мог нас, право, разлучить?
Возможно ли с младенцем несмышленым
Поссорить мать? Да разве отделить
Летучий ветер от вершин зеленых?
Каким же плугом запахать тот след,
Что остается в сердце с юных лет?
О край родной! Топтал тебя ногою
Кровавый хищник, да не растоптал, —
И ты стоишь теперь передо мною
Стократ сильней, чем ранее стоял…
И племени встающему, младому
Несу привет я из родного дома.
О край родной! Как не любить размах
Твоих просторов, ивы у дороги,
И новые строения в степях,
И новый след на дедовском пороге,
И старину нетленно белых стен,
И малыша у маминых колен!
Какой проложишь ты, о край чудесный,
В грядущее великое маршрут,
В каких садах польются звонко песни
Тех поколений, что потом придут,
Какую миру истину откроешь,
Какой народу праздник ты устроишь?
О край родной, та жизнь, что ты мне дал,
Крепка, как ветви на столетних кедрах,
И хоть не раз без меры расточал
Я ценности даров твоих прещедрых,
Но то, чем я тебе обязан был,
Я даже и в безумствах не забыл.
Ты знаешь это. Мощную десницу
Кладешь, родной, ты на мое чело,
И дел чужих чудесные страницы,
Небес чужих сиянье и тепло
Благословляя дружеской рукою, —
О край родной, всем сердцем я с тобою!
17 октября 1945 Белград

2. ЖЕНЕ́ © Перевод П. Карабан

Наш Киев сбросил животворный сон
С плечей своих, окутанных туманом.
Ты вышла одиноко на балкон —
И воробьи приветом постоянным
Тебя встречают. Дворник взял метлу,
И солнце быстро прогоняет мглу.
И что в нем, в этом Киеве? Какою
Он красотой пленил навеки нас?
К знакомым чудесам вдвоем с тобою
Приглядывались мы вот тут не раз:
К садам, к нарядным платьям киевлянок,
Что утро открывают спозаранок.
Каштанов лаполистых янтари
На Ленинской горят осенней вестью;
Умылося росою до зари
Соломенское славное предместье,
А там, за ним, лежит аэродром,
Где Киеву махнул я рукавом.
Как повелось, ты вышла, провожая,
И миг прощальный молчаливым был.
А пес, с забавной кличкой Амуртая,
В квартире нашей так наивно выл,
Что мы стояли, сами чуть не плача, —
Хоть преходящи горести собачьи.
Наш сын умчался в школу в ранний час,
Со мною распрощавшись благосклонно,
Как старший с младшим. Дал он мне наказ,
Чтоб я берег себя. И неуклонно
Сыновний выполняю я приказ,
Его нарушив, может быть, лишь раз.
И вот стоишь ты на балконе. Гложет
Тебя тоска: «Уж месяц нет письма!»
И телефонные звонки тревожат,
И подступает, крадучись, зима,
На ум приходят всякие заботы, —
А руки вечно в поисках работы…
Такой тебя мечты рисуют, но…
А если дверь балкона на запоре?
И выходить тебе запрещено?
И ты в постели? И тоску во взоре
Родит безделье? Мучит тишина?
И ты больна? И ты как перст одна?
Возню затеял Тигрик с Амуртаем:
Он хвост собачий ловит, точно мышь…
Вдвоем, бывало, это наблюдаем, —
Теперь же ты со скукою глядишь,
И на цветы, что расцвели чудесно,
Смотреть одной тебе неинтересно!
А может, честной прозою сказать,
В распределитель собралась ты рано?..
Ах, как хочу услышать я опять
Слова, какие слышим постоянно,
С далеких возвращаясь берегов,
И постоянно жаждем этих слов!
Мне кажется — ты вздрогнула с испуга:
Почудился так ясно голос мой!..
Нет, голос не почудился, подруга, —
Что значат расстоянья, край чужой,
Что горы, море, что там километры,
Когда Наталка тужит: «Петре, Петре!»
Благословенна будь, мой друг единый,
И чистый Киев наш благослови!
Узор рубашки вышивая сыну,
И мужа имя тихо назови.
Рука с рукой пройдем мы — до могилы, —
И светит мне всегда твой образ милый!
18–20 октября 1945 Белград

3. СЫНУ © Перевод П. Карабан

Ты был еще совсем катигорошек,
Одна из многих человечьих мошек,
Что выползли на солнышко: весна
Тепло струила из ковша без дна.
Блаженно лепеча, они кружили,
И вдруг тебя премудрые спросили
(Таким я сам бы оказаться мог):
«Кем в жизни ты желаешь быть, дружок?»
Серьезный, как и все катигорошки,
Ты на вопрос, подумавши немножко,
Ответил: человеком.
                                   О дитя!
Тебя благословляя и растя
И снаряжая в дальнюю дорогу,
Какой совет, наказ морали строгой
Я б лучший дал, чем дал себе ты сам?
Будь верен слову! Никаким словам
С ним не сравниться красотой и властью!
Познай в любви, познай в работе счастье,
Пусть дружбы человеческой крыло
Навеки от тебя отгонит зло,
И пусть спокойно при своей кончине
«Он — человек» — подумаю о сыне!
21 октября 1945 Белград

285. «Я никогда не знал, что так люблю…» © Перевод Е. Шумская

Я никогда не знал, что так люблю —
В моем чудесном и родном краю —
Над берегом серебряные лозы,
Березу, что росы прозрачной слезы
В притихшую роняет мураву,
Бурьян колючий в придорожном рву,
Где вальдшнеп, поэтическая птица,
В листве засохшей от стрелка таится.
Я никогда не знал, не ведал я,
Как тяжело мне жить без соловья,
Когда, пронизанный горячим светом,
Трепещет в песне он… (Кто видел это,
Как видел я над тихою водой,
Под розовой, приветливой зарей,—
Тот не предаст холодному забвенью
Очарованье этого мгновенья!)
Я никогда не знал, что светлый взгляд,
Ручонок взмах и голоса ребят,
Когда наш поезд мчится меж полями,
Нас одаряют дивными дарами,
И мы должны ревниво их беречь.
Летя вперед, не нашу слыша речь,
Любуясь городом, где, что ни площадь,
Под солнцем стяги алые полощут,
Людских голов кипит поток живой, —
Я отогнать не в силах голос твой,
Что днем зовет меня и кличет ночью,
И ты в мои заглядываешь очи,
И я руками тень твою ловлю.
Я никогда не знал, что так люблю.
21 октября 1945

286. ЛЕСЯ УКРАИНКА © Перевод Т. Волгина

Сквозь метели идти отважно,
Быть одной — словно смелых рать,
Жить надеждой в несчастье страшном,
Муку творчеством побеждать, —
Злым недугом плененная Леся!
Где ж больные встречались нам,
Что взлетали бы в поднебесье,
Недоступное и орлам!
Ты была лишь девушкой хворой,
Но душа твоя — океан,
Где суровая тень Командора
И пленительный Дон-Жуан,
Где дорога в века летела,
Где Украйна — Эллада и Рим,
Где Кассандры печаль звенела,
Предрекая сражений дым,
Где в металл превращалось слово,
В кровь живую — печатный знак,
Где свой меч подымал сурово
Вождь рабов — бесстрашный Спартак.
Вся ты — трепет, огонь, идея,
Как струна, вся ликуешь, скорбя,
И кто знает певца Антея,
Тот узнает в певце тебя!
Украинкой себя называла, —
Имя краше найду ли я
Той, что радостью в муках сияла,
Как Отчизна — твоя и моя!
10 февраля 1946

287. ВЕРБА © Перевод Т. Волгина

В кувшине верба зацвела,
             Склонившись над столом,
Как символ солнца и тепла,
             Еще объятых сном,
Как знак весны, что в тишине
             Свой ясный ткет наряд,
Как знак того, что снова мне
             Дарован счастья сад.
В кувшине верба на столе
             Сегодня расцвела…
К нам журавли летят во мгле, —
На каждом реющем крыле
             Дар солнца и тепла.
13 февраля 1946

288. ВЕСНА © Перевод А. Дейч

Пришла, подкралась к перекрестку
И засмеялась, как дитя,
Деревьев строгую прическу
Она взлохматила шутя.
И забросала жемчугами
Мир, пробудившийся едва,
И уверяет, будто с нами
Все позабытые слова:
И дружба есть, любовь святая,
И счастье здесь, в руке моей,
И пусть всё это — ложь простая,
Но как же не поверить ей?
5 апреля 1946

289. ПРАГА © Перевод Б. Турганов

На берегу веселой Влтавы,
Одетой дымкой золотой,
Застыл крылатый гений славы
Столетий каменной мечтой.
Красавица, чьи косы русы,
Чья в пышных лентах голова,
Ты — смелый голос Яна Гуса
И Яна Жижки булава.
Пускай былого злые раны
С вчерашней мукою слились,—
Впервые звуки «Дон-Жуана»[32]
Под этим сводом разнеслись!
Шевченко! Былям стародавним
Ты путь в сердца людей открыл,
Когда с Шафариком преславным,
Как с братом брат, заговорил!
Недаром издавна отваге
Хвалу слагает целый свет,
Недаром Киев светлой Праге
Свой дружеский несет привет,
Недаром солнце светит зрячим
И слышащих скликает гром —
В напеве Сметаны горячем,
В Неруды слове огневом.
Ведь против вражеского вала,
Против фашистского ярма
Стеною Чехия стояла,
И правда с нею шла сама.
Кипя в боренье неустанном,
Стремилась чешская земля
К далеким минским партизанам,
К вершинам звездного Кремля.
И, наконец, одной волною
На вражеский нахлынув строй,
Сомкнулись чешские герои
С Советской Армией родной.
Из всех окон, со всех балконов
Поток приветствий рос и рос,
Когда свободу Праге Конев,
Как лучший, светлый дар, принес!
В твоих руках, народ, отныне
Твоя судьба, твой светлый стяг,
Свободы вечная святыня,
Как светоч, вновь в твоих руках.
Иди ж дорогою прямою,
Своею совестью ведом,
Трудолюбивою рукою
Свой созидай высокий дом, —
Пусть над полями древней славы
Восходит новой жизни цвет,
И зорям Влтавы и Моравы
Москва и Киев шлют привет!
12 апреля 1946 Прага

290. КОМНАТА ЛЕНИНА В ПРАГЕ © Перевод А. Прокофьев

Здесь всё бессмертия достойно,
И нам дано его постичь:
Ведь в этой комнате спокойной
Вел конференцию Ильич.
Да, в Праге, в дни больших свершений,
Предвидя явь других времен,
Горел, как светоч, вещий гений,
И тьму веков развеял он.
Здесь, в этой комнате рабочей,
Друзья встречались той порой,
Чтоб смело правде глянуть в очи
И кривде дать смертельный бой.
И люди, что тихонько ныне
Переступают здесь порог,
Пришли отдать поклон святыне —
Отсюда в вечность путь пролег.
1946

291. ПОСЛЕ ДОЖДЯ © Перевод В. Звягинцева

…И жизнь, и слезы, и любовь!

Пушкин
Хороший дождик в пору сна
Для нас был даром благодатным,
И в ранней птичьей песне внятно
Поет счастливая весна.
Как пили влагу струй летучих
Луга и молодая рожь!
И сам я на траву похож,
Что радость пьет из темной тучи.
Звени, веснянка, оживай!
Стань, дума, словом, людям нужным!
Осыпанный дождем жемчужным,
Встает на нивах урожай.
Идет к колодцу молодица,
Мальчонка семенит за ней…
О край родной! Всего родней
Твоих детей и женщин лица!
О, свежий шелест леса! Вновь
Кукушки голос, крик удода…
О, нерастраченные годы,
И жизнь, и слезы, и любовь!
19 мая 1947 Ирпень

292. ЯБЛОНЬКА-МАТЬ © Перевод В. Потапова

«Полей-ка эту яблоню — она
Ведь с яблочками!» — Так моя жена,
Сказав, открыла душу мне однажды.
Да, эта яблонька, как мать, полна
Бессмертной силы, ненасытной жажды!
Та яблоня, как наша жизнь, светла,
И веру в жизнь мы воплотили в сыне…
Где на руинах слезы мать лила,
Пускай шумит зеленый сад отныне!
26 мая 1947

293. ДВЕ СИЛЫ © Перевод Е. Шумская

Две силы на земле: одна глядит в былое,
Ей рабство — пьедестал, и ложь — опора ей.
Перед другой — сады, и небо голубое,
И творчества прибой в потоке новых дней.
Одна — и смерть, и тлен. Обман — ее оружье,
Продажа, купля, кровь, неволи тяжкий гнет.
Другая — честный труд и ясноликой дружбы
Горенье светлое, сияющий восход.
Одна — вчера еще мир кровью обагряла,
Предательской войной на правду ополчась.
За счастье и за мир другая сила встала,
И в нас она растет и крепнет что ни час.
Живая мысль ее огнем своим крылатым
Бессмертья звездный путь указывает нам.
А та — вся дышит тьмой и, расщепляя атом,
Готовит людям смерть и гибель городам.
Зачинщики войны! Вовеки нашей силы
И правды не сломить. Пора бы это знать.
Не сами ли себе вы роете могилу,
Свирепо ополчась на трудовую рать?
Бессильна клевета! Не страшен свист змеиный!
Хотите грома вы? Что ж! В вас ударит гром!
Всемирной Правды мы огонь неугасимый,
Одна у нас душа, и стяг у нас единый,
И слово Коммунизм начертано на нем!
1947

1948–1964

294. МОСТЫ © Перевод И. Поступальский

Я видел мост в стране чехословацкой:
Он поднимался над рекой, недавно
В своем спокойном лоне отражавшей
Пожар войны, невиданной в веках.
Советского Союза сыновья,
А вместе с ними чехи и словаки
Боролись здесь с тупою вражьей силой,
Хотевшей золотую Прагу в ночь
Кровавую и черную низвергнуть
И заключить в оковы Братиславу.
Тот стройный мост переезжал я тихо
С товарищами. Вдруг один из них
Мне указал рукою на доску
И надпись: «Мост советские бойцы
Построили по Конева приказу»,
А ниже — месяц, и число, и год.
Мы продолжали путь, но эта надпись
Стояла пред глазами у меня,
Стоит и до сих пор — волной горячей
Мое поныне сердце наполняет.
Меня вела дорога к вольной Висле,
Что омывает тягостные раны
Варшавы. Вновь я встретил мост широкий,
Построенный советскими руками,
Руками тех, кто в боевом дыму
Во имя новых светлых дней грядущих,
Во имя братства всех земных народов
Свой вечнопамятный вершили подвиг
И стяг освобожденья вознесли
Над польской исстрадавшейся землею.
Автомобили мчались по мосту.
Смеялись люди, цокали подковы,
В сиянье тучки круглые висели,
Шли девушки и юноши навстречу,
Гостей советских узнавали сразу,
Глазами ярко-синими сверкали
И улыбались на приветный знак.
Да! Костромич, туляк и киевлянин,
Кузнец уральский и рязанский плотник,
Азербайджанец, белорус, таджик,
Оружие держа на изготовку,
Мост проложили — чтоб не короли,
Не пышные князья, не кардиналы,
В каретах золоченых полулежа,
Его переезжали, люд простой
Топча конями, — нет! Мост этот создан
Для тех, кто на руинах самовластья
Построит счастья светлые дворцы!
Я вспоминаю о мостах далеких,
Что строили мой брат, мой сын, мой друг,
Я думаю о каменных мостах
Родной Москвы — ее красе и славе, —
Где граждане страны великой нашей
Проходят, озаренные Кремлем;
Я вспоминаю киевский наш мост,
Который мы недавно наводили
Сквозь бурю, там, где подлые фашисты
Взорвали наш прекрасный мост Цепной,—
И гордой мысли не могу я скрыть:
Да, мы мосты возводим в целом мире, —
Мы, плотники советские, бойцы
И каменщики будущей Коммуны, —
Затем, чтобы мосты друзьям служили,
Чтоб не искали брода-перехода
Друг к другу братья в пене бурных рек,
Чтоб наша сила крепла в единенье!
Но горе тем, кто, злобу затаив,
Оружье под полой преступно пряча,
Священные мосты попрать посмеет!
И если поджигатели войны,
За океаном шайкою собравшись,
Подняв как знамя клевету и ложь
И долларом звеня окровавлённым,
В поход на нас пойдут ордою хищной,
И слуги их, исчадия измены,
На мировую правду замахнутся,
На дружбу нашу, — горе, горе им!
Все плотники советские опять
Бойцами станут, и нога, что ступит
На мост свободный, — ступит на огонь,
И в бездну, вырытую им самим,
Низвергнется наш враг — уже навеки.
Готовя смерть, свою он встретит смерть!
Хвала бойцам и плотникам!
И слава Народу, труженику и герою,
Что в Завтра мост возводит золотой!
Навеки слава Партии великой,
Содружеству народов наших — слава!
14 января 1948

295. ЛЕС © Перевод Н. Браун

П. Погребняку

Этот лес — или по-сербски шума —
Ведь не просто сосны и дубки:
Не одна в нем зародилась дума,
Полная и счастья и тоски.
Он поет то нежно, то сурово,
Как поет морская глубина, —
Не одно в нем расцветало слово,
Запылала песня не одна.
С вечера шумит он до рассвета,
Как людская жизнь, непостижим.
Не одно ведь сердце им согрето,
Не одно мужало вместе с ним.
В дни войны, когда крылом багряным
Золотые нивы мрак затмил,
Он давал здесь отдых партизанам,
Он бойцов израненных лечил.
Тучи в небе, как друзей, встречая,
Дружит он и с ливнем голубым, —
И в пшеничном пышном урожае
Притаился леса сизый дым.
Тот, кто садит клен в просторе диком
И побеги молодых дубков,
Тот достоин сам любви великой:
Ведь живет в труде он — для веков!
11 июля 1948 Ирпень

296. ГОЛУБИ НАД МОСКВОЙ © Перевод С. Аксенова

Москва, ты хороша на диво!
Гляжу я, рассвело едва.
На утренней заре шумливо
Ты пробуждаешься, Москва.
И сразу жизнь ключом забила,
Поют гудки, растут дома,
Труда ликующая сила
Руководит людьми сама.
Вот солнце поднялось, блистая,
И над асфальтом площадей
Взвилась высоко птичья стая —
Платочки белых голубей.
Купаются в весеннем свете,
Как снег мелькают на лету;
Глазами провожают дети
Своих любимцев в высоту,
А голубям она желанна, —
Догнать стремятся в высоте
Хотя бы тень аэроплана.
Увы! Не сбыться их мечте.
29 июля 1948

297. ПРЕЕМНИК © Перевод В. Цвелёв

Может быть, последние страницы
Я вношу в тетрадку — всё равно
Где-то близко, в тишине, таится
Белобрысое дитя. Оно,
Только-только научившись слову,
Подбирает нежно и сурово
Рифм упрямых первое звено.
Мир вокруг, как волны океана,
Бьет о берег, новый и большой.
Ненасытно сердце мальчугана,
Весь он к цели устремлен одной —
Всё понять, проникнуть до основы…
Не четыре лишь стены отцовы:
В поле вьется след ноги босой.
Мальчик видит: даль зазеленела,
Люди славным заняты трудом.
Речь и песню слушает несмело,
Но с сосредоточенным лицом,
Да и сам поет всё громче, выше…
Он моей тетрадки не допишет —
Он свою начнет своим пером!
4 сентября 1948

298. СЛОВО ПИСАТЕЛЯ © Перевод В. Бугаевский

Мне памятен весны приход:
Всё побеждая властно,
Пришла, ковер для сада ткет
Зеленый, пестро-красный.
Мы говорили: да живет
Союз племен из года в год,
Как этот сад прекрасный!
И наши песни потекли,
Мужая год от года,
Чтоб села, города росли,
Как дней весенних всходы,
Чтоб к светлой цели мы пришли, —
Ведь в ней грядущее земли,
Святая мощь народа!
Но миновала та весна
И рой годов летучий…
Как гром, нагрянула война,
Но жив народ могучий,
И песня новая слышна —
И новой радостью полна
И силою кипучей.
Труд все дела животворит
Своими чудесами, —
Им уголь из земли добыт,
Он степь покрыл садами,
И водам он служить велит, —
И вековечней, чем гранит,
Всё созданное нами.
Что мерой быть вчера могло —
Полмеры ныне стало,
Нам время крылья принесло,
Вперед сквозь годы мчало.
Пришедшее уже прошло,
И то, что прежде врозь росло,
В труде единым стало.
Я б о тебе, народ мой, пел,
И славил бы героя,
Что столько совершить успел
На мирном поле боя, —
Но чуда большего не зрел,
Чем выпало тебе в удел
Свершить с самим собою!
Какие выковал сердца
Ты для святого дела!
С какою гордостью лица
Вперед глядишь ты смело!
Ты сто́ишь имени творца,
Твоим дорогам ни конца,
Ни края, ни предела!
Коль песню запеваешь ты —
Всё внемлет ей, немея;
За правду в бой вступаешь ты —
Всё никнет перед нею;
Ты ступишь — и растут мосты,
Ты прогремишь — и клеветы
Вмиг исчезают змеи.
Вовек не будет под врагом
Мой край вольнолюбивый.
Твое — всё, что лежит кругом, —
Поля, заводы, нивы,
И счастье сам привел в свой дом,
Навеки став большевиком,
Ты — мой народ счастливый!
Простор — в сиянье золотом,
Вдали светло и ясно,
Заря сердца живит лучом,
Усталость гонит властно.
Мы с Партией вперед идем,
Она проверенным путем
Ведет корабль прекрасный.
Так в сталь слова мы превратим,
Готовые к походу!
Наш труд наградой нам самим
Да будет год от года,
С народом к цели поспешим
Прийти с оружьем боевым —
Достойными народа!
12 ноября 1948

299. ЗА МИР! © Перевод Л. Белов

За мир на всей планете —
А значит: за народ,
За луг и сад в расцвете,
За шум весенних вод!
За мир на всей планете —
За жизнь в лучах весны,
Чтоб матери и дети
Не знали бед войны!
За мир над целым миром —
Но против тех идей,
Что барыши банкирам
Дают за кровь людей.
За мир на всей планете —
За смелый к дружбе зов,
Чтоб каждый день был светел,
Тьму ночи поборов.
За мир земли счастливой —
За песни, за поля,
За голос справедливый,
Звучащий из Кремля!
25 августа 1949 Москва

300. НЕУГАСИМАЯ ЗАРЯ © Перевод Л. Вышеславский

Заря моя вечерняя роняет
Лучи над потемневшею водой.
Всё стихло — только голос молодой
В морской дали, как парус, вырастает.
По небу стая чаек проплывает.
Как тени их над быстрою волной —
Мои слова, что смолкнут ночью той,
Которая перо мое сломает.
Ликуй же, сердце! Без остатка пей
Хмельной напиток радости своей,
Пылай со всеми жаждою одною —
И знай: неугасимая заря
Всё ярче пламенеет над землею,
Над всей моей Отчизною горя́.
Сентябрь 1949 Харакс

301. «Не бойся грусти, что живет…» © Перевод М. Павлова

Не бойся грусти, что живет,
            Таясь, в любви великой,
Не бойся, если в сердце рвет
            Все струны ветер дикий,
Не бойся слез, коль слезы те,
            Как молодость, кипучи,
И криков ворона во тьме,
            Среди листвы падучей, —
Из грусти той к весне взрастут
            Побеги молодые,
На струнах сердца расцветут
            Мелодии иные,
И обернутся слез ручьи
            Цветущим урожаем,
И во́рону блеснут лучи
            Над тополиным краем.
1949

302. ВЕСНА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА © Перевод Н. Ушаков

Опять весна, и жаворонки в поле.
С весною каждой, с каждым вешним днем
Всё ближе то, что будущим зовем, —
Наш праздник сердца, разума и воли.
Деревья зеленеют на раздолье,
И озими в просторе полевом
Вдоль рельсов расстилаются ковром,
И счастлив сеятель не оттого ли?
В нарядах легких девушки поют,
Смеются и работе отдают —
Как песню — мастерство и вдохновенье.
Сегодня груша расцвела, пышна,
И говорит веселое цветенье:
Всё ближе человечества весна!
1950

303. ДРУЗЬЯМ ВО ВСЕМ МИРЕ © Перевод Н. Браун

Я руку подаю через моря и горы
Тем, кто зеленые возделывал просторы,
Кто уголь добывал и засевал поля,
Чьим ревностным трудом овеяна земля.
В пространствах Африки, и Кубы, и Цейлона,
И в тундрах ягельных, и на гранитных склонах,
Среди степных песков, где жесткий саксаул, —
Мне братских голосов могучий слышен гул.
Я слышу звон сердец, по всей земле единый,
Я вижу светлый взгляд людей непобедимых,
Всё громче, всё сильней их голоса слышны:
«Да будет славен мир! Исчезни, тень войны!»
Я руку подаю всем братьям и всем сестрам,
Я знаю, что для них не буду только гостем,
Что каждой матери там стал родным, как сын,
Советской родины боец и гражданин.
Я руку подаю земной семье единой…
На тех же, кто еще вздымает вой звериный,
Кто кровью обагрен и новой крови ждет, —
Свинцом расплавленным проклятье пусть падет!
1950

304–307. ИЗ ЦИКЛА «В МОЛОДОЙ ПОЛЬШЕ»

1. В ВАРШАВЕ © Перевод Л. Вышеславский

Тебе я вновь принес, Варшава,
От брата Киева привет.
В семье народов величаво
Ты расцвела, как вешний цвет.
Я помню — ты была в руинах,
Но не узнать тебя с тех пор:
Так щебет весен соловьиных
Вступает с зимней стужей в спор.
Тебя спасал советский воин,
Шел польский воин рядом с ним.
Твой стяг — бессмертия достоин,
Твой гордый дух — неукротим.
Вовек земля твоя нетленна,
И раздается голос твой —
Как светлый полонез Шопена,
Как клич Костюшки боевой!

2. ПАМЯТНИК КОПЕРНИКУ В КРАКОВЕ © Перевод Л. Вышеславский

У стен старинных университета
Мы видим этот памятник простой,
Воздвигнутый ученому-поэту,
Провидцу правды вечно молодой.
Им краковцы горды необычайно,
И разве можно не гордиться им, —
Ведь у завистливого неба тайну
Он вырвал разумом своим земным.
Детей приводят к университету,
Чтоб дочь узнала и чтоб сын узнал:
«Смотрите все: простой каноник этот
Престол господний смело колебал!»
Для всех народов над планетой всею
Теперь иным созвездиям сиять,
И вместе с нами жить и побеждать
Копернику, Джордано[33], Галилею!

3. ДЕВУШКА В ЗАКОПАНЕ © Перевод Л. Вышеславский

Ненадолго мне приснилась
Ты в гуральском буйном танце,
В золотой своей одежде,
Там, где высится снегами
Губаловская гора.
Вдалеке синели Татры,
Под горой огни блистали,
Словно кто-то слезы счастья
Нанизал на провода,
Месяц плыл немой и круглый
За окном в узорах белых,
Заливался скрипок хор.
Все вы были — блеск и танец,
Все вы были — смех и гордость,
Все вы были — мир и жизнь,
Но одна лишь ты светилась
Веселее ранней зорьки,
Лишь одна ты прикасалась
Теплой узкою ладонью
К нашим трепетным сердцам.
Целовать хотелось руки
Старой матери-горянки,
Что тебя здесь породила,
Что тебя такой взрастила
В тишине среди лесов.
И мгновенье нашей встречи,
Взор твой, нежный, мимолетный,
Я до смерти сберегу.

4. МУЗЕЙ ЛЕНИНА В ПОРО́НИНЕ © Перевод М. Комиссарова

Там, где на склонах Татр гулял Яносик,
Брат Довбуша и брат Кармелюка,
С товарищами верными своими,
Там, у подножья Татр, где сосен шум
Сливается с потоков горных шумом,
Лежит местечко польское. Там речка
Крутые подмывает берега, —
А возле речки домик деревянный,
И на его фронтоне мы читаем
По-польски: «Дело Ленина бессмертно».
Он здесь бывал. Встречался здесь с друзьями,
Беседовал с рабочими. Слова,
Согретые гореньем дум высоких,
Звучали здесь, чтоб прогреметь потом
На целый свет и потрясти весь мир!
Он здесь бывал.
                           Стоит макет при входе, —
Тот самый дом Ульяновых в Симбирске,
Где он родился, и чья жизнь была
Такой, как жизнь рабочих миллионов,
Чье любящее сердце в лад стучало
С правдивыми сердцами на земле.
Свидетель гибели родного брата,
Казненного за смелый подвиг свой,
Он рано понял, что иным путем,
Чем брата путь, он поведет народы —
Дорогою, как сам сказал, крутою,
В единстве, в несгибаемом упорстве,
К вершинам не орлиным — а людским,
В дорогу взяв богатства всех веков,
Все достиженья гения народа,
Но в достиженьях новых повседневных…
Друзья! Слова великой правды вы
Сказали: «Дело Ленина бессмертно!»
Оно цветет у Партии в руках.
1950

308. МАЯКОВСКИЙ © Перевод П. Карабан

Его шагам размашисто-широким
И слова соответствовал размах;
Весенним был подобен он потокам,
Безумству вешних, буйных трав в степях.
Высокому сопутствовали росту
Высокого значения дела,
И в злободневных с виду «Окнах РОСТА»
Безмерность дней грядущих расцвела.
Он ненавидел, ибо безгранично
Любил, — как мало кто из нас любил!
Клеймил всё то, что сыто и безлично, —
Ведь сам он сердцем ненасытен был.
Его бичами хлещущие строки
Разили, чтоб навеки побороть.
Он с вражьей тучей в бой вступал жестокий,
Ведь знал, что он — от плоти класса плоть.
Когда теперь несут радиограммы
Чрез океан хулу и клевету,
Мы знаем — Маяковский рядом с нами
В борьбе за нашу мирную мечту.
Не зря поэты в странах зарубежных,
Где наши братья и друзья живут,
Без лишних слов и комплиментов нежных
Его своим учителем зовут.
Он был и есть, он есть и вечно будет,
Он славит с нами правды торжество,
И, точно ветер, входят в наши груди
Его любовь и ненависть его!
1950

309–314. «ПОЗДНИЕ СОЛОВЬИ»

1. ПОЗДНИЕ СОЛОВЬИ © Перевод М. Комиссарова

Уже весна отпировала
Немало свадебных пиров,
И вот уж к летнему причалу
Плывет земля и ждет плодов.
Ячмень уж начал колоситься,
И время трезвое велит
С безумной песней распроститься,
Как мудрость старая гласит.
Уже и дети подрастают,
И новой, будущей весной
Справлять им свадьбы, распевая
В цветущей зелени густой, —
И всё же в серебристых лозах,
Друзья пернатые мои,
Не отступая перед прозой,
Поют, как прежде, соловьи.
<1951>

2. ТОВАРИЩУ ПО ПЕРУ © Перевод М. Шехтер

Коль ты событий не участник,
А лишь свидетель — ясно мне:
Не стоит подвигов прекрасных
Ждать от тебя твоей стране.
Твоим словам, сухим и пресным,
Не знающим ночей труда,
Дано промчаться бесполезным
Путем, без всякого следа.
Не выручит гремушка-рифма,
Пустых метафор дребедень:
Поэзия — труд непрерывный,
Могучей мысли вешний день.
Чтоб заслужить почет всемерный,
Поставь любовь и гнев в строю,
Не то лишь сноб высокомерный
Поймет поэзию твою.
А если новью стих не дышит,
Ведет словам бездумный счет,
Тебя народ, судья наш высший,
Лишь борзописцем назовет!
<1951>

3. НОЧЬЮ © Перевод Б. Турганов

Припомнилось счастье былое
И юность, как сон золотой,
Под кваканье это ночное
Над звонкой, над лунной водой!
Еще соловейка хлопочет —
Попробует петь… замолчит.
Но маленький сердца комочек
Стучит, и стучит, и стучит!
Тому, кто лишь прошлым гордится, —
В грядущем не видеть огня…
Нет! Жить, и любить, и трудиться,
Пылать — до последнего дня!
<1951>

4. КИЕВ © Перевод В. Звягинцева

Киев дымкою овеяв,
День синеет — благодать!
Сколько ж нужно чародеев,
Чтоб подобное создать!
Что за сила воздвигала
Эти зданья и мосты,
Если столько здесь предстало
Величавой красоты!
Держишь, древняя столица,
Ты багряный мак в руках.
Стали давней небылицей
И купец твой и монах.
Всюду стройка, новоселье,
Расцветает город вновь,
И в жемчужном ожерелье
Наши братство и любовь.
Реет ветер над горою,
Греет солнце сад густой…
Белый голубь над тобою,
Над Москвою, над землей!
<1951>

5. ТИХО © Перевод В. Звягинцева

Давно не слышал я, как перепел вдали
Кричит прерывисто и как коростели
Охрипшим голосом трещат в лугах уснувших…
Впервые слышишь их ты, маленький мой внучек,
И не уснешь никак — так мир тебя пленил.
Люби его, дитя, как я его любил
И до сих пор люблю душою неуемной.
Перед тобою мир — раскрытый том огромный,
Лишь первых букв пока ты понял смысл, мой свет…
Что ж! Ты узнаешь то, чего не знал твой дед!
<1951>

6. ПЕСНИ © Перевод Б. Турганов

Когда напев родного края
Плывет в знакомых голосах,
Всё мнится, будто собираю
Траву целебную в лугах.
Есть в песне труд, и даль похода,
И скорбь, и радость, и любовь,
В ней гнев великого народа,
Народу отданная кровь.
Есть в песне девичья улыбка,
И взмах широкий косаря,
И облик друга — давний, зыбкий,
И незакатная заря.
Родной напев в душе колышу,
Но и другие любы мне,
И радуюсь, когда заслышу
Я песню в братской стороне.
Нет в мире племени такого,
Народа не было и нет,
Какой бы из глубин былого
Без языка пришел на свет.
Да, в мире голосов немало,
Как много красок в мире есть,
И всё одна мечта спаяла:
В грядущем радостно расцвесть!
То — Слово братского привета,
То — перестук сердец в бою…
Ты песен жар, трудом согретый,
Люби, как брат сестру свою.
Ведь в каждом языке и слове
Тот незакатный день живет,
Когда сверкающей любовью
Всё мирозданье расцветет.
<1951>

315. ОСТАПУ ВИШНЕ (Охотничья усмешка) © Перевод П. Карабан

Привет мой Вам, Остап мой милый,
В миру зовущийся Павло́м!
Жму руку Вам со всею силой,
А также низко бью челом.
Вы на вечернем перелете —
Гроза для крякв и для чирков,
И всем Вы нам — пример в работе,
И старый друг всех нас, юнцов.
С своей улыбкой мирной, кроткой,
Фуражку сдвинув набекрень,
Берете Вы на мушку четко
Головотяпство, скуку, лень.
И мертвые скупые души,
Оставшиеся там и сям,
Подобно зайцам, прячут уши:
Остап с ружьем явился к нам!
Да, есть в пороховницах порох,
И не ослабить сталь руки, —
И бракоделы в темных норах
Попрятались, как барсуки.
Прервавши словоизверженье
И прикусив язык свой тут,
От Вас быстрее, чем олени,
Очковтиратели бегут.
Вы с Вашей сметкой соколиной
Вмиг можете сообразить,
Где дробью бахнуть бекасиной,
А где картечь употребить.
Когда же мистер озлобленный
Плюется через океан —
Вы рассуждаете резонно,
Что пригодится и жакан[34].
Не торопясь, без лишней фразы,
Вы глянули из-под руки, —
И в «дырке самостийной» сразу
Трясутся мерзкие хорьки.
Зато как нежно, горделиво
Глядите дружески вокруг
На наши Вы сады и нивы,
На дело человечьих рук,
На бесконечные просторы,
На наш правдивый вольный строй;
Как радуются Ваши взоры
Советской яви золотой!
Распугивая вражью стаю,
Живите дольше для добра!
А я Вам от души желаю
Всегда — ни пуха ни пера!
1951

316. ЧУВАШСКИМ ВЫШИВАЛЬЩИЦАМ © Перевод В. Дынник

Рукам, которые так подобрали краски,
И ласковым сердцам, согревшим весь узор,
И песням, радостно звучавшим по-чувашски,
Вступая сестрами в наш всенародный хор,—
Спасибо пусть летит туда, где Волги воды
Бегут средь тучных нив и молодых лесов.
Друг друга мы поймем, свободные народы,
Хоть непривычен звук иноязычных слов!
Чувашки, рабскою одеждою давно ли
Вы были спутаны от самых юных лет?
Но, путы разорвав, воспрянув из неволи,
Вы, дочери рабынь, в широкий вышли свет.
Там, где невольницы при огоньке лучины
Привыкли, бедные, глаза слепить себе,
Где смолоду уже у них сгибало спины
Трудом до одури в продымленной избе, —
Вы, женщины, нашли и вольный труд и счастье,
В просторы светлые вас новый путь повел.
Свободные теперь, вы, у кормила власти,
Забыли, что звались когда-то «слабый пол».
Спасибо же рукам, окрепшим в доле лучшей,
За дар их, присланный сюда издалека!..
Пусть песня, что сложил я на днепровской круче,
В ответ протянется, как братская рука!
18 июня 1952

317–321. ИЗ ЦИКЛА «ПОЕЗДКА В ЗАКАРПАТЬЕ» © Перевод А. Чивилихин

1. ИЗ ЛЬВОВА В УЖГОРОД

Карпаты… Мглистая видна
При этом слове старина.
Она лежит лесным туманом,
А новый день встает румяным,
И никнет перед ним она.
Карпаты… Темными лесами
Вы опоясаны. Над вами
Орлы взмывают и парят.
Здесь шел веков железный ряд
Бесповоротными путями.
Карпаты… Здесь, в глуши лесной,
Порой мелькнут в тени сквозной
Рога оленя меж ветвями —
Трофей, ценившийся панами,—
Токуют глухари весной.
Роняет иглы ель, садится
К ней на вершину голубица,
И, кладов золотых ценней,
Звенит легенда давних дней
О Довбуше и Кобылыце.
Поток сбегает по гряде,
С высот свергается. В воде
Форели стайками резвятся,
И рыбаки тут веселятся,
Забыв на время о труде.
Благословен ты, край зеленый,
Твой воздух, светом напоенный,
Флояры и трембиты звук…
Но сколько вынес тяжких мук
Твой люд, в столетьях угнетенный!
Чтобы народа гордый пыл
В труде на пашнях поостыл,
Чтоб знал он горе и утраты, —
Секли немецкие магнаты,
Мадьярский феодал давил.
Но в тех, кем шляхта помыкала,
Надменно «быдлом» называла,
В них — сердце горного орла…
Хоть пуля Довбуша взяла,
Но месть и Дзвинку[35] отыскала!
Народ страдал, не уступал,
Права людские добывал
Он с польским тружеником вместе;
Недаром письма — дружбы вести —
Хмельницкий Костке[36] посылал!
Была история кровава,
Горька земли окрестной слава…
Но воли ждали, как зари,
И в Коломые плугари,
И люд рабочий Борислава.
Носилась в воздухе гроза,
Клонились пихты, как лоза…
Но снова ужас усмирений,
И смех кровавого Бадени,
И Франца-палача слеза![37]
Паны — а что же там с панами? —
Паны с чужими именами
«Своих» не лучше с давних пор…
Кулак, встав на меже, топор
Сжимал свирепыми руками…
Шло время… Грянул бойни срок.
Как окровавленный поток,
Война ревела. В полдень хмурый
Пята кровавая Петлюры
Ступила тяжко на порог.
Забыть ли сиротам и вдовам,
Как землю именем Христовым
Шептицкий, злобствуя, душил,
Как прав остатки заменил
Усач Пилсудский гнетом новым!
Но на восток глядел народ,
Где друг родной, где братский род,
Где свет идет с кремлевских башен…
Пора пришла, и был отважен
Освободительный поход!
Заржали кони по-над Збручем,
Мечом возмездья неминучим
Блеснул рабочий человек, —
И слились воды горных рек
С потоком Родины могучим.
Но снова жребий стал суров
Франка, Стефаника сынов,
И горе воротилось снова,
Когда след Гитлера тупого
Тебя сквернил, земля отцов.
Вновь на восток смотрели люди
И твердо знали: солнце будет!
И знали: брат надежный там!
Не даст погибнуть он сынам,
Он в трудный час их не забудет!
Народ? Народ стоял, как дуб.
Нефтяник, пахарь, лесоруб,
Пастух с нагорной луговины —
Все знали, в помыслах едины,
Кто ненавистен им, кто люб!
И людям, непокорным сроду,
В час добрый принесли свободу
Стальная мощь большевика,
Народа братского рука,
Отвага русского народа!
Карпаты… Светлая видна
При этом слове новизна.
Заря весны лучом багровым
Зажглась над Ужгородом, Львовом,
И мы навек — семья одна!

2. ЛЕСОРУБЫ

Кто слышал, как с высот текла
Река, бурлива и светла,
Забыть не сможет звук паденья
Навек, и птиц запомнит пенье,
И гордый, вольный крик орла.
Рассвет в серебряные трубы
Трубит. Проснулись лесорубы.
Они своим Донбасс зовут.
О новых днях они поют —
О днях, когда трудиться любо.
Трудиться любо оттого,
Что для народа своего
Они по речкам лес сплавляют,
В потоки быстрые бросают,
Сперва в плоты связав его.
«Отчизне — больше леса! — ныне
Несется клич по Верховине. —
На новостройки он пойдет!»
И Котова рекорды бьет
Наш Михайлюк[38] на Раховщине.
То спор друзей! И не поймет
Заокеанский жадный сброд,
Что́ нас зовет на труд упорный,
Какою силой животворной
Весна советская цветет!
С головорезами в эскорте
Бандит в автомобиле, Хорти,
Сюда не сможет заглянуть,
Не осквернит он светлый путь —
Тоскует ад об этом черте!
Поверье шло из тьмы веков:
Брат снимет с брата гнет оков.
Поверье это явью стало —
Страна Советская собрала
Единой матери сынов.
Ушли венгерские магнаты,
И улыбаются Карпаты
Тем венграм, что росли в труде,
Тонули в общей злой беде:
Друзья трудиться вместе рады.
Права обрел, идет вперед
Чехословакии народ;
И катится, теплом согрета,
Волна: то нам слова привета
Шлет Прага, Братислава шлет.
Пришло на лоно Украины,
В Союз, как сердца кровь, единый,
Ты, Закарпатье, и ясней,
Чем эти, ты не знало дней,
Не знало ты светлей годины.
Родные запахи травы,
Плывите и струитесь вы
Вплоть до веселых улиц Львова,
До склонов Киева родного,
До звезд сияющих Москвы!
Там, где шуметь листве и травам,
Под буком темным и кудрявым
Собрались люди разных лет —
Внук стройный и плечистый дед,—
Наделены высоким правом.
Пусть звон электропил сильней
Звучит! Во имя мирных дней,
Дней дружбы и соревнованья
Подписывается Воззванье
Стокгольмское в тени ветвей.
Народы, дружной став семьею,
Растут, цветут, как сад весною…
Привет краям, где родились
Шопен, и Сме́тана, и Лист,—
Всем, кто за мир стоит стеною!
Народ — земли хозяин всей —
Посадит новый сад на ней
На месте срубленного леса.
Светла грядущего завеса,
Так открывай ее смелей!
Взгляни на горы и долины,
Чью даль взгляд Партии орлиный
По-матерински охватил…
Все, кому дорог труд и мил,
Вставайте дружно в строй единый!
Взгляд зоркий устремлен вперед:
Как буйно вся земля цветет!
Какие суждены нам взлеты!
Рука, что знает пыл работы,
Нам благодатный мир несет!

3. ДРУГ

Мы вместе к Тиссе шли. Вначале,
В дороге встретившись, молчали.
Потом он начал разговор:
«Родная речь с недавних пор
Свободной стала. Что мы знали?
Мы помним, как стоял вкруг школ
Для селянина частокол.
Чужое слово залетало
В речь нашу, сором оседало;
Мужик и темен был и гол.
А сын мой — в украинской школе,
И венгры здесь не в худшей доле —
У нас есть школа и для них.
Все разум черпают из книг
В соседстве дружеском, на воле!
Нам всем речь русская мила,
Она чужой и не слыла,
Нам с нею краше жить на свете,
Она, как солнце, людям светит,
Им слово правды принесла.
И это всё — от вас пошло.
Теперь и город и село
Жить стали радостью одною.
А кто пугает нас войною —
Сломает черное крыло!
Я стар, но много примечаю
Того, что в Закарпатском крае
Во сне мы видеть не могли…
Смотри, вон девушки прошли —
Сбирать идут лист свежий чая!
Комбайнер наш — племянник мой —
Вернулся из Москвы самой
С наградой высшей, при медали.
Да разве люди ожидали,
Кем станет наш Матвей? Герой!»
Мы закурили. По-над лугом,
Блестя крылами, полукругом
Прошел и скрылся самолет.
Сердечно, словно дружим год,
Мы с новым распрощались другом.

4. ХЛЕВ И СОЛЬ

Сверкают залы, да какие —
Серебряные, голубые,
Из розового хрусталя…
«То не чертоги ль короля?» —
Ты спросишь, в них войдя впервые.
«Вот тоже! Вспомнил короля! —
Смеется над тобой земля. —
Ведь залы — не заметил, что ли? —
Ты погляди — они из соли,
А вовсе не из хрусталя!
Здесь всё своим давно считают
Те люди, что в трудах дерзают.
Дано им многое свершить.
Их цель — природу покорить,
Что не всегда щедра бывает.
Звенит железо. Шум машин
Не молкнет, как поток с вершин.
Могуч, дробящий скалы ныне
И сад сажающий в пустыне,
Земли родной, советской, сын!
Предела силе он не знает:
В горах он реки укрощает,
Как табуны лихих коней,
И видишь — заводских огней
Всё больше возле рек сияет!»
Мы едем дальше. А кругом,
Как бы в безбрежии морском,
Волнами катится пшеница
И зеленеет кендерица[39],
Веселая под ветерком.
Хмель вьется. Яблони с плодами
Стоят нестройными рядами
Вокруг домов и улиц вдоль…
Воистину и хлеб и соль
Ты, Закарпатье, делишь с нами!

5. В КОЛХОЗНОЙ СЕМЬЕ

В том доме, где мы побывали,
Куда любезно приглашали,
Где встретили как братьев нас,
Был радостный, счастливый час:
Рожденье сына отмечали.
Еще утомлена, бледна,
Сидела мать. Но и она
Всё ж улыбалася порою.
Узнали мы: труда Герои —
И сам хозяин, и жена.
За сына чарку поднимает
Отец. На колыбель кивает,
Где крепко спит его дитя,
И говорит гостям шутя:
«Герой вон третий подрастает!»
А дед свой голос подает
И медленно рассказ ведет,
О днях минувших вспоминая…
И жизнь былая, жизнь иная
В рассказе явственно встает!
«Что вспомнил, дед! Уж эти деды!
Былые дни, былые беды!»
— «Куда ж от памяти уйдешь!
Ее и в новый путь берешь,
Оставить негде, хоть и седы.
Да ведь и к лучшему: она
Бывает каждому нужна, —
Чтобы в пути мы не плутали,
Чтобы всегда дорогу знали —
На то нам память и дана.
Вот взять, к примеру, коллективы.
Сперва я думал: что за диво?
Как позабыть: мое, твое…
Знал горькое житье-бытье,
А нынче вижу день счастливый.
Стар, бородат. А вот — воскрес!
Не золотым дождем с небес,
Нет, а руками золотыми
Красна земля — одними ими…
Простое слово — эмтээс!
Вот граф, скажу…» Тут за столами
Свои запели в лад с гостями,
И, не обидевшийся, дед
Сам подпевать пустился вслед
За молодыми голосами.
И думалось: стена Карпат
Сильнее крепостных преград
Веками нас разъединяла,
А песням всё ж не помешала
Перелетать туда, где брат.
Я эти песни с детства знаю!
Так, видно, край родному краю
В столетьях голос подает.
И то, что здесь народ поет,
И я душой припоминаю.
На склоны гор ночная мгла
Покровом ласковым легла:
Природа-мать их укрывала,
От бурь холодных защищала
И от грозы их берегла.
Зажглись огни поры вечерней,
Мелькая в темноте безмерной
На склонах дремлющих высот…
Друзья, пусть счастье к вам идет —
В заботах мирных, в дружбе верной!
Июль 1952

322. УТРО НАШЕЙ РОДИНЫ © Перевод Б. Турганов

Облачко в небе — пушинкой и легкой и нежной,
Росы вещают погожего утра приход.
Птица вспорхнула, взмывает в простор безмятежный:
Может быть, лебедь взлетел, а не то — самолет.
Вьются над трубами дымы гурьбою кудрявой —
Сизый, лиловый, багряный плывут над селом.
Встала работа, умылась чуть свет — и со славой
Землю обходит, согретую летним теплом.
Сад потянулся спросонок, пшеница волнами,
Зыблясь под ветром, в горячую катится синь.
Рельсы искрятся на солнце, сверкают огнями,
Мчатся вагоны — живить горизонты пустынь.
Девушка песню запела. За нею другая
В лад, — и у каждой восторгом наполнена грудь.
Песню запели одну, но у каждой своя, дорогая,
Общей дорогой идут, но у каждой — особенный путь.
Жарко пылают слова: «Прочь, кто бредит войною!
Миру — дорогу! Да сгинут вражда и раздор!»
Башни Кремля поднялись над Москвою-рекою,
Синие тени ложатся от Ленинских гор.
1 августа 1952

323. «Когда житейской неудачи…» © Перевод П. Карабан

Когда житейской неудачи
Тебя подхватит ветер злой,
Ты сердце, удержав от плача,
Наполни силой трудовой.
Пускай усталость и разлука
Не воют псами за дверьми.
«Я человек», — скажи сквозь муку,
Воспрянь сквозь горе: «Я с людьми».
20 сентября 1952

324. ПЕРЕД ОТЛЕТОМ © Перевод Н. Ушаков

И снова осень перед нами,
И ласточки в который раз
На проводах сидят рядами,
Готовые покинуть нас.
Из дальней дали с тихой дрожью
Слова бегут по проводам…
Дух беспокойства, видно, тот же
У ласточек и телеграмм.
1952

325. НОВЫЕ ЛЮДИ © Перевод В. Звягинцева

Я знаю летчика, и не один он, верно,
В картинах знает толк и любит их безмерно.
Едва коснется он родной земли своей —
Торопится к дверям любимых галерей.
Он в Третьяковке бы и ночевал охотно —
В просторном зале том, где Репина полотна.
Слыхал я, машинист есть под Москвой и он
Селекцией давно и страстно увлечен:
В свободные часы любовно, терпеливо
Выращивает он сирень. И всем на диво
Цветут в его саду столь дивные сорта,
Что глаз не отвести — такая красота!
А под Житомиром есть женская бригада:
Как выйдет сеять лен — и соловьев не надо!
Такие песенки порою заведет,
Что жаворонок сам дивится им с высот.
Недавно киевлян, в огнем залитом зале,
Льноводы-девушки совсем очаровали.
Когда борцы за мир в Москву со всей земли
Единый трудовой порыв свой принесли,
Рабочий одного московского завода
Такую речь сказал от имени народа,
Что мертвый от нее, казалось бы, воскрес.
И, поднявшись, ему рукоплескал конгресс.
Есть женщина… Ее зовем мы нежно. Паша.
Хозяюшка полей, по праву гордость наша,
Такою книжкою отозвалась она,
Что всколыхнула все сердца людей до дна.
И много писем к ней идет простых и нежных,
И учит книжка та подружек зарубежных.
Единство братское крепит наш общий труд.
Под солнцем Родины вершит советский люд
Такие подвиги на нивах и заводах,
Что утро светлое на наших дышит всходах,
Что виден всё ясней, за гранью близких лет,
Коммунистической зари прекрасный свет.
1952

326–329. ИЗ ЦИКЛА «НАД ДНЕПРОМ» © Перевод П. Карабан

1. ЗАПЕВ

Как вестника любви народной,
Как дружбы искренней завет,
Я славлю Днепр наш полноводный —
Свидетеля далеких лет.
Кто мог еще запомнить лучше
Те дни, пылавшие в огне,
Когда носился князь могучий
На вихрегривом скакуне,
Когда на бурном перекате
Челн за челном вперед летел
И хищных печенегов рати
От русских разбегались стрел!
Кто рассказал бы, как когда-то
Казак ладьи смолил, упрям,
И «чайки» стаею крылатой
Летели к вражьим берегам!
Сюда, во глубь бескрайных плавней,
Бежали толпы голытьбы —
Бежал убогий и бесправный
От крепостной своей судьбы.
Когда кровоточила рана,
Жгла грудь народную огнем, —
Здесь поднялись на зов Богдана
Полки в порыве боевом.
В том памятном векам восстанье
Против неистовых панов
Росло народов двух братанье —
Единой матери сынов.
В Шевченка слове, страсти полном,
Под грозным Гоголя пером
Днепровские мы видим волны,
Поля и рощи над Днепром.
Века в тех волнах отразились…
Народы, поколенья все
И поклонялись и дивились
Его величью и красе.
Но лишь теперь, когда в пучину
Ушли пороги без следа,
К ногам Советской Украины
Легла днепровская вода.
И, светлые сплотивши силы,
Одною дружною семьей
Здесь наши люди воскресили
В священной битве Киев свой.
Купель народов трех счастливых,
Под солнцем древнего Кремля,
Днепр новые трудолюбиво
Поит сады, поит поля.

2. В КИЕВЕ

Там, где белеют Лавры стены,
Где время колокольный звон
Отсчитывает неизменно, —
Стоял в задумчивости он.
В низине Днепр катился быстрый —
Любовь народа с давних лет…
Могилу Кочубея, Искры
Нашел задумчивый поэт.
Бесчестья отзвук, отзвук славы
Он слышал, внемля кобзарям…
…Быть может, первый стих «Полтавы»
Его души коснулся там.
Вот дом: о воле, о возмездье
Мечтали декабристы тут.
О лучезарном их созвездье
Легенды в памяти встают.
Хоть были далеки народу
Их речи, мысли их в те дни,
Но вслед Радищеву свободу,
Как светоч, понесли они.
Пусть было дело их разбито,
Но вновь огонь их оживал,
Когда поэму «Неофиты»
Шевченко Щепкину читал.
Когда мы слушаем на сцене
«Тараса Бульбу», каждый раз
Встают две благородных тени,
Сливаясь в тень одну для нас.
Еще звенели звуки, рея,
И Киев всё еще молчал,
Когда Чайковский, молодея,
Сердечно Лысенка обнял[40].
Прекрасный символ единения —
Их встреча!.. Светлый день весны,
Души высокие стремленья
В объятье этом нам видны.
Когда ж мы Лысенка к могиле
Несли сквозь строй городовых,
О, как тогда мы ощутили,
Какой творец навек затих!
А тот, кто в Коцюбинском брата
И друга сердцем отыскал, —
В дни скорбной, тягостной утраты
Про верность и любовь писал.
Писал он: счастливы такие
Певцы родимой стороны,
Что песней жгут сердца людские,
Народу до конца верны…
Вот улица, что раньше скромно
Звалась Лабораторной. Здесь
Промчавшиеся дни припомни
И низкий ей поклон отвесь!
Рассвет едва боролся с темью,
Но «Искры» блеск мерцал, светил…
Здесь сестры Ленина в то время
И брат, Ульянов Дмитрий, жил.
Они несли слова восстанья,
Слова борьбы, единства клич…
Тут, Киев, свет звезды той ранней,
Которую зажег Ильич!
Не летописцем я холодным
Холодный счет веду векам:
Поклон земной сердцам народным,
Привет мозолистым рукам!
Как нам забыть, что средь пожарищ,
Под дикий вражеский разгул,
Нам руку помощи товарищ
И брат наш русский протянул?
Как нам забыть, что в этих зданьях,
В просторах наших мирных нив,
Во всех делах, речах, сказаньях
Завет бессмертной дружбы жив?
К вершинам коммунизма ясным
Советская восходит рать,
И нашей правде не угаснуть,
И наших уз не разорвать!

3. НОВАЯ КАХОВКА

Не смесью и одежд и лиц —
Единства силою живою
В огнях прирученных зарниц
Она встает передо мною.
Сюда стеклись, кто бодр и смел,
Как в Днепр стекаются притоки,
Для общих замыслов и дел,
Меняющих и дни и сроки.
Где средь песков еще вчера
Зайчата бегали на воле,—
Шумит сегодня детвора
В своей чудесной новой школе.
Людской мечте где ставить грань,
Когда она границ не знает?
Наш самый юный город — глянь! —
В степи старинной вырастает.
Чтоб дети счастливо росли,
Взимаем мы с природы подать,
И там, где лишь пески текли,
Бульдозер как хозяин ходит.
А сколько, вправду, там ребят —
Белоголовых, смуглых, звонких!
Какой у всех пытливый взгляд!
Какая прыть в босых ножонках!
Привет кипучим берегам!
Привет вам, юности дороги!
Как встретить радостно глазам
Тут экскаватор длинноногий!
Стихов вот этих теплота
В кудрявом родилась Херсоне…
Людей высокая мечта
В днепровском отразилась лоне!

4. ДРУГУ, ЧЕЛОВЕКУ

Друг, человек! С одним тобой,
Идущим бодро в мир счастливый,
Поток вот этот голубой,
И эти нивы, и разливы.
Сердечной дружбе, братству рук,
Что даль без края открывают,
Из сердца трепетного звук
Хвалою вечной вылетает.
Сады, с огнем плодов в листве,
Советские взрастили люди, —
И наш Днипро реке Москве
Был брат, есть брат — и вечно будет.
Май 1953

330. В ЛЕСУ © Перевод В. Звягинцева

I що снилось, говорилось…[41]

Т. Г. Шевченко
Где цветут в лесу гвоздики,
Все в росинках, огневые,
Где на листьях солнца блики,—
Руки их сплелись впервые.
В жизнь она и он вступали,
Выйдя из аудиторий,
И сердца их утопали
В счастье, как в бездонном море.
Флейта иволги на буке,
В кленах — горлиц воркованье,
Зелень, птичьих песен звуки,
Синих, карих глаз мерцанье…
«Так навеки?» — «Да, родная!
Милая!» — «Любимый, близкий!»
И гвоздики, им внимая,
Наклонялись низко-низко.
Всё сейчас преодолимо,
Перед ними де́ла — горы!
И грядущее так зримо,
Как заречные просторы.
Всё, что снилось-говорилось,
Не забудется с годами…
Сердце сердцу приоткрылось,
Губы встретились с губами.
1953

331–336. ИЗ ЦИКЛА «ЩЕДРОСТЬ»

Посвящаю Советской Белоруссии

1. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОЭЗИИ (Вместо пролога) © Перевод В. Дынник

Она — весенних роз расцвет
        И поцелуя слаще…
А в дни войны, в годину бед
        Она — клинок разящий.
Она — сродни журчанью вод,
        Шелко́вых трав нежнее…
И раб, восставший на господ,
        Вооружится ею.
Она — искристая руда,
        Что золотом богата…
А в дни великого труда
        Она кузнец и ратай.
Она — гармонии душа,
        Согласия и мира…
А может, хищников круша,
        Выть острою секирой.
И верю я: когда придет
        День Коммунизма юный,—
Она всю силу обретет,
        Все голоса, все струны!

2. ГВОЗДИ́КИ КОЦЮБИНСКОГО © Перевод В. Дынник

В Чернигове — опять из пепелища
Он восстает, и строг и вдохновен, —
Ты набредешь на скромное жилище,
И дух займет при виде этих стен.
И легкий смех ты оборвешь нежданно,
И голову невольно склонишь ты:
Ведь некогда текла «Fata morgana»
Здесь из-под тонких пальцев на листы…
У домика, в траве, цветы остались,
Еще, должно быть, с тех былых времен:
Здесь одиночество или усталость[42],
Копаясь в грядках, гнал из сердца он.
Вот пепельные, серые агавы —
Они лишь перед смертью и цветут.
Он в этой смерти видел жизни славу,
Он их любил, он посадил их тут.
Вот мальвы… Как с родней своею близкой,
Он с ними встретился в краю чужом
И, шляпу сняв, им поклонился низко,
И даже «здравствуйте» сказал притом.
Вот — гордость садика, за полстолетья
Разросшегося в холе и тепле,—
Горят гвоздик душистые соцветья,
Как звезды, выросшие на земле.
От Горького когда-то Коцюбинский,
Как дружбы дар, их с Капри получил.
В гостеприимной почве украинской
Они росли и набирались сил.
И принялись они на Украине,
Но расцвели совсем на новый лад, —
И вот для всех людей советских ныне
Они благоухание струят!..

3. ПОЭТ © Перевод И. Поступальский

Заметишь — барометр, погоде покорный,
Вниз стрелку склоняет под говор лесов,
И с полки стаканчик хватаешь проворно:
«За дождик, Якуб! Будь, приятель, здоров!»
Якуб Колас, «Из моей летописи»
Как выдумка чудесна у поэта!
Под самым домиком своим на грядках
Сажает злаки он из года в год
И летом смотрит с радостью спокойной,
Как рожь и зеленеет и желтеет,
Как голубыми звездочками лен
Сияет под лазурью огневой,
Как бело-розово цветет гречиха,
Где пчелы несмолкаемо гудят —
Оркестр миниатюрных музыкантов,
В пахучих затаившийся цветах, —
Как тучей конопля зеленоватой
Густеет…
                В памяти его встает
Село родное, села Беларуси,
Полощущие тонкий холст дивчата,
Их песни о любви и скорбной иве.
Года припоминает он былые,
И раны те, которых не забыть,
И радости, не погасить которых,
И стон бедняцкий, тот, что так терзал
Поэта сердце, вызывая к жизни
Кровоточащие стихи. Потом
Он думает о нынешнем: о доме,
Где не лучина дедовская тлеет,
Не каганец засаленный чадит,
А электричество сияет ровно,
Где школьники при этом ясном свете
Читают Гете, Пушкина, Шевченка,
Ну, и его, народного поэта,
Или старательно в тетрадках пишут
На языке родном, который встарь,
В дни горестные, под бичом царей,
Считался годным только для стенаний…
Он думает о тракторе в полях,
Где прежде жалкая соха блуждала,
О наступленье на глухую топь,
Предпринятом упорной молодежью,
О фабриках на месте зыбунов,
Об институтах вместо пустырей,
О молодых приятелях своих,
Которые теперь толпой веселой
Проходят там, где он когда-то с другом
И горсточкой товарищей отважных
Шел против бури и проклятой тьмы.
Идут, перекликаясь то и дело
С друзьями — всей советскою родней, —
Перекликаясь с честными людьми
На всей земле, в святой борьбе за мир,
За дружбу всех народов и племен,
За счастье и за труд раскрепощенный.
Когда же, в дни неистового зноя,
Сжигающего и хлеба и травы,
Заметит он на небосклоне тучу,
Несущую земле дождь благодатный,
Он улыбается ржаным колосьям,
Льну и гречихе, наливает чарку
Вина, прозрачного, как светлый день,
И молвит сам себе: «Итак, за дождь,
За наше счастье! Ну, Якуб, во здравье!»

4. ДЕВУШКА © Перевод В. Звягинцева

Свою головку русую она
Пунцовою косынкой повязала,
Лишь прядка шаловливая видна —
Как будто под платком ей места мало.
Глаза искрятся из-под стрел-бровей —
Читают жизни дивные страницы.
Торопишься порой, а перед ней
Никак не сможешь не остановиться.
Заговорит — как песню запоет,
А запоет — забудешь вмиг про всё ты…
Рукав — как белый парус, чуть взмахнет
Рукою, загорелой от работы.
Посмотрит — и осветит сердца дно,
Откроет всё, сокрытое дотоле, —
И сердцу странно: разве же оно
Еще способно ныть от сладкой боли?

5. ОБЕД НА ТРАВЕ © Перевод И. Поступальский

Наш «экипаж» — я, сын мой и шофер,
Товарищ Глебов Николай Петрович,—
Торжественное обещанье дал,
В край белорусский ехать собираясь:
Обедать не в столовых или чайных,
А в тишине лесной, в полях, под ивой,
В соседстве с вереском и лопухом,
Как говорят французы — «на траве».
Мы шефом-кулинаром, или коком,
Единодушно Глебова избрали,
И с честью Глебов выполнял свои
Обязанности: жарил шашлыки,
Яичницу с томатами готовил
(«По-гречески»), порою подавал
Суп рыбный, а не то варил кулеш,
Или «гулеш», как с пензенским акцентом
Твердил упрямо Николай Петрович.
Он, пензенец, попал на Украину
Во дни войны, да так здесь и остался.
Знаток цветов и певчих птиц любитель,
Он любит путешествия, в которых
Не требуется суматохи, спешки,
В которых и маршрута даже нет,
А можно действовать по вдохновенью
Иль прихоти…
                      Поныне этот день
Перед глазами. На лесной поляне,
Где колокольчик и гвоздика рядом
Под летним солнцем греются невинно,
Расселись мы. «Гулеш» наш закипает
И запахами ноздри нам щекочет,
По сторонам шумят большие сосны,
В бездонном небе ястреб реет плавно,
И тихо в сердце…
                                  А издалека
Девичья песня из села несется,
Та песня белорусская родная,
Напева украинского сестра,
Как снег нагорный, чистая от века…

6. ЭПИЛОГ © Перевод И. Поступальский

Всем телом, всем сердцем, всем светлым умом
Жить в творческом, в гордом труде неизменно,
Всё то, что живет и теперь и в далеком былом,
Собрать, словно мед на лугу необъятной Вселенной!
Тебе, человек, всё обилье строптивой Земли,
Тебе, архитектору новых, невиданных зданий,
Тебе, кто сажает леса, самолеты ведет, корабли,
Основы для счастья кладет, неизвестного ране!
Будь щедрым, как море, как ветер, как солнечный свет.
В любви безграничный, и в гневе не ведай границы,
Дыханье лови поколений, грядущих вослед, —
Страшись одного: от родного народа отбиться.
Кто чувствует только себя и поет для себя,
Тот в будущих днях, как и ныне, не сыщет признанья.
Неси в дар Отчизне все мысли, все речи, любя, —
И сердце твое никогда не узнает молчанья.
1953–1954

337. «На зелено-синем море…» © Перевод А. Прокофьев

На зелено-синем море
Блики светлые гуляют,
Дождь прошел. Роняет капли
Влажный от дождя платан.
В старый-старый дуб ветвистый
Застучал привычно дятел,
И синица чаще стала
Перепархивать в ветвях.
Рдеет роз осенних пламя,
Канны встали у дороги,
Возле кактуса с агавой
В красном девушка одна.
А над морем реет чайка,
Реет парус, будто чайка,
В добрый путь зовет людей,
И покой разумный, чистый
Тут с тревогою обнялся,
Как с сестрою старший брат.
1 сентября 1954

338. АРМЕНИИ © Перевод В. Звягинцева

Сквозь темноту веков, как факел под ветрами,
Стремленье к вольности ты гордо пронесла.
В терновом шла венце, струилась кровь с чела,
Но песня вечная не молкла над горами.
Ты видела зарю орлиными очами,
Хоть грудь сжимал удав бесправия и зла,—
И чаянья сбылись! На скалах расцвела
Та роза, что пышней раскроется с годами.
Твой древний Ереван, твои сады, поля
Теперь животворит сиянье звезд Кремля,
Кипит счастливый труд в долине Арарата.
Цветешь ты, радуясь, в кругу большой семьи,
Возводишь здания чудесные свои;
Прими ж и мой поклон — от друга и от брата.
15 сентября 1954 Ереван

339. ХУДОЖНИК © Перевод Б. Турганов

Миколе Бажану

Густыми красками земными
Он оживляет полотно,
И поколениям над ними
Мечтать и спорить суждено.
Но ярких красок переливы
Он не по прихоти берет:
Не всё, что ты встречаешь, — живо,
Жизнь только в том, что не умрет!
Хотя порою и в крупице,
В мгновенном лучике сквозном
Пожара зарево таится,
Как в искре — молния и гром.
Багряной осени приметы,
Седого инея узор —
Залог весеннего расцвета,
По-новому решенный спор!
Но там пышнее возрожденье,
Там плодоноснее мечта,
Где взлет, где воля, где горенье,
Где чувств и мысли полнота.
Затем-то с жадностью такою
Он пишет бег морских валов,
Часы не сна, а непокоя
Великих Партии сынов.
Стоокий, стойкий, стерегущий,
Глядит он зорко в даль времен,
Минувший век и век грядущий
Готов поднять, как бремя, он.
Он — труд, он — гнев, он — страсти пламя,
Он — там, где люди, где борьба,
Он — вместе с юными бойцами,
Он — меч восставшего раба.
И видим мы в его созданье,
Какое это счастье — жить,
Быть человеком не по званью,—
Народу, всей земле служить!
12 октября 1954

340. ЯСНАЯ ПОЛЯНА © Перевод П. Карабан

Так верится: березы эти, ели
Его походку, соколиный взгляд
Из-под седых бровей запечатлели
Раз навсегда. И тени, что лежат
Вдоль вековой аллеи, как узоры,
И мглы лесной смолистый аромат,
И птица в чаще, скрытая от взора,
Струной звенящая (а в этот звон
Вливает голосок другая — вто́рой),
И эта тишь, и строгий чистый тон, —
Всё им полно… Какую знал тут участь,
Как он творил и как терзался он!
В спокойствии — тревоги вечной жгучесть:
Она кровавым дергала крылом,
И зрела мысль, в противоречьях мучась.
С открытым он всегда ходил челом,
И хоть не раз блуждал он в чаще темной,
Юродствуя, клянясь своим Христом,
Хоть проклинал, как вредный и никчемный,
Свой труд «Война и мир» — прекрасный плод,
Рожденный в этой комнатушке скромной, —
Какая глубь, какая ширь зовет,
Как раскрываются народа силы
В искусстве том, что в свой водоворот
Сердца и поколенья захватило!..
Молчат деревья, не дрожит трава
У изголовия простой могилы:
Там палочка зеленая жива![43]
19 октября 1954

341. ХЕВСУР В ДОЛИНЕ © Перевод И. Поступальский

Хевсур спустился с прадедовских гор
В долину возле жаркого Тбилиси,
В свой новый дом, опрятный, непохожий
На ту насквозь продымленную саклю,
Где он родился, где потом женился,
Где появились дети у него —
Вот этот мальчик, девочка вот эта,
Которые, став у дверей, молчат,
Но с любопытством на гостей взирают.
Он турьи — горного козла — крутые
Рога прибил над входом, — для того ли,
Чтоб вспоминать о сумрачных охотах,
О скалах и зловещих пропастях,
О каменистых и опасных тропах,
А может статься, дань свою платя
Обычаям магическим каким-то,
Зооморфическим или другим…
Сняв с колышка, он гордо показал нам
Свое национальное убранство,
Всё в блестках, вышитое прихотливо,
Нежданно мне напомнившее чем-то
Неуловимым и гуцулов но́шу,
И верховинцев польских одеянья,
А может быть, и сербскую одежду,
Какою щеголяли гайдуки,
Родня опри́шков наших… На стене
Висел трехструнный инструмент — пандури,
Хранящий память прадедовых рук…
Жалеет ли он о горах? Пожалуй,
Бывает… Вот жена его, к примеру,
И нынче выбралась к своей родне,
К родным местам… Как не жалеть, конечно!
А вот как вспомнишь, что в кровавых распрях
С соседями-кистинами за веру
(Кистины, знаете, магометане),
А более, по правде, за скотину,
А то из мести кровной, — в тьме сплошной
Прошли хевсура молодые годы,
Как вспомнишь тот обвал в родных горах,
Когда его засыпало камнями
(Действительно, хевсур был согнут вдвое),
Как вспомнишь, что жена его когда-то,
По древнему обычаю хевсуров,
В хлеву детей произвела на свет,
Затем, что дети — тот же скот домашний…
Эх, что тут скажешь! Не о чем жалеть!
Его когда-то там считали мудрым,
Твердили, что орлу он равен зреньем
(Он на охоте был и вправду зорок),—
Но вот теперь признаться до́лжен он,
Что там глядел на мир одним лишь глазом,
И только здесь увидел жизнь двумя,
И так его соседи уважают,
Что в сельсовет на этих днях избрали…
Да! В сельсовет, чтоб помогал советом
Односельчанам… И в колхозе он
Не из последних (указал рукою
Он на мешки в соседнем помещенье —
С пшеницей, с кукурузой золотой)…
Остался он неграмотным, но дети,
Вон те, что были рождены в хлеву,
Учиться ходят в школу… (Покраснели
Ребята, да неловко убежать.)
Три школы здесь: грузин, азербайджанцев
И русских учат в них… Так три народа
Живут и трудятся миролюбиво
(«Не так, как мы с кистинами в былом»)…
«Да что ж я, старый дурень, заболтался!
Эх, без жены гостей не встретишь толком!» —
И на столе явились: сыр овечий,
И темный хлеб, и светлое вино —
Уже из виноградников долины…
7 ноября 1954

342. ПРИГЛАШЕНИЕ © Перевод Б. Турганов

Стихи эти посвящены Крыму, но можно толковать их и шире.

Войдите в мир, где грозы и лазурь,
Где кедры поднялись, как будто для полета,
Где моря запахи и зной песчаных бурь…
Войдите! Настежь вам распахнуты ворота.
Войдите в мир, где, как хрусталь, родник,
Где реют ласточки, не молкнет пчел жужжанье,
Где колос ни один на ниве не поник,
Где жизни дерево не знает увяданья!
Войдите в мир, где на седых камнях
Гранаты налились огнем густым и алым,
Где песня и любовь в девических глазах,
Где города встают в цветенье небывалом.
Войдите в мир, что отстояли мы
От ненасытных орд, от замыслов лукавых!
Мы твердо здесь стоим преградой против тьмы, —
Ведь это наша кровь во всех плодах и травах.
Войдите в мир, где только честный труд
Роднит сердца людей, где в солнечном просторе
Взмывает самолет, как лебедь, поутру,
А тень бежит за ним… Войдите в сад над морем!
1954

343. СКВОРЕЦ © Перевод Н. Ушаков

Весною прибыл к нам опять в скворечник,
Должно быть, прошлогодний наш жилец,
И сразу песенку завел скворец —
Известный имитатор-пересмешник.
Оригинальностью не знаменит,
Он подражать готов кому придется:
Бывает, иволгой скворец звенит,
Бывает, как мальчишка засвистит,
То передразнит соловья — зальется,
То колесом немазаным скрипит.
Таков уж наш сосед. Хоть вишни спелой
И не пропустит… (Погляди — поспела!
А какова на вкус? И клюнул вмиг.)
Простим скворцу — грешок не так велик.
Зато садовых гусениц-воровок
Уничтожать скворец куда как ловок!
Давайте друга уважать! Ей-ей,
Без недостатков не найдешь друзей.
27 апреля 1955 Киев

344. ПЕРЕД ГРОЗОЙ © Перевод Н. Ушаков

Старайся наблюдать различные приметы.

А. С. Пушкин
Сто забот в апреле знали,
Майской отцвели порой,
Пышными деревья встали
Между летом и весной.
Цвет роняя безвозвратно,
Жадной завязью своей
Просят влаги благодатной
У последних вешних дней.
А роса не выпадала,
Над деревней вьется дым,
Землю ласточка достала
Нервным крылышком своим.
Воробьи в песке сыпучем,
Будто дети в озерце…
Посмотри, какие тучи!
Понимают люди все,
Малому ребенку ясно —
Из-за гор идет гроза…
Черной птицею ненастье
Застилает небеса.
Прокатился гром с разгоном.
Сабля молнии вдали.
Пахнет морем и озоном
От притихшей вдруг земли.
3 июня 1955 Киев

345. ВИНОГРАДАРЬ © Перевод Н. Ушаков

Бог веселый винограда…

А. С. Пушкин
Шумный, шустрый, загорелый,
На все руки молодец,
Взял секатор и за дело
Ловко принялся юнец.
Лишний там побег подрежет,
Веточку подвяжет тут.
Старость радостную тешит
Молодости ладный труд!
Ранним утром, на рассвете,
Пощадил злодей-мороз
Вырезные листья этих
Узловатых темных лоз,
Там, где будущие вина,
Хоть и бродит сок, — а спят…
Есть для радости причина:
Будет урожай богат!
И смеется среди сада,
Удивляя старых муз,
Бог веселый винограда,
Кончивший советский вуз!
7 июня 1955 Киев

346. ВОЙНА АЛОЙ И БЕЛОЙ РОЗЫ © Перевод Р. Минкус

Был теплый дождь, в траве стоит вода.

И. А. Бунин
Был теплый дождь, в траве стоит вода,
И стрекоза на ветке обсыхает.
Запа́х острее донник. Из гнезда
Впервые в небо ласточка взмывает.
Подвязывая светлый виноград,
Смеется девушка сама с собою,
И ярко маки алые горят,
Омыты свежей влагой дождевою.
За речкой песня вдалеке слышна,
А у веранды, здесь, на клумбе малой,
Идет в тиши бескровная война,
Всё та же: белой розы с розой алой.
16 июля 1955 Киев

347. РОЗЫ И ВИНОГРАД © Перевод М. Исаковский

С работы девушка усталая пришла
И, хоть вечерять мать зовет ее из хаты,
За цапку — и в цветник, где роза расцвела,
Где раскудрявились кусты зори и мяты.
Вернулся из своей поездки машинист,
Покрытый пылью весь, насквозь пропахший дымом,
И — к винограднику! Попорчен, может, лист
Мучнистою росой[44]. Спасать необходимо!
Цветения закон и раз, и два, и три,
И много раз юнец исследовал пытливый.
И в огороде мак поднялся — посмотри! —
Как будто пламени живого переливы.
Мы любим музыку, что за́ сердце взяла,
И творчество в труде, что стало повсеместным.
У счастья нашего есть равных два крыла:
Цвет роз и виноград, прекрасное с полезным.
6 сентября 1955 Киев

348. БРИГАДИР © Перевод П. Панченко

Совхозный бригадир в ответ на наш привет
«А что за люди тут?» — спросил, сверкнув глазами.
А мы ему шутя: «Поверишь или нет,
Мы не приблудные, хоть не сельчане сами».
Рекомендацию дополнил агроном,
Что меж узластыми нас провожал кустами
И лекцию читал нам, неофитам трем,
Приукрашая речь учеными словами.
Суровый бригадир немножечко обмяк
И руки нам пожал: не фертики, мол, эти…
Как видно, не любил он тех пустых гуляк,
Что только поглазеть в совхоз приехать метят.
Дивчата тут и там, как бусы, виноград
Срезали бережно: уборка подоспела.
Наш младший компаньон не без лукавства взгляд
Бросал на девушек нарядных то и дело.
А бригадир ступал степенно между лоз,
Показывая их неспешною рукою;
В зрачках его огонь необычайный рос,
Как будто подавал он здесь команду к бою.
Знакомя с новыми сортами, агроном
Честь воздавал родным, не хаял и «француза»…
Сказал, как завтракать мы сели под кустом,
Что бригадир — Герой Советского Союза.
13 сентября 1955

349. ЛЕСНИК © Перевод В. Звягинцева

Есть у меня лесник знакомый. Он
К прививкам страстью одержим великой,
Волнуется, хлопочет, увлечен
То яблонькой лесной, то грушей дикой.
Скорее к погребу, где черенки —
Кандиль-китайка, беры и ранеты…
В кармане нож, искусней нет руки,—
Придете в лес вы на другое лето
И видите, что он теперь иной:
Над старым пнем листва побегов новых,
И верите, что в гущине лесной
Семья деревьев не лесных — садовых!
Цветенье их — как розоватый снег,
Как теплый снег, что греет всех на свете,
И радуется каждый человек,
Что будут рвать плоды с них наши дети.
Вот так лесник шагает по лесам
И углубляется в лесные дали…
Товарищи по счастью и трудам!
Стихи мои не требуют морали.
25 сентября 1955 Пуща-Водица

350. СОВЕТ © Перевод Н. Ушаков

Один садовник так меня учил:
«Когда ты пересаживаешь елку,
Заметь, где юг, где север прежде был,
Так и сажай, — не быть иначе толку.
Пусть той же стороной на юг стоит
Твоя воспитанница молодая,
Пусть те же ветки образуют щит,
К ней ветер северный не подпуская.
И не в единственном сажай числе,
А с елками-подругами другими…»
…Советов дельных много на земле,
И этот не последний между ними.
1955 Киев

351. ДРУЗЬЯ © Перевод П. Панченко

Сходятся по́д вечер вместе друзья-садоводы.
Дым папиросный — как тучка в просторе небес.
Вьются столбы комаров — знак тепла и погоды,
Щебетом птичьим намокший наполнился лес.
Сбудутся, может, газетные всё же прогнозы,
Или их вовсе нельзя принимать нам в расчет?
Наперекор предсказаньям проносятся грозы,
Если ж грозу предвещают нам — солнце печет.
Первыми грушами сад нас порадует ныне, —
Вместе сажали и вместе отведать не грех,
Вместе сажаем и сквирские дивные дыни,
Вместе гордимся, как выгнался грецкий орех.
Солнце к закату идет, отпылав над округой,—
Тут про «вечернюю кромку» сказал бы Нечуй.
Славно иметь нам на свете хорошего друга,
Многих друзей — еще лучше… Работай, бушуй!
1955 Киев

352. ДИВЧАТА НА ВИНОГРАДНИКЕ © Перевод М. Исаковский

Поют дивчата о ветле густой —
Никак ветла не хочет в песне вянуть! —
И виноград янтарный да румяный
Заботливо срезают. Над землей
Летят высо́ко журавли над ними
И вторят им напевами своими.
И журавлям ветлы́ как будто жаль,
И щедрой осени близка печаль,
Печаль, что в сердце радостью встает.
Поют дивчата — то любовь поет!
А виноградник — гордость киевлян:
Здесь победил морозы и туман
Ум человека, ясный и упорный,
Что бросил вызов буре непокорной,
Что стал природе другом навсегда,
Хотя и с другом может он сразиться;
Здесь в каждой виноградине струится
Живое вдохновение труда.
Они поют — поет неудержимо
Всё, что вокруг, что зримо и незримо,
И даже старый бригадир седой,
Скупой на речь и на работе хмурый,
Как будто струнный перебор бандуры,
Подхватывает звуки песни той.
Они поют, чтоб труд согласней шел,
Чтоб слить его и песню воедино,
Чтоб золотому Октябрю на стол
Дать виноград и молодые вина.
1956 Киев

353. НА КОНЦЕРТЕ «МАЗОВШЕ» © Перевод В. Звягинцева

Мазурка нас в объятия взяла
И по лесам туманным понесла
Далеко в горы, где темнеют буки,
И рассказали нежной дудки звуки
Про вечер-праздник польского села.
Дробь легкой польки дудка выбивала,
И вспомнил тотчас я стихи Купалы[45]
Про польку белорусских деревень,
Где Стася с Зосей, юные как день,
Влюбленные, кружатся среди зала.
Цветистым морем разлились лады,
Как по весне цветущие сады,
Звучал напев то грустно, то игриво,
Народа сердце билось в песне живо —
То, что когда-то билось в час беды.
День новой Польши! Радостные клики!
Народов дружба в этот час великий
Сердца, труды и помыслы слила.
Подобием цветка она цвела —
Варшавской пышной пурпурной гвоздики[46].
21 апреля 1956 Киев

354. ЯЗЫК © Перевод Р. Минкус

Нужно обрабатывать свой сад.

Вольтер
Как поросль виноградных нежных лоз,
Язык храни. Упорно, неустанно
Бурьян пропалывай. Прозрачней слез
Пускай язык пребудет. Постоянно
Пускай тебе он будет подчинен,
Хоть сам живет своею жизнью он.
Прислушайся: как океан без краю —
Народа речь; и гнев и радость в ней,
В ее живых раскатах. Я не знаю
Мудрейших, чем народ, учителей.
Его слова — как жемчуг; их значенье —
И труд, и человек, и вдохновенье.
Заглядывать не бойся в словари:
Не мертвый сумрак там — живые дали;
Как садовод умелый, собери
Плоды созревшие Гринче́нко, Даля.
Не гневайся, когда совет дарят,
И не ленись возделывать свой сад.
Апрель 1956 Киев

355. ПРИМЕТЫ ВЕСНЫ © Перевод В. Потапова

Ее услышишь в голосе синицы[47],
Вещают крики воронов о ней[48],
Она в метели уходящей мнится
И в том, что дни становятся длинней,
И в глянцевитых почках на каштане,
В сугробах ржавых, в ручейках живых,
Что чистым серебром блестят в тумане,
Как будто грязь и не касалась их.
Она — и в капле, звонкой, словно льдинка,
Что птица с ветки нехотя стряхнет,
Она — в подснежной зелени барвинка,
В сережках на березе у ворот.
Она — и в кузне, где нетерпеливо
Вперегонки играют молотки,
И в тальнике, чьи ветви прихотливо
Переплелись, краснея, у реки.
Она и в песне, что молчать не в силах,
В дороге, что сейчас душе близка;
Она — в глазах, как вишни, влажных, милых,
Блеснувших из-под белого платка.
Апрель 1956 Киев

356. СИКСТИНСКАЯ МАДОННА © Перевод П. Вячеславов

Хто смів сказать, що не богиня ти?[49]

И. Я. Франко, «Сикстинская мадонна»

Малий вже добре майстрував…[50]

Т. Г. Шевченко, «Мария»
О, кто сказал, что не земная ты?
Ты ожила в шевченковской Марии,
И дольний мир смиренно клонит выю
Перед тобой, святыня чистоты!
Ты, в будущее устремив мечты,
Ему несешь дитя. Глаза родные
Такую скорбь явили нам впервые,
Что перед нею все слова пусты.
Он вырастет, младенец твой пригожий,
И, в плотничестве сведущ, сердцем чист,
Крест вытешет себе людской, не божий.
Затем и горек взор твой, хоть лучист:
Понять его простой лишь смертный может,
А не святые и не папа Сикст.
30 мая 1956 Киев

357. ВОЗДУШНАЯ ТРАССА © Перевод Н. Браун

Над нашим домом пролегает трасса.
Здесь на Москву, на Бухарест, на Прагу
Шумливые летают самолеты
И днем и ночью.
                           «Это вам мешает,
Волнует вас, тревожит, беспокоит?»
— «Волнует? Нет. Тревожит? Да нисколько.
А беспокоит — что ж! Могу я смело
Назвать чудесным это беспокойство.
Ведь беспокойна также и весна —
Она приходит с грозами, с дождями,
С ветрами и с причудами такими,
Что сердце земледельца и поэта
Волнуют, даже мучат. И, однако,
Весну мы все по праву называем
Порою счастья, юности, надежд,
Порой посевов, песен и любви.
И вот, когда мы в сумраке ночном,
Среди извечных звезд, в бездонном небе,
Вдруг видим звезды новые, что мчатся
С неслыханною быстротой, когда
К нам долетит глухой моторов рокот
На тех высотах, где совсем недавно
Еще трубили только журавли
Да, пролетая, гуси гоготали,
Мы думаем: ведь это пролетают
Сердца людские, чувства и умы
И, как мы говорим, людские судьбы,
Среди которых нет и двух похожих;
Ведь это значит — всё сильнее дружба
Держав, земель, народов, городов;
Ведь это мира голуби летят —
Стремительные эти самолеты, —
Те, что проносят на груди могучей
Не атомное страшное оружье,
Не водородное, а мирных, честных
Иванов, Янов, Гансов, Жанов, Джонов,
Марий и Мэри, Катерин, Катрин,—
И в грудь мою вливается тепло,
И жадно руки тянутся к работе!»
31 мая 1956 Киев

358. ОТЧИЗНЕ © Перевод М. Комиссарова

Отчизна! Мы горды тобою,
Трудом и подвигом твоим,
Твоею чистою весною
И сил источником живым.
Мы и под звездами чужими,
В горах, где небо голубей,
Болели болями твоими
И жили радостью твоей.
Ты — сердце, полное любовью,
Ты — праведный и грозный гнев.
В стобратней речи, в каждом слове
Твой молодой звучит напев.
О! Тот достоин лишь презренья,
Тот не имеет права жить,
Кто мог предать тебя забвенью,
Тебе, Отчизна, изменить!
Трудом иль песней день встречаем, —
Мы к трепетной груди твоей,
К тебе, Отчизна, припадаем,
Как припадал к земле Антей.
1 июня 1956 Киев, по возвращении из Австрии

359. ЦВЕТИСТЫЙ ЛУГ © Перевод М. Комиссарова

Квітчастий луг і дощик золотий[51].

П. Г. Тычина
Давно всё это было. Кисловодск
Лежал в низине. А на взгорье светлом
Мы отдыхали меж высоких трав,
Пестреющих узорными цветами
Таких оттенков, что ни описать,
Ни счесть их невозможно. А над нами
Кружились и мелькали мотыльки —
Большие, маленькие, голубые,
И красные, и желтые — ну, словом,
Для энтомолога богатый клад,
А для художника и для поэта —
На зрелость испытанье.
                                     Мы с тобою
Беседовали просто и сердечно.
Рука в руке лежала, легкий трепет
Из сердца в сердце шел. Я в синеву
Бездонных глаз твоих смотрел. Казалось,
Что отразились в ней одновременно
Тревога и покой моей души,
И веял на меня с твоих ресниц
Любви чудесный ветер, свежий, терпкий.
Да! Смоль волос и синь прекрасных глаз —
Такое редкостное сочетанье —
Запечатлелись в памяти моей
Навеки. Губы влажные твои
Я чувствую как будто и поныне
И слышу голос, теплый и глубокий,
А смысл высокий самых малых слов
Вливался в грудь мне, как поток нагорный,
Что в озеро долинное стремится…
И ночь упала. И невесть куда
Во тьме над нами кроншнепы летели,
И трепетали трели их, как наши
Горячие и нежные сердца.
2 июня 1956 Киев

360. АФРОДИТА МИЛОССКАЯ © Перевод Н. Браун

Родной сестрой мадонны ты была;
Земною, не заоблачной красою
Ты светишь нам. Падут перед тобою
Века, народы. Даль, что так светла,
В сердцах потомков снова ожила
И расцветает новою весною.
Ты сквозь века в труде и среди боя
Людей к высотам творчества вела.
Ты видела, как, в скорби изнывая,
На миг о жгучих ранах забывая,
Перед тобою Гейне был в слезах.
Успенского утешить ты сумела:
Он первый о «мужичьих завитках»[52]
Твоих земных волос поведал смело.
1 июля 1956 Киев

361. СТАТУЯ САТУРНА В ЛЕТНЕМ САДУ © Перевод Н. Браун

Быть может, эта статуя смешна,
Уродлива в ряду подобных статуй,—
Но ты подумай: видела она,
Как правды народился здесь глашатай.
Ее он рисовал. И подошел
К нему в крылатке кто-то незнакомый.
Заговорил. И мальчик поборол,
Смущаясь, недоверие к чужому.
Беседа дружеская потекла —
И вот они в кофейне, словно дома,
Как будто в хате своего села,
Как будто уж давно они знакомы.
Вновь развернула смятый лист рука
Сошенка — на рисунок со вниманьем
Он смотрит. Да, хоть доля не легка,
Но истинное видно дарованье.
Для крепостного жизни путь закрыт…
Слезами, кровью ты, земля, умыта!
Душа народа выше туч парит —
Народа воля в кандалы забита!
Но дружбу, и любовь, и теплый кров
В тот светлый год наш юноша встречает.
Уже его приветствует Брюллов,
Его, как сына, Щепкин обнимает.
Он пьет устами жадными, горя,
Из родника, где творчество так бурно, —
И поглотить вовеки Кобзаря
Не сможет пасть жестокого Сатурна![53]
23 июля 1956 Ленинград

362. ЛЕНИНГРАДУ © Перевод М. Комиссарова

К тебе, души моей отрада,
Всё вновь и вновь меня влечет.
В судьбу живую Ленинграда
Река истории течет.
Слепорожденный только может,
Тебя узнав, не полюбить
Твою Неву в гранитном ложе,
Огней береговую нить.
Тебя всегда я помнить буду:
Адмиралтейский острый шпиль,
И корабли, что отовсюду
К тебе плывут за сотни миль,
И говор улиц многооких,
Как неумолчный плеск воды,
И ратных подвигов высоких
Неизгладимые следы,
Людей, сроднившихся с тобою
В огне войны, в пылу работ, —
Всё это будет жить со мною,
И всё меня переживет!
До боли в сердце мне запало
Среди прозрачной мглы ночей
В ультрамариновых каналах
Мерцанье зыбких фонарей.
27 июля 1956 Рига

363. ЧЕРЕМУХА ПОСЛЕ ДОЖДЯ © Перевод Б. Иринин

То было… Было всё и откатилось,
Как колесо, в глухую глубину;
Хоть я того мгновенья не верну,
Оно — одно — с годами не забылось.
Дорога. Утро. Тишь. Меж голых круч —
Сплошной овраг, черемухой залитый.
Гроза минула, — белы, духовиты,
Цветы все в каплях. Льются из-за туч
Лучи в голубоватых теплых блестках.
Здесь напоить из родника коней
Мы стали. Ярче капель и влажней
Блестят глаза у девочки-подростка.
Невидимые в чаще соловьи
Всю жажду страсти в звуках изливают, —
Казалось, рощи песни все свои,
Встречая солнце, сами запевают.
Позванивая ведрами, прошла
По кладкам статная молодка мимо.
Казалось, счастье расцветает зримо
В то утро на околице села.
Черемуха, разросшаяся густо!
Кипит безумством юности она…
О, почему нам воля не дана
Продлить навеки собственные чувства?
Вот так бы в сердце смертном закрепить
Желанья, юность, жар бессмертной силы,
Чтоб в сокровенных чувствах до могилы
С метелицей цветов остались жить
Те соловьи, девчурка и молодка,
Весна, рассвет, и ржанье, и вода,
И всё, что снится лишь во сне коротком
И, точно сон, уходит навсегда!
28 июля 1956 Рига

364. ТРЕТЬЕ ЦВЕТЕНИЕ © Перевод М. Комиссарова

Так время осени садовник наш зовет,
Когда в заморский край сбираются в отлет
Ватаги ласточек и аистов ленивых,
Когда копна к копне стоят на сжатых нивах
И льется звон косы среди густых отав,
Кузнечик на крючке, в притихший пруд упав,
К себе манит плотву и резвых красноперок.
Вот в эту тихую, задумчивую пору
Короны роз горят на солнце нескупом,
Нам сердце радуя живым своим огнем,
И наш несытый взгляд в их чистых красках тонет.
Мы там еще вчера лишь видели бутоны —
На этой ветке семь, там девять, там лишь пять, —
А нынче — посмотри! — цветы цветут опять:
Там красные, а там — пунцовый, белый, алый,
И аромат плывет над ними небывалый.
(В Москве садовника-«розиста» я встречал,
О многих чудесах я от него узнал:
Он вывел новый сорт в работе кропотливой —
Был запах ландыша у розы той счастливой!)
Оглянешься вокруг — и сердце вдруг замрет…
А так как уж оно весны своей не ждет,
Изношено уже… Держи, мой друг, в секрете,
За что мы так с тобой цветенье любим третье!
5 августа 1956 Киев

365. ПИСЬМО ВАСИЛЬКУ © Перевод М. Комиссарова

Бедный цветок, почему среди поля,
А не на клумбе в саду ты растешь?
И почему ты никак не поймешь,
Что хлеборобы клянут поневоле
Цвет твой, которым ты ярко цветешь?
Значит, дика твоя, друг мой, натура —
С нею не справилась наша культура,
Не покорил и садовник тебя,
Что дивоцветы выводит любя
И что людей удивляет повсюду
Цветом гибридов, похожих на чудо!
Ты для ученых людей и крестьян
Только ненужный и вредный бурьян.
Не потому ль на тебя с каждым годом
Люди идут беспощадным походом?..
Но как хорош ты, простой василек!
Ты украшаешь девичий венок,
В книге, засушенный чьей-то рукою,
Как ты нам сердце волнуешь порою
Или, поставленный в светлый хрусталь,
Будишь нам радость в душе и печаль!
Так почему же ты, нежный, прекрасный,
Хлеб засоряешь, цветок мой несчастный?
13 августа 1956 Киев

366. ИВАНУ ФРАНКО © Перевод В. Щепотев

…До мет, що мчать по небосклоні…[54]

И. Я. Франко
Мы, родной наш поэт, увидали,
В битвах, в стройке, сквозь пламя и дым,
Как приблизились звездные дали,
Что пророчил ты сердцем своим.
Силой, мыслью с преградами споря,
Чтоб сквозь горы и долы пройти,
Зажигали призывные зори
Наши братья и сестры в пути.
Стала плотью большая идея,
Стала делом большая любовь,
И бессмертный творец «Моисея»
Вдаль шагает с народами вновь.
Не сомнения и не тревогу,
А великие духом дела
К негасимому солнцу в дорогу
У поэта Отчизна взяла.
В твое светлое слово мы верим,
Повторяем вослед за тобой:
«Это спор наш последний! Со зверем
Человечество вышло на бой…»
22 августа 1956 Киев

367. КОГДА КОПАЮТ КАРТОШКУ… © Перевод Б. Турганов

Когда копают картошку — стелется дым над землею,
Листья летят восковые роем цветных мотыльков,
Пахнет грибами и медом, влажностью пахнет такою,
Что, кроме слова «осень», иных не сыщете слов.
Когда копают картошку — давней знакомою речью
В край незнакомый и новый кличут стада журавлей;
Светлой тогда печалью сердце полно человечье,
Старости первым дыханьем — дыхание ветра слышней.
Когда копают картошку — песню заводят дивчата,
Озими яркие иглы встают в сиянье зари,
Добрых гостей сзывает на взгорке белая хата,
В школу ребята приносят, в платки завернув, буквари.
Когда копают картошку — стынет в ручьях водица,
Ровно, покойно дышит усталая за год земля,
Время девчонкам и парням и ссориться и мириться,
Время свадебным скрипкам запеть, сердца веселя.
7 октября 1956 Краков

368. СОНЕТ («Мой дорогой Андрий, как просто в нашем деле…») © Перевод Д. Бродский

Суровый Дант не презирал сонета…

Александр Пушкин.

Живі, грізні, огромнії сонети…[55]

Иван Франко

…сонети куці — нікчому.[56]

Андрий Малышко
Мой дорогой Андрий, как просто в нашем деле
Единым росчерком смести на свалку лет
Петрарку, Пушкина, Мицкевича, — мол, свет
Забыл мечту, что в ритм стальной они одели!
Но, может быть, я вас не понял? Вы хотели
Сказать читателям: большого смысла нет
Нам возлагать свои надежды на сонет
Во дни, когда мы все стремимся к высшей цели.
И с тем не соглашусь! Нагая простота,
Где на́ вес золота слова в их строгой силе,
Гармония стиха и мысли чистота —
Взаправду классика, — и ей-то не должны ли
Мы благодарны быть? Бессмертна форма та,
Которую века в объятья заключили!
5 ноября 1956 Киев

369. БАБЬЕ ЛЕТО © Перевод П. Вячеславов

Мечтам и годам нет возврата…

А. С. Пушкин
Во мгле осенней догорели,
Как будто свечи, дерева,
И с паутинками взлетели
Ткачи их, видные едва.
Погибнут многие в скитанье,
В дожде потонут ледяном, —
Летящие живые ткани
Застынут мертвым серебром.
Плывут безропотно, не зная,
Куда их и зачем влечет,
На всем безвольно повисая,
Что остановит их полет.
В днепровском холодке осеннем
Ни счета, ни конца нет им —
И вновь сердца мы сожаленьем
О всем несбывшемся томим.
Прозрачность осени начальной!
Напомнив о былой весне,
Такой охватишь ты печалью,
Что радости дороже мне.
Пускай сегодня уж не чаешь
Вернуть мечты минувших дней, —
Ты новые мечты рождаешь
Высокой горечью своей.
Октябрь — ноябрь 1956 Киев

370. АПОЛОГЕТАМ «НОВОГО ИСКУССТВА» © Перевод Я. Смеляков

Достоин ли людского слова
Подонок, что с недавних пор
Хулит Матейку и Серова,
Готов их вымести, как сор?
Достоин ли упоминанья
Он, посягнувший без стыда
На те холсты, что словно знамя
Народной славы и труда?
Достоин ли — не уваженья,
Упоминания хотя б! —
Кто в дни всемирного движенья
Юлит пред долларом, как раб?
Достойны ли любви превратной
И даже места на стене
Все эти гнилостные пятна
На вашем мертвом полотне,
Весь этот хаос диких линий,
Который вы изобрели
И в суетной своей гордыне
«Искусством новым» нарекли?
Еще голубят вас гурманы,
Но вам самим — сомненья нет —
Придется, поздно или рано,
Суду народа дать ответ!
12 декабря 1956 Киев

371. ТРИ ДЕВУШКИ © Перевод Ю. Саенко

Мороз и солнце — день чудесный.

А. С. Пушкин
Три девушки, студентки-агрономы,
Шли зимнею дорожкою лесной.
Как раз утих метели голос злой,
И лес внимал безветрию седому.
Одна сказала: «Ох, прелестно как!
Все веточки — серебряные стрелки!
Вон там, на ели, притаилась белка,
Вот легкий след: здесь пробежал русак!»
«И правда, весело, — другая продолжала,—
Хоть поздновато, а зима пришла!
На лыжи бы! Да держат нас дела,
А я бы класс высокий показала».
А третья шла, как в сон погружена,
Мечты ее куда-то уносили…
«Что видится тебе?» — ее спросили.
«Мороз и солнце!» — молвила она.
13 декабря 1956 Киев

372. «Не забуду вечер, серп двурогий…» © Перевод П. Карабан

Выхожу один я на дорогу…

М. Ю. Лермонтов
Не забуду вечер, серп двурогий,
Тоненький ледок и первый снег, —
Шел я в этот вечер по дороге
Будто в первый раз за весь мой век.
О, как звезды крупные сияли,
Синева хрусталилась везде!
Виделись неведомые дали
В каждой пролетающей звезде.
Так влекло меня бродить далече,
И сжималось сердце всё сильней,
Чуть от дома к дому в этот вечер
Брызнул свет задумчивых огней!
Радовался — а чему? — не знаю,
И грустил — о чем? — в тот самый час.
Различал по свисту уток стаю,
Ни для чьих не видимую глаз.
Голоса девичьи доносились,
Хрупки, как ледок тот молодой.
Звезды в небе к полночи склонились,
Ну и я поворотил домой.
Встретила меня ты на пороге,
Чтоб слегка, известно, укорить…
Давнее — «Я занемог в дороге» —
Мне пришлось, понятно, повторить.
Весело дрова трещали в печке,
Пахло житным хлебом и теплом,
И свивались локоны в колечки
Над твоим разгладившимся лбом.
6 февраля 1957 Москва

373. СЕРСО © Перевод П. Карабан

Немолоды, но так полны
Мы были счастьем прежним,
Как птицы снежной белизны
При половодье вешнем,
В плену родительских забот,
Серсо несли мы детям, —
Наш возраст был уже не тот,
Чтоб забавляться этим.
Мы в тишине хрустальной шли
По скверу пред закатом.
Каштаны белые цвели
С оттенком розоватым.
И потянуло нас с тобой
В детей вдруг превратиться:
Подброшен ловкою рукой,
Взмыл обруч в синь, как птица.
Ловя его, в пылу игры
Забыл я всё на свете…
Теперь и вовсе мы стары,
А всё еще как дети.
8 февраля 1957 Москва

374–386. ИЗ ЦИКЛА «КНИГА О ФРАНЦИИ»

1. ФРАНЦУЗСКОМУ НАРОДУ © Перевод Л. Вышеславский

Из берегов ты часто выступал,
Как речка в дни весенней непогоды,
И жизнь до основанья потрясал,
И людям нес клокочущие воды.
И к знаменосцу вольности не раз
В борьбе стремилась всей душой Европа,
Твой ясный ум — блистательный алмаз —
Сверкал на гребне общего потопа.
Мы узнавали о тебе из книг,
Любой из нас себе мог выбрать брата
Среди сынов прославленных твоих,
Великих — от Гавроша до Марата.
Былое отступило навсегда!
Когда, казалось, не было спасенья,
Когда Петэн предал тебя, — тогда
Ты породил дитя: Сопротивленье.
Оно живет, и жить ему вовек
В Париже, и в Марселе, и в Лионе.
Твоя же совесть ходит не в короне,
И хартию ты держишь на ладони
С девизом: Труд, Свобода, Человек!
Май или июнь 1957 Киев

2. СЕРДЦЕ ШОПЕНА © Перевод П. Карабан

Стоит в Варшаве церковь. Там стена
Скрывает человечества святыню —
Шопена сердце. Тишина полна
Биеньем сердца этого доныне.
Навеки нам остались, не на миг,
Узорные сплетенья нотных знаков…
Когда касался клавиш Фредерик,
То сам Мицкевич — сам Мицкевич плакал.
И если долг последний воздаем
Мы самым близким, милым, — неизменно
Нас осеняет траурным крылом,
Летя сквозь медь оркестра, марш Шопена.
В Париже, на Майорке голубой
Он жил одной великою мечтою,
И ветер Польши — пленной, но живой —
Взмывал над каждою его строкою.
Мазурки, полонезы… В них звучит
Народа голос, властный над творцами…
И из стены церковной говорит
Шопена сердце с нашими сердцами…
28 мая 1957 Париж

3. СОЛОВЬЯМ УКРАИНЫ © Перевод Н. Ушаков

В разлуке с соловьями Украины
Смешно, да сердце старое болит:
С ним говорит, его зовет, манит,
Как будто юность, край мой соловьиный.
Версаль и Лувр не могут не пленять!
Как хороша французская столица!
Оно, конечно, гостю не годится
О Лохвице в Париже вспоминать,
Забудь о Миргороде и о Сквире,
Лесной свой Голосеев позабудь,—
В лесу Булонском сладко дышит грудь,
Как рай и омут он известен в мире!
Здесь множество приветливых людей,
Сады здесь удивительно густые,
Но вербы не могу забыть родные —
Их голоса в чужой стране слышней.
Мой край родимый, край мой соловьиный,
Как взгляд ребенка, ты меня томишь,
Как ни одно вино, меня пьянишь!
По соловьям тоскую Украины!
29 мая 1957 Париж

4. СНОВА О СОЛОВЬЯХ © Перевод Н. Ушаков

Лаванду возле Арля видел я,
Я высохшие видел там маслины, —
Мороз и эти посетил края.
И вдруг раздался голос соловьиный,
И сердце встрепенулось! И кругом
Всё засияло — близко и знакомо!
Садовника передо мною дом,
И чернобривцы-бархатцы у дома.
Наш Коцюбинский, как свою, на «ты»
На Капри мальву звал, где тропки узки…
Но понял я: французские черты
Приобрели родные нам цветы,
И соловьи поют здесь по-французски!
3 июня 1957 Монпелье

5. ФЛАМИНГО © Перевод Л. Вышеславский

Впервые видел их на воле я. Над садом
С Камарги к берегу летела стая их, —
За дальний горизонт их проводил я взглядом,
Как ласковых друзей, как братьев дорогих.
Глаза мои с трудом за далью различали,
Что птичьих шей изгиб — немой вопроса знак…
Но прозаичным был базар крикливых чаек,
Всё сборище морских разбойников-гуляк.
Ватаги хищных птиц анчоусов ловили,
И чайки чиркали крылами по волнам…
А те, как быть должно,
                              в край сказочный спешили,
Сокровище свое найти надеясь там.
Летите же туда, за море голубое,
Пусть к цели вас ведет воздушная стезя!
Проникло что-то в грудь навеки дорогое,
Когда увидел вас… Спасибо вам, друзья!
4 июня 1957 Монпелье

6. НОТР-ДАМ © Перевод Л. Вышеславский

И мастера ж писатели, ей-богу!
Без них мне попотеть пришлось бы много,
Чтоб Лувр найти и отыскать Нотр-Дам,
Парижа чрево вновь приблизить к нам…
Париж раскрыли верно, без обмана
Тома Гюго, Бальзака, Мопассана,
За это им смиренно бью челом,—
Ведь с давних дней мне город их знаком.
Да… Не в тумане мысленного взора
Я видел стены древнего собора,
На башни глядя, окна и портал,
Средневековья ночь я наблюдал.
О чем молчат в тенях иссиня-сизых
Химеры эти на крутых карнизах,
Зачем, потупив свой угрюмый взгляд,
Они на площадь Гревскую глядят?
Собор! Сквозь волны грохота и пыли
Перед тобой снуют автомобили,
А ты стоишь, — но революций гром
Лежит, как отблеск, на челе твоем…
14 июня 1957 Киев

7. АРЛЕЗИАНКИ © Перевод П. Жур

Венки, лампадки, пахнет тленьем…
И только этот милый взор
Глядит с веселым изумленьем
На этот погребальный вздор.
И. А. Бунин
Арлезианки — в фарандоле[57]
За монастырскою стеной,
Где саркофаги поневоле
Забытой стынут стариной.
Молчат под солнцем, под ветра́ми,
Как не подумать тут, что им
В пыли, оставленной веками,
Доныне снится пышный Рим!
Вдруг танца дивное плетенье
Под тамбурин, в извивах лент…
Девичий стан — и погребенье,
Краса — и склеп, цветок — и тлен!
Плывут в чудесном колыханье,
Сзывают к пляске всех людей —
Невинно-белые созданья
С огнями черными очей.
Но вот свирели, тамбурины
Меняют свой глухой мотив:
С серпом девчонка в пляс старинный
Идет, венчая праздник нив.
Забытым пусть забвенье снится,
Пусть мертвецы лежат в гробах, —
Победной жизни колесница
Плывет, как солнце в небесах…
23 июня 1957 Киев

8. АВИНЬОНСКИЕ КОЛОКОЛА © Перевод Л. Вышеславский

Сплошным трезвоном богомольным
Ты, Авиньон, меня встречал…
Недаром градом колокольным
Еще Рабле тебя назвал.
Твой перезвон прославить бога
Зовет обманутых людей:
Колоколов старинных много
В особый ты собрал музей.
И живы в медном этом пенье
Преданья давние земли…
В былые годы в заточенье
Здесь пап держали короли.
Готов я слушать перезвоны,
Хоть божьей веры в сердце нет;
Я здесь, на побережье Роны,
Как старый юноша влюбленный,
Шлю Авиньону свой привет.
29 июля 1957 Москва

9. РОНЕ © Перевод П. Жур

Рона, зеленая Рона
Под Авиньоном седым!
Церковные перезвоны
Над побережьем твоим.
Утром, в тумане тая,
Звон проплывает, как сон,
Словно мечта изжитая
Давно минувших времен.
Рона, лазурная Рона,
Я как бы вновь расту,
Видя пары влюбленных
Там, на твоем мосту…
Что создали люди, в груду
Руин обратила ты
С бурной завистью к чуду
Невиданной красоты[58].
Рона, сребристая Рона,
Глядя на поплавки,
Сидят у твоих затонов
Мечтатели рыбаки.
Пусть люди вернутся эти
С уловом чудесным в дома,
Пускай проживут на свете
Счастливо, как ты сама!
26 июня 1957 Киев

10. АДРИАТИКА Воспоминание © Перевод П. Жур

Давно знаком я с морем темным,
Что льнет к подножью крымских скал;
Хотя оно зовется Черным,
Но Синим я б его назвал.
Был день сырой — он будто таял
На мглистом диком берегу,
Утиная летела стая
На грозный Каспий под Баку.
И, словно в зеркале, в просторе,
По глади ясно-золотой,
В Азовском отражаясь море,
Шли тучки легкою грядой.
Я видел вал тот сивогривый,
Что моет Латвии предел,
Я в воду Финского залива,
Как в сталь бурливую, глядел.
Бродил над Средиземным морем
Я в дальнем солнечном краю…
Они моим владели взором
И душу тешили мою.
Но вечный луч воспоминанья
Мне жизнь под вечер озарил:
Блеск Адриатики, сверканье
В лазури ласковой ветрил.
Чтоб шла простором дружбы трасса,
Неси сквозь голубой туман
Ты к берегам Торквато Тассо
Челны твоих гостей-славян!
Чаруй сердца, в глаза свети нам!
Когда мы их раскроем вновь,
Пускай горят соцветьем дивным
Народов дружба и любовь!
23 июня 1957 Киев

11. ГОРОД РЕВОЛЮЦИЙ © Перевод Л. Вышеславский

И подвиг, и грусть, и утрата,
И Сена, как вечность, нова.
Здесь будто поныне Марата
Звучат громовые слова.
И толпы свой шум раскатили,
Как шум Средиземной воды,
Чтоб не было в мире Бастилий,
Чтоб сгинули рабства следы.
Колышутся синие блузы,
И пуль учащается град,
Бессмертная жизнь к Делеклюзу
Приходит в огне баррикад.
Парижские дни огневые
Сверкают, как в горне металл:
Здесь Энгельса руку впервые
Карл Маркс гениальный пожал.
Париж! Ты вдохнул в поколенья
Огонь титанических сил,
Знаменами Сопротивленья
Кварталы свои осенил!
7 июля 1957 Киев

12. МОНМАРТР © Перевод Л. Вышеславский

В харчевне, нарочито старомодной,
Где ветхое оружье и рисунки
На темных стенах нас перенести
В прошедшее стараются упорно,
Где в желтых кружках подают вино
И на тарелках — рыбу и креветок,
Сидели мы в компании французов,
Что после первой чарки стали петь,
Ну точно так, как наши украинцы[59].
На край стола мне кто-то показал
И произнес значительно и важно:
«На этом самом месте в дни Коммуны
Речь произнес известный Клемансо».
«Тигр Клемансо!» Тогда он был не тигром,
Лисицей хитрой: примирить хотел
Монмартр с Версалем — жар огня и льдину,
Честь и бесчестье, жертв и палачей…
Но бог с ним, с этим тигром Клемансо!
Ведь это здесь, на взгорье невысоком,
Поставили орудья коммунары,
Которые за правду трудовую
И за отчизну вышли в смертный бой…
Да, в самом деле стерегла их смерть!
Сквозь горький дым и ресторанный шум
Я вижу их — и ни козел над входом[60],
Ни выставка рисунков, где пред нами
В причудливом соседстве балерина
С мадонною, — ничто не затемнит
Их о́бразов в сиянии терновом.
22 июля 1957 Киев

13. ПАРИЖУ ИЗ КИЕВА © Перевод Н. Ушаков

Снова Киев за туманом
Синим — будто отчий дым…
Я прошу Париж: платанам
Передай поклон своим.
Санкюлоты их сажали
В год неповторимый тот,
Что записан на скрижали:
Девяносто третий год.
Головы́ король лишился[61],
А платан живет в веках,
И садовник утвердился
В человеческих сердцах.
Всё прекрасное не тлеет,
Та великая пора
Нашей памятью владеет,
Как электроток с Днепра.
Те старинные платаны
Навсегда в душе у нас,
Как березы Левитана,
Как твои дубы, Тарас.
19 июля 1957 Киев

387. САДЫ БОЛГАРИИ © Перевод Б. Турганов

Сады Болгарии — не только цвет,
Не только плод, а след бессмертных лет,
След, тяжкою проложенный борьбою,
В какой растут отважные герои.
Сады Болгарии — не только труд,
А вольный люд, что вырвался из пут,
То славный Плевен, Шипки высь святая,
Славянской дружбы память золотая.
Сады Болгарии — то гневный зов
Болгарских и советских удальцов,
То светлый день расплаты и отмщенья,
Сентябрьский светлый День Освобожденья.
Так пусть цветут Болгарии сады,
И пусть волнами солнечной воды
Жизнь наших братьев катится отныне
В горах Родопов, в Розовой Долине!
1957

388. ГРУЗИЯ © Перевод Л. Озеров

О долах голубо-тенистых,
О горных ледниках вдали,
О косах девичьих смолистых,
О винах — радости земли,
О храмах, что под облаками
Несут из древности привет,
Где камень, дышащий веками,
Глядит на юность наших лет,
О Руставели, о тягучем
Зазывном отзвуке зурны,
О винограднике на круче,
Как роспись замковой стены,
Товарищи мои писали —
Товарищ Лермонтов средь них —
И путь-дорогу протоптали
Для всех наследников своих.
Затем и не спешу заране
Сказать о чем-то новом я,
Но сердцем рад, что Чиковани
И Леонидзе мне друзья,
Что не в потемках тесной сакли —
В Крыму, немало лет назад,
В ту пору молодой Ираклий[62]
Стихи читал мне наугад,
Что в дни, когда траву косили
В родной днепровской стороне,
Мой друг Сандро Шаншиашвили
Пожал по-братски руку мне,
Что, не пугаясь разворота
И трепета орлиных крыл,
Грузинской старины красоты
Мне Гамсахурдия открыл,
Что поздней ночью в ресторане,
Где о любви смычок мечтал,
Я с патриархом Дадиани
О Заньковецкой вспоминал.
29 марта 1958 Москва

389. ПАРТИИ © Перевод Ю. Саенко

Родная Партия великого народа,
Ты — знамя всех свобод в его стальных руках!
Ты — яркая звезда в боях его, в трудах,
Ты — солнце, что несет нам ясную погоду.
Тот светоч, что зажжен нам ленинской рукой
В глухой, недвижной тьме империи Российской,
Нам освещает путь в походе к цели близкой,
Трудящихся людей сплотил в единый строй.
Когда захватчики грозою налетали,
Огонь и смерть неся, и гибель для страны, —
Твои лишь, Партия, бесстрашные сыны
Одушевляли нас, на подвиг подымали.
В дни мира строим мы каналы и мосты,
Растим хлеба в полях и создаем заводы,
И планы и размах твой шире год от года,
На новые дела нас вдохновляешь ты.
Ты — в каждом колосе на общих наших нивах,
Ты — в шахтах, что несут нам солнце на-гора,
Ты — в шелесте садов и в гомоне Днепра,
Ты — нежность радуги в глазах детей счастливых.
Ты — верный наш маяк! С пути нас не свернуть!
Ты — наш великий вождь на суше и на море,
Ты — вдохновенье книг, полей, лабораторий…
Веди нас, Партия! Твой путь —
                                                   победный путь!
8 июня 1958

390–391. НА БРАТСКОЙ ЗЕМЛЕ

1. БЕЛОРУССКИМ ДРУЗЬЯМ © Перевод М. Исаковский

Для вас — над плёсом, на откосе,
Любуясь блесками струи
И в воду удочки забросив,
Задумал я стихи свои.
Как хорошо, что плещет Нарочь,
Что Днепр звенит среди полей,
Что слово милое «товарищ»
Нам с каждым разом всё милей!
И солнца свет, и дождь, и грозы,
Народ приветливый вокруг,
И над ручьем густые лозы,
И в синей дымке дальний луг,
И перезвон высоких сосен,
И радость голубого дня,
И небо — словно сняли с кросен
Шелка тончайшего тканья,
Рыбачья снасть на побережье,
И стаи звонкие скворцов,
И в сердце память Беловежи,
Как вековой напев лесов…
Так славься ж в слове украинском,
Край гнездованья журавлей,
Краса его столицы — Минска —
И дружба честная людей!
22 июня 1958
Берег озера Нарочь (Молодечненская область)

2. ЯКУБ КОЛАС © Перевод Д. Бродский

С ним мало встреч могу я привести,
Но отношу их к памятнейшим датам.
Он другом был и верным и завзятым
Тычины, Чиковани, Лахути.
И добродушен, и суров почти
Скупым в словах, а в помыслах богатым
Он был. Меня назвал он как-то братом,
И это слово — как звезда в пути.
В последний раз к нему пришел я на́ дом,
Чтоб старика обнять. «В село, что рядом,
Он выбрался сегодня по грибы»,—
Его невестка весело сказала…
А дома злая весть меня догнала:
Почил поэт народа и борьбы[63].
8 июля 1958 Киев

392–402. РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО

В конце июля — начале августа 1958 года автору довелось принять участие в 47-й сессии Межпарламентского союза в Рио-де-Жанейро. Как итог пребывания в столице Бразилии и появился этот цикл стихов.

1. «Крик незнакомых желтых птиц…» © Перевод Я. Хелемский

Крик незнакомых желтых птиц,
Дыханье океана,—
Далёко от родных границ
Всё призрачно и странно:
Немыслимые краски дня,
В извивах тротуары,
И грифы[64] вместо воронья —
На свалках санитары,
Ночные молнии реклам,
Скольженье лимузинов,
Улыбки темнокожих дам,
И дым, и дух бензина,
Зимы тропической тепло,
И пальмы, и лианы,
Гранит, песок, бетон, стекло,
Христос[65] и тень сутаны,
Лохмотья страшной нищеты,
Пропахшей терпким потом,
И красноречье немоты
В кафе за табльдотом…
Но молодежь везде одна,
Я это знаю твердо:
Значки «За мир» на грудь она
Прикалывает гордо!
23 июля 1958

2. «Землисто-темный, одинокий…» © Перевод Я. Хелемский

Землисто-темный, одинокий,
В лохмотьях, в пестроте заплат,
Нам, прилетевшим издалека,
Ты улыбаешься, мулат.
Приплелся в Рио-де-Жанейро
Изголодавшийся батрак,
Чтоб выстрадать свое крузейро[66]
И подкрепиться кое-как.
Усталый человек с лопатой,
О чем ты думаешь, мулат?
…Я знаю, из-под шляпы мятой
Здесь на меня глядит мой брат.
23 июля 1958

3. «Я сам себе приснился в чаще…» © Перевод В. Звягинцева

I дебрь-пустиня неполита[67].

Т. Г. Шевченко
Я сам себе приснился в чаще,
Где звук безмолвия немей,
В глуши, таинственно звучащей,
Я шел под лязг гремучих змей.
Как ни теснила сердце мука,
Я шел, не отступая вспять,
Чтоб сок молочный каучука
У дерева немого взять.
Кофейные сбирал я зерна,
Леса сжигал, губил людей,
Перехитрить судьбу упорно
Хотел я твердостью своей,
Изнемогал от ран в кочевьях,
Глотал воды болотной муть,
Зарубки делал на деревьях,
Бесстрашный отмечая путь,
Спал в шалашах и спозаранок
Меж буйных трав я там вставал,
Где острогрудых негритянок
Плантатор белый растлевал.
23 июля 1958

4. «В густой и ровной темноте чужбинной…» © Перевод В. Звягинцева

В густой и ровной темноте чужбинной
Проснулся я — что это? Вот опять…
Мой край? Мое село? Крик петушиный!
Нет, жизнь еще умеет удивлять!
Я вспомнил юность: в полумраке сонном
На огородах по́ пояс роса,
Я на охоту вместе с Родионом
Иду и слышу те же голоса…
Здесь всё иное: город, рынок, дети
И птицы «не из нашего села»[68],
А петуха — часы живые эти —
Какая сила в Рио занесла?
Про то ученым думалось немало:
Откуда куры здесь и сколько их…
Но так тепло-тепло на сердце стало
От этих звуков здесь, в краях чужих!
24 июля 1958

5. «У нас на огородах всё укропом…» © Перевод Я. Хелемский

У нас на огородах всё укропом
Сейчас пропахло; конопляный дух
Туманит даже голову. Вокруг
Сады зеленым разлились потопом.
Лимонка вызревает и налив,
И радугой роса горит в отаве,
И голоса девичьи, землю славя,
Летят, как чайки, над волна́ми нив.
Там неумолчно тракторы стрекочут,
Как мощные кузнечики; на ток
Течет пшеницы праздничный поток;
Закат алеет, ясный день пророча.
А в Рио всё — экзотика для нас.
Мы в Ботаническом саду, где пальмы
Стоят, качаясь в ритме музыкальном,
В извечных чащах[69], радующих глаз.
Гнездятся сапрофиты, эпифиты[70],
Как некие химеры, средь ветвей;
Здесь пиршество хмельное орхидей,
Азалии пышны и глянцевиты.
В саду полно тропических чудес,
А ге́вея[71] не блещет красотою,
Но струйкой брызнет молоко густое,
Лишь стоит сделать на коре надрез.
Потоки каучукового сока
Влекли людей. Веками шла война.
Ее вели народы, племена,
Сжигаемые жаждою жестокой.
Тут гевея была в большой цене,
Добыча золотым считалась кладом,—
И, топоры свои роняя рядом.
Легло людей немало в той войне.
Сок дерева… Людская кровь… Пути
Голодных, что искали Эльдорадо…
Понятно всё. Но для меня отрада —
К родным березам поскорей уйти!
25 июля 1958

6. «О демократии своей немало…» © Перевод В. Звягинцева

О демократии своей немало
Болтают на трибуне мировой:
Мол, если человечество отстало,
Прийти к нему на помощь — долг святой,
Вложив умно частицу капитала, —
Есть риск и выгода в заботе той.
В речах и бог, и «призрак коммунизма»,—
Во всем тончайший аромат цинизма.
По виду люди, в черных пиджаках
Иль смокингах — сошли с полос газеты,
Обыкновенные у них в зубах
Дымят вовсю сигары, сигареты…
Но что война! Страшнее кризис, крах,
Кошмар — паденье ценности монеты!
А впрочем, тут сомненья не нужны —
Все, все они за мир, против войны.
Все жаждут миру послужить,
        Все так добры, гуманны —
Ну впору к ране приложить
        (Будь панцирь сверху раны!).
Свобода слова здесь кругом,
        Как розы вкруг веранды!
(Коммунистической притом
        Боятся пропаганды.)
И малой нации любой
        Пускай цветут соцветья!
(Но как без нефти даровой
        «Великим» жить на свете?!)
Всех прав, статутов знатоки,
        Эстеты этикета…
Ах, смокинги и пиджаки,
        Темна от вас планета!
28 июля 1958

7. «Кому повем печаль мою…» © Перевод Я. Хелемский

Кому повем печаль мою
В чужом, неведомом краю,
В чужом аду, в чужом раю,
В шальной и жаркой суете,
В заокеанской тесноте,
На незнакомой широте?
Кому повем мою печаль
Средь небоскребов, хижин, пальм,
Где, Как ирония сама,
Речей напыщенных тома,
Слова бесстыжие газет:
«Дискриминации здесь нет!»[72]
Печаль мою повем кому?
Кому? Прикованным к ярму,
Кого и в полдень и в ночи́
Терзают голода бичи,
Кто через топи стелет гать,
Чтоб там от оспы помирать,
Чтоб в малярийном том чаду
Увидеть счастье лишь в бреду,
Кому кофейный аромат
Напоминает знойный ад,
Кто тянет невод, месит ил —
И наземь падает без сил…
Лишь им повем в чужом краю
Мой жгучий гнев, печаль мою!
28 июля 1958

8. «Как груша дикая средь жита…» © Перевод Я. Хелемский

Как груша дикая средь жита
Близ украинского села,
Тут пальма — от лучей защита —
Над полем крону подняла.
Шумят деревья вдоль канала,
Как наши вербы над прудом.
Рука иная их сажала
В иной земле, в краю ином!
Вот рыболовы над рекою —
Затеешь с ними разговор,
И щукой удивят такою,
Какой не знал до этих пор!
Но речь не та, не те пейзажи,
Не та вода и рыба в ней…
Но к рыбной ловле страсть всё та же,
Улыбка та же у людей!
28 июля 1958

9. «Смуглянка мать с детишками двумя…» © Перевод Я. Хелемский

Смуглянка мать с детишками двумя:
Младенец черный и младенец белый.
Живет, за жизнь цепляется семья.
Существованье — хитрое ли дело?
У женщины в глазах ночная мгла —
Печальны очи бархатные эти!..
Мария одного лишь родила,
И то как тяжко ей жилось на свете![73]
28 июля 1958

10. «Вчера я видел в небе Южный Крест…» © Перевод В. Звягинцева

Вчера я видел в небе Южный Крест —
У нас не видно этого созвездья —
И, странно, ничего не ощутил.
Пошли астрономические споры
С участием моим весьма пассивным
(Хоть про Галактику пробормотал
Я что-то глухо) — только сердце сжалось
При мысли об огромном расстоянье,
Что мы так запросто перемахнули…
Припомнилось, что мой отец, когда
К Юркевичу в Кривое в гости ездил
Всего-то лишь за двадцать километров,
Иль верст, — обычно делал передышку
В деревне Белки, в хате корчмаря.
Передохнуть ведь надобно коням,
А путникам по доброй чарке выпить
И щукой закусить. Как мастерски
Готовила хозяюшка там щуку!
А вдруг молоденькая стюардесса,
Что в самолете угощала нас
Любезно сандвичами и портвейном
(Входило это в плату за билет,
Как всякое обслуживанье в целом,
Как даже и улыбка стюардессы),
А вдруг девчурка — правнучка, ну, скажем,
Того седого Юдки-корчмаря?
Не так оно, ей-богу, невозможно![74]
Над океаном передышки нет,
И океана самого не видно
С огромной высоты, лишь горы туч,
То снеговых, то голубых, то серых,
И вообще — лети себе, лети,
Пока не вспыхнут огненные буквы:
«Курить запрещено» и «Привяжись», —
Предупреждая нас о приземленье.
Отец мой даже слов таких не знал,
Как «стюардесса», а дорога наша
Ему вовек во сне бы не приснилась,
Хоть Жюля Верна, знаю, он читал.
Но не об этом речь моя идет.
На тот далекий Южный Крест смотрел я,
На воду, на поток ночных авто,
Летящий бурею вдоль побережья,
И думал я: хотя далёко, правда,
Мой край родной, родные сердцу люди,
И дети, и привычная работа,
И сад, который я с женой сажал,
А всё же это на одной планете!
Иметь бы только голос — долетел бы
Он до Романовки, Кривого, Белок…
Да! Все живем мы на одной земле!
31 июля 1958

11. «Благословен придумавший маяк…» © Перевод В. Звягинцева

Благословен придумавший маяк —
Луч, вспыхивающий для тех, кто в море,
Мерцание надежды, веры знак,
Бессмертный вызов бурям на просторе!
От ласкового света маяка
В час шторма, в угрожающем тумане,
Упрямо крепнет кормчего рука,
Становится короче расстоянье.
Огонь пророчит, что невдалеке
Единство всех людей, хоть ночью скрыто,
И подвиг сторожа на маяке
Достоин песни, кисти и гранита.
Герои не смогли бы никогда
Даль сократить, моря смирить сурово,
Когда б не эта светлая звезда —
Подобие рассвета мирового!
3 августа 1958

403. РОДНАЯ РЕЧЬ © Перевод Б. Иринин

Как отзвук прожитых веков,
Как бурь дыханье — речь родная,
Вишневых нежность лепестков,
Труба походов заревая,
Песнь воли, стон в тисках оков,
Основа мышленья живая.
Орава царских палачей,
Холопов, ищущих удачи,
Пыталась с помощью бичей
Надеть ярмо на дух горячий
И ослепить ее, чтоб ей
Стоять на торжище незрячей.
Хотели вырвать твой язык!
Тебя калеча и пытая,
Топтали под злорадный крик
И, в тюрьмы, точно хлам, кидая,
Твой изувечить светлый лик
Враги пытались, мать родная.
Ты вся изрублена была,
Как Федор, тот казак безродный[75],
И еле крылья волокла
Под грохот маршей, но народный
Свой дух — и гордый и свободный,—
Как семя правды, берегла.
И злак — ценнее всех сокровищ
На ниве жизни созревал,
И Пушкина наш Максимович
Родными песнями ссужал,
И где шутил Иван Петрович —
Тарас Григорьич обличал.
И рядом с барской жизнью вздорной
Мужицкий гнев волна несла,
И Добролюбов непокорный
Боролся словом против зла.
Не в зале сумрачной игорной
Душа крылатая жила,
А там, где людям пот священный
В работе орошал чело,
Где ветви мысли дерзновенной
Цвели шальным ветрам назло, —
Язык огня рвался из плена,
И песен пламя там росло.
И вот, в том месяце великом,
Который землю обновил
И, мир потрясши львиным рыком,
Путь к счастью людям осветил, —
Свободу всем земным язы́кам
Бессмертный Ленин возвестил.
И мы живем не по старинке,
Теперь мы все — одна река,
И слово Леси Украинки,
И слово вещего Франка
Нам предрекли не поединки,
А дружбу наций на века.
Мужай и ширься, речь родная,
В семье всех братских языков,
Звучи, свободная, живая,
Народной музыкою слов,
Как мир, как счастье, расцветая
Над прахом сброшенных оков!
1 декабря 1958

404. ПОЛЬШЕ © Перевод Л. Озеров

Песнь живет, забвенье поборовши.
Вспоминаю пение «Мазовше» —
Чистый голос польского села,
Где заря в полнеба свет зажгла,
Где весной сияют, как на плёсе,
Образы Тадеуша и Зоси,
Где мазурки страстной гордый звук
Сердце напрягает, точно лук.
Тучки плыли медленно, как павы,
Над камнями древними Варшавы,
Что, преодолев и прах и тлен,
Славится величьем новых стен,
Где высокой чести удостоен
С польским воином советский воин,
Где уверенно на новый труд
Новые строители идут.
Там, всегда горящего как рана,
Тувима узнал я Юлиана,
Там стихи, в волнении привстав,
Мне читал Броневский Владислав,
Там бродил я, погруженный в думы,
Вслушиваясь в уличные шумы,
Там, как гимн старинный, полный сил,
Я «Kochajmy się» провозгласил[76].
В Кракове, властительном доселе,
Я смотрел Выспянского «Wesele»,
И Вернигоры[77] певучий рог
Я навеки в памяти сберег,
А при входе в копи соляные
Слышал я любви слова родные,
Здесь портретом Ленина всех нас
Взволновал рабочий и потряс.
Светел день. У нас пути едины.
Слушай этот голос с Украины,
Друг наш Польша! Будешь в счастье жить:
Строить, сеять, новое творить,
Будет дом твой, чистый и богатый,
В изобилье песен, книг и статуй…
Пусть твой новый день тебе несет
Радость бытия, любовь, почет!
1958

405. ОГНИ © Перевод Е. Кривенко

Андрию Малышко

Как хорошо, когда горит огонь,
Маня теплом и ласкою привета,—
Там друга ждет горячая ладонь,
Там потечет спокойная беседа!
Он греет сердце радостным теплом
И мысли будит красотой извечной.
За стих, за огонек в окне моем
Я Вас, Андрий, благодарю сердечно.
Вы вспомнили о тех, кого уж нет,
Кто, к горести большой, давно не с нами,
И песня Ваша, словно маков цвет,
Их увенчала добрыми словами.
Пускай живет всегда в сердцах людских
Амвросий Бучма, наш орел в полете,
Что был живее всех среди живых —
На сцене, в дружбе, в поле на охоте!
Пусть в памяти останутся людской
Певучий Шпорта с добрыми глазами,
Яновский — будто буря молодой
И Копыленко, чья душа — как пламя.
Не избежать тяжелых нам утрат,
Порою сердце горестно стеснится, —
Но мы живем семьей, как с братом брат,
Водой нас не разлить, как говорится!
Когда вечерний наплывет туман,
Как хорошо у берега речного
С Нагнибедой налаживать таган
Для юшки жирной, своего улова;
Когда костер уже начнет пылать
И звезды засияют с небосклона,
Платона Майбороду вдруг обнять,
Обнять сердечно Воронька Платона!
Как молодо шумит, вовсю искрясь,
Под берестом иль дубом вековечным,
Сияньем ярким озаряя нас,
Огонь рыбачий и огонь сердечный!
И не одно нам светится окно!
И в этом радость и моя и Ваша…
Вот, скажем, свет, что засветил давно
Нам в Ленинграде друг — Прокофьев Саша!
Не раз мы слушали при свете том
Те ладожские песни-переборы,
Что серебристым чистым говорком
Плясать заставили б леса и горы.
Нас голос дружбы звал издалека
К родному Бровке с песней соколиной,
И огонек в окошке Маршака,
И Тихонова свет гостеприимный.
Зовут огни нас сквозь дороги пыль,
О, сколько их в чудесном нашем мире —
И там, где наш спокойный Янка Брыль,
И там, где пылкий наш Зарьян Наири.
В простые голубые вечера,
Когда сады в торжественном тумане,
Сияет нам мингрельская заря,
Воспетая стихами Чиковани.
Но всё ж не только света, что в окне
У этого или того поэта!
Огни сияют в каждой стороне,
Такая нам досталася планета!
Близ Винницы бродили как-то мы —
Вы помните? — далекими путями.
С какими там встречались мы людьми,
Со свекловодами и лесниками!
Вы помните глухое озерцо
В Сосёнках, где чудесная долина?
Там ко́ропа при нас поймал хлопчина,—
Его навек запомнил я лицо!
Шагал он, улыбаясь всю дорогу,
А мать его встречала у окна.
От гордости вся вспыхнула она:
«Яке мале́! Погляньте лиш на нього!»[78]
Ему, я помню, подарили Вы
«Сатурн»[79] зеленый с «верными» крючками.
А коропа поймал он рядом с нами
При помощи такой, как он, «братвы»…
Он в памяти сберег, должно быть, свято
Тот чудный день, хотя прошли года!
Пусть счастлив будет он везде, всегда
(Простите мне, что рифма небогата!).
Меня рассказ Ваш часто волновал
И согревал теплом сердечным душу, —
Как вы запели с неграми «Катюшу»,
Что друг наш Исаковский написал.
Я Вам вот эти строки посвящаю,
В честь славной дружбы вылились они!
Жму руку Вам, сердечно обнимаю…
Как славно, что на свете есть огни!
9 мая 1959 года — в тот день, когда я слушал в лесу кукушку, и — впервые этой весной — горлицу и соловья.

406. ЖУРАВЛИНАЯ СТАЯ (Из дневника рыболова) © Перевод Б. Турганов

Мы у воды поставили шатер
Округлый, островерхий, желтобокий, —
Такие половецкая орда
В степи бескрайной ставила когда-то
И наши предки — с чубами, с усами
Лихие запорожцы-молодцы,
Воспетые Шевченком (он писал,
Что море синее славян любило,
Вершить походы помогало им
На Крым и на Царьград — таких походов
Не много сможешь в прошлом отыскать…),
Раскинули бивак мы у Днепра
Не по-казацки ежели, то всё же
Хоть по-рыбачьи. Правда, беззаконно
Расположились рядом таганец
И примус. И корабль у нас — не чайка
И не байдак, а нечто поновее —
Моторка… в архаическом, однако,
Расстройстве, до какого довели
Ее парняги наши, мотористы,
Философы, почти что Куприяны.
Ведь не уступит русскому «авось»
Присловье «над соломою цехмистра»,
Внушительное: «Якось то буде́!»
«Авось» был Пушкиным еще осмеян[80],
И Куприяны тоже с давних пор
Живут лишь в песне (положил ее
На ноты Лысенко). А в песне той
Поется, как однажды собрались
Компанией веселой мастера —
Давно то было! Мастера тогда
В цеха объединялись — мы теперь
Назвали б их, пожалуй, профсоюзом.
(Сравнение условное, конечно,
Прошу историков меня простить!)
Там были — песня молвит — кузнецы,
Сапожники, портные, музыканты
И виновары, да и пивовары.
Компания (так песня говорит)
Была хоть небольшая, да честна́я.
Командовал пирушкой мастеров
Премудрый Куприян — его прозвали
«Цехмистер над соломой». Пировали,
Хмельное попивали, веселились,
И вдруг кричат: «Беда! Жена идет!» —
Тут драматизм событий нарастает:
Один зовет спасаться, тот — признаться,
Тот шепчет: «Братцы, тихо, не шумите!»,
А тот: «Ой, братцы, худо будет, худо!»
И лишь философ Куприян изрек
Спокойное, торжественное слово,
Всех успокоив: «Якось то буде́!»
Сей афоризм цехмистра Куприяна
Казалось бы, давно пора в архив
Отправить нам и на́ тебе! Порою
Он снова вдруг прорежется у нас
Во вред хорошему, бесспорно, делу.
Ну, словом, нечего греха таить:
Вот эти наши хлопцы-молодцы,
На каравелле нашей капитаны,
И лоцманы, и боцманы, и прочий
В двух лицах воплощенный экипаж —
Шоферы, что вдруг стали речниками,
Частицу Куприяна сохрани,
Всё ж на «авось» привыкли полагаться…
Но помолчим! Пусть «винт» у них «летел»,
И рвался трос, и прочее такое
Досадное случалось по дороге,
Но мы доехали, — и у воды
Стоит шатер, каким рассказ я начал.
Мы окуней ловили на живца
В Протоке Волчьей — так рукав зовется,
Где щука хищная и шереспёры
Вдоль отмели мальков искристых гонят,
Могучими ударами своими
Сердца рыбачьи теша и страша.
Проворные стрижи вились над нами,
Из норок вылетая земляных,
Обильно испещривших надбережье —
Крутой, высокий глинистый обрыв.
Крикливые шарахались «мартыны»,
И кулики посвистывали звонко,
Гуляя по прибрежному песку.
А по Днепру скользили пароходы —
И пассажирские, с веселой песней,
С чужими, но родными нам людьми,
И грузовые — право, работяги:
Они нередко поражали нас
Упрямой, крепкой силою своею, —
То уголь и дрова они несли
По желтой, взбаламученной воде,
То длинное пере́весло плотов
Тащили, будто исполинский хвост,
Как очередь тащили за собою.
Моторки рыскали неутомимо —
То с нашим братом, до лещей охочим
И уточек, то с молодежью шумной,
Что подставляла бронзу крепких тел
Под солнце, и под ветер, и под дождь.
А рядом Пятницы и Робинзоны
Хозяйничали у своих палаток,
Как чибис