Маркиз де Сад. Великий распутник (fb2)


Настройки текста:



Да, я распутник и признаюсь в этом, я постиг все, что можно было постичь в этой области, но я, безусловно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю этого никогда. Я распутник, но не преступник и не убийца…

Маркиз де Сад

Часть первая МАРКИЗ ДЕ САД И СТАРЫЙ РЕЖИМ (1740–1788)

РОЖДЕНИЕ И ДЕТСТВО

2 июня 1740 года в Париже, в огромном дворце де Конде[1], выходившем окнами на Люксембургский парк, на свет появился ребенок, отцом которого был граф Жан-Батист-Жозеф-Франсуа де Сад, королевский наместник в провинциях Бресс (Bresse), Бюже (Bugey), Вальроме (Valromey) и Жэ (Gex). Мать ребенка была Мария-Элеонора де Майе-Брезе (Maillé-Brézé), фрейлина принцессы де Конде, которой приходилась к тому же родственницей.

Жан-Батист-Франсуа де Сад, он же сеньор де Соман (Saumane), де Лакост (Lacoste) и де Мазан (Mazan), родился 12 марта 1702 года в Мазане. Его отцом был Гаспар-Франсуа де Сад, маркиз де Мазан (1676–1739), некогда посол города Авиньона при папе Клименте XI, а матерью — Луиза-Альдонса д’Астуар де Мюр (d’Astouard de Murs).

В истории сохранилось и имя брата Жана-Батиста-Франсуа де Сада — Ришар-Жан-Луи де Сад, который находился на действительной службе в Италии и был командором Мальтийского ордена.


Был еще и младший брат, которого звали Жак-Франсуа-Поль-Альдонс де Сад. Он был аббатом Эбрёйским (d'Ebreuil), но при этом считался вполне светским человеком, охотно упражнявшимся в литературе. Жил он в Провансе.

Четверо сестер отца нашего героя посвятили свои жизни религии: Габриэлла-Лора стала аббатисой в Авиньоне, а Анна-Мария-Лукреция — рядовым членом того же ордена в том же городе. Габриэлла-Элеонора стала аббатисой монастыря Сен-Бенуа в Кавайоне, а Маргарита-Фелисите состояла членом ордена Сен-Бернар. Замуж вышла только младшая из пяти тетушек, которую звали Генриеттой-Викторией: в 1733 году она стала маркизой де Вильнёв.

Втом же 1733 году Жан-Батист-Франсуа де Сад женился на Марии-Элеоноре де Майе-Брезе (1712–1777), отцом которой был Донасьен де Майе, граф де Майе-Брезе (1675–1745), а матерью — Луиза Бине де Марконье[2].

Мария-Элеонора носила почетный титул фрейлины и могла похвастаться не только связями с домом де Бурбон-Конде, она также относилась к дальним родственникам великого кардинала де Ришелье. Но зато она была бедна.

Величие хозяев дворца, где появился на свет ребенок, который станет героем нашей книги, соответствовало величию здания. В XVII веке принц Людовик де Бурбон-Конде (1621–1686) являлся одним из самых выдающихся военачальников Европы. Вести о его победах шли отовсюду — из Испании, Голландии и Германии, и в историю он вошел как Великий Конде. Людовик III де Бурбон-Конде (1668–1710), внук принца, женился на одной из дочерей короля Людовика XIV, и его знали под именем герцога Бурбонского.


Герб семейства дe Сад


Власть и влияние династии де Бурбонов-Конде не знали границ. Во всяком случае, Людовик IV де Бурбон-Конде, сын Людовика III, к 1740 году жил в огромном особняке у Люксембургского парка; его женой была принцесса Каролина Гессенская. Так вот среди их приближенных и находилась молодая женщина, которую звали Марией-Элеонорой. Она была урожденной де Майе-Брезе, и она-то и оказалась матерью нашего героя.

Что же касается графа де Сада, его отца, то он был дипломатом: вел переговоры в Лондоне, был посланником при дворе кельнского курфюрста и послом в России. Затем он впал в немилость за некую «связь» с любовницей короля и был «отодвинут» от продолжения дипломатической карьеры.

Тем не менее, род де Садов, имевший множество разветвлений, все равно остался древнейшим и знаменитейшим в Провансе.

Историк Дональд Томас пишет о семействе де Сад так:

«Дипломатическая карьера графа де Сада сыграла немаловажную роль в повышении престижа его семьи в общественной жизни Франции времен Людовика XV. Спокойный и обходительный во всем, он и Мария-Элеонора относились к тому типу людей, от которых зависела крепость французской монархии, и на кого молодой король мог опереться».

Граф де Сад и Мария-Элеонора де Майе-Брезе сочетались браком 13 ноября 1733 года.

Их первый ребенок (а это была дочь) родился в 1737 году и умер в младенчестве. В 1739 году Мария-Элеонора вновь забеременела. В это время ее муж по дипломатическим делам отбыл в Кёльн, и она решила, что рожать ребенка будет престижнее во дворце де Конде, где малыш со временем мог стать подходящим партнером по играм юному принцу Луи-Жозефу де Бурбон-Конде, родившемуся четырьмя годами раньше.

Итак, 2 июня 1740 года графиня де Сад родила сына, единственного своего ребенка, пережившего младенческий возраст.

3 июня 1740 года ребенок графа де Сада, ставший потом родоначальником половой психопатии, известной сейчас под названием «садизм», был крещен в церкви Сен-Сюльпис местным викарием Ле Ваше.

Первоначально родители хотели назвать своего сына Донасьеном-Альдонсом-Луи, однако древнее провансальское имя Альдонс оставалось неизвестным в Париже, так что священник, по всей видимости, не расслышав хорошенько это имя, написал: «Альфонс». А имя Луи как-то само собой поменялось на Франсуа. В любом случае, они оба не прижились, и сына графа де Сада с тех пор все звали Донасьеном.

В четырехлетнем возрасте Донасьен покинул дворец де Конде: его отправили из Парижа в Авиньон, к тетушкам.

А потом, в 1745 году, мальчика отвезли в Соман, в дом брата отца аббата Эбрёйского. В результате Жак-Франсуа-Поль-Альдонс де Сад взял на себя первоначальное обучение Донасьена и стал человеком, оказавшим на него наибольшее влияние. В любом случае, именно он научил ребенка читать и писать, причем начади они обучение не с каких-то там детских сказок, а сразу с сонетов Петрарки и басен Лафонтена.

В 1750 году Донасьен де Сад возвратился в Париж, чтобы продолжить занятия в школе иезуитов, а затем в коллеже д’Аркур (d’Harcourt). Помимо прочего, к мальчику был приставлен отдельный наставник — аббат Амбле.

А в 1754 году, то есть в четырнадцать лет, маркиз де Сад, которого тогда не называли графом, поскольку в семье де Сад титул маркиза принадлежал старшему сыну, а титул графа — отцу, поступил в Версальское кавалерийское училище. Для этого Николя-Паскаль де Клерамбо, большой знаток в области генеалогии, удостоверил благородное происхождение молодого провансальца, без чего невозможно было попасть в ряды легкой кавалерии королевской гвардии.

Военную карьеру Донасьен выбрал для себя сам, несмотря на то что в Европе после окончания в 1748 году войны за Австрийское наследство восстановился мир. Просто начинать свой жизненный путь со службы в армии было принято, и 24 мая 1754 года юный маркиз де Сад стал королевским гвардейцем.

ВОЕННАЯ КАРЬЕРА

Пятого декабря 1755 года Донасьену де Саду присвоили звание младшего лейтенанта королевского пехотного полка. Конечно, пятнадцатилетний ребенок еще не мог отличиться в боях, и это было связано не с его способностями, а исключительно с его благородным именем. Впрочем, офицерский чин, даваемый совсем еще детям, не был в те времена редкостью.

А вот в 1756–1763 гг. маркиз де Сад уже принимал полноценное участие в сражениях Семилетней войны. И ему присвоили звание корнета (знаменосца) карабинеров (14 января 1757 года), а затем капитана Бургундского кавалерийского полка (21 апреля 1759 года).

Кстати говоря, карабинеры — это тогда был один из наиболее престижных родов войск во всей королевской армии, и в этот элитный полк принимали только высоких и хорошо сложенных молодых людей: рост вступающего должен был быть не меньше пяти футов четырех дюймов (около 1,73 м). Рост же Донасьена составлял всего пять футов два дюйма (около 1,68 м). А это значит, что недостающие сантиметры надо было восполнить связями, что и сделал его отец.

Учеба сына в Версальском кавалерийском училище стоила графу де Саду 3000 ливров. А вот перевод в младшие лейтенанты королевской пехоты не оплачивался, но зато он освобождал графа от дальнейших расходов, связанных с образованием ребенка. По сути, это был трамплин: дальше Донасьен, по мнению отца, уже должен был рассчитывать только на себя самого.

Несмотря на довольно хрупкое телосложение и полудетский облик, Донасьен показал себя решительным офицером и участвовал в нескольких сражениях, в которых проявил себя с самой лучшей стороны. Один из знакомых отца даже писал ему тогда, что юного маркиза нужно больше сдерживать, чем толкать на активные действия. Аналогичного мнения придерживались и старшие офицеры из полка, где служил де Сад. Во всяком случае, один из них так отозвался о нем: «Совершенно сдвинутый, но храбрый».

В конце 1755 года обстановка в. Европе формально выглядела мирной. Однако первый лорд Британского адмиралтейства Эдвард Боскауэн (Boscawen), узнав о том, что французы готовят сильный флот и транспорты с войсками для отправки в колонии, вдруг взял и захватил в районе Ньюфауленда два французских корабля. Заявив протест, король Людовик XV отозвал своих послов из Англии и Ганновера. А к весне 1756 года уже поползли слухи о возможной большой войне; и французские полки двинулись в сторону Тулона, где стояли корабли Средиземноморского флота, а также в восточном направлении, чтобы иметь возможность оказать поддержку союзникам-австрийцам в борьбе против Фридриха Прусского.

Видя подобные приготовления, Англия в мае 1756 года официально объявила Франции войну и выделила для участия в Прусской кампании ганноверские войска.

А тем временем Фридрих II 29 августа 1756 года первым начал военные действия, внезапно вторгшись в союзную с Австрией Саксонию. В результате он быстро занял ее, а в сентябре войну Пруссии объявила возмущенная Россия.

Соответственно, Франция объявила войну Англии и Пруссии. И надо сказать, что в тот момент вся страна жила надеждой, что победа в этой кампании, получившей позднее название «Семилетняя война», станет спасением для Людовика XV и всего аристократического уклада жизни.

Историк Дональд Томас пишет об этом следующим образом:

«На смену нравственному цинизму, поиску удовольствий и тенденции к политическому анархизму, проявившимся после смерти Людовика XIV в 1715 году, пришли жестокие испытания войны, ведущейся на трех континентах. Ярость сражений подогревалась обещаниями скорого триумфа. Новости, приходившие со Средиземноморья, звучали успокаивающе. Сообщения из Северной Америки — и того лучше <…> Главный театр военных действий находился в Германии, где Пруссия сражалась с Австрией. Французская армия действовала в районе Рейна».

Маркиз де Сад оказался в пехотном полку маркиза Шарля де Пойянна (Роуаnnе). Вместе с другими войсками полк пересек Рейн и вышел на равнины Северной Европы. Полк, в котором служил де Сад, был составной частью армии, находившейся под командованием маршала Луи-Шарля Ле Теллье, герцога д'Эстре (Le Tellier, duc d’Estrées), и эта армия получила приказ атаковать защитников Ганновера, возглавляемых герцогом Камберлендским, сыном короля Георга II.

Маршал д’Эстре пересек Везен и 26 июля 1757 года обрушил всю силу 60-тысячной французской армии на полки герцога в Хастенбеке. У противника было лишь 36 000 солдат и офицеров, сражение продолжались три дня и закончились одной из самых решительных побед французов в этой войне. Герцог Камберлендский признал свое поражение и подписал акт о капитуляции, эвакуировавшись из Ганновера вместе с отцовским наместником.


В январе 1757 года маркиз де Сад получил чин лейтенанта. Но более важным для него стало то, что командование французской армией на Рейне перешло к герцогу де Ришелье, а затем, вследствие дворцовых интриг мадам де Помпадур, к Луи де Бурбон-Конде, графу де Клермону.

По словам историка Дональда Томаса, «в стратегии этот „вояка“ разбирался слабо. Существовала и худшая сторона данного назначения: граф оказался подобен подушке, носящей следы последнего человека, который на ней сидел; он легко поддавался влиянию извне».

23 июня 1758 года в районе Крефельда граф де Клермон сразился с принцем Фердинандом Брайншвейгеким, и это закончилось для французов очень плохо. Их обстреливали со всех сторон, причем вражеские пушки били почти в упор. Короче говоря, это было одно из жесточайших сражений, ничего общего не имевшее с битвой при Фонтенуа 11 мая 1745 года, когда французский офицер граф д’Антеррош встал перед своими гвардейцами, приветствуя лорда Хэя, стоявшего напротив него перед английским войском: «Мы никогда не стреляем первыми. После вас, господа англичане!»

Атаку ганноверцев маркиз де Сад имел возможность наблюдать по фронту и с правого фланга. В тот день потери французов составили 5200 человек убитыми и ранеными, а еще около 3000 попало в плен. Среди погибших оказался 27-летний граф де Жисор (Gisors), сын маршала де Белль-Иля.

Понесенное поражение вынудило французское командование направить на Рейн дополнительные силы. Граф де Клермон был смещен, и на его место заступил маркиз де Контад (Contactes). Новый командующий искусными маневрами вынудил Фердинанда Брауншвейгского уже 9 августа оставить Крефельд и переправиться обратно на правый берег Рейна.

Сослуживцы не зря называли молодого маркиза де Сада «совершенно сдвинутым, но храбрым». Храбрость свою он доказал в боях, а вот что такое «сдвинутый»?

Скорее всего, под этим подразумевалось его нежелание подчиняться, как иногда говорят, «идти со всеми в ногу». То есть молодой офицер всегда старался быть сам по себе. Во всяком случае, известно, что он писал отцу, что ему недостает малодушия, чтобы лебезить перед влиятельными людьми или льстить глупцам, с тем, чтобы снискать к себе их расположение.

Но почему все-таки «сдвинутый»? Да потому, что порой поступки молодого де Сада вызывали недоумение. Например, однажды он, желая выделится, приказал дать залп в честь победы французов при Зондерхаузене. Но ствол орудия оказался настолько неумело направлен, что ядро пробило крышу соседнего дома, и лейтенанту пришлось приносить публичные извинения.

Да и отношения с женщинами на завоеванных немецких территориях у маркиза также развивались настолько бурно, что его прозвали «легко воспламеняющимся».


По мере того как шла война, ее ход менялся явно не в пользу Франции, число погибших возрастало, и во многих полках появлялись вакансии. В результате в апреле 1759 года маркиз де Сад получил чин капитана в Бургундском кавалерийском полку.

Капитан в 19 лет — это было очень даже неплохо, и далеко не все могли похвастаться подобным повышением. Но молодой маркиз опять показал себя чем-то недовольным, что явно свидетельствовало о его беспокойном и тяжелом характере, который, как очень скоро выяснится, станет одной из главных причин всех его жизненных проблем.

Можно себе представить, сколько врагов он нажил себе из-за этого своего характера. То он пытался переменить полк с понижением в чине, то требовал для себя места, на которое явно не мог рассчитывать из-за недостатка денег, то отлучался без разрешения, то блистал на балах, то ссорился с товарищами из-за женщин. Он даже имел несколько дуэлей, но из всех вышел целым и невредимым.

Постепенно война перестала увлекать его, ибо он пристрастился к жизни, полной сексуальных удовольствий и открытий. В результате он стал служить женщинам даже больше, чем королю. При этом он всегда хвастался своими успехами, многие из которых сам же и выдумывал. Короче говоря, среди сослуживцев он, в конечном итоге, приобрел репутацию «негодяя». И что характерно, сослуживцами его были такие же молодые, которые отнюдь не отличались образцовым поведением.

В романе «Алина и Валькур», считающемся автобиографическим, маркиз де Сад приводит следующую историю:

«Наш полк стоял гарнизоном в Нормандии, там начались мои несчастья. Мне шел двадцать второй год, занятый до тех пор военной службой, я не знал моего сердца, не подозревал, что оно так чувствительно.

Аделаида де Сенваль, дочь отставного офицера поселившегося в городе, где мы стояли с полком, сумела победить меня. Пламя любви объяло мою душу <…>

Я ее любил, так как мне необходимо было обожать все то, что имеет сходство с созданным мной идеалом: это оправдывало мое увлечение, но вместе с тем было и причиной моего непостоянства.

В гарнизонах есть обычай избирать себе каждому любовницу, но смотреть на нее как на божество, поклоняться ей от безделья, бесцельно и безрезультатно и оставлять ее без сожаления, как только над полком развернутся знамена. Я по совести решил, что не могу так любить Аделаиду <…>

Шесть месяцев прошло в этой иллюзии, наслаждения не охладили любовь, в опьянении наших отношений был момент, когда мы хотели бежать на край света <…>

Но рассудок взял верх, я начал думать, и с этого рокового момента для меня стало ясным, что я любил ее совсем не так сильно <…> Полк ушел, мы простились: лились потоки слез; Аделаида напомнила мне мои клятвы, я подтвердил их в ее объятиях <…>, и мы все-таки расстались <…>

Удовольствия столичной жизни мало-помалу вытеснили образ Аделаиды из моего сердца <…> Сердце не оказывало мне никаких препятствий, и я уступил без сопротивления, без угрызений совести <…> Аделаида об этом скоро узнала <…> Трудно описать ее горе: ее любовь, ее чувствительность, ее самолюбие, ее невинность, все то, что доставляло мне наслаждение, обратилось в ничто, не оставив следа в моем сердце.

Два года прошло для меня — в удовольствии, а для Аделаиды — в раскаянии и отчаянии.

Она написала мне однажды и просила единственной милости: поместить ее в монастырь кармелиток. Тотчас, как только я это устрою, — она покинет дом отца и придет „лечь живою в гроб, приготовленный для нее моими руками“.

Совершенно спокойный, я шутя отнесся к этому ужасному плану молодой девушки и посоветовал ей забыть в узах Гименея сумасбродства любви. Аделаида мне не ответила ничего. Но через три месяца я узнал, что она вышла замуж. Освобожденный от этой связи, я решил последовать ее примеру».

Скорее всего, именно так и жил наш герой, не отказывая себе ни в чем и легко переходя от одних отношений к другим. Впрочем, так в XVIII веке жили почти все молодые офицеры, и никому и в голову не приходило осуждать их за это…

ОТСТАВКА И СВАДЬБА

В романе «Алина и Валькур» имеет смысл обратить внимание и на следующие строки:

«Связанный по моей матери со всем тем, что в провинции Лангедок было самого лучшего и блестящего, рожденный в Париже, в роскоши и богатстве, я считал с момента, когда пробудилось мое сознание, что природа и судьба соединились лишь для того, чтобы отдать мне свои лучшие дары; я думал это, так как окружающие имели глупость мне это говорить, и этот более чем странный предрассудок сделал меня высокомерным, деспотом и необузданным в гневе; мне казалось, что все должны мне уступать, что весь мир обязан исполнять мои капризы, что этот мир принадлежит только мне одному».

Весь мир, может быть, и обязан был исполнять его капризы, но никто почему-то не бросился это делать. Более того, когда Парижским трактатом, подписанным 10 февраля 1763 года, была окончена Сем и летняя война, маркиз де Сад понял, что в армии он больше никому не нужен. В результате 15 марта он вышел в отставку в чине кавалерийского капитана.

О его отце историк Дональд Томас пишет так:

«Несмотря на впечатление полной надежности, граф де Сад в более стремительный век коммерческих выгод познал все превратности судьбы государственного служащего. Он все больше увязал в долгах и в качестве средства, способного вырвать семью из финансовых трудностей, видел выгодную женитьбу своего сына».

Очень верно подмечено. Как только 23-летний маркиз вышел в отставку, его семья воспользовалась этим, чтобы его женить. Но дело тут было не только в финансовых трудностях. На самом деле, родные в гораздо большей степени надеялись, что женитьба заставит Донасьена вести более правильный образ жизни. Что это значит? Да всего лишь то, что у молодого офицера уже было полно любовниц, и проводил он большую часть своего свободного времени в Париже, в городе, про который А.П.Чехов говорил, что ехать туда с женой — это все равно что ехать в Тулу со своим самоваром.

Среди кандидаток на роль невесты в списке графа де Сада значилось имя Рене-Пелажи Кордье де Лонэ де Монтрёй, родившейся 2 декабря 1741 года дочери Клода-Рене Кордье Лонэ де Монтрёй, возглавлявшего налоговую палату. Точнее, господин де Монтрёй был президентом третьей палаты по распределению пошлин и налогов в Париже, и жил он в самом аристократическом квартале города.

Как и следовало, граф де Сад повстречался с родителями Рене-Пелажи, и они ему понравились.

Господин де Монтрёй родился в 1715 году, и ему было 48 лет. А женат он был на Мадлен Массон де Плиссэ. Она была на шесть лет младше, но при этом выглядела гораздо более властной и энергичной. Да и не просто выглядела, она таковой была. Дело в том, что она происходила из семьи, которая сколотила приличное состояние. Короче говоря, господин де Монтрёй председательствовал в налоговой палате, но дома не имел никаких прав. Его жена решала все единолично и бесповоротно, а муж, ничего не желавший, кроме спокойствия, со всем соглашался.

Естественно, по уровню знатности семейство де Монтрёй ни в какое сравнение не шло с «кланом» де Садов, но их финансовое положение отличалось особой прочностью.

Со своей стороны, родители Рене-Пелажи повстречались с родителями Донасьена и тоже остались довольны, ведь семейство де Садов по своей родословной считалось безупречным. А вот семейство де Монтрёй о родственной связи с королевским домом не смело и мечтать.

Кстати говоря, Рене-Пелажи была старшей дочерью, а еще у нее было два брата и сестра. Внешне потенциальная невеста была не так уж и хороша, или, по крайней мере, она не казалась красивой на первый взгляд, но зато причитавшаяся ей доля наследства составляла свыше 200 000 ливров, и 160 000 ливров шло за ней в качестве приданого. Для сравнения: сам маркиз де Сад после смерти отца мог рассчитывать на получение годового дохода «всего» в 40 000 ливров.

Рене-Пелажи Кордье де Лонэ де Монтрёй была высокой брюнеткой с темными глазами, но черты ее лица не вызывали большого вдохновения. А вот младшая сестра Анн-Проспер[3] разительно от нее отличалась, как внешне, так и по характеру: она была светловолосая, с голубыми глазами, значительно более живая и даже фривольная в своем поведении.

Излишняя скромность и заниженный уровень самооценки имели для Рене-Пелажи роковые последствия. Как потом выяснится, первому же, кто заставил забиться ее сердце, она пошла навстречу, и не просто пошла, а отдалась ему всей душой и телом, без малейшего сопротивления и без оглядки.

Анн-Проспер, младшей сестре недавно исполнилось шестнадцать, а это был как раз тот возраст, когда из ребенка начинает расцветать женщина, какиз бутона — цветок. Впрочем, нет, не так: Анн-Проспер уже была цветком, причем гораздо более красивым, чем ее старшая сестра. При этом в ней чувствовалась некая чрезмерная восторженность, склонность создавать себе героя для обожания, и по всему было видно, что она совсем не прочь пофлиртовать со своим потенциальным родственником.

Принято считать, что незадолго до женитьбы маркиз де Сад предпринял попытку изменить брачный контракт с тем, чтобы жениться на младшей сестре, отдавая ей предпочтение перед более холодной и флегматичной Рене-Пелажи. Как говорится, не факт, но то, что он увлекся молодой и непосредственной Анн-Проспер — это точно. Рене-Пелажи страдала, но не обнаруживала своих чувств. Она вообще никогда и ни на что не жаловалась…

А тем временем между двумя семьями было решено, что маркиз де Сад женится на Рене-Пелажи, и нашему герою ничего не оставалось, как уступить воле старших.


В результате 17 мая 1763 года в парижской церкви Сен-Рош, что на улице Сент-Оноре, с благословения короля королевы было совершено бракосочетание между маркизом де Садом и Рене-Пелажи Кордье де Лонэ де Монтрёй. Ему было 22 года, а ей — 23.

Церковь Сен-Рош была выбрана неслучайно. Ее построили во времена царствования Людовика XIV, и расположена она была в непосредственной близости от королевского дворца, что по всем признакам соответствовало подходящему месту для аристократического бракосочетания.


Церковь Сен-Рош в Париже. Современный вид


Незадолго до свадьбы граф де Сад так представил невесту в письме к одной из своих сестер:

«Она хорошо сложена, грудь очень красива, руки и плечи белые. Ничего шокирующего, но прекрасный характер».

Сказано грубовато, но верно, ибо взамен какой-то особой красоты Рене-Пелажи принесла мужу свое доброе сердце, полное им одним. Ну и большое состояние, конечно же.

Тем не менее приходится констатировать, что это был нежеланный брак — результат принуждения.

Брачный контракт подписали двумя днями раньше в городском доме семейства де Монтрёй на улице Нёв дю Люксембург, близ дворца де Конде и мест, где маркиз де Сад провел свое детство.

Согласно этому контракту на семейство де Монтрёй возлагалась обязанность строить для молодых дом в Эшоффуре (Нижняя Нормандия), а также в Париже. Граф де Сад передавал сыну недвижимость в Лакосте, Мазане и Сомане. Однако воспользоваться этой недвижимостью Донасьен не мог, так как в Сомане проживал его дядя, аббат де Сад. Не были свободны и другие объекты. В равной степени не было и денег. В результате очень скоро начались споры относительно вклада графа в финансовое содержание своего сына. Грубо говоря, молодой человек был уверен, что «любимый папочка» ему должен.

«ДЕЛО ЖАННЫ ТЕСТАР». ПЕРВЫЙ АРЕСТ

Всего через пять месяцев после свадьбы браку был нанесен первый удар: Рене-Пелажи де Сад вдруг получила известие об аресте своего мужа. Произошло это в Париже 29 октября 1763 года. Отметим, что сделано все было по приказу короля, и маркиза заточили в башню Венсеннского замка. Почему? На основании жалобы некоей Жанны Тестар (Testard).

19 октября 1763 года эта самая 20-летняя Жанна Тестар покинула дом маркиза де Сада в девять часов утра и отправились прямо в полицию для дачи показаний.

Там она заявила, что три недели назад познакомилась с некоей женщиной по имени Рамо (Rameau), так сказать, «дамой света», жившей на улице Монмартр, и та предложила ей провести время с одним неизвестным господином, который был готов заплатить за это несколько луидоров.

Текст ее заявления, кстати, был найден в октябре 1963 года Жаном Пумаредом и передан для опубликования биографу маркиза де Сада Жильберу Лели. Вот он:

«За два луидора ее отвезли в район улицы Муффетар (Mouffetard) <…> в небольшой дом, с воротами, выкрашенными желтой краской <…> После прибытия ее провели в комнату на втором этаже, а потом хозяин отправил своего слугу на первый этаж, а сам закрыл дверь на ключ и на засов. Он спросил ее, верит ли она в Бога, в Иисуса Христа и в Деву Марию, на что она ответила, что верит и придерживается христианской религии, в которой она выросла. На это „человек“ ответил оскорблениями и ужасными кощунствами, сказав, что никакого Бога нет, и что его существованию нет доказательств того <…>

К этому он добавил, что у него была связь с девушкой, и что он взял две облатки[4], положил их в ее половые органы и сказал: „Если ты, Бог, существуешь, накажи меня“ <…>

Потом он предложил ей пойти в другую комнату, примыкающую к первой комнате, предупредив, что там она увидит нечто особенное <…> на что она ответила, что беременна и очень боится увидеть что-то, что способно ее напугать, но он сказал, что все будет хорошо и провел ее в соседнюю комнату, заперев за ней дверь. Войдя туда, она была поражена, с удивлением увидев четыре пучка розг и пять молотов разной формы <…> висевших на стене, где также висели три распятия из слоновой кости, два эстампа с изображением Христа, эстампы с Голгофой и Пресвятой Девой, а также множество рисунков и гравюр, изображающих обнаженных людей в самых непристойных позах <…> Он стал показывать ей все это и говорить, что она должна похлестать его железной многохвостовой плеткой, а потом он отхлещет ее плеткой, которую она сама выберет <…> Но она не согласилась с этим предложением, хотя он и настаивал <…>

После этого он взял два распятия из слоновой кости, одно бросил под ноги, а на второе начал мастурбировать <…> И ей, оцепеневшей от ужаса, он сказал, что она тоже должна топтать ногами распятие, показав при этом на два пистолета, что лежали на столе и на шпагу, что оказалась у него в руке, заявив, что проткнет ее. И тогда она, в страхе потерять жизнь, имела бесчестье топтать распятие, и в то же самое время произносить нечестивые слова, которые он заставил ее повторять <…>

А потом названный „человек“ предложил ей, чтобы она показала ему себя „образом, противоречащим природе“ <…> Затем он предложил ей прийти к нему снова в следующее воскресенье <…> но при этом она должна была подписать бумагу с обязательством не разглашать то, что произошло с ней, и что было ею услышано».

Жанна Тестар занималась изготовлением вееров, но это занятие приносило ей очень мало денег, а посему по вечерам она подрабатывала в качестве проститутки. Но она не предлагала себя на улице. У нее был договор с упомянутой мадам Рамо, владевшей одним из борделей на улице Сент-Оноре. Бордель в те времена назывался «домом знакомств», и туда наведывались люди, в том числе и аристократического происхождения. Но в ту ночь, 19 октября 1763 года, Жанна якобы попала в пренеприятную историю и решила наутро заявить об этом в полицию.

Отметим, что два луидора — очень приличная по тем временам сумма. А дом с желтыми воротами находился в парижском пригороде Аркёй (Arcueil), где тогда начали строить виллы аристократы и богачи города.

Как мы уже говорили, свое заявление Жанна Тестар написала на маркиза де Сада. Она якобы не захотела участвовать в предложенном ей богохульстве и сказалась беременной. В этом уже заключалась явная ложь (беременной она не была, но в заявлении это осталось указанным). Да и вел себя «заказчик» вполне обходительно, но ему и в голову не приходило, что девушка может отказаться от «противоестественного полового акта» или от бичевания, ведь он предложил ей за это большие деньги.

Дональд Томас в своей книге о маркизе де Саде пишет об этом так:

" В данном случае молодая женщина прониклась ощущением, что находится в запертой комнате наедине с опасным сумасшедшим, который на самом деле собирается проделать с ней все, о чем говорит. Он не шутил, когда говорил ей о желании выпороть ее и иметь с ней анальный половой акт. Действительно, после того, как сей человек все это с ней проделает, единственным способом для него обезопасить себя остается заставить ее замолчать. Жанне Тестар повезет, если она не найдет свой конец в Сене с перерезанным горлом <…>

Жанна взяла себя в руки и попыталась найти способ вызволить себя из затруднительного положения. К этому моменту молодой человек вытащил пистолеты и шпагу, заверив ее, что будет вынужден пустить их в ход, если она не подчинится его требованиям. Тестар заговорила его, вернув внимание к предмету богохульства, пообещав, несмотря на свое физическое состояние, которое не позволяет ей подчиняться всем его настоящим приказам, все же стать помощницей в опытах по черной магии.

Жанна, например, может встретиться с ним в семь часов утра в следующее воскресенье, чтобы сопровождать его на мессу. Там они утаят священные облатки, данные им священником, и вернутся в потайную комнату, где предадутся незабываемой оргии, а предлагаемым им извращениям она будет отдаваться с большим энтузиазмом, чем нынешней ночью. Молодому человеку эти слова понравились настолько, что он оставил разговор о порке и других извращениях, приготовленных им для нее".

Согласимся, довольно странное изложение событий. То есть, получается, что маркиз и не сделал ничего из того, что якобы собирался сделать. Тем не менее, она пошла в полицию и написала свое заявление. Более того, сама писать она не умела (она лишь подписала данную маркизом бумагу), так что все заявление за нее написали в полиции. И еще один весьма странный факт: ни одна из отдельно взятых деталей этого заявления не указывала на то, что хозяином дома был именно маркиз де Сад. Не было также и каких-либо четких доказательств правдивости той версии событий, что якобы изложила Жанна.

По сути, все в этом заявлении вполне можно трактовать как фантазии молодой проститутки, которой и веры-то быть не может.

В связи с этим еще один биограф маркиза Анри д’Альмера высказывает следующее мнение:

"Мимолетные любовные встречи, не оставлявшие после себя ничего, кроме скуки и отвращения, породили в нем желание глумления над легко отдающимися, несчастными, неразвитыми женщинами. Не только презрение, но прямо ненависть возбуждали в нем кокотки и актрисы, часто хорошенькие…"

По мнению Анри д’Альмера, маркиз де Сад любил Анн-Проспер, а жениться его вынудили на Рене-Пелажи, и он начал мстить за то зло, которое ему этим причинили…

"Страдания, которым он подвергал других, имели конечной целью облегчение его страданий. Сохранив и после своей женитьбы "маленький домик" в Аркёйе, он возил туда не только актрис "Гранд-Опера" и "Комедии-Франсэз", принадлежавших, так сказать, к аристократии порока, но и менее известных, менее элегантных женщин <…> Попадали в этот "маленький домик" и проститутки, поджидавшие клиентов на углах улиц <…>

В чем именно состояло жестокое обращение с ними в "маленьком домике" в Аркёйе в 1763 году, осталось неизвестным — ни один документ того времени не говорит об этом".

Тем не менее, власти информировали обо всем (вот только о чем?), и было решено (вот только кем?) наказать молодого маркиза за "подобное поведение" по всей строгости закона.

В результате нашего героя заключили в тюрьму Венесеннского замка, расположенного на юго-восточной окраине Парижа. И, понятно, сделано это было без суда и следствия.


Оказавшись в тюрьме, маркиз де Сад тут же принялся просить о своем освобождении. Он писал начальнику полиции и утверждал, что его рассудок не вынесет заточения. Он говорил о своей жене и теще, расписывая то горе, что наверняка причинил им его внезапный арест. Он каялся в своих грехах и слезно просил прислать к нему священника, чтобы тот помог ему твердой ногой вступить на путь добродетели.

Со своей стороны, когда разразился скандал с "маленьким домиком", мадам де Монтрёй, мать Рене-Пелажи, заявила, что мальчишки всегда будут оставаться мальчишками. Более того, 21 января 1764 года она даже написала аббату де Саду, заверив его, что не чувствует никакой враждебности по отношению к его племяннику. Свое письмо она закончила следующими словами:

"Чтобы искупить прошлое, вашему племяннику нужно не давать поводов для укоров в будущем".

Наверное, в то время она еще верила, что женитьба в конце концов окажет на ее зятя правильное воздействие. Очень скоро она поймет, что это не так, а пока же ее гораздо больше волновало финансовое состояние ее свата, то есть графа де Сада. Будучи женщиной во всех отношениях деловитой, она быстро поняла, что граф де Сад неминуемо приближался к банкротству, и по этой причине практически не может материально поддерживать новобрачных. Но как бы то ни было, семейство де Монтрёй начало усиленные хлопоты с целью освобождения маркиза де Сада.

ОСВОБОЖДЕНИЕ. ЭШОФФУР

И 13 ноября 1763 года эти хлопоты увенчались успехом: маркиза де Сада выпустили на свободу. Таким образом, продолжительность его первого заключения составила пятнадцать суток. Во все времена и во всех странах это означало, что виновный (или просто "попавший под руку" правосудия) легко отделался.

Понятно, что история с Жанной Тестар — это акт распутства; и после этого в полиции на маркиза де Сада было заведено дело, начало собираться досье. Но вот вопрос: а не делал ли маркиз лишь то, что так или иначе делали многие другие представители его сословия, вплоть до самого короля? Об этом мы еще поговорим, а пока лишь отметим, что первое заключение глубоко потрясло маркиза де Сада: Антуану де Сартину (графу д’Альби и генерал-лейтенанту полиции) он тогда признался, что заслужил это свое заточение в Венсеннском замке. Он говорил, что заключение под стражу является для нет выражением Божьей милости, и только такие меры могут помочь ему обрести душевный покой и осмотрительнее вести себя в будущем.

В начале ноября 1763 года маркиз де Сад написал де Сартину:

"Я заслуживаю Божеской мести. Единственное, что я могу делать — это оплакивать свои ошибки и корить себя за прегрешения. Увы! В руках Господних раздавить меня, не дав даже времени признать и прочувствовать их".

Из написанного видно, что писал эти строки не бунтарь и не богохульник, а скорее, просто любитель "странных" театрализованных представлений, и теперь этот человек раскаивался в содеянном. А вот искренне или нет — это уже другой вопрос. В любом случае, тогда, в 1763 году, и предположить было невозможно, что совсем скоро маркиз де Сад сделается настоящим изгоем общества.


Когда в ноябре 1763 года его выпустили из тюрьмы, непременным условием освобождения стала необходимость жить под наблюдением семейства де Монтрёй в Эшоффуре, что на западе от Парижа — в Нижней Нормандии.

В Эшоффуре большую часть года жило семейство Рене-Пелажи, и там наш герой снова встретился с Анн-Проспер.

Наивно думать, что после заключения брака и тюремного заключения он забыл о своем увлечении. Думать так — значит мало знать жаждущего любви маркиза де Сада. К тому же в Эшоффуре у маркиза де Сада и Рене-Пелажи спальни были смежными, а совсем рядом располагалась комната Анн-Проспер, выходившая окнами на парковую аллею с другой стороны дома.

Тем не менее, хотя младшая сестра и смотрела на своего родственника с обожанием, никаких доказательств того, что в тот период между ними существовала какая-то сексуальная связь, никто привести не может.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПАРИЖ

В мае 1764 года маркиз де Сад унаследовал отцовское место королевского наместника в провинциях Бресс, Бюже, Вальроме и Жэ. Все это находится в Бургундии, и после шести месяцев нахождения в Эшоффуре де Саду позволили посетить высокий суд Дижона в его новой официальной должности. А из Дижона в Эшоффур он вернулся уже через Париж, где оставался до сентября 1764 года.

Он соскучился по Парижу; ему недоставало этого великолепного города, куда любой человек, хоть раз там побывавший, потом день и ночь мечтает вернуться. А о так называемом "деле Жанны Тестар", нанесшем удар по его репутации, все, похоже, забыли.

Тем не менее инспектор Луи Марэ (Marais), арестовавший маркиза после заявления Жанны Тестар, продолжил слежку за маркизом. Точнее, за развитием его отношений с актрисами и прочими девушками не самого благовоспитанного поведения. И это не была его собственная инициатива, основанная на какой-то личной неприязни. Нет, инспектор получил предписание взять поведение маркиза де Сада под контроль. И, как потом выяснится, именно этот дотошный человек станет, своего рода, "злым ангелом" нашего героя. На протяжении многих лет он будет неотступно следить за маркизом и аккуратно отправлять сообщения о его поведении в вышестоящие инстанции. Кстати, именно благодаря этим сообщениям биографы и смогли получить достаточно полное представление о жизни маркиза де Сада после 1763 года, ведь Луи Марэ специализировался на нравах аристократов и священнослужителей.

Так 7 декабря 1764 года бдительный Луи Марэ писал:

"Я бы настоятельно советовал мадам Бриссо, не вдаваясь притом в подробные объяснения, отказывать ему [маркизу де Саду — Авт.], если он потребует у нее девиц легкого поведения, чтобы поехать с ним в его маленький домик".

Чтобы было понятно: мадам Бриссо (Brissault) — это владелица одного из борделей, известного всему "веселому" Парижу.

А вот отрывок из донесения Луи Марэ от 16 октября 1767 года:

"Мы очень скоро услышим ужасные вещи о господине де Саде".

Дональд Томас в своей книге о маркизе де Саде пишет:

"Ходили слухи, что для своих развлечений в "petite maison" в Аркёйе Сад использовал не только девушек, но и мальчиков. Хотя они вполне могли помогать ему с девушками из предместья Сент-Антуан, имелись все основания подозревать Сада в бисексуальности, проявления которой вскоре стали более заметны. Ля Мьерр из Французской академии однажды на вечере оказался сидящим рядом с Садом, которого назвал "одним из тех очаровательных людей, главное достоинство которых состоит в том, чтобы развлекать мужчин и утомлять женщин рассказами о сексуальных победах, порой реальных, но большей частью вымышленных". Ля Мьерр более чем достаточно узнал своего соседа, когда тот, повернувшись к нему, как бы между прочим поинтересовался, кто в академии самый красивый мужчина. На что Ля Мьерр холодно ответил: "Никогда не думал на сей счет. Лично я всегда полагал, что вопрос мужской красоты находится в сфере интересов того типа людей, имена которых в приличном обществе не произносятся". Снобу горячо зааплодировали те, кто считал, что Сад к использованию пола противоположного присовокупил развращение лиц одного с ним пола".

Подобное "свидетельство" одного человека не может считаться надежным доказательством. Тем не менее, приходится констатировать, что к концу 1764 года 24-летний маркиз де Сад уже снискал себе такую репутацию, что большинство "приличных" публичных домов Парижа отказывалось открывать перед ним свои двери. Понятно, что это произошло не без содействия полиции и того же инспектора Луи Марэ. Понятно также, что хорошая репутация — это удавка желаний, и что безупречную репутацию можно иметь и среди людей, ни на что не годных. И вообще, правильно говорят, что репутация — это всего лишь устоявшаяся сплетня. Но все это элементы полемики, а в любой полемике важны не красивые словосочетания, а факты. А реальный факт заключался в том, что, несмотря ни на что, в 1764 году Рене-Пелажи родила от маркиза ребенка (правда, к сожалению, мертвого, после чего она слегла в постель), а очень скоро пара подарит мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй трех внуков.


Да, оказавшись на свободе, маркиз де Сад снова завел себе любовниц и вновь начал бравировать своими связями с ними. Наверное, это были попытки забыться, но они не приводили к желаемому результату. Просто мимолетные любовные встречи не оставляли после себя ничего, кроме скуки и отвращения к женщинам, так легко продающим свое тело за деньги. И со временем маркиз стал испытывать к ним не просто презрение, но и настоящую ненависть, ведь все эти актрисы и проститутки не могли заменить ему его Анн-Проспер. А необходимость вести супружескую жизнь с навязанным ему "заменителем любимой женщины" лишь усиливала в нем чувство протеста. И, кстати, не Фрейд ли говорил, что "мир фантазии представляет собой "щадящую зону", которая создается при болезненном переходе от принципа удовольствия к принципу реальности"? И не он ли утверждал, что все мы в глубине души считаем, что у нас есть основания быть в обиде на судьбу и природу за ущерб, нанесенный нам в юности; и все мы требуем компенсаций за оскорбления, нанесенные нашему самолюбию? И именно отсюда, по мнению основателя психоанализа, проистекает претензия на исключительность, "на право не считаться с теми сомнениями и опасениями, которые останавливают остальных людей".

СКАНДАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ С МАДЕМУАЗЕЛЬ БОНВУАЗЕН

И вот наш герой стал уходить в этот "мир фантазии", в эту "щадящую зону", скрываясь там от малоприятной для него реальности. Как следствие, летом 1765 года он приехал в Лакост вместе с танцовщицей Бовуазен (Beauvoisin), которую выдал за свою жену. Приехал он по делам: поместье приходило в упадок и требовало разумного руководства.

В свои восемнадцать лет мадемуазель Бовуазен выглядела настоящей красавицей и находилась на содержании у графа дю Барри. Она училась балетному мастерству с целью последующих выступлений в "Гранд-Опера", но, как говорили, ее искусство на сцене серьезно уступало тому что она умела делать в спальне.

Поэтому собственно, маркиз де Сад и выбрал ее, хотя, если по справедливости, то он и сам мог бы кому угодно преподать уроки в этой области.

В Провансе все весьма одобрительно встретили маркиза, приехавшего в сопровождении "молодой жены". Наивные деревенские жители! Они и не подозревали, что замок Лакост, стоявший на вершине холма, с приездом хозяина превратился в место увеселений.

Кстати говоря, имя Бовуазен часто упоминалось в скандальной хронике XVIII века Она была любовницей графа дю Барри, князя Голицына и многих других, и от всех она не требовала ничего, кроме щедрости. С ней занимался знаменитый танцор и балетмейстер Жан-Бартелеми Лани (Lany), но ее танцевальная карьера не сложилась. После этого она открыла игорный дом в Париже.


Вид на руины замка Лакост


С маркизом де Садом в Лакосте она сделала все, чтобы скрыть свою увядавшую красоту за, как выражается Анри д’Альмера, "излишествами разврата во всевозможных формах".

Этот же биограф маркиза де Сада констатирует:

"Бовуазен была необходима маркизу де Саду в его любовных похождениях. Этим двум избранным душам самой судьбой было предназначено сблизиться. Маркиз не довольствовался тем, что показывался с своей несколько перезрелой, но недурно еще сохранившейся любовницей в Париже: он повез ее в Прованс и с почетом принимал в своем замке Лакост, около Марселя.

Приглашенные им местные дворянчики поспешили явиться на зов. Они были быстро очарованы веселостью и бойкими речами этой парижанки, которая принесла в этот уголок провинции последние моды. Они находили ее немножко легкомысленной, но это в их глазах придавало ей еще большую прелесть.

В замке балы чередовались со спектаклями. Под руководством маркиза собралась труппа любителей, тщательно изучивших все оттенки ролей — ставились нравственные комедии".

Но, конечно же, слухи об этом распространились и достигли Эшоффура. И одна из тетушек маркиза де Сада, аббатиса Кавайонская, написала ему полное укоризненных замечаний письмо. В ответ маркиз не стал оправдываться, а сразу перешел в контратаку, заявив, что собственная сестра этой тетушки (предположительно, мадам де Вильнёв) открыто жила со своим любовником.

И его письмо заканчивалось такими словами:

"А тогда вы что-то не называли Лакост проклятым местом?"

Узнав о происходящем, теща маркиза встревожилась. Даже не так: она была возмущена до глубины души, но весь свой гнев почему-то первым делом обрушила на аббата де Сада, который получил обвинение в том, что, якобы зная обо всем, промолчал и не стал поднимать скандал. В качестве решающего довода она приводила тот факт, что если все прочие тайны маркиза были оскорбительными лишь для нее самой и ее дочери, то теперь "выходка" с мадемуазель Бовуазен стала пощечиной всему Провансу.


В результате, маркизу пришлось спешно покинуть Лакост, но свою любовницу он не бросил. Известно, например, что в апреле 1767 года они вместе приехали в Лион. Отметим, что их отношения носили весьма неустойчивый характер. Он то рвал с ней, то вновь мирился, а потом снова ссорился. Параллельно она забеременела от одного из своих любовников, но в декабре 1765 года, когда сошлась с герцогом де Шуазелем, этой "беременности" уже как бы и не существовало. Одновременно с этим в постели маркиза де Сада одна девушка сменяла другую, но, что характерно, никаких свидетельств о том, что кто-либо принимал участие в его "экстравагантных сексуальных играх", нет.

Но зато он решительно отказался возвращаться в Эшоффур. При этом продолжил общение как с Рене-Пелажи, так и с ее младшей сестрой. А последняя по-прежнему оставалась влюбленной в него, словно школьница.

Биограф маркиза Дональд Томас в связи с этим пишет:

"Ее семья непроизвольно усилила увлечение, отослав дочь в качестве канониссы[5] в монастырь близ Клермона. Это не считалось уходом из мира, поскольку платились деньги, и она имела право выйти замуж, а скорее походило на любопытное наложение школьного режима на взрослую жизнь. И все же в шестидесятые годы далекое от праведного поведение де Сада начало подсознательно вызывать ревность к сестре, которая на законном основании имела право разделять сексуальные услады маркиза. Любовницей де Сада Анн-Проспер еще не стала, но теперь ее появление в этой роли было только вопросом времени. Согласно точке зрения Краффт-Эбинга[6], две сестры в Эшоффуре послужили для де Сада прообразами двух наиболее известных сестер из садовской прозы — Жюстины и Жюльетты".

Как мы уже знаем, инспектор Луи Марэ не прекращал следить за маркизом де Садом, и 16 октября 1767 года он написал в одном из своих донесений:

"Вскоре мы снова услышим об ужасных поступках господина де Сада, который всячески старался уговорить девицу Ривьер из "Гранд-Опера" стать его любовницей, предложив ей за это двадцать пять луидоров в месяц. В свободные от спектакля дни она должна была проводить время с де Садом в его доме для увеселений в Аркёйе. Помянутая девица ответила отказом".

СМЕРТЬ ОТЦА И РОЖДЕНИЕ СЫНА

А вот графа де Сада, отца нашего героя, к тому времени уже не было в живых: он умер 24 января 1767 года в возрасте 66 лет.

Перед самой смертью, оказавшись разоренным, разочарованным во всем и в полном одиночестве, он решил уехать в Авиньон. А перед отъездом он написал письмо мадам де Рай-мон (Raimond), своей бывшей любовнице, ставшей потом ему доброй подругой. Она проживала в своем замке Лонжевилль в Шампани и, как ни странно, не только сохранила теплые чувства к графу де Саду, но и в полной мере перенесла их на его сына.

Вот это письмо:

"Наконец-то, дорогая графиня, я покидаю Париж. Не стану легкомысленно заявлять, что делаю это навсегда, ибо, как известно, непостоянство заложено в самой природе человека. К тому же у меня есть сын, и он в любую минуту может призвать меня к себе. Но пока я уверен, что по собственной воле я туда больше не вернусь. Я потерял все, что привязывало меня к нему, и покидаю Париж без всяких сожалений. В этом городе нельзя быть стариком. Если ты живешь сообразно своему преклонному возрасту, значит, жизнь твоя печальна и одинока; если ты изображаешь молодого, а возраст твой уже далек от молодости, значит, жизнь твоя подвергается осуждению и насмешкам. В провинции у меня есть имения, но все они в запущенном состоянии и уже давно настоятельно требуют моего присутствия <…>

Перед отъездом я посетил Версаль <…> Я отправился сразу к королеве; она сказала мне: "Господин де Сад, я вас долго не видела". Я чуть было не ответил ей: "Увы! Сейчас вы видите меня в последний раз". Но я был так растроган, что не вымолвил ни слова. Ах, дорогая графиня, какими разными глазами смотрят на двор тот, кто покидает его, и тот, кто еще только собирается ловить там свое счастье! Какой безумец этот последний! При дворе можно обрести только рабство. Я же ищу свободы, независимости и покоя…"

В ответном письме графиня де Раймон пытается отговорить графа от его замысла и приглашает его к себе в Лонжевилль:

"Мой дорогой де Сад, хорошенько подумайте, прежде чем осуществлять столь скоропалительное решение. Отдаваясь во власть горя, мы забываем о будущем. Не раздумывая, мы устремляемся в бездну отчаяния, но чем страшнее эта бездна, тем скорее мы спохватываемся, ибо душа наша не может печалиться вечно <…>

Поездка в Авиньон развеет вас <…> Однако не давайте волю чувствам <…>

Сын ваш, что бы вы ни говорили, не в том возрасте, когда его можно предоставить самому себе. Вы неплохо преуспели, однако у вас масса достоинств, с помощью которых вы еще сможете многого достичь: у вас множество талантов, и вы умеете расположить к себе людей. Как бы я ни восторгалась вашим сыном, ему пока до вас далеко. Однако можно быть прекрасным человеком, даже не обладая вашим совершенством <…>

Дорогой де Сад, ваше письмо чрезвычайно меня обязывает, однако не все ваши замыслы кажутся мне правильными. У меня вы будете столь же далеки от света, как и в Авиньоне, и я вряд ли сумею пробудить в вас вкус к развлечениям, ибо сама давно от них отказалась. Здесь вас ждут уединение, книги и чуточку взбалмошная моя сестра, мадам Прейзинг; она набожна; я испытываю к вам дружбу. Так почему бы вам не согласиться на мое предложение? Ваш возраст вполне позволяет вам желать большего, однако обуявшая вас печаль отвращает вас от любых желаний. Но вы не созданы для праздности. Ездите в гости, веселитесь, избегая неподобающих развлечений, и постарайтесь избавиться от гнетущих вас мрачных мыслей. Все мы умрем. Зачем же приближать этот миг? Будь вы набожны, я бы сказала вам, что безысходная печаль уподобляет вас язычнику, но, к несчастью, вы не слишком усердный христианин и не можете находить утешение в молитве. Что ж, тогда используйте иные средства.

Ваш отъезд в Авиньон породит слухи, что дела ваши пришли в расстройство. Не повредит ли это видам на будущее вашего сына? Ведь кому, как не вам, известно людское коварство <…>

Прекрасно сознавая, что возможности мои крайне ограниченны, я тем не менее готова их использовать, ибо по-прежнему нежно вас люблю".

Но Жан-Батист-Франсуа де Сад не воспользовался этим приглашением…

После его смерти маркиз де Сад унаследовал Лакост, Мазан и Соман, но при этом и огромные долги отца, который несколько лет жил со своей женой врозь, и теперь, как выяснилось, долг его составлял порядка 86 000 ливров.

Теперь сомнений не оставалось: дальнейшее благополучие маркиза целиком и полностью зависело от семейства де Монтрёй.

Следует отметить вот еще что: после смерти отца Донасьен должен был принять на себя титул графа, но он, как ни странно, продолжил использовать титул маркиза. Впрочем, почему странно? Скорее всего, отвергнув титул отца, он просто хотел даже в памяти отдалиться от человека, которого не любил и почти не видел.

Наверное, и граф де Сад не любил своего сына, а делая для него что-то, он лишь удовлетворял собственные честолюбивые амбиции…

27 августа 1767 года у маркиза де С ада родился сын, которого назвали Луи-Мари. Старого графа де Сада к тому времени уже почти два года как не было в живых, и соответственно, на крещении Лун-Мари присутствовали принц де Конде и принцесса де Конти, согласившиеся стать крестными ребенка.

И что интересно: если ребенок родился 27 августа, то, получается, что Рене-Пелажи была на пятом месяце беременности, когда ее муж приехал в Лион со своей любовницей Бовуазен.

"ДЕЛО РОЗЫ КЕЛЛЕР" И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

А 3 апреля 1768 года молодой отец, одетый в серый сюртук и с тростью в руке, прогуливался вечером по площади де Виктуар, и какая-то женщина попросила у него милостыню. Она была молода и весьма хороша собой, и он стал расспрашивать и узнал, что ее зовут Роза Келлер (Keller) и что она вдова пирожника, который оставил ее без гроша в кармане.

Как потом утверждала эта Роза Келлер, маркиз де Сад спросил ее, не хочет ли она немного заработать, составив ему компанию в его "маленьком домике" в Аркёйе. По ее же словам, она ответила ему решительным отказом, подчеркнув, что он не за ту ее принимает и что она отрицательно относится к подобного рода "развлечениям". Ей показалось, что ее негодование оказало соответствующее воздействие на молодого аристократа. Тогда он сменил тон и спросил, не согласится ли она поработать у него там горничной. На это Роза согласилась, что позволяет предположить следующее: либо она была в высшей степени наивной дамой, либо не очень точно передавала в своих последующих показаниях ход событий. В любом случае, она согласилась сесть в фиакр вместе с маркизом, и тот отвез ее в свой дом в предместье Аркёй, пообещав ей для начала хороший ужин и несколько луидоров[7] в качестве аванса.

А приехав на место, он якобы предложил ей на выбор: либо раздеться, либо быть убитой и закопанной в саду. После этого он якобы начал избивать ее плетью.

Роза Келлер утверждала, что ее избили семь или восемь раз. Когда она закричала, маркиз якобы показал ей нож и пригрозил, что прикончит, если она не угомонится.

Затем он натер ей пострадавшие части тела мазью, в состав которой входил белый воск, а потом принес ей еду и запер в комнате на два оборота ключа. Однако несчастной женщине все же удалось сбежать через окно. Для этого она сняла простыни и свила из них подобие веревки. Внизу никого не оказалось, и она с риском сломать себе шею спустилась в сад. А оттуда перебралась на улицу и бросилась бежать.

После этого она, вся окровавленная и в слезах, обратилась за помощью к прохожим, и те отвели ее прямо в полицейский участок, где она подала соответствующую жалобу. При этом люди, ничего сами не видевшие, охотно предложили себя в свидетели, и полицейским пришлось выслушать кроме заявления потерпевшей еще и около двадцати самых разноречивых, но полных драматизма "показаний"…

И конечно же в интересах вдовы было преувеличить свои страдания, чтобы иметь возможность потребовать солидное вознаграждение, которое она и получила уже 7 апреля 1768 года. Она отказалась от своей жалобы в обмен на компенсацию в раз-мере 2400 ливров[8]: это была сумма, которую она не заработала бы и за несколько лет.

Деньги, естественно, заплатило семейство де Монтрёй, которое было заинтересовано в том, чтобы маркиз избежал процесса, который мог бы иметь для него самые неприятные последствия. Тем не менее, ему не удалось выйти "сухим" из этой достойной сожалений истории.

Сейчас в обстоятельствах процесса по так называемому "делу Розы Келлер" разобраться практически невозможно — слишком много явной лжи, как со стороны обвинительницы, так и со стороны самого маркиза, обвинявшегося в покушении на убийство.

Как бы то ни было, с 12 по 30 апреля 1768 года маркиз де Сад провел в заключении в замке Сомюр, что на Луаре.

Следует отметить, что там с ним обращались достаточно вежливо, как и подобает относиться к человеку его положения, слово чести которого должно внушать уважение. В любом случае, в стенах замка маркиз пользовался определенной свободой передвижения и обедал за одним столом с комендантом.

А 30 апреля, несмотря на отказ Розы Келлер от своих обвинений, инспектор Луи Марэ, выполняя приказ уголовного суда, забрал маркиза из Сомюра, чтобы поместить его в крепость Пьер-Ансиз, что неподалеку от Лиона.


Замок Сомюр на Луаре. Современный вид


Маркиза поразила новость о переводе в Пьер-Ансиз (Pierre-Encise). Однако и там ему пообещали сохранить привилегии, которыми он пользовался в Сомюре. Но при этом инспектор Луи Марэ объяснил, что — в свете совершенного маркизом де Садом преступления и полагающегося за него наказания — режим Сомюра власти сочли слишком "мягким".

Заключение в крепости Пьер-Ансиз продолжалось около месяца, а 2 июня 1768 года маркиза перевели в парижскую тюрьму Консьержери.

В середине июня 1768 года советник парламента (суда) Жак де Шаванн провел допрос маркиза де Сада.

В результате суд постановил, что маркиз де Сад приговаривается к официальному штрафу в сто ливров. При этом вопрос о добровольности участия Розы Келлер в упомянутых событиях стал краеугольным камнем следствия.

Понятно, что обвиняемый хотел обелить свое имя. Допрошенный Жаком де Шаванном, маркиз раз за разом повторял свою версию событий. Встретив Розу Келлер, он якобы честно "посвятил ее в свои намерения". И она якобы разделась по собственному желанию. А он якобы лишь последовал ее примеру. Когда же Роза обнажилась, он велел ей лечь лицом вниз на кушетку, но не связывал ее. Потом, по утверждению маркиза де Сада, им была применена плеть, но никакого ножа не было. Более того, на покрасневшие места он потом якобы наложил мазь, используемую для лечения ссадин…


Все сказанное маркизу представлялось вполне разумным объяснением, но суд тем не менее распорядился вновь отправить его в крепость Пьер-Ансиз.

С чем это было связано? Скорее всего, тут постаралось семейство де Монтрёй. Они, по-видимому, полагали, что несколько месяцев заключения в крепости пойдут на пользу их своенравному "родственничку". Его спасли от обвинения в серьезном уголовном преступлении, но это не значит, что ему не придется дорого заплатить за содеянное.

С другой стороны, такое внимание к маркизу де Саду объяснялось еще и тем, что истязания его жертвы явно имели сексуальную подоплеку, а это считалось страшным грехом. Понятно, что XVIII век не блистал пуританской моралью. Это была эпоха "куртизанства", и практически все дворяне имели "фавориток", любовниц и пр. Однако и до провозглашения сексуальной революции тоже еще было далеко, поэтому секс вне брака все же считался развратом. Не говоря уж об оральном и анальном сексе. Например, тот же анальный секс в те времена приравнивался к зоофилии (содомии) и наказывался чуть ли не смертной казнью. Лишь в конце XVIII века смертная казнь за это была заменена тюремным заключением или ссылкой. Плюс, конечно же, похищение и насильственное удержание женщины.

Все это, хотя и было основано лишь на противоречивых словах Розы Келлер, которая потом от них отказалась, превратило этот достаточно обычный эпизод распутного поведения молодого человека в некий эротический детектив, а маркиза де Сада — в "Синюю Бороду", жестоко убивавшего своих жен.

Как бы то ни было, после всего этого узником крепости Пьер-Ансиз маркиз де Сад оставался на протяжении еще пяти месяцев.

Анри д’Альмера в связи с этим утверждает:

"Если бы юстиция того времени находилась на уровне гуманных и нормальных взглядов, то маркиз де Сад не провел бы в заключении более двадцати лет. Он с первого же момента попал бы в дом для душевных больных, и в молодые годы половой дефект при известном режиме и разумной диете мог бы значительно смягчиться. Но юстиция того времени считалась со всем, кроме здравого смысла и науки. Мнение озлобленной тещи столь развратного зятя было гораздо более влиятельно, чем все доводы людей науки".

От себя добавим, что несправедливость по отношению к маркизу не могла не выглядеть нелепой, ведь половая распущенность аристократов и придворных в те времена переходила всякие границы. Наверное, власти просто решили, что настал момент обуздать подобное поведение, и маркиз де Сад оказался наиболее удобным "козлом отпущения".

При этом даже у самого Людовика XV в Версале имелось "гнездышко", в котором он регулярно уединялся с девушками, специально приготовленными для него мадам де Помпадур. И кстати говоря, там все развивалось по той же схеме, что и у маркиза де Сада: особым вниманием у короля пользовались молодые сексуально активные женщины из простонародья, и в их присутствии король выдавал себя за некоего польского пана.

Это контролируемое маркизой де Помпадур "гнездышко" у короля носило название "Олений парк". По сути, это был тот же "маленький домик", что и у маркиза де Сада. И подобные "маленькие домики" — результат испорченности нравов XVIII века — имелись у многих дворян. Это раньше "парочки", желавшие пошалить, просто удалялись в один из кабачков на берегу Сены, подальше от центра. Теперь же все изменилось…

Об "Оленьем парке" чего только не рассказывали. Большинство историков утверждало, что там был своего рода гарем, в котором Людовик XV устраивал свои чудовищные оргии. Некоторые даже утверждали, что это было огромное строение в восточном стиле с большим ухоженным садом, цветущими полянами, сказочными павильонами и стадом пугливых ланей, которых так любил преследовать похотливый монарх.

На самом деле все обстояло совершенно иначе. "Олений парк" — это старое название Версальского квартала, построенного во времена Людовика XIV на месте дикого парка времен Людовика XIII.

Вот что пишет в своих "Исторических достопримечательностях" Жозеф Ле Руа, который в 1864 году был служащим версальской библиотеки и провел собственные исследования, касающиеся этого квартала:

"Людовик XIII купил версальские владения и заказал строительство небольшого замка, чтобы оказаться среди лесов, окружавших это место, и спокойно предаться любимому развлечению — охоте. Прежде всего, он позаботился о разведении недалеко от своего жилища зверей для этих потех. Среди лесов он выбрал место, куда были приведены олени, лани и другие дикие животные. По его приказу там возвели стены, несколько сторожевых павильонов, и это место получило название "Оленьего парка".

"Олений парк" включал все пространство между улицами Сатори, Росиньоль и Святого Мартина (то есть между сегодняшними улицами Сатори, авеню де Со, улицей Эдуарда Шартона и маршала Жоффра).

При Людовике XIV "Олений парк" вначале был сохранен, а город состоял из Старого Версаля и нового города, образуя один Нотр-Дамский приход.

Прожив несколько лет в Версале, Людовик XIV к 1694 году увидел, с какой быстротой разрастался созданный им город. Пришлось пожертвовать "Оленьим парком". Людовик XIV приказал снести стены, вырубить деревья, разрушить сторожевые постройки, выровнять почву. Проложили улицы, разбили новые площади. Участки здесь получили в основном выходцы из королевского дома. Но в царствование Людовика XIV на новой территории были возведены лишь отдельные строения".

После смерти Людовика XIV Версаль в течение нескольких лет оставался в запустении — здесь ничего нового не строили. Но когда сюда переселился Людовик XV, а с ним вернулся и многолюдный двор, со всех сторон стали прибывать новые жители. Население Версаля, в котором после смерти Людовика XIV жили лишь двадцать четыре тысячи человек, в первые пятнадцать лет правления Людовика XV почти удвоилось. С неимоверной быстротой возводились дома и в "Оленьем парке". Население этого квартала стало таким многочисленным, что назрела необходимость разделить приход на две равные части и создать новый, образующий сегодня квартал, или приход Сен-Луи.

Действительно, многочисленные любовницы короля отбирались теперь в "Оленьем парке" под личным руководством маркизы де Помпадур. Предпочтение отдавалось гем, кто и не пытался вообразить, будто может рассчитывать на нечто большее, чем просто увлекательная интрижка. Маркиза ревностно следила за тем, чтобы женщины, появлявшиеся в жизни короля, исчезали прежде, чем они успеют запустить свои коготки в его сердце. Да и сам Людовик XV был вполне согласен с такой постановкой вопроса: от других женщин ему нужна была только постель, и заблуждаться на этот счет никому не следовало. Что же касается области серьезных чувств, то это была прерогатива его фаворитки, и всем остальным дорога туда была заказана.


Людовик XV. Художник Л.-М. ван Лоо


Итак, все находилось под полным контролем маркизы де Помпадур, и ни одна из любовниц ничего не требовала и не задерживалась в домике дольше чем на год.

Некоторые французские биографы Людовика XV делят его любовниц на два ранга — больших и малых. Последние, часто сменяясь, никак не нарушали влияния настоящих фавориток. Но маркиза де Помпадур пошла дальше: она, приняв на себя заведование увеселениями короля, сама регулировала отбор и поставку своему повелителю молодых, а нередко и просто малолетних, любовниц. Причем подбирала она их по строгим критериям: они должны были быть красивыми, глупенькими и не иметь влиятельных мужей, которые могли бы устроить скандал. Скандалов Людовик XV не любил.

Король появлялся в "Оленьем парке" инкогнито, и девушки принимали его за некоего важного господина, возможно, за родственника королевы из Польши. Впрочем, он не просто спал с этими девушками — он ухаживал за ними, поил лучшими винами, угощал изысканными обедами… А потом неожиданно бросал, стараясь сделать расставание как можно менее болезненным для обеих сторон. После того как мимолетная страсть короля к очередной красотке улетучивалась и оставалась без последствий, девушку, снабдив при этом приданым, выдавали замуж, и ей оставалось лишь хранить воспоминания о бурном, хотя и краткосрочном романе с высокопоставленным вельможей, обратившим на нее внимание. Если же дело кончалось появлением ребенка, то после его рождения младенец вместе с матерью получал весьма значительную ренту.

Между прочим, от семей, желавших пристроить своих дочерей в столь перспективное "учебное заведение", как "Олений парк" (после его окончания иногда выдавалось до ста тысяч ливров), не было отбоя, так что предварительный отбор многочисленных претенденток вскоре пришлось вверить заботам дотошного начальника полиции Николя-Луи Беррье (Веггуег).

Король был очень доволен: теперь он мог менять партнерш, когда ему вздумается, и были они на любой вкус — маленькие и высокие, пухленькие и худющие, молчаливые и болтливые, блондинки и брюнетки… А мудрая учредительница "Оленьего парка" осталась самым влиятельным и добрым его другом. Так маркиза де Помпадур сумела сохранить место официальной фаворитки Его Величества.

Что же касается "маленького домика" маркиза де Сада, то он со свойственной ему неразборчивостью приводил туда актрис и простых публичных девок, случайно встреченных им на панелях Парижа. Как утверждает Анри д’Альмера, "он любил быстроту в развязке, и потому его победы были в большинстве не в избранном обществе; от тех, на кого обращал внимание, он требовал только молодости, красоты и покладистого характера".

Удивительно, но на фоне наиболее отвратительных и жестоких эпизодов, имевших место в "Оленьем парке", нанесение маркизом де Садом нескольких ударов плеткой какой-то там Розе Келлер представлялось просто невинной забавой. Более того, когда на смену маркизе де Помпадур пришла мадам дю Барри, выяснилось, что и та, когда у нее возникало подобное желание, могла высечь любую из своих прислужниц.

Тем не менее, так называемое "дело Розы Келлер" получило еще более шумный общественный резонанс, чем истории с Жанной Тестар.

НА СВОБОДЕ

В конце августа 1768 года Рене-Пелажн, получив на руки разрешение повидаться с мужем, отправилась в Лион. Она была уверена, что ему придется пробыть там очень и очень долго. Однако 16 ноября король вдруг отдал приказ об освобождении маркиза де Сада. Правда, это было условное освобождение. Маркизу предписывалось отправиться в Лакост и оставаться там. В результате, проклиная в душе Розу Келлер и законы, поставившие "задницу шлюхи" выше его личной свободы, он принял эти условия, и двери темницы распахнулись.

В романе "Алина и Валькур", являющемся автобиографией маркиза де Сада, мы можем найти его следующие возмущенные строки:

"Только в Париже и Лондоне эти презренные твари находят поддержку. В Риме, Венеции, Неаполе, Варшаве и в Петербурге их спрашивают, когда они обращаются к суду, заплатили ли им? Если нет, то требуют, чтобы им было уплачено: это справедливо. Жалобы на дурное с ними обращение не принимаются, а если они вздумают докучать суду со всякими сальностями, их заключают в тюрьму. Перемените ремесло, говорят им, а если оно вам нравится, терпите его шипы.

Публичная женщина — это презренная рабыня любви. Ее тело, созданное для наслаждения, принадлежит тому, кто за него заплатил. С ней, раз ей заплачено, все дозволено и законно".

Однако возмущение возмущением, но теперь маркизу предстояло стать образцовым мужем и примером поведения в аристократическом обществе.

И он честно попытался им стать: в 1769 году (27 июня) у него даже родился второй сын — Донасьен-Клод-Арман. Тем не менее при первой же возможности он покинул Лакост. Несмотря на запрет короля жить в Париже, маркиз де Сад разыграл страшный приступ геморроя, от которого страдал на самом деле, и обратился с просьбой о получении соответствующего медицинского лечения. И ему позволили поселиться вблизи от Парижа, где он мог оставаться до тех пор, пока будет избегать общества.

Говоря о втором сыне, следует отметить, что зачат он был, без всякого сомнения, во время одного из посещений Рене-Пелажи своего мужа в крепости Пьер-Ансиз. Это свидетельствует о том, что заключение маркиза не выглядело таким уж строгим.

Кстати сказать, обоих мальчиков мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй полюбила до самозабвения, проявляя при этом ревность собственника, ставшую для их отца главной причиной многих неприятностей.


Как мы уже говорили, из армии маркиз де Сад ушел в 1763 году, когда был заключен мир, но при этом он не оставлял надежды когда-нибудь возобновить военную карьеру. В результате в июле 1770 года он объявил о своем намерении вернуться на службу — в Бургундский кавалерийский полк, в чине капитана.

В армию, в Компьень, Донасьен де Сад прибыл в начале августа и представился офицеру, временно командовавшему полком, но не без удивления вдруг услышал, что его никто не ждал. Как оказалось, руководство полка оказалось не готовым принять к себе человека, вытворявшего с женщинами "подобные вещи".

Тем не менее 13 марта 1771 года маркиз получил звание полковника кавалерии. Точнее, его чин назывался "местр-де-камп" (mestre de camp), что дословно переводится как "магистр лагеря". По сути, так при Старом режиме назывался чин шефа полка, и во французской кавалерии этот чин сохранялся до самой революции 1789 года[9]. И что характерно, чин этот покупался, то есть свободно передавался тому, у кого находились на это деньги.

А 17 апреля 1771 года появился на свет третий ребенок маркиза де Сада. Это была дочь, которую назвали Мадлен-Лора.

К маленькой дочке маркиз не проявлял особой нежности. Он отмечал, что Мадлен-Лора слишком проста и глупа. В конце концов она стала вызывать у него столько же разочарования, как и его второй сын[10].

В том же 1771 году маркиз де Сад подвергся краткосрочному аресту за долги. Он пробыл под стражей в парижской тюрьме Фор-л’Эвек в течение восьми дней. Из заключения его выпустили 9 сентября.

После этого он занялся делами в замке Лакост: ремонтом его комнат, оборудованием театра, наймом актеров. Все это время рядом с ним, помимо жены, находилась и ее сестра Анн-Проспер. Более того, считается, что не подошла к концу и зима 1771–1772 года, как маркиз де Сад уговорил свояченицу разделить с ним постель. Похоже, это и в самом деле случилось до того, как следующим летом это дело выплыло наружу.

Как мы уже говорили, из двух сестер младшая выглядела намного интересней. К тому же она обладала и большей свободой в сексуальном плане.

Естественно, Рене-Пелажи была свидетельницей этой связи, которую при желании можно было бы назвать кровосмесительной. Вопрос о том, оставалась ли она только сторонней наблюдательницей или была соучастницей, до сих пор остается спорным. Во всяком случае видимых попыток вмешаться в отношения мужа и сестры Рене-Пелажи не предпринимала.


15 января 1772 года маркиз де Сад пригласил некоего местного дворянина на премьеру своей пьесы, которая состоялась 20 января в самодеятельном театре замка Лакост. Как видим, он воплощал свои фантазии не только в постели, но и на сцене. А в середине июня маркиз де Сад вместе со своим лакеем Арманом Латуром уехал из Лакоста в Марсель — якобы с целью изыскания денежных средств.

Там он остановился в гостинице "Трез Кантон" (Treize Cantons) и тут же отправил лакея на поиск и девушек легкого поведения.

"МАРСЕЛЬСКОЕ ДЕЛО "

27 июня 1772 года в десять часов утра маркиз де Сад, одетый в серый фрак на голубой подкладке и розовые панталоны, вместе со своим лакеем поднялся в комнату девицы Мариетты Борелли. Комната находилась на верхнем этаже дома, и там гостей ждали еще три девицы, которых звали Марианна Ложье, Марианна Лаверн и Маргарита Кост. Предстояла "вечеринка".

Мариетте Борели было двадцать три года, Марианне Ложье и Маргарите Кост — по двадцать лет, а Марианне Лаверн — восемнадцать.

В качестве "обязательной программы" девицам (то есть проституткам, и тут не нужно себя никак обманывать) были предложены активное и пассивное бичевание, а также анальный секс, от которого девушки, если верить их словам, отказались. Также маркиз де Сад настоятельно рекомендовал "дамам" употребление неких анисовых конфет со шпанской мушкой.

Чтобы было понятно, так называемая шпанская мушка — это препарат, содержащий кантридин, оказывающий раздражающее действие на урогенитальные и анальные слизистые оболочки. По этой причине в те времена принято было считать, что шпанская мушка обладает возбуждающим действием. Соответственно, чтобы препарат не выглядел слишком отвратительным, к нему добавляли эссенции аниса и сахара. Кстати сказать, снадобье это было широко известно в Европе, но при этом ни для кого не было секретом, что чрезмерное употребление шпанской мушки очень опасно, а сам препарат в "Энциклопедии" 1751 года был отнесен к числу ядов. Понятно, что маркиз де Сад никого не собирался травить. Он просто хотел возбудить проституток и простимулировать их "слизистые оболочки", а для этого значительно увеличил дозу препарата с риском вызвать внутреннее кровотечение…

Он и в самом деле настаивал на анальном сексе, предлагая за это луидор, но Марианна Лаверн отказалась. Тогда он достал пергаментный рулон с воткнутыми в него булавками, загнутыми на концах, и предложил отхлестать его этим странным предметом. Девица нанесла три удара, но продолжать отказалась. Но и маркиз де Сад не собирался упускать возможность повеселиться.

Маргарита Кост проявила к предложению определенный интерес, и маркиз де Сад накормил ее своими "анисовыми конфетами". Но и она отказалась от анального сношения. И Марианна Ложье тоже. Она взяла в рот несколько "конфет", но тут же их выплюнула.

После этого маркиз де Сад опрокинул Марианну Лаверн на кровать и задрал ей юбку. В это время Арман Латур пристроился сзади. Потом наступила очередь остальных, а по окончании каждая получила по шесть ливров…

На следующий день в полицию поступила жалоба от Маргариты Кост. У нее имели место сильные боли в желудке, сопровождавшиеся тошнотой и головокружением, и она заявила, что считает себя отравленной упомянутыми "конфетами".

А 1 июля поступили жалобы и от других проституток, которые тоже страдали от болей в желудке. Они сделали вид, что возмущены поведением своих клиентов.

Естественно, по заявлениям было проведено расследование. На самом деле, анальные сношения широко практиковалось в то время в борделях, но вот отравление — это было очень серьезно. За такое преступление полагалась смертная казнь.

В дело вмешалась Рене-Пелажи. Она приехала лично и заплатила приличную сумму Маргарите Кост и Марианне Лаверн, и те тут же подписали отказ от своих показаний. Тем не менее судебная процедура была продолжена, и королевский прокурор обвинил маркиза де Сада в отравлении и содомии, а Латура — в содомии.

Приговор суда был оглашен 3 сентября 1772 года, и оба были приговорены к покаянию на паперти перед кафедральным собором, где они должны были опуститься на колени, босые и с веревкой на шее, а потом их должны были отправить на эшафот на площади Сен-Луи. Там маркизу должны были отрубить голову, а его лакея, в силу его более низкого происхождения, — повесить. Затем их тела следовало бросить в огонь, и после сожжения прах должен был быть развеян по ветру.

Но преступники успели скрыться. На суд они не явились, а посему были осуждены заочно. Причем маркиза де Сада признали инициатором отравления.

11 июля был проведен обыск в замке Лакост, но виновных не оказалось и там. И тогда было принято решение провести казнь заочно. В результате, 12 сентября 1772 года соломенные чучела маркиза де Сада и Латура были сожжены на площади Проповедников в Экс-ан-Провансе.


Кстати сказать, Анн-Проспер последовала за маркизом в бегство. Правда, уже 2 октября 1772 года она возвратилась в Лакост к своей сестре. И, тем не менее, решение маркиза взять с собой Анн-Проспер оказалось роковым, ибо с тех пор могущественная мадам де Монтрёй, не простившая зятю того, что он обесчестил ее вторую дочь (да и всю семью вместе с ней), стала его не просто противником, а заклятым врагом, готовым на все, чтобы отомстить.

А 27 октября маркиз де Сад приехал в Шамбери (Савойя) и остановился в постоялом дворе "Золотое яблоко".

Там он называл себя графом де Мазан, но его истинное имя едва ли осталось неизвестным. Да и обнаружить его местопребывание не представляло никакого труда.


Замок Миолан. Гравюра XVIII в.


В конечном итоге, 8 декабря 1772 года, по приказу герцога Карла-Эммануила III Савойского[11], маркиз де Сад вместе с Арманом Латуром был арестован. Для этого дом, где они находились, окружили солдаты. Застигнутый врасплох, маркиз де Сад не оказал сопротивления и без слов сдал находившееся при нем оружие, шпагу и два пистолета.

На другое утро его доставили в замок Миолан, в Сен-Пьер-д’Албиньи, расположенный на вершине высокого холма над долиной Изера.

Де Сада поместили в камеру, откуда открывался великолепный вид на Альпийские горы, после чего его оставили наедине со своими собственными мыслями.

Отметим, что и здесь не стоит думать, что маркиза бросили в страшную темницу. Пищу ему доставлял прямо в камеру местный трактирщик. Он же приносил дрова, свечи, а также мебель: деревянную кровать, стол, зеленое покрывало на стол, кувшин для воды, белую фарфоровую раковину, зеркало, чашку и тарелку, ночной горшок, стакан, три матраса, комод, восемнадцать полотенец, две простыни и т. д.

Его не обвиняли ни в каком преступлении, и никто даже не собирался выслушать его. С одной стороны, здесь он находился вне пределов досягаемости французского законодательства. По с другой стороны, никакого публичного скандала и выдачи иностранному государству никому в Савойе допускать не хотелось: и так называемый "граф де Мазан" мог оставаться в заточении в Миолане до бесконечности, а йогом вообще исчезнуть из памяти современников.

ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ

Понимая все это, в ночь с 30 апреля на 1 мая 1773 года маркиз де Сад все же решился на побег из Миоланской крепости вместе со своим лакеем Арманом Латуром и еще одним заключенным, Франсуа де Сонжи, бароном де л'Алле (Songy de l’Allée).

Последний был опытным и, как бы сейчас казали, профессиональным преступником-рецидивистом. В тюрьму он попал за ряд преступлений, и его послужной список включал даже попытку убийства и призыв к тюремному бунту. Он считался азартным игроком и отлично владел шпагой. Познакомились маркиз и барон в тюремном дворе, где заключенные проводили дневное время и имели возможность разговаривать друг с другом.

Подчеркнем, что маркиз де Сад в Миолане имел право бродить по подземелью замка, но в сопровождении офицера, который не должен был спускать с него глаз. Плюс он получил в бесплатное пользование столовую, а также вполне хорошо общался с господином Дюкло, лейтенантом крепости, который охотно поддерживал отношения с ним. А этот самый Дюкло имел квартиру в непосредственной близости от столовой, в которой окно имело решетку. А вот в квартире лейтенанта решетки не было, и окно там, выходя на заднюю часть крепости, находилось не на очень большой высоте.


Замок Миолан. Современный вид


Однажды вечером маркиз де Сад, Латур и барон де л’Алле ужинали. Потом, примерно в восемь вечера, повар захотел спросить, что им подать еще, но не нашел своих "клиентов" и посчитал, что они удалились в свою комнату, как обычно. На самом деле, Латур, по-прежнему остававшийся лакеем своего хозяина, зажег свечи в комнате маркиза де Сада, чтобы все думали, что он там с бароном. Но потом комната оказалась закрытой, и все подумали, что заключенные играют в карты, как это бывало довольно часто. В три часа ночи имело место то же самое, но из-за двери, когда в нее постучали, не доносилось ни звука. Тогда дверь взломали и увидели, что комната пуста. На столе лишь лежали два письма с извинениями за неудобства, причиненные побегом.

Оказалось, что маркиз де Сад и барон де л’Алле спрятались в столовой. Потом они перебрались в соседнюю квартиру лейтенанта Дюкло. А там через окно — на свободу. Внизу их уже поджидал местный житель, которого подкупила Рене-Пелажи, в течение уже нескольких дней находившаяся в окрестностях Миолана. Ну а он помог беглецам добраться до французской границы.

Продолжительность этого заключения составила 4 месяца и 20 дней.

НОВЫЙ КОРОЛЬ, НОВЫЕ ВРЕМЕНА

10 мая 1774 года умер король Людовик XV, имевший прозвище "Возлюбленный" (Le Bien Aimé).

В последние годы его правления многое в стране изменилось. В 1764 году умерла его фаворитка маркиза де Помпадур, и ее место заняла новая любовница — Мария-Жанна Бекю (по мужу — графиня дю Барри). Она, между делом, провела на место Этьена-Франсуа де Шуазеля герцога д’Эгийона, его полную противоположность.

Отличавшийся повышенной любвеобильностью Людовик XV умер от оспы, заразившись ею от очередной молодой девушки, присланной ему графиней дю Барри.

После этого место на троне занял 20-летний Людовик XVI, внук Людовика XV, единственный выживший сын дофина Луи-Фердинанда (он умер в 1765 году) и Марии-Жозефы Саксонской.

Людовик XVI был человеком доброго сердца и нерешительного характера. Кстати, дед не любил его за презрение к графине дю Барри и держал подальше от государственных дел. При этом он сумел, несмотря на придворный разврат, сохранить чистоту нравов, простоту и отвращение к чрезмерной роскоши.

Что же касается маркиза де Сада, то он в течение всего 1774 года находится в замке Лакост: он вынужден был соблюдать крайнюю осторожность, ибо над ним постоянно висела угроза ареста.

Впрочем, "крайняя осторожность" — это не о нашем герое. Уже весной следующего года его обвинили в похищении и совращении трех девушек, что еще более осложнило его положение. А 11 мая 1775 года некая Анна Саблонньер, по прозвищу Нанон, служившая в замке Лакост горничной, оказалась беременной от маркиза и родила в местечке Куртезон дочь, которая, однако, не прожила и четырех месяцев. Вслед за этим неугомонный маркиз под именем графа де Мазан отправился путешествовать по Италии.

Как ни странно, жена вскоре приехала к нему. Она решила не бросать его в трудные времена, но тот, кто думает, что он почувствовал к ней за это признательность, явно ошибается.

Обратно в Лакост маркиз де Сад вернулся лишь в ноябре 1776 года. Но при этом он не изменился и вновь, все с тем же цинизмом, принялся вести жизнь типичного эгоиста и развратника, каких, впрочем, во Франции тех времен (и это стоит подчеркнуть еще раз) было великое множество.

14 января 1777 года в Париже умерла мать маркиза де Сада Мария-Элеонора (урожденная де Майс-Брезе). Она умерла в возрасте 64 лет, в монастыре, куда удалилась еще при жизни своего мужа.

А через три дня после этого отец Катрин Трийе, которая имела прозвище Жюстина и работала в Лакосте служанкой, с громкими криками потребовал вернуть ему его дочь и выстрелил в маркиза де Сада из пистолета, но промахнулся. В это время маркиз еще не знал о смерти матери.

Договор о найме девушки на работу он заключил с ее матерью. Но 17 января вдруг заявился ее отец и громогласно объявил, что пришел вызволить свою "несчастную дочурку" из отвратительного места, которое ему бесстыдно выдали за приличный дом.

Подобным образом с маркизом еще никто раньше не разговаривал, и он заявил, что не может отпустить девушку до тех пор, пока она не отработает положенный срок и пока ей не найдут замены для работы по кухне.

Оказалось, что кто-то из прислуги, отработав некоторое время в Лакосте, рассказал, что хозяин дома предлагает слугам деньги за то, чтобы они соглашались удовлетворять его самые низменные сексуальные прихоти. Естественно, маркиз де Сад все отрицал, но отец Катрин схватил дочь за руку и потащил ее к воротам замка. Маркиз попытался их остановить, но разъяренный мужчина выхватил пистолет и выстрелил. Пуля пролетела в двух дюймах от его груди. А Трийе, грязно ругаясь, удалился, уведя с собой плачущую дочь.

В результате, маркиз узнал о смерти матери лишь 8 февраля, прибыв в Париж.

А 13 февраля 1777 года его вновь арестовали. Дело в том, что над ним продолжало висеть старое обвинение провансальского суда, и новые власти решили разобраться с этим.

И конечно же, тут не обошлось без "происков" его тещи, мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй, которая сыграла в его судьбе поистине роковую роль, приложив все усилия, чтобы обладавший "странным" нравом зять как можно больше времени провел за решеткой. На самом деле, когда ее дочь и внуки получили титул де Садов (как мы уже говорили, один из древнейших во Франции), она сочла, что теперь предпочтительнее видеть зятя в заключении, чем продолжать терпеть его выходки.

В конце февраля 1777 года маркиз де Сад написал теще: "Из всех возможных обличий, которые могут принять месть и жестокость, вы поистине выбрали самое ужасное. Именно тот самый момент, когда я прибыл в Париж, чтобы попрощаться с умирающей матерью, с единственной мыслью о том, чтобы увидеть ее и обнять в последний раз, если она еще жива, или оплакать ее, если нет, вы избрали для того, чтобы снова сделать меня вашей жертвой! Увы! Я спрашивал вас в своем первом письме, найду ли я в вас вторую мать или тирана, но вы не менее трех раз оставляли меня без всяких сомнений в отношении вашего ответа! Значит, именно таким образом вы платите мне зато, что я утирал ваши слезы, когда вы потеряли отца, которым вы так дорожили? И разве вы не узнали в тот тяжелый час, что мое сердце так же чувствительно к вашему горю, как если бы это было мое собственное? <…>

Когда меня забирали, мне сообщили, что делают это лишь для того, чтобы ускорить мое дело, и поэтому мое заключение под стражу является необходимым. Но, откровенно говоря, неужели вы верите, что меня можно одурачить подобными разговорами? <…>

Разве не становится очевидным, что вы стремитесь к моему полному уничтожению, но не оправданию? <…>

Положение мое ужасно. Никогда еще — и вам об этом известно — ни моя кровь, ни мой рассудок не могли вынести заточения. Когда я находился в гораздо менее строгой изоляции — о чем вам также известно, — я рисковал своей жизнью, чтобы избавиться от этого рабства. Здесь у меня нет такой возможности, но у меня все еще остается то единственное средство, которого никто в мире не может меня лишить, и я воспользуюсь им в полной мере.

Из глубины своей могилы мать подает мне знак: я будто вижу, как она снова раскрывает мне свои объятия и призывает меня укрыться на ее груди в той единственной обители, которая у меня еще осталась. То, что я последую за ней так быстро, доставит мне утешение, и в качестве последней милости я прошу вас, мадам, чтобы меня похоронили рядом с ней.

Лишь одно сдерживает меня; я признаю, что это слабость, но должен раскрыться перед вами. Я бы хотел увидеть своих детей. Ибо я получил такое наслаждение, когда после встречи с вами смог повидаться с ними и сжать их в своих объятиях. Мои самые недавние несчастья не успокоили это желание, и, по всей вероятности, я унесу его с собой в могилу. Я вверяю их вашей заботе, мадам. Пусть даже вы ненавидели их отца, по крайней мере, любите их самих. Обеспечьте им образование, которое, если это возможно, сохранит их от тех несчастий, к которым привело отсутствие внимания к моему собственному воспитанию. Если бы они знали о моей печальной участи, нх души, созданные по образцу нежной души их матери, заставили бы их пасть перед вами на колени, и их невинные руки, воздетые в мольбе, вне сомнения, поколебали бы вашу непреклонность. Этот утешительный образ порожден моей к ним любовью, но он никоим образом не может повлиять на ход событий, и я спешу разрушить его из страха, что он может смягчить мое сердце в то время, когда мне более всего нужна стойкость".


Ответа от мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй не последовало, а дальше события разворачивались следующим образом. В мае 1778 года король Людовик XVI позволил маркизу де Саду подать кассационную жалобу на приговор суда от 3 сентября 1772 года. По закону пересмотр дела был невозможен, но король лично повелел допустить это. В результате маркиз де Сад, сопровождаемый инспектором Марэ, прибыл в Экс-ан-Прованс. Там он вновь предстал перед высшим судом, и его защитником в этом деле выступил господин Жозеф-Жером Симеон. Его усилиями обвинение в отравлении было отвергнуто, но зато осталось обвинение в крайней степени разврата.

После этого маркиз де Сад в сопровождении полицейского эскорта был отправлен из Экса в Венсеннский замок — тот самый, что и сейчас находится на юго-востоке Парижа, тот самый, что печально "прославился" в марте 1804 года расстрелом по приказу Наполеона ни в чем не повинного герцога Энгиенского.

Однако по дороге маркизу удалось бежать, и 18 июля 1778 года он прибыл в Лакост. Но скрываться там долго у него не получилось: уже 26 августа Луи Марэ нашел маркиза и вновь взял его под стражу.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ В ВЕНСЕННСКОМ ЗАМКЕ

Таким образом, 7 сентября 1778 года маркиз де Сад вновь прибыл в Венсеннский замок.

Там, страдая от строгих порядков, он впал в настоящий психоз и принялся отправлять жене одно письмо за другим. В одном из них он писал:

"О, мой дорогой друг! Когда же изменится мое ужасное положение? Когда же, Бога ради, меня выпустят из гой гробницы, в которой я заживо похоронен? Нет ничего страшнее моей участи! Нет слов, чтобы описать все те мучения, которые я испытываю, передать то состояние тревоги, которое меня изводит, и страдания, снедающие меня! Здесь мое утешение — лишь собственные стенания и плач, но их никто не слышит… Где то время, когда их делил со мной мой дорогой друг? Сегодня у меня нет больше никого; кажется, что вся природа умерла для меня! Кто знает, получаете ли вы вообще мои письма?"

У маркиза складывалось впечатление, что его письма не доходят до Рене-Пелажи, а ему самому позволяют писать лишь для того, чтобы посмеяться над его горем или посмотреть, что происходит у него в голове.

В результате, он жаловался жене:

"Они должны прекрасно понимать, что те суровые меры, которые применяются в моем отношении, способны лишь расстроить мой мозг и в результате ни к чему не приведут (при условии, что мне собираются сохранить жизнь), кроме величайшей болезни. Ибо я совершенно уверен, что не смогу продержаться здесь и месяца, чтобы не сойти с ума: чего, вероятно, они и добиваются".

Он умолял Ренс-Пелажи:

"Состояние мое ужасно до крайности, и, если бы вы только могли полностью его осознать, ваше сердце, без сомнения, исполнилось бы жалостью ко мне. Нет у меня и никаких сомнений в отношении того, что они предпринимают все возможные усилия, чтобы нас разлучить: для меня это было бы последним ударом, которого я бы не пережил, и в этом вы можете быть уверены. Я заклинаю вас воспротивиться этому со всеми силами, которые в вашей власти, и понять, что первыми жертвами таких усилий станут наши дети: не бывало еще, чтобы дети были счастливы, когда нет согласия меж их родителями. Мой дорогой друг, вы — все, что у меня осталось на земле: отец, мать, сестра, жена, друг, все они воплотились в вас. У меня нет никого, кроме вас: не покидайте меня, умоляю…"

Он просил жену сделать все возможное, чтобы как можно быстрее вызволить его из заключения:

"Вызволите меня отсюда, мой добрый друг, вызволите меня, умоляю, ибо чувствую, что с каждым днем еще больше приближаюсь к смерти <…> Любите меня так же, как я страдаю. Это все, о чем я вас прошу, и верьте, что я нахожусь на пике своего отчаяния".

И все же некоторые письма от Рене-Пелажи доходили до маркиза де Сада, и они доставляли ему подлинную радость. И после этого он с новыми силами принимался за письма к ней:

"В моем отношении они использовали чрезмерную дозу строгости, которая так непригодна для моего характера. Они утверждают, что это ради моего же собственного блага. Изумительная фраза, в которой слишком ясно узнаешь привычный язык торжествующего тупоумия. Ради собственного блага человека вы помещаете его в условия, которые предназначены для того, чтобы свести с ума, ради его собственного блага разрушаете его здоровье, ради его блага порождаете в нем слезы отчаяния! До сих пор, должен признаться, я еще не имел удовольствия осознать или прочувствовать на себе такого рода благо…

Ты ошибаешься, совершенно серьезно заявляют тебе эти глупцы: тебе дается возможность еще раз обо всем подумать. Верно, от этого действительно начинаешь думать, но не хотели бы вы узнать ту единственную мысль, которую возбудила во мне эта отвратительная жестокость? Мысль, глубоко отпечатавшаяся в моей душе, о как можно более скором побеге из страны, где услуги гражданина не принимаются в расчет, когда доходит до расплаты за мимолетную оплошность, где неосмотрительность наказывается словно преступление <…> И мысль о том, чтобы, вдали от тех, чья цель — изводить и досаждать, и всех их приспешников, отправиться на поиски свободной страны, где я могу верно служить принцу, который предоставит мне там убежище, и таким образом заслужить от него то, чего я не смог обрести в моем родном краю — справедливости, и того, чтобы меня оставили в покое".

Условия своего содержания в Венсеннском замке маркиз описывал следующим образом:

"Вы спрашиваете, как я поживаю. Но какова польза от того, что я вам отвечу? Если я сделаю это, то мое письмо до вас не дойдет. И все же, я рискну и удовлетворю ваш интерес, ибо не могу представить, что они будут столь несправедливы, что не дадут мне ответить на то, что сами позволили вам меня спросить.

Я нахожусь в башне, запертый за девятнадцатью железными дверями, и единственным источником света служат два ма-леньких оконца, забранных решетками. Десять или двенадцать минут в день я провожу в обществе человека, который приносит мне еду. Остальное время я нахожусь в одиночестве, проливая слезы… Такова моя жизнь здесь… Вот как в этой стране исправляют человека: отсекают все его связи с обществом, с которым его, напротив, нужно сблизить, чтобы он мог вернуться на путь добродетели, с которого он имел несчастье свернуть. Вместо доброго совета, мудрого наставления, у меня есть только отчаяние и слезы. Да, мой дорогой друг, такова моя участь. Как может человек не дорожить добродетелью, когда она представляется в таких радужных красках!

Что же до того, как со мной обращаются, справедливости ради скажу, что во всем проявляется любезность… но с таким шумом по пустячным поводам, так по-детски, что, прибыв сюда, я подумал, что меня привезли на остров лилипутов, где живут люди восьми дюймов ростом, поведение которых должно соответствовать их размерам. Поначалу я находил это забавным — у меня с трудом укладывалось в голове, что люди, которые в остальном кажутся достаточно разумными, могут вести себя настолько глупо. Затем это начало выводить меня из себя. Наконец, я стал представлять, что мне всего двенадцать лет отроду, — и мысль о возвращении в детство несколько умеряет сожаление, которое в противном случае должен испытывать разумный человек, увидев, что с ним обращаются подобным образом.

Но одна из самых забавных подробностей, о которой я почти забыл, состоит в той ловкости, которую они проявляют, шпионя за тобой, замечая даже самое мельчайшее изменение в выражении лица и сразу докладывая об этом своему начальству. Вначале это меня одурачило, и мое умонастроение, постоянно подверженное влиянию ваших писем и сосредоточенное на них, однажды опрометчиво выдало себя, когда я получил особенное удовольствие от чтения полученного от вас послания. Как скоро последующие ваши письма заставили меня осознать, каким я был глупцом!

С тех пор я решил быть таким же лицемерным, как и остальные, и сейчас я слежу за собой так, что даже самые проницательные из них не могут угадать мои чувства по выражению лица. Что ж, моя душенька, есть одно достоинство, которое я, тем не менее, приобрел! Попробуйте-ка теперь приехать сюда и сказать мне, что в тюрьме ничего приобрести невозможно!

Что касается прогулок и упражнений, которыми вы советовали мне заняться, поистине вы говорите так, как если бы я находился в каком-нибудь загородном доме, где я волен делать все, что заблагорассудится… Когда они выпускают пса из будки, он проводит один час в некоем подобии кладбищенского двора, площадью около сорока квадратных футов, окруженном стенами более пятидесяти футов высотой, и даже эта милая любезность оказывается ему не так часто, как ему бы хотелось <…> Как следствие, за те шестьдесят пять дней, что я здесь провел, я дышал свежим воздухом в общей сложности пять часов в пяти различных случаях. Сравните это с теми прогулками, которые, как вам известно, я привык совершать и которые совершенно для меня необходимы, и потом посудите сами, в каком состоянии я нахожусь! Ужасные головные боли, от которых никак не удается избавиться и которые совершенно изнуряют меня, мучительные нервные боли, меланхолия и полная невозможность заснуть, — все это вместе взятое, не может рано или поздно не привести к серьезному недугу. Но какое это имеет значение, если президентша довольна…"

Президентша — это, естественно, мать Рене-Пелажи, сыгравшая, пожалуй, решающую роль в аресте маркиза де Сада. Она, естественно, думала исключительно о счастье своей дочери и хотела исправить ее "странного" супруга. А ее собственный муж, 62-летний Клод-Рене Кордье де Лонэ де Монтрёй, президент Налоговой палаты, которого маркиз де Сад называл "скудоумным муженьком", во всем с ней соглашаясь, только и делал что повторял: "Все это на пользу, это заставит его задуматься".


А тем временем наступил 1778 год, и до маркиза де Сада дошла новость о том, что умер его дядя аббат Жак-Франсуа-Поль-Альдонс де Сад. Это был человек, в доме которого наш герой получил начальное образование. Аббат де Сад оказал на его формирование огромное влияние, научил читать и писать, и его смерть глубоко опечалила Донасьена.

По идее, дом в Сомане теперь должен был принадлежать маркизу де Саду, но Ришар-Жан-Луи де Сад, брат аббата, вывез оттуда все подчистую, включая деревья, которые его люди выкопали в саду. И при этом он отказался брать на себя расходы по погребению и оплате долгов покойного. Теща, понятное дело, решила в это дело не вмешиваться…


Маркиз де Сад почему-то был уверен, что "его палачи" продержат его в тюрьме три года. Но это оказалось иллюзией, хотя он настраивал себя на грядущее освобождение в феврале 1780 года.

В частности, он писал своей жене:

"В вашем письме содержится одна фраза, которая могла бы заставить меня предположить гораздо более страшную участь. Вот эта фраза: "Ничто не подтверждает, что даты освобождения, которые я указала Вам на основании моих предположений, являются ошибочными". Но единственная дата, которую вы указали, — это 22 февраля 1780 года. Я клятвенно заявляю, что не смог ни увидеть, ни вычислить какой-либо другой даты из ваших писем <…>

Тем не менее, вы передо мной извиняетесь. Следовательно, истина еще хуже; и, если она хуже, тогда я все еще здорово ошибаюсь, полагая, что меня освободят 22 февраля 1780 года! Я был бы бесконечно признателен, если бы вы могли объяснить мне эту фразу, поскольку она продолжает меня беспокоить и жестоко мучить.

Скажите, умоляю, вы иногда спрашиваете этих бесчестных негодяев, этих отвратительных плутов, которые испытывают такое удовольствие, заставляя меня плясать на раскаленных углях, отказываясь сообщить мне дату моего освобождения, вы иногда спрашиваете их, чего они надеются добиться таким поведением? Я уже тысячу раз говорил и писал, что вместо того, чтобы получить от этого выгоду, можно только потерять; что вместо того, чтобы сделать мне добро, они делают мне величайшее зло; что мой характер не из тех, что можно контролировать подобным образом; что, делая это, они лишают меня как способности, так и желания обдумывать и затем извлекать из своего положения какую-то пользу.

Я добавляю и удостоверяю сегодня, в конце двух лет, проведенных в этом ужасном положении, что я чувствую себя в тысячу раз хуже, чем когда я прибыл сюда, что мое настроение стало угрюмым, я более ожесточен, моя кровь кипит в тысячу крат сильнее, мозг стал в тысячу крат хуже, — одним словом, в тот день, когда я выйду отсюда, мне придется поселиться в дикой местности, настолько невозможно для меня жить среди человеческих существ! <…>

О, вам не нужно отговаривать меня от попыток извлечь смысл из цифр и от анализа ваших писем! Я даю вам слово чести, что я этого более не делаю. Я делал это, к несчастью для себя, ибо думал, что сойду от этого с ума; но пусть меня выпотрошат и четвертуют, если я сделаю это снова. Вы глухи к числу 22… Вопрос, который я вам задал, был достаточно прост, но вы не смогли дать мне удовлетворительный ответ; давайте не будем больше об этом говорить. Однако же помните, что я никогда не забуду вашей безжалостности…"

Но, как бы ни возмущался маркиз де Сад, как бы он ни упрекал свою жену и ее родственников, пока никто и не думал выпускать на свободу.

КОНФЛИКТЫ С ГОСПОДИНОМ ДЕ РУЖЕМОНОМ

Когда маркиз попал в Венсеннскую тюрьму, начальником ее был шевалье Шарль-Жозеф де Ружемон (Rougemont). Человеком он был жестким по отношению к заключенным. Плюс — настоящим самодуром. При нем узников привозили по ночам, чтобы не возбуждать ненужных разговоров. Перед помещением в камеру заключенных тщательно обыскивали, отбирая у них все самое ценное (деньги, золотые вещи и т. п.), а также все, что послужить орудием для возможного самоубийства.

Соответственно, отношения маркиза с шевалье де Ружемоном сразу же не сложились. При этом последний — а это подтверждают многие — мучил своих узников, и эти мучения были тем более невыносимы, что слагались из каких-то, вроде бы, малозначительных мелочей, но они в результате образовывали тяжелейшее бремя. И что удивительно, этот самый де Ружемон выглядел полным самых лучших намерении; он говорил красиво и уверял всех, что его единственное желание заключается лишь в том, чтобы сделать жизнь своих подопечных менее тяжелой. По сути, будучи человеком трусливым, он всегда и во всем проявлял ту самую мелочность, что характерна для умов посредственных и недалеких.

Естественно, маркиз де Сад с первого же дня заключения начал жаловаться на господина де Ружемона. Вот лишь один из фрагментов из его писем жене:

"Меня заставляют пить воду, взятую из стоячего водоема, который распространяет ужасное зловоние; в то время как в покоях господина де Ружемона в большом количестве имеется великолепная свежая вода из источника".

Или, например, такое обвинение:

"К сожалению, опыт научил меня, что истина и де Ружемон — это две самые несовместимые вещи на свете, и что ему нравится обманывать бедняг, которые находятся у него в подчинении, точно так же, как другим нравится охота или рыбная ловля <…> Этот человек — настоящий лжец".

Или такое:

"Что касается господина де Ружемона, то я снова его сильно недооценил. И должен признать, что только на основании того, что он служил в армии, я было подумал, что он более прямой, более честный человек, и прежде всего, не способен мстить за себя, как он это делает, длинной чередой клеветнических измышлений и бесконечным количеством мелких бытовых придирок, которые, когда о них станет известно, несомненно, гораздо хуже отразятся на нем, нежели на мне. Не следует судить о моем поведении здесь по моим поступкам или по моим словам. Здесь делают все, что возможно, дабы поймать меня на крючок, досадить мне: они устраивают мне всевозможные пакости, неделю за неделей изводят меня невообразимо, и после этого не хотят, чтобы я расплачивался с ними теми средствами, которые мне доступны! Они, должно быть, считают, что я сделан из дерева, и, хотя они делают все возможное, чтобы ожесточить меня и, соответственно, уничтожить во мне зачатки всех добродетелей, им все еще не удалось притупить мои чувства до такой степени, чтобы я потерял способность парировать все камни и стрелы, которыми они меня осыпают.

Если бы я был объектом нормального судебного приговора, то можно было бы судить как о моем нраве, так и поведении, но так, как поступили со мной, еще не поступали ни с кем. Судебные решения и приговоры, вынесенные в отношении тех, кто виновен в самых гнусных преступлениях, совершенных в этом столетии, бледнеют по сравнению с моими. В таком случае, мне, по меньшей мере, следовало бы разрешить подавать свои жалобы и мстить тогда, когда я захочу, и как я захочу. Мне дают лекарства, которые расстраивают мой желудок до такой степени, что единственная пища, которую я могу переносить, это молоко, и даже его я с трудом перевариваю. И после этого их еще шокирует, когда я устраиваю хорошую взбучку бездельнику, который решил выбрать подлое ремесло тюремщика! Они жестоко ошибаются. Пока кровь течет в моих венах, я не стану терпеть ни подлости, ни несправедливости, а это самое последнее их поведение — настоящее зверство".

Следует сказать, что во многом маркиз де Сад был прав: Шарль-Жозеф де Ружемон, следуя традициям того времени, купил себе занимаемую должность, а посему надеялся быстро окупить сделанные вложения. И своей цели он добивался, всеми правдами и неправдами выманивая деньги непосредственно у заключенных или же у членов их семей.

А 14 марта 1779 года маркиз вдруг написал господину де Ружемону письмо следующего содержания:

"Именно вам, сударь, я беру на себя смелость адресовать записку, включенную в прилагаемое письмо, с просьбой, чтобы вы сразу передали ее моей жене <…> Если бы оказалось, что указания, которые я даю здесь относительно моих дел, не выполнены из-за того, что их скрыли, я был бы вынужден возложить ответственность на вас; и вам, сударь, нет нужды брать на себя вину за хаос, который проистекал бы из того, что вы не обеспечили их передачу и выполнение. Я смею надеяться, что у вас не вызовет неудовольствие то, что я позволил себе использовать вас в качестве свидетеля. Вы должны понимать, сударь, что здесь у меня нет никого, кроме вас. Если же, однако, вы посчитаете это неподобающим, вы можете, сударь, вернуть мне записку, и в этом случае будьте добры послать ко мне нотариуса, чтобы я мог более законным образом изложить свои намерения. Мой поступок — это попытка избежать этого осложнения, в надежде, что вы согласитесь свидетельствовать в этом деле, если когда-либо мне придется обратиться к вам, что было бы так же хорошо, и даже лучше, чем любой публичный акт.

Имею честь быть, со всеми возможными заверениями, сударь, вашим самым покорным и самым послушным слугой.

Не были бы вы так любезны послать мне, как обычно, некоторое количество писчей бумаги?"

К письму было приложено следующее заявление:

"Я, нижеподписавшийся, настоящим заявляю, что не буду ни обсуждать, ни решать какие-либо деловые вопросы до тех пор, пока буду оставаться в заключении; и к этому я добавляю мое самое подлинное слово чести систематически отменять и расторгать все договоры, аренды, контракты, соглашения и проч., заключенные, совершенные или составленные в течение указанного заключения, независимо от того, совершены ли эти дела моей женой или адвокатом Гофриди, никто из которых не уполномочен мною совершать что-либо.

Я далее удостоверяю данной запиской, что если кто-либо из управляющих моими делами, или арендаторы или фермеры и проч. распоряжались моими денежными средствами с четырнадцатого июля тысяча семьсот семьдесят восьмого года, дня, когда я был восстановлен во владении того, что принадлежит мне по праву, я заставлю их заплатить вдвойне.

Я выражаю желание и намерение, чтобы настоящая записка, копию которой я оставляю себе, имела такую же силу, как если бы она была составлена в присутствии нотариуса, в удостоверение чего я беру свидетелем господина де Ружемона, начальника тюрьмы, поскольку он единственное лицо, которое я здесь вижу, имея все намерения упомянуть его в качестве такового, если желания, указанные мною в настоящей записке, останутся невыполненными".

Вышеприведенное заявление нуждается в комментариях. Все дело в том, что Ришар-Жан-Луи де Сад, второй дядя маркиза, воспользовавшись своим правом, собрал семейный совет и официально утвердил господина Гофриди управляющим делами нашего героя. Естественно, не спросив согласия маркиза и против его желания. Подобный ход означал лишь одно — заключенного хотели лишить права управления своим собственным имуществом, и он восстал против этого. Но подать официальный протест он не мог, а посему вынужден был обратиться к ненавистному господину де Ружемону.

Тот раз в месяц посещал своих заключенных. Он терпеливо выслушивал их заявления и почти всегда оставлял их без внимания. Для него маркиз де Сад был всего лишь "узником под номером шесть" (по порядковому номеру его камеры), и рассчитывать на его поддержку было наивно.

Тем не менее обращения маркиза все же возымели результат: ему разрешили пользоваться бумагой и чернилами не только для написания писем, а также позволили два раза в неделю выходить на прогулку.

Таким образом, находясь в заключении, маркиз снова увлекся писательством. Понятно, что в Венсеннском замке он много читал, и его камера уже давно была похожа на библиотеку, настолько же своеобразную, как и ум ее хозяина. Тут были и легкие романы, и театральные пьесы, и описания путешествий, и трактаты о нравственности, и историко-философские труды… Теперь же он получил право продолжить свои занятия сочинительством.

В результате в июле 1782 года маркиз завершил работу над пьесой "Диалог между священником и умирающим" (Dialogue entre un prêtre et un moribond). A в 1783 году он сделал попытку написания патриотической трагедии "Жанна Лэнь, или Осада Бове" (Jeanne Laisne, ou le Siège de Beauvais). Это была книга, посвященная Жанне Лэнь, больше известной под прозвищем Жанна Ашетт (Hachette), — 16-летней жительнице французского города Бове, прославившейся в 1472 году при обороне города от войск Карла Смелого.

ССОРА С ГРАФОМ ДЕ МИРАБО

Находясь в Венсеннском замке, маркиз де Сад познакомился с графом Габриэлем-Оноре Рикетти де Мирабо (Mirabeau), которого арестовали за неуемный разврат и поместили в эту же тюрьму 8 июня 1777 года, продержав там до 17 ноября 1780 года.

Загадочный человек — этот Мирабо. Историк Томас Карлейль описывает его так:

"Во взгляде из-под нависших густых бровей и в рябом, покрытом шрамами, угреватом лице проглядывает природная несдержанность, распущенность — и горящий факел гениальности, подобный огню кометы, мерцающей среди темного хаоса. Это Габриэль-Оноре Рикетти де Мирабо, владыка мира, вождь людей, депутат от Экса!.. Да, читатель, таков типичный француз этой эпохи, так же как Вольтер был типичным французом предшествующей. Он француз по своим помыслам и делам, по своим добродетелям и порокам, может быть, больше француз, нежели кто-либо другой…"


Граф Г.-О. Рикетти де Мирабо. Гравюра XIX в.


Он родился в 1749 году на юге Франции, и в его жилах текла буйная южная кровь (род Рикетти в свое время бежал из Флоренции и поселился в Провансе). Следовательно, он был человеком вспыльчивым, неукротимым, резким.

За свою жизнь Габриэль-Оноре много где успел побывать и повидать всяких людей: он сидел в тюрьмах, помогал завоевать Корсику, дрался на дуэлях и впутывался в уличные драки. Он написал несколько политических эссе, эротические стихи в стиле древнегреческой поэтессы Сафо, книги о прусской монархии, о графе Калиостро, о снабжении Парижа водой. По словам Томаса Карлейля, "он умел сделать своими идеи и способности другого человека, более того, сделать его собой". Он обладал редким даром общительности и умел заставить людей любить себя и работать на себя. Словом, это был прирожденный король!

Он не признавал ни десяти заповедей, ни морального кодекса, ни каких бы то ни было окостеневших теорем и не страдал от избытка скромности. Много лет он сражался с деспотизмом во всех его проявлениях.

Шатобриан, бывший знакомым с ним лично, не щадит его:

"Мирабо будоражил общественное мнение с помощью двух рычагов: с одной стороны, он опирался на массы, защитником которых сделалася, презирая их; с другой стороны, хотя он и предал свое сословие[12], но сохранил его расположение в силу принадлежности к дворянской касте".


Венсеннский замок. Современный вид


В Венсеннском замке гнев маркиза де Сада, как правило, оказывался направленным против охранников, но в 1780 году он вдруг обратил его против своего товарища по заточению. Дело в том, что вспышки ярости со стороны маркиза заставили тюремщиков отказать ему в привилегии прогулок во внутреннем дворе тюрьмы. Кипя от возмущения по этому поводу у себя в камере, он пришел к выводу, что сделано это с таким расчетом, чтобы вместо него там мог гулять граф де Мирабо. Вскоре после этого оба заключенных столкнулись лицом к лицу.

В результате наш герой крикнул, что "виновник его проблем" служит шлюхой для начальника тюрьмы Шарля-Жозефа де Ружемона, и поклялся отрезать негодяю уши, как только они окажутся на свободе. А потом он спросил, как его зовут.

На это граф де Мирабо холодно ответил:

— Мое имя принадлежит человеку чести, который никогда не резал и не травил женщин, и он ударами трости напишет это честное имя на твоей спине, если до этого тебя не подвергнут колесованию.

А потом в своих письмах Мирабо не раз отмечал, как ему неприятно было сидеть в одной тюрьме с таким "чудовищем", как маркиз де Сад. Со своей стороны, в своих работах маркиз тоже упоминал графа причем не иначе как шпиона, подлеца, предателя или невежду.

Оба заключенных так никогда и не помирились, хотя прогулки маркиза де Сада в скором времени возобновились.

Забегая вперед, скажем, что кончил граф де Мирабо плохо. Он говорил, что "нация — это стадо, которое пастухи с помощью верных собак ведут, куда хотят". Безусловно, себя он считал одним из таких "пастухов", но, как и все прочие главари революции, заблуждался. Когда же понял, что он не "пастух", а всего лишь цепная собака, и попытался остановить кровавый ход начатой при его участии революции, это оказалось уже невозможным. И как только настоящие "пастухи" заметили неверность этой их "собаки", они ее немедленно уничтожили.

Говорили, что за крупное вознаграждение и обязательство погасить его огромные долги граф де Мирабо стал секретным агентом королевского двора. Робеспьер, Марат и некоторые другие видные революционеры догадывались о двойной игре Мирабо и резко выступили против него. Однако до внезапной смерти последнего, то есть до 2 апреля 1791 года, эта тайная сделка оставалась недоказанной, и он был похоронен с величайшими почестями. Лишь после свержения монархии были обнаружены документы, подтверждавшие измену Мирабо. В связи с этим его прах, первоначально помещенный в Пантеон, был выброшен оттуда и перенесен на кладбище для преступников в предместье Сен-Марсо.

По словам Шатобриана, "могила освободила Мирабо от клятв и укрыла от опасностей, которых он вряд ли смог бы избегнуть". Хотя укрыла ли? Когда граф умер, врачи, как это обычно и бывает в подобных случаях, не сумели установить точный диагноз и причину его смерти. Заметим, однако, что когда Габриэль-Оноре Рикетти де Мирабо скончался, ему едва исполнилось сорок два года…

В любом случае, маркиз де Сад пережил этого "человека чести" почти на четверть века.

СМЕРТЬ АНН-ПРОСПЕР ДЕ ЛОНЭ

А 13 мая 1781 года Анн-Проспер де Лонэ умерла то ли от оспы, то ли от аппендицита, перешедшего в перитонит. И, судя по всему, какое-то время маркиз де Сад не знал об этом.

Она так и не вышла замуж, хотя с того времени, как они с маркизом были вместе, прошло несколько лет. Печаль по поводу ее смерти стала прерогативой ее матери, мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй. И ей, надо признать, трудно было позавидовать, ведь смерть отняла у нее одну из дочерей, а ненавистный зять — другую. Да, она сосредоточила всю свою любовь на внуках, сыновьях маркиза де Сада, но по отношению к нему самому она осталась все так же непримирима, о чем свидетельствуют следующие ее слова: "Он должен оставаться в тюрьме уже потому, что выпущенный на свободу будет только безобразничать".

РЕВНОСТЬ МАРКИЗА ДЕ САДА

Через два месяца, то есть 13 июля 1781 года, Рене-Пелажи де Сад впервые получила разрешение навестить в тюрьме своего мужа. А осенью того же года у маркиза вдруг начались свирепые приступы ревности.

Это удивительно, но он вдруг начал адресовать своей жене самые гнусные, самые несправедливые обвинения. Типичный пример — его письмо, датированное сентябрем 1781 года:

"Вы — орудие моей пытки. Поскольку это так, то как они предполагают заставить вас выполнить эту роль, не сделав исключительно несчастной? Нели у вас были хоть малейшие дружеские чувства ко мне, было необходимо их насильно подавить, ибо они хорошо знали, что ваша дружба была моим единственным утешением, и они добились в этом успеха, дав вам любовника…"

Казалось бы, что за бред? Какого еще любовника? Но маркиз де Сад не унимался:

"Следовательно, омерзительная политика самых гнусных советчиков вашей матери такова: поощрять преступление, оправдать его, дабы наказать зло. Какая отвратительная мысль! Какая постыдная идея! И как могло случиться, зная вас, как знаю я, со всеми вашими добродетелями, всей вашей порядочностью, всей вашей искренностью, что вы не почувствовали ту западню, которую они вам подстроили? Как получилось, что вы не смогли ее избежать? Увы! Ваша отвратительная мамаша теперь нанесла мне решающий удар; она лишила меня всего: имущества, чести, состояния, свободы… Я бы вынес все, не стал бы ни о чем жаловаться: но украсть у меня ваше сердце!.. О, мой дорогой и божественный друг! О, моя бывшая наперсница, этого я не переживу!"

Рене-Пелажи ничего не могла понять, а ее муж все продолжал и продолжал изливать на нее свои претензии:

"Почему вы упорно доводите меня до отчаяния и становитесь источником моего падения? Я все еще имею на вас одно драгоценное право, звание, в котором не может отказать мне вся вселенная: я отец ваших детей. Хорошо, смягчитесь хотя бы ради них, если не ради меня! Если я вам более не нравлюсь, тогда я готов умереть, я согласен, я избавлю вас от своего присутствия <…>

О, боги! Как же вы заставляете меня страдать! И как же продуманны и ужасны ваши пытки! Ах, именно так душу наполняют отчаянием и горечью, но едва ли таким способом можно вернуть ее на прямой путь!"

Как говорится, дальше — больше, и в начале октября 1781 года маркиз де Сад написал жене:

"Всю свою жизнь я буду жертвой ее ярости и неослабной мстительности.

А ведь эта женщина еще считается набожной прихожанкой, ходит в церковь и причащается… Одного подобного примера достаточно, чтобы превратить самого набожного человека во вселенной в атеиста. О, как я ее ненавижу! Боже милостивый, как я ее презираю! И какой наступит для меня благословенный момент, когда я узнаю, что это отвратительное существо испустило последний дух! Я торжественно клянусь со всей искренностью раздать бедным двести луи в тот день, когда я узнаю об этом благословенном событии, и дам еще пятьдесят слуге, который принесет мне это известие, или служащим той почтовой службы, которая возвестит об этом событии по почте.

Я согласен на любые мучения, которые Богу будет угодно наслать на меня, если я когда-либо нарушу условия этой клятвы, письменную копию которой я ношу при себе уже более трех лет. Я признаюсь, что никогда никому не желал смерти, за исключением этой женщины!"

Понятно, что это все — о матери Рене-Пелажи, но чуть ниже вновь досталось и ей самой:

"Давайте предположим, что небеса пощадили моего отца и мать, как они пощадили обоих ваших родителей <…>

Скажите мне, мой дорогой друг, скажите, зная ту силу характера, которой они оба обладали, вы верите, что они когда-либо могли бы обращаться с вами так, как обращается со мной ваша семья, и можете ли вы представить, что если все-таки допустить, что они бы так поступили, я бы примирился с этим хоть на секунду? Каков же результат этих печальных мечтаний? Таков, что я жертва судьбы и мести, и что в самой глубине моего сердца я нахожу утешение в том, что могу сказать себе: "О, мои родители, вы бы никогда не позволили ей быть такой несчастной, даже если бы она была столь же виновата!"

Я бы никогда не пожелал вам такой участи, но, если бы Господь покарал вас ею, как бы доволен, как бы рад я был броситься на вашу защиту, сплотить людей для вашей поддержки, сделал бы все, что в моей власти, чтобы защитить вас <…>

Вы же позволили заковать в оковы своего мужа.

Поэтому, когда приедете меня навестить, будьте добры уволить меня от всех этих лживых отговорок: я не знала; это случилось само собой…"

Ну, в самом деле — бред. Маркиз де Сад, казалось, ополчился против ни в чем не повинной Рене-Пелажи. На самом ли деле она боролась за его освобождение? И не случилось ли у нее романа с другим мужчиной?

Он возмущенно писал:

"Почему вы не отвечаете мне по поводу моей самой искренней просьбы, чтобы Буше не сопровождал вас, когда вы меня навещаете? Может быть, кто-то заставляет его приходить вместе с вами? Впрочем, я не собираюсь ого комментировать, ибо мне кажется, что из вашего письма следует, что вы прилагаете все усилия, чтобы он не приходил, и я на этом закончу и больше не стану поднимать этот вопрос, разве что повторю: о, если Буше все-таки будет вас сопровождать, и если вы будете одеты в ваш проститутский наряд, как это случилось в прошлый раз, я клянусь своей честью, что даже не намерен к вам спускаться. Это первое, что я спрошу, когда они придут за мной: "Буше тоже там? Она вырядилась так же, как и в прошлый раз?" Бели ответы будут утвердительными, я не пойду".

Уж не думал ли он, в самом деле, что его жена завела себе любовника?

Понятно, что на своем пути к свободе маркиз видел мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй. Но почему его раздражение, доходившее до бешенства, вдруг обрушилась и на ее дочь?

Ответить на этот вопрос однозначно невозможно. Но факт остается фактом: во время их коротких свиданий в тюрьме маркиз де Сад вдруг дошел до того, что стал бить свою несчастную жену. Несколько раз присутствовавшие при этих свиданиях спасали Рене-Пелажи от тяжелых ранений, и наконец, в дело вмешались власти: свидания были запрещены.

МАРИЯ-ДОРОТЕЯ ДЕ РУССЕ

Находясь "на воле", несчастная Рене-Пелажи де Сад, не чувствуя никакой поддержки со стороны родственников, сочла для себя необходимым найти внимательную и сочувствующую подругу, которая любила бы ее и с которой можно было бы поговорить обо всем.

Такую подругу, преданную и терпеливую, ей удалось встретить в лице Марии-Доротеи де Руссе, которую все завали не иначе как Милли.

Она жила в окрестностях замка Лакост и была дочерью нотариуса. Маркиза де Сада она знала с детства. Характер их отношений с маркизом точно не установлен (вроде бы от безделья или из вежливости он в свое время слегка за ней ухаживал), но известно, что Милли пыталась "улучшить" его нравственный облик, а за это он в шутку называл ее "Святой".

Примерно через месяц после нового заключения в Венсеннском замке маркиз де Сад начал переписываться и с мадемуазель де Руссе. При этом тон его писем к Милли менялся от кокетливого до шутливо-наставнического, а та, обладая натурой страстной, очень скоро начала испытывать к марикзу весьма глубокое, хотя и платоническое чувство.

А потом, как это обычно и бывает, из-за стен своей тюрьмы, где у него, по сути, и не было выбора, маркиз де Сад вдруг увлекся Марией-Доротеей. Все это биограф маркиза Анри д’Альмера назвал "возрождающейся любовью, в состав которой входили в разных дозах благодарность и безделье". И она — эта возрождающаяся любовь — увлекала нашего героя. "Это был своего рода горчичник — отвлекающее средство".

В частности, в апреле 1781 года маркиз де Сад написал Марии-Доротее де Руссе:

"Нет, я никогда не прощу тех, кто предал меня, и не удостою их ни взглядом, пока я жив. Если бы мое дело продолжалось в течение пол угода или даже года, и это было бы той ценой, которую я должен был бы за это заплатить, — да, тогда я, возможно, и забыл бы; но когда это подрывает как мой рассудок, так и мое здоровье, когда это навсегда покрывает позором меня и моих детей, когда, одним словом, это приводит — как вы увидите — к самым ужасным последствиям в будущем, те, кто каким бы то ни было образом приложили к этому руку, — двуличные, лицемерные лжецы, которых я буду ненавидеть всем сердцем и душою до своего смертного дня.

Единственная, для кого я сделаю исключение, — это моя жена, которая, как я знаю, также меня предала, однако она была введена в заблуждение тем, что говорили ей люди, и в противном случае никогда бы не сделала то, что она сделала, — в этом я могу поклясться, сунув руку в огонь. Как видите, я полностью способен отдать ей в этом должное.

Методы, которые предлагают использовать по отношению ко мне, постыдны; они чудовищны; они недостойны <…>

Заверяю вас, что, если бы я мог это сделать, первый закон, который бы я установил, гласил бы, что президентшу следует приковать к столбу и сжечь на очень медленном огне".

А она регулярно и весьма подробно излагала ему все новости о Лакосте и о людях, которых он знал. При этом она каждый раз умоляла его отказаться от брани в адрес правителей, ибо это может лишить его последней надежды на освобождение.

А потом их переписка стала приобретать все более и более пикантное направление. При этом мадемуазель де Руссе старалась казаться неприступной и на все откровенные признания маркиза отвечала шутками. С другой стороны, она вдруг перестала показывать получаемые и отправляемые письма Рене-Пелажи, и та тотчас же сообразила, что переписка приобрела интимный характер.

Маркиз поначалу, как мог, успокаивал свою жену. Вот, например, что он писал ей в 1782 году:

"Я твердо отказываюсь отвечать на скучные светские разговоры Милли Руссе. Как она вообще может сосредоточивать свой ум на такой чепухе? Я могу понять и даже нахожу забавным, что человек сознательно тратит свои умственные усилия на вопросы, отличающиеся некоторой пикантностью <…> но я представить себе не могу, как можно проводить время, обсуждая горшки и кастрюли или другую кухонную утварь, или несчастного, который болен сифилисом <…>

Таким образом, се божественному письму номер 223 суждено полное забвение…"

В своих письмах к мадам де Сад он позволял себе рассуждать о нравственности и добродетели:

" Нравственность не зависит от нас самих, ото неотъемлемая часть пашей основной сущности. А вот что действительно зависит от нас, так это возможность не травить собственным ядом других и заботиться о том, чтобы те, кто нас окружает, не только были защищены от боли и страданий, но, более того, чтобы они даже не знали об их существовании <…>

Добродетели — это не то, что вы можете просто надевать на себя и снимать, как одежду, и в подобных вопросах человек не более свободен поступать сообразно моде, чем он свободен ходить с прямой спиной, если родился горбатым; так же, как человек способен втиснуть свои природные наклонности в рамки того или иного существующего мнения не более, чем он волен стать брюнетом, если родился рыжеволосым. Такова есть и всегда была моя философия, и я никогда от нее не отступлю".

А в отношении Милли он уверял жену:

"Я не стану лично писать Святой — которой этой осенью, в ходе вечеров, которые я нахожу такими нескончаемыми и такими грустными, я, возможно, возьму на себя груд изложить несколько фривольных мыслей: кроме этого, ни строчки".

Но несмотря ни на что, их переписка продолжалась, и мысли в ней содержались порой не столько фривольные, сколько крамольные и даже опасные. Например, 26 апреля 1783 года он написал мадемуазель де Руссе следующее:

"Многочисленные злоупотребления властью со стороны правительства преумножают пороки отдельных индивидуумов. Какой наглостью должны обладать те, кто возглавляет правительство, чтобы осмеливаться наказывать порок, осмеливаться требовать добродетели, когда они сами дают пример всех видов морального разложения, которые только существуют на свете?

По какому праву эта шайка пиявок, которые утоляют свою жажду несчастьями народа, которые, благодаря своей презренной монополии, ввергают этот несчастный и несчастливый класс — единственная вина которого в том, что он слаб и беден, — в жестокую необходимость потерять свою честь пли свою жизнь, в последнем случае, не оставляя несчастным иного выбора, кроме как умереть в нищете или на виселице; по какому праву, повторяю, подобные чудовища требуют добродетели от других? Что?! Когда для того, чтобы удовлетворить свою алчность, жадность, свои амбиции, гордыню, прожорливость, похоть, они безжалостно приносят в жертву миллионы королевских подданных, почему бы мне, если так угодно, не принести в жертву других так же, как и они? Каким образом они расплачиваются за миллионы совершенных ими преступлений? Каким образом они искупают свои грязные дела? Кто, спрашиваю я, кто дает им право делать все, что они пожелают, и наказывать меня, если я возьму на себя смелость всего лишь поступить так же, как поступают они?"

От подобных заявлений Мария-Доротея де Руссе была в шоке, но маркиз тут же менял курс и присылал ей строки типа нижеследующих:

"Сударыня, пошлите мне чудесных маленьких провансальских зеленых груш; в этом году у меня нет никакой возможности их попробовать <…>

Прощайте, мой ангел, и все-таки думайте обо мне время от времени, когда лежите меж простыней, когда ваши бедра раздвинуты, а рука занята… поиском блох. В такие моменты напоминайте себе, что другой руке также следует найти занятие. В противном случае, удовольствие вполовину меньше, чем могло бы быть".

УХОД МАДАМ ДЕ САД В МОНАСТЫРЬ

Естественно, все это время Рене-Пелажи писала маркизу письма, а в ответ получала лишь одни претензии. Ниже приведен типичный пример подобных претензий:

"Что означает эта отговорка: "Вы бы посмотрели на остальных?" Мужья "остальных" не сидят в тюрьме, а если и сидят, и эти женщины ведут себя подобным образом, тогда все они потаскухи, которые заслуживают только оскорблений и презрения! Скажите, вы пошли бы на Пасхальную мессу, вырядившись как какой-нибудь бродячий актер или шарлатан? Разумеется, нет, разве я не прав? <…>

Если вы приличная и почтенная женщина, тогда вам следует стремиться доставлять удовольствие только мне, и больше никому, и единственный способ, которым вы можете этого добиться, это быть, как в своей внешности, так и в поступках, совершенно скромной и в высшей степени достойной.

Одним словом, я требую, если вы меня любите <…> я требую, чтобы вы приезжали ко мне в того рода платье, которое вы, женщины, называете закрытым, и с большим, очень большим капором, прикрывающим волосы, которые я бы предпочел, чтобы вы просто зачесали, — чтобы не торчали всякие легкомысленные кудри. Не стоит и говорить, что никаких накладных буклей тоже не должно быть. Простой шиньон и никаких кос. Также на вашем бюсте не должно быть никаких незакрытых участков, чтобы вы не выставляли его бесстыдно напоказ, как в прошлое посещение; что же до цвета вашего платья, то чем темнее, тем лучше.

Я клянусь вам всем, что почитаю самым святым на этом свете, что приду в состояние необузданной ярости, и последует самая ужасная сцена, если вы не выполните слово в слово все то, что я сейчас изложил. Вам следовало бы залиться краской стыда за то, что вы не понимаете, что те, кто вырядил вас так, в каком виде вы явились в последний раз, сделали из вас дуру и от души повеселились за ваш счет. О, только подумайте, как они потешались, говоря друг другу: "Какая хорошенькая марионе-точка! Мы можем заставить ее делать все, что захотим!"

Хотя бы раз в жизни будьте самой собой. Я чувствую, что есть некоторые ситуации, когда обстоятельства вынуждают вас играть в их маленькие игры; но я столь же уверен, что вас просят и о таких вещах, которые непристойны и нелепы, возможно, даже отвратительны, и в них, мне хочется верить, вы отказываетесь принимать участие! Что же касается первых, то вам следует просто отказаться, а что до последних, то вам нужно пригрозить, что вы скорее покончите с собой, чем хотя бы даже станете слушать малейшее о них упоминание.

Дело в том, что мне слишком хорошо известно, в чьи гнусные руки вы попали! Ибо, и хорошенько это запомните, я никому не позволю себя одурачить, тем более вам, и я знаю, что вы живете у своей матери; у меня есть все основания содрогаться от трепета, когда я задумываюсь о том, что вы там! <…>

Я не могу продолжать: подозрение посеяно; фразы слишком прозрачны для меня, чтобы я мог закрывать глаза на их истинный смысл. О, мой дорогой друг, верно ли, что я не могу больше питать к вам самое высокое уважение? Скажите: неужели вы так жестоко меня предали? Если да, то какое ужасное будущее лежит впереди! О, великий Боже! Да останется навсегда закрытой дверь моей темницы! Я скорее умру, чем выйду отсюда, чтобы узреть свой позор, ваш позор, и позор тех чудовищ, которые предложили вам свой совет!"

Конечно же, Рене-Пелажи пыталась оправдываться, хотя и не очень понимала суть претензий мужа, но 19 сентября 1783 года она вдруг получила от него следующее послание: "Утром я получил от вас пухлое письмо, которое показалось мне бесконечным. Пожалуйста, умоляю вас, не нужно писать так длинно: неужели вы думаете, что мне нечего больше делать, чем читать Bain и бесконечные повторения? Поистине, у вас должно быть чудовищное количество свободного времени, если вы пишете такие длинные письма, и, должно быть, вы также полагаете, что у меня куча времени на то, чтобы вам на них отвечать".

Это уже был явный перебор, и несчастная мадам де Сад не выдержала.

В течение длительного времени муж вымещал на ней удары по своему самолюбию. Он не любил, по ревновал до безумия. Он сходил с ума от бессилия и писал ей письма, полные незаслуженных оскорблений…

И вот, чтобы обезоружить эту его потерявшую всякие границы мнительность, она взяла и удалилась в монастырь. При этом она написала мужу:

"Монастырь строгих правил: другие женщины не были бы этим довольны, но я не боюсь этой строгости. Она меня не беспокоит, все будут знать, что я делаю".

ПИСЬМО К МАДАМ ДЕ МОНТРЁЙ

2 сентября 1783 года маркиз де Сад написал длинное письмо своей теще. В нем говорилось:

"Мадам, я весьма редко надоедаю вам, и вы должны волей-неволей поверить, что когда я это делаю, то лишь потому, что к этому меня подвигает чрезвычайно срочная и настоятельная нужда. Из всех многочисленных ударов, которые вы мне нанесли с тех пор, как я здесь нахожусь, ни один не причинил мне более глубокой раны, чем тот, которым вы разорвали на куски мое сердце. Вы участвуете в сговоре, попытке заставить меня поверить в то, что моя жена позорит свое имя. Возможно ли, что где-нибудь еще существует мать, которая или терпит подобные подлости, или делает все, чтобы убедить своего зятя в том, что они правдивы! Ваш план отвратителен, но то, что скрывается за ним, ясно как день, мадам. Вы хотели бы разлучить меня с моей женой и, как только я выйду отсюда, позаботиться, чтобы я не пытался снова с ней помириться.

Насколько же сильно вы ошибаетесь в отношении моих чувств к ней, если могли даже допустить мысль о том, что что-либо на свете могло бы привести к такому результату. Даже если бы вы внушили мне, что она держит в руке кинжал и пытается вонзить его мне в сердце, я бы бросился к ее ногам и сказал: "Бей, я это заслужил". Нет, мадам, ничто в целой вселенной не сможет отдалить ее от меня, и я продолжу поклоняться ей, каким бы способом она ни решила мне мстить.

Мне слишком много нужно искупить, великий Боже, мне нужно исправить слишком много проступков! Не позволяйте мне умирать в беспомощном состоянии, не имея возможности заставить ее забыть мои заблуждения. Любовь, почтение, нежность, благодарность, уважение к ней, — все чувства, которые может вместить в себе душа, слиты воедино в моем сердце, и во имя всего этого, должен вам сознаться, мадам, а не из-за крика совести я умоляю вас вернуть ее мне, как только я выйду отсюда. Неужели вы могли хоть на мгновение подумать, что столь долгое нахождение в тюрьме не дало мне довольно пищи для размышлений? Неужели вы действительно думаете, что мое заточение не заставило меня испытать раскаяние?

Я прошу у вас, мадам, лишь об одной услуге, а именно дать мне возможность доказать это. Я даже не думаю о том, чтобы вы поверили мне на слово. Я хочу, чтобы меня подвергли испытанию. Пусть нам позволят снова оказаться вместе, под тем надзором и в той стране, которую вы выберете. Пусть за нами следят с утра до вечера, столько лет, сколько вы пожелаете, и, при первом признаке какого-либо дурного поведения с моей стороны, каким бы незначительным оно ни было, пусть ее заберут у меня, и пусть мне больше никогда не позволят ее увидеть, и пусть у меня в последний раз отнимут свободу, или, если угодно, пусть лишат меня жизни, — я готов согласиться на все, что хотите. Нужно ли мне добавлять еще что-либо, мадам? Могу ли я еще больше раскрыть вам свое сердце? Пожалуйста, проявите хоть малую толику сострадания к моему положению! Оно убийственно.

Я знаю, что, говоря это, даю нам возможность порадоваться, но мне на это наплевать. К несчастью, я слишком сильно обеспокоен вашим спокойствием, мадам, чтобы испытывать хоть ничтожное сожаление по поводу того, что даю вам возможность позлорадствовать на мой счет. Если вашей целью было увидеть, как я пресмыкаюсь в смирении, в глубинах унижения, в состоянии отчаяния и мучительных страданий, таких немилосердных, какие может испытать человек, — тогда, мадам, наслаждайтесь своим триумфом, ибо вы достигли своей цели; пусть кто-нибудь попробует сказать, что на свете есть хоть одно существо, чья жизнь ему дороже, чем ее жизнь дорога мне. Пусть небо будет моим свидетелем, когда я говорю, что если мне и суждено сохранить ее, то только для того, чтобы попытаться снова привести в порядок свою жизнь, только постараться исправить вред, причиненный праведной и чувствительной душе вашей обожаемой дочери, которой, в ужасном исступлении моих диких помрачений ума, я причинил великую боль и страдания.

Ах! Господь Всевышний, как глубоко мое отчаяние, и как я скорблю о том, что заставил ее страдать! Кроме того, мадам, как религия, так и природа не дозволяют вам продолжать свое мщение до самой смерти; они запрещают вам отворачиваться от моего покаяния и пренебрегать моим искренним желанием исправить причиненный вред. К этой пылкой мольбе, мадам, я прибавляю еще одну, а именно искренне вас умоляю, чтобы меня не выпускали из тюрьмы, если вы не имеете намерения увидеть наше воссоединение с женой. Умоляю вас, не бросайте меня в новую пучину несчастий; не нужно, чтобы меня выпускали только лишь для того, чтобы снова арестовать на следующий день. Ибо, предупреждаю вас, мадам, именно так и случится.

Я не могу ни на мгновение представить себя свободным человеком, если только не окажусь снова в ее объятиях. Если бы вы спрятали ее где-нибудь в утробе земли, я бы отыскал ее и похитил. В ту самую минуту, как я окажусь на воле, я <…> снова попрошу вернуть мне жену. Если мне откажут, я брошусь к министру, а если и эта попытка не увенчается успехом, или какая-либо иная, которую мне придется предпринять, то я кинусь в ноги королю и попрошу его вернуть мне то, что дали мне небеса, и что никто на свете не может у меня отнять. Даже если бы они поставили на моем пути всевозможные препоны, если бы меня снова бросили в тюрьму, — что ж, я бы предпочел это, в тысячу раз скорее предпочел бы это, чем жить на свободе без нее.

По крайней мере, в оковах моя совесть спокойна; она утешается знанием того, что мне невозможно возместить ей причиненный вред. Если я буду свободен, мои передвижения не будут ограничены, и тогда будет совершенно необходимо, чтобы я или восполнил ей причиненный вред или расстался с жизнью. Не толкайте меня снова в новые неприятности, умоляю вас, мадам, и пусть меня не выпускают отсюда, если мне не суждено воссоединиться с нею, и тогда лучше оставьте меня там, где я нахожусь.

Будьте добры позволить мне повидаться с нею как можно скорей, и я смиренно прошу вас позаботиться о том, чтобы мы встретились наедине. Мне нужно сказать ей весьма интересные и весьма особенные вещи, которые вам следовало бы скрыть от посторонних лиц, независимо от того, считаете ли вы их достойными доверия.

Позвольте сказать вам, мадам, что, заканчивая это письмо, которое, клянусь, будет последним, которое я пишу кому бы то ни было, независимо от того, сколь долго еще продлятся мои мучения, позвольте мне сказать, что я припадаю к вашим стопам и прошу у вас прощения за все, лишь бы вырваться из кошмара моей участи. Не усматривайте в этом послании отчаяние человека, который потерял рассудок, но скорее воспринимайте его как отражение истинных чувств моего сердца. Я с надеждой ожидаю плодов вашего сострадания, мадам; я умоляю о нем безо всякого стыда, и, обращаясь к вам, я краснею только лишь за свои проступки".

ПЕРЕВОД В БАСТИЛИЮ

Но мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй не "купилась" на душевные излияния зятя, не поверив ни одному его слову. А через полгода, 29 февраля 1784 года, маркиза перевели в другую тюрьму — в Бастилию.

Произошло это тихо и даже как-то буднично. Просто в семь часов вечера полицейский инспектор Сюрбуа пришел за маркизом де Садом и препроводил его в Бастилию. Таким образом, продолжительность его содержания в Венсеннском замке составила 5 лет, 5 месяцев и 3 недели.

А 8 марта 1784 года маркиз вновь обратился к жене:

"Тридцать четыре месяца иронию с тех пор, как мне официально отказали в переводе в темницу, находящуюся на пороге моих собственных владений[13], где мне обещали полную свободу, и затем после просьбы позволить мне оставаться с миром там, где я был, независимо от того, в насколько плохом положении я находился, на тот период времени, который было угодно вашей матери, чтобы принести меня в жертву ее мстительности; повторяю, через тридцать четыре месяца после этого события, меня насильно забрали оттуда, совершенно неожиданно, без малейшего предупреждения <…> И чтобы отвезти меня куда? В тюрьму, где мне приходится в тысячу раз хуже и где меня в тысячу раз больше угнетают, чем в том проклятом месте, откуда меня забрали.

Такие методы, мадам, сколько ни пытайся замаскировать или приукрасить это жестокое деяние отвратительной ложью, такие методы, вы вынуждены сознаться, должны быть последней каплей в той чаше ненависти, которую я в самых грязных проклятиях поклялся обрушить на вашу семейку. И я искренне полагаю, что вы бы первая жестоко меня недооценили, если бы моя месть однажды не сравнялась по своей жестокости с теми карами, которые они навлекли на меня. Не волнуйтесь, и вы можете быть уверены, что ни вы, ни весь мир в целом не смогут ни в малейшей степени упрекнуть меня на этот счет. Но я не обладаю способностью выдумывать или хладнокровно рассчитывать, чтобы эффект того яда, который я намерен использовать, стал еще более губительным. Бездна, находящаяся глубоко во мне, предоставит то, что мне нужно, я все равно ожесточу свое сердце, механизмы мщения сделают самое худшее, и вы можете быть уверены, что яд, который я извергну, будет целиком достоин того, что выпущен против меня.


Вымышленный портрет маркиза де Сада. Гравюра XIX в.


Но давайте обратимся к подробностям. В таких случаях судят не по словам, а по делам, а пока руки связаны, молчание — золото. Вот уроки в искусстве лжи, которые я был вынужден выучить: я научусь, да, я в самом деле извлеку урок и однажды, мадам, я стану таким же обманщиком, как и вы.

Уже в течение двадцати лет, мадам, вы знаете, что для меня совершенно невозможно жить в комнате, обогреваемой с помощью печки, и, тем не менее (благодаря любовной заботе тех, кто участвовал в этом переезде), здесь меня заточили именно в такой комнате. За последние несколько дней я настолько неважно себя чувствовал, что перестал разжигать огонь; и, какой бы ни стала погода, я все равно не буду его разжигать. К счастью, лето уже близко; но если я все еще буду находиться здесь следующей зимой, то умоляю вас, чтобы вы предприняли все необходимые шаги, чтобы мне дали комнату с камином.

Вам также известно, что моцион даже еще более необходим для меня, чем сама пища. И, тем не менее, я нахожусь в комнате, которая почти вполовину меньше гой, что у меня была раньше, и в ней невозможно сделать и нескольких шагов, а когда мне разрешают выходить, что происходит редко, то всего на несколько минут, которые я провожу в маленьком дворике, где все, чем можно подышать, это зловоние, издаваемое надзирателями и кухней. Хуже того, туда отводят охранники, которые подталкивают меня шомполами, прикрепленными к стволам ружей, словно я попытался свергнуть самого Людовика XVI! О, как научаешься ненавидеть большое, когда придаешь такое значение малому!

Вам также хорошо известно, что приступы головокружения и частые кровотечения из носа, которые у меня случаются, когда я не лежу, опершись головой на что-нибудь как можно более высокое, вынуждают меня пользоваться очень большой подушкой. Когда я попытался забрать с собой эту несчастную подушку, то вы бы подумали, что я пытаюсь выкрасть список тех, кто устроил заговор против государства; они варварским образом вырвали ее у меня из рук и заявили, что иметь объекты такого масштаба никогда не дозволялось. И действительно, я понял, что, несомненно, существует какое-то секретное правило или предписание правительства, которое оговаривает, что голова заключенного должна постоянно находиться в опущенном положении, ибо, когда мне отказали в моей гигантской подушке, дабы исправить эту ситуацию, я скромно попросил дать мне четыре обрезка доски, — они посчитали меня сумасшедшим. На меня накинулась целая свора проверяющих, которые, удостоверившись, что мне действительно чрезвычайно неудобно находиться в постели, в своей бесконечной мудрости заключили, что правила — это правила, и изменить их невозможно. Поистине, я вам говорю, вам нужно самой увидеть, чтобы в это поверить, и, если бы мы проведали, что такие вещи творятся в Китае, наши мягкосердые и сострадательные французы, не теряя ни секунды, возопили бы во всю глотку: "Ох уж эти варвары!"

Более того, мне сказали, что я должен сам стелить себе постель и мести комнату. Что до первого, то тем лучше, ибо они стелили ее чрезвычайно дурно, а мне нравится самому стелить себе постель. Но что до второго, то, к сожалению, это дело безнадежное; здесь недосмотрели мои родители, поскольку никогда не включали подметание в программу моего образования. Они ну уж никак не могли предвидеть… многих вещей. Если бы даже и предвидели, ни в одном постоялом дворе во всей стране не нашлось бы слуги, который мог бы подержать для меня свечку на подметальном факультете. Между тем я умоляю вас устроить, чтобы кто-нибудь преподал мне несколько уроков. Я предлагаю, чтобы человек, который меня здесь обслуживает, мел комнату раз в неделю на протяжении следующих четырех или пяти лет: я буду следить за каждым его движением, и вы увидите, по прошествии этого периода обучения, что я смогу мести не хуже него.

В течение семи долгих лет пребывания в Венсеннском замке мне позволяли пользоваться ножами и ножницами, и в этом отношении никогда не возникало ни малейшей проблемы. За эти семь лет я совершенно не улучшился, это я признаю, однако и не ухудшился. Не будете ли вы столь добры, чтобы указать им на этот факт и соответственно сделать так, чтобы мне вернули право использовать эти два предмета?

Я раздет до нитки, слава Богу, и в скором времени я буду гол, как в тот день, когда появился на свет. Мне не разрешили ничего с собой забрать, без всяких исключений, даже рубашку, а просьба забрать ночной колпак заставила лакея разразиться площадной бранью, де Ружемона — орать до хрипоты, вследствие чего я все там оставил, и теперь самым настоятельным образом прошу, чтобы вы привезли мне на первое же свидание две рубашки, два носовых платка, шесть салфеток, три пары домашних туфель, четыре пары хлопчатобумажных чулок, два хлопчатобумажных колпака, две сетки для волос, шапочку из черной тафты, два муслиновых галстука, халат, четыре небольших куска льняного полотна квадратной формы размером пять дюймов с каждой стороны, которые мне нужны, чтобы промывать глаза…"

В этом письме маркиз де Сад и не скрывает своей иронии, но то, что описывается дальше, вообще находится где-то за гранью…

Посмотрим сами. Неверный муж, который еще совсем недавно довел свою жену до ухода в монастырь, теперь требует, чтобы она привезла ему в новое место заключения несколько книг (по списку), а также "подушечку для зада", подбитые мехом домашние туфли, два матраца, полдюжины банок варенья, шесть фунтов свечей, пинту кельнской воды ("более хорошего качества, чем та, что вы присылали в последний раз, которая никуда не годилась"), пинту розовой воды для глаз и т. д. и т. п.

Не правда ли, складывается впечатление, что маркиз просто издевается над Рене-Пелажи, ведь он еще требует, чтобы розовая вода была разбавлена шестой частью коньяка…

А после всего этого пространного перечня он еще и заявляет:

"Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы багаж был послан мне своевременно".

Как будто и не было всех издевательств последних лет…

Но он и на этом не останавливается, а называет жену "нежно любимой", "самой милой" и "исключительно честной супругой". А уже через несколько строк опять возвращается к своему прежнему "поучительно-обвинительному" стилю общения:

"Возможно ли было быть более низкой, более бесстыдной, коварной и лживой? И расскажите-ка мне теперь, верите ли вы все еще тому, что те, кто так злодейски предал вашего мужа, действуют в ваших лучших интересах, в надежде сделать вас счастливой?.. Мой дорогой друг, если они именно это вам и говорят, то они вас обманывают; скажите им, что вы услышали это непосредственно от меня".

А в конце письма он добавляет:

"Я нижайше вам кланяюсь, мадам, и умоляю посвятить малую толику своего внимания моему письму, моим просьбам и поручениям, тем более, что я имею твердое намерение, учитывая эту новую окружающую меня обстановку, посылать вам списки, списки и еще раз списки…"

И это пишет человек, который еще полгода назад упрекал жену в том, что ее письмо показалось ему бесконечным. Мы же не забыли те самые его слова: "Неужели вы думаете, что мне нечего больше делать, чем читать ваши бесконечные повторения? Поистине, у вас должно быть чудовищное количество свободного времени, если вы пишете такие длинные письма, и, должно быть, вы также полагаете, что у меня куча времени на то, чтобы вам на них отвечать".

Не забыла их и Рене-Пелажи, однако она, несмотря ни на что, тут же бросилась исполнять распоряжения маркиза. Удивительные все-гаки женщины встречаются еще в истории. Сейчас, наверное, таких уже давно не производят…


Находясь в Бастилии, маркиз де Сад жаловался постоянно и на все. У него даже была следующая специальная табличка, которую он вывешивал на двери своей камеры:

"К господам штабным офицерам Бастилии.

Настоящим заявляю штабным офицерам Бастилии, что комендант сего заведения вынуждает нижеподписавшегося пить поддельное вино, от которого его желудок ежедневно испытывает расстройство. Нижеподписавшийся убежден, что в намерения короля не входит, чтобы господину де Лонэ[14] и его прислужникам дозволялось оказывать неблагоприятное воздействие на здоровье тех, кого он должен кормить и охранять. Вследствие этого, нижеподписавшийся любезно просит, чтобы штабные офицеры, которых он знает как людей непредубежденных и честных, вмешались и выступили в качестве его посредников, дабы справедливость в данном случае могла восторжествовать".

И, как ни странно, ему многого удалось добиться. Например, сохранился такой документ, написанный лейтенантом Ле Нуаром коменданту де Лонэ:

"Маркиз де Бово, а также господа де Сад и де Солаж, переведенные из Венсеннской тюрьмы в Бастилию, пользовались прежде, время от времени, прогулками. Я нахожу возможным разрешить им такие же прогулки при условии соблюдения обычных предосторожностей".

ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

А еще, находясь в Бастилии, маркиз де Сад создал массу литературных произведений. Например, в 1785 году он начал работу над романом "120 дней Содома, или Школа разврата" (Les 120 journées de Sodome, ou l’Ecole du libertinage).

Сам он потом свидетельствовал:

"Этот огромный свиток был начат 22 октября 1785 года и закончен за тридцать семь дней".

Манускрипт действительно представлял собой свиток, то есть рулон бумаги длиной чуть более двенадцати метров. Он состоял из листов шириной в двенадцать сантиметров, приклеенных один к другому. В пересчете на современные издательские знаки — 450 страниц убористого текста. Это очень много, но работал автор ежедневно, но много часов в день. И он не просто работал, он создавал свой мир.

Кстати сказать, свиток этот так и остался в Бастилии и был найден лишь в 1904 году, а опубликован и того позже — в 1931 году.

В этой книге маркиз де Сад воспевает сексуальное удовольствие, которое заключается в том, чтобы причинять боль другому человеку, чтобы подвергать его унижению. По своей композиции "120 дней Содома" напоминают "Декамерон" Джованни Боккаччо и представляют собой своеобразный свод из шестисот сексуальных извращений.

По одним отзывам, эта книга написана "откровенно, вдохновенно, но мерзко до ужаса", по другим — это "однообразная, скучная, тошнотворная и многословная болтовня". Но есть и такие суждения: "непростое произведение, которое стоит прочесть", "мощная книга", "философия порока" и т. д.

Как говорится, сколько людей — столько и мнений. Но мы, пожалуй, согласимся с оценкой Дональда Томаса, данной в его книге о маркизе де Саде:

"Роман "120 дней Содома" считается, с одной стороны, самой гнусной из когда-либо написанных книг, с другой — искусно изложенным откровением самых темных человеческих фантазий".

А в июле 1787 года маркиз де Сад завершил работу над повестью "Несчастья добродетели" (Les Infortunes de la vertu)[15]. Она, между прочим, была написана вообще за две недели.

Дальше — больше: в период с 1 по 7 марта 1788 года маркиз де Сад написал новеллу "Эжеии де Франваль" (Eugénie de Franval).

А в октябре 1788 года он, завершив рукопись сборника "Короткие истории, сказки и фаблио" (Historiettes, Contes et Fabliaux), составил "Систематический каталог" своих трудов.

Профессор П.Ф. Гуревич в предисловии к сборнику повестей маркиза де Сада, выпущенному в 1993 году, пишет:

"Одним из первых в европейской культуре он осознал, что всякое общество, демократическое или тоталитарное, навязывает людям те или иные эротические стандарты, пытается вмешиваться в сферу жизни, считающуюся личной, интимной".

Персонажи маркиза де Сада восстают против этих попыток, и они практически ничем не хотят ограничивать себя. Достаточно заглянуть в учебник по сексопатологии, и там найдется все, что есть в произведениях маркиза. И последний уверен, что в этой сфере человек должен быть абсолютно свободным.

Именно поэтому, кстати, поэт-сюрреалист Поль Элюар в свое время посвящал восторженные статьи де Саду и называл его "апостолом самой абсолютной свободы".

А вот Симона де Бовуар утверждает, что отклонения маркиза де Сада от нормы "приобретают ценность, когда он разрабатывает сложную систему их оправдания". Может быть, это и так, но вот как тогда объяснить тот факт, что "кровожадный маркиз", как в конечном итоге выяснится, вовсе не был повинен в тех ужасах, что в деталях описаны в его книгах. И более того — став членом революционного трибунала, он не вынесет ни одного смертного приговора.

Часть вторая МАРКИЗ ДЕ САД И РЕВОЛЮЦИЯ (1789–1798)

ПЕРЕВОД В ШАРАНТОН

А тем временем наступил 1789 год, и вокруг Бастилии, окруженной многовековой ненавистью французов, стало зреть восстание.

Из газет и журналов, а также от излишне разговорчивых тюремщиков узникам было известно все, что происходит; и ожидание скорой свободы в конечном итоге вывело многих из них из повиновения.

Всеобщее возбуждение зашло так далеко, что комендант Бастилии маркиз де Лонэ счел своим долгом запретить заключенным прогулки по открытым площадкам, откуда они могли своими криками волновать находившийся за крепостными стенами народ. Естественно, ни один из заключенных не был так возмущен принятой мерой, как маркиз де Сад. Он расталкивал караульных, охранявших выходы на башни, что-то кричал, и увести его в камеру смогли лишь после того, как к его груди приставили стволы заряженных ружей.

Несколько дней спустя маркиз воспользовался жестяной трубой, которую ему дали для выливания в ров из камеры жидких отбросов. Взяв эту трубу и использовав ее в качестве рупора, он принялся кричать в окно своей камеры, которое выходило на улицу Сент-Антуан, что узников Бастилии злодейски убивают, и надо немедленно прийти к ним на помощь. В результате собралась огромная толпа, привлеченная этим диким криком; и маркиз де Лонэ, хорошо понимая, как возбуждены все умы, серьезно обеспокоился…


Придуманный портрет маркиза де Сада. Художник М. Рэй


Происходило это 2 июля 1789 года, а через два дня маркиза перевели в Шарантон, запретив ему при переезде захватить с собой наиболее важные книги и рукописи, среди которых, в частности, находилась и рукопись романа "120 дней Содома". Ее, как мы уже говорили, обнаружили лишь в начале XX века.

Шарантон — это была закрытая клиника для душевнобольных, находившаяся в городке Сен-Морис, что на юго-востоке от Парижа. Ну, а продолжительность заключения маркиза де Сада в Бастилии составила 5 лет и 5 месяцев.

ВЕЛИКАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Ну, а дальше происходило то, что сейчас описано в любом учебнике истории. 13 июля 1789 года, в одиннадцать часов утра, революционеры собрались в церкви Септ-Антуан, и в тот же день вооруженном толпой были разграблены Арсенал, Дом Инвалидов и городская Ратуша.

На следующий день, когда все было подготовлено для нападения, революционный комитет послал своих представителей к Бастилии с предложением открыть ворота и сдаться.

Ироничный Шатобриан описывает события у Бастилии следующим образом:

"Это наступление на крепость, обороняемую несколькими инвалидами да боязливым комендантом, происходило на моих глазах: если бы ворота не отперли, народ никогда не ворвался бы в нее".

Гарнизон крепости действительно состоял из 82 инвалидов и 32 швейцарцев при 13 пушках. После отрицательного ответа коменданта маркиза де Лонэ на сделанное ему предложение о добровольной сдаче, народ около часу дня двинулся вперед. Легко проникнув на первый наружный двор, разрубив топорами цепи разводного моста, он ринулся во второй двор, где помещались квартиры коменданта и службы.

Маркиз де Лонэ, отлично зная, что ему нечего рассчитывать на помощь из Версаля, решил взорвать крепость. Но в то самое время, когда он с зажженным фитилем в руках хотел спуститься в пороховой погреб, два унтер-офицера, Беккар и Ферран, бросились на него и, отняв фитиль, заставили созвать военный совет. Почти единогласно было постановлено сдаться. Был поднят белый флаг, и несколько минут спустя, но опущенному подъемному мосту огромная толпа восставших проникла во внутренний двор крепости.

Тут дело не обошлось без зверств: несколько офицеров и солдат были сразу же повешены. Что касается маркиза де Лонэ, то его повели в Ратушу. Дальнейшие события описывает историк Томас Карлейл:

"Его ведут сквозь крики и проклятия, сквозь толчки и давку и, наконец, сквозь удары!.. Несчастный де Лонэ! Он никогда не войдет в Ратушу, туда будет внесена только его окровавленная коса, поднятая в окровавленной руке, ее внесут как символ победы. Истекающее кровью тело лежит на ступенях, а голову носят по улицам, насаженную на пику. Омерзительное зрелище!"

Таким образом, ненавистная Бастилия пала под ударами "восставшего народа", глазам которого представилось удивительное зрелище — всего семь находившихся там заключенных, этих несчастных жертв "кровавого деспотизма короля". На самом деле, все они были государственными преступниками, все проходили по уголовным делам. Среди них были четыре фальшивомонетчика, два сумасшедших, и один граф, брошенный в тюрьму по настоянию его семьи. Остальные камеры пустовали. Впрочем, парижская чернь вовсе и не собиралась никого освобождать. Восставшие хотели поживиться неплохими продовольственными запасами крепости, что они успешно и сделали. На заключенных же они вообще набрели случайно.

Тем не менее революционный комитет поспешил уведомить Национальное собрание об этом "подвиге народа".


Бастилия 14 июля 1789 года. Гравюра XVIII в.


Совершенно очевидно, что план состоял в "штурме" Бастилии не с целью освобождения сотен "репрессированных политических заключенных", якобы содержавшихся там, а с целью захвата необходимого для начала революции оружия.

Так называемый "штурм" Бастилии 14 июля 1789 года стал началом Великой французской революции.

Почему так называемый? Да потому, что никакого штурма, по сути, и не было. Да и "зловещей тюрьмы" в Бастилии тоже, по сути, не было. В действительности это было довольно роскошное заведение: с окнами во всех камерах, мебелью, печками или каминами для обогрева. Немногочисленным заключенным, как мы теперь знаем, разрешалось читать книги, играть на различных музыкальных инструментах, рисовать и даже ненадолго покидать застенки. Питание было неплохим, и его всегда хватало.

При этом революционные агитаторы умышленно распаляли страсти, утверждая, что подвалы Бастилии полны громадных крыс и ядовитых змей, что там годами страдают закованные в цепи политические заключенные, что там есть камеры для пыток и т. д. и т. п. Разумеется, все это было чистой воды вымыслом.

Но даже несмотря на это, "штурм" прошел почти незаметно: из восьмисот тысяч парижан всего лишь около тысячи принимали в нем хоть какое-то участие. Никто из них практически ничем не рисковал: король дал распоряжение войскам ни в коем случае не стрелять в народ и не проливать кровь. То, что происходило после "великой победы", весьма красочно описывает все тот же Шатобриан:

"Покорители Бастилии, счастливые пьяницы, кабацкие герои, разъезжали в фиакрах; проститутки и санкюлоты, дорвавшиеся до власти, составляли их свиту, а прохожие с боязливым почтением снимали шляпы перед этими триумфаторами, иные из которых падали с ног от усталости, не в силах снести свалившийся на них почет".

Отметим также, что при "взятии" Бастилии бывшая комната маркиза де Сада была подвергнута разграблению, причем многие его бумаги оказались выброшены или уничтожены.

ОСВОБОЖДЕНИЕ И РАЗВОД

16 марта 1790 года во Франции декретом Учредительного собрания были отменены так называемые "летр-де-каше" (lettre de cachet), то есть ордеры о внесудебном аресте того или иного человека на основании одного письма с королевской печатью. Их особенностью было то, что в уже составленных документах оставлялось свободное место, куда можно было вписать имя и фамилию любого "неугодного" человека.

После этого многие французы, оказавшиеся за решеткой, вышли на свободу. Вместе с ними 29 марта освободился из Шарантона и маркиз де Сад.

Кстати, позднее были найдены интересные документы — протоколы о заключенных, составленные в алфавитном порядке. В протоколе о маркизе де Саде было сказано:

"Маркиз де Сад, сорока восьми лет, прибыл 4 июля по приказу короля, подписанному накануне. Препровожден в упомянутый день из Бастилии за дурное поведение. Семейство платит за его содержание".

А 22 апреля 1790 года наш герой написал своей тетушке Габриэлле-Элеоноре де Сад письмо следующего содержания:

"Моя дорогая тетя, <…> я бы пренебрег своими самыми заветными и святыми обязанностями, если бы не уведомил вас, что я только что снова обрел свободу; все, что мне нужно для того, чтобы чаша моего счастия была полна, это приехать и обнять вас, что я, несомненно, и сделал бы, если бы меня не задерживали здесь настоятельные срочные дела.

Только лишь в ваших объятиях, моя дорогая и милая тетушка, я могу излить ужасные печали, жертвой которых я являюсь день и ночь напролет в руках семейства де Монтрёй; если бы они связали себя родственными узами с сыном ломового извозчика, то и тогда не стали бы обращаться с ним в такой ужасной и унизительной манере. Я поступил с ними несправедливо, это верно, но семнадцать лет несчастий, тринадцать из которых я последовательно провел в двух самых ужасных тюрьмах в королевстве <…> тюрьмах, в которых меня заставили выстрадать все вообразимые мучения, — разве это средоточение пыток и притеснений не более чем компенсирует мои проступки <…> проступки, в которых они более виновны, чем я <…>? Я уверяю вас, что эти люди — чудовища, моя дорогая тетушка, и величайшее несчастье моей жизни состоит в том, что я с ними связался; женившись на одной из представительниц этой семьи, я приобрел целый выводок обанкротившихся двоюродных братьев, несколько мелочных торговцев, пару родственников, окончивших жизнь на виселице, и все это без всякой защиты, без единого друга, не говоря уже о честной душе. Теперь, когда они не могут держать меня в тюрьме, эти мошенники, сговорившись, трудятся над тем, чтобы полностью меня сгубить, — они делают все от себя зависящее, чтобы развести меня с моей женой, и, поскольку в ранние дни моего брака они поощряли меня использовать ее приданое, теперь мне придется возвращать эти деньги обратно, что приведет меня к полному краху. У меня едва хватает на жизнь, и я, который женился лишь для того, чтобы иметь уверенность в том, что мой дом будет полон в старости, теперь я потерял все, покинут и одинок, доведен до такой же печальной участи, которая была уготована моему отцу на закате его дней, и оказался в той самой ситуации, которой более всего страшился.

Ни один из этих презренных негодяев — кроме моих детей, о которых я не могу сказать ничего, за исключением хорошего, — ни единый, повторяю, не протянул мне руку помощи. Когда я вышел из тюрьмы, я оказался посреди Парижа всего с одним луи в кармане, не зная, куда мне обратиться, чтобы найти приют или пропитание, а тем более кого-то, кто одолжит мне крону, когда у меня не осталось и этого луи; и, когда я умолял этих чудовищных людей о помощи, все, что я получал в ответ, это упреки и сомнительные комплименты. Везде дверь захлопывали прямо перед моим носом, особенно моя жена, которая верх ужаса; нет, нет, моя дорогая тетушка, никогда еще ни с кем не обращались так подло, я повторяю это снова, никогда подобное нельзя было даже вообразить.

У меня была мебель, белье, огромное множество книг и более пятнадцати томов моих собственных рукописен, плод моего одинокого труда; из-за недосмотра или, скорее, непостижимой злобы, эти ужасные люди позволили всему этому пропасть в тот период, когда брали Бастилию; более того, опасаясь в то время, что меня могут освободить, они договорились, чтобы меня перевели в другую тюрьму. Они никак не хотели, чтобы я забрал с собой свои вещи; они устроили, чтобы мою старую камеру опечатали; восемь дней спустя крепость была взята штурмом, в мою камеру вломились, и я все потерял <…> Из плодов пятнадцатилетнего труда я не смог спасти ничего <…> И все это из-за этих несчастных мошенников, которым, я надеюсь, Господь однажды отомстит за меня.

Моя дорогая, добрая тетушка, вы, которую я никогда не переставал обожать, тысяча и одно извинение за то, что я столь долго вас утомлял своими проблемами, но мое сердце настолько преисполнено печали, что невозможно не поделиться с тем, кто добр и мягкосердечен, как вы. Я умоляю вас писать мне, ставить меня в известность о вашем здоровье, сказать мне, что в вашем сердце все еще осталось хоть немного любви ко мне. И я надеюсь, что вы убеждены, что нет на свете никого, кто привязан к вам с такой же нежностью и уважением, как я.

Я также прошу, чтобы вы передали мои нежные пожелания всем моим тетушкам и кузинам, которые еще остаются с нами…"

Понятно, что маркиз де Сад был до крайности обижен на свою жену и на ее родственников. Понятно, что свою тещу он просто ненавидел, считая ее источником всех своих проблем. Что же касается уверения в том, что семейство де Монтрёй потребовало, чтобы маркиз вернул назад приданое Рене-Пелажи, то тут хотелось бы сказать следующее: после освобождения мужа Рене-Пелажи прекратила с ним всякие отношения и продолжила жить в монастыре. Поначалу она не настаивала на разводе, но действительно потребовала возврата приданого в сумме 160 142 ливров. Позднее между ними была достигнута договоренность о выплате только процентов с указанной суммы, и они должны были идти от арендаторов маркиза де Сада.

А вот уже 9 июня 1790 года Рене-Пелажи добилась в Парижском суде "разделения стола и ложа", то есть полного развода с ним. И отныне каждый из бывших супругов должен был идти своей дорогой. Это означало, что Рене-Пелажи наконец-то излечилась от страсти к мужчине, который только и делал, что третировал и мучил ее. А вот для 50-летнего Донасьена это было эквивалентно финансовой катастрофе.

Для того чтобы немного заработать, маркиз де Сад, поддерживавший дружеские отношения с литератором и актером Жаком-Мари Бутэ (Boutet), выступавшим под псевдонимом Монвель (Monvel), вступил с ним в контакт, рассчитывая через него облегчить себе доступ в мир театра. Тот замолвил за него слово, и маркиз даже читал перед труппой " Комедии-Франсэз" свою пьесу "Снисходительный супруг" (L’époux complaisant). Но дальше этого дело не пошло.

КОНСТАНЦИЯ КЕНЭ

А 25 августа 1790 года маркиз де Сад вступил в связь с молодой актрисой, которая, как йотом выяснится, до конца дней маркиза останется его любовницей. Ее звали Констанция Кенэ (Quesnet) по прозвищу "Чувствительная" (Sensible). Он была бывшей женой Балтазара Кенэ, от которого у нее был ребенок.

В Констанцию маркиз де Сад влюбился так, как не влюблялся ни в Рене-Пелажи, ни даже в ес младшую сестру.

Она была почти в два раза моложе сто и считалась официально не разведенной, но ее муж, не приняв революции, бежал в Америку, бросив жену и сына на произвол судьбы. Жениться на ней, пока была жива Рене-Пелажи, маркиз не мог, но он сделал единственно правильный выбор. Пара создала общий дом и прожила вместе в мире и согласии до конца дней де Сада.

Сам он характеризовал ее как "добропорядочную и честную обывательницу, любящую, ласковую и умную". А Констанция делилась с ним небольшим содержанием, положенным ей ее мужем. В свою очередь, он обеспечивал ее жильем.


И дела маркиза пошли. В частности, в сентябре 1790 года театр " Комедии-Франсэз" все же принял к постановке сто пьесу "Мизантроп из-за любви, или Софи и Дефран" (Le Misanthrope par amour ou Sophie et Desfrancs).

A 22 октября 1791 года в Театре Мольера была поставлена его драма в трех актах "Граф Окстьерн, или Последствия распутства" (Le comte Oxtiem, ou les Effets du libertinage), написанная еще в Бастилии.

Кстати сказать, из семнадцати ныне известных произведений маркиза де Сада для театра пьеса "Граф Окстьерн" оказалась единственной, которую все же показали на сцене. И надо отметить, что премьера прошла с успехом: в конце спектакля публика требовала автора, и маркиз несколько раз поднимался на сцену, чтобы поприветствовать ее. Можно себе представить, как он был счастлив в тот момент…

К концу 1790 года маркиз де Сад и Констанция Кена проживали на улице Нёв де Матюрен (rue Neuve des Mathurins), идущей из центра Парижа на север. Новой возлюбленной маркиз читал рукописи своих работ, чтобы она была в курсе его литературного творчества, которое так хотелось рассматривать еще и как источник доходов.

Активность маркиза не прошла бесследно, и в том же 1791 году еще не менее пяти его пьес готовились к постановке разными театрами. Но, к сожалению, до чего-то реального это не дошло. Автору что-то объясняли, приводили какие-то доводы, просили что-то переделать, но никаких денег он так и не получил. Что же касается пьесы "Граф Окстьерн", то после ее премьеры было принято решение от дальнейшего показа спектакля воздержаться, отложив его до следующего сезона.


А тем временем во Франции была принята конституция 1791 года. Главные черты реформы состояли в следующем: в уничтожении прежних парламентов (судов) с продажей и перепродажей мест и в учреждении трибуналов, сообразно административному делению, общих для всех французов и для всех дел; в уничтожении прежней власти короля и его совета; в установлении независимой судебной власти путем отмены прежнего назначения судей королем и введением, вместо этого, избрания судей народом и т. д.

Таким образом, переворот 1789 года стал общим в жизни всего французского народа, и он затронул все сферы жизни. Церковь потеряла преобладание над государством, а короля заставили дать присягу на верность нации и закону. Во главу конституции была положена "Декларация прав человека и гражданина". Верховная власть в стране стала принадлежать нации, а король оказался лишь ее представителем, осуществлявшим лишь исполнительную власть. При этом король не мог распустить Законодательное собрание и лишился законодательной инициативы.

Однако все это не помешало маркизу де Саду в том же 1791 году заклеймить "революционных разбойников", арестовавших в Провансе его тетушку Генриетту-Викторию, а также ее мужа Жака-Игнаса де Вильнёва. А после этого он ввязался в семейную распрю относительно того, кто унаследует имение в случае ее смерти.

К июню 1791 года, непосредственно перед неудачным бегством Людовика XVI из Парижа, на стол редактора лег роман маркиза де Сада, который назывался "Жюстина, или Несчастья добродетели" (Justine, ou les Malheurs de la vertu). По сути, это была новелла "Злоключения добродетели" (Les Infortunes de la vertu), расширенная, "приправленная перцем" в угоду публике и переименованная в "Жюстину".

Этот роман был опубликован в Голландии, и он стал первым произведением маркиза де Сада, изданным при его жизни.

Мы не станем утомлять читателя пересказом содержания романа. В конце концов, он опубликован на русском языке под названием "Жюстина, или Несчастная судьба добродетели", и любой желающий может ознакомиться с ним. Скажем лишь, что повествование разворачивается вокруг Жюстины — юной девушки из благородной семьи, вдруг ставшей сиротой и стремящейся зарабатывать себе на жизнь честно, следуя строгим моральным нормам католичества. И конечно же, все усилия девушки оказываются напрасными: ее похищают, насилуют — и все это становится началом массы жестоких испытаний, свалившихся на ее голову.

Короче говоря, Жюстина у маркиза де Сада узнает, что мир совсем не идеален; и что с ее благочестием и невинностью делать в нем, по сути, нечего, — и вся ее жизнь превращается в череду жестоких обманов, унижений, преследований и пыток.

СЕКЦИЯ ПИК

А гем временем Париж был разделен на "секции", ставшие основой для нового городского управления. Маркиз де Сад проживал в районе Вандомской площади, и его секция позже получила название секции Пик (section des Piques).

Следуя новым веяниям, маркиз у себя в районе стал "активным членом общества". И начал он с того, что перестал именоваться маркизом, а стал просто гражданином Садом. Но человеком-то он остался образованным, и через несколько месяцев на общем собрании его спросили:

— Не хотите ли вы стать нашим секретарем?

Предложение это было связано с тем, что многие из присутствующих не умели даже писать. Тем не менее, гражданин Сад согласился и взял в руки перо "во имя Великой французской революции". Чтобы еще больше обезопасить себя, он стал и членом отряда Национальной гвардии, в силу чего ему даже пришлось выполнять кое-какие обязанности по несению охраны на улицах города.

А потом секция Пик назначила гражданина Сада в комиссию по надзору за больницами, при этом его роль сводилась к протоколированию сделанных наблюдений. По сути, от него требовалось лишь умение красиво изложить бюрократические решения, принятые совсем другими людьми.

Совершенно случайно семейство де Монтрёй оказалось в юрисдикции секции Пик, но теперь родственники его жены уже не были реальной властью и силой. Они стали обыкновенными "бывшими", жившими в постоянном страхе, что на них обратят внимание. А это внимание уже тогда было равносильно если не смерти, то, но крайней мере, большими неприятностями.

Как мы понимаем, революционный процесс развивался, и очень скоро мадам Кордье де Лонэ де Монтрёй вместе со своими домочадцами оказалась в положении, когда ей пришлось искать защиты у своего зятя, который еще совсем недавно сам безрезультатно взывал к ней о помощи.

И что удивительно, новоявленный гражданин Сад, еще недавно мечтавший отомстить теще за ее происки, не только не заявил на нее, не только не направил на нее гнев революционных масс, но напротив, стал ей активно помогать.

Обоих его сыновей мадам де Монтрёй и Рене-Пелажи хотели бы отправить за границу. Это было вполне естественное желание, и многие тогда пытались предпринять то же самое. Однако наш герой прекрасно понимал, что молодые люди за границей непременно вступили бы в ряды роялистов, что было крайне опасно уже для него самого. Дело в том, что в это время готовилось прусское вторжение во Францию с тем, чтобы восстановить королевскую власть в стране, и эмигранты-роялисты принимали в подготовке этого вторжения самое активное участие.

В сентябре 1791 года гражданин Сад узнал, что его старший сын все же уехал за границу. После этого он пригрозил объявить семейство де Монтрёй врагами Революции, но при этом он не сделал ничего для исполнения этой угрозы, ограничившись лишь предупреждением.

Его собственная "революционная деятельность" помогла на какое-то время защитить замок Лакост от разграбления, но продлилось это недолго.

Кстати говоря, если бы Людовику XVl удалось сбежать, можно не сомневаться, что он призвал бы на помощь армии других европейских государств. Но короля узнали, схватили и вернули обратно в Париж, а гражданин Сад, воспользовавшись ситуацией, опубликовал "Обращение парижского гражданина к французскому королю" (Adresse d'un citoyen de Paris, au roi des français).

Позднее он опубликовал еще несколько брошюр политического содержания.


24 ноября 1791 года гражданин Сад читал в "Комедии-Франсэз" свою пьесу "Жанна Лэнь, или Осада Бове". До сих пор его работы считались "непатриотичными", но это произведение было патриотической трагедией, хотя и его "пробить" для постановки не удалось. А потом вообще случилось непредвиденное: 5 марта 1792 года уже стремившиеся к диктатуре якобинцы[16] вызвали в "Итальянской комедии" провал совершенно безобидной пьесы Сада под названием "Соблазнитель". Почему? Да потому, что она "написана одним из бывших".

Пьеса была поставлена в итальянском театре в январе 1792 года и выдержала четыре представления, но 5 марта зал оказался до отказа набит членами Комитета Общественной Безопасности Конвента, отличавшихся от прочих зрителей яркими красными беретами. Они вели себя непристойно, но никто не посмел возмутиться, и пьесу во избежание дальнейших неприятностей "сняли".

Тем не менее в своей "родной" секции Пик гражданин Сад продолжал продвигаться все выше и выше, и 17 октября 1792 года его назначили комиссаром по организации кавалерии.

Именно в это время он письменно изложил свои "Соображения о способе применения закона" (Idée sur le mode de la sanction des lois), что было равносильно проповеди "революционной демократии". Согласимся, из-под пера представителя древнейшего аристократического рода это выглядело более чем странно, но ничего не поделаешь: хочешь жить — умей вертеться…

СЕНТЯБРЬСКАЯ РЕЗНЯ 1792 ГОДА

10 августа 1792 года во Франции пала монархия, король Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта были заключены под стражу, а 22 сентября в стране была провозглашена Республика.

С первых же дней Республики во Франции начался период беспощадного террора, то есть уничтожения практически без суда и следствия всех недовольных свершившимся элементов. Идеологом и практиком террора выступил Жорж Дантон, который считал необходимым дать выход "народному гневу". Волна репрессий прокатилась по всей Франции. По распоряжению Дантона тюрьмы переполнились священниками, родственниками эмигрантов и просто подозрительными лицами, на которых были получены доносы. Жертвам рубили головы усовершенствованным "гуманным способом" — на гильотине, изобретение которой до сих пор почему-то приписывается профессору анатомии Жозефу Гийотену (Guillotin).

2 сентября 1792 года шайка исступленных злодеев проникла в тюрьмы и начала поголовное избиение "изменников" и "аристократов", не разбирая ни возраста, ни пола, издеваясь над жертвами, устраивая пьяные оргии. Кровавая вакханалия длилась три дня, и власти ей не мешали. Толпа неистовствовала, не только не встречая никакого противодействия, но получила полное одобрение Дантона, который по поводу кровавого погрома изрек: "Народ расправился". При полном попустительстве и сочувствии правительства в тот день было истреблено более полутора тысяч человек в Париже, и затем волна террора прокатилась по провинции.

Сентябрьская резня 1792 года произвела на нашего героя сильное впечатление. В самом деле, после нее во всей стране воцарилась анархия, справиться с которой революционные власти, похоже, уже не могли. Одним из самых ужасных проявлений этой опьяненной кровью анархии стала жуткая смерть принцессы де Ламбаль, близкой подруги королевы.


Великая французская революция. Бесчинства на парижских улицах. Гравюра XIX в.


Приводимое ниже описание ее казни, судя по стилю повествования, принадлежит перу человека роялистских взглядов:

"Первый удар сабли сбил с ее головы чепец, и длинные белокурые волосы рассыпались по плечам. Второй удар рассек ей лоб до глаза, и хлынувшая кровь мгновенно залила ее платье и волосы. Теряя сознание, она стала оседать на землю. Но толпе хотелось продолжения зрелища. Ее заставили подняться и идти по трупам. Она снова упала. Вероятно, она была еще жива, и некто Шарла, решив ее прикончить, нанес ей удар дубиной. И, как бы дождавшись своего часа, толпа с остервенением набросилась на тело, полосуя его саблями, протыкая пиками, пока оно не превратилось в окровавленный и бесформенный обрубок. Насилие и кровь опьянили толпу, ее ненависти, казалось, нет предела. Подручный мясника, мальчишка по прозвищу Осел, нагнулся над трупом и отрезал голову огромным мясницким ножом".

Описание этой жуткой сцены в одном из писем графа де Ферсана от 19 сентября 1792 года не слишком отличается от предыдущего:

"Перо не в силах описать подробности казни мадам де Ламбаль. Ее терзали самым жутким образом в течение восьми часов. Вырвав ей грудь и зубы, ее около двух часов приводили в сознание, оказывая ей всяческую помощь, и все это для того, чтобы она могла "лучше почувствовать смерть"".

Потрясая жуткими трофеями, кортеж отправился в путь. К ногам трупа привязали веревки и поволокли его по мостовым, сначала к парижской резиденции принцессы, затем к Тамплю, где была заключена королевская семья. Один из очевидцев описывает этот кортеж следующим образом:

"Какой-то негодяй нес на острие пики голову с белокурыми волосами, слипшимися от крови. У второго, следовавшего за ним, в одной руке было окровавленное сердце жертвы, в другой — ее внутренности, причем кишки он обмотал вокруг запястья. Монстр похвалялся, что сегодня за ужином он попотчует себя сердцем принцессы де Ламбаль!"

Рассказы республиканцев повторяют описание этих сцен с теми же жуткими деталями. Один из членов муниципалитета оставил следующее описание кортежа:

"Два типа волокли за ноги обнаженный и обезглавленный труп принцессы де Ламбаль со вспоротым до груди животом. Перед Тамплем шествие сделало остановку. Изуродованное тело водрузили на шаткий помост, стараясь придать ему достойный вид. Все это делалось с таким хладнокровием и деловитостью, что наводило на мысль: в своем ли уме эти люди? Справа от меня один из главарей размахивал пикой с насаженной на нее головой мадам де Ламбаль, и всякий раз ее длинные волосы касались моего лица. Слева другой, еще более ужасный, с огромным ножом в руке, прижимал к груди внутренности жертвы. За ними следовал огромного роста угольщик, несший на острие пики клочья пропитанной кровью и грязью рубахи".

А вот отрывок из другого рассказа, как бы дополняющий предыдущий:

"Быстро разыскали цирюльника, чтобы принцесса, как ей подобает, предстала перед королевой в пристойном виде. Он должен был отмыть слипшиеся от крови волосы, уложить их и припудрить, как того требовал придворный этикет. Щеки были нарумянены по моде того времени. "По крайней мере, теперь Антуанетта сможет ее узнать", — насмешничали в толпе".

По большому счету, реальность в самом зловещем своем проявлении в виде кровавых сцен на улицах и в тюрьмах превзошла самые жестокие моменты из садовской прозы. И тут невозможно не отметить следующий факт: если бы маркиз на самом деле был одержим фантазиями, имеющими место в его романах, если бы он стремился наполнить их материальным содержанием, придумать более подходящий момент для этого было просто невозможно. В самом деле, находясь на службе у Революции, "во имя Свободы, Равенства и Братства", наш герой мог бы надругаться над десятками и даже сотнями женщин. Но он не пошел этим путем, ибо никаким психически ненормальным "садистом" он не был.

И тут самое место привести его собственное признание:

"Да, я распутник и признаюсь в этом, я постиг все, что можно было постичь в этой области, но я, безусловно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю этого никогда. Я распутник, но не преступник и не убийца…"

ЯКОБИНСКИЙ ТЕРРОР

Настоящие преступники и убийцы в это время заседали в Национальном Конвенте, и сразу после "сентябрьской резни" они организовали суд над королем. Это был даже не суд, а заранее обдуманное и решенное душегубство.

Кстати, смертный приговор Людовику XVI был вынесен помимо желания большинства членов Конвента, только потому, что среди голосовавших оказалось очень много подставных лиц.

При этом смерть короля была решена большинством всего в 387 голосов против 334 голосов.

В результате король был обезглавлен 21 января 1793 года. Он умер со словами:

— Дай Бог, чтобы моя кровь пролилась на пользу Франции!

К несчастью, страшная смерть короля не остановила французов от безумия. Террористы продолжили неистовства: революционный трибунал, свободный от требований закона и руководствующийся одной лишь "революционной совестью", работал неутомимо.


Казнь короля Людовика XVI. Гравюра XIX в.


16 октября 1793 года вслед за королем была отправлена на гильотину и королева Мария-Антуанетта, обвиненная в контрреволюционном заговоре.

По словам историка Виллиана Слоона, "разнузданная алчность гильотины становилась все неразборчивее в выборе жертв. Сперва падали головы аристократов, затем — королевской четы и ее сторонников, затем — ненавистных богачей, просто состоятельных людей, а под конец — всех и каждого, кто не пресмыкался перед деспотизмом Робеспьера".

Максимилиан Робеспьер — вождь якобинцев, с 1793 года фактически возглавлявший революционное правительство, — вот кто был настоящим сумасшедшим.

В те страшные дни каждый спасался, как мог.

Что же касается гражданина Сада, то его 13 апреля 1793 года назначили присяжным революционного трибунала, а в июле того же года его выдвинули на должность председателя суда. Работая во благо Великой французской революции, в том же апреле 1793 года он вдруг столкнулся со своим тестем, господином Кордье де Лонэ де Монтрёй. Они не виделись уже очень много лет, и теперь этот 78-летний старик отчаянно пытался изображать лояльного республиканца. Но у него не очень хорошо получалось. Теперь бывший "вершитель судеб" старого режима и его семья являлись самой подходящей мишенью для доносов и как следствие — первыми кандидатами на гильотину. В результате роли героев нашей книги теперь принципиальным образом поменялись: старый судья пришел просить защиты у нового.


Революционный трибунал. Суд над королевой Марией-Антуанеттой. Гравюра XIX в.


И надо сказать, Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад проявил милосердие, хотя для этого явно был выбран не самый подходящий момент. Несмотря на "неутомимую работу" Робеспьера и его приспешников, все же имелся некий список семейств, попадавших под защиту нового режима, и к этому списку, по своему собственному усмотрению, наш герой отважно добавил членов семьи де Монтрёй. Сделал он это 22 мая 1793 года, и по всей видимости, именно это помилование и стало вскоре основной причиной его конфликта с властями.

Но пока его не трогали. Создание в апреле 1793 года Комитета Общественного Спасения и сосредоточение всей полноты власти в руках его членов сначала показались попыткой взять под контроль разгул революционной анархии. Возникновение такого органа вроде бы не предвещало кровавого шабаша, вошедшего в историю под названием "якобинский террор". Но потом последовало убийство Жана-Поля Марата дворянкой Шарлоттой Корде д’Армон.

Для этого эта маленькая женщина пошла на обман. Она написала Марату записку и сама отнесла ее к нему. Записка была следующего содержания:

"Я приехала из Кана. При вашей любви к Отечеству, конечно, вам приятно будет узнать о несчастных событиях в этой части республики. Явлюсь к вам завтра в час: благоволите принять меня и уделить несколько минут на объяснение. Я доставлю вам случай оказать Франции важную услугу".

А потом она заявилась к "другу народа" в его дом на улице Кордельеров, 30. По дороге она купила кухонный нож. Марат принял ее, сидя в ванне, и Шарлотта Корде вонзила ему нож в самое сердце. После этого она даже не попыталась бежать…

Ее казнили на четвертый день после случившегося, 17 июля 1793 года. Гибель одного из лидеров якобинцев сделала Максимилиана Робеспьера совершенно неуправляемым.

А потом среди бела дня был убит депутат Мишель Ле Пеллетье де Сен-Фаржо. Он спокойно завтракал в ресторане перед Пале-Руаялем, и тут к нему подошел какой-то человек и вежливо спросил:

— Извините, вы депутат Ле Пеллетье?

Получив утвердительный ответ, он снова поинтересовался:

— Скажите, а как вы голосовали на процессе по делу короля?

— Я голосовал за смертную казнь, — гордо ответил Ле Пеллетье, — так мне подсказала моя совесть.

После этого незнакомец выхватил кинжал и ударил Ле Пеллетье в живот:

— Злодей! А вот тебе за это достойная плата!

В тот же день Ле Пеллетье умер.

Эти два события вдохновили гражданина Сада на прощальную речь, написанную от лица секции Пик. Она называлась "Обращение к духу Марата и Ле Пеллетье" (Aux mânes de Marat et de Le Pelletier).

Одновременно с этим, оставаясь на своем посту, наш герой продолжал спасать от смерти людей, находившихся под следствием по обвинению в содействии беглым эмигрантам. Например, известно, что одному из таких людей он лично вручил 300 ливров и паспорт — с тем, чтобы он смог беспрепятственно покинуть Париж.

В одном из писем он так излагал свое политическое кредо:

"Я антиякобинец, я их смертельно ненавижу. Я обожаю короля, но я питаю отвращение к былым правонарушениям. Я люблю бесконечное число параграфов конституции, но иные параграфы меня возмущают; я хочу, чтобы дворянству возвратили его блеск, потому что утрата этого блеска дворянством ничему на пользу не служит; я хочу, чтобы король был вождем нации; я решительно против Национального собрания…"

Естественно, в 1793 году человек с подобными взглядами не долго мог оставаться на свободе…

АРЕСТ И СЧАСТЛИВОЕ СПАСЕНИЕ

В декабре 1793 года по приказу полицейского департамента Парижской Коммуны гражданин Сад все же был арестован.

В тот мрачный период усилившегося террора наш герой жил вместе с Констанцией на улице Нёв де Матюрен. 8 декабря они оба находились дома, когда на пороге вдруг появилось двое мужчин. Один из них, Марот, был комиссаром полиции, второй, Жуэнн, — полицейским офицером. У них имелся приказ об аресте гражданина Сада по обвинению в контрреволюционной деятельности.

Для Сада это оказалось полной неожиданностью. Дело в том, что он, как и многие другие жертвы террора, верил, что самоотверженно трудится на благо нового режима. И свои обязанности он исполнял весьма аккуратно. Но теперь ему вдруг объявили, что он виноват в том, что два его сына — эмигранты. Более того, ему в вину вменялся факт поисков места в конце 1791 года для себя и двух своих сыновей в королевской гвардии. Казалось бы, ну и что? Ведь в то время Франция еще оставалась монархией, и Национальная Ассамблея признавала короля конституционным монархом и главой государства. То есть в поиске подобного назначения не было ничего недостойного, не говоря уже о незаконности. Но времена изменились, и все поступки рассматривались теперь в новом свете: любой человек, пытавшийся устроиться на службу к королю, считался врагом революции.

Так Сад оказался в тюрьме Мадлонетт.

Потом, 13 января 1794 года, его перевели в тюрьму Карм, а 22 января — в тюрьму Сен-Лазар.

Прошло еще несколько дней, и 27 марта из-за болезни арестованного Сада перевели в лазарет Пикпюс, бывший монастырь, также превращенный в тюрьму.

Как видим, в первые месяцы 1794 года наш герой в ожидании суда скитался по тюрьмам.

А тем временем гильотина работала без устали, уничтожая уже самих недавних лидеров революции. Например, 5 апреля был казнен Жорж Дантон, первый председатель Комитета Общественного Спасения. В тот же день не стало и Камиля Демулена.

Летом 1794 года количество казней, насчитывавшее до того сотню в месяц, выросло до двухсот в неделю. В июне произошли изменения в законе. Теперь основой для вынесения приговора являлось просто подозрение, и о хоть каком-то доказательстве вины перестали и думать.

Как очень верно заметил соратник Робеспьера Жорж Кутон, "гильотина перестала быть наказанием, но стала эффективной машиной для уничтожения".

И кончилось все это тем, что Конвент не вынес "неутомимой работы" Робеспьера и позволил себе возмутиться. Когда зарвавшегося диктатора пришли арестовывать, он попытался убить себя, но лишь покалечил себе челюсть выстрелом из пистолета. На следующее утро он был обезглавлен. В тот же день не стало и Жоржа Кутона.

После этого в стране установился полнейший революционный беспорядок, что, как ни странно, спасло нашего героя. Точнее, спасла его процессуальная анархия, которая в результате террора ничуть не уменьшилась, а напротив, лишь углубилась.


А теперь вернемся к вопросу о крещении нашего героя. Как мы помним, его хотели назвать Альдонсом, а записали в метрике Донасьеном-Альфонсом-Франсуа. Имя Франсуа вообще было взято случайно и не прижилось. Имя Альфонс нашему герою никогда не нравилось, и он себя им никогда не называл. В брачном контракте он был записан как Луи-Альдонс-Донасьен де Сад. С началом революции компрометирующая дворян частица "де" была отброшена, и он стал просто Луи Садом. А вот в эмигрантских списках он значился как Альдонс-Донасьен де Сад. В конечном итоге произошла путаница имен, и никому и в голову не пришло, что Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад, Альдонс-Донасьен де Сад и Луи Сад — это одно и то же лицо.

К тому же в Париже в то время, несмотря на постоянную работу гильотины, насчитывалось более восьми тысяч заключенных, а учет во вновь создаваемых тюрьмах функционировал плохо.

Короче говоря, когда 27 июля 1794 года солдаты пошли по тюрьмам собирать обвиняемых для доставки в Трибунал, пятерых из двадцати восьми обнаружить не удалось. Одним из "пропавших" оказался наш герой, и перед революционным судом он так и не предстал.

В результате 15 октября 1794 года его вообще выпустили на свободу.

Таким образом, продолжительность его пребывания в "застенках революции" составила 10 месяцев и 6 дней.


Трудности, с которыми гражданин Сад столкнулся, выйдя на свободу в 1790 году, оказались ничем по сравнению с теми, что ожидали его осенью 1794 года, когда он покинул Пикпюс.

Вернувшись к своей Констанции в дом на улице Нёв де Матюрен, он обнаружил наличие долга в 6000 франков и полное отсутствие средств, чтобы погасить хотя бы часть этой суммы. Наш герой не просто обеднел, он разорился. И все дело заключалось в том, что в департаменте Воклюз он значился в списке эмигрантов, а посему арендаторы и не думали выплачивать ему ренту.

Дом на улице Нёв де Матюрен не отапливался, поскольку платить за топливо было нечем. Холод усиливался, и от мороза у Сада даже замерзали чернила.


Во время своего длительного тюремного заключения Сад не видел сыновей, и узнал он о них следующее: его младший сын — 25-летний Клод-Арман де Сад — под предлогом того, что выполняет свой долг члена рыцарского ордена, отправился на Мальту, а 26-летний Луи-Мари де Сад подал прошение об отставке с должности штабного офицера и начал путешествовать по Франции, занимаясь рисованием и ботаникой.

За обоими молодыми людьми режим вел строгое наблюдение, и, когда они уехали, их имена были тут же внесены в эмигрантские списки. Дело в том, что любой член аристократической семьи, местонахождение которого невозможно было установить, по воле революционеров-бюрократов тут же попадал в перечень выехавших из страны. То есть в список врагов революции. И тут никаких иных толкований не допускалось. Но самое трагическое заключалось в том, что во всем этом "сумасшедшем доме" и сам гражданин Сад значился в списке эмигрантов у себя в Лакосте лишь по той причине, что исполнял свой "революционный долг" в Париже.

Все это выглядело каким-то затянувшимся бредом, но, как говорится, нет ничего более постоянного, чем временное, а глупость — это основная движущая сила истории.


Царство Террора закончилось не сразу. Наш герой еще некоторое время жил в страхе, что его все же найдут и отправят на гильотину Как потом выяснилось, 22 августа 1794 года в Комитет Общественного Спасения пришло от него прошение об освобождении. Там все же сделали запрос в секцию Пик, а там подтвердили, что гражданин Сад никакой не враг революции, а наоборот, активный ее сторонник. И было принято решение о его невиновности. Правда, оно явно запоздало, так что если бы не путаница с: именами, не избежать бы маркизу де Саду смерти.

После падения Робеспьера из тюрем выпустили многих арестованных граждан. Освободили и членов семьи де Монтрёй. Но и тут получился какой-то курьез: они вышли на свободу даже раньше, чем пытавшийся спасти их Донасьен де Сад. Однако Клод-Рене Кордье де Лонэ де Монтрёй так и не пришел в себя после заключения и психологического шока, обрушившегося на него, когда он вдруг обнаружил, что весь мир перевернулся с ног на голову. И через шесть месяцев после освобождения, в январе 1795 года, он умер.

"АЛИНА И ВАЛЬКУР" И "ФИЛОСОТИЯ В БУДУАРЕ"

Выйдя на свободу, наш герой с удивлением для себя обнаружил, что порнографическая репутация его "Жюстины" достигла небывалого размаха. Эта его книга стала выходить в разных местах да еще с набором гравюр неприличного содержания. Таким образом, с каждым годом причин скрывать свою причастность к "Жюстине" у Сада становилось все больше и больше.

Его пьесы продолжали упорно отвергать, но зато в 1793 году вышел в свет многотомный роман "Алина и Валькур, или Философский роман" (Aline et Valcour, ou le Roman philosophique).

Затем, в 1795 году, в Лондоне были изданы два тома его сочинения "Философия в будуаре" (La Philosophie dans le boudoir) с пятью эротическими иллюстрациями.

Эта последняя книга была написана им в тюрьме Пикпюс. Главная героиня произведения, пятнадцатилетняя красавица Эжени, стала ученицей трех мужчин и одной женщины, и те принялись преподавать ей не только практические навыки любви, но и излагать свои циничные взгляды на религию, историю и нравственность. В романе, с одной стороны, имела место масса сцен с примерами сексуальной жестокости, пороков и зверств, а с другой стороны, "Философия в будуаре" выглядела явной иронией с обличением "добродетельной республики" и Робеспьера с его фальшивыми установками на всеобщее счастье одних, построенное на кровавой бойне других.

В качестве подзаголовка у книги значилось — "Безнравственные учителя", и ей был предпослан эпиграф: "Матери накажут своим дочерям читать эту книгу". Любопытно, что во втором издании этот эпиграф был заменен на такой: "Матери запретят своим дочерям читать эту книгу".

А начинается роман со следующего обращения к развратникам:

"Сластолюбцы всех возрастов и любого пола, вам одним предлагаю я этот труд: проникнитесь принципами, в нем изложенными, ибо они поощряют ваши страсти, коими вас пытаются устрашить холодные и плоские моралисты, тогда как страсти эти — лишь орудия Природы, с помощью которых она направляет человека по нужному ей пути. Внимайте только этим восторженным порывам, ибо только они принесут вам счастье.

Похотливые женщины, пусть послужит вам образцом для подражания сладострастница Сент-Анж. Пренебрегайте всем, что противоречит божественным законам наслаждения, которым она подчинялась всю свою жизнь.

Юные девушки, так долго сдерживаемые причудливой нелепостью добродетели и опасными оковами мерзкой религии, подражайте пламенной Эжени: разрушайте, отвергайте с презрением, как она, все смехотворные наставления слабоумных родителей.

И вы, любезные распутники, вы, кто с молодости не ставит пределов своим желаниям и повинуется только своим капризам, изучайте циничного Дольмансе. Поступайте, как он, и следуйте ему до конца, если вы тоже хотите дойти до благоуханных садов, уготованных вам распутством обучаясь в академии Дольмансе, проникнитесь убеждением, что только высвобождая и изощряя свои вкусы и прихоти, жертвуя всем во имя наслаждения, несчастное существо, именуемое человеком и брошенное в этот печальный мир вопреки своей воле, сумеет посеять несколько роз на тернистой троне жизни.

Когда в 1795 году "Философия в будуаре" вышла в свет, маркиз де Сад предпринял дополнительные меры предосторожности, чтобы не быть узнанным в качестве ее автора. И все было представлено так, будто это посмертное произведение автора знаменитой "Жюстины". То есть 55-летний Донасьен решил показать всем, что автора этих двух книг уже нет в живых. Более того, чтобы запутать всех еще больше, на титульном листе было написано, что "Философия в будуаре" напечатана в Лондоне за счет средств некоей "Компании".

Конечно же, де Сад рассчитывал на немалый доход от продажи своих книг, но ему пришлось разочароваться. В результате он даже отдал распоряжение о продаже Лакоста и всего остального, что у него еще оставалось. Кстати, в 1795 году интерес к дому в Мазане проявила мадам де Вильнёв, но она не захотела покупать дом, а предложила 15000 франков за аренду, сказав, что будет выплачивать ее до конца жизни.

Издание "Алины и Валькура" осуществил парижанин Жируар (Girouard), типография которого находилась на улице Бу-дю-Монд (rue du Bout-du-Monde). Но роялистские убеждения сделали его сначала объектом для подозрений, а затем и жертвой доноса. В результате издателя арестовали еще до завершения работы над всеми томами. В конечном итоге роман был опубликован с некоторой задержкой и полностью вышел в свет лишь в 1795 году, хотя дата на обложках значилась одна — 1793 год. Но бедняга Жируар этого так и не увидел. Его признали виновным и 8 января 1794 года гильотинировали.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ ВО ФРАНЦИИ

Во Франции в это время происходили серьезные изменения. Летом 1795 года Конвент занялся обсуждением проекта новой Конституции, и едва ли не наибольшее количество разногласий вызвал вопрос о структуре будущей исполнительной власти. В этом не было ничего удивительного, если принять во внимание тот факт, что на протяжении почти трех последних лет Конвент фактически сосредотачивал в своих руках и исполнительную, и законодательную власть страны.

Согласно подготовленному проекту исполнительная власть должна была быть вручена так называемой Директории, состав которой планировался в пять человек, из которых один ежегодно выбывал и заменялся новым. Председателем Директории на трехмесячный срок должен был избираться один из директоров. Директории вручалась безопасность Республики: она должна была отдавать приказания по армиям, но ее члены не могли занимать должности генералов. Она должна была назначать министров, комиссаров, генералов и большую часть государственных чиновников.

Ключевым, естественно, стал вопрос о том, как именно следует избирать эту самую Директорию. Идея избрания исполнительной власти законодательным корпусом практически не вызывала возражений, ведь доверить это дело народу было слишком опасным. В результате было решено, что членов Директории будет выбирать Совет Старейшин (верхняя палата Законодательного собрания) из списка, предоставляемого Советом Пятисот (нижней палатой).

Еще одна проблема, которая неоднократно обсуждалась депутатами в ходе дискуссии по новой Конституции, была связана с возрастным цензом для директоров. С официальной точки зрения, депутаты опасались, что люди в слишком пожилом возрасте могут оказаться мало привязаны к делу Революции, молодежь же, напротив, слишком амбициозна, чтобы обеспечить стабильность страны. Разумеется, не последнюю роль здесь играли и честолюбивые устремления самих членов Конвента, хотя сразу оговоримся, что средний возраст депутатов, участвовавших в дискуссии по новой Конституции составлял сорок два года и был вполне достаточным для занятия любой должности.

В итоге было решено установить минимальный возрастной ценз для членов Директории в сорок лет, а также специально отметить, что они могут избираться только из бывших депутатов законодательного корпуса или из министров.

После принятия новой конституции Конвент должен был самораспуститься. Фактически он "перетекал" в новую законодательную власть, то есть в Совет Пятисот, члены которого должны были быть не моложе тридцати лет, и в Совет Старейшин, состоящий из двухсот пятидесяти человек в возрасте не меньше сорока лет. Совет Старейшин должен был принимать или отвергать законы, внесенные Советом Пятисот.

Вновь избранное Законодательное собрание впервые собралось 27 октября 1795 года. На следующий день депутаты были разделены на две палаты — Совет Старейшин и Совет Пятисот.

В связи с тем, что депутатов в возрасте свыше сорока лет было более двухсот пятидесяти, то членов Совета Старейшин пришлось избирать по жребию.

30 октября Совет Пятисот представил Совету Старейшин список из пятидесяти кандидатов, из которых тот, согласно новой Конституции, должен был избрать пять директоров.

В конечном итоге, после долгих споров, директорами стали Лазар Карно, Шарль-Луи-Франсуа Летурнёр, Жан-Батист Ре-белль, Поль-Франсуа Баррас и Луи-Мари Ляревелльер-Лепо.

Директория начала работать в ноябре 1795 года. Пять директоров разделили между собой дела в соответствии со своими склонностями и способностями: Ляревелльер-Лепо занялся народным просвещением, науками и искусствами, Ребелль — организацией финансов и дипломатией, Летурнёр — морским ведомством и колониями, Баррас взял на себя заботы о полиции и внешнем представительстве, а Карно посвятил себя военному делу.

Баррас оказался самым младшим среди директоров (в момент избрания ему исполнилось всего сорок лет). Он был высоким, прекрасно сложенным мужчиной с благородными чертами лица. При этом он был полон гордыни, мрачен и редко улыбался, у него были дурные привычки и ему явно недоставало изящества. Долгое время Баррас был офицером, участвовал в североамериканской освободительной войне и вел образ жизни типичного авантюриста. Революция застала его, выходца из старинной дворянской семьи, без всяких средств к существованию. Поэтому он тотчас же бросился в ее объятия и принял участие во взятии Бастилии. Затем он примкнул к партии Дантона и пробился в Конвент. По словам историка Фридриха Кирхейзена, "в действительности ему было очень мало дела до блага своих соотечественников, и он не старался заботиться об их интересах". Фридриху Кирхейзеру вторит и историк Виллиан Слоон, утверждающий, что у Барраса вряд ли имелись "какие-либо искренние стремления, кроме пламенного желания держаться на поверхности и не упускать из рук пирога, до которого ему удалось дорваться".

Однако именно Баррас вскоре стал первым человеком Франции, и произошло это следующим образом. В мае 1797 года на место Летурнёра был избран французский посланник в Швейцарии, бывший маркиз Франсуа де Бартелеми. В результате позиции бывшего председателя Конвента Лазара Карно резко ослабли.

18 фрюктидора (4 сентября 1797 года) стремившийся к верховной власти в стране Баррас, опираясь на десять тысяч штыков генерала Ожеро, командовавшего войсками в Париже, разогнал Совет Старейшин и Совет Пятисот, приказал арестовать большинство их депутатов, а заодно и своих противников в Директории Карно и Бартелеми. Бартелеми был схвачен и отправлен в ссылку, а Карно воспользовался случаем и, выпрыгнув из окна своей квартиры, тайно бежал в Женеву.

Солдаты Ожеро действовали решительно и четко: за несколько часов были аннулированы результатов выборов в 49 департаментах, 177 депутатов отстранено от выполнения своих обязанностей, закрыты 42 оппозиционные газеты. Баррас торжествовал. На два освободившихся места в Директорию были избраны новые директора — ничего особо собой не представлявшие Франсуа де Нёфшато и Антуан Мерлен.

Фактически это был государственный переворот, после которого Баррас расслабился, окружив себя самыми прославленными куртизанками своего времени. Одной из них была Тереза Тальенн, а другой — Жозефина, вдова казненного генерала де Богарне.

А генерал Наполеон Бонапарт, который очень скоро свергнет Барраса, в 1796 году был отправлен в Италию, где он принялся одерживать победу за победой, а потом — в Египет, где его армия в конечном итоге потерпела поражение под Сен-Жан-д'Акром.

ФИНАНСОВАЯ ПРОПАСТЬ

Но господину де Саду в это время было не до Барраса и не до Наполеона. Он был разорен и тщетно пытался найти хоть какой-то источник доходов. В результате 13 октября 1796 года он продал свой замок Лакост (точнее, то что от него осталось) народному избраннику Жозефу-Станисласу Роверу.

Этот человек был политиком нового режима. Он родился неподалеку, в Бонье, и неплохо нажился на Революции. За Лакост он заплатил де Саду 58 400 ливров, и после этого главная забота последнего заключалась в том, чтобы его кредиторы, включая и Рене-Пелажи, не успели наложить руки на вырученные деньги. Для того чтобы избежать этого, он поспешно вложил эту сумму в другую собственность близ Парижа — в Мальмезоне и Гранвилльере. Но денег не хватило для завершения покупки, и долг маркиза возрос еще на несколько тысяч франков.

В результате ситуация сложилась просто катастрофическая: одной Рене-Пелажи он был должен порядка 160 000 франков, а возвращать долги ему было не из чего.

Финансовая пропасть была такова, что наш герой не мог даже оплатить счет в парижской таверне, где он постоянно обедал. Ее хозяин даже вынужден был подать на него в суд за долги.

Соответственно, над владениями маркиза в Сомане и Мазане нависла угроза конфискации.


Чтобы хоть как-то "залатать" финансовые дыры, де Сад принимал участие в театральных представлениях в Версале, зарабатывая по 40 су в день. При этом жить он был вынужден на каком-то чердаке — вместе с Констанцией Кенэ и ее сыном Шарлем.

Примерно в это время он писал:

"Я кормлю и воспитываю ребенка, что, по сути дела, является лишь незначительной расплатой за труды, заботы и затраты, которые взяла на себя его несчастная мать, ведь она, несмотря на ужасную погоду, каждый день обегает заимодателей <…> с тем, чтобы их успокоить <…> Поистине, эта женщина — настоящий ангел, ниспосланный мне самим небом".

Он писал письма депутатам, предпринимал попытки "предложить свои таланты Республике и делать это от всего сердца". Но его пьесы по-прежнему отвергали, и денег от этого не прибавлялось.

"НОВАЯ ЖЮСТИНА"

В 1797 году вышел в свет роман маркиза де Сада "Новая Жюстина, или Несчастья добродетели" (Nouvelle Justine, ou les Malheurs de la vertu). В отличие от аналогичного романа 1791 года, этот был существенно расширен и дополнен. Он содержал уже не два, а четыре тома, и его украшали уже сорок гравюр эротического содержания.

Писатель Жюль Жанен охарактеризовал этот роман так:

"Перед нами сплошные окровавленные трупы, дети, вырванные из рук своих матерей, молодые женщины, которых душат в конце оргии, кубки, наполненные кровью и вином, неслыханные пытки. Кипят котлы, с людей сдирают дымящуюся кожу, раздаются крики, ругательства, богохульства, люди вырывают друг у друга из груди сердце — и все это на каждой странице, в каждой строчке, везде. О, какой это неутомимый негодяй! В своей первой книге он показывает нам бедную девушку, затравленную, потерянную, осыпаемую градом побоев, какие-то чудовища волокут ее из подземелья в подземелье, с кладбища на кладбище, она изнемогает от ударов, она разбита, истерзана до смерти, обесчещена, раздавлена <…> Когда автор исчерпал все преступления, когда он обессилел от инцестов и гнусностей, когда он, измученный, едва переводит дух на груде трупов заколотых и изнасилованных им люден, когда не осталось ни одной церкви, не оскверненной им, ни одного ребенка, которого он не умертвил бы в приступе ярости, ни одной нравственной мысли, не вымаранной в нечистотах его суждений и слов, этот человек, наконец, останавливается, он глядит на себя, он улыбается себе, но ему не страшно. Напротив…"

Говоря о "первой книге", Жюль Жанен имел в виду роман "Жюстина". По его мнению, "Новая Жюстина" — это было что-то гораздо более отвратительное.

Морис Бланшо пишет об этой книге так:

"Это монументальное творение, разросшееся в процессе нескольких авторских переизданий — работа едва ли не бесконечная, почти четыре тысячи страниц — сразу же ужаснуло всех <…> Пожалуй, ни в какой литературе никакой эпохи не было столь скандального произведения, никто другой не ранил глубже чувства и мысли людей. Кто даже и сегодня осмелится поспорить в разнузданности с Садом? Да, мы вправе заявить, что имеем дело с самым скандальным из когда-либо созданных литературных произведений".

В свою очередь, Жорж Батай называет новый роман маркиза де Сада "преднамеренной провокацией". Он тоже уверен, что "вряд ли есть чувства, вплоть до омерзения и наивного удивления, которые не возникали бы в ответ на это…"

В самом деле, нормальные люди вряд ли способны оценить "творение" маркиза де Сада как-то иначе. С другой стороны, Жорж Батай рассуждает следующим образом:

"Было бы неправильно приписывать чувство омерзения ограниченности Жюля Жанена или тех, кто разделяет его оценку. Эта ограниченность задана самим порядком вещей; людям вообще свойственны ограниченность, убогость и чувство грозящей им опасности. Образ Сада, конечно же, не может быть с одобрением принят людьми, движимыми нуждой и страхом. Симпатии и страхи (надо добавить — и малодушие), определяющие повседневное поведение людей, диаметрально противоположны страстям…"

Он же подчеркивает, что маркиз де Сад своим новым текстом явно "бравировал". Более того, "он противопоставлял себя не столько глупцам и лицемерам, сколько честному человеку, человеку нормальному <…> Он скорее хотел бросить вызов, чем убедить. И мы не поймем его, если не увидим, что он довел свой вызов до крайнего возможного предела, до такой степени, что истина едва не оказалась опровергнутой. Однако его вызов был бы лишен смысла, не имел бы никакой ценности и последствий, если бы он не был безграничной ложью и если бы представления, на которые он обрушился, не являлись незыблемыми".

Если это так, то маркиз де Сад "добравировался". Дело в том, что его новый роман вышел в тот момент, когда во Франции к власти пришла Директория, которую в скором времени сверг генерал Наполеон Бонапарт. Об этом мы еще поговорим подробнее, а пока ограничимся тем, что заметим: наконец-то, кровавая неразбериха Свободы, Равенства и Братства начала отходить на задний план, уступая место закону и порядку. Да, это были лишь первые шаги в направлении к авторитарной власти, которая утвердится, когда Директория уступит место режиму Консульства, а затем и Империи. Но не учитывать подобные изменения было нельзя, а маркиз де Сад, не уловив новых тенденций, в порыве щедрости, сделав роскошные переплеты, пять экземпляров своего романа отправил в подарок членам Директории. Естественно, в конечном итоге дошла книга и до Наполеона. И очень скоро мы поймем, что "щедрость" маркиза оказалась больше похожей на безрассудный поступок. Ведь до нового крутого поворота в истории Франции было уже совсем близко…

Часть третья МАРКИЗ ДЕ САД И НАПОЛЕОН (1799–1814)

КОНЕЦ ВЕЛИКОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

А тем временем события во Франции начали разворачиваться с калейдоскопической быстротой. Напомним, после революции 1789 года власть в стране перешла к Национальному собранию. Затем, в 1792 году, в Париже вспыхнуло восстание, и Законодательное собрание постановило отрешить короля от власти. Для решения вопроса о будущем устройстве Франции было решено созвать чрезвычайное собрание под названием Национального Конвента.

Писатель Виктор Гюго характеризовал Конвент так:

"Бок о бок с людьми, одержимыми страстью, сидели люди, одержимые мечтой. Утопия была представлена здесь во всех своих разветвлениях: утопия воинствующая, признающая эшафот, и утопия наивная, отвергающая смертную казнь <…> Одни думали только о войне, другие думали только о мире".

Конвент сосредоточил в себе все ветви власти: и исполнительную, и законодательную, и судебную. Фактически, он правил государством, как абсолютный монарх. Первым делом, он объявил Францию Республикой (Людовик XVI при этом был обезглавлен).

Это событие произвело страшное впечатление во всей Европе. Против французской революции образовалась громадная коалиция государств, поставивших своей целью восстановить во Франции монархию и прежние порядки. Начались бесконечные революционные войны по всем направлениям: на севере, на востоке, на юге.

Внешняя опасность осложнялась и гражданской войной внутри страны: в Вандее против Конвента вспыхнуло большое народное восстание под предводительством священников и дворян.

Для спасения Отечества Конвент дал новый толчок системе террора. Исполнительная власть с самыми неограниченными полномочиями была вручена Комитету Общественного Спасения. Главным орудием террора сделался революционный суд, который решал дата быстро и без формальностей, приговаривая к смертной казни на гильотине часто на основании одних лишь подозрений. По сути, хозяевами положения во Франции сделались якобинские террористы с Максимилианом Робеспьером во главе.

В 1793 году в стране была принята новая конституция, закрепившая власть якобинцев. Христианский календарь был заменен республиканским, в котором летосчисление велось со дня провозглашения республики. Католические церкви стали закрываться и разрушаться. Шло усиление террора: революционный суд получил право судить даже членов самого Конвента без разрешения последнего.

В результате в 1794 году на Гревской площади в Париже были казнены практически все самые видные революционеры: братья Робеспьеры, Сен-Жюст, Кутон и другие. После этих событий, известных как термидорианский террор, экстремистская якобинская диктатура пошла на убыль.

Летом 1795 года Конвент составил новую конституцию, известную под названием конституции III года. Законодательная власть поручалась уже не одной, а двум палатам — Совету Пятисот и Совету Старейшин. Исполнительная власть была отдана в руки Директории — пяти избранных директоров, которые назначат министров и агентов правительства в провинциях.

После этого произошло повсеместное успокоение политических страстей и религиозных раздоров, благодаря провозглашенной свободе культов. Началось определенное оживление сельского хозяйства, промышленности и торговли. Вместе с тем в страну стали возвращаться эмигранты и священники, пропагандировавшие необходимость восстановления законной монархии и агитировавшие за это на выборах.

В 1797 году на выборах прошло очень много роялистов, которые тотчас же открыли свой клуб и получили большинство в Советах, явно задумавшее реставрацию. Влиятельный директор Поль Баррас, осознавая опасность положения, обратился к генералу Бонапарту, уже успевшему к тому времени отличиться при осаде мятежного Тулона, при разгоне роялистского мятежа в Париже и на полях сражений в Италии. Присланный тем генерал Ожеро арестовал главных депутатов-роялистов. Этот переворот, известный как события 18 фрюктидора IV года, нанес решительный удар по возрождающемуся роялизму, находившемуся в тесной связи с эмигрантами и европейской коалицией.

Однако к 1799 году внутреннее и внешнее положение республики вновь стало критическим. Узнав об этом, Бонапарт, находившийся в то время в Египте, бросил свою армию и поспешил во Францию. Его неожиданное прибытие было встречено нацией с восторгом. В нем видели будущего спасителя Франции, спасителя не только от внешнего врага, но и от грозного оборота внутренних дел: нация, по-видимому, уже сделала свой выбор между перспективой возвращения Бурбонов, а с ними и старых порядков, возобновлением анархии или установлением военной диктатуры.

Самый влиятельный деятель умеренно-республиканской партии, директор Эмманюэль Сийес, давно уже носился с мыслью о непригодности конституции III года и вырабатывал свой собственный проект государственного устройства, которое должно было, по его мнению, дать устойчивость внутреннему порядку. С этой целью он стал объединять все антидемократические элементы среди тогдашних политических деятелей, не желавших возвращения Бурбонов. Ему удалось расположить в пользу своего плана многих членов обоих Советов, которые стали называть себя реформистами. Узнав о планах Сийеса, Бонапарт вошел с ним в соглашение, и оба очень быстро подготовили государственный переворот с целью введения новой конституции.

Государственный переворот был успешно совершен. То, что это был именно государственный переворот, не вызывает сомнения, так как это была незапланированная смена правительства, предпринятая организованной группой людей для смещения законного правительства страны. Переворот этот известен под названием 18–19 брюмера VIII года и обыкновенно считается концом Великой французской революции.

"ИСТОРИЯ ЖЮЛЬЕТТЫ"

В жизни маркиза де Сада в конце 1799-го — начале 1800-го гг. тоже произошли кое-какие изменения. Прежде всего, теперь он мог уже больше не маскироваться под простого "гражданина". Кроме того, 13 декабря 1799 года была осуществлена новая постановка его пьесы "Граф Окстьерн, или Последствия от распутства". Кстати, сам маркиз сыграл в ней одну из ролей.

А затем колесо фортуны явно повернулось, и маркиз де Сад вырвался из когтей нищеты. Дело в том, что к осени 1800 года опубликовали его сборник "Преступления из-за любви" (Les crimes de l’amour), и это принесло кое-какие деньги.

Сборник состоял из одиннадцати новелл, написанных им в Бастилии в 1787 и 1788 годах. Наиболее известными из них стали: "Эрнестина" (Ernestine), "Эжени де Франваль" (Eugénie de Franval), "Двойное испытание" (La double épreuve), "Факселанж, или Заблуждения честолюбия" (Faxelange, ou les Torts de l’ambition) и др. A перед этими новеллами шла статья де Сада, имевшая название "Мысли о романах" (Une idée sur les romans).

Кроме того, в 1799 году вышла в свет очередная версия романа "Новая Жюстина". Эта книга была существенно увеличена в объеме, и за основным заголовком в ней шел подзаголовок "История Жюльетты, ее сестры" (Histoire de Juliette, sa sœur). На сей раз книга насчитывала шесть томов, и в ней было уже сто гравюр эротического содержания.

Кстати, в 1801 году этот роман издадут вновь под названием "История Жюльетты, или Торжества порока" (L’Histoire de Juliette, ou les Prospérités du vice).

Повествование романа разворачивалось вокруг все той же невинной и наивной Жюстины, но теперь ей противопоставлялась ее прагматичная сестра Жюльетта, которая, в отличие от Жюстины, предавалась порокам и извращениям, и которой в конце концов выпала гораздо более удачная доля. У де Сада Жюльетта отправилась в престижный парижский публичный дом и там начала взбираться по лестнице жизненного успеха, а Жюстине пришлось признать, что мир совсем не идеален и что с ее "приличностью" делать в нем, по сути, нечего.

КОНФЛИКТ С НАПОЛЕОНОМ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Как мы уже говорили, в конце 1799 года Наполеон Бонапарт сверг Директорию и стал первым консулом.

Историки любят прославлять 18-е брюмера: якобы этот день спас и возвеличил Францию. Якобы в этот день один великий человек взял под свою ответственность судьбу Франции, и все остальные расступились перед ним. И после этот человек якобы не мог быть достоин порицания, ведь он всего лишь воспользовался правами, естественным образом вытекавшими из сложившейся ситуации. В самом деле, зачем винить корсиканца за то, что он после этого начал распоряжаться во Франции, как полноправный господин? Не сами ли французы поставили его выше закона и вознесли на недосягаемую высоту? На высоту, на которой у любого бы начала кружиться голова…

Получается, что французы сами дали волю над собой Наполеону Они сами бросили поводья, но они же очень скоро начали жаловаться, что новый Цезарь завел их слишком далеко. Конечно, очень скоро многие заговорят о его бесчеловечности, о его тирании, о его головокружении от успехов. Но разве не они сами подарили ему всемогущество?

Трудно понять, каким образом французы в 1799 году, в такую тяжелую для страны пору, не понимая всех последствий, подчинили себя насилию и хитрости, прикрытым военной славой? И это всего лишь через десять лет после Великой французской революции… Неужели они так ничему и не научились?


Генерал Республики Наполеон Бонапарт. Гравюра XIX в.


Сейчас нам легко говорить об этом, но тогда, более двухсот лет назад, многие пренебрегли элементарной логикой и убили в себе всякую идею о достоинстве и справедливости. Наверное, было бы очень удобно, если бы можно было по собственному желанию давать волю таким деспотам без малейшего вреда для себя. Но это невозможно, и этого не должно быть. А посему власть Наполеона стала чистым плодом фантазии, но не ума. Что же касается последствий, то нельзя посадить зерно, а потом жаловаться на то, что из него выросло. Нельзя отвергать последствия, не признавая причин.

Это сейчас очевидно, что 18-е брюмера таило в себе зародыш будущей империи, а империи, в свою очередь, несла в себе зародыш последующего падении Франции и французов. Но до всего этого пока было еще очень и очень далеко. А пока же протестовать решились немногие, и одним из них оказался маркиз де Сад.

Точнее, он даже не протестовал. Он просто позволил себе высмеять новоявленного Цезаря. А выглядело все это следующим образом: в июле 1800 года, на фоне всеобщих восторгов и хвалебных гимнов, вдруг вышел в свет роман-памфлет "Золоэ и ее два приспешника" (Zoloé et ses deux acolytes), явно направленный против Жозефины де Богарне, Наполеона Бонапарта и его окружения.

Первый консул, кстати, фигурировал в этой книге под именем "барон д’Орсек". Орсек (Orsec.) — это анаграмма от слова "Corse" (Корсика). Бывший глава Директории Баррас был выведен в книге под именем "виконт де Сабар" (Sabar), и это тоже анаграмма. Жозефина, жена Наполеона — это "Золоэ" (Zoloé), мадам де Талльен — это "Лореда" (Lauréda) и т. д.

Роман появился без имени автора и продавался он из-под полы, переходя из рук в руки, читаясь и перечитываясь — одними из любопытства, другими из любви к сплетням, особенно о сильных мира сего. И конечно же, он спровоцировал большой скандал. Дело в том, что в романе были подробно описаны самые отвратительные оргии, а все в Париже прекрасно знали, что до замужества с Наполеоном Жозефина была любовницей Поля Барраса — человека, любившего наслаждения во всех их возможных проявлениях. Знали все и о том, что брак Наполеона был инициирован Баррасом, желавшим сделать управляемым влюбленного генерала. Другое дело, что у главы Директории из этого ничего не получилось, но факт-то от этого не перестает быть фактом…

На первых же страницах романа автор спрашивал:

"Что с вами, моя дорогая Золоэ? Ваш сморщенный лобик говорит о грустной меланхолии. Разве судьба не одарила вас улыбкой? Чего недостает вам для вашей славы, для вашего могущества? Ваш бессмертный супруг — не солнце ли он Отечества?"

И трудно было не узнать в этом "солнце Отечества" Наполеона Бонапарта. Да и Жозефину, уроженку Мартиники, тоже не узнать было невозможно, ведь автор прямо заявлял, что Золоэ "была родом из Америки", что ей было "под сорок, но она претендовала на то, чтобы нравиться, как это бывает в двадцать пять". На самом деле, Жозефине было 38 лет, она была старше Наполеона, и им даже пришлось подделать данные о своих возрастах в брачном свидетельстве.

Кто был автором этого романа-памфлета, роскошные экземпляры которого все так же "щедро" были посланы многим влиятельным лицам? Почти никто не сомневался, что это произведение маркиза де Сада. И Наполеон — амбициозный, ревнивый и никогда не понимавший подобных "штучек" — тут же приказал полиции взять маркиза под негласный надзор.


Ссориться с Наполеоном никогда и никому не рекомендовалось. А тем более высмеивать его и его любимую Жозефину. А тут еще и эти "жуткие романы" "Жюстина", "Новая Жюстина" и "История Жюльетты".

Короче, арест "зарвавшегося" автора этих книг был делом решенным, но Наполеону не хотелось, чтобы все выглядело банальной местью. Поэтому он дал распоряжение обставить арест так, чтобы не увеличивать скандала и не привлекать излишнего внимания к роману-памфлету "Золоэ и ее два приспешника". Поэтому полиция как бы не обратила внимания на эту книгу, а занялась "Жюльеттой", которую продавали почти открыто.

В результате 6 марта 1801 года маркиз де Сад был арестован прямо у своего издателя Николя Массе. В тот день он принес издателю рукопись, заключавшую в себе некоторые дополнения и исправления к новому изданию "Жюльетты". Они мирно сидели за столом и разговаривали, и в этот момент ворвались полицейские и набросились на маркиза де Сада. Их было четверо, и сопротивление было бесполезно…

Естественно, рукопись была конфискована вместе со значительным количеством экземпляров старого издания "Жюстины".

При допросе маркиз де Сад заявил, что не является автором "самого скабрезного из всех непристойных романов". В ответ на это ему указали на сходство почерков, а он, защищаясь, стал говорить, что лишь просто хотел подзаработать переписыванием чужого сочинения.

Жалкие попытки выкрутиться ни к чему не привели, и 5 апреля 1801 года маркиза де Сада заключили в парижскую тюрьму Сент-Пелажи (Sainte-Pélagie), что находилась в нынешнем 5-м округе французской столицы.

В аресте, произведенном в конторе издателя Николя Массе, принимал участие лично Луи-Николя Дюбуа, префект парижской полиции.

Кстати, испуганного Николя Массе тоже доставили в префектуру и там подвергли допросу "с пристрастием". Оказалось, что новая книга уже напечатана, и тогда издателю пообещали вернуть свободу при условии, что он укажет местонахождение тиража. Тот не стал изображать из себя героя и отвел полицейских в некое нежилое здание, известное только ему одному. Там обнаружили изрядное количество еще пахнущих типографской краской экземпляров.

В свою очередь, маркиз де Сад продолжал упорствовать и говорил о получении денег за копирование, но при этом утверждал, что людей, владевших оригиналом, он совершенно не знает.

На это Луи-Николя Дюбуа сказал, что ему трудно поверить, чтобы человек, столь состоятельный, зарабатывал себе на хлеб перепиской книг такого ужасного содержания.

Судя по отчету префекта, интерес полиции к издательству Николя Массе был вызван исключительно художественными качествами творений маркиза де Сада. Но вот что странно: после полицейского рейда издатель был немедленно освобожден. Это позволяет предположить, что Николя Массе заключил сделку с властями, то есть просто-напросто выдал маркиза де Сада в обмен на собственную неприкосновенность.

Как бы то ни было, маркизу не повезло, и он очутился сначала в парижской тюрьме Сент-Пелажи, а затем — в Бисетре, самой отвратительной из тюрем города.


Когда маркиз де Сад оказался в Сент-Пелажи, Констанция Кенэ поклялась никогда не оставлять его, хотя их будущее выглядело достаточно мрачно.

Пробыв в заключении более года, 20 мая 1802 года маркиз де Сад прямо из тюрьмы написал министру полиции Фуше. В этом письме он называл себя "литератором", "во имея всего святого" отрекался от причастности к "Жюстине" и требовал судебного разбирательства. Да, писал он, если его признают виновным, он готов понести наказание, но если оправдают — его должны немедленно освободить.

Но за этой петицией ничего не последовало. Маркиз просидел в тюрьме до следующего года, когда Францию и Европу в целом захватили совсем другие проблемы, связанные с назревающей войной. А в марте 1803 года, в довершение ко всему, маркиза де Сада еще и обвинили в том, что он якобы делал непристойные предложения молодым людям, отбывающим короткие сроки за недозволенное поведение, камеры которых располагались по соседству.

Маркиз пытался протестовать, и ворота тюрьмы Сент-Пелажи все же открылись для него… Однако лишь для того, чтобы он оказался в Бисетре — тюрьме еще более отвратительной, известной в свое время под названием "Бастилия для сброда". По сути, это была тюремная больница с тремя тысячами заключенных, молодых и старых, больных и здоровых. Но больных было большинство. Буйные и хронические, паралитики и эпилептики — все они представляли собой омерзительную картину.

Содержание там стоило маркизу де Саду порядка 3000 ливров в год, а помещение в Бисетр было равносильно признанию его душевнобольным. Предполагалось, что он будет находиться там под надежной охраной, и семья не станет ходатайствовать о его освобождении. Согласно своему статусу, маркиз де Сад имел в своем распоряжении комнату и пользовался возможностью гулять в саду. Ему разрешалось принимать визитеров, а Констанция, при желании, могла даже жить вместе с ним.

Луи-Николя Дюбуа, кстати, без особого энтузиазма согласился на этот перевод. Он охарактеризовал министру состояние маркиза так: "хроническое помешательство на почве полового распутства", а посему он возражал против его помещения в более человеческие условия. А еще он утверждал, что постоянная сексуальная озабоченность маркиза не является помешательством в полном смысле слова и что ее можно сдерживать исключительно жесткостью обращения.

Но, скорее всего, это не было личным мнением префекта полиции, а окончательное решение принималось на более высоком уровне.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ В ШАРАНТОН

27 апреля 1803 года наш узник покинул Бисетр, чтобы осуществить короткую поездку в уже известную ему клинику для душевнобольных Шарантон.

Как потом выяснится, в ней он останется до самой смерти, то есть еще на 11 лет и 8 месяцев.

К несчастью для себя, он попал в так называемые "государственные сумасшедшие", то есть в число людей, которым приписывали умственное расстройство исключительно за то, что они представляли собой "кость в горле" для властей.

В своих "Исторических заметках" Марк-Антуан Бодо, бывший депутат Законодательного собрания, указывая на подобные жертвы произвола, останавливается на маркизе де Саде. При этом он пишет:

"Он автор многих произведений чудовищной непристойности и дьявольской морали. Это был, несомненно, если судить по его сочинениям, теоретически развращенный человек, но он не был сумасшедшим.

В нем были все признаки нравственной испорченности, но не безумия; подобные сочинения предполагают наличие у него хорошо организованного мозга, одна их композиция требует большой начитанности в области древней и современной литературы, и он все это усвоил, так как задался целью доказать, что беспутства освящены примерами греков и римлян.

Этот род исследований, без сомнения, безнравствен, но чтобы довести их до конца, надо обладать умом и способностями; между тем де Сад облек их в форму романов, в которых факты излагаются в форме доктрины и строгой системы…"

По мнению Марка-Антуана Бодо, безумец был бы не в состоянии это сделать.

Да он и не был безумцем. Просто от поместили в Шарантон, и это, в свете того, что мы сейчас знаем о Наполеоне, представлялся еще вполне гуманным "решением вопроса".

По словам Шарля Нодье, бывшего свидетелем перевода нашего героя в Бисетр, маркиз де Сад к этому моменту стал полным человеком, "неловким в движениях, что мешало ему проявлять обходительность и элегантность, следы которых до сих пор присутствовали в его манерах и речи. Но его усталые глаза все еще хранили признаки ума и проницательности, светившиеся в них угасающими искрами остывающих угольев".

Короче, выглядел "преступный автор" плохо, а мнение его практически никого не интересовало, хотя, безусловно, условия содержания в Шарантоне были более благоприятными, чем в обычных тюрьмах.


Франсуа Симоне де Кульмье, управляющему клиникой, было поручено наблюдать за тем, чтобы маркиз не имел ни с кем никаких сношений.

Этот самый де Кульмье был человеком деспотичным, но не жестоким. По словам доктора Рамона, работавшего под его началом, его деспотизм "не имел ничего общего ни с жестокостью, ни с суровостью, и можно с уверенностью сказать, что господин де Кульмье был любим всеми, как служащими, так и пациентами".

По отношению к нашему герою это выражалось в том, что ему были выделены прекрасные апартаменты, а Констанции Кенэ даже разрешили поселиться вместе с ним (чтобы не вызывать лишних разговоров, ее выдали за внебрачную дочь маркиза).

Как ни странно, хотя условия жизни маркиза де Сада были вполне неплохими и с ним обращались не как с заключенным, а как с больным, он не преминул вступить в открытую войну с управляющим клиникой.

Это выглядит тем более странно, что условия его содержания в Шарантоне предоставляли ему много свобод. Например, Констанция имела возможность беспрепятственно выходить в город и приносить ему "со свободы" любые книги, необходимые ему, а также предметы личного пользования и быта, которые не позволялись заключенным в тюрьме.

То есть фактически маркиз де Сад был даже не узником, а привилегированным пансионером, но это не остановило его, и он принялся писать петиции Наполеону и людям менее влиятельным, обращаясь к ним с просьбой об освобождении. В частности, в специальную сенатскую комиссию по вопросам личной свободы он написал так:

"Сенаторы!

Вот уже сорок месяцев я нахожусь в самых жестких и несправедливых оковах.

Заподозренного с 15 вантоза IX года [6 марта 1801 года. — Авт.] в сочинении безнравственной книги, чего я никогда не делал, меня не перестают с того времени держать в разных тюрьмах, не предавая суду, чего я только желаю, и что является для меня единственным способом доказать свою невинность.

Стараясь найти причину такого произвола, я открыл, наконец, что это гнусные интриги моих родных, которым я во время революции отказал в участии в их происках, и убеждений которых я не разделял. Озлобленные моей постоянной и неизменной преданностью моему Отечеству, испуганные моим желанием привести в порядок мои дела, расплатившись со всеми кредиторами, от разорения которых эти бесчестные люди могли бы выиграть, они воспользовались оказанным им доверием и разрешением возвратиться во Францию, чтобы погубить того, кто им не сопутствовал в бегстве из Отечества. С этого времени начинаются их ложные обвинения, и с тех пор я в цепях.

Сенаторы! Новый порядок вещей делает вас судьями и вершителями моей судьбы; с этого момента я спокоен, так как эта судьба, столь несчастная, находится теперь в надежных руках людей таланта, мудрости, справедливости и ума".

К сожалению, несмотря на всю хитрость составленного текста и обтекаемость формулировок, ответа не последовало.

ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ НАПОЛЕОНА ИМПЕРАТОРОМ

А 16 мая 1804 года Наполеон был официально провозглашен императором.

Следует отметить, что поначалу слово "империя" даже не произносилось, а Сенат лишь назвал пожизненного первого консула "столь же бессмертным, как и его слава". Затем осторожно была заведена речь о праве наследования его титула. И лишь через несколько дней бесконечных интриг и сомнений некий депутат по имени Кюре впервые озвучил тезис о том, что Наполеон может стать императором французов с правом наследования этого титула для членов его семьи.

Публично выступил против империи лишь Лазар Карно, бывший член Конвента и Комитета Общественного Спасения, бывший член Директории и бывший военный министр. Против были и такие влиятельные люди, как бывший член Директории и бывший консул Сийес, но к мнению этих "героев вчерашних дней" уже никто не прислушивался. Остальные трибуны и сенаторы дрожали от страха от одной только мысли о том, что их всех разгонят, как в свое время Наполеон поступил с самой Директорией.


Наполеон Бонапарт бросает книгу маркиза де Сада в огонь. Гравюра XIX в.


Была создана еще одна специальная комиссия, от имени которой 3 мая 1804 года депутат Панвиллье сделал доклад: главная мысль его заключалась в том, что всеобщее мнение состоит в признании необходимости единой власти и права наследования этой власти.

Законодательный корпус находился на каникулах, но его президент провел поспешное голосование среди тех, кого ему удалось найти в Париже. На факт отсутствия кворума никто не обратил внимания. Президент Сената Камбасерес и специальная сенатская комиссия быстро сформулировали вопрос к французскому народу: "Согласен ли народ с наследованием императорской власти по прямой, естественной, легитимной и приемной линиям наследования Наполеона Бонапарта?" Вопрос о том, желает ли народ Франции установления империи, был дипломатично обойден. Этот вопрос уже был решен и без всякого участия народа.

6 ноября 1804 года были обнародованы результаты плебисцита: "за" проголосовало более трех с половиной миллионов человек (99,9 % голосовавших), "против" осмелилось высказаться лишь 2569 человек.

ШАРАНТОНСКИЙ ТЕАТР

На положении маркиза де Сада все эти судьбоносные изменения практически никак не отразились. Впрочем, нет — начиная с 1805 года в Шарантоне начал действовать театр. Дело в том, что господин Симоне де Кульмье был уверен, что театр — это отличное терапевтическое средство для лечения душевнобольных.

Короче говоря, управляющий клиники придерживался весьма просвещенных и даже гуманистических взглядов на психические болезни и на их лечение. Он применял к душевнобольным теории, почти современные. Он устраивал спектакли, танцы и даже фейерверки. В маркизе же де Саде, имевшем самое непосредственное отношение к театру, он нашел весьма ценного сотрудника. В результате режиссером Шарантонского театра, конечно же, стал наш герой. Это изменило все. Теперь пребывание в клинике превратилось для него в настоящее блаженство, подарив ему свободу мысли и свободу ее выражения. Ничто не угнетало его больше.

Теперь он понял, что в Шарантоне лучше, чем в Бастилии и других местах заключения. Почему? Да потому что теперь он сам выбирал пьесы (и некоторые даже были его собственного сочинения), подбирал актеров, руководил постановками и репетициями. Естественно, для себя он брал главные роли, но в случае необходимости он выполнял и обязанности суфлера. Короче, ему было безумно интересно, ибо он считал себя директором театра, ответственным за все. Более того, в клинике не происходило ни одного торжества, где он не был бы устроителем, и в котором он не играл бы основной роли.

Подобная деятельность давала маркизу огромные возможности для выплеска эмоциональной энергии. И для него это было интереснее, чем сидение за столом с пером в руке.

Впрочем, тут есть и другое мнение. Например, Ипполит де Коллен, офицер, бывавший в Шарантоне, потом утверждал, что пьесы ставились там не обитателями клиники, а профессионалами, да и играли в них тоже профессионалы. Лишь отдельным заключенным, вроде маркиза де Сада, позволяли исполнять какие-то второстепенные роли. А смысл терапии якобы заключался не в непосредственном участии, а в просмотре представлений. По мнению де Коллена, участие в представлениях лишь излишне возбуждало бы пациентов, но никак не способствовало бы их выздоровлению.

В конечном итоге прогрессивные взгляды господина Симоне де Кульмье, которые разделялись далеко не всеми, вызвали сомнения у министров Наполеона, и в 1813 году подобные представления были запрещены, хотя на протяжении многих лет они и собирали полные залы, и посещать их по специальным приглашениям было весьма модно.

ЗАВЕЩАНИЕ МАРКИЗА ДЕ САДА

30 января 1806 года маркиз де Сад написал завещание, полный текст которого приводится ниже:

"Я полагаюсь на исполнение нижеизложенных условий и почитание со стороны моих детей, которым желаю, чтобы их дети поступили с ними так же, как они поступят со мной.

Во-первых, желая засвидетельствовать мадам Констанции Ренель, супруге месье Балтазара Кенэ, который считается умершим, — желая, повторяю, засвидетельствовать ей, насколько мне позволяют мои слабые возможности, свою крайнюю признательность за заботы и искреннюю дружбу, которые она проявила в отношении меня с 25 августа 1790 года до дня моей кончины, за чувства, проявленные ею не только деликатно и бескорыстно, но вдобавок еще и с самой отважной энергией, когда при Терроре она вынула меня из-под революционной косы, которая уже нависла над моей головой, как всем известно. Итак, я передаю и отдаю в наследство по изложенным здесь мотивам вышеупомянутой мадам Констанции Ренель, в замужестве Кенэ, сумму в 24000 турских ливров в монете, которая будет ходить во Франции после моей смерти; желая и подразумевая, что эта сумма будет взята с наиболее свободной от обязательств части моего имущества, и поручая моим детям поместить ее в течение месяца со дня моей кончины к месье Фино, нотариусу в Шарантон-Сен-Морисе, которого я с этой целью назначаю исполнителем моей последней воли для того, чтобы через него использовать вышеупомянутую сумму самым надежным и выгодным для мадам Кенэ образом и так, чтобы обеспечить ей доход, достаточный для ее питания и содержания, и этот доход выплачивать ей поквартально каждые три месяца, и чтобы он был неотчуждаем и неприкосновенен для кого бы то ни было. Желаю, кроме того, чтобы ценные бумаги и рента с них были отданы Шарлю Кенэ, сыну вышеупомянутой мадам Кенэ, который на тех же условиях станет владельцем всего, но лишь по смерти его почтенной матери.

На тот случай, если мои дети попытаются нарушить высказанную здесь мою волю оставить наследство мадам Кенэ, я прошу их вспомнить, что такая сумма была обещана ими вышеупомянутой мадам Кенэ в знак признательности за заботу об их отце и что данный акт находится в полном соответствии с их намерением и предупреждает его, что сомнение в их согласии с моей последней волей не может поколебать мой ум даже на мгновение, а особенно когда я рассуждаю о добродетелях, которые всегда характеризовали моих сыновей, и они всегда заслуживали мои отцовские чувства.

Во-вторых, я передаю и оставляю в наследство вышеупомянутой мадам Кенэ также всю мебель, вещи, белье, одежду, книги и бумаги, которые будут у меня на момент моей кончины, за исключением бумаг моего отца, обозначенных пометками на пачках, которые будут переданы моим детям.

В-третьих, в мои намерения также входит, согласуясь с моей последней волей, чтобы настоящее наследство никоим образом не лишало Констанцию Ренель, в замужестве Кенэ, всех нрав, полномочий и обязательств, которые она может унаследовать от меня, перед кем бы то ни было.

В-четвертых, я передаю и оставляю в наследство месье Фино, исполнителю моего завещания, кольцо ценой в 1200 ливров за труд и заботы по исполнению настоящего акта.

Наконец, в-пятых, я категорически запрещаю, чтобы мое тело было под каким бы то ни было предлогом вскрыто. Я повторяю пожелание, чтобы оно хранилось сорок восемь часов в той комнате, где я умру, помещенное в деревянный гроб, который не должны забивать гвоздями ранее сорока восьми часов, предписанных выше, а по истечении их вышеупомянутый гроб следует заколотить. В этот промежуток времени пусть пошлют к месье Ленорману, торговцу лесом в Версале, на бульвар Эгалите, № 101, в Версале, и попросят его приехать самого вместе с телегой, взять мое тело и перевезти в его сопровождении и в вышеупомянутой телеге в лес моего имения Мальмезон около Эпернона, где я хочу быть зарытым без всяких почестей в первой просеке, что находится направо в этом леске, если идти от старого замка по большой аллее, разделяющей этот лес. Мою могилу на этой просеке пусть выроет фермер Мальмезона под наблюдением месье Ленормана, который не покинет моего тела до тех пор, пока оно не будет зарыто в этой могиле; он может взять с собой на эту процедуру, если захочет, тех моих родных и друзей, которые пожелают выразить мне это последнее доказательство внимания. Когда могила будет зарыта, на ней должны быть посеяны желуди так, чтобы, в конце концов, эта площадка над могилой, вновь покрытая кустарниками, осталась бы такою же, какою она была, и следы моей могилы совершенно исчезли бы под общей поверхностью почвы, поскольку я льщу себя надеждой, что и имя мое изгладится из памяти людей, за исключением, однако, небольшого числа тех, кто любил меня до последней минуты и о ком я уношу в могилу нежнейшие воспоминания.

Составлено в Шарантон-Сен-Морисе в здравом уме и нормальном самочувствии 30 января 1806 года".

Как видим, это завещание не менее оригинально, даже не менее вызывающе, чем все остальные произведения маркиза.

Ничего себе пожелание: я хочу, чтобы "следы моей могилы совершенно исчезли". Или "я льщу себя надеждой, что и имя мое изгладится из памяти людей". Тот, кто мог написать подобное, кто искренне желал исчезнуть весь (как телом, так и духом), несомненно, не был обыкновенным человеком. Это обыкновенные люди считают так: "Кто мертвых чтит, тот сам достоин чести". Видимо, наш герой не только не чтил мертвых, но и себя самого не считал достойным чьей-то памяти…

ПИСАТЬ, ПИСАТЬ И ЕЩЕ РАЗ ПИСАТЬ…

Префект парижской полиции Луи-Николя Дюбуа чувствовал: перевод маркиза де Сада в Шарантон означал значительное облегчение его участи и, следовательно, меры наказания. В связи с этим он приказал регулярно проводить в комнате маркиза в клинике обыски с изъятием всех подозрительных, на взгляд полицейских, рукописей и книг. Естетсвенно, это вызывало у нашего героя вспышки необузданной ярости, ведь он опять увлекся писательством.

Следует отметить, что в клинике для умалишенных он вновь сумел собрать отличную библиотеку К тому же, скорее всего, он к этому времени уже смирился с тем, что рукопись " 120 дней Содома" безвозвратно погибла в Бастилии, а посему он принялся вынашивать планы написания нового произведения подобного рода. Но это не должно было быть повторением самого себя. По сути, с весны 1806 года маркиз вновь приступил к художественному воплощению на бумаге самых странных плодов своего ума.

Для этого он, во-первых, признал "Жюстину" своим творением и занялся литературным развитием отдельных ее фрагментов.

Во-вторых, в апреле 1807 года он переписал набело роман под длинным названием "Дни Флорбелль, или Разоблаченная природа, с приложением Мемуаров аббата де Модоза и Приключений Эмилии де Вольнанж, служащих доказательством выдвинутым утверждениям" (Les Journées de Florbelle, ou la Nature dévoilée, suivies des Mémoires de l’abbé de Modose et des Aventures d’Emilie de Volnange servant de preuves aux assertions).

Судьба этого десятитомного произведения печальна: оно было предано огню после смерти маркиза в присутствии префекта полиции Делаво и по просьбе сына, Клода-Армана де Сада. Сохранились только "Заметки" к этому роману, и они были изданы во Франции в 1966 году.


А еще с того же 1807 года (и по осень 1812 года) маркиз де Сад создавал большой исторический роман "Маркиза де Ганж" (La marquise de Gange).

В основу этого романа положена реальная трагедия Дианы-Элизабет де Шатоблан де Россан, маркизы де Ганж. 17 мая 1667 года эта красавица была зверски убита братьями собственного мужа при активной поддержке последнего. Безусловно, при написании этого романа маркиз де Сад использовал множество источников, но он не считал себя настоящим историком. Более того, он искренне полагал, что ремесло романиста, в отличие от ремесла историка, допускает вымысел, а раз так, то он вступил в противоречие с исторической правдой и покарал главного преступника — аббата де Ганжа, в то время как реальный "герой" вполне прилично устроился после совершенного им преступления.

В предисловии к роману маркиз так и написал:

"Возможно, нам следовало бы поставить точку сразу после плачевной гибели маркизы. Но, узнав из мемуаров современников, как окончили дни свои негодяи, чьи преступления заставили читателей содрогнуться, мы все же решили рассказать о том, какая участь постигла главного из трех злодеев.

При этом мы позволили себе слегка отступить от истины, ибо писать о преступлении, оставшемся безнаказанным, не только ужасно, но и вредно, тем более что мы показали преступников во всей их неприглядности. Поэтому, не желая огорчать людей добродетельных, мы не рискнули сказать, как все было, опасаясь оказать губительное воздействие на их рассудок. А, как известно, наилучшим утешением для добродетели является сообщение о том, что гонители ее понесли заслуженную кару".

К сожалению, в те времена подобный "идеологический" тон романа не встретил понимания у читателей, и мало кто поверил в искренность апологии морали в устах "преступного автора" из Шарантона. Ну не мог, по их мнению, такой "законченный злодей" вдруг взять и изменить реальные события в угоду добродетели и торжеству справедливости.


После "Маркизы де Ганж" маркиз де Сад всего за четыре месяца (с сентября по декабрь 1812 года) написал еще один исторический роман "Аделаида Брауншвейгская, княгиня Саксонская" (Adélaïde de Brunswick, princesse de Saxe), a затем (в ноябре 1813 года) завершил аналогичное сочинение под названием "Тайная история Изабеллы Баварской, королевы Франции" (Histoire secrète d’Isabelle de Bavière, reine de France).

Отметим, что при жизни маркиза де Сада, хотя и без указания его имени, в 1813 году вышли только два тома "Маркизы де Ганж", а два других его исторических романа увидели свет лишь в XX веке: в 1953 году — "Изабелла Баварская" и в 1964 году — "Аделаида Брауншвейгская". Примерно в то же время — в 1957 году — было осуществлено второе издание "Маркизы де Ганж".

Следует также отметить, что, несмотря на анонимность, авторство маркиза де Сада в отношении этих исторических романов никогда и никем не оспаривалось, да и сам маркиз упоминал о них в дневнике, который он вел в Шарантоие. Удивительно, но даже Клод-Арман де Сад, всегда стыдившийся отцовских творений, в письме от 17 ноября 1814 года сообщил отцу, что прочел "Маркизу де Ганж" с "большим удовольствием".


Как видим, находясь в Шарантоне, маркиз де Сад очень много писал. А еще он постоянно составлял жалобы.

Например, 17 июня 1808 года маркиз направил письмо лично Наполеону. В нем говорилось:

"Сир!

Господин де Сад, отец семейства, среди которого он, к своему утешению, видит сына, отличавшегося в армии, влачит почти двадцать лет последовательно в различных тюрьмах самую несчастную жизнь. Ему семьдесят лет, он почти слеп, страдает подагрой и ревматизмом в груди и желудке, который причиняет ему ужасные боли. Удостоверения врачей Шарантона, где он в настоящее время находится, доказывают справедливость всего изложенного и дают право просить освобождения".

Складывается впечатление, что проситель нашел наилучшее средство достижения своей цели — своего освобождения из Шарантона. Он решил сделаться невыносимым, а для этого он начал постоянно к чему-то апеллировать, на все обижаться, угрожать. Клиника то и дело оглашалась его бешеными криками. Похоже, он делал все, чтобы вывести из себя снисходительного и терпеливого управляющего клиникой, который никак не решался ему дать надлежащий отпор.

Так продолжалось до тех пор, пока не умер доктор Гастальди, главный единомышленник Франсуа Симоне де Кульмье. А потом на место умершего был назначен психиатр Антуан-Атанас Руайе-Коллар, вскоре ставший главным врачом Шарантона.

Он оказался человеком решительным и взглянул на происходящее в клинике по-другому. Более того, он резко "закрутил гайки" и счел своим долгом написать министру полиции Фуше. В результате его письмо, датированное 2 августа 1808 года, стало одним из самых подробных и достоверных свидетельств о пребывании маркиза в Шарантоне.

Вот текст этого письма:

"Имею честь обратиться к Вашему Превосходительству по делу, которое крайне интересует меня по должности, и от разрешения которого зависит порядок заведения, в коем мне вверены обязанности врача.

В Шарантоне находится человек, прославившийся, к несчастью, своей дерзкой безнравственностью, и его присутствие в клинике совершенно неуместно: я говорю об авторе гнусного романа "Жюстина".

Он не сумасшедший. Его единственная болезнь — это порок, но от этой болезни его невозможно вылечить в учреждении, предназначенном для врачевания душевнобольных. Необходимо, чтобы этот субъект был заключен в более строгой обстановке, с целью, с одной стороны, оградить других от его безобразий, а с другой — удалить от него самого все, что может возбуждать и поддерживать его гнусные страсти.

Клиника Шарантон не в состоянии выполнить ни того, ни другого условия. Господин де Сад пользуется здесь слишком большой свободой. Он имеет возможность общаться со множеством лиц обоего пола, больных и выздоравливающих, принимать их у себя и, в свою очередь, посещать их комнаты. Он имеет право гулять в парке, где часто встречается с больными, которым тоже предоставлено это право. При этом он проповедует свои ужасные мысли <…>

Наконец, в заведении упорно ходит слух, что он живет с женщиной, которую считают его дочерью.

Но и это еще не все. В Шарантоне имели неосторожность учредить театр для постановки пьес душевнобольными, не рассчитав прискорбных последствий, которые могут произойти от возбуждения таким образом их воображения. Господин де Сад состоит директором этого театра. Он выбирает пьесы, распределяет роли и руководит репетициями, учит декламации актеров и актрис и посвящает их в тайны драматического искусства. В дни публичных представлений он всегда имеет в своем распоряжении известное количество входных билетов и, подбирая публику, служит предметом ее оваций. В торжественных случаях, так, например, в дни именин управляющего, он сочиняет в его честь аллегорические пьесы или, по крайней мере, несколько хвалебных куплетов.

Я полагаю, что нет надобности указывать Вашему Превосходительству на неприличие происходящего и рисовать опасности, которые могут от этого произойти. Если бы эти подробности стали известны публике, какое мнение сложилось бы у нее об учреждении, которое допускает такие злоупотребления? Может ли с ними мириться нравственная сторона лечения душевнобольных?

Больные в ежедневном общении с отвратительным человеком находятся постоянно под влиянием его глубокой испорченности, и одна мысль о его присутствии в заведении способна, я полагаю, разжигать воображение даже тех, кто его не видит.

Я надеюсь, Ваше Превосходительство, что Вы найдете приведенные мною мотивы более чем достаточными, чтобы приказать отвести для господина де Сада другое место заключения, вне Шарантона. Тщетно было бы возобновлять относительно него запрещение общаться с другими живущими в клинике; это запрещение было бы не лучше исполнено, чем и в прошлый раз, и продолжались бы те же злоупотребления. Я совсем не требую, чтобы его вернули в Бисетр, где он находился ранее, но считаю своим долгом представить Вашему Превосходительству мое соображение о том, что арестный дом или тюрьма были бы для него более подходящими, нежели учреждение, предназначенное для лечения больных, которое требует неослабного наблюдения и самой заботливой предусмотрительности".

Это письмо побудило Жозефа Фуше 11 ноября 1808 года распорядиться о переводе маркиза в государственную тюрьму в крепости Ам (Ham), что в Пикардии, но семейство последнего, извещенное об этом, успело приостановить исполнение приказа.

СМЕРТЬ СТАРШЕГО СЫНА. ОТНОШЕНИЯ С ДЕТЬМИ

А 9 июня 1809 года старший сын маркиза, лейтенант Луи-Мари де Сад, был убит в Италии.

В 1783 году он поступил на военную службу, а в 1791 году эмигрировал из Франции. В 1794 году он вернулся обратно и занялся литературным трудом, написав один том "Истории французской нации". В 1806 году он вернулся на военную службу, отличился в сражении при Йене, потом стал капитаном и адъютантом наполеоновского генерала Марконье. В сражении при Фридланде он был ранен, а в 1809 году его направили в герцогство Отрантское[17], где его часть должна была усмирять вспыхнувшее восстание против французской оккупации. По дороге в полк он нарвался на засаду и был зверски убит, так и не успев оставить потомства.

Вместе с Луи-Мари умерли и надежды маркиза де Сада. Его судьба теперь всецело оказалась во власти младшего сына, 40-летнего Клода-Армана, который и слышать не желал о возможном освобождении отца из Шарантона.

Правда, у маркиза де Сада оставалась еще дочь, 38-летняя Маллен-Лора, но в его жизни она никогда не играла сколько-нибудь заметной роли.

Итак, наследство отца должно было перейти к Клоду-Арману. А тот в 1808 году задумал жениться на своей дальней родственнице, Луизе-Габриэлле-Лоре де Сад. Находясь в заточении, маркиз де Сад проклял этот брак и хотел добиться запрета официальной церемонии, но у него ничего не вышло. Более того, в 1809 году у маркиза появился первая внучка, названная именем Рене. А еще через год на свет появилась и вторая внучка — Лора-Эмилия.

По сути, многочисленные дети Клода-Армана де Сада и Луизы-Габриэллы-Лоры де Сад стали единственными потомками маркиза, от которых пошли современные де Сады.

Этих детей (внуков и внучек маркиза де Сада) было пятеро:

Рене (1809–1820) — она умерла, не оставив потомства:

Лора-Эмилия (1810–1875) — она в 1839 году вышла замуж за Луи де Грендоржа д’Оржевилля;

Габриэлла (1814–1875) — она умерла, не оставив потомства;

Альфонс-Игнас (1812–1890) — он в 1842 году женился на Генриетте-Анне де Шоле[18];

Огюст (1815–1868) — он был женат на Жермене де Моссьон.

И все же, несмотря ни на что, в 1809 году маркиз де Сад еще продолжал надеяться на выход из Шарантона. Много лет находясь в заключении, он полуослеп и страдал от подагры, а также от многих других недугов, свойственных мужчинам, достигшим преклонных лет. Например, от перепадов давления и ревматизма. А также от постоянных головных болей, связанных с проблемами оттока крови от головного мозга.

Ссылаясь на плачевное состояние своего здоровья, он еще раз написал Наполеону и потребовал немедленно освободить его. Прошение это либо не рассматривали вовсе, либо рассмотрели предвзято: в любом случае, ничего не последовало, и маркиз понял, что ему суждено оставаться в клинике для душевнобольных до конца своей жизни.

ПОСЛЕДНЯЯ "ПРИЧУДА" МАРКИЗА

Главная достопримечательность последних лет маркиза де Сада в Шарантоне долго хранилась в тайне, пока в 1970 году не опубликовали его дневник, который он вел в клинике.

Оказалось, что там работала некая мадам Леклерк. У этой женщины имелась дочь, которую звали Мадлен. В 1808 году, когда она впервые попалась на глаза 68-летнему маркиза, ей было всего двенадцать лет. Понятно, что каких-либо фактов, указывающих на половую связь старика с девочкой в тот момент, нет. Однако годом или двумя позже, если верить его записям, мадам Леклерк все же позволила дочери стать любовницей маркиза де Сада.

Одни биографы маркиза называют эту связь его "самой большой фантазией", другие — "причудой", а третьи утверждают, что сама девица Мадлен Леклерк была "настоящей шлюхой под видом ангела".

Наверное, мадам Леклерк надеялась, что старый аристократ поможет ее Мадлен сделать карьеру актрисы, ведь он продолжал общаться со многими постановщиками и директорами парижских театров. А может быть, все дело заключалось в том, что маркиз хорошо платил за свои "причуды", которые, наверняка, к семидесяти годам стали более, скажем так, спокойными.

В любом случае, Констанция Кенэ не препятствовала их общению, ведь она тоже постарела и устала от былых безумств маркиза.

В Шарантоне у нее была отдельная спальня, так что маркиз имел возможность принимать девочку у себя в любое удобное для него время. Днем Мадлен Леклерк работала белошвейкой, а старика навещала вечерами.

Удивительно, но очень скоро "маленькое трио" начало даже обсуждать совместные планы, связанные с выходом маркиза де Сада из Шарантона: юная Мадлен хотела присоединиться к нашей паре и никогда не оставлять ее.

К осени 1814 года Мадлен исполнилось семнадцать, а маркизу — семьдесят четыре. Считается, что она стала послушной ученицей в его "фантазиях". Но на многое ли он был тогда способен… Впрочем, Франсуа Симоне де Кульмье, в любом случае, предпочитал закрывать на все глаза.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ

7 июля 1810 года в жизни маркиза де Сада произошло страшное событие: умерла его жена, маркиза де Сад, ставшая, как мы помним, монахиней и посвятившая свою жизнь делам милосердия. Рене-Пелажи всеми силами старалась искупить грехи мужа, но у него их было слишком много. Свои последние годы она прожила в Эшоффуре. Со временем она утратила былую величавую статность, стала сначала тучной, а затем ее и вовсе изуродовала водянка. Кроме того, она практически ослепла.

Сад давно не видел супругу, но смерть его бывшей жены глубоко подействовала на него. К тому времени, когда ему исполнилось семьдесят, они прожили в разлуке двадцать лет.

В результате человек, всегда высмеивавший глупость сострадания, став стариком, теперь рыдал.

Сад легко расстраивался при мысли о людях, которые когда-то были ему близки. В своем дневнике он записал, что горько плакал в 1807 году, на сороковую годовщину смерти отца. Когда заболела Констанция Кенэ, он вновь обливался слезами, переживая за ее здоровье. К счастью, его подруга жизни все же поправилась.

18 октября 1810 года Франсуа Симоне де Кульмье получил приказ министра внутренних дел, требовавший усилить надзор за маркизом де Садом, "страдающим опаснейшей формой безумия". Однако уже 24 октября в своем ответе министру господин де Кульмье отказался взять на себя роль "тюремщика".

Тем не менее в 1811 и 1812 годах вновь было принято решение оставить маркиза де Сада в Шарантоне. Понятно, что в то время Наполеону было явно не до него.

А 6 мая 1813 года специальным министерским указом были запрещены и театральные постановки в Шарантоне.


Наполеона к этому времени было полно своих проблем. Прежде всего, в 1812 году он с позором проиграл войну с Россией. Потом имела место кампания 1813 года, и она тоже завершилась для Наполеона неудачно, а уже в январе 1814 года союзные армии перешли через Рейн и вторглись на территорию Франции.

Состояние французской армии было критическим: готовых к бою солдат у Наполеона и его маршалов оказалось всего около 47 000 человек. У вторгшихся во Францию союзников их было в пять раз больше, и еще почти 200 000 шли разными дорогами им на подмогу. Все страшно устали от войны, но Наполеон был энергичен и рвался в бой. 26 января он выбил прусские войска фельдмаршала Блюхера из Сен-Дизье, 29 января одержал новую победу над пруссаками и русскими при Бриенне…

Но это не помогло, как не помогла и серия других удачных боев, и уже в конце марта союзные армии вплотную подошли к Парижу.

В своих "Мемуарах" маршал Мармон потом так написал о настроениях, царивших в Париже:

"Жители Парижа мечтали о падении Наполеона: об этом свидетельствует их полное безразличие в то время, как мы сражались под его стенами. Настоящий бой шел на высотах Бельвилля и на правом берегу канала. Так вот, ни одна рота национальной гвардии не пришла нас поддержать. Даже посты полиции, стоявшие на заставах для задержания беглецов, сами разбежались при первых выстрелах противника".

Короче говоря, падение Парижа было предрешено. В ночь с 30 на 31 марта маршал Мармон, посчитав дальнейшее сопротивление бессмысленным, заключил с союзниками перемирие и отвел остатки своих войск на юг от столицы.

Сам Наполеон со своей армией в это время находился на востоке от Парижа. Он несколько дней простоял в Сен-Дизье, где лишь 28 марта до него дошла вся непоправимость произошедшего. Две армии союзников соединились под Парижем, и положение стало совсем безнадежным. Наполеон бросился к столице, но было уже поздно.

30 марта, в ночь, он прибыл в Фонтенебло, и тут его застала новость о заключенном Мармоном перемирии.

Никто уже не хотел продолжения войны, никто не хотел больше проливать свою кровь. Национальная гордость и чувство благородного патриотизма, такие естественные для французов, уступили место ненависти, которую у всех вызывал Наполеон. Все хотели окончания этой нелепой борьбы против всей Европы, начатой много лет назад и сопровождавшейся бедствиями, которых еще не знала история. Спасение виделось лишь в свержении человека, амбиции которого привели к таким огромным бедствиям.

Временное правительство, образованное в Париже, провозгласило отрешение Наполеона от власти. Сам император в это время находился в Фонтенбло, и 6 апреля 1814 года из столицы приехали его представители с рассказом о том, что там происходит. Выслушав их, Наполеон подошел к столу и подписал акт отречения. А 12 апреля он якобы принял яд, который всегда носил с собой еще со времен отступления из России, но тот не подействовал на его организм…

Кончилось все это печально: 28 апреля уже бывший император отправился в ссылку на остров Эльба, выделенный ему победителями.

А потом произошла так называемая Реставрация, и к власти в стране вновь пришли Бурбоны. 30 мая 1814 года вернувшийся из эмиграции Людовик XVIII подписал Парижский мир, и Франция оказалась возвращена к границам 1792 года. С Наполеоном и со всем наполеоновским на данный момент было покончено…


Конечно же, маркиз де Сад знал обо всем этом, но ему уже было все равно. Ему было 74 года, и он слишком плохо себя чувствовал.

27 ноября 1814 года его, как обычно, навестила Мадлен Леклерк. Вот уже неделю он чувствовал себя не самым лучшим образом, и она постаралась отвлечь его от мрачных мыслей. А когда она ушла, маркиз записал в своем дневнике, что провел с ней вечер "совершенного распутства". Наверное, он, как обычно, выдавал желаемое за действительное…

Мадлен обещала вновь прийти в воскресенье или понедельник, то есть 3 или 4 декабря.

В четверг, 30 ноября, маркиз де Сад попросил сделать ему повязку, вероятно, для облегчения страданий от подагры.

В воскресенье, 2 декабря, за день до предполагаемого визита Мадлен Леклерк, повидаться с отцом зашел Клод-Арман де Сад, а уходя, он попросил доктора Рамона, заместителя главного врача, провести ночь в комнате отца. Доктор с готовностью согласился выполнить эту просьбу.

Поздно вечером к маркизу наведался аббат Жоффрэ и нашел его в приподнятом расположении духа. Возможно, старик жил мечтами о предстоящем визите Мадлен. А потом доктор Рамон заметил, что у маркиза заложена грудь, и он заставил его выпить горячий настой из трав.

СМЕРТЬ МАРКИЗА ДЕ САДА

К полуночи дыхание маркиза де Сада стало спокойнее. А потом хрипы и вовсе прекратились. Доктор Рамон подошел к нему и увидел, что старик мертв.

3 декабря 1814 года один из служащих клиники Шарантон написал графу Жаку-Клоду Бёньо, директору полиции, недавно назначенному Людовиком XVIII:

"Милостивейший государь, вчера, в десять часов вечера, в королевской клинике Шарантон скончался маркиз де Сад, который был переведен сюда по приказу министра полиции в месяце флореале XI года. Здоровье маркиза постоянно ухудшалось, но он был на ногах за два дня до своей кончины. Смерть его наступила достаточно быстро вследствие лихорадочного воспаления".

Со своей стороны, доктор Рамон, лечивший маркиза де Сада в последнее время, определил причину его смерти так: "закупорка легких астматического характера".

Томас Дональд в своей книге о маркизе де Саде пишет:

"Как и все остальное в его жизни, смерть стала своего рода антиклимаксом. Не было в его уходе ни типичного покаяния на смертном одре, ни спокойной рассудочности добродетельного атеиста, простившегося с жизнью без содрогания. Он умер внезапно, но без драматической скоропостижности. Действительно, на другой день ему предстояла встреча со священником, а также с семнадцатилетней возлюбленной. В свойственной ему манере он предоставил право потомкам судить и делать противоречивые заключения о нем".

Свое завещание он составил за восемь лет до смерти, включив в него подробные распоряжения относительно своих бренных останков. Как мы помним, он хотел, чтобы его тело в течение сорока восьми часов оставалось в комнате, где он скончался, а гроб при этом не закрывался. А потом он завещал отвезти себя в лес, в район Мальмезона, и там похоронить без всяких погребальных церемоний и без памятника.

Завещание это вскрыли в присутствии господина Фино, нотариуса из Шарантона, Клода-Армана де Сада, мадам Кенэ и ее сына Шарля.

К сожалению, земли в Мальмезоне к тому времени уже были проданы, и он был похоронен на кладбище Шарантонской клиники. На его могиле был положен камень и поставлен крест, на которых не было сделано никакой надписи.

По сути, этот человек, носивший одно из самых знаменитых имен Франции, был похоронен, как принято было хоронить казненных преступников.

Маркиз хотел, чтобы его похоронили без церемоний, но значило ли это — что и без церковного отпевания? Его сын, чтобы не мучить себя разгадками, поступил проще: он проигнорировал волю отца в целом. В результате последняя воля маркиза де Сада была нарушена, и его похоронили не в лесу, а на кладбище, и по христианскому обряду поставили на могиле крест.


Однако останки маркиза не покоились с миром. Через несколько лет (в 1818 году) Шарантонское кладбище начали перестраивать, и возникла необходимость откопать тела, захороненные именно в этой его части. Несмотря на настоятельные просьбы семейства, могила маркиза была разрыта. Доктор Рамон присутствовал при эксгумации из чистого любопытства, и ему удалось завладеть черепом покойного.

Так было положено начало еще одной легенде, связанной с именем маркиза де Сада.

Начнем с того, что доктор Рамон сам изучил череп и потом написал об этом так:

"Хорошо развитый свод черепа (теософия, доброжелательность), чуть увеличенные выступы позади и выше ушей (боевые точки — аналогичные развитым в черепе маршала Дю Геклена); мозжечок умеренных размеров, увеличенное расстояние от одной точки сосцевидного отростка височной кости до другой (точка избыточной физической любви). Одним словом, если бы я не знал, что череп принадлежит де Саду, автору "Жюстины" и "Жюльетты", осмотр его головы позволил бы мне освободить его от обвинений в создании подобных произведений; его череп во всех отношениях похож на череп доброго отца Церкви".

Затем доктор Рамон передал череп для осмотра более опытному френологу[19] — доктору Йоганну-Гаспару Шпурцхайму (Spurzheim), и тот ему его не вернул.

В свою очередь, доктор Шпурцхайм отвез череп в Германию, и там следы его затерялись. Затем череп "всплыл" в 1872 году у одного антиквара из Экс-ан-Прованса. В 1973 году он якобы находился у доктора Штайна (Stein) из Кюснахта, что в кантоне Цюрих. А в 1989 году череп "засветился" в замке Берто…

Короче говоря, копии черепа маркиза де Сада (или это был оригинал?) видели в нескольких местах в Европе, и каждый раз их появление сопровождалось целой россыпью легенд и "достоверных свидетельств". Например, утверждалось, что ассистент доктора Шпурцхайма убил свою любовницу несколькими ударами кнута, и якобы произошло это после того, как он отведал порошка, сделанного из кусочка черепа маркиза.

Также утверждалось, что сам доктор Шпурцхайм, исследовав в свое время череп, тоже дал заключение относительно характера человека, мозг которого в нем когда-то содержался. Ученый якобы пришел к выводу, что признаков чрезмерной сексуальности не обнаружено, как не найдено и ярко выраженных признаков агрессивности и жестокости. Напротив, заключение френолога отмечало доброжелательность и религиозность усопшего.


Слепок, сделанный с черепа маркиза де Сада


А еще утверждалось, что доктор Шпурцхайм возил с собой череп маркиза де Сада на научные конференции в Англию и США, и он якобы сделал несколько муляжей черепа, один из которых был отправлен в Париж. И вот эти-то гипсовые муляжи потом использовались на занятиях по анатомии и френологии, и их выдавали за образец добросердечия и религиозности, а студентам при этом было невдомек, что они фактически изучают черепную коробку "того самого" маркиза де Сада.

Кстати сказать, интересно было бы посмотреть на кранилогическую (по форме черепа) реконструкцию лица маркиза, но этого почему-то никто и не подумал сделать.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

НЕ НАДО СЖИГАТЬ МАРКИЗА ДЕ САДА

Симона де Бовуар в своем полемическом эссе "Нужно ли сжечь маркиза де Сада?" (Faut-il brûler Sade?) утверждает, что нашего героя убили: "сначала скукой тюрьмы, потом нищетой и, наконец, забвением".

Далее она пишет:

"Память о Саде была искажена многочисленными выдумками, само его имя погребено под грузом таких слов, как "садизм" и "садистский". Его частные записки потеряны, рукописи сожжены, книги запрещены. Хотя в конце XIX века несколько любознательных умов <…> проявили к нему интерес, только Аполлинер вернул ему место во французской литературе. Однако до официального признания еще далеко. Можно пролистать объемистые труды "Идеи XVIII века" или даже "Чувственность в XVIII веке" и не встретить его имени. Вполне понятно, что именно в ответ на это умолчание почитатели Сада объявили его пророком, предтечей Ницше, Фрейда, Штирнера[20]и сюрреализма. Но этот культ "божественного маркиза", основанный, как и все культы, на ложном представлении, служит только его предательству".

В самом деле, людей, которые относятся к маркизу де Саду не как к психически больному злодею, а как к обычному человеку и весьма любопытному писателю, можно пересчитать по пальцам.


Памятник маркизу де Саду у замка Лакост


Конечно, гораздо проще вслед за сексологом Рихардом фон Крафт-Эбингом называть "садизмом" любые извращения, ставя при этом маркиза де Сада в один ряд с такими моральными уродами, как генерал СС Зепп Дитрих или Андрей Чикатило.

Кстати сказать, в этом смысле маркизу де Саду "повезло" точно так же, как доброму доктору Жозефу Гийотену (Guillotin), именем которого почему-то была названа кровавая гильотина. Этот человек был противником смертной казни и никакой гильотины не изобретал, но имя его именно так "вляпалось" в историю. И теперь уже ничего невозможно изменить, ибо устоявшиеся за века стереотипы практически не поддаются корректировке.

Маркиз де Сад тоже в общественном сознании прочно ассоциируется с понятием "садизм", то есть со склонностью к насилию и получением удовольствия от причинения страданий другим.

Но зададимся вопросом, а так ли это справедливо? И почему имя маркиза де Сада заслуживает нашего интереса?

Кто бы что ни говорил, читать произведения маркиза по большей части не слишком приятно, хотя почти все они изданы и переведены на множество языков. Что же касается его грехов, то история дает нам огромное количество гораздо более "интересных" персонажей.

В этом смысле невозможно не согласиться со следующим утверждением биографа маркиза Е.В. Морозовой:

"Если бы во времена де Сада полиция давала ход каждому делу о безнравственном поведении аристократов, то к началу французской революции большая часть дворян сидела бы в тюрьмах".

В самом деле, если считать маркиза де Сада страшным извращенцем и исчадием ада, то кем тогда был тот же Людовик XV, у которого историки насчитали пятнадцать официальных фавориток и более тысячи любовниц, многие из которых были совсем еще детьми? А кем был Максимилиан де Робеспьер, казнивший без разбора кого угодно и за что угодно?

А кем были Нерон, Калигула, Иван Грозный, Салтычиха, королева Мария I Кровавая и многие другие? И почему понятие "садизм" оказалось связано не с их именами, а с именем маркиза де Сада, который никого не убивал, а всего лишь иногда позволял себе "развлечься" с проститутками, причем заранее обговаривая с ними "набор услуг" и щедро оплачивая эти услуги?

Наверное, в глазах обычного человека маркиз де Сад — это чудовище. Но что он делал? Он всего лишь страдал от того, что "нормальное" половое сношение его не привлекало и не возбуждало, а посему должно было сопровождаться действиями, приводящими к кровотечению. Но, как теперь хорошо известно, людей с такими или какими-то иными "отклонениями" множество, и отличает в данном случае "странных людей" от преступников лишь факт насилия, то есть вовлечения в свои "игры" партнеров и партнерш без их на то согласия. Но ведь маркиз де Сад в этом смысле не прибегал к насилию: он решал свои проблемы с помощью, по сути, проституток, которые, по определению, сами всегда выбирали, выбирают и будут выбирать себе в качестве профессии именно продажу своего тела за деньги.

Так почему же все-таки именно маркиз де Сад?

Симона де Бовуар уверена, что все дело в том, что он "заслуживает внимания не как писатель и не как сексуальный извращенец, а по причине обоснованной им самим взаимосвязи этих двух сторон своей личности". По ее мнению, "его отклонения от нормы приобретают ценность, когда он разрабатывает сложную систему их оправдания", то есть старается "представить свою психофизиологическую природу как результат этического выбора".

То есть, по сути, это был несчастный человек, который полжизни (точнее, почти 29 лет[21]) провел в тюрьмах и психиатрических лечебницах — причем без суда и следствия — исключительно потому, что подробно описывал свои фантазии. Но ведь подобные фантазии описывали и многие другие, и различная порнографическая литература появилась задолго до маркиза де Сада.

По мнению Симоны де Бовуар, маркиз стремился "преодолеть свою отчужденность от людей", и в этом отношении его судьба имеет глубокий общечеловеческий смысл.

Симона де Бовуар пишет:

"Можем ли мы существовать в обществе, не жертвуя своей индивидуальностью? Эта проблема касается всех. В случае Сада индивидуальные отличия доведены до предела, а его литературные усилия показывают, насколько страстно он желал быть признанным обществом. Таким образом, в его книгах отражена крайняя форма конфликта между человеком и обществом, в котором ни одна индивидуальность не может уцелеть, не подавляя себя. Это парадокс и в известном смысле триумф Сада".

По мнению писательницы, "основной интерес для нас представляют не извращения Сада, а его способ нести за них ответственность. Он сделал из своей сексуальности этику; этику он выразил в литературе. И именно это сообщает ему истинную оригинальность".

Причины "странностей" маркиза де Сада не очень понятны, ведь, по сути, он был похож на всех молодых аристократов того времени. Он был образован, любил театр, искусство и литературу. Он служил в армии и славился расточительством, имел любовниц и часто посещал бордели. Он женился не по любви, а по настоянию родителей, и наверное, именно это стало началом всех бедствий, преследовавших его всю жизнь.

Потом, уже после женитьбы, он вдруг обнаружил, что его личные удовольствия несовместимы с "нормальной" социальной жизнью. А ведь он не был ни революционером, ни бунтарем. У него было все хорошо с происхождением, а нелюбимая жена принесла ему еще и богатство. Но это не приносило ему удовлетворения. И он восстал против регламентированнности жизни, против условностей и заведенных порядков, прекрасно понимая, что их никто особо и не соблюдает, но при этом все лишь усиленно "делают вид"…

На самом деле, отхлестать плеткой (причем по предварительному соглашению и за немалые деньги) нескольких девиц легкого поведения — это и не подвиг, и не преступление.

Да и не было в маркизе де Саде каких-то особых амбиций и претензий на подчинение себе других, на их унижение и истязание. И в своих "отвратительных произведениях" он больше фантазировал, чем описывал реально содеянное. По словам Симоны де Бовуар, он "предпочел жить в мире воображаемом, потому, что придавал большее значение фантазиям, которыми опутывал акт наслаждения, чем ему самому".

Одинокий, сомневающийся, страдающий, выдающий желаемое за действительное… Что-то жалкое какое-то получается "чудовище"…

Но скандала ему избежать не удалось. Облекая свои фантазии в литературную форму, он играл с огнем, и общество, занимавшееся, по сути, тем же самым, но только тихо, не высовываясь, "цепко ухватилось за его тайну и классифицировало ее как преступление".

Получается, что вина маркиза де Сада заключалась исключительно в том, что он бросил вызов обществу, а потом, после смены власти, и самому Наполеону. И сделал он это не из какой-то революционности своего характера (этого не было и в помине), а из-за желания избавиться от чувства стыда.

Он вдруг решил, что только литература способна заполнить его жизнь "восторгом, вызовом, искренностью и наслаждениями воображения". Что же касается законов, которые он якобы нарушал, то во-первых, ни одно нарушение не было доказано в полноценном судебном порядке, а во-вторых, Великая французская революция, а потом Наполеон — не сами ли они попрали все законы, многократно перекроив карты Европы и уничтожив сотни тысяч людей.

Маркиз де Сад не сумел приспособиться к этому, как это сделали другие, за что и поплатился. Удивительно, но он, в конечном итоге, оказался изгоем и во время Революции, и при Директории, и при Консульстве, и при Империи, и при Реставрации… К сожалению, законы, царившие в эти времена, казались ему фальшивыми и несправедливыми, а общество во имя их узаконило массовые убийства.

В результате при Революции маркиз де Сад, получив возможность мучить и убивать людей, сколько душе угодно, не принял этих новых парвил, ибо пролитие крови могло служить для него источником возбуждения лишь при определенных обстоятельствах. Именно поэтому, работая в революционном трибунале, он каждый раз старался оправдать обвиняемого, а посему сам оказался в тюрьме по обвинению в "умеренности". Это ли не доказательство того, что никаким садистом в настоящем смысле этого слова он не был.

Маркиз де Сад полностью отдавал себе отчет в том, что в реальной жизни его мечты об "идеальном эротическом акте" неосуществимы. И он спасался от этого с помощью воображения. То есть он реализовывал свою натуру не в реальных преступлениях, а на страницах своих литературных произведений. И только литература давала маркизу возможность освободиться и утвердить свои мечты.

Жильбер Лели, говоря о маркизе де Саде, совершенно справедливо употребляет термин "психоневроз". А еще он говорит о "сублимации, выразившейся в сочинении литературных произведений".

Фантазия, по мнению Жильбера Лели, — это "то, что позволяет с помощью фрагмента реальности воссоздать ее целиком". И, исходя из этого, можно утверждать, что маркиз де Сад, основываясь на собственной алголагнии (то есть на желании причинять боль себе или другому), а также на том, что ему довелось видеть и слышать, "построил гигантский музей садо-мазохистских перверсий".

По сути, литературная деятельность запечатлела психоневротические видения маркиза. И он не считал их преступлениями, а отрицание даже возможности преступления, по мнению Мориса Бланшо, позволяло ему "отрицать мораль, Бога и все человеческие ценности".

Морис Бланшо уверен, что маркизу де Саду "удалось проанализировать самого себя посредством написания текста, в котором он фиксирует все, что неотвязно его преследовало, стараясь понять, о какой связности и о какой логике свидетельствуют эти продиктованные одержимостью записи. Но, с другой стороны, он первым доказал — и доказал с гордостью, — что из некоторой личной и даже уродливой манеры поведения можно с полным основанием извлечь мировоззрение — достаточно значимое, чтобы великим умам, озабоченным только поисками смысла человеческого существования, ничего не оставалось делать, кроме как подтвердить основные его перспективы и настоять на его законности. Сад имел смелость утверждать, что, отважно принимая собственные вкусы за отправную точку и принцип всего разума, он дал философии самый прочный фундамент, какой только можно найти, и оказался в состоянии глубоко интерпретировать человеческую судьбу во всей ее полноте".

Но при этом хотел ли он шокировать общество?

Да, хотел. В 1795 году он писал:

"Я готов к тому, чтобы выдвинуть несколько глобальных идей. Их услышат, они заставят задуматься. Если не все из них приятны, а большинство покажется отвратительными, я внесу вклад в прогресс нашего века и буду этим удовлетворен".

И он наслаждался шокирующим эффектом своей правды, но при этом все, что он писал, — это отражение его слабости, замаскированной под видом самонадеянности. Он не утверждал себя, а постоянно оправдывал. Сам он писал, что "все универсальные моральные принципы — не более чем пустые фантазии". А раз так, то все его "отвратительные произведения" — это лишь странное желание довести преступление до предела и одновременно снять с себя вину.

С другой стороны, сам маркиз де Сад писал:

"Я не хочу, чтобы любили порок, у меня нет <…> опасного плана заставить женщин восхищаться особами, которые их обманывают, я хочу, напротив, чтобы они их ненавидели; это единственное средство, которое сможет уберечь женщину; и ради этого я сделал тех из моих героев, которые следуют стезею порока, столь ужасающими, что они не внушают ни жалости, ни любви <…> Я хочу, чтобы его [преступление — Авт.] ясно видели. Чтобы его страшились, чтобы его ненавидели, и я не знаю другого пути достичь этой цели, как показать его во всей жути, которой оно характеризуется. Несчастье тем, кто его окружает розами".

В общепринятом смысле "садизм" — это жестокость. Но маркиз де Сад не был жестоким человеком. Не был он и "чу-довшцным исключением, находящимся вне человечества". Но при этом он считал, что человек не обязан подчиняться естественному порядку, поскольку тот ему совершенно чужд. Он искренне считал, что человек свободен в своем нравственном выборе, и никто не вправе ему его навязывать. Более того, он был уверен, что его "странности" не представляют серьезной опасности для просвещенного общества. Недаром же он писал, что "для государства опасны не мнения или пороки честных лиц, а поведение общественных деятелей". Поэтому, кстати, он и посмел затронуть в одном из своих произведений самого Наполеона, который всей своей жизнью показал, как он далек от идеала общественной морали и нравственности.

Так не будем же уничтожать маркиза де Сада, память о нем и так достаточно изуродована. Он не был насильником сам и не призывал к насилию других. Напротив, он считал, что бессмысленное насилие теряет свою притягательность, а тираны лишь сами демонстрируют собственную ничтожность.

Но не следует провозглашать его и борцом против тирании. До Великой французской революции его жизнь, как написано в одной из его биографий, была "драмой несчастливого человека в обществе наслаждения", а во время революции она стала "драмой затворника, попавшего в страшный вихрь истории". Да и с наполеоновским режимом он не боролся. Он был далек от этого и никогда не напрашивался в герои. Историческая заслуга маркиза де Сада состоит в том, что он во всеуслышание заявил о вещах, в которых, наверное, каждый тайком может признаться самому себе…

Не был маркиз де Сад, чье имя давно стало нарицательным, и сумасшедшим, ибо умалишенный никогда не будет умышленно выставлять напоказ свое несовершенство, а наш герой-фаталист словно сам напрашивался на то, чтобы все вокруг его ненавидели.

И в этом смысле трудно не согласиться со следующей оценкой, сделанной Альбером Камю:

"Он сотворил фантастический мир, чтобы дать себе иллюзию бытия. Он поставил превыше всего "нравственное преступление, совершаемое при помощи пера и бумаги". Его неоспоримая заслуга состоит в том, что он впервые с болезненной проницательностью, присущей сосредоточенной ярости, показал крайние следствия логики бунта, забывшей правду своих истоков. Следствия эти таковы: замкнутая тотальность, всемирное преступление, аристократия цинизма и воля к апокалипсису. Эти последствия скажутся много лет спустя. Но, отведав их, испытываешь впечатление, что Сад задыхался в собственных своих тупиках, и что он мог обрести свободу только в литературе".

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕРВЫХ И ОРИГИНАЛЬНЫХ ИЗДАНИЙ ПРОИЗВЕДЕНИЙ МАРКИЗА ДЕ САДА

Прижизненные издания

"Жюстина, или Несчастья добродетели" (Justine, ou les Malheurs de la vertu). Два тома. Голландия. Ассоциация книготорговцев, 1791.

"Жюстина, или Несчастья добродетели" (Justine, ou les Malheurs de la vertu). Третье (возможно, четвертое) издание, исправленное и дополненное. Два тома. Пять гравюр эротического содержания. Филадельфия, 1794.

"Жюстина, или Несчастья добродетели" (Justine, ou les Malheurs de la vertu). Четыре тома. Шесть гравюр эротического содержания. Более полное издание по сравнению с предыдущим, Лондон, 1797.

"Новая Жюстина, или Несчастья добродетели" (Nouvelle Justine, ou les Malheurs de la vertu). Сочинение, украшенное сорока гравюрами. Четыре тома. Голландия, 1797.

"Новая Жюстина, или Несчастья добродетели, продолженная Историей Жюльетты, ее сестры" (Nouvelle Justine, ou les Malheurs de la vertu, suivie de l’Histoire de Juliette, sa sœur). Сто гравюр эротического содержания. Шесть томов. Париж, 1799.

Под названием "История Жюльетты, или Торжества порока" (L’Histoire de Juliette, ou les Prospérités du vice) этот роман был опубликован в 1801 году.

Другие произведения, за исключением политических брошюр

"Алина и Валькур, или Философский роман" (Aline et Valcour, ou le Roman philosophique). Написан в Бастилии за год до Великой французской революции. Четырнадцать гравюр. Сочинение гражданина С… Восемь томов. Париж, 1793.

"Философия в будуаре" (La Philosophie dans le boudoir). Посмертное сочинение автора "Жюстины". Два тома. Фронтиспис и пять эротических гравюр. Лондон, 1795.

"Граф Окстьерн, или Последствия от распутства" (Le Comte Oxtiem ou les Effets du Libertinage). Драма в прозе в трех действиях. Автор: Д.-А.-Ф.С. Поставлена в Театре Мольера в Париже в 1791 году. Версаль, 1800.

"Преступления из-за любви" (Les crimes de l'amour). Сборник новелл, созданных в Бастилии в 1787–1788 гг. Им предпосылается статья "Мысли о романах" (Une idée sur les romans). С гравюрами. Сочинение Д.-A.-Ф.Сада, автора "Алины и Валькура". Париж, 1800.

Это сочинение состоит из 11 новелл:

"Жюльетта и Роне, или Заговор в Амбуазе" (Juliette et Raunai, ou la Conspiration d’Amboise)

"Двойное испытание" (La double épreuve)

"Мисс Генриетта Штральзон, или Последствия отчаяния" (Miss Henriette Stralson, ou les Effets du désespoir)

"Факселанж, или Заблуждения честолюбия" (Faxelange, ou les Torts de l’ambition)

"Флорвилль и Курваль, или Неотвратимость судьбы" (Florville et Courval, ou le Fatalisme)

"Родриго, или Заколдованная башня" (Rodrigue, ou la Tour enchantée)

"Лауренция и Антонио" (Laurence et Antonio) "Эрнестина" (Ernestine)

"Доржевилль, или Преступная добродетель" (Dorgeville. ou le Criminel par vertu)

"Графиня де Сансерр, или Соперница собственной дочери" (La Comtesse de Sancerre, ou la Rivalle de sa fille)

"Эжени де Франваль" (Eugénie de Franval)

"Автор "Преступлений из-за любви" Вильтерку, бульварному писаке" (L’auteur de "Les crimes de l’amour" a Villeterquc, folliculaire). Эссе. Париж, 1801.

"Маркиза де Ганж" (La Marquise de Gange). Исторический роман. Два тома. Париж, 1813.

Политические брошюры

"Обращение парижского гражданина к французскому королю" (Adresse d’un citoyen de Paris, au roi des français). Париж. Типография Жируара, 1791.

"Соображения о способе применения закона" (Idée sur le mode de la sanction des lois). Париж. Типография на улице Сен-Фиакр, 1792 (ноябрь).

"Петиция секций Парижа Национальному Конвенту" (Pétition des sections de Paris à la Convention Nationale). Париж. Типография секции Пик на улице Сен-Фиакр, 1793 (июнь).

"Речь на празднике, устроенном секцией Пик в честь Марата и Ле Пеллетье" (Discours prononcé par la section des Piques, aux mânes de Marat et de Le Pelletier). Речь, произнесенная Садом, гражданином этой секции и членом Народного Общества секции Пик. Париж. 1793 (сентябрь).

"Петиция секции Пик представителям французского народа (Pétition de la section des Piques, aux représentants de peuple français). Париж. Типография секции Пик на улице Сен-Фиакр, 1793 (ноябрь).

Оригинальные посмертные издания

"Дорси, или Насмешка судьбы" (Dorci, ou la Bizarrerie du sort). Новелла, опубликованная по рукописи со справкой об авторе. Подписано А.Ф. (Анатоль Франс). Париж, 1881.

"120 дней Содома, или Школа разврата" (Les 120 journées de Sodome, ou l’Ecole du libertinage). Опубликовано впервые по авторской рукописи с научными примечаниями Эжена Дюрена. Париж, 1904. Очень неточная версия рукописи маркиза де Сада.

"Короткие истории, сказки и фаблио (Historiettes, Contes et Fabliaux). Сборник. Опубликован впервые по неизданной авторской рукописи Морисом Эном (Maurice Heine). Париж, 1926.

Это сочинение состоит из 25 небольших вещей:

Змей (Le Serpent)

Гасконское остроумие (La saillie gasconne)

Удачное притворство (L’heureuse feinte)

Наказанный сводник (Le m… puni)

Застрявший епископ (L’évêque embourbé)

Привидение (Le revenant)

Провансальские ораторы (Les harangueurs provençaux) Пусть меня всегда так надувают (Attrapcz-moi toujours de même)

Угодливый супруг (L'époux complaisant)

Непонятное событие, засвидетельствованное всей провинцией (Aventure incompréhensible)

Цветок каштана (La fleur de châtaignier)

Учитель-философ (L’instituteur philosophe)

Недотрога, или Нежданная встреча (La prude, ou la Rencontre imprévue)

Эмилия де Турвилль, или Жестокосердие братьев (Émilie de Tourville, ou la Cruauté fraternelle)

Огюстина де Вильбланш, или Любовная уловка (Augustine de Villeblanche, ou le Stratagème de l’amour)

Будет сделано, как потребовано (Soit fait ainsi qu’il est requis)

Одураченный президент (Le président mystifié)

Маркиз де Телем, или Последствия распутства (La Marquise de Thélème, ou les Effets du libertinage)

Возмездие (Le talion)

Сам себе наставивший рога, или Непредвиденное примирение (Le cocu de lui-même, ou le Raccommodement imprévu) Хватит места для обоих (Il у a place pour deux) Исправившийся супруг (L’époux corrigé)

Муж-священник (Le mari prêtre)

Сеньора де Лонжевилль, или Отмщенная женщина (La châtelaine de Longeville, ou la Femme vengée)

Плуты (Les filous)

"Диалог между священником и умирающим" (Dialogue entre un prêtre et un moribond). Пьеса. Опубликована впервые по неизданной авторской рукописи. Издатель Морис Эн, его предисловие и примечания. Париж, 1926.

"Злоключения добродетели" (Les Infortunes de la vertu). Философская новелла. Текст восстановлен по оригинальной авторской рукописи и опубликован впервые с предисловием Мориса Эна. Париж, 1930.

"120 дней Содома, или Школа разврата" (Les 120 journées de Sodome, ou l’Ecole du libertinage). Критическое издание, осуществленное по авторской рукописи Морисом Эном. Три тома. Париж, 1931–1935.

"Орел, мадемуазель…" (L’Aigle, mademoiselle…). Письма Сада, впервые опубликованные по авторским рукописям с предисловием и кохмментарием Жильбера Лели (Gilbert Lely). Париж, 1949.

"Тайная история Изабеллы Баварской, королевы Франции" (Histoire secrète d’Isabelle de Bavière, reine de France). Исторический роман. Впервые опубликован по неизданной авторской рукописи Жильбером Лели (с его предисловием). Париж, 1953.

"Венсеннские башенные часы" (Le carillon de Vincennes). Неизданные письма, опубликованные и прокомментированные Жильбером Лели. Париж, 1953.

"Дневники (1803–1804)" (Cahiers personnels, 1803–1804). Опубликованы впервые по неизданной авторской рукописи Жильбером Лели (с его предисловием и комментарием). Париж, 1953.

"Господин из камеры № 6" (Monsieur le 6). Неизданные письма (1778–1784). Публикация и комментарий Жоржа Дома (Georges Daumas); предисловие Жильбера Лели. Париж, 1954.

"Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская" (Adélaïde de Brunswick, princesse de Saxe). Исторический роман. Париж, 1964.


ПРИЛОЖЕНИЕ 2

Суждения известных людей о маркизе де Саде


Шарль Нодье (1780–1844), писатель:

Особенность Сада в том, что он совершил проступок столь чудовищный, что его нельзя охарактеризовать, не подвергаясь опасности.


Жюль Жанен (1804–1874), писатель:

Маршал де Рэ убивал только детей, попавших ему под руку, его не стало — и преступления его прекратились. Книги же маркиза де Сада убили столько детей, сколько не смогли бы убить и двадцать маршалов де Рэ, и они продолжают убивать каждый день, и будут убивать дальше, причем не только тело, но и душу.


А. С. Пушкин (1799–1837) о книге "Жюстина, или Несчастья добродетели":

Это одно из замечательных произведений развращенной французской фантазии. В ней самое отвратительное сладострастие представлено до того увлекательно, что, читая ее, я чувствовал, что сам начинаю увлекаться, и бросил книгу, не дочитавши. Советую и вам не читать ее.


Жюль Мишле (1798–1874), историк:

Уходя с исторической сцены, общественные формации рождают чудовищ: средние века породили знаменитого детоубийцу Жиля де Рэ, старый порядок — апостола преступления де Сада.


Йоганн Шерр (1817–1886), историк литературы: Наполеон приказал посадить этого известного распутника, сочинения которого были язвой общества, в дом умалишенных, где он и умер в 1814 году. Его два романа "Жюстина, или Несчастья добродетели" и "История Жюльетты" превосходят мерзостью все, что было когда-либо написано; это настоящий кодекс животности, страшная смесь неестественного сладострастия с сумасбродной жестокостью.


Д.М. Достоевский (1821–1881), писатель:

Конечно, розги мучительнее палок. Они сильнее раздражают, сильнее действуют на нервы, возбуждают их свыше меры, потрясают свыше возможности. Я не знаю, как теперь, но в недавнюю старину были джентльмены, которым возможность высечь свою жертву доставляла нечто, напоминающее маркиза де Сада <…> Я думаю, что в этом ощущении есть нечто такое, отчего у этих джентльменов замирает сердце, сладко и больно вместе. Есть люди, как тигры жаждущие лизнуть крови. Кто испытал раз эту власть, это безграничное господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же созданного, брата по закону Христову; кто испытал власть и полную возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на себе образ божий, тот уже поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях. Тиранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается, наконец, в болезнь. Я стою на том, что самый лучший человек может огрубеть и отупеть от привычки до степени зверя.


Макс Нордау (1849–1923), врач и писатель:

Кто может получать удовольствие в писаниях маркиза де Сада и других авторов такого рода? Только психопаты с извращенными инстинктами.


Оскар Уайльд (1854–1900), писатель и философ:

Должны же мы признать, что в лице де Сада мы имеем перед собой далеко не заурядного автора порнографических произведений, а что мы имеем тут дело с выдающейся личностью и выдающимся литературным явлением, с безнравственной силой, черпающей, я бы сказал, непосредственно из первоисточника зла.


Гийом Аполлинер (1880–1918), поэт:

Маркиз де Сад, самый свободный из живших когда-либо умов.


Робер Деснос (1900–1945), поэт и писатель:

Сад принадлежит не литературе, но истории нравов; его место, скорее, в ряду основателей религии, а не на более низкой ступени — романистов и школяров.


Робер Деснос (1900–1945), поэт и писатель:

Творчество маркиза де Сада — это первая философская и образная манифестация современного духа.


Луи Арагон (1897–1982), писатель:

За исключением патологических вымыслов де Сада, действительность, вероятно, никогда не отставала от воображения порнографических писателей того времени. Но многое из того, что вышло из больного мозга маркиза де Сада, было во вкусе многочисленных распутников эпохи и потому, вероятно, тоже осуществлялось на практике.


Пьер Клоссовски (1905–2001), писатель и философ:

Сад не мог воспринимать якобинскую революцию иначе как ненавистного соперника, искажающего его идеи и компрометирующего его дело.


Морис Бланшо (1907–2003), писатель:

Можно сказать, что ему удалось проанализировать самого себя посредством написания текста, в котором он фиксирует все, что неотвязно его преследовало, стараясь понять, о какой связности и о какой логике свидетельствуют эти продиктованные одержимостью записи. Но, с другой стороны, он первым доказал — и доказал с гордостью, — что из некоторой личной и даже уродливой манеры поведения можно с полным основанием извлечь мировоззрение — достаточно значимое, чтобы великим умам, озабоченным только поисками смысла человеческого существования, ничего не оставалось делать, кроме как подтвердить основные его перспективы и настоять на его законности. Сад имел смелость утверждать, что, отважно принимая собственные вкусы за отправную точку и принцип всего разума, он дал философии самый прочный фундамент, какой только можно найти, и оказался в состоянии глубоко интерпретировать человеческую судьбу во всей ее полноте. Подобная претензия, без сомнения, уже не способна нас напугать, однако, сознаемся, мы только начинаем принимать ее всерьез, и на протяжении долгого времени ее одной было достаточно, чтобы отпугнуть от садовской мысли даже тех, кто Садом интересовался.


Жорж Батай (1897-1962), писатель и философ;

Бесчисленные произведения Сада посвящены утверждению неприемлемых ценностей: если верить ему, жизнь — это поиск наслаждений, а наслаждения пропорциональны разрушению жизни. Иначе говоря, жизнь достигает наивысшей степени интенсивности в чудовищном отрицании своей же основы.


Луис Бунюэль (1900–1983), кинорежиссер:

Я любил Сада. Мне было более двадцати пяти лет, когда в Париже я впервые прочитал его книгу. Это чтение произвело на меня впечатление более сильное, чем чтение Дарвина.

Книгу "Сто двадцать дней Содома" впервые издали в Берлине в небольшом количестве экземпляров. Однажды я увидел один из них у Ролана Тюали, у которого был и гостях вместе с, Робером Десносом. Этот единственный экземпляр читал Марсель Пруст и другие. Мне тоже одолжили его.

До этого я понятия не имел о Саде. Чтение весьма меня поразило. В университете Мадрида мне практически были доступны великие произведения мировой литературы от Камоэнса до Данте, от Гомера до Сервантеса. Как же мог я ничего не знать об этой удивительной книге, которая анализировала общество со всех точек зрения — глубоко, систематично — и предлагала культурную "tabula rasa".

Для меня это был сильный шок. Значит, в университете мне лгали. И тотчас другие шедевры предстали передо мной лишенными смысла <…> Я говорил себе: нужно было прочесть Сада раньше этих книг! Сколько зря потраченного времени!


Я был потрясен завещанием Сада, в котором он просил, чтобы его прах был разбросан, где придется, и чтобы человечество забыло о его книгах и о его имени. Хотелось бы мне сказать о себе то же самое. Я считаю лживыми и опасными все памятные даты, все статуи великих людей. К чему они? Да здравствует забвение! Я вижу достоинство только в небытии. Если сегодня мой интерес к Саду утрачен — ведь всякая восторженность проходит, — я все равно не могу забыть эту культурную революцию. Его влияние на меня было, вероятно, очень значительным.


Альбер Камю (1913–1960), писатель и философ:

Сад действительно стоит у истоков современной истории, современной трагедии. Он только считал, что общество, основанное на свободе преступления, должно вместе с тем исповедовать свободу нравов, как будто рабство имеет пределы. Наше время ограничилось тем, что странным образом сочетало свою мечту о всемирной республике и свою технику уничтожения. В конечном счете, то, что Сад больше всего ненавидел, а именно, узаконенное убийство, взяло себе на вооружение открытия, которые он хотел поставить на службу убийству инстинктивному. Преступление, которое виделось ему как редкостный и сладкий плод разнузданного порока, стало сегодня скучной обязанностью добродетели, перешедшей на службу полиции. Таковы сюрпризы литературы.


Казнили Сада символически — точно так же он убивал только в воображении.


Успех Сада в нашу эпоху объясняется мечтой, роднящей его с современным мироощущением. Речь идет о требовании тотальной свободы и дегуманизации, хладнокровно осуществляемой рассудком. Низведение человека до уровня объекта экспериментов, регламент, определяющий отношения между волей к власти и человеком-объектом, замкнутое пространство этого жуткого опыта, — таковы уроки, которые теоретики силы воспримут, когда вознамерятся организовать эпоху рабов.


Симона де Бовуар (1908–1986), писательница:

Начиная с 1782 года он решил, что только литература способна заполнить его жизнь "восторгом, вызовом, искренностью и наслаждениями воображения". Его экстремизм сказался и здесь: он писал в состоянии неистовства <…> Революция освободила Сада из заточения, и он надеялся, что в его жизни начинается новый период <…> Однако роман с революцией продолжался недолго. Саду было пятьдесят лет, он имел сомнительное прошлое и аристократическое происхождение, которого не могла зачеркнуть его ненависть к аристократии. Мир, к которому он пытался приспособиться, снова оказался слишком реальным, оказывающим грубое сопротивление. И им управляли те же универсальные законы, которые Сад считал фальшивыми и несправедливыми. Когда во имя этих законов общество узаконило убийство, Сад в ужасе отшатнулся.

То, что излюбленным литературным жанром Сада была пародия, естественно и в то же время любопытно. Он не пытался создать новый мир, ему достаточно было высмеять тот, который был ему навязан, имитируя его. Он притворялся, что верит в населяющие этот мир призраки: невинность, доброту, великодушие, благородство и целомудрие…


Совершенно очевидно, что интерес Сада к общественным преобразованиям носил чисто умозрительный характер. Он был одержим собственными проблемами, не собирался меняться и уж совсем не искал одобрения окружающих. Пороки обрекали его на одиночество. Ему необходимо было доказать неизбежность одиночества и превосходство зла. Ему легко было не лгать, потому что он, разорившийся аристократ, никогда не встречал похожих на себя людей. Хотя он не верил в обобщения, он придавал своему положению ценность метафизической неизбежности: "Человек одинок в мире". "Все существа рождены одинокими и не нуждаются друг в друге". Но человеку Сада не просто мирится с одиночеством; он утверждает его один против всех.


Ролан Барт (1915–1980), философ:

Я не склонен слишком высоко оценивать романы Сада, но вижу его огромное значение. Думаю, это ключевая фигура в истории модернизма, более того — в истории отчуждения личности. Он был нигилистом раньше, чем возникло это слово, предвидением Достоевского и Ницше.


Альфред Кейзин (1915–1998), писатель:

Де Сада никогда не забывали. Им восхищались Флобер, Бодлер и большинство других радикалов и гениев конца XIX века. Он был одним из святых покровителей сюрреализма, фигурой, определившей мысль Бретона. Но лишь дискуссия после 1945 года по-настоящему определила место де Сада как несомненной отправной точки в коренном переосмыслении человеческого удела.


Сьюзен Зонтаг (1933–2004), писательница и искусствовед:

Никому не дано чувствовать и ясно выражать стремление к тому, чего втайне желал Сад и чего он добился.


В.В. Ерофеев, писатель:

Маркиз де Сад не напрашивался в герои. Напротив, в своем завещании он "льстил себя надеждой", антигеростратовой, если можно так выразиться, что память о нем не сохранится в умах людей. Напрасная надежда! Его имя стало нарицательным еще в наполеоновскую эпоху. Характер же его славы оказался таков, что сын маркиза поспешил после смерти отца поскорее сжечь большое количество его неопубликованных рукописей, "противных закону и морали". Однако после целого века анафем и проклятий, обрушившихся на голову маркиза (что, кстати сказать, не помешало таким писателям, как Бодлер, Флобер или Мопассан, высоко оценить литературный талант Сада), начался период "переоценки"…


Б.В. Соколов, историк:

Откровенные эротические описания <…> направлены исключительно на возбуждение эротических чувств у читателей. Романы же де Сада, напоминающие собою скорее многотомные философские трактаты, воспринимать в этом качестве почти невозможно — если только не выжать из них некий дайджест, состоящий из одних "клубничных" сцен. Что же касается остальных, "пристойных" произведений маркиза — вроде философского романа "Алина и Валькур" или новелл сборника "Преступление во имя любви", — то они близки к набиравшему в то время силу в Европе сентиментализму, поскольку главное внимание автор уделяет здесь чувствам героев.


Де Сад <…> стал одной из первых жертв "карающей психиатрии", столь хорошо известной советским диссидентам.


Е.В. Морозова, писатель и переводчик:

"Вечный узник", де Сад вписался в ставший расхожим образ проклятого писателя, гения, творившего вопреки постоянно преследующим его несчастьям. В этом сложившемся стереотипе писательский труд связан с бесконечным преодолением препятствий, сам писатель несчастен в личной жизни, не понят обществом, а созданные им шедевры никто не ценит. На первый взгляд, маркиз де Сад стереотипу вполне соответствовал: почти половину сочинений написал в тюрьме, женился из-за денег, при всех режимах оказывался за решеткой, вел постоянные войны с тюремщиками, тщетно добивался признания как драматург и отчаянно отрекался от "жестоких" романов, посмертно снискавших ему мировую славу и предугаданное им бессмертие. Но в реальной жизни люди редко укладываются в схему, не укладывался в нее и де Сад.


Де Сад не мог примириться с окружавшими его устоями и от этого чувствовал себя несчастливым. Он не был бунтарем против какого-либо определенного порядка, он был против порядка вообще, против всего, что так или иначе препятствовало осуществлению его желаний. А так как многие его желания реализовать было невозможно, постоянное недовольство делало характер его еше более желчным и раздражительным. Не получая желаемого признания, он уходил в себя и страничка за страничкой строил свой собственный мир, где наслаждение сливалось с властью посредством преступления.


Жизнь несчастливого господина де Сада сравнима с пьесой для одного актера, этим же актером и сочиненной. Автор писал, а актер исполнял, и ни один не обращал внимания на пристрастия зрительного зала, а потому оскорбленная публика освистывала его и забрасывала гнилыми помидорами.


В.Г. Бабенко, писатель:

Будучи фактически сексуальным маньяком, он вошел в историю титаном нравственной стойкости.

Примечания

1

Ныне этого дома, принадлежавшего одному из наиболее влиятельных семейств Франции, не существует.

(обратно)

2

Жан-Арман де Майе (он же маркиз де Брезе) был племянником знаменитого кардинала со стороны матери, которую звали Николь де Плесси-Ришелье и которая была младшей сестрой кардинала.

(обратно)

3

В некоторых источниках утверждается, что ее звали Луизой, то есть Луизой Кордье де Лонэ де Монтрёй. А Анн-Проспер — это якобы была сестра Клода-Рене Кордье де Лонэ де Монтрёй.

(обратно)

4

Облатка (гостия) — хлеб в виде маленькой лепешки в католицизме латинского обряда, который используется во время литургии. В католических храмах уже освященные облатки, ставшие Святыми Дарами, помещаются в дарохранительницу, располагаемую либо за алтарем, либо в боковом приделе храма.

(обратно)

5

Канонисса — штатная монахиня женского католического монастыря. Канониссы, как правило, заведовали по поручению аббатисы какой-нибудь частью монастырского хозяйства: уходом за больными в больницах при монастыре, обучением в монастырских школах и т. д.

(обратно)

6

Рихард Краффт фон Фестенберг ауф Фронберг, он же фон Эбинг (1840–1902) — австрийский и немецкий психиатр и невропатолог, автор термина "садизм".

(обратно)

7

Слово луидор уже несколько раз встречалось в нашей книге, и настало время объяснить, что это такое. Луидор (louis d’or — золотой луи) — это французская золотая монета, которая впервые была в 1640 году во времена Людовика XIII. Луидоры чеканились из золота 917-й пробы, вес монеты составлял 6,751 г, диаметр — 26 мм. Чеканились также монеты в пол-луидора, два луидора, а также четыре, восемь и десять луидоров. В начале XVIII века вес луидора увеличился до 8,158 г. Впоследствии вес и диаметр монеты неоднократно менялись. Рекордным луидором стала монета весом 9,79 г. Луидоры чеканили до Великой французской революции и перехода на десятичную систему, а в 1795 году основной денежной единицей Франции стал франк.

(обратно)

8

Ливр — денежная единица Франции, бывшая в обращении до 1799 года. Основными были турские ливры (livre tournois), которые чеканились в городе туре. Они имели вес в 8,024 г (7,69 г серебра). Ливры делились на су и денье: 1 ливр = 20 су, 1 су = 12 денье (то есть ливр — 240 денье).

(обратно)

9

После революции этот чин стал называться "шефом бригады".

(обратно)

10

Мадлен-Лора умерла в 1844 году, не оставив наследников.

(обратно)

11

Савойя (историческая область на юго-востоке Франции) сначала входила в состав Бургундии. В 1032 году она вошла в состав Священной Римской империи, став в 1416 году герцогством. И лишь в 1792–1794 гг. Савойя была оккупирована французскими войсками.

(обратно)

12

Чтобы стать депутатом от третьего сословия, Мирабо, дворянин, бывавший при дворе и дороживший своим графским гербом, записался в торговцы сукном.

(обратно)

13

Речь идет о Монголимаре, который действительно находился в непосредственной близости от поместий маркиза де Сада. Дело в том, что маркиз настаивал на его переводе из Венсеннской крепости; и Рене- Пелажи через свою знакомую маркизу де Соран, фрейлину сестры Людовика XVI, добилась укала о переводе мужа в Монгелимар. Но маркиз сам отказался от перевода туда.

(обратно)

14

В данном случае речь идет о маркизе Бернаре-Рене Жордан де Лонэ (Jordan de Launay) (1740–1789), коменданте Бастилии и сыне предыдущего коменданта Бастилии. К семейству жены маркиза де Сада (Cordier de Launay de Montreuit) он нс и мрет отношения.

(обратно)

15

Эта повесть не была опубликована при жизни маркиза де Сада, но зато потом он трансформировал ее в роман. Роман называется "Жюстина, или Несчастья добродетели" (Justine, ou les Malheurs de la vertu), и он был опубликован в 1791 году.

(обратно)

16

Якобинцы — крайне левая политическая партия, склонная к революционному террору и сильная своей дисциплиной. Название получила по имени монастыря доминиканцев, в здании которого собирались ее представители. Ее вождем был Максимилиан Робеспьер. В дальнейшем слово "якобинец" стало нарицательным для обозначения фанатиков-демагогов.

(обратно)

17

Герцогство Отрантское было создано Наполеоном в 1804 году, и находилось оно на тыльной стороне "каблука" Италии. Кстати, герцогом Отрантским при Наполеоне был его министр полиции Жозеф Фуше.

(обратно)

18

У них было двое детей, которые и стали предками современных де Садов. Их дочь Лора (1843–1893) была замужем за виконтом Эженом де Ренкуром, а сын Юг (1845–1925) был женат на Маргарите Жансон де Шуэ. Кстати сказать, Эльзеар — сын последних и правнук маркиза де Сада — погиб в 1914 году, сражаясь за Францию.

(обратно)

19

Френология — так называлась наука, основным положением которой считалась связь психики человека и строения поверхности его черепа. Создателем френологии был австрийский врач Франц-Йозеф Галь (1758–1828), утверждавший, что все психические свойства, якобы локализующиеся в полушариях мозга, при развитии вызывают разрастание определенного его участка, а это, в свою очередь, — образование выпуклости на соответствующем участке черепа. Френология была очень популярна в первой половине XIX века.

(обратно)

20

Макс Штирнер (он же Йоганн-Каспар Шмидт) (1806–1856) — немецкий философ, предвосхитивший задолго до их возникновения идеи нигилизма, экзистенциализма и анархизма.

(обратно)

21

Подсчитано, что маркиз де Сад провел в заключении 28 лет и еще от девяти до одиннадцати месяцев, то есть 57 % своей жизни, если считать от 1763 года, даты женитьбы.

(обратно)

Оглавление

  • Часть первая МАРКИЗ ДЕ САД И СТАРЫЙ РЕЖИМ (1740–1788)
  • Часть вторая МАРКИЗ ДЕ САД И РЕВОЛЮЦИЯ (1789–1798)
  • Часть третья МАРКИЗ ДЕ САД И НАПОЛЕОН (1799–1814)
  • ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
  • ПРИЛОЖЕНИЯ