Дело о «карикатурах на пророка Мухаммеда» (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Предисловие к русскому изданию

Радость ожидания

Я жду реакции российских читателей на «Дело о „карикатурах на пророка Мухаммеда“»[1] с радостью, но и с некоторой тревогой. Ведь эта книга в значительной степени основана на моем личном опыте изучения борьбы за права человека и механизмов угнетения в СССР и новой России. Безусловно, я очень рад, что могу поделиться размышлениями с русскоязычным читателем, которому как никому другому может быть понятен мой взгляд на цензуру и самоцензуру, на сущность свободы и толерантности. Тревожит меня лишь одно: знает ли этот читатель описанную действительность и согласится ли с моими выводами?

Россия занимает важное место в моей жизни. Впервые я встретился с этой огромной восточной страной летом 1980 года, во время московских Олимпийских игр, где был гидом делегации датских коммунистов. Тогда же мне посчастливилось познакомиться с русской женщиной, на которой я женат уже больше тридцати лет. Почти сразу же после туристской поездки я вернулся в Москву и в 1980–1981 годах изучал русский язык в Государственном институте русского языка имени А. С. Пушкина, расположенном на юго-западе Москвы. Этот год изменил мое отношение ко многим вещам — отчасти потому, что я влюбился и женился, получив редкую возможность пожить в общей квартире (так называемой коммуналке) на Арбате, в историческом районе российской столицы, но главным образом из-за близкого знакомства с диктатурой. Правда, чтобы «переварить» столь сильное впечатление, мне потребовалось некоторое время, но в конце концов я стал антикоммунистом.

В 1982 году я вернулся в Данию и устроился переводчиком русского языка в Датскую организацию помощи беженцам, где помогал советским эмигрантам проходить интеграционную программу датского правительства. Это был полезный опыт, в том числе позволивший мне познакомиться с европейскими диссидентскими кругами. Я стал регулярно читать зарубежные русские газеты и журналы, такие как «Русская мысль», «Континент», «Страна и мир», «Синтаксис», «Грани» и «Время и мы», а также литературу, выпускаемую эмигрантскими издательствами на Западе. Параллельно я продолжал изучать русский язык, уделяя основное внимание русской литературе, семиотике и языкознанию.

Когда в 1985 году генеральным секретарем ЦК КПСС стал Михаил Горбачев, который начал перестройку и объявил гласность, интерес мира к ситуации за железным занавесом резко возрос. Я переводил на датский русские книги, такие как «Печальный детектив» Виктора Астафьева, «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, рассказы Евгения Попова и Булата Окуджавы, а также первые воспоминания Бориса Ельцина. На волне социально-политических потрясений в горбачевском Советском Союзе крупные датские газеты решили направить в Москву своих корреспондентов. Мне удалось оказаться в числе тех, кому это было поручено, хотя я и не был дипломированным журналистом. С 1990 по 1996 год я работал московским корреспондентом газеты «Берлинске Тидене», затем, проведя три года в Вашингтоне, в 1999 году вернулся в российскую столицу уже в качестве сотрудника «Моргенависен Юлландс-Постен». В следующий раз я оказался в России в 2004 году, а потом вернулся в Данию, став редактором отдела культуры «Юлландс-Постен». Это был краткий обзор внешней стороны моих отношений с Россией.

Но в моем «советском» и «российском» прошлом были и другие события, повлиявшие на мое понимание карикатурного скандала, который в начале 2006 года приобрел глобальный размах и превратился в дискуссию о соотношении свободы слова и уважения к религиозным чувствам других. Отправной точкой послужили самоцензура и страх в культурной среде Западной Европы, возникавшие всякий раз, когда речь заходила об исламе, — нечто подобное я уже видел в СССР, хотя до определенного момента не связывал эти явления. После публикации рисунков самые разные круги общества стали требовать ввода уголовной ответственности за богохульные высказывания и изображения. Все это было мне уже знакомо и напоминало борьбу советской власти с инакомыслящими. Для руководства КПСС произведения Александра Солженицына были богохульством, как для правительств исламских стран — «карикатуры на пророка Мухаммеда», опубликованные «Юлландс-Постен». Такой вывод можно сделать, например, из протоколов совещаний Политбюро, где принимались решения в отношении Солженицына, которого называли не иначе как еретиком, оскорбившим святыни советских граждан. Статьи 70 и 190 п. 1 Уголовного кодекса СССР очень похожи на законы о богохульстве, по которым в эпоху Реформации еретиков сжигали на кострах.

С этой точки зрения заметна прямая связь между преследованием инакомыслящих в СССР и двумя судебными процессами против директора музея имени Сахарова Юрия Самодурова и его коллег, проходившими в Москве в 2005 и 2010 годах. Один из них подробно описан в последней главе этой книги и свидетельствует о том, насколько важно настаивать на различии между словом и делом, между оскорбительными словами и физическим насилием или разрушением. В 2003 году Музей имени Андрея Сахарова организовал выставку, ряд экспонатов которой многие верующие сочли оскорбляющими их религиозные чувства. Группа христиан разгромила выставку, однако они избежали ответственности, поскольку их действия были признаны естественной реакцией на нанесенное им оскорбление, в то время как Самодурова и его коллег осудили за подстрекательство к религиозной ненависти.

Этот судебный процесс наглядно показал, что, не видя различия между словом и делом, общество не может отличить преступника от его жертвы. Именно поэтому Самодурова и его коллег превратили из жертв в преступников, в то время как преступники перешли в категорию жертв. В либерально-демократическом обществе должно существовать четкое различие между словом и делом — в противоположность странам с авторитарными режимами, где органы власти подвергают людей уголовному преследованию не только за дела, но и за слова. В этом и заключается основная мысль «Дела о „карикатурах на пророка Мухаммеда“».

Посвящается Гуку, Туллесену и Тулику

«Глупцы, — сказал я, — вы ведь не знаете,

Что молчание растет, как раковая опухоль».

Саймон и Гарфанкел

Оглядываясь назад

Сомнение — состояние неприятное, но уверенность — просто смехотворное.

Вольтер

2009 год, воскресное утро. Я принимаю душ в своем номере в одном из отелей Лиона и слушаю, как дождь стучит в окно, за которым в конце узенькой улицы виднеется городская река. Через час в лионской мэрии французская газета «Либерасьон» собирается провести конференцию по существующим в Европе угрозам свободе слова. Я участвую в этой конференции. Последние годы меня часто видят на подобных мероприятиях. Вчера я был в Париже, а в начале недели — на конференции в Берлине, где оказался в центре жаркого спора по поводу присутствия ислама и его последователей в европейских средствах массовой информации. Едва я начал выступление, как одна из слушательниц встала и направилась ко мне, зло вопрошая, с какой стати я учу демократии ее и других мусульман, находящихся в зале. Раздраженно ткнув пальцем в сторону организаторов мероприятия, она спросила, как только им пришло в голову пригласить меня, и, не дожидаясь ответа, покинула помещение.

В Америке меня встречали акциями протеста студенты высших учебных заведений, недовольные тем, что мне было предоставлено слово. В Иерусалиме перед входом в университет, где я должен был выступить с докладом, прошла демонстрация, организаторы которой требовали исключить меня из списка докладчиков. После того как весной 2009 года я высказал свое мнение на конференции ЮНЕСКО в Дохе, где обсуждались границы дозволенного в отношении реализации права на свободу слова, негодующие жители Катара завалили письмами электронную почту местных органов власти. Министерство внутренних дел организовало «горячую линию» для звонков граждан, возмущенных тем, что эмир пустил меня в страну. Местная пресса называла меня не иначе как датским дьяволом.

Весной 2006 года студенческое общество «Оксфорд Юнион» пригласило меня принять участие в дискуссии о противоречии между правом человека на свободу слова и необходимостью уважать религиозные чувства других людей. С момента своего основания в 1823 году общество «Оксфорд Юнион» было известно как форум, на котором могли обсуждаться любые актуальные и вызывавшие серьезные разногласия темы, такие как война, или проблемы расизма и нетерпимости к другим религиям, или ближневосточный конфликт, или другие взрывоопасные вопросы. Премьер-министр от партии консерваторов Гарольд Макмиллан даже назвал богатый традициями «Оксфорд Юнион» последним бастионом свободы слова в западном мире. Должен сказать, что противоположность точек зрения воспринимается там как нечто само собой разумеющееся. Тем не менее, по сообщениям местной прессы, мой визит стал крупнейшей спецоперацией за несколько лет с тех пор, как Оксфордский университет посетил «король поп-музыки» Майкл Джексон. В аэропорту меня встретил начальник службы безопасности и тайно препроводил в отель, где я зарегистрировался под чужим именем. Еще до начала дискуссии окрестности Оксфорда оцепила полиция, а всем участникам данного мероприятия, чтобы попасть в зал, пришлось пройти через металлодетектор.

Когда несколько лет назад в Москве должен был состояться конгресс Всемирной газетной ассоциации, российские власти пытались вежливо, но настойчиво рекомендовать мне держаться от нее подальше. Исламские лидеры в России были против моего присутствия, но Кремль не мог сказать мне об этом прямо, опасаясь международного скандала, который мог быть вызван запретом на въезд в страну для одного из участников конференции по свободе печати. Только позже я понял смысл сигналов, исходящих от российских властей, а тогда, ничего не подозревая, отправился в Москву. С тех пор я не могу получить визу, несмотря на то что благодаря моей жене, родившейся в России, приобрел в российской столице много близких родственников и хороших друзей и в общей сложности прожил там двенадцать лет. Такого со мной не бывало даже при коммунизме, хоть меня и называли антикоммунистом за общение с диссидентами.

Подобных эпизодов у меня наберется немало, но вряд ли стоит приводить здесь их все. Принимая тем осенним утром душ, я обдумывал аргументы для предстоящей дискуссии, а заодно и сложившуюся ситуацию. Я прослыл опасной персоной — многие ненавидят меня, а кто-то даже мечтает убить! Я тщетно пытался объяснить себе очевидный парадокс: ведь я не ищу любой возможности раздуть конфликт только из желания поспорить и совсем не радуюсь, задев кого-то словом или поступком, но при этом меня называют возмутителем спокойствия и безответственным провокатором. Как это могло случиться?


Я всегда любил обсуждения, предпочитая те, в которых позиции участников совпадали. В годы становления собственных взглядов меня беспокоило, что кому-то могут не понравиться мои мысли и слова. Я избегал конфликтов и, по словам одного моего знакомого, «стремился угодить» собеседнику.

Со временем все изменилось. Я повзрослел, женился, завел детей и стал гораздо меньше бояться, что никто не разделит мои убеждения. Социально-политические темы привлекли меня в 1980-е годы, когда я оказался в Советском Союзе. До этого я считал политику скучнейшим делом, занимаясь в основном языкознанием, семиотикой и экзистенциальными вопросами, стимулировавшими мой разум. Круг моих интересов был совершенно далек от политики. Однако в СССР я узнал правду жизни. Я понял, что свобода не является чем-то само собой разумеющимся и что кому-то приходится дорого платить за возможность выразить свое мнение; что общество может быть пронизано страхом, когда по улице ходят лишь с оглядкой, а многие живут так и дома. Я понял, что цензура все же существует, хотя в ней и нет особой необходимости, поскольку вокруг установилась «тирания молчания». Таким образом, политика приобрела для меня экзистенциальный смысл, чего раньше я не мог даже вообразить. Слова внезапно стали что-то значить, слова могли иметь последствия. Они могли быть опасными.

Обо всем этом я, конечно, не вспомнил в сентябре 2005 года, когда на меня буквально обрушилась ответственность за журналистский проект, известный как «карикатуры на пророка Мухаммеда», «дело о рисунках» или «карикатурный скандал», как окрестила его мировая общественность. Тем не менее жизненный опыт, опираясь на который я исследую и объясняю себе различные явления, помог мне сформировать отношение к делу о «карикатурах на пророка Мухаммеда».

Как правило, в спорных ситуациях я придерживаюсь твердой позиции, но все же по некоторым вопросам у меня нет однозначного мнения. Я слишком часто сомневаюсь. А если долго размышляю о какой-нибудь проблеме, пытаясь рассмотреть ее с разных сторон, то и вовсе теряюсь. Видимо, современному человеку без этого нельзя, и в сомнении, которое является отправной точкой любого исследования, приводящего к новому пониманию действительности, кроется сила светского демократического общества. Сомнение порождает любопытство, заставляет задумываться о важных вещах, но может и вызывать недовольство, поскольку заключает в себе представление о чем-то неполном, неясном и несовершенном.

Вместе с тем история западной цивилизации доказала, что сомнение — неисчерпаемый ресурс, основанный на самосознании человека и неразрывно связанный с решением важнейших проблем бытия, так как благодаря ему оспариваются и опровергаются догмы. Этот процесс может пугать, причинять боль, приводить к конфликтам. Однако, с точки зрения европейца, сомнение не является поводом для беспокойства. Бывший министр иностранных дел Дании Пер Стиг Меллер однажды заметил, что сомнение свойственно даже демократическим институтам. Но они и сильны тем, что, в отличие от диктатуры и тоталитарной идеологии, основаны на принципе, согласно которому никто не может обладать монополией на правду. В данном случае речь идет о разделении власти, секуляризации, политическом плюрализме, свободе слова, свободе вероисповедания и свободном выборе предмета и способа его изучения. Сомнение — источник положительного заряда всех этих принципов.

Разумеется, у всякого сомнения должны быть границы. Иначе в какой-то момент человек начнет сомневаться по любому поводу, перестанет разделять добро и зло, полагая, что истины не существует, и в конце концов не сможет отличать правильное от неправильного. И тогда сомнение становится угрозой для демократии, поскольку человек уже не видит принципиальной разницы между заключенным концлагеря и режимом, который его туда отправил, между преступником и его жертвой, между тем, кто защищает свободу, и тем, кто борется с ее проявлениями.


Так почему же публикация «карикатур на пророка Мухаммеда» стала настолько значительным событием, что даже спустя пять лет вызывает интерес в Дании и во всем мире? Как и многим другим неоднозначным событиям, этому сложно найти определенное объяснение. Британский историк и журналист Тимоти Гартон-Эш в одном из своих эссе, посвященных двадцатилетию падения Берлинской стены, отметил, что мнения разных людей об этом событии напрямую зависят от страны их проживания, политической ориентации и сферы деятельности. Так, немец из Западной Германии, придерживающийся левых взглядов, скорее всего скажет, что к сносу стены привела восточная политика Вилли Брандта в 1970-х годах. Поляк подчеркнет заслуги родившегося в Польше папы римского, Леха Валенсы и независимого профсоюза «Солидарность». Американец-республиканец заявит, что политическое равновесие в Европе того времени нарушилось благодаря деятельности президента Рональда Рейгана. Российские эксперты укажут на ведущую роль Михаила Горбачева в этом процессе. Кто-то еще, принизив роль государственных руководителей, станет превозносить деятельность народных масс или диссидентов на Востоке. Представители Аль-Каиды и прочие исламисты по сей день уверены, что развал мировой социалистической системы спровоцировала именно их борьба против Советского Союза, завершившаяся его поражением в Афганистане. На самом деле свою роль здесь сыграли все указанные факторы, а также многие другие, в том числе резкое падение цен на нефть в середине 1980-х.

Такое же многообразие причин имеет место и в случае карикатурного скандала. Одни считают, что главную ответственность за беспорядки несет газета «Моргенависен Юлландс-Постен», другие указывают на датских имамов, которые во время скандала разъезжали по Ближнему Востоку с провокационными материалами и тем самым способствовали росту антидатских настроений. Есть даже мнение, что во всем виноват премьер-министр Дании Андерс Фог Расмуссен, который в 2005 году отказался обсуждать публикацию рисунков с послами мусульманских стран и не стал дистанцироваться от «Юлландс-Постен». Кто-то полагает, что в эскалации глобального конфликта главную роль сыграла международная Организация Исламская конференция (ОИК)[2], которая, стремясь навязать ООН свое особое восприятие прав человека, с 2003 года требовала ввести юридическую ответственность за критику ислама — так называемую исламофобию. Также раздаются голоса, обвиняющие ряд стран (Египет, Саудовскую Аравию и Пакистан) в намерении с помощью рисунков отвлечь внимание от своих внутренних политических проблем. В то же время некоторые наблюдатели усматривают в конфликте проявление глобального противостояния между исламским и западным миром, которое Усама бен Ладен и его сторонники умело использовали для вовлечения собратьев по вере в «священную войну». В конце концов многие считают, что главной причиной недостаточного понимания религиозных чувств мусульман стал нравственный климат западного светского общества, в частности неуважительное отношение датчан к Богу.

Те, кто следил за развитием событий, также задавались вопросом о том, полезен или явно вреден карикатурный скандал для дискуссии о самоцензуре на критические высказывания об исламе. Общественность пыталась осознать, можно ли было избежать конфликта, — закономерен ли он или является результатом случайного совпадения событий, которое привело к тому, что международный скандал был вызван именно «карикатурами на пророка Мухаммеда», а не иными обстоятельствами.


Больше всего я хотел понять, как мне следует относиться к критике в адрес газеты «Юлландс-Постен» и меня самого. За последние пять лет мне пришлось проделать длинный путь, и в прямом, и в переносном смысле. Я обсуждал касавшиеся скандала события со своими соотечественниками как левых, так и правых политических взглядов, с мусульманами и христианами, с европейцами и американцами, с представителями народов Ближнего Востока и Азии, с друзьями и врагами, с верующими и атеистами… Оказалось, что взгляды моих собеседников не всегда напрямую зависели от их политических предпочтений, культурно-религиозных особенностей и мест проживания, как этого можно было ожидать. Я не хочу сказать, что большинство мусульман приняли мою сторону. Тем не менее часть из них поддержали публикацию «карикатур», в то время как многие христиане и атеисты осудили наши действия, требуя запретить рисунки. Дискуссия приобрела колоссальный размах и затронула фундаментальные проблемы, характерные для любой страны, несмотря на то что эти «карикатуры» в первую очередь имели отношение к обществу датскому и европейскому.

Последние пять лет я много читал и слушал, чтобы расширить свой кругозор и составить более глубокое представление о темах, поднимавшихся в ходе дискуссии о «карикатурах»: свобода слова и свобода вероисповедания, толерантность и нетерпимость, иммиграция и интеграция, большинство и меньшинство, — и это только часть из них. Изучать все эти вопросы — познавательное занятие, но по правде говоря, порой я бывал подавлен и разочарован. А что поделаешь, когда приходится давать отпор оппонентам со всего мира, и у каждого — твердое мнение насчет твоих слов и поступков? Когда видишь, что из одного непонимания рождается другое и весь мир, чувства которого ты каким-то образом задел, буквально кипит от возмущения? Когда коллеги спрашивают, как можешь ты спокойно спать, осознавая, что на твоей совести сотни погибших? Когда тебя обвиняют в расизме и фашизме, а также в намерении развязать третью, а то и четвертую мировую войну?

Задумав написать эту книгу, я намеревался разом покончить со всеми аргументами моих оппонентов, проявлениями непонимания и фактами искажения моих слов. Я собрал огромный архив различных материалов с комментариями, интерпретациями и мнениями о «карикатурах на пророка Мухаммеда» и хотел документально подтвердить свою правоту и ошибки других. Последние пять лет я в основном занимался «культурной войной». Я уважаю дискуссии, ценю их и потому собираюсь и впредь поднимать темы, которые люди хотят обсудить или просто узнать мою точку зрения. В то же время мне просто необходимо заглянуть внутрь себя, подумать о своей личной истории, о том, что мной двигало. Почему эта дискуссия так важна для меня, почему я с самого начала почти интуитивно определил суть вопроса, обращая гораздо меньше внимания на прочие аспекты?

Меня и в молодости интересовала связь между так называемыми малой историей и большой историей, между мотивами поведения индивида, его стилем жизни и позицией в серьезных общественно-политических вопросах. Собственно, мой интерес подогревался желанием достичь некой интеллектуальной честности через осознание того, что все истории начинаются и завершаются отдельными личностями, их выбором и решениями. Я полагал, что должен привести в соответствие свои мысли, позицию по тем или иным вопросам и тот образ жизни, который веду. То, что я говорю и делаю для себя, и свои взгляды и мнения, выраженные публично. Честно признаюсь, удавалось это не всегда.


В 2009 году Салман Рушди[3], давая мне интервью, затронул вопрос, ответ на который я искал в связи с карикатурным скандалом. Меня всегда волновало, когда другие рассказывали мою историю и интерпретировали мотивы моих поступков, не зная всего, что за ними стоит. Я воспринимал это как нарушение своих прав, хотя и осознавал: дело обрело такой размах, что начало жить собственной жизнью. Мнение людей о карикатурном скандале зависело в основном от их симпатий и антипатий, на факты внимания почти не обращали. И все же мне было неприятно, что другие рассказывают чужую историю, не давая человеку самому выступить в свое оправдание. Осенью 2008 года я посмотрел телепередачу, в которой Рушди говорил об экзистенциальной сущности человека как «рассказывающего историю», объясняя важность борьбы за право рассказать свою историю. В ходе нашей беседы я предложил ему развить эту мысль.

По мнению Рушди, все мы с младых ногтей в течение всей жизни используем различные истории о себе, чтобы лучше понять и точнее определить, кто мы есть. Данный феномен — следствие так называемого языкового инстинкта, составляющего неотъемлемую часть человеческой природы. Поэтому любые попытки ограничить его проявление — это не просто цензура или нарушение права на свободу слова, а насилие над нашей природой, вмешательство экзистенциального масштаба, которое, по словам Рушди, превращает людей в то, чем они не являются. Свободное общество отличается от несвободного тем, что в первом можно беспрепятственно рассказывать и пересказывать свои и чужие истории, обсуждать их, выражая свое одобрение или неодобрение. Обсуждение никогда не заканчивается, и в его ходе можно корректировать свою точку зрения. С появлением новых знаний происходит переустройство общества и его институтов на новый лад, начинают рассказываться и другие истории. Так произошло с рабством в США, нацизмом в Германии и коммунизмом в странах Восточного блока.

И полная противоположность — в закрытых и несвободных обществах. Здесь человек лишен права рассказывать свою или чужую историю. Вместо этого государство диктует населению, какой истории следует придерживаться. Люди лишены гражданских прав и фактически низведены до положения молчаливых и пассивных объектов. Государство владеет монополией на историю, преследуя каждого, кто оспорит официальную версию событий. Любые попытки критиковать диктатуру за подавление личности и нарушение гражданских прав, в том числе права писать свою историю, пресекаются цензурой или просто отметаются. Авторитарные режимы крадут историю у своих граждан, будучи в принципе неспособными предоставить людям право говорить о себе и других то, что они хотят.

В демократическом обществе, напротив, никто не имеет эксклюзивного морального, религиозного или политического права на строго определенные истории. То есть мусульмане имеют право рассказывать байки и делать критические замечания об иудеях, в то время как «неверные» могут подшучивать над исламом так, как им вздумается. Датчане могут иронизировать над шведами и норвежцами, «белые» — высмеивать «черных», «черные» мужчины — шутить о «белых» женщинах.

Нет ничего предосудительного в том, что многие критически относятся к национальным меньшинствам, у которых принято женское обрезание и девушки рискуют быть убитыми, если навлекут позор на свой клан; где браки по принуждению и полигамия являются частью культуры. Утверждение о том, что высмеивание и критика меньшинства является его привилегией, не только дискриминационно по сути, но и просто глупо звучит. В качестве примера возможных негативных последствий такого подхода можно привести эксклюзивное право нацистов критиковать самих себя, поскольку в сегодняшней Европе они относятся к выключенному из общественной жизни и преследуемому меньшинству. По той же логике, в России общественное порицание коммунистов стало бы возможным лишь после октября 1917 года, когда в результате переворота они захватили власть, а в 1901 году общественности следовало бы воздерживаться от критики в их адрес, так как тогда они были преследуемым меньшинством.

Такая логика опасна: она помогает возводить барьеры между социальными группами, стиль жизни и нравственные ценности которых различны, тем самым разобщая их, препятствуя межкультурному и межрелигиозному взаимодействию граждан. В демократическом обществе важно, чтобы народы не оказывались в замкнутом пространстве, еще больше обособляющем жизненные позиции людей со схожим менталитетом. Важно, чтобы социальные группы не прекращали диалог, чтобы они имели возможность рассматривать друг друга через призму собственного мировосприятия, особенно если их взгляды различаются или вовсе противоположны. Народы, которые общаются между собой, обмениваются мнениями и рассказывают истории, некоторое время спустя начинают влиять на мышление друг друга. И тогда уже труднее считать противоположную сторону врагом, извращенцем или безумцем — если только та сторона действительно таковой не является. Главное при этом — не кто и что сказал, а то, что высказывания открыты для дискуссии, легких и грубых насмешек, серьезной или несерьезной критики. Имеют значение лишь аргументы, а не цвет кожи, религия или политические симпатии.

О борьбе за право рассказывать историю Рушди сказал: «Этот вопрос всегда был основным в дискуссии о свободе слова и о том, каким образом следует рассказывать историю. Именно он стоит за нападками на „Сатанинские стихи“, так же как и за другими попытками ограничить свободу слова. Единственный ответ занимаемой мной в данном споре стороны подразумевает, что каждый человек имеет право рассказывать историю и делать это именно так, как считает нужным. Все зависит от того, в каком обществе мы хотим жить. В открытом обществе люди будут говорить на любые темы по-разному, вызывая порой недовольство и раздражение. Поэтому ответ однозначный: „Да, тебе это не нравится, но я тоже многое не одобряю“. Такова цена, которую приходится платить за жизнь в открытом обществе. Когда же начинаются разговоры о возможном контроле над некоторыми высказываниями и введении каких-либо ограничений, в мире перестает править свобода, с этого момента остается только обсуждать ту степень зависимости, с которой соглашаешься. При этом сам принцип несвободы уже принят».


Слова Рушди пришлись как нельзя кстати. Они словно открыли мне глаза и подтолкнули к реализации собственного замысла. Безусловно, у других есть право рассказывать свою историю о «карикатурах на пророка Мухаммеда», как им заблагорассудится, но ведь и я могу рассказать свою историю. Поэтому моя книга — не история о «карикатурах на пророка Мухаммеда» и не попытка охватить все стороны самого скандала и последующей дискуссии. Наверняка есть и другие версии, не менее правдивые, чем моя, и скорее всего, более полные. Я никоим образом не претендую на объективность. Единственная моя цель — поведать свою историю, рассказать о своем личном восприятии событий и эпизодов, которые я сочту нужным упомянуть. Я старался установить взаимосвязь между различными обстоятельствами и сформировать собственное мнение о событии, будоражащем мою жизнь и жизнь датского общества последние пять лет. Поэтому в книге я также рассказываю о своих ценностях и об ассоциациях с прошлым, навеянных карикатурным скандалом, о важных для меня отношениях, о повлиявших на меня встречах, о книгах, которые я прочитал, и странах, которые посетил. Это также попытка установить связь малой и большой историй, моей личной истории и карикатурного скандала как внутридатского события, которое приобрело мировой размах. На стыке малой и большой историй и отыскивается объяснение ранее упомянутого противоречия между моим восприятием себя как не особо конфликтного человека и мнением мировой общественности обо мне как об опасном и безответственном «возмутителе спокойствия». Поэтому в ходе повествования я заостряю внимание на процессе становления моих взглядов и полученном опыте, сформировавшем меня как личность. Я также постараюсь проанализировать недавнее прошлое времен холодной войны, как ее непосредственный очевидец, и отдельные события европейской истории, которые представляются мне важными. Например, я собираюсь подробно рассмотреть религиозный раскол в Европе XVI века как результат Реформации — протестантского бунта против католической церкви, а также более позднюю дискуссию о сомнении и вере, знании и невежестве, в ходе которой родилось представление о терпимости — толерантности, а следствием стала эпоха Просвещения XVIII века.

Какую позицию занимаю в «деле о рисунках» я сам, на нем основываются мои политические ценности?

Разумеется, на меня сильно повлияли такие социально-политические процессы в Дании 1960—1970-х, как массовые протесты молодежи, ее борьба против авторитарных тенденций в обществе, а также типичные для того времени мечты о либерализации и партнерстве. Но решающую роль в формировании моего мировоззрения сыграли знакомство с СССР в 1980 году, брак с советской гражданкой и изучение правозащитного движения в Советском Союзе. Полученный за железным занавесом опыт укрепил меня в главном убеждении — что у людей гораздо больше общего, нежели разделяющего их частного, хотя культурные, религиозные и исторические различия, казалось бы, свидетельствуют об обратном.

Это, однако, не означает, что нужно сбросить со счетов культуру и историю. И то и другое всерьез влияет (как положительно, так и отрицательно) на структуру и функционирование общества. Одни культуры придают большее значение свободе личности, другие ратуют за приверженность коллективу. Культура и история зачастую играют весомую роль в конфликтах, их могут использовать, чтобы оправдать подавление прав личности, но при этом они не являются вечными и неизменными величинами. Культуры хотя и медленно, но меняются. Вспомните такие страны, как Испания, Греция, Португалия, где еще несколько десятилетий назад господствовал авторитарный режим, где военная хунта сумела захватить власть, инакомыслящие томились в тюрьмах, а женщина не располагала равными правами с мужчиной. Сейчас все они — члены ЕС. Или вспомните Южную Корею и Чили, где во времена диктатуры политическая оппозиция жестко подавлялась действовавшим режимом. Сегодня это правовые государства с открытым обществом. Эти примеры призывают нас быть осторожнее в оценках, когда под воздействием имеющихся стереотипов мы попытаемся охарактеризовать какую-либо культуру как «несовместимую с демократией и свободой».


Развернувшаяся в наше время дискуссия об исламе и мусульманах напоминает мне споры о коммунизме и русских в СССР времен холодной войны. Раньше было принято считать, что на Западе больше внимания уделяется политическим и гражданским правам, в то время как по другую сторону железного занавеса возобладали права социальные — на работу, жилище, бесплатную медицину и образование, и потому представители западного империализма критиковали Восточный блок за нарушение прав и свобод личности. Похожее намерение достичь компромисса между фундаментальными правами и гендерным равенством отмечается и в более поздней дискуссии о мультикультурализме в западном мире, а также в споре о «карикатурах на пророка Мухаммеда», хотя это намерение не всегда четко формулируется.

Во времена холодной войны Советский Союз считался «врагом свободы». Коммунизм воспринимался как враждебная человеку идеология, политические системы Запада и Востока неизменно противопоставлялись друг другу, однако мне казалось, что мои друзья и знакомые среди русских в СССР искали именно той свободы и того равенства перед законом, которые вытекали из существующих во всем мире представлений о правах человека. И все же на Западе бытовало мнение, что у русских есть особый ген, ответственный за стремление к подавлению личности, и что они не приспособлены к жизни в демократическом обществе, где уважаются права и свободы каждого гражданина.

То же самое относилось к так называемой школе самосознания в советской науке, которая отстаивала и всячески продвигала тезис о необходимости описывать и анализировать СССР исходя из его уникальных исходных условий. Одним из последствий стало согласие общества с подавлением прав и свобод личности, поскольку русские якобы устроены иначе, чем народы западных стран, и поэтому политику Советского Союза в отношении своих граждан нельзя мерить по западной мерке. В результате многие даже представить не могли, чтобы режим пал вследствие народного восстания, однако оно в конце концов произошло. Чтобы хоть как-то привести свои теоретические выкладки в соответствие с реальностью, «школе самопонимания» пришлось полностью выключить из общественной жизни советское правозащитное движение и прочих диссидентов. Критиков системы называли «прислужниками Запада», утверждали, что их нельзя принимать всерьез и что они позволили втянуть себя в большую политическую игру Запада против Востока. То же самое в начале XXI века говорят о борцах за права человека и критиках ислама в мусульманском мире. Но истина в том, что перемены не наступят, пока люди не смогут свободно говорить то, что думают, без страха перед репрессиями.

Начиная с правления Михаила Горбачева Кремль принялся пропагандировать многое из того, что раньше запрещалось и подвергалось порицанию, и многие бывшие критики системы приняли участие в работе над новыми российскими законами, призванными гарантировать фундаментальные права граждан. Не знаю, произойдет ли то же самое в исламском мире, но значительная часть населения Ирана в 2009 и 2010 годах оказалась не готова принять «исламскую» версию прав человека, а многие иранцы, проживающие на Западе, поддержали меня и «Юлландс-Постен» во время карикатурного скандала. Они на собственном опыте узнали, какую цену приходится платить, согласившись с необходимостью цензуры для критики различных вероисповеданий и сатиры на религиозные темы.

Карикатурный скандал продемонстрировал, каким может быть мир в XXI веке, и поднял вопрос о том, как будут уживаться разные народы, если разделяющие их границы ослабнут или исчезнут совсем.

Во-первых, сейчас у огромного количества людей есть возможность путешествовать, то есть общество повсеместно становится все более мультинациональным, мультикультурным и мультирелигиозным. Люди все чаще вступают в контакт друг с другом, пересекая физические и духовные границы. Впервые за всю историю большая часть населения планеты проживает в городах, где соседи очень сильно отличаются друг от друга. Повсеместно царит многообразие. При этом у этнических, религиозных и культурных групп сохраняются разные нормы поведения, нравственные ценности, запреты, святыни и обычаи. Они по-разному определяют то, что является нарушением их прав, и то, что считается хорошим тоном. В связи с этим возросла вероятность «наступить кому-то на мозоль», то есть сказать или сделать что-либо неподобающее. Со временем эта тенденция лишь усилится. Люди будут перемещаться из одних частей мира и культур в другие по экономическим, религиозным или политическим причинам, в связи с изменением климата или желанием совершить турпоездку. Мир становится все теснее.

Во-вторых, развитие современных средств коммуникации привело к тому, что любое событие даже в самом отдаленном уголке земного шара воспринимается так, будто оно произошло совсем рядом, и потому вызывает реакцию людей независимо от их местоположения. Еще несколько десятилетий назад человек, проживающий в какой-нибудь деревне в Азии, Африке или Южной Америке, за всю свою жизнь пересекался лишь с парой сотен соотечественников, не зная о том, что происходит в пятидесяти километрах от него. Сегодня он узнаёт о событиях, разворачивающихся в пяти тысячах километрах от его деревни, и даже не умея читать и писать, незамедлительно реагирует на поток политических новостей. Подобное «загрязнение расстояния», как назвал это явление один французский теоретик-культуролог, чревато «утратой контекста», то есть искажаются не только реальные географические пропорции, например расстояние в пять тысяч километров между Копенгагеном и Кабулом, но и культурные — дистанция между отдельной цивилизацией и мировым сообществом. Когда событие начинает гулять по всему свету, все границы постепенно стираются. Попав в Интернет, любая информация становится достоянием мировой общественности. Таких понятий, как «здесь» и «там», больше не существует.

Этот феномен напрямую связан с юмором и сатирой религиозной направленности, поскольку они в значительной степени зависят от контекста. Что же с ними происходит, когда контекст растворяется в пространстве? Ирония или шутка легко может превратиться в нечто взрывоопасное, поскольку в отсутствие контекста, на почве недопонимания, у отдельного человека или народа может возникнуть ощущение, что нарушены его права. Именно поэтому в 2006 году Иран требовал от немецкой газеты «Тагесшпигель» извинений за опубликованный ею сатирический рисунок: четверо иранских футболистов, обмотанных взрывчаткой, а рядом — столько же солдат бундесвера. Надпись гласила: «Вот зачем на чемпионате мира немецкая армия!» Это была сатира на немецких политиков, предлагавших обеспечивать безопасность во время чемпионата мира по футболу, проходившего в тот год в Германии, с помощью национальных вооруженных сил. Но теократическое руководство Ирана восприняло ее иначе. Кончилось тем, что в немецкое посольство в Тегеране были брошены несколько бутылок с зажигательной смесью, а художнику, получившему письма с угрозами, пришлось сменить адрес. Другая немецкая газета поместила карикатуру на некоторые особенности порядка престолонаследия в Японии, что совершенно немыслимо для японцев, многие из которых испытывают к императорской семье почти религиозные чувства. В Германии же к этому относятся спокойно — здесь никого не может задеть глуповатая шутка о наследовании престола.

В ряде случаев юмористы прекрасно понимают опасность провокации. Так, весной 2006 года норвежский комик Отто Есперсен сжег Ветхий Завет перед включенными камерами. Все это происходило в исконно христианском городе Олесунн. Когда позже Есперсену предложили проделать то же самое с Кораном, он отказался, объяснив свое решение «желанием прожить чуть дольше, чем до конца следующей недели». Говорит ли этот случай об особом отношении норвежского общества к христианству или к исламу? Во всяком случае, премьер-министр Норвегии никогда не критиковал публичное сожжение священной для христиан книги, и я к этому отношусь нормально. Но почему двумя месяцами ранее он счел своим долгом осудить публикацию «карикатур на пророка Мухаммеда» в одной небольшой норвежской газете?

Теперь я твердо знаю почему, но в сентябре 2005 года мне еще только предстояло ответить на этот вопрос. И мы с «Юлландс-Постен» решили обратить внимание на самоцензуру в связи с особым отношением общества к исламу.


В отношении возможных ограничений свободы слова в мире, становящемся все более многообразным, есть два противоположных подхода. Сегодня границы того, что нарушает наши личные и коллективные права, все больше отличаются от прежних, когда мы чтили совершенно разные святыни и каждая социальная группа имела собственные табу. В этих условиях первый подход предполагает полное прекращение любых вербальных оскорблений в соответствии с принципом «Если ты принимаешь мои запреты, то я принимают твои». Если какая-либо социальная группа хочет защитить свои чувства от посягательств других, то аналогичные права должны быть предоставлены и всем остальным. Запретив отрицание Холокоста или преступлений коммунистов, точно так же надо ввести санкции за публикацию карикатур на исламского пророка. И так без конца. В результате у нас будет слишком много того, о чем нельзя говорить.

Второй подход основан на постулате: «В демократическом обществе никто не застрахован от критики, и поскольку мы все разные, нам нужен минимум ограничений свободы слова — только то, что абсолютно необходимо для поддержания мира в обществе». Общество со множеством культур, религий и этносов требует большего многообразия мнений и взглядов, нежели страна с однородным населением. Это кажется очевидным, но сложившуюся обратную ситуацию почему-то полагают случайной. Но именно здесь кроется так называемая тирания молчания. Сегодня в Европе принято ограничивать свободу слова, чтобы справиться с растущим многообразием, в то время как США давно избрали другой путь. В Европе большинство законов о юридической ответственности за отрицание Холокоста приняты после падения Берлинской стены. Некоторые факты говорят о том, что США с их традицией практически полной свободы слова все чаще будут оказываться в одиночестве. Это плохо для Европы, которой, мне кажется, есть чему поучиться у своего заокеанского друга.

Свобода и толерантность находятся под давлением. Как уже говорилось, сегодня мировые средства коммуникации стремительно развиваются, а люди пересекают культурные, религиозные и национальные границы с небывалой частотой и скоростью. Никогда прежде так много культур и религий с такими разными историями, запретами и догматами не оказывались в столь тесном соседстве. Никогда прежде такому многообразию не приходилось подстраиваться под одинаковые для всех законы. В этом новом мире с его новыми условиями человечеству необходимо заново обрести и усвоить такие ценности, как свобода и толерантность. Что означает «быть толерантным» в мультикультурном, мультиэтническом и мультирелигиозном обществе? Насколько далеко простираются границы свободы слова в обществе, где не у всех ценности одинаковы?

В мире, где царит многообразие, трудно предугадать, как твои высказывания будут восприняты другими. Деятелям культуры — писателям, редакторам, издателям, музейным работникам, художникам, газетным иллюстраторам, режиссерам, актерам и юмористам — непросто определить, что именно может вызвать негативную реакцию общественности, а что можно публиковать, не привлекая к себе нездорового внимания. В мультирелигиозном обществе многие стали чрезмерно ранимыми. Почему бы государственным руководителям не направить имеющиеся ресурсы, скажем, на организацию «курсов развития невосприимчивости», вместо того чтобы приучать людей к восприимчивости и молчанию, чтобы кого-либо не задеть? Ведь чтобы свобода и толерантность получили шанс на выжи-ванне, всем нам потребуется более «толстая кожа». Сегодня очень легко почувствовать себя уязвленным, хотели тебя обидеть или нет, и все чаще недопустимость нарушения прав других служит аргументом, когда нужно заткнуть рот тем, с кем ты не согласен.

Разумный вопрос: как может отразиться на праве граждан свободно выражать свои мысли и чувства данная тенденция?

Режимы, подавляющие личность, пытаются использовать ее в своих целях, предлагая в ООН и на других международных форумах ввести уголовное преследование за оскорбительные высказывания. Это позволило бы им пресекать любую критику и начать преследования меньшинств. К сожалению, многие политики и граждане свободного мира, столкнувшись с растущим многообразием и опасностью кого-либо нечаянно оскорбить, склонны одобрить новые ограничения свободы слова. Чтобы обеспечить этническое, культурное и религиозное разнообразие, они готовы пожертвовать многообразием взглядов и мнений — парадокс, иронию которого они не замечают. Они полагают, что их действия позволят гарантировать мир и толерантность (терпимость) в обществе, в чем лично я сильно сомневаюсь. Потому что по-другому соотношу свободу слова и толерантность. Эти два понятия трактуют как несовместимые, полагая, что одно из них противостоит другому. Говорят, что их нужно уравновесить.

Я же считаю, что свобода и толерантность — две стороны одной медали. Свобода слова работает, только если общество толерантно к широкому спектру высказываний, не обращая на них особого внимания. Толерантность теряет смысл, если свобода выражать свое мнение жестко ограничена. С исторической точки зрения свобода слова способствует развитию толерантности, и наоборот, и никакого противоречия здесь нет. В либерально-демократическом обществе они должны быть тесно связаны. Чем больше в каком-то обществе противопоставляются толерантность и свобода слова, тем меньше у него оснований называться «либерально-демократическим».

В этой книге девять глав. Три из них — о людях, у которых я брал интервью. Они так или иначе оказались вовлечены в карикатурный скандал, и каждый по-своему излагает его существенные аспекты. В следующей главе я расскажу о гражданке Испании, муж которой погиб во время теракта в Мадриде в марте 2004 года. О том, как она явилась на судебное заседание по указанному делу в футболке с известным рисунком Курта Вестергора, где исламский пророк изображен с бомбой в тюрбане. В главе «Отвратительная способность человека приспосабливаться» я беседую с Куртом Вестергором о его взглядах и особенностях, благодаря которым они формировались, о его работе. Я решил показать его жизнь в исторической взаимосвязи с развитием цензуры в Дании, уделив внимание деятельности Поуля Хеннингсена — известного датского общественно-политического деятеля, придерживавшегося радикальных культурных взглядов по защите свободы слова в годы перед началом и после окончания Второй мировой войны. В главе «Дорога к Богу» приводится интервью с Каримом Серенсеном — молодым тунисцем, арестованным в феврале 2008 года по подозрению в подготовке убийства Курта Вестергора. Карим Серенсен и двое его знакомых мусульман посчитали себя оскорбленными изображением пророка Мухаммеда с бомбой в тюрбане.

В трех главах (третьей, шестой и седьмой) я привожу свою версию карикатурного скандала. Это мой рассказ о том, что происходило до и после публикации «карикатур» в сентябре 2005 года. О чем я думал, каковы были мои мотивы и моя реакция, чему я научился, что узнал о вопросах, поднятых в связи со скандалом, и о самом себе.

В связи с этим я хотел бы подробнее рассмотреть существующие в настоящее время ограничения свободы слова, которые отражаются в законах о богохульстве, карающих за оскорбление других религиозных конфессий, в разжигании межнациональной розни, дискриминации по национальному или религиозному признаку, а также в отрицании Холокоста и преступлений коммунистического режима. Я знаю, что есть и другие, не менее серьезные угрозы свободе слова, но хочу обратить внимание именно на те, которые «дело о рисунках» вывело на первый план.

Когда-то в каждой западной стране существовали законы о богохульстве, строго карающие за любые оскорбления христианского Бога и веры. В ходе секуляризации, разделения религии и власти, многие из этих законов были упразднены, однако нередко их просто переставали применять на практике, чтобы не волновать общественность. Карикатурный скандал побудил мусульман и представителей других религий выдвинуть новые требования о более надежной защите религиозных чувств. Одни предлагали усилить контроль над высказываниями, другие заявляли о необходимости ввести новые законы.

Подобные требования привели к тому, что в ряде европейских стран партии, традиционно отстаивавшие право критиковать религии, отказались от упразднения законов о богохульстве, хотя парламентарии Совета Европы призывали изъять их из юридической практики. Защитники этих норм полагают, что в мультикультурном обществе меньшинства и их вера должны быть защищены от дискриминации в первую очередь. Они пытаются приравнять законы о богохульстве к тем, что карают за разжигание межнациональной розни и дискриминацию по национальному или религиозному признаку. В качестве аргумента они определенным образом трактуют события, которые привели к Холокосту во время Второй мировой войны. Вкратце это звучит так: «Плохие слова рождают плохие поступки». Расистская пропаганда нацистов привела к уничтожению евреев. Если бы власти Веймарской республики 1920-х — начала 1930-х годов пресекли злобную болтовню нацистов, то тем самым они предотвратили бы Холокост.

Другими словами, если бы в Веймарской Германии не было широкой свободы слова, нацисты никогда не пришли бы к власти и тем более не смогли бы беспрепятственно осуществить то, на что их толкала ненависть к евреям. Подобная интерпретация представляется мне сомнительной. Нет никаких документально подтвержденных фактов, позволяющих предполагать, что все произошло бы именно так, тем не менее конвенции ООН по защите прав человека обязывают подписавшие их страны ввести значительные ограничения на свободу слова.

Думаю, с тем же успехом можно отстаивать противоположную точку зрения: что Холокост можно было бы предотвратить, если бы в Веймарской республике существовали твердые гарантии свободы слова, а государственная власть защищала бы тех, кто выступал против Гитлера и его последователей. Вместо этого их ждали лишь насилие, жестокость и убийства со стороны разгневанных нацистов. Самое ужасное в этой ситуации, что многие предпочли промолчать. Таким образом, Веймарская республика фактически проложила Гитлеру прямую дорогу к власти — не из-за свободы слова, а наоборот, из-за того, что государственная власть не смогла ее обеспечить. Подобная интерпретация событий затруднила бы процесс ратификации упомянутых законов в либерально-демократических обществах.

Главная моя мысль: негативные следствия для свободы слова обусловлены тем, что в последние десятилетия мир перестал различать слово и дело, то есть видеть разницу между тем, когда говорят нечто дискриминирующее, и совершением конкретного действия. Это явление связано с упомянутой выше интерпретацией событий накануне Второй мировой войны, сильно повлиявшей на формирование правовых норм во всем мире. Своей книгой я собираюсь начать обсуждение того, к чему может привести стирание границы между словом и делом. Для многих это болезненная тема, и я не отрицаю, что словом можно причинить боль, но решение не в том, чтобы запретить высказываться, а скорее в необходимости отвечать за свои слова.

За главами, посвященными событиям, которые предшествовали публикации «карикатур» и реакции на них, следует глава «Из России с любовью» — ретроспективный взгляд на историю диссидентского движения в Советском Союзе и на мои встречи с некоторыми из критиков системы с попыткой объяснить их влияние на мою позицию по многим вопросам. Я считаю, что понимание истории русских диссидентов имеет большое значение для раскрытия главной темы этой книги, несмотря на распад СССР и завершение холодной войны. Думаю так, потому что сейчас появился новый тип «критиков системы» — так называемые исламские диссиденты. Я наблюдал за ними с неким чувством радости, будто снова встретил что-то удивительно знакомое. В связи с этим я собираюсь в первую очередь говорить об исламских диссидентах, проживающих и работающих в западных странах, а не о тех, кто проживает в мусульманских странах, хотя и они, безусловно, заслуживают внимания. Я взял интервью у Айаан Хирси Али в Нью-Йорке, у Афшина Эллиана в Лейдене, а также у Мариам Намази в Кельне и Лондоне. Больше всего меня поразило то, что и те и другие диссиденты — критики коммунистической системы и бывшие мусульмане — своим стремлением защищать права и свободы человека напоминают Западу о ценностях и институтах, на которых должно основываться либеральнодемократическое общество.

Они не предлагают нечто новое или оригинальное, потому что нет ничего, что уже не было бы сказано о борьбе за права и свободы личности. И все же их мнение имеет огромное значение для Европы и других стран Запада. Пример их жизни — еще одно подтверждение того, что свобода не дается раз и навсегда, что представители других культур считают необходимым бороться за свободу и толерантность, даже если придется заплатить высокую цену, вплоть до тюрьмы, депортации, бойкота, угроз и смерти.

В последней главе книги я рассматриваю глобальную борьбу за права и свободы личности, гарантированные Всеобщей декларацией прав человека, принятой ООН в 1948 году. Сегодня борьба ведется во всех частях света, особенно она заметна в Совете ООН по правам человека — в Женеве, где один из лидеров Реформации Жан Кальвин основал теократическую диктатуру и в 1553 году участвовал в процессе против еретика Мигеля Сервета.

Дело испанского мыслителя дало толчок первой крупной европейской дискуссии о веротерпимости, то есть борьбе, которую я двадцать лет назад считал уже выигранной. В 1989 году аятолла Хомейни издал фетву[4] против Салмана Рушди, в то же время храбрые народы Центральной и Восточной Европы пытались разрушить железный занавес, требуя вернуть им свободу. Для меня эта фетва была всего лишь отголоском происходивших на Востоке эпохальных событий, которые захватили мое внимание. Призыв ко всем мусульманам мира убить Рушди из-за какой-то фразы в книге не был тогда воспринят мной как поворотный пункт истории, поскольку многое свидетельствовало о другом, более оптимистичном направлении развития мира.


Сегодня я знаю, что дело Рушди оказалось первым принципиальным столкновением права на свободу слова и вероисповедания с требованием защищать религиозные чувства — наиболее важным конфликтом для разворачивающейся в XXI веке борьбы с тиранией и подавлением личности. «Карикатуры на пророка Мухаммеда» стали одним из следующих актов глобальной драмы, имевшим решающее значение для дальнейшей истории Европы. Важность данного события, как и сотен других подобных дел, включая фетву против Рушди и осуждение Сервета, заключается в том, что все они становятся поворотными пунктами истории развития европейской цивилизации от не терпящих инакомыслия религиозных диктатур к светским демократическим обществам, основанным на идеях свободы и толерантности.

Аналогичные конфликты происходят в других частях света, но далеко не везде свобода и толерантность зародились таким же образом, как на Западе. В последней главе я постараюсь это показать на примере ряда историй, происходивших в Афганистане, Пакистане, Египте, России и Индии, где отдельные личности и социальные группы ежедневно испытывают серьезные ограничения в праве на свободу слова. Подобные ограничения, призванные, по мнению лояльных сил Запада, обеспечить мир и порядок в демократическом обществе, в других регионах мира приводят лишь к подавлению и тюрьме для инакомыслящих. Например, авторитарные режимы в мусульманских странах с помощью законов о защите ислама оправдывают насилие в отношении тех, кто не исповедует религию большинства или не придерживается принятых в данном обществе взглядов на мироустройство. Точно так же поступают индуисты в Индии и православные в России во имя своей веры.

Благодаря глобализации уже никто не довольствуется обсуждением ограничений свободы слова на национальном или региональном уровне. Как правило, заинтересованные лица стремятся выйти на международный уровень. Те представители Запада, которые для соблюдения интересов меньшинства, сохранения мультикультурности и пресечения различных проявлений дискриминации требуют усилить юридическую защиту Бога, различных вероисповеданий, религиозных символов, доктрин и ритуалов, должны понимать, что в других частях света подобные инициативы приводят к преследованиям, дискриминации и нарушению права на свободу слова и вероисповедания.

Именно поэтому для меня очень важно защищать само право на публикацию «карикатур на пророка Мухаммеда», отказ от которого независимо от намерения им воспользоваться фактически означает одобрение тех действий по ограничению свободы слова, которые авторитарные режимы совершают под предлогом защиты религии и чувств верующих от оскорблений. Я определенно не сторонник таких действий.

Массовые убийства и сатира

Я проснулся этим утром, ощутив пустоту неба.

Брюс Спрингстин

Октябрьский день 2007 года, Мадрид. Мы с Марией Гомес[5]сидим в ресторане гостиницы «Гран Отель Канариас», напротив музея Прадо и отеля «Ритц». В окне видна оживленная улица Пасео дель Прадо. Мария в джинсах, свободной белой блузке и больших темных очках, защищающих от яркого осеннего солнца. Она плотного сложения, с длинными светлыми волосами, а когда в ресторане она сняла очки, я увидел ее блестящие карие глаза. Я заказываю кофе с холодным молоком, Мария закуривает сигарету. Она взволнована, от воспоминаний о том, что случилось три с половиной года назад, у нее наворачиваются слезы. В течение нашего разговора ее голос звучал то печально, то зло, а злая ирония сменялась усталостью. Только что смеялась — и вдруг умолкла, уйдя в себя.

Со дня смерти мужа Мария не может работать. Два года назад она поехала с дочерью на остров Менорка отдыхать, а ее бывший муж и двое старших детей остались в Мадриде. Однако поездка не задалась. Видя на пляже детей, у которых есть и мать, и отец, Мария впала в депрессию и стала искать уединения.

Любимая мать Марии больна раком, дни ее сочтены. Живет Мария на скромную пенсию, которую государство выплачивает ей как супруге пострадавшего от теракта в Мадриде.

Все это и многое другое я услышал от нее тем теплым осенним днем, когда она буквально вернула меня в день 11 марта 2004 года, который никогда не забудет, как и сорок шесть миллионов ее соотечественников.


Наступил четверг. Мария Гомес, как всегда, поднялась рано. Она приготовила детям завтрак, отвела двух старших, пяти и восьми лет, в детский сад и школу, оставив четырехмесячную дочь дома. Скромный коттедж в северном пригороде Мадрида затих. Ни телевизора, ни радио, ни компьютерных игр. В это время Марию не интересовало, что происходит в мире. Она любила покой, наполняющий дом в невинные утренние часы.

В начале восьмого она отправила SMS-сообшение своему мужу Карлосу, который всю ночь работал в супермаркете пригорода Алькала-де-Энарес. «Доброе утро, любимый, надеюсь скоро тебя увидеть», — написала Мария.

С февраля тридцатичетырехлетний Карлос работал сварщиком в строительной компании. Поскольку в дневное время супермаркет обслуживал покупателей, ему приходилось работать по ночам. Это была его вторая смена в Алькала-де-Энаресе, а на следующий день его должны были перебросить в другое место.

Зазвонил телефон Марии. Время на экране было 7:41. В трубке послышался голос Карлоса:

— Я в поезде. Очень устал.

— Ты далеко? — спросила она.

— Подъезжаю к Санта-Эухении, буду дома через полчаса — сорок пять минут.

Это были последние слова Карлоса. Через двенадцать часов его обезображенный труп опознают в военном госпитале. Мария долго верила, что ее муж все же выжил в теракте, проведенном за три дня до испанских парламентских выборов 2004 года.

Все десять взрывов прогремели буквально перед тем, как часы показали 7:41, — время, когда Мария звонила Карлосу, осталось в памяти ее телефона. Позже выяснилось, что часы Марии спешили на несколько судьбоносных минут.

«Я позвонила ему в полдевятого, потому что он еще не вернулся. Что случилось? — думала я. — Странно, что он не отвечает. Наверное, поезд задержался или что-то в этом роде».

Чуть позже Мария выехала из дома с детьми. Из машины она отправила еще одно сообщение: «Что случилось? Ответь немедленно!» Но ответа не было. В школе Мария впервые услышала о теракте, но подробностей никто не знал. Учительницы, которая обычно ехала тем же поездом, что и Карлос, в тот день на работе тоже не оказалось. «Другие родители были очень добры ко мне. Две мамы вызвались поехать вместе с нами домой. Сказали, что присмотрят за моей младшей дочерью, пока я ищу Карлоса».

Мария волновалась, но женщины ее успокоили. Она включила телевизор и позвонила матери, но та не могла прийти. Вместо нее предложил свою помощь отец, с которым у Марии до того не ладилось. Она также позвонила бывшему мужу и попросила его забрать детей к себе. Кроме того, поддержку обещал ее брат, который только что прилетел из Нью-Йорка. «В тот момент никто из нас и подумать не мог, что Карлоса уже нет в живых. Мы полагали, что его всего лишь нужно найти. Не знали, что делать», — объясняет Мария.

Но Карлос погиб. Это произошло ровно в 7:38, когда в поезде № 21435, который следовал из пригорода Алькала-де-Энарес до главного вокзала Аточа в Мадриде, сразу же после отправления со станции Эль-Посо-дель-Тио Раймундо, расположенной в восьми километрах к востоку от центра, взорвались две бомбы.

Теракт в Мадриде 11 марта 2004 года стал крупнейшим в Европе событием такого рода с тех пор, как в 1988 году самолет авиакомпании «Пан Америкэн Уорлд Эйруэйз», рейс 103, взорвался над городом Локерби в Шотландии. Тогда погибли двести семьдесят человек. Общественность единодушно признала, что теракт в испанской столице достиг цели, предопределив итог парламентских выборов. Вопреки всем социологическим прогнозам к власти пришли социалисты, которые незамедлительно приняли решение о выводе испанских вооруженных сил из Ирака.

Десять бомб были спрятаны в рюкзаках в четырех разных поездах и приведены в действие посредством мобильных телефонов. Взрыв унес жизни ста девяносто одного человека из семнадцати стран, многие из них были иммигрантами, ежедневно ездили на работу из пригородов в столицу, извлекая, таким образом, пользу из роста испанской экономики. Среди погибших оказались сто сорок два испанца и, кроме того, граждане Румынии, Эквадора, Польши, Болгарии, Перу, Доминиканской Республики, Колумбии, Марокко, Украины, Гондураса, Сенегала, Кубы, Чили, Бразилии, Франции и Филиппин, часть из которых исповедовали ислам. Больше двух тысяч человек были ранены. Террористы, которых, согласно документам уголовного дела, было семеро, привели в действие бомбы с промежутком в несколько минут между 7:37 и 7:40, в час пик. Все взорванные поезда курсировали на линии между Алькалой-де-Энарес, расположенной в добрых двадцати километрах к востоку от центра, и главным вокзалом Аточа, которым ежедневно пользуются двести пятьдесят тысяч человек, — в нескольких минутах ходьбы от музея Прадо и Центра искусств королевы Софии, где выставлен шедевр Пабло Пикассо «Герника». На этой картине изображен налет немецкой и итальянской авиации в 1937 году на одноименный баскский город, ставший символом разрушений и страданий, причиняемых войной. После событий весны 2004 года, глядя на картину, невольно видишь то, что увидели спасатели в то роковое утро. «Никогда не забуду того, что там произошло, — сказал один из них корреспонденту британской газеты „Гардиан“ во время памятных мероприятий на станции Эль-Посо в годовщину теракта. — До сих пор помню запах пороха и как мы нашли на перроне голову какого-то мальчика, лежавшую на скамейке».

По телевизору показывали, что в вагоне, где ехал Карлос, взрывом снесло крышу, в другом — разорвало на части стенку. Одно тело оказалось на крыше, другие разбросало по железнодорожной насыпи. Во время взрыва погибло шестьдесят семь человек. Многие тела были так обезображены, что для опознания потребовался тест ДНК.

Мария нашла Карлоса поздно вечером 11 марта. Персонал службы спасения установил его личность по документам из бумажника. Она отправилась в госпиталь вместе со своим братом и его девушкой. Ее родители опередили их на другой машине. Когда приехала Мария, отец уже опознал Карлоса. Его почти невозможно было узнать. «Я спросила маму: „Где он?“ Она ответила: „Его больше нет“. Для меня эта новость была как страшный сон. Я опознала Карлоса по татуировке, остаткам его одежды и рукам. У него не было обеих ног ниже колена», — вспоминает Мария.

Ее мир рухнул. Буквально только что у них с Карлосом родилась дочь (старшие дети были от первого брака). Недавно они переехали в пригород Мадрида, чтобы начать новую спокойную семейную жизнь вдали от суеты большого города. Но все планы умерли вместе с Карлосом. «Мне словно связали руки. Несколько месяцев я провела как в замкнутом пространстве, жизнь текла мимо меня. Мне было абсолютно все равно. Сегодня это трудно представить, однако так все и было — просто ужасно!»

Окончив школу в конце 1980-х, Мария поступила в Мадридский университет на факультет журналистики, но бросила учебу и с тех пор сменила несколько мест работы, обычно занимая должность секретаря. Всю свою сознательную жизнь Мария придерживалась левых политических взглядов. Она редко голосовала на парламентских выборах, хотя симпатизировала социалистам. К своему удивлению, после теракта Мария обнаружила, что ее мнение по большинству вопросов практически соответствует взглядам оппозиционной Народной партии Испании, которая в 2004 году утратила власть — видимо, на избирателей повлияло заявление премьер-министра Хосе Марии Аснара о возможной причастности к теракту баскской организации ЭТА. 11 марта Мария наслаждалась утренней тишиной в пригороде Мадрида и совершенно не думала о том, что происходит за стенами ее дома. После гибели Карлоса она превратилась в «новостного наркомана». Теперь Мария с раннего утра просматривает все электронные СМИ. «Я больше никогда не выхожу из дома, не посмотрев новости».

Я узнал о Марии Гомес весной 2007 года из коротенькой заметки в газете, где говорилось о женщине, которая явилась в суд над двадцатью восемью обвиняемыми в теракте, надев футболку с известной карикатурой Курта Вестергора, изображающей пророка Мухаммеда с бомбой в тюрбане. Я подумал: «Что значит эта необычная акция? Кто эта женщина? Какова ее история? Почему она это сделала?»

Меньше трех недель спустя мы встретились. Это было до объявления приговора по делу о теракте. Мария вместе с другими потерпевшими присутствовала на процессе, проходившем в Каса-дель-Кампо — старом королевском охотничьем замке, который в исключительных случаях использовался для судебных заседаний. Вокруг него раскинулся большой парк развлечений. Она рассказала мне о том дне в середине февраля 2007 года, когда начались слушания. Впервые пострадавшие от теракта увидели обвиняемых. Девушка, потерявшая мать, бросила в лицо одному из них: «Ты убийца!» Мария говорит: «Я хотела посмотреть им в глаза. Мне пришлось встать прямо перед ними. Я пыталась глубже понять случившееся, однако их взгляды были пусты, они мне ничего не говорили».

Особое негодование пострадавших женщин вызвал предполагаемый организатор теракта — тридцатишестилетний египтянин Рабей Осман Сайед Ахмед, похваставшийся в телефонном разговоре, что спланировал взрывы в Мадриде, потратив на подготовку теракта два с половиной года. Позже его оправдали, но не отпустили, так как он должен был отбывать десятилетний срок в Италии. «Я хотел спланировать его так, чтобы он стал незабываемым и для меня. Я даже сам готов был взорваться, но меня отговорили», — сказал Осман (или Египтянин, как его прозвали потерпевшие), согласно протоколам допросов, с которыми итальянский прокурор выступил против него в суде.

Испанские власти нашли Османа в 2004 году в Милане, где он отбывал срок за участие в преступном сговоре с целью планирования международных террористических акций. С 1999 года до момента ареста в Италии Осман ездил по Европе — посетил Германию, Францию, Испанию и Италию, налаживая контакты в среде радикальных исламистов и отыскивая подходящих кандидатов на роль смертников. В его квартире в Мадриде полиция нашла компьютерную программу, позволявшую активировать одновременно несколько мобильных телефонов. Точно такая же аппаратура использовалась в мадридском теракте. По данным испанского министерства внутренних дел, в прошлом Осман работал взрывотехником в египетской армии и отсидел в тюрьме за участие в группировке «Исламский джихад». Эксперты по терроризму высказывали различные предположения о связях причастных к мадридским взрывам лиц с Аль-Каидой, а также об источниках финансирования и заказчиках. Общий вывод: на террористов сильно повлияла идеологическая пропаганда Аль-Каиды, оправдывающая террор во имя религии. Осенью 2010 года исследователь терроризма Фернандо Рейнарес привел новые данные о связях с предполагаемыми заказчиками. По его мнению, теракт был, скорее всего, задуман и одобрен членами Аль-Каиды в Вазиристане — районе на северо-западе Пакистана у афганской границы. Массовое убийство в Мадриде Рейнарес рассматривает как очередной удар в глобальном противостоянии радикальных исламистов современному светскому обществу.

После начала судебных слушаний Османа допрашивали первым, но он отказался отвечать на вопросы как обвинения, так и защиты. По словам Марии, в какой-то момент их глаза встретились и она смогла прочитать по губам его слова. «Я видела, что он назвал нас шлюхами. Мне захотелось броситься на него, убить, но я, конечно, не могла этого сделать. Ведь у меня трое детей, о которых надо заботиться, — говорит Мария. — В чем-то я их понимаю. Не в убийствах, конечно. Но мы же выражаем им свою ненависть. Будь я одной из них, я бы тоже возмутилась. Но до конца их понять, наверное, не смогу никогда».

Начиная с 11 марта тема ислама полностью поглотила Марию. Недавно умер ее дедушка, которого очень беспокоил наплыв иммигрантов из арабских стран и Северной Африки. Он часто рассказывал внучке о мавританском прошлом Испании. Раньше Мария не придавала значения его словам, а сейчас вспомнила их и испугалась, что мусульмане снова заполонят Андалусию, поскольку уровень рождаемости у них значительно выше, чем у испанцев. Впервые мавры заняли Андалусию в VIII веке, однако начиная с XIII века постепенно теряли контроль над территорией, пока наконец вся Испания не была отвоевана католическими монархами Фердинандом и Изабеллой. Они вынудили мусульман и евреев сменить веру или покинуть Иберийский полуостров. «Я не хочу воспитывать детей в духе расизма, но не могу не рассказывать им об угрозе со стороны ислама. Есть веские причины относиться к исламу критически. Религии могут быть опасными», — утверждает Мария.

За время изучения ислама она собрала большой электронный архив. На ее компьютере есть папка с «карикатурами на пророка Мухаммеда», опубликованными в «Юлландс-Постен». Однажды в Интернете Мария нашла немецкую фирму, продающую футболки. Она заказала одну из них — с известным изображением пророка с бомбой в тюрбане, заплатила по кредитной карте около двадцати евро, и через несколько дней товар пришел по почте. «Почему ты выбрала именно этот рисунок?» — спросил я. «Потому что он наиболее точно передает борьбу исламистов. Карикатура выражает мои чувства — все, что накопилось у меня на сердце. Она отражает действительность. Я также распечатала ее в крупном формате и повесила у себя на стене».

У Марии созрел план. 26 марта 2007 года она отвела детей в школу пораньше и поехала в зал судебных заседаний в Мадриде. Дорога заняла примерно полчаса. Вместо завтрака она выпила кофе с молоком и выкурила пару сигарет. Светило солнце, на небе не было ни облачка. Чтобы не привлекать внимание, поверх футболки Мария надела черную рубашку. «Я была в приподнятом настроении, зная, что теперь смогу показать террористам, что я о них думаю».

Эффект оказался гораздо сильнее, чем Мария могла себе представить. Обычно во время заседаний она сидела в конце зала, но в тот день заняла место в первом ряду, чтобы обвиняемые видели ее, а она их. Мария расстегнула рубашку и распахнула ее так, чтобы подсудимые в стеклянном боксе не могли не заметить рисунок на футболке. «Египтянин внешне никак не отреагировал на это».

Зато отреагировали другие подсудимые. Сославшись на оскорбление своих религиозных чувств, они потребовали через адвокатов, чтобы Марию удалили из зала суда. Полицейский сказал ей, что рисунок на футболке задевает чувства верующих, а секретарь сдержанно предложила следовать за ней. Судья поручил ей, проводив Марию к выходу, установить ее личность. Он хотел поговорить с ней наедине, когда заседание окончится.

Мария была потрясена. В смятении она покидала зал, а довольные подсудимые провожали ее глазами. «Я не знала, что сказать. От отчаяния в коридоре я разрыдалась. В чем дело? Разве мы живем не в свободной стране? Почему я не могу носить ту одежду, которую хочу? — спрашивала я себя. Ужасное ощущение».

Во второй половине дня у Марии состоялся разговор с судьей. Он решительно заявил, что не потерпит ее футболку во время судебного заседания, поскольку она дает защите повод утверждать, что процесс является «крестовым походом» против ислама и в связи с этим обвиняемые не могут рассчитывать на справедливый суд. Так уже произошло однажды, когда у прокурора на шее был крест. «Я вовсе не хотела оскорбить своей футболкой всех мусульман. Я думала только о Египтянине и других подсудимых. Моя акция была направлена только против них. То же самое я сказала арабскому переводчику, когда он вышел взглянуть на мою футболку».

31 октября 2007 года суд вынес вердикт по данному делу. Из двадцати восьми обвиняемых в причастности к теракту двадцати одному человеку был назначен тот или иной срок. Девятнадцать подсудимых были арабского происхождения, девять — испанского. Лишь троих из двадцати восьми осудили за убийство, приговорив к максимальному наказанию — сорок лет тюрьмы. Из оставшихся двадцати пяти никто не получил больше двадцати трех лет, а предполагаемый организатор теракта египтянин Рабей Осман был оправдан. Этот вердикт, а также тот факт, что только трое из обвиняемых были осуждены за убийство, возмутил Марию и других потерпевших. «Непонятно, как их могли оправдать. Если они все же невиновны в преступлении, то нужно выяснить, кто это был. Кто-то ведь отдал приказ!» — высказала общее мнение одна из потерпевших. «Я не судья и не адвокат, но то, что произошло здесь, позорно и отвратительно!» — сказала другая.


Простившись с Марией, я решил пройтись в тени деревьев мимо музея Прадодо Центра искусств королевы Софии, где, как уже сказано, выставлена картина Пикассо «Герника». «Полотно „Герника“ отождествляется не только с одноименным городом, но и со всеми обществами мира, когда-либо становившимися жертвой вопиющей жестокости, — пишет Гиз ван Хенсберген в книге об истории создания этой картины. — Так же как история Анны Франк воплощает судьбу всех еврейских детей, погибших в немецких лагерях смерти, а Освенцим символизирует ужасы Холокоста, слово „Герника“ стало нарицательным для массового убийства в любом уголке мира, где бы подобная трагедия ни случилась». Теракт в Мадриде не обратил испанскую столицу в руины, как это было с Герникой и другими городами, пострадавшими во время Второй мировой войны: Варшавой, Хиросимой, Сталинградом и Дрезденом. Но кровавые сцены 11 марта, судя по описаниям очевидцев, напоминали те ужасы, которые Пикассо запечатлел в своей картине.

Я пошел дальше, к центральному вокзалу Аточа, куда следовали четыре взорванных поезда. 11 марта 2007 года, спустя ровно три года после теракта, королевская чета установила здесь памятник погибшим. Это круглая башня высотой одиннадцать метров. На ее внутренней поверхности начертаны тысячи соболезнований, отправленных со всего света в первые дни после трагедии. В основании башни под широким бульваром есть специальная комната, освещаемая с улицы. Там посетители могут прочитать слова, вырезанные внутри башни.

Я думал о Марии Гомес и ее истории. Для нее изображение пророка с бомбой в тюрбане символизировало то, через что пришлось пройти ей и другим потерпевшим. Карикатура не наводила на мысль об оскорблении религиозных чувств — она отображала правду жизни. Это не была беспочвенная насмешка над верующими. Рисунок напрямую говорил Марии о трагедии, разрушившей ее жизнь. Трагедии, из-за которой она, несмотря на молодость, вряд ли когда-нибудь сможет снова пойти работать. Группа мусульман совершила убийство мирных людей, среди которых оказался ее муж Карлос, и Марии было все равно, правильно ли террористы интерпретируют ислам и сколько единоверцев разделяют их позицию. На убийство преступников толкнуло их понимание религии, ислама, а также слова и жизнь пророка, описанные в канонических текстах.

Я не мог понять, почему многие считают сатиру на исламских террористов предосудительной и неприятной независимо от того, насколько она резка и беспощадна. Сатира — это мирная штука, которая никого не убивает. Сатира — это цивилизованный ответ на варварство и насилие. После гибели Тео ван Гога в Голландии, терактов в Нью-Йорке, Лондоне и Мадриде, после угроз в адрес политиков и художников мне на некоторое время пришлось стать орудием западной цивилизации, с помощью которого она ответила на все это словами и карикатурами. Филипп Валь, главный редактор французской сатирической газеты «Шарли Эбдо», сформулировал эту мысль в феврале 2007 года, непосредственно перед началом судебного процесса в отношении него самого и его издания за перепечатку рисунка Курта Вестергора: «Что мы за цивилизация, если не можем иронизировать, насмехаться и глумиться над теми, кто взрывает поезда и самолеты, совершая массовые убийства невинных людей?»

Диалог Марии Гомес с предполагаемыми убийцами ее мужа дал мне пищу для размышлений, в том числе о «карикатурах на пророка Мухаммеда». Я осознал, почему в демократическом обществе столь важно проводить черту между словом и делом, между тем, чтобы сказать что-нибудь оскорбительное и сделать что-нибудь подобное. Если не видеть этой разницы, то сложно определить, кто в 2007 году в мадридском зале судебных заседаний был настоящим преступником, а кто — жертвой. Мусульмане, которые своей религией оправдывали массовые убийства, или Мария Гомес, рисунком на футболке заявившая о преступлении, которое было совершено против ее мужа и почти двухсот других людей в то роковое мартовское утро? И хотя суд не место для демонстраций, ответ очевиден, во всяком случае сторонникам цивилизации, которая борется с варварством. Массовые убийства и сатира принадлежат разным мирам. Все, кто уважает право на жизнь, предпочтут стать жертвой сатиры, а не убийства. Это еще раз напоминает нам, насколько принципиально различие между нарушением чьих-то прав словом и тем же нарушением, но действием.

Да, многие мусульмане, несомненно, восприняли карикатуру Курта Вестергора как оскорбление. Но когда это публикация рисунков, способных задеть чьи-то чувства, успела стать преступлением? Их каждый день печатают во всех газетах мира! Я не представляю более мирный способ ответить на запугивание и насилие во имя религии, чем сатирические рисунки. Разве Курт Вестергор убил кого-то своей карикатурой? Разве он призывал к насилию? Разве он зашел в своих действиях дальше своих коллег из других датских СМИ? Вовсе нет, скорее наоборот.

Из Москвы к Мухаммеду

Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения.

Осип Мандельштам
Придите, соберитесь, люди,
Где бы вы ни скитались,
И признайте, что воды
Вокруг вас поднялись.
Боб Дилан

Когда Мария Гомес утром 11 марта 2004 года ждала своего мужа, который так и не вернулся домой, я находился в аэропорту Копенгагена по пути в Москву. Сопровождавшему меня коллеге с датского телевидения внезапно позвонил начальник и сообщил о теракте в испанской столице. Три дня спустя в России состоялись президентские выборы, В отличие от парламентских выборов в Испании, также приуроченных к воскресенью 14 марта, российская избирательная кампания была пустой формальностью. Никто не сомневался, что Владимира Путина переизберут на второй срок. Сомнения были только насчет того, насколько он опередит своих соперников, насколько демократическими станут выборы и как много будет фактов махинаций. Освещение выборов в России было моим прощанием со страной и должностью московского корреспондента газеты «Юлландс-Постен», которую я занимал с 1999 года. Этой поездкой завершились мои странствия по миру, длившиеся четырнадцать лет.

Драматический распад Советского Союза в 1991 году произвел на меня огромное впечатление. В то время работа в Москве считалась редкой привилегией. Каждый день я сообщал новости, способные вскружить голову любому журналисту. Многочисленные советские запретные темы утратили сакральный статус неприкосновенности, коммунистические догмы, десятилетиями считавшиеся общепринятыми истинами, беспощадно изобличались, и мне порой казалось, что все это сон. Жизнь кипела. Люди, отсидевшие многие годы в лагерях как враги режима, шли теперь в политику и избирались на высокие должности. Они часто выступали на теледебатах, заставляя народ бросать все дела и бежать к голубому экрану, где партийных аппаратчиков втаптывали в грязь. Коммунистическую партию, семьдесят лет владевшую монополией на власть, буквально смели с трибуны Верховного Совета. Вдохновляющее зрелище, особенно при моих тесных контактах с критиками системы, которых после десятилетий «демонизации» начали ценить и уважать. Я с волнением наблюдал, как «тысячелетняя коммунистическая империя» подобно Атлантиде погружалась в океан, однако для миллионов невинных людей эта революция превратилась в кошмар, поскольку в результате развала страны они потеряли все свои сбережения и за одну ночь превратились из советского среднего класса в бедноту. Революция — насилие над людьми, она вызывает социальные, экономические и политические потрясения, трагичные и болезненные, хотя и приносит свободу, которой раньше не было. Мне, журналисту одной из самых стабильных стран, повезло лично наблюдать последствия настоящей революции для населения, которое оказалось в ситуации, совершенно незнакомой ни мне, ни моим соотечественникам. Не каждый день на твоих глазах распадаются мировые державы.

Распад СССР дал мне богатую пищу для размышлений. Раньше я безусловно одобрял сепаратистские движения, поскольку они способствовали ослаблению «империи зла». Требование национального самоопределения воспринимал как разумное и справедливое для народов, принудительно включенных в Советский Союз. Деятельность националистических движений в окраинных республиках, впервые заговоривших о свободе и демократии, подрывала режим. Меня это не удивило, потому что я уже изучал диссидентское движение в СССР 1970—1980-х годов. Балтийских, украинских, армянских и грузинских националистов то и дело отправляли в лагеря для политзаключенных. Национальный вопрос в Советском Союзе вовсе не был решен, как утверждал Михаил Горбачев в своей книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» (1987). Я верил, что напряженность межэтнических взаимоотношений снизится, как только отдельные народы добьются независимости, но она грозила взрывом. Примерно так и случилось в странах Балтии. Я видел штурм телебашни в Вильнюсе советскими войсками в январе 1991 года. Тогда в столкновениях погибло четырнадцать человек, в том числе женщина, попавшая под бронетранспортер.

Мне довелось видеть темную сторону национальных движений и когда империя уже лежала в руинах. Я много путешествовал, освещая войны и этнические конфликты в Нагорном Карабахе, Абхазии, Грузии, Молдавии, Южной и Северной Осетии, Ингушетии, Татарстане и Чечне. Беседы с лидерами сепаратистов показали, что новые государства подразумевали права только для представителей «правильной» этнической группы, а прочих, как граждан второго сорта, обрекали на изгнание из страны или смерть. Передо мной встал принципиальный вопрос о соотношении права нации на самоопределение, которому прежде я отдавал безоговорочное предпочтение, и прав человека.

Мне удалось поговорить на эту тему с Сергеем Ковалевым, который после смерти Нобелевского лауреата Андрея Сахарова в 1989 году стал духовным лидером российского движения за права человека. С 1974 по 1984 год он провел семь лет в заключении и три года в изгнании за антисоветскую пропаганду, а в 1986 году ему разрешили вернуться к семье в Москву. С тех пор его избирали депутатом российского парламента и главой действовавшего при нем Комитета по правам человека. Впоследствии он стал первым омбудсменом в России.

Ковалев был классическим диссидентом. За веру в гражданские права он заплатил своей свободой и карьерой и теперь говорил о необходимости создания международного института, обладающего соответствующими полномочиями и силовыми подразделениями и способного обеспечить права личности и различных меньшинств в любом уголке мира, где они нарушаются. В декабре 1994 года, перед началом первой войны между российской центральной властью и чеченскими сепаратистами, Ковалев отправился в Грозный, где находился во время бомбардировок, сровнявших большую часть города с землей.

Тем не менее он был ярым противником права нации на самоопределение, полагая, что этнические группы, требуя независимости, далеко не всегда имеют достаточно оснований для суверенитета. Поскольку мирный всеобъемлющий механизм отделения до сих пор не разработан, требование об образовании новой страны, как правило, ведет к кровопролитию. «Принцип национального самоопределения, — говорил Ковалев, — противоречит принципу соблюдения прав человека, так как государство, образованное по национальному признаку, разделяет свое население на граждан первого и второго сорта». По его мнению, не существует общепринятого определения понятий «народ» и «нация», то есть невозможно однозначно выделить субъект, обладающий правом на самоопределение. Это означает, что за каждым таким требованием последует новое, внутри отделившейся этнической группы, и так до тех пор, пока каждая не создаст собственное государство. Если бы все зависело от решения Ковалева, то страны скорее объединялись бы, а не раскалывались. Видя в Евросоюзе пример для всего остального мира, он утверждал, что важнейшая основа культурного, религиозного и этнического многообразия — гарантия прав личности.

«Согласие с правом наций на самоопределение запускает бесконечный процесс, развязывающий руки политическим авантюристам и карьеристам. Одно дело — народ, чьи права нарушаются, другое — амбициозная личность, стремящаяся стать лидером в собственной стране, особенно если в соседнем регионе одноклассники этой личности уже успели возглавить свои государства. Когда отделяется какая-нибудь этническая группа, на территории нового государства появляется другое меньшинство. Тогда и оно должно получить право „оторваться“ от тех, кто уже отделился», — утверждал Ковалев. Он воспринимал сепаратизм как нечто древнее, недемократическое и опасное в эпоху глобализации, политической интеграции и активных усилий мирового сообщества по разработке всемирных правовых норм. Ковалев считал, что права личности выходят за рамки отдельной нации и что развитие событий на Балканах и в регионах бывшего СССР наглядно показало: ущемление прав личности в угоду правам отдельной нации ни к чему хорошему не ведет. Он был убежден, что существует только один стандарт прав человека — Всеобщая декларация прав человека, принятая ООН и вдохновлявшая всех советских диссидентов. Установление по всему миру различных норм и правил Ковалев воспринимал как «опасную роскошь». Он сожалел, что права человека на Ближнем Востоке и в странах Азии воспринимаются иначе, чем в Европе и США, особенно когда объединение всего человечества уже является реальностью, а решение важнейших проблем требует глобального вмешательства.

Я часто вспоминаю наш разговор. Ковалев не был ни наивным человеком, ни далеким от реальности мечтателем или фанатиком. Он верил в идеал, который наметил сам и ради которого сознательно пожертвовал лучшими годами своей жизни. Этот идеал состоял в представлении о правильном общественном устройстве, отрицающем существование неких «параллельных» социумов с особыми правами человека, а также идею этнического, культурного и религиозного сепаратизма, где бы она ни внедрялась — на Кавказе или Балканах, в Мальмё или Роттердаме.


Я уехал из Дании в 1990 году и с тех пор не раз всерьез подумывал о том, чтобы остаться за границей. Но теперь мне следовало вернуться домой и начать новую жизнь, что нас с женой Наташей очень радовало. Мы уже привыкли внезапно отменять или прерывать отпуск, уикенд и любое другое запланированное мероприятие, если в мире происходило что-то, требующее моего присутствия. Пора было покончить с этим. Нам хотелось более стабильной жизни, при этом я рассчитывал по-прежнему уделять газете много внимания. Наташа уже давно хотела «домой» — многозначное понятие для нашей семьи, имеющей корни и в России, и в Дании, — однако для нее дом был там, где жили двое наших детей, то есть в Дании.

Я несколько раз откладывал возвращение на родину, опасаясь скуки в стране, явно обделенной событиями международного масштаба, вроде тех, что происходили в Кремле или Белом доме. «Только представь, как в полшестого возвращаешься с работы по центральной улице Копенгагена. Не очень-то бодрит!» — увещевал меня главный редактор, когда я несколькими годами ранее задумался о возвращении в Данию.

Помимо семьи у меня были еще две причины стремиться домой. Во-первых, рос внутренний дискомфорт от того, что мне приходилось всего лишь безучастно и безответственно наблюдать за жизнью других людей и обществ. Постепенно мной завладевало некое чувство отчужденности, хотя я хорошо говорил по-русски, приобрел в России родственников и друзей, очень полюбил эту страну и гораздо лучше вписывался в местное общество, чем мои коллеги. Мои мнения не имели никакой практической ценности, освещаемые мной события никак на меня не влияли. Я часто выступал на российском радио и телевидении, где, как правило, излагал западную точку зрения на ход событий в России. Я был волен выражать любые мнения, но все это было несерьезно.

Пустота внутри меня усиливалась экзистенциальным кризисом. Я начал задаваться вопросом, действительно ли живу затем, чтобы ездить по всему свету, погружаясь в чужие жизни и разговаривая о превратностях судьбы с людьми, которых я никогда больше не встречу. Я уже не горел желанием оставаться иностранным корреспондентом, однако медлил признать это, поскольку соответствующий образ все еще совпадал с моим представлением о себе.

Мои ощущения чем-то напоминали переживания американского рок-певца Джексона Брауна, которые он выразил в песне «Running on Empty», частенько звучавшей на школьных вечеринках конца 1970-х и сопровождающей очевидно бесцельный бег Форреста Гампа по Америке в одноименном фильме с Томом Хэнксом в главной роли:

Я не знаю, куда сейчас бегу. Я всего лишь бегу.

Я бегу — бегу в никуда.

Я бегу — бегу вслепую.

Я бегу — бегу за солнцем.

Но я отстаю.

Осенью 2001 года ситуация обострилась. После теракта 11 сентября в США я отправился в Таджикистан, чтобы оттуда перебраться в Афганистан и освещать американскую операцию, которая должна была вскоре начаться. После возвращения в Москву я стал плохо спать. Ночью я просыпался от ужаса, нередко испытывал приступы паники в многолюдных помещениях, страх смерти охватывал меня целиком. Днем я мог часами сидеть, уставившись в экран монитора, полностью парализованный и опустошенный, без единой мысли, без сил. Афганистан был ничем не хуже и не лучше Чечни, но почему-то вызвал у меня особое отвращение. И не только из-за пятерых моих попутчиков-журналистов, оказавшихся на линии фронта и погибших от рук Талибана. Меня потрясла легкость, с которой афганцы меняли стороны в вооруженном конфликте, — как перчатки. Вчера они сражались за Талибан, сегодня — против. Верность афганцев зависела от конкретного времени и конъюнктуры, что в общем-то неудивительно, учитывая новейшую историю страны. Мне эта особенность напомнила цинизм, повседневную борьбу с ним на журналистском поприще. Хотя нередко слово — лучшее оружие репортера, в другой ситуации оно легко превращается в его врага. Во всяком случае, у меня.

Кроме того, мне не хватало рабочего коллектива. Работать корреспондентом просто замечательно: ты сам себе хозяин, без лишних дебатов быстро воплощаешь задуманное в жизнь. Ты можешь путешествовать по миру, знакомя с ним читателя, общаешься как с «верхами», так и с «низами». Учишься самостоятельно справляться с трудностями и писать обо всем: от футбола до охоты на медведей, от небольших охотничьих племен в Сибири до международной политики высшего уровня. Возможности для профессиональной самореализации просто безграничны! Но при этом ты в одиночестве. В первые годы работы корреспондентом меня это не смущало. Я тогда еще только готовился к «покорению» России и жадно пытался понять эту полную противоречий, одновременно притягательную и отталкивающую страну и ее население. Но постепенно усиливалась тоска по рабочему коллективу. Мне очень хотелось мотивировать других, помогать им раскрывать свои профессиональные способности, хотелось испытать свое видение журналистики, сидя в редакторском кресле, самому организовать какое-то издание. Долгие годы меня подогревало желание создавать тему номера, но со временем оно ослабло.

Поэтому я и согласился занять должность редактора отдела культуры в газете «Юлландс-Постен». Я даже не думал о том, пойдет ли у меня такая работа или же события, определяющие новостную картину в Дании, будут навевать на меня скуку смертную. Тем не менее я смирился с новой действительностью, сказав себе, что всегда могу снова отправиться путешествовать по свету, если мне не удастся «расцвести» на новом поприще.

И у меня получилось. Я настолько втянулся в работу, что больше никогда не думал о прежнем образе жизни. В бытность корреспондентом мне частенько не хватало критики и «предметного спора» о работе с газетными материалами, дискуссии о жанрах и способах написания статей, и я радовался, что причастен к созданию чужих текстов, до и после того, как они попадали в номер. Я наслаждался коллективной работой, особенно тем, что мы выпускали ежедневное издание! Кроме того, привыкать к маленькой Дании после большого мира мне помогали способность вдохновляться любым новым делом и стремление к соперничеству, или профессиональное честолюбие, заставляя меня забывать все остальное, что не всегда шло на пользу моим близким, особенно когда мои дети были маленькими.


Заняв новую должность весной 2004 года, я посвятил своим коллегам в отделе культуры такую заметку: «„Юлландс-Постен“ — интернациональная датская газета, чье основное поле деятельности — культура. В ближайшие годы и десятилетия мир, плотным кольцом окружающий нашу страну, будет регулярно проникать через ее границы. Поэтому задача „Юлландс-Постен“ — предоставлять читателям максимум полезной информации, чтобы облегчить им контакт с этим миром».

Богатый репортерский опыт предопределил характер моей новой работы. Я должен был «интернационализировать» публикуемые материалы культурной тематики. Должен сказать, что, вопреки ожиданиям, мне это удалось. «Юлландс-Постен» превратилась в настолько интернациональную газету, что я и представить не мог.

Когда я стал редактором отдела культуры, в мире произошли два эпохальных события, радикально изменившие курс его развития. Первое — распад Советского Союза и реформы в Китае, означавшие интеграцию почти трех миллиардов человек в глобальную рыночную экономику, где по-прежнему доминировали США. Второе — взаимосвязь исламской и западной цивилизаций, получившая особый контекст после теракта 11 сентября. Обе истории относились к обшей теме «глобализация», и я считал, что их следовало отражать в разделе культуры, предполагающем публикацию статей о диалоге различных религий, национальностей и образов жизни.

Едва я успел переехать в офис на площади Конгенс Нюторв в Копенгагене, как вышел международный бестселлер критика ислама Ибн Варрака «Почему я не мусульманин» в переводе на датский, и я взял интервью у автора, посетившего Данию. Ибн Варрак предостерегал Европу от компромиссов в вопросах правового общества, в том числе принципов равноправия мужчины и женщины, равенства перед законом, разделения церкви и государства, свободы слова и вероисповедания. «Мы рискуем исламизировать демократию, вместо того чтобы демократизировать ислам», — сказал Ибн Варрак.

Ибн Варрак, родившийся в Пакистане и ребенком отправленный в английский пансионат, всячески защищал право на критику и самокритику, которое считал огромной силой Запада. Он видел в нем ключ к успеху европейской цивилизации, предполагавшей возможность исправлять любые ошибки, отказ от произвола власти и свободу бросать вызов авторитетам. Поэтому Ибн Варрака удивляло, почему многие представители левого крыла отказывались критиковать проявления дискриминации в других уголках света. По его словам, далеко не все на Западе способны отличить оправданную критику нарушения прав личности в исламском мире от проявлений расизма и нетерпимости к иммигрантам в европейских странах. Многие проблемы, на которых Ибн Варрак заострил внимание, касаются и предстоящей дискуссии о «карикатурах на пророка Мухаммеда».

За первую неделю на посту редактора отдела культуры я очень кстати написал статью «Как вылечить фанатика» о сборнике эссе израильского писателя Амоса Оза. Во время карикатурного скандала его книга помогла задать направление дискуссии. В своем произведении он сформулировал новый лозунг «Займись миром, а не любовью!», отметив, что теракты в Нью-Йорке 11 сентября были не чем иным, как «признанием в любви» Усамы бен Ладена. «Он так нас всех обожает, — пишет Оз с горькой иронией, — что хочет сделать нас всех мусульманами и спасти от зла этого мира, а именно — демократии, свободы слова, раздетых женщин и материализма. Какая любовь к Западу! Какая внимательность! Какая забота о нашем благополучии! Нет, — продолжает Оз, — проблема вовсе не в отсутствии взаимности, а в фанатизме, то есть неспособности таких, как бен Ладен, сосчитать больше чем до единицы». Иными словами, многозначность, многообразие, взаимосвязанность, плюрализм — чужеродные для ислама элементы, от которых необходимо избавиться. Мир возможен, только когда весь мир будет обращен в ислам.

«Думаю, суть фанатизма следует искать в желании заставить других измениться, — пишет Амос Оз. — Человеку вообще свойственно пытаться улучшить ближнего — заставлять измениться супруга, воспитывать детей или указывать на ошибки брату, вместо того чтобы позволить им остаться такими, какие они есть. Фанатик — в некоторой степени альтруист. Он склонен больше интересоваться другими, чем самим собой. Он хочет спасти твою душу, освободить тебя от грехов, ошибок, табака, веры или отсутствия веры, исправить твой подход к питанию, заставить тебя перестать пить или голосовать за неправильную партию. Фанатик много думает о тебе, но готов задушить тебя, потому что он тебя обожает, а ты не хочешь „спастись“», — добавляет он.

Оз скептически относится к тому, что называет «наивным европейским взглядом на разрешение конфликтов». «Европейцы, — считает Оз, — полагают, что все конфликты являются следствием непонимания, которое стороны могут легко разрешить, проведя сколько-то времени за столом переговоров».

В карикатурном скандале также имелось непонимание, однако оно вряд ли свидетельствовало о наивности, над которой Оз иронизирует в своей книге. Противоречия и культурные различия между исламским миром и Европой действительно существуют, однако и в самой мусульманской цивилизации есть внутренний конфликт между авторитарными режимами и инакомыслящими людьми, отстаивающими право на свободу слова и вероисповедания. Во время карикатурного скандала указанное противоречие привело к аресту многих редакторов и закрытию многих газет — не из-за самого факта публикации рисунков, а потому что эти редакторы были убеждены в праве читателей их увидеть. Один из таких редакторов, глава иорданской газеты «Аль-Шихан» Джихад Момани, по поводу терактов в трех отелях Аммана в ноябре 2005 года, унесших жизни шестидесяти человек (в том числе сирийско-американского режиссера Мустафы Аккада, продюсера фильма «Мухаммад — посланник Бога»), написал: «Мусульмане всего мира, будьте разумны! <…> Что больше порочит ислам — эти рисунки или фотографии террориста, который перед камерой перерезает горло заложнику, или смертник, который взрывает себя на свадьбе в Аммане?»

Что касается непонимания, то, надеюсь, однажды карикатурный скандал найдет своего режиссера, который воздаст должное всей этой истории. Это — «божественная комедия», материал для нескольких часов здорового смеха. Возможно, юмористический взгляд на эти события позволит исцелиться хотя бы одному фанатику, поскольку, как сказал Амос Оз, юмор — лучшее средство от фанатизма, и тот, кто может посмеяться над собой, сохраняет иммунитет против этой болезни: «Юмор… это способность посмотреть на себя со стороны и признать, что, какую бы жестокую несправедливость ты ни испытал, в ней всегда есть что-то комичное».


Перелистав номера приложения «Культурный уикенд» к газете «Юлландс-Постен» с весны 2004 года, когда я возглавил отдел культуры, до публикации рисунков пророка Мухаммеда в сентябре 2005 года, можно найти много сюжетов об исламе. Эта религия меня очень интересовала, но с развернувшейся в Европе дискуссией на тему ислама, мусульман и иммиграции я был знаком плохо, что и показали события 2 ноября 2004 года, когда в Амстердаме молодой мусульманин убил голландского режиссера и писателя Тео ван Гога. Вечером мне позвонил из Нидерландов бывший практикант «Юлландс-Постен», собиравший там материалы для дипломной работы. За день до гибели режиссера он взял у него интервью, которое, собственно, и собирался мне предложить. Но тогда я, ничего не зная о ван Гоге, не сообразил, насколько важным был сюжет. Неизвестный режиссер убит каким-то мусульманином, ну и что? Поговорив с дежурным по редакции, я отказался от материала, а зря. Это был серьезный недочет с моей стороны! Газета «Политикен», наш конкурент, на следующий же день опубликовала это интервью. Так что я не только мало знал об исламе, но и совершенно не владел информацией о насилии и запугивании людей на Западе во имя этой религии.

За несколько недель до публикации рисунков в СМИ появились статьи, впоследствии ставшие контекстом дискуссии о «карикатурах на пророка Мухаммеда».

В воскресенье 11 сентября 2005 года, в четырехлетнюю годовщину теракта в Нью-Йорке, передовицей «Юлландс-Постен» под рубрикой «Взгляд» стала вызвавшая жаркие споры статья «Религиозные боеприпасы террора», посвященная исследовательскому проекту кандидата наук Тины Мэгор. Аналогичный образ позже создал Курт Вестергор, нарисовав пророка с бомбой в тюрбане. Его рисунок мог бы стать иллюстрацией к данной статье о выполненном Тиной Мэгор сравнительном анализе образов врага и представлений о насилии в десяти основных священных текстах различных религий.

Вот что Тина говорит о мотивах своего исследования: «Очевидно, что аргументы для своих терактов против гражданского населения исламские террористы находят в Коране, хадисах и жизнеописании Мухаммеда. С самого начала истории ислама террор представляется легитимным, а иногда и обязательным средством борьбы. Мусульманские тексты сильно отличаются от других священных книг тем, что гораздо больше призывают к насилию и агрессии. Некоторые имамы говорят, что Коран запрещает убивать невиновных, однако это не совсем так. Многие места в исламских священных текстах прямо указывают, что гражданских „неверных“ уничтожать тоже можно». И добавляет, что в Коране есть стихи, где мусульманам предписывается не нападать первыми. Однако, по ее словам, таких мест очень немного, и они тонут в потоке призывов к войне против «неверных». Тина Мэгор особо отметила, что мусульмане Запада так или иначе оказываются причастными к действиям собратьев по вере, готовых к террору после буквального прочтения некоторых частей Корана.

Имам Ахмед Абу Лабан, одна из ключевых фигур карикатурного скандала, резко негативно отреагировал на исследование Тины Мэгор. Он назвал ее «глупой, полной предрассудков и нечестной», обвинил в произвольной интерпретации священных текстов с целью оскорбить мусульман и заявил, что Тина внесла свой вклад в распространение искаженных представлений об исламе и пророке. «Пророк Мухаммед не делал ничего, кроме того, что сказано в уставе ООН о самообороне», — сказал Абу Лабан.

Профессор Йорген Нильсен, преподающий изучение ислама в Бирмингемском университете, признал, что отдельные части Корана могут восприниматься мусульманами как призыв, особенно теми, кто отказывается изучать книгу в историческом контексте. «Как могут они остаться в стороне, если Коран — слова самого Бога? — спрашивает он. — Многие фундаменталистские движения не соотносят свою религию с реальными историческими событиями. При этом призывы к насилию в священных текстах они воспринимают как руководство к действию, отсюда прямой путь к терактам».

Одним из тех, кто понял Коран буквально, стал двадцатисемилетний Мохаммед Буйери, убийца Тео ван Гога. Летом 2005 года во время судебного заседания, на котором Мохаммеда Буйери приговорили к пожизненному заключению, он объяснил свой ужасный поступок верой в Аллаха и его пророка. Заявление Буйери потрясло всех, подтвердив, что мусульмане могут оправдывать насилие священными текстами. Убийца категорически отклонил версию, что он, как представитель этнического меньшинства, мог быть оскорблен словами ван Гога, обвинявшим мусульман в совокуплении с козами.

Обращаясь к матери убитого, Буйери сказал: «Знайте, что я действовал по убеждениям, не питая никакой ненависти к вашему сыну ни за его национальность, ни за оскорбления в адрес меня, марокканца. Он не мог каким-то образом оскорбить меня, потому что я не был лично знаком с вашим сыном. Я не обвиняю его в лицемерии, поскольку считаю, что он жил в соответствии с собственными убеждениями. История о том, что я чувствовал себя оскорбленным как марокканец или что он унизил своими словами меня лично, — полная чушь. Я действовал исходя из своих убеждений и поступил бы так же, будь это мой собственный отец или брат. Я не сентиментален. И клянусь, что снова поступлю так же, если когда-нибудь меня выпустят на свободу. Что касается вашей критики, то, говоря „марокканцы“, вы, видимо, подразумеваете мусульман. Я вас в этом не упрекаю, поскольку по тому же закону, который требует, чтобы я перерезал горло любому, кто оскорбил Аллаха и его пророка, я не должен жить в этой стране. Во всяком случае, в стране, которая защищает свободу слова, как об этом говорит обвинение».

В Дании дискуссия о легитимизации насилия и террора в священных текстах приняла новый оборот, когда стало известно, что 8 сентября 2005 года, сразу же после публикации исследовательского проекта Тины Мэгор в «Юлландс-Постен», датская полиция задержала датчанина марокканского происхождения Саида Мансура по обвинению в подстрекательстве к террору. У него дома нашли компакт-диск с обращением к убийце Тео ван Гога, где помимо ссылок на те места из Корана, которые приводила в своей работе Тина Мэгор, говорилось: «Мы террористы. Террор — наш долг. И Восток, и Запад должны знать, что мы террористы. Мы сеем страх». Весной 2007 года Мансура осудили на три с половиной года тюрьмы за призывы к террору. Он был идейным вдохновителем террористических ячеек в Дании и поддерживал связь со «слепым шейхом» Омаром Абделем Рахманом, организатором теракта в нью-йоркском Всемирном торговом центре в 1993 году.

За неделю до публикации рисунков пророка Мухаммеда в рубрике «Не молчи» «Культурного уикенда» выступил датский юморист иранского происхождения Фаршад Колги, выразив удивление «садомазохистской склонностью людей Запада постоянно обвинять себя во всех проблемах мира». «Суть проблем, с которыми сталкивается Дания, заключается в самобичевании по любому поводу. Даже когда взрывается бомба, мы говорим себе: „Что мы сделали не так? Взяли неверный тон в дискуссии? Спровоцировали их так называемым правилом двадцати четырех лет?“» — спрашивал он, намекая на вызвавший споры закон, призванный снизить число браков по принуждению среди иммигрантов, запрещая им заключать браки до достижения двадцати четырех лет.

Впечатленный только что просмотренным в Лондоне фильмом Мела Брукса «Продюсеры», Колги призвал высмеивать иранских мулл самым едким образом, поскольку «смех — лучший способ борьбы с деспотами»: «Нужно постоянно за ними наблюдать и при каждом удобном случае поднимать их на смех! Они этого не переносят, потому что все время беспокоятся о том, как выглядят. Смех для них — как солнце для Дракулы».

Колги сожалел, что его датские коллеги в основном предпочитают высмеивать западных политиков. «Вся датская сатира на телевидении, в театре и газетах педантично следует формуле „Мы смеемся над Джорджем Бушем, Андерсом Фогом Расмуссеном и Пией Кьерсгор“. И это неплохо. Но я сниму шляпу перед тем, кто осмелится потешаться над Усамой бен Ладеном».

За неделю до публикации другой датский комик, Франк Вэм, в интервью «Юлландс-Постен» рассуждал о границах юмора, существовавших во времена религиозного фундаментализма и террора. Он сказал, что никто не имеет права ограничивать круг тем, поднимаемых в его выступлениях. Тем не менее Франк признался, что внутри у него самого все же есть маленький цензор. По его словам, лишь публика вправе определять, над чем смеяться. Смех зрителей стихнет, если шутка окажется грубой или несмешной. «Например, можно смеяться над тем, что у нас принято убивать и поедать животных, но совершенно недопустимо шутить на тему секса с животными! Хотя если бы я был поросенком и мог выбирать, то, пожалуй, предпочел бы, чтобы меня пару раз изнасиловали, а не убили и съели, — говорит Франк Вэм. — Но люди начинают злиться, когда заговоришь с ними на подобные темы. Я вовсе не хочу предаваться плотским утехам с какой-нибудь козой. Я всего лишь считаю, что любопытно было бы выяснить, почему спать с курицей нельзя, а съесть ее, отрубив перед этим голову, — можно».

После этих слов можно было бы подумать, что Франк Вэм не упускает случая бросить вызов табу и готов поиздеваться над чем угодно. Но это не так — юморист делает исключение для ислама. «Я заметил, что не осмеливаюсь публично шутить над исламом, и это меня раздражает, поскольку я воспитан в среде, где принято говорить то, что считаешь нужным. Меня бесит, что кто-то кому-то может таким образом заткнуть рот», — объясняет Франк Вэм.

Юморист вовсе не хотел бы смеяться над исламом, да и не видит в этом ничего забавного, но он убежден, что люди должны иметь право говорить то, что хотят. «Еще ни один мусульманин не звонил мне с угрозами. Я знаю, что представления об ужасных последствиях — отчасти только мои фантазии, однако есть примеры, когда они воплощаются в реальность. Всегда найдется пара сумасшедших, готовых на все, лишь бы отстоять свои взгляды или помешать другому выразить противоположное мнение. Если бы я при всех помочился на Коран, то боялся бы какого-нибудь идиота, жаждущего всадить мне пулю в живот. Раньше я об этом даже не задумывался. Нужно, чтобы у каждого была возможность выразиться, на словах или как-нибудь по-другому, не опасаясь попасть за это в тюрьму или под прицел фанатика. Если мы станем в законном порядке контролировать самовыражение людей, то скоро вообще никто не осмелится что-либо сказать. И тогда нам останется лишь немая маска взаимоуважения, поклон да приподнятая шляпа».

Франк Вэм утверждал, что каждый юморист должен иметь право говорить что хочет и высмеивать других с собственных подмостков, а не на чужой территории. Я полностью согласен с этой мыслью и не раз приводил ее оппонентам в ходе карикатурного скандала. Я не пойду в мечеть рисовать на стене пророка Мухаммеда или раздавать верующим листовки с его изображениями, да еще не сняв ботинки перед входом. В мечети я бы старался придерживаться предписаний ислама и позаботился бы о подобающем одеянии для своей дочери, считая это долгом вежливости по отношению к верующим. Однако если мусульмане требуют, чтобы я следовал их догмам и запретам вне стен их молельных домов, то речь уже не об уважении, а о попытке подчинить меня чужим обычаям. То есть они этим нарушают мое право на свободу слова и вероисповедания, что неприемлемо для светского демократического общества, где никто не может требовать особого отношения к своим религиозным чувствам.

В этой связи возникает вопрос: распространяется ли запрет изображать пророка только на мусульман и страны, где ислам является господствующей религией, или ему также должны следовать и «неверные»?

Весной 2006 года я беседовал с британским экспертом по исламу Бернарда Льюиса у него дома, неподалеку от Принстонского университета в восточном штате Нью-Джерси. Он начал именно с этого взгляда на суть карикатурного скандала, поскольку и правительство, и ученые исламского мира потребовали наказать редакторов и художников за оскорбление пророка, а также призвали западные страны изменить законодательство, чтобы исключить подобные инциденты в будущем. По его словам, никогда раньше подобные требования в отношении «неверных» в их собственных странах не выдвигались. «Мне не удалось найти ни одного примера, когда обсуждалась бы проблема оскорбления пророка „неверными“ в немусульманском государстве. То есть в истории ислама и юриспруденции это совершенно новое явление», — сказал Бернард Льюис.

Когда я спросил ученого, как на это следует реагировать, он ответил: «Не знаю. Возможно, они считают Данию частью исламского мира. Думаю, формулировать эту мысль можно по-разному, но есть предположение, что Европа уже стала частью исламской цивилизации или находится в промежуточном состоянии, когда страны не являются полностью ни „мусульманскими“, ни „неверными“, — при этом они населены и управляются „неверными“, а также имеют особые договорные отношения с мусульманскими странами. Так было с некоторыми европейскими государствами, бывшими окраинами Османской империи. И все же странно, что традиционное для Европы непочитание пророка стало вызывать такую реакцию, поскольку деятельность „неверных“ в своей стране не подпадает под юрисдикцию исламского права».

Можно добавить, что современные средства коммуникации позволяют мусульманам следить за событиями вне исламского мира, то есть поток оскорбительных изображений обрушивается на них, где бы они ни находились. Должно быть, непросто выносить такой напор тем, кто воспитан в культуре, где картины воспринимаются как вызов священным символам. Чтобы это констатировать, достаточно лишь посетить мечеть.

Юморист Франк Вэм выразил эту мысль так: «Прежде христиане были сверхчувствительны ко всему, что даже вскользь затрагивало их религию, а сейчас громче всех заявляют о себе именно мусульмане. Я не стал бы подогревать эти настроения без крайней необходимости, мне просто хочется приложить руку к тому, чтобы каждый мог самовыражаться на той сцене, которую выбрал, и уважал право других выступать на своих сценах. Я ведь не стану высмеивать ислам перед верующими в мечети, мне всего лишь нужна возможность выступать в собственном зале перед людьми, которые за это заплатили, и шутить обо всем, что я сочту нужным».

В конце интервью, вызвавшего повышенное внимание общественности, Франк Вэм изложил свой взгляд на сущность и цель юмора и дал обоснование своим поступкам, справедливое также для многих художников-иллюстраторов, предоставивших рисунки журналистскому проекту «Юлландс-Постен». Он сказал: «Слегка выходя за рамки дозволенного, юморист делает это не для того, чтобы кого-то спровоцировать. Его задача — приоткрыть какие-то истины, нащупать больные темы, ну и выставить напоказ чье-то лицемерие. То, что не обсуждается, может казаться просто нелепостью, и мы забываем, почему это не так. Должно обсуждаться все. Почему нельзя есть друг друга? Почему нельзя заниматься сексом с сестрой? Почему нельзя убивать друг друга, воровать? Понимание всего этого не дано нам априори».


Заказать рисунки Мухаммеда меня побудила ситуация, в которой оказался писатель Коре Блюитген, написавший книгу о мусульманском пророке. В то время ему, бывшему активисту левого крыла, участнику борьбы с «мировым империализмом» 1970—1980-х и защитнику прав угнетенных народов третьего мира, а ныне школьному учителю, было сорок шесть. Блюитген жил среди иммигрантов в копенгагенском округе Нерребро и как-то раз подверг жесткой критике товарищей по партии за «наивность и нежелание бороться» против нетерпимости и угнетения, которые наблюдал в мусульманской среде своего квартала.

Летом 2005 года на празднике у знакомого журналиста, получившего место в информационном агентстве «Ритзау», Блюитген пожаловался, что не может найти художника-иллюстратора для своей рукописи о мусульманском пророке. По его словам, уже трое отказались, опасаясь возможной негативной реакции верующих. Журналисту история понравилась, и три месяца спустя он вернулся к этому разговору, спросив, как дела с поиском художника. За это время Блюитгену все же удалось найти того, кто согласился иллюстрировать книгу о пророке Мухаммеде, настояв при этом на анонимности из боязни насилия со стороны мусульман.

В пятницу 16 сентября утром агентство «Ритзау» распространило историю о проблеме писателя, и на следующий день «Юлландс-Постен», как и большинство других изданий, опубликовала подробную статью о данном событии. В газете также был напечатан рисунок из книги Блюитгена: пророк и один из его последователей верхом на верблюдах направляются в Мекку. «Художники боятся рисовать Мухаммеда» — с таким заголовком на передовице вышла газета.

В понедельник 19 сентября мне позвонил один из главных редакторов «Юлландс-Постен» Йорн Миккельсен, мой коллега по газете «Берлинске Тидене» в первой половине 1990-х. В то время я был корреспондентом в Москве, а он — в Бонне. «У меня есть идея, реализацию которой я хочу поручить тебе», — сказал Йорн. Он сообщил о предложении, которое один из наших сотрудников внес на заседании редсовета перед выпуском воскресного номера, где обсуждались возможные варианты продолжения истории Коре Блюитгена. Предполагалось провести небольшое исследование, предлагая художникам нарисовать пророка Мухаммеда, чтобы на практике доказать существование самоцензуры в творческой среде. Кроме того, полученная информация помогла бы нам выбрать для себя одну из двух основных позиций в дискуссии поданному вопросу. Первая: шум вокруг самоцензуры преувеличен, повода для опасений нет, вряд ли мусульманам придет в голову требовать от европейцев соблюдения канонов ислама, изображать пророка вовсе не запрещено. Вторая: страх перед этой религией — реальность, самоцензура действительно существует, население Европы особенно внимательно относится к исламу, опасаясь насилия со стороны его приверженцев.

Наша задумка представляла собой классический журналистский прием, применяемый, когда кто-то, получив разрозненные сведения о какой-либо проблеме, хочет узнать, как обстоит дело в действительности. Можно было просто обзвонить всех подряд и предложить прокомментировать слова председателя Датского союза художников-иллюстраторов Клауса Сейделя, который заявил, что не знает примеров самоцензуры своих коллег, однако выразил обеспокоенность ее возможным существованием. Но мы хотели, чтобы художники сами, не на словах показали, реальны ли самоцензура и страх перед исламом. «Покажи, а не говори!» — вот классический журналистский девиз данного подхода.

Идея мне понравилась, хотя я был загружен другими делами и сначала подумал: «О нет, еще работа!..» Йорну Миккельсену я сказал, что недавно обсуждал с Клаусом Сейделем другой вопрос и могу попросить у него адреса художников. Я позвонил Клаусу, который одобрил идею, пообещав поговорить с коллегами, и когда он прислал мне список членов Датского союза художников-иллюстраторов, согласившихся участвовать в проекте, я сразу сел за компьютер.

Уважаемый Художник,

Как Вы знаете, на прошлой неделе общественность обсуждала проблему изображения Мухаммеда в связи с категорическим отказом ряда художников иллюстрировать детскую книгу Коре Блюитгена о мусульманском пророке из страха перед возможными негативными последствиями. Газета «Моргенависен Юлландс-Постен» защищает свободу слова, поэтому мы хотим предложить Вам нарисовать Мухаммеда именно таким, каким Вы его себе представляете. Результаты будут опубликованы в номере, который выйдет на следующей неделе.

Жду Вашего ответа.

С наилучшими пожеланиями,

Флемминг Росе, редактор отдела культуры

«Моргенависен Юлландс-Постен»

Добавив, что издание выплатит символический гонорар в восемьсот датских крон, я распечатал около сорока копий письма и взял в секретариате пачку конвертов, чтобы собственноручно надписать все адреса и наклеить все марки. Затем засунул письма в пластиковый пакет и на велосипеде доехал от здания редакции на площади Конгенс Нюторв до почты на улице Кебмайергаде. Там я бросил письма в почтовый ящик, успев сделать это до девяти часов вечера, чтобы они были доставлены в течение следующей недели.

Следующие несколько дней я даже не вспоминал о проекте. Предполагалось опубликовать рисунки в рубрике «Взгляд» воскресного номера, поскольку мы не успевали их напечатать в нашем журнале о культуре, выходившем по пятницам, за который я, собственно, и отвечал. Проект передали редактору Пьеру Коллиньону, он и обсудил с главным редактором, как его реализовать. Только в конце недели Йорн Миккельсен сообщил мне, что проект запущен. Коллеги сомневались в истинности слов Коре Блюитгена, многие сотрудники даже отговаривали нас от этой затеи. Однако я этого не слышал, видимо потому, что находился в Копенгагене, в то время как мои коллеги работали в Орхусе.

Впоследствии вопрос о причинах, побудивших меня написать членам Датского союза художников-иллюстраторов, стал одной из главных тем дискуссии. Мне говорили, что я должен был лично связаться с теми, кто отказался иллюстрировать книгу Блюитгена. Может, они и правы, но помогает ли это понять, почему реакцией на публикацию рисунков стало насилие, запугивание и бойкотирование? Говорилось, что иллюстрации к книге были гораздо менее провокационны и оскорбительны, чем «карикатуры». Но столь однозначный вывод недопустим. Постепенно многие осознали: совершенно невозможно предвидеть, что именно могут счесть оскорблением мусульмане и представители других конфессий. Так было с напоминавшим арабское слово «Аллах» рисунком на крышечках рожков мороженого в «Бургер Кинг», со слоганом «Новая религия для ваших волос» в телерекламе косметического средства, с крестом на форме итальянского футбольного клуба «Интер», с содержащей строки Корана песней из компьютерной игры, со свиньей-копилкой в банке, с другом Винни-Пуха Пятачком и со многими другими вещами, о которых и при самой дикой фантазии вряд ли можно подумать, что они оскорбят чьи-то религиозные чувства.

«Карикатуры» позволили мусульманам придумать различные причины, почему они носят оскорбительный характер. Одни говорили, что их права нарушает само изображение пророка, но если это так, то почему в июне 2005 года они не отреагировали на рисунок творческого дуэта «Вульффморгенталер», где Мухаммед предстает в качестве пациента психбольницы? Или в 1999 году — на работу американца Гэри Ларсона, где вышучивается известное высказывание о Мухаммеде и горе? Или на серию комиксов «Мухаммед: хотите верьте, хотите нет!»? Или на многие другие изображения пророка? Специалисты по истории религии утверждают, что в самом исламе есть древняя традиция изображать пророка, которая бытует и поныне.

«История культуры, современные данные, детские книги и Интернет дают нам бесчисленные примеры того, что мусульмане на самом деле изображают Мухаммеда и их действия не приводят ни к каким последствиям», — утверждала в 2006 году Катарина Родевер, профессор истории религии.

Олег Грабар, ведущий исследователь традиций исламской культуры, выступил осенью 2009 года в журнале «Нью Рипаблик» с критикой популярного у мусульман и западных СМИ представления о том, что ислам якобы запрещает изображать пророка. По его мнению, то, что общество осуждает и требует наказания за любое такое изображение, считая его грехом или провокацией (что в корне неверно), — негативное следствие именно этого заблуждения.

«Сегодня, как и вчера, мусульманские художники пишут образы пророка для своих мусульманских меценатов», — сообщает Грабар. Он считает, что в исламском праве (шариате) нет ничего такого, что на основании Корана и хадисов однозначно запрещало бы изображать пророка. «В то время у толкователей священных текстов не было единства мнений по данному вопросу», — утверждает Грабар. Единственное основание для запрета, согласно Корану, — это слова Бога Деве Марии о том, что ее сын Иисус будет проповедовать: «Я пришел к вам со знамением от вашего Господа. Я сотворю вам из глины по образу птицы и подую в нее, и станет это птицей по изволению Аллаха». Многие толкователи Корана делали из этого стиха вывод, что изображение нужно только затем, чтобы сотворить из него живое существо, а значит, это привилегия Всевышнего, так как только Бог может создавать жизнь. Мусульманские ученые никогда не уделяли этому вопросу много внимания. И хотя большинство осуждало изображения, всегда находились сторонники другого мнения, и до недавнего времени в Иране можно было купить плакаты с портретом молодого Мухаммеда.

О «карикатурах» Грабар сказал: «Поскольку аргументы против так называемых карикатур сводились к юридическому обоснованию права изображать пророка, спорить об этом бессмысленно. Разумеется, можно ставить вопрос о художественном качестве рисунков, об их социальной или политической направленности. Но недостаток вкуса не является юридической категорией, а намерение причинить вред в данном случае выявить трудно, поскольку нет четко сформулированных морально-философских принципов. Печальная история датских карикатур показала, что невежество и некомпетентность — поистине повсеместные явления и что все, от писателей и комментаторов до лидеров бандформирований, должны глубже вникать в суть, прежде чем выносить свой вердикт или начинать беспорядки».

Журналист и комментатор иранского происхождения Амир Тахери тоже опровергает доводы оскорбленных мусульман о всеобъемлющем запрете на изображение пророка и о том, что в исламском мире не принято шутить над религией: «Многие портреты Мухаммеда нарисованы мусульманскими художниками, нередко по заказу мусульманских правителей». По поводу высказываний о том, что в исламском мире не принято смеяться над религией, Амир Тахери говорит: «Это действительно так, если считать исламским миром только „Братьев-мусульман"[6]и им подобных: салафистов, движения "Хамас", "Исламский джихад" и "Аль-Каида". Однако все они являются политическими организациями, которые лишь прикрываются религией. <…> Правда в том, что в исламе всегда находилось место для юмора и что эта религия никогда не призывала карать сатириков отсечением головы".

Если все же принять всерьез запрет на изображения, с учетом существования различных направлений внутри ислама, то следует отметить, что он действует лишь в отношении образов каких-либо языческих божеств, которым мусульмане могли начать поклоняться. Такие изображения действительно представляли угрозу исламу как монотеистической религии. У "карикатур на пророка Мухаммеда", опубликованных в "Юлландс-Постен", вряд ли был шанс стать объектом идолопоклонства, во всяком случае среди мусульман. Если же запрет направлен именно на его предотвращение, то он должен действовать только для мусульман и совершенно не касаться "неверных". То есть эти рисунки никак не могли нарушить запрет на изображения в его классической интерпретации.

Другие мусульмане говорили, что их религию оскорбляют сатирические изображения пророка с бомбой в тюрбане, саблей в руке или рогами на голове. Именно религию, а не чьи-то личные религиозные чувства, на чем постоянно акцентировали внимание западные критики "Юлландс-Постен". В то же время многие называли наиболее провокационной именно мою вводную статью. Такое мнение высказал основатель организации "Демократические мусульмане" Насер Хадер, а также мусульманский политик левых взглядов Асмаа Абдол-Хамид, указавший на мою фразу, где я требовал от всех членов демократического общества готовности стать объектом высмеивания. Видимо, они не поняли, что мое высказывание касалось всех граждан, а не только мусульман.

Спор о сути предполагаемого оскорбления религиозных чувств отнюдь не прекратился, когда первые угрозы получили авторы двух рисунков, которые мало кто оценивал неоднозначно. На первом — Мухаммед в пустыне со своим ослом, абсолютно нейтральный рисунок, который вполне мог бы стать иллюстрацией к книге о жизни пророка. На втором — мальчик Мухаммед, семиклассник из юго-западного района Копенгагена Вальбю, в футболке местной футбольной команды "Фрем" (Frem), на которой написано через дефис датское слово Fremtiden (будущее). Этот Мухаммед, не имеющий ничего общего с пророком, указывает на доску, где на фарси написано: ",Юлландс-Постен" — кучка провокаторов-реакционеров". Эта "карикатура" адресована скорее мне и моим коллегам, чем исламу и его пророку.

На Ближнем Востоке некоторые имамы заявляли, что сама мысль о таких рисунках может смутить мусульман, заставить их задуматься над тем, стоит ли придерживаться своей религии или поискать альтернативу. Они могут начать размышлять над своей верой, задавать критические вопросы, а то и распроститься с ней. По мнению имамов, свобода слова ведет к свободе вероисповедания, что помешало бы властям осуществлять контроль и принуждение. При таком раскладе "карикатуры" обладают революционным потенциалом. То есть утверждение об оскорблении чувств верующих направлено уже не на защиту отдельных личностей, а на то, чтобы мусульмане не отрывались от своего религиозного сообщества и не требовали свободы слова и вероисповедания. Подобные соображения известный телепроповедник Мухаммад Салих аль-Мунаджид высказал телеканалу "Аль-Джазира" весной 2008 года: "Проблема в том, что они хотят начать обсуждать, насколько истинен ислам и насколько ложны иудаизм и христианство. То есть они хотят обсуждать все. Вот в чем дело. Все начинается со свободы мысли, продолжается свободой высказываний и заканчивается свободой веры".


Вернемся, однако, к вопросу о сатирических рисунках: карикатуры это или просто иллюстрации? Как редактор я должен был поскорее найти тех, кто нарисовал бы пророка именно так, как сам его представляет. Жанр, в котором художник мог изобразить Мухаммеда, не имел никакого значения — реализм, абстракционизм, сатира, экспрессионизм, импрессионизм или что-то еще, не важно. Важно было то, каким образом художники из опасений ограничивают себя, когда дело касается ислама. Вот я и хотел найти людей, способных выразить свои мысли через изобразительное искусство, и выяснить, как они относятся к мусульманскому запрету на изображения. Меня устраивали любые варианты, я не требовал каких-то определенных рисунков, что и подтверждается опубликованными нами "карикатурами". Все они отличаются и манерой изображения Мухаммеда (фактически его представляют только четыре-пять рисунков, нарушая, таким образом, запрет), и степенью сатиричности.

Впоследствии многие обвиняли меня и "Юлландс-Постен" в явном намерении оскорбить мусульман, в тщательно просчитанной провокации. Чушь! Впрочем, какая теперь разница, когда все вышло так, как вышло? Если бы мы действительно хотели как-то оскорбить мусульман, то я бы отверг большинство рисунков, поскольку они направлены не против ислама и мусульманского пророка, а против совершенно других людей и социальных групп. Нет, мы лишь приглашали всех к открытому диалогу, без всяких задних мыслей и скрытых намерений.

Мои слова подтвердил председатель Датского союза художников-иллюстраторов Клаус Сейдель в интервью "Датскому радио" в январе 2008 года — сразу же после дискуссии, где меня обвинили в том, что я заказал карикатуры с целью задеть мусульман, то есть в подготовке провокации. О том, что я предлагал художникам нарисовать Мухаммеда таким, каким они его себе представляют, Клаус Сейдель сказал: "Не было никаких ограничений. Он хотел получить личную оценку, восприятие, образ человека, который жил так много столетий назад, что никто не знает, как он на самом деле выглядел, несмотря на имеющиеся изображения. Об этом и сказано в письме, то есть оно не ставило ограничений, и Флемминг Росе не знал, что именно он получит. И я тоже этого не знал".

Чуть позже Сейделя спросили: "Если обращаешься к датским художникам-иллюстраторам, означает ли это, что автоматически заказываешь провокацию?" "Нет, конечно, — ответил он, — хотя так тоже может получиться. Все зависит от художника и от темы. Но точно, совершенно точно — не автоматически. Во всяком случае, если бы Флемминг Росе это предложил, я бы не стал ему помогать. Но задание было совершенно другим".

По словам Сейделя, иллюстрации датских художников отличаются широким спектром жанров. Это рисунки на самые разные темы: от сатиры до репортажа, от политики до театра, от кулинарных рецептов до прогнозов погоды, от читательских писем до международной политики. "Художникам — участникам проекта мы предоставили полный простор для работы, поэтому не могли знать, что от них получим. Взявшись за это, Флемминг Росе и "Юлландс-Постен" поступили мужественно. Было бы стыдно положить рисунки в ящик, не опубликовав их".


Через три дня после того, как я написал художникам, мне пришло электронное письмо от Клауса Сейделя, который хотел узнать, как дела с подключением к проекту его коллег по цеху. Он писал, что получил от них много отзывов и что они живо обсуждают мое предложение. Сейдель просил включить в проект и его самого, добавив, что кто-то из художников согласился участвовать, но были и возражения. По его словам, если рисунки подготовят хотя бы десять из них, мы сможем считать, что представлено все сообщество датских иллюстраторов. "Многие отказываются участвовать в проекте, опасаясь, что их причислят к противникам ислама. Они не хотят испортить отношения с иммигрантами в нашей стране. Этого никто не хочет. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Ты не мог бы написать мне, какую именно статью готовишь? Или, если можно, сообщи по телефону".

Художник Йорн Виллумсен из газеты "Политикен" — один из тех, кто отказался от участия, сославшись отчасти на недостаток времени, отчасти — на нежелание нарушать исламский запрет на изображения. Вполне убедительное обоснование, тем не менее выглядевшее лицемерным в свете традиционной для "Политикен" демонстрации неуважения к другим религиям. "Позволь тем, кто верит в Мухаммеда, оставить его образ внутри себя. Зачем вмешиваться? Если я хочу сфотографировать человека, а он отказывается, я уважаю его выбор. Поэтому я считаю, что такими действиями мы не защищаем свободу слова, а выказываем полное неуважение к тем, кто верит или очень ценит религиозные догматы. Все это выглядит как провоцируемая прессой конфронтация без всяких на то оснований. Когда разгорится дискуссия, я, пожалуй, выскажусь".

На той же неделе я получил письмо от Аннетте Карлсен, которая делила студию с другими членами Датского союза художников-иллюстраторов. Видимо, они тоже обсуждали проект. Аннетте Карлсен написала, что идея ей нравится, но жанр газетной иллюстрации отличается от рисунков для детской книжки более острым, сатирическим, то есть провокационным характером. В связи с этим она интересовалась, в каком контексте будут опубликованы рисунки: "Я хотела бы прочитать текст, который, возможно, будет сопровождать рисунки. В таком случае мы обязательно чем-нибудь поможем".

Я тут же позвонил Клаусу Сейделю и заверил его, что у газеты нет никаких скрытых намерений, что речь идет не об использовании рисунков против мусульман и иммигрантов, а только о самоцензуре и дискуссии, вызванной историей Коре Блюитгена. Я также пообещал выслать текст, сопровождающий рисунки, ему и всем художникам, чьими электронными адресами располагал.

Вечером в среду 28 сентября, за два дня до того, как мы собирались опубликовать рисунки, статья была написана, и я прочитал ее по телефону ответственному редактору газеты Карстену Юсте, который одобрил текст. Макет страницы с пустыми местами для рисунков был уже готов, оставалось лишь вставить мою статью. Ее текст был продиктован событиями, подсказавшими нам идею проекта, и рисунками, которые я уже успел получить.

"Юморист Франк Вэм недавно признался, что "не осмеливается публично шутить над Кораном". Автор иллюстраций к детской книге о пророке Мухаммеде хочет остаться анонимным. Того же хотят западноевропейские переводчики сборника эссе, критикующего ислам. Знаменитый музей изобразительных искусств убирает экспонат из страха перед реакцией мусульман. В текущем театральном сезоне три представления высмеивают американского президента Джорджа Буша и нет ни одного, посвященного Усаме бен Ладену и его соратникам. На встрече с премьер-министром Андерсом Фогом Расмуссеном имам призывает правительство повлиять на датские СМИ, чтобы они создавали более позитивный образ ислама.

Приведенные примеры заставляют спросить: имеются ли причины для страха на самом деле? Достоверно известно лишь то, что страх действительно есть и что он ведет к самоцензуре. Общественность запугана, именно поэтому художники, писатели, иллюстраторы, переводчики и работники театра стараются обходить стороной важнейшую в нашей эпохе встречу культур — исламской цивилизации и западного светского общества, основанного на христианстве.

Многие мусульмане отвергают современное светское общество. Они хотят особого положения, настаивая на повышенном внимании к своим религиозным чувствам. Их требования несовместимы с демократическим обществом, где каждый должен быть готов стать объектом иронии, шуток и критики. Разумеется, это не всегда нравится и вовсе не означает, что нужно высмеивать религиозные чувства при любом удобном случае, однако они имеют второстепенное значение.

Неслучайно в тоталитарных обществах людей бросают в тюрьмы за шутки или критику в адрес диктатора. Как правило, их осуждают за оскорбление чувств "своего народа". Дании до этого еще далеко, однако приведенные примеры свидетельствуют, что мы катимся по наклонной, и никто не может предсказать, куда нас заведет самоцензура.

Поэтому "Моргенависен Юлландс-Постен" предложила членам Датского союза художников-иллюстраторов нарисовать Мухаммеда таким, каким они его себе представляют. Двенадцать из примерно сорока художников откликнулись на предложение и представили свои работы, и мы публикуем их здесь с указанием авторов". Далее я перечислял имена двенадцати художников, после чего шел заключительный абзац: "Всего в нашем проекте согласились участвовать двадцать пять человек (часть из них оказались связаны условиями контракта, которые запрещают работать на конкурирующее издание). Одни аргументировали свой отказ, другие сослались на занятость, а некоторые просто не откликнулись".

Одним из тех двенадцати, кто принял мое приглашение, был Ларс Рефн, который впоследствии очень критично отзывался о "Юлландс-Постен", однако тогда мы не могли этого предположить, впечатление от переписки скорее было обратным. К моему тексту он написал комментарий: "Да, именно так!" Подобные слова сложно воспринять иначе, чем поддержку. Он не выдвигал никаких условий или возражений. Вдобавок именно по совету Рефна я сделал приписку, что только двадцать пять членов датского союза художников-иллюстраторов согласились принять участие в нашем проекте и что некоторым из них условия контракта запрещали работать на конкурирующее издание, что лишало их возможности подготовить рисунки для нас. Таким образом, проект становился еще более убедительным, поскольку я мог утверждать, что половина действующих членов союза внесли в него свой вклад. О самом проекте Рефн написал: "Спасибо за ваше письмо о рисунке на тему "Пророк Мухаммед и свобода слова". Я собираюсь отправить вам свою работу, вы получите ее в пятницу к двенадцати часам".


Слова Коре Блюитгена о самоцензуре художников, получивших предложение иллюстрировать его детскую книгу о мусульманах, уже подтвердились. Иллюстратор, который взялся за эту работу, 17 сентября 2005 года объяснил газете "Дагбладет Информашон", что пожелал остаться анонимным, опасаясь за свою безопасность. "Мне не хватило смелости открыться, что меня жутко раздражает, но пока хватает ума не забывать про риск стать жертвой религиозного фанатизма. Мне вовсе не чудится большое исламское привидение, которое стучится в мою дверь, но я опасаюсь, что за мной будут следить на улице или еще что похуже, — сказал он. — В студии мы обсуждали, стоит ли вообще писать книгу, затрагивающую чужие святыни, когда есть вероятность кого-то спровоцировать. Но мы ведь живем в демократическом обществе, где можно высказывать свое мнение. Несправедливо, что мы оказались перед такой дилеммой".

В январе 2006 года, незадолго до того, как скандал стал уже международным, тот же анонимный иллюстратор более подробно объяснил свою позицию газете "Уикендависен". "Когда издательство предложило мне эту работу, редактор прямо сказал, что в некоторых частях исламского общества могут неправильно воспринять иллюстрации к данной истории, поскольку существует интерпретация Корана, запрещающая изображать Мухаммеда. Как и многие другие датчане, я тогда об этом ничего не знал и, если бы не предупреждение редактора, ушел бы с головой в эту работу, как и в любую другую. Я горел желанием иллюстрировать книгу, поскольку в мире, который она описывает, есть нечто живописное и чарующее, — но после слов редактора погрузился в раздумья. Действительно ли я поставлю под угрозу себя и свою семью или не стоит слишком бояться ислама?"

Иллюстратор указал три события, заставившие его подвергнуть свою работу самоцензуре и остаться анонимным: фетва против Салмана Рушди, убийство Тео ван Гога и жестокое нападение на лектора института Карстена Нибура при Копенгагенском университете осенью 2004 года. По словам потерпевшего, неподалеку от парка развлечений Тиволи его подкараулили трое молодых мусульман, избили на заднем сиденье автомобиля и с угрозами потребовали больше не цитировать стихи из Корана на лекциях в университете.

"Посовещавшись с женой, я решил выполнить работу анонимно, поскольку боялся за себя и свою семью. Мой выбор казался нелепым и предвзятым. Не все понимали, почему я счел необходимым так подстраховаться. Коллеги, с которыми я это обсудил, высказались определенно. Одни назвали мои опасения смехотворными. Другие утверждали, что художников-иллюстраторов будут считать трусами. Третьи одобрили мое решение, посоветовав даже отказаться от работы до того, как ее результаты "проверят иммигрантов на прочность". Сам я считаю, что в обществе иммигранты часто подвергаются неоправданному давлению. Но у нас, на Западе, есть традиция иллюстрировать книги для детей и молодежи рисунками героев и негодяев, главных и второстепенных персонажей, и было бы несправедливо менять наши обычаи".

Иллюстратор также подтвердил слова Коре Блюитгена, что три художника отказались от этого задания, опасаясь негативной реакции. Опасалась ее и Нанна Гюлденкерне из издательства "Хест & Сен", выпустившего книгу Блюитгена. Всего опросили пять-семь человек. Никто из трех отказавшихся художников никогда публично не выступал по этому вопросу. Был еще один иллюстратор, который взялся за работу, также потребовав анонимности, но, несмотря на все рекомендации Коре Блюитгена, фактически подчинился запрету на изображение пророка, нарисовав его со спины, чтобы никто не видел лица Мухаммеда.

"Когда он показал свою работу, мы увидели, что, вопреки договоренности, на всех пятнадцати рисунках Мухаммед обращен спиной к зрителям, поэтому было решено сделать все заново. До того как этот художник, получив гарантии анонимности, взялся за работу, один от нее уже отказался", — объяснил Коре Блюитген. По его словам, первый иллюстратор специально наводил справки, можно ли изображать пророка. В центре изучения Ближнего Востока при Южнодатском университете в Оденсе ему ответили, что для датчанина такая работа не представляет опасности. Однако в последний момент он струсил.

Парадоксально, но один из имамов, которые впоследствии обрушились с критикой на "Юлландс-Постен", заявил, что запрет на изображение Мухаммеда не действует в отношении немусульман. "Как мусульмане мы не можем вмешиваться в дела других народов", — сказал Абдул Вахид Педерсен газете "Информашон" в сентябре 2005 года.

В январе 2005 года, когда биография Мухаммеда, написанная Блюитгеном, готовилась к публикации, верстальщик и работники типографии также пожелали остаться анонимными. Более того, датские издательства отказались от переиздания книги, поэтому ее пришлось печатать за границей.

Несмотря на достаточное количество материалов в деле о биографии пророка Мухаммеда, подтверждающих факт самоцензуры, в "Юлландс-Постен" медлили с публикацией рисунков. За это время обнаружилось множество других фактов, убедивших меня и главного редактора Йорна Миккельсена в необходимости придать огласку этой истории.

Юморист Франк Вэм уже признался, что, впечатленный насильственными действиями исламских радикалов, хорошенько думает, прежде чем перейти границы дозволенного в отношении мусульман, в отличие от других социальных групп и тем.

В 2004 году должен был выйти в переводе на европейские языки сборник эссе о положении женщины в исламском обществе "Де маагденкои". Переводчики и сотрудники издательств, причастные к выпуску этой книги, тоже опасались за свою жизнь, поскольку ее автору Айаан Хирси Али, проживающей в Нидерландах женщине-политику сомалийского происхождения, неоднократно угрожали физической расправой. Под заголовком "Я обвиняю" книгу отправили в издательство "Юлландс-Постен Форлаг" осенью 2005 года. По словам агента писательницы, многие европейские переводчики не хотели, чтобы их имена фигурировали в книге Айаан Хирси Али, которая была вынуждена жить под круглосуточным наблюдением телохранителя, скрывая свой адрес. Из финского издания, переводчик которого также пожелал остаться анонимным, без разрешения автора убрали спорное высказывание о мусульманском пророке, которого Айаан Хирси Али в одном из интервью охарактеризовала как "тирана" и "извращенца".

Еще один пример самоцензуры, упомянутый в начале моей вводной статьи к рисункам, — эпизод в лондонской художественной галерее "Тейт" в середине сентября 2005 года, подробности которого можно узнать из британских СМИ. Восьмидесятичетырехлетний Джон Лэтэм, ключевая фигура британского концептуального искусства, открыл небольшую ретроспективную выставку, на которой среди прочих экспонатов демонстрировалась композиция "Бог велик". Она представляет собой толстую стеклянную пластину, в которую вставлены надорванные экземпляры Библии, Талмуда и Корана. Композиция стала реакцией на события первой войны в Персидском заливе в 1991 году. По словам Лэтэма, своей композицией в виде прозрачного застывшего стекла с "вырастающими" из него священными книгами он хотел показать, что у всех религий один источник. Написанные тексты уязвимы, а использование мировыми религиозными организациями слова "Бог", как считал Лэтэм, полно предрассудков. "Письменные материалы спорны и при неосторожном обращении могут вызвать враждебность, — сказал он в одном из интервью в декабре 2004 года. — Такие произведения искусства, как композиция "Бог велик", призваны показать, что основа любой теологии — некий источник, откуда почерпнуты все религиозные догматы, если говорить об их физической сути, или же откуда они исходят, если говорить об их духовном восприятии. Как правило, народам знаком тот источник, с которым они каким-то образом соприкасались, и поэтому его называют "Аллах", "Бог" или "Иегова". Данный феномен должен утратить свои сектантские признаки".

И Джон Лэтэм, и куратор выставки в галерее "Тейт" считали, что это произведение следует разместить в центре экспозиции. Но директор музея Стивен Дюкар перед началом выставки все же распорядился убрать композицию. К такому решению он пришел после консультаций со специалистами по исламу, предупредившими, что мусульмане могут расценить данный предмет как оскорбление их священного писания. Директор также учел политический климат в стране после июля 2005 года, когда при терактах в лондонском метро, совершенных небольшой группой британских мусульман, погибли пятидесят два человека. "Мы не хотели, чтобы кто-то исказил смысл работы Джона Лэтэма, придав ему политическое значение, о котором не было и речи в процессе создания композиции", — пояснил Стивен Дюкар газете "Обсервер".

В то же время руководство музея даже не поинтересовалось мнением самого Лэтэма и куратора выставки. Более того, Дюкар признался, что не советовался ни с полицией, ни с экспертами по терроризму. Он также не советовался с мусульманскими организациями. Интересно, что никому даже в голову не пришло спросить Дюкара, почему он не консультировался со специалистами по христианству и иудаизму, хотя священные тексты этих религий представлены в композиции наравне с Кораном. Похоже, британские мусульмане настолько непредсказуемы и ранимы, что обращаться с ними надо как с малыми детьми, — и почему-то все с этим заранее согласны. Или же мусульман в Великобритании воспринимают как диких животных, которых ни в коем случае нельзя дразнить. Оба мнения крайне оскорбительны.

Решение руководства музея привело Лэтэма в бешенство. Он потребовал убрать свою работу из постоянной экспозиции галереи "Тейт" и вернуть ее. "Представители "Тейт" повели себя как последние трусы. Они поступили глупо, поскольку таким образом поддерживают воинствующую часть исламского общества", — заявил он газете "Обсервер".

Две недели спустя Лэтэм пояснил свою точку зрения газете "Индепендент": "Их решение противоречит здравому смыслу. Ведь они знали, что моя работа находится в центре экспозиции.

Это как незаконченное повествование, и потому причины их поступка я расцениваю как не имеющие ничего общего с искусством… Это внезапное решение совершенно не учитывало то, что было сказано о композиции на ее презентации".

По словам директора Дюкара, персонал музея боялся нападения исламских экстремистов, однако этот страх не был связан с общими настроениями в обществе после теракта 7 июля. Данную ситуацию прокомментировала Шами Чакрабарти, руководитель правозащитной организации "Свобода": "Меня беспокоят поступающие к нам в последнее время сигналы, которые свидетельствуют о серьезной угрозе свободе слова. Я хочу сказать, что после 7 июля нам всем необходимы такие выставки или политические заявления и гораздо больше, чем когда-либо, нужны дискуссии и несогласия, поэтому инцидент с композицией так огорчает. Неужели три священные книги в куске стекла могут вызвать непримиримые противоречия? Честно говоря, независимо от ответа на этот вопрос, мне кажется, что противоречия существуют именно в нашем демократическом обществе".

Джон Лэтэм умер 1 января 2006 года до окончания ретроспективной выставки и до того, как его произведение "Бог велик" стало частью глобальной концептуальной композиции, которую составили "карикатуры на пророка Мухаммеда" в начале февраля того же года.

На той неделе, когда все обсуждали новость о самоцензуре среди персонала галереи "Тейт", состоялись три постановки в театрах Дании. В данных случаях речь идет непосредственно о самоцензуре на высказывания об исламе, так что эти спектакли стали фрагментами общей картины, демонстрирующей, как деятели культуры предпочитают воздерживаться от всего, что может быть неоднозначно воспринято исламскими фундаменталистами. Поэтому я решил привести их в своей книге в качестве примера.

В театре города Орхуса состоялась постановка пьесы "Такое случается" английского драматурга и режиссера Дэвида Хэа. Ее название взято из речи министра обороны США Дональда Рамсфелда, который, комментируя массовые случаи мародерства в Ираке после падения режима Саддама Хусейна 11 апреля 2003 года, лаконично сказал: "Такое случается". Данная пьеса критически оценивает деятельность британского премьер-министра Тони Блэра и американского президента Джорджа Буша от президентских выборов 2000 года до вторжения в Ирак. Одновременно в театре "Нерребро" в Копенгагене прошла премьера мюзикла "Давайте надерем задницу!" шотландского коллеги Дэвида Хэа — социалиста Алистера Битона. Его постановка представляла собой резкую сатиру на войну в Ираке и борьбу с террором, в которой главными злодеями были представлены Джордж Буш и Тони Блэр. Наконец, в театре "Мунго Парк" демонстрировалась комедия "Дабл-ю — молодые годы", высмеивающая Джорджа Буша. Как заявило руководство театра, это "повествование о клоуне, который стал императором, о придурке, который дурачит самого себя и весь мир, о религиозном фундаментализме как последнем выходе из создавшегося положения и о последствиях сделанного выбора".

Разумеется, нет ничего плохого в том, чтобы немножко посмеяться над Джорджем Бушем и Тони Блэром, скорее наоборот, поскольку для этого есть все основания. Однако заставляет задуматься тот факт, что все три постановки были направлены против американского президента и британского премьер-министра, и ни в одной из них не оказалась представлена другая сторона конфликта — Саддам Хусейн, Усама бен Ладен и исламисты со своей идеологией. Связано ли это с тем, что критиковать западных политиков — беспроигрышный вариант, а те, кто высмеивает исламских террористов и мусульманские обычаи, боятся получить по голове, или же, по словам юмориста Франка Вэма, еще чего-нибудь похуже.

Ранее я упомянул встречу датского премьер-министра Андерса Фога Расмуссена и двух других министров с имамами, представителями исламских объединений и политиков мусульманского происхождения. Это мероприятие состоялось после теракта в Лондоне, поэтому его целью было обсуждение возможных путей предотвращения радикализации общества и террора. Депутаты фолькетинга начали критиковать встречу еще до ее начала, считая, что правительство таким образом предоставляет политическую платформу имамам и повышает их влияние среди мусульман в ситуации, когда большинство из них напрямую препятствуют интеграции мусульман в датское общество. Трое депутатов в знак протеста против присутствия имамов покинули зал. После встречи двое мусульманских духовных лидеров публично потребовали ограничить свободу слова, объявив, что призвали премьер-министра Андерса Фога Расмуссена принять соответствующие меры. "Я попросил премьер-министра как главу правительства запретить СМИ публиковать статьи, в которых мусульмане всячески высмеиваются и принижаются", — сказал имам Мохаммед Мехди Хадеми, направленный в Данию теократическим режимом Ирана.

Другой имам сирийского происхождения, Махмуд Фуад аль-Барази, поддерживающий связи с "Братьями-мусульманами" и заявивший летом 2005 года египетской газете, что в Дании необходимо создать параллельное исламское общество для противостояния "неверным" и поддержки живущих в стране мусульман в чужой для них культурной среде, также попросил датского премьера вмешаться в дела свободной прессы. "Мы хотим, чтобы пресса перестала сеять раздор и вражду между членами общества. СМИ не должны преувеличивать ошибки или высмеивать религию", — сказал аль-Барази в интервью "Юлландс-Постен". А в интервью "Политикен" сообщил: "Я посоветовал премьер-министру направить обращение в адрес СМИ с просьбой вести себя чуть более умеренно, не оскорблять и не бесчестить различные религии". Такие слова недвусмысленно призывают датское правительство ввести цензуру на критику религии, установив особые ограничения в отношении ислама, что еще раз подтвердилось после публикации рисунков, когда Европейский совет фетвы и исследований, членом которого является имам аль-Барази, официально потребовал ввести запрет на оскорбление религий и священных символов.


Все эти примеры наглядно показывают, что цензура на высказывания в отношении ислама проникла как в датское, так и в европейское общество. Заметим, что не все это происходило в Дании, но мы с "Юлландс-Постен" изначально решили рассматривать данную проблему в международном масштабе.

Кроме того, в моей статье, сопровождающей рисунки, говорилось о юридическом преследовании шуток и сатиры в тоталитарном обществе. Я писал: "Неслучайно в тоталитарных обществах за шутки или критику в адрес диктаторов людей бросают в тюрьмы. Как правило, их осуждают за оскорбление чувств "своего народа"".

Я много думал о своем опыте работы за железным занавесом. В середине 1980-х мне попалась книга "Советский Союз в зеркале политического анекдота", написанная двумя советскими эмигрантами. По словам авторов, в то время любители рассказывать политические анекдоты рисковали сесть в тюрьму на три года, поскольку их остроты воспринимались как клевета на советскую общественно-государственную систему и подпадали под ту же статью, по которой судили диссидентов. Авторы трактовали широко распространенные политические анекдоты как элемент фольклора, возникший в связи с отсутствием свободы слова. В книге упоминались святыни и догмы, которые официальная идеология запрещала критиковать, поскольку они составляли основу советской власти, и которые в итоге стали объектом для смеха. Это были: общественно-политический строй СССР, коммунистическая партия с ее монополией на правду, внутренняя и внешняя политика партии, ее интерпретация прошлого и прогнозы на будущее, национальная политика, нерушимость положений о государственной собственности и многое другое.

В первом романе "Шутка" (1967) чешского писателя Милана Кундеры речь идет о риске, которому подвергались те, кто рассказывал политические анекдоты в коммунистической Чехословакии. Вымышленный персонаж романа Людвик Ян, находчивый, обаятельный и популярный в своей среде студент Пражского университета, являющийся также членом коммунистической партии, попал в опалу после того, как во время каникул шутки ради отправил неполиткорректную открытку своей горячо любимой подруге, ученице партийной школы. "Оптимизм — опиум для народа! Здоровый дух попахивает глупостью! Да здравствует Троцкий!" — написал Ян. Он перефразировал высказывание Карла Маркса "Религия — опиум для народа", высмеивал нездоровый оптимизм, насаждаемый режимом, и под конец прославлял Льва Троцкого, заклятого врага Сталина.

Во времена социализма взамен прежней едкой сатиры требовались новые формы позитивного юмора. На Первом съезде советских писателей в 1934 году Пантелеймон Романов сказал: "Хочется высказать пожелание… чтобы к концу третьей пятилетки у нас в СССР отпала надобность в сатире и осталась только большая потребность в юморе и веселом, жизнерадостном смехе".

В романе Кундеры послание Людвика Яна попадает не к тем людям, его вызывают на "дружеский разговор" в секретариат университетской партийной ячейки, где юмора, как выяснилось, никто не понимает. "Товарищи, это же всего лишь шутка!" — безуспешно взывает к ним Ян. Дело заканчивается тем, что его выгоняют из университета, на показательном заседании исключают из партии, и в результате он, попав в армейский штрафной батальон, вынужден три года проработать на шахте. Причем его постоянно заставляют заниматься самокритикой и публично каяться на разных собраниях. В конце концов Ян примиряется с мыслью, что заслужил наказание за свои слова, шедшие вразрез с линией партии. Позже старый знакомый сказал ему: "Вы шутили над тем, что они почитали святым".

В романе Милана Кундеры описана середина 1960-х, когда Чехословакия находилась на пороге реформ и Пражской весны. В какой-то момент один из друзей Людвика Яна говорит о годах до коммунистического переворота: "Когда я вспоминаю самых одержимых коммунистов первого периода социализма в моей стране… они кажутся мне во сто крат более похожими на религиозных фанатиков, чем на вольтерианских скептиков. У того революционного времени — с 1948 года вплоть до 1956-го — было мало общего со скептицизмом и рационализмом. То было время большой коллективной веры. Человек, который шел с тем временем в ногу, был исполнен чувств, схожих с религиозными".

Друг проводит параллели между несчастной судьбой Яна и тоталитарной Женевой XVI века, когда там правил реформатор французского происхождения Жан Кальвин: "Я расскажу вам вот что: в Женеве, во времена, когда ею завладел Кальвин, жил один юноша, возможно похожий на вас интеллигентный молодой человек, пересмешник, у которого нашли записи с издевками и нападками в адрес Иисуса Христа и Евангелия. Что в том особенного? — быть может, думал этот юноша, столь похожий на вас. Он же не делал ничего дурного, разве что шутил. Ему едва ли была ведома ненависть. Он знал лишь непочтение и равнодушие. Он был казнен. Не считайте меня сторонником такой жестокости. Я хочу лишь сказать, что ни одно великое движение, призванное преобразовать мир, не выносит насмешек и унижений, ибо это ржавчина, которая разъедает все".

Спустя пять лет после выхода романа Кундеры словацкого писателя Яна Калину приговорили к пяти годам тюрьмы за его собрание сатирических историй под названием "1001 шутка", которое вышло в Братиславе в 1969 году. Во время судебного процесса прокурор в качестве свидетелей вызвал работников типографии. По их словам, работая с рукописью, они столько смеялись, что общественный порядок в типографии был нарушен. Затем суд объявил, что Калина осужден "за сбор и распространение аудиозаписей провокационного характера и текстов антигосударственного содержания… и за подготовку к публикации юмористическо-сатирической книги, которая грубо оскорбляет государственную власть и общество Чехословацкой Республики, а также их солидарность с политикой СССР".

В оскароносном немецком фильме "Жизнь других" мы видим Восточный Берлин 1984 года глазами офицера тайной полиции, которому поручено следить за драматургом и его женой. Один из эпизодов происходит в столовой службы безопасности. В обед один из сотрудников собирается рассказать коллегам анекдот о партийном лидере Эрихе Хонеккере. "Приходит Хонеккер на работу и говорит: "Доброе утро, солнце! Как поживаешь?"" — начинает рассказчик и в ужасе замолкает, увидев за соседним столиком начальника, который, однако, разрешает ему продолжить рассказ, словно подшучивать над партийным лидером — обычное дело. "Хорошо, — говорит сотрудник и начинает заново: — Хонеккер видит солнце и говорит ему: "Доброе утро, дорогое солнце!" Солнце отвечает: "Добрый день, Эрих, как дела?" Чуть позже диалог продолжается: "Здравствуй, дорогое солнце!" — и солнце отвечает: "Здравствуй, Эрих, как поживаешь?" В конце дня руководитель партии снова обращается к солнцу и спрашивает: "Дорогое солнце, как твои дела?" — но на этот раз солнце молчит. После нескольких безуспешных попыток Хонеккер начинает сердиться: "Почему ты не отвечаешь, дорогое солнце?" — на что солнце отвечает: "Иди к черту, я сейчас на Западе"". Засмеявшись было, окружающие тут же обрывают смех, потому что начальник (которого зовут Штази) приказывает рассказчику назвать свое имя и звание, обвинив его в издевательстве над лидером партии и страны. После чего Штази вновь заставляет всех засмеяться, сказав, что пошутил. Но на этом история не кончается, и виновника в конце концов понижают в должности. В конце фильма зритель видит его в мрачном подвале за чтением писем от граждан. Анекдот о Хонеккере все же разрушил его карьеру.


В 1990 и 1991 годах я некоторое время провел в Прибалтике, где все назревал бунт против советской власти. Рижская газета "Советская молодежь" в конце 1980-х первой опубликовала анекдот о партийном лидере Михаиле Горбачеве, нарушив таким образом существовавший запрет. С тех пор в газете появилась постоянная рубрика для анекдотов, которые несколько десятков лет было запрещено печатать. Тираж этой ежедневной газеты быстро вырос до шестисот тысяч. В крупных советских городах в то время на каждом углу шла бойкая торговля собраниями анекдотов, однако после развала страны в конце 1991 года тем для высмеивания не осталось. Летом следующего года я написал для своей газеты статью "Уже не смешно", в которой речь шла об исчезновении советских анекдотов в новой России, где старый мир рухнул, но вырисовывалась новая политическая действительность, над которой также можно подшучивать. Ситуация изменилась довольно быстро, в том числе благодаря так называемым новым русским, ставшим в 1990-х любимым объектом для шуток.

Советские анекдоты отображали точную картину своего времени. Я иногда обращался к ним, когда читал лекции о процессах в современной России, чтобы рассмотреть их в историческом контексте. Дело в том, что в каждом следующем десятилетии то или иное событие рождало новый поток шуток, характеризующих эпоху. В 1930-е годы, во времена сталинских репрессий, когда шутить над действовавшим режимом было особенно опасно, в народе ходил анекдот: "Сидят в камере трое. "Тебя за что посадили?" — спрашивает один другого. "За то, что я рассказал анекдот, — отвечает тот. — А тебя?" — "За то, что я слушал анекдот". "А тебя за что?" — обращаются они к третьему. "За лень. Я в гостях услышал анекдот. По дороге домой все думал: сразу донести или подождать до утра? Решил подождать, а ночью меня и забрали"".

В 1950-х годах можно было услышать такой анекдот: "Русский, француз и американец спорят, какая нация самая смелая. "У нас каждый пятый побывал в автокатастрофе, но мы все равно водим машину", — говорит американец. "А у нас каждая пятая проститутка — венерическая, но мы все равно ходим в публичный дом", — говорит француз. "А у нас каждый третий — стукач, но мы все равно рассказываем анекдоты", — говорит русский".

В своей книге "Хаммер & Тикл" британский режиссер-документалист Бен Льюис юмористически показывает историю коммунизма через призму политических анекдотов. По всей видимости, массовые аресты советских шутников начались в 1933 году. По словам Бена Льюиса, впервые со времен римского императора Марка Антония Аврелия (начало 111 века) столько людей были брошены в тюрьмы за анекдоты о государственном лидере. Советским нововведением было то, что провинившихся отправляли в лагеря на срок до десяти лет, осудив их по статье 58–10 Уголовного кодекса СССР, в соответствии с которой все, начиная от анекдотов, карикатур и проклятий до памфлетов и листовок с критикой в адрес Сталина и его режима считалось антисоветской агитацией и пропагандой.

После смерти Сталина в 1953 году несколько тысяч осужденных за преступления против государства были выпушены на свободу и реабилитированы. В следующее десятилетие историк Рой Медведев получил уникальную возможность — доступ к материалам комиссии, назначенной партией для наблюдения за процессом реабилитации жертв репрессий. По его словам, члены комиссии были удивлены, как много людей (около трехсот тысяч человек) получили срок за то, что рассказывали политические анекдоты, и это было далеко не полное число, поскольку многие из тех, кто был арестован за шутки о режиме, уже вышли на свободу или скончались в лагерях. "Преследование людей, которые рассказывали анекдоты, — заявил Медведев, — стало ключевым элементом сталинского террора, подтвердив, что режим не терпел ни малейшего проявления несогласия". Политические анекдоты, распространение крамольных слухов и критика советских лидеров четко попадают в разряд "мыслепреступлений", описанных известным британским писателем Оруэллом.


Именно так я воспринимал контекст, в котором происходила подготовка к публикации рисунков пророка Мухаммеда осенью 2005 года. Наибольшее значение критики придавали другим проблемам, особенно дискуссии об иммиграции в Данию, которая, по мнению многих, превратилась в антиисламскую кампанию, о чем свидетельствовали многие события. Министр культуры Брайан Миккельсен незадолго до публикации рисунков в своей речи жестко раскритиковал "средневековую исламскую культуру". Один из членов Датской народной партии в сентябре 2005 года разместил на своей странице в Интернете статью, где сравнивал мусульман с раковыми клетками и говорил, что они никогда не смогут интегрироваться в датское общество. По мнению критиков, дискуссия об исламе и мусульманах стала постепенно принимать все более резкий характер в связи с официальным курсом правительства на ограничение количества приезжих, в первую очередь из мусульманских стран, проводимым совместно с настроенной против иммиграции Датской народной партией. Критики восприняли "карикатуры на пророка Мухаммеда" как часть антиисламской кампании.

На самом деле это было не так. Я решил опубликовать рисунки по двум причинам. Во-первых, наш журналистский проект должен был привлечь внимание к самоцензуре в культурной жизни страны — значительному явлению, которое обсуждалось в связи с книгой Блюитгена. Во-вторых, отношение художников к запрету на изображение пророка и самоцензура их мнения об исламе могли повлиять на борьбу с возможным страхом перед мусульманами. Кроме того, все это напоминало мне ситуацию за железным занавесом, где коллективные акции протеста помогали преодолеть страх. Чем больше было тех, кто бросал вызов существовавшим запретам, тем труднее было запугать общественность. Например, во время так называемого "дела Рушди" 1989 года, когда британскому писателю индийского происхождения пришлось скрываться от гнева иранского духовного лидера, Коре Блюитген предложил своим коллегам, выпуская книги, включать в них страницу с самыми резкими цитатами из "Сатанинских стихов". "В таком случае им придется убить нас всех, как богохульников, но сделать это фанатикам будет непросто, если эту идею поддержат многие, — пояснил Коре Блюитген перед публикацией "карикатур на пророка Мухаммеда". — Мой коллега из Союза писателей согласился нас поддержать, но на собрании мою идею восприняли очень негативно. Но, думаю, это совершенно нормально. Нужно бросать вызов религиозным запретам, из-за которых Рушди вынесен смертный приговор, и делать это снова и снова, сотни раз, спрашивая при этом, что собираются предпринять наши противники. Ведь именно так побеждались все проявления радикализма, так было и с христианством. Закон о богохульстве сегодня не имеет никакой силы, раз его постоянно нарушают".

То же подумала и Айаан Хирси Али, когда авторы американского телесериала "Южный парк" весной 2010 года получили угрозы в свой адрес, создав в одном из эпизодов сатирический образ мусульманского пророка. Она призвала Голливуд провести кампанию солидарности с мультипликаторами и прокомментировала ситуацию для "Уолл-Стрит Джорнал": "Мысль такова: создавать различные истории о пророке Мухаммеде, чтобы изображать его как можно чаще. Эти истории вовсе не должны порицать или оскорблять пророка, нужно лишь раздвигать границы риска. Цель такой акции — атаковать сверхчувствительность мусульман сразу с нескольких сторон, чтобы они не могли охватить их все. Другое важное преимущество такой кампании — это возможность приучить их к обращению, к которому уже давно привыкли последователи других религий".

Более глубокое исследование выявило и другие примеры самоцензуры и ограничений свободы слова помимо тех, на которых было основано мое решение опубликовать рисунки. Приведу еще пять эпизодов.


1. Осенью 2005 года в маленьком французском городке Сен-Жени-Пуйи, расположенном на границе со Швейцарией, группа исламских активистов протестовала против литературных чтений трагедии Вольтера "Фанатизм, или Пророк Магомет" (1741). Мусульмане считали, что это произведение оскорбляет их районную общину, и поэтому мероприятие следует отменить. Двенадцатью годами раньше подобный инцидент произошел по другую сторону границы — в Женеве и закончился тем, что постановка трагедии не состоялась, лишившись поддержки общественности. Между тем мэр французского городка занял твердую позицию, и в день мероприятия в город были направлены специальные патрули для обеспечения безопасности. В итоге демонстранты подожгли один автомобиль, а в отдельных районах произошли перестрелки.


2. Летом 2005 года британское правительство, сформированное партией лейбористов, выдвинуло законопроект о введении юридической ответственности за критические высказывания в отношении религий в невиданных ранее масштабах. Эту инициативу, известную как "закон против разжигания межрелигиозной ненависти", члены британского ПЕН-клуба в своих выступлениях назвали компенсацией проживающим в стране мусульманам за дискриминацию, которой они подверглись вследствие борьбы с терроризмом, усиления контроля над гражданами, жестокого обращения с заключенными в Гуантанамо и войны в Ираке. Разумеется, борьба с дискриминацией — это благородная цель, но, по мнению Салмана Рушди и комика Роуэна Аткинсона, данный закон, будучи принят, приведет к установлению самоцензуры и повышению напряженности в мультикультурном британском обществе. "Мы понимаем намерение правительства найти способ на законодательном уровне защитить мусульман по аналогии с правовыми нормами, запрещающими любые проявления расизма. Однако закон, который устанавливает широкие полномочия по урегулированию конкретных случаев, изначально свидетельствует о непонимании сути вопроса, — написали Рушди и Аткинсон ответственному министру. — Законопроект неминуемо обострит противоречия между различными вероисповеданиями, завалит работой суды и приведет к (само)цензуре в искусстве, СМИ и издательствах. Мы также опасаемся, что из-за него в обществе будут ограничиваться любые критические высказывания о пороках, так или иначе имеющихся в религиозных структурах, и в то же время воодушевятся те, кто желает использовать суды и СМИ для самовозвеличивания".

Больше четырехсот писателей открытым письмом предупредили министерство внутренних дел, что законопроект фактически санкционирует цензуру, обедняя культурную жизнь и усиливая религиозную нетерпимость во всех конфессиях. "Создается впечатление, что нам приходится снова вступать в битву за эпоху Просвещения в Европе", — говорит Салман Рушди в одном из своих эссе. По словам комментаторов, "Сатанинские стихи" Рушди также подпадали под действие нового закона. Парламентское голосование должно было состояться несколько месяцев спустя, и инициатор предложения заявил, что оно также поставит вне закона рисунки, опубликованные "Моргенависен Юлландс-Постен". Несмотря на непрекращающиеся протесты и острую критику, правительство все же выдвинуло законопроект на голосование, причем именно в тот вечер, когда карикатурный скандал достиг своего апогея. В тот день я участвовал в выпуске новостей на телеканале "Скай Ньюс", где подробно обсуждались британский законопроект и скандал, вызванный "карикатурами". Инициатива правительства в итоге провалилась с перевесом всего в один голос, в немалой степени благодаря тому, что Тони Блэр рано ушел домой, полагая, что закон примут и без него.


3. 29 декабря 2004 года Музей мировой культуры в Гетеборге открыл двери для посетителей пяти выставок, одна из которых называлась "Безымянная лихорадка: СПИД в эпоху глобализации". На ней демонстрировалась работа художницы арабского происхождения Лузлы Дараби "Любовная сцена" (2003). Картина изображала сцену соития: женщина лежит на спине с раздвинутыми ногами, лица стоящего мужчины не видно. Заметно, что женщина наслаждается этим актом любви. В верхней части картины приведен первый стих из Корана на арабском языке: "Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. / Хвала Аллаху — Господу миров, / милостивому, милосердному, / властителю дня Суда! / Тебе мы поклоняемся и к Тебе взываем о помощи: / веди нас прямым путем, / путем тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, что подпали под Твой гнев, и не путем заблудших".

По словам Дараби, у мусульман на ее родине, в Алжире, есть старая традиция: прежде чем лечь с женой, муж обращается к Богу. Она объяснила, что ее картина символизирует связь между любовью и верой и что физическая любовь помогает установить контакт с духовным миром. При этом Дараби подчеркнула, что ее работу также можно рассматривать как критику патриархального общества и насилия над женщиной, а также как вызов суровому табу на право женщины получать сексуальное наслаждение, действующему в том мире, откуда она родом. "Картина стала результатом моих размышлений о женщинах, прежде всего о насилии, которому они подвергаются, о чем я знаю из личного опыта моей мамы и тети", — сказала Лузла Дараби, рассказывая о своей картине.

В январе музей получил порядка шестисот или семисот электронных писем от оскорбленных мусульман с требованиями убрать картину из экспозиции. Некоторые сообщения содержали угрозы со ссылкой на убийство голландского режиссера Тео ван Гога в 2004 году. "Ты и твоя отвратительная работа оскорбляют мусульман Швеции! Извлеки уроки из события в Голландии! Даже крупнейшая мировая сверхдержава не может себя защитить, поэтому спроси себя, кто защитит тебя", — говорилось в одном письме.

Дело закончилось тем, что спустя три недели после открытия выставки картину решили убрать, причем без согласия художницы и куратора выставки. Сначала вместо работы повесили объявление о том, что картина будет заменена другим произведением Дараби без стихов из Корана. По словам персонала музея, "Любовную сцену" изначально выбрали для экспозиции, потому что она символизировала эротическую любовь, в то время как другие работы в основном представляли мрачные чувства, такие как печаль, слабость и страх. В официальном сообщении руководства музея говорилось: "Принятое музеем решение об изъятии полотна из экспозиции и его замены другим произведением продиктовано тем, что само по себе противоречивое сочетание изображения и текста не отвечает содержанию выставки".

Впоследствии директор музея Йетте Сандаль прокомментировала свое решение в интервью газете "Юлландс-Постен". В частности, ее спросили, трудно ли отказывать художнику в размещении его произведения на выставке по той причине, что оно тем или иным образом задевает посетителей.

— Подобные действия наверняка затрудняют проведение каких-либо выставок.

— Мы выставляем много предметов, которые могут кого-либо задеть, причем достаточно сильно. Наш музей — это место, которое бросает политический вызов. Я не боюсь кого-либо задеть, но если мы совершаем ошибку, то должны ее признать. Выставлять ту картину было бессмысленно, поскольку она не имела отношения к проблеме, которую мы хотели поднять. Мы рассматривали картину именно с точки зрения эротического искусства, а не религии.

— Но разве художники не вольны создавать свои работы именно так, как хотят?

— Личная свобода зависит от свободы других. Ни у кого нет права оскорблять другого. Нельзя говорить о других что захочешь. Любая философия права подразумевает уважение к правам и свободам других. Это заложено в законодательстве. Я могла бы оказаться в похожей ситуации, если бы мы выставили работы, задевающие женщин или гомосексуалистов. Мы, как профессионалы, стремимся к диалогу с публикой, и если ее реакция однозначно негативна, я убираю произведение из экспозиции. Мы не хотим оскорблять своих гостей.

— Разве это не цензура?

— Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, но мы выставляем действительно много предметов, которые могут кого-то обидеть, и вовсе не боимся негативной реакции. Иногда все же следует обращать внимание на чувства людей, хотя очень непросто вообще никого не обидеть.

Логика в объяснении директора сильно хромала. Или оставляешь за собой право обидеть кого-то, или нет. Руководитель государственного музея не должен делить публику на тех, кого можно оскорблять, и тех, кому лучше не наступать на мозоль, в частности когда речь идет о духовных и религиозных убеждениях. Таким образом, музей грубо нарушил права своих посетителей. Очевидно, что в данном случае отдельным категориям посетителей выказывалось особое отношение — из-за страха или просто из желания принять во внимание их потребности. Кроме того, ограничение свободы людей, выражающееся в запрете говорить то, что может быть расценено как оскорбление, само по себе абсурдно. Таково определение "свободы" при авторитарных режимах, но не демократических странах. Во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года, впоследствии взятой либерально-демократическими странами за основу, понятие свободы определяется так: "Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому; таким образом, осуществление естественных прав каждого человека ограничено лишь теми пределами, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Пределы эти могут быть определены только законом".

Данное определение фактически противоречит философии права в интерпретации Йетте Сандаль, с помощью которой она обосновала свое решение об изъятии картины Дараби из экспозиции. Точно такой же аргумент я слышал от премьер-министра Турции Реджепа Тайипа Эрдогана, бывшего министра иностранных дел Дании Уффе Эллеман-Йенсена, ведущего сирийского режиссера Наждата Анзура и многих других.

Кристиан Гетер, директор музея "Аркен", расположенного в 20 км к югу от Копенгагена, с пониманием отнесся к дилемме, перед которой шведский музей оказался из-за угроз, но счел достойным критики положение, при котором решение о том, выставлять или нет произведение искусства, зависит от реакции публики. "Такой вариант решения проблемы должен применяться лишь в крайнем случае, когда остается лишь признать, что свобода слова ограничена и больше не существует ни одного открытого общественного учреждения, — сказал он в интервью газете "Дагбладет Информашон". — Крайне важно, чтобы учреждения культуры и искусств могли работать в безопасности, не рискуя подвергнуться насилию. Не нужно налагать на себя какие-либо ограничения в самовыражении. Если хочешь сказать что-то важное, то это нужно сказать. Если при этом нарушены какие-то границы, то для оценки этого есть суд, а не какая-то группа самозванцев".

Реакция местных художников наглядно продемонстрировала слабые места в аргументации Йетте Сандаль. Уроженка Ирана Фатеме Гошех бежала от религиозной диктатуры, где запрет на критику религиозных устоев является основным инструментом угнетения населения теократическим режимом. Она организовала демонстрацию перед зданием музея в Гетеборге с требованием вернуть картину на место и заявила, что будет проводить такие акции каждую субботу до тех пор, пока публика не получит возможность снова лицезреть "Любовную сцену". Бежав от гнета религиозной диктатуры, Фатеме Гошех была оскорблена тем, что музей на ее новой родине подвергает произведения искусства цензуре, в Иране лишавшей Фатеме возможности работать и выставлять свои произведения. Почему ее никто не послушал? Может быть, из-за того, что она ответила на нарушение своих прав не угрозами и насилием, а словом и искусством? В знак протеста иранская художница вывесила сатирическую картину "Йетте С.", где директор музея была изображена голой, в черных сапогах и с кнутом, которым хлестала скорчившуюся от боли свободу.

На других работах, которые я увидел, встретившись с Фатеме Гошех в 2007 году в небольшой галерее на тихой улочке Гетеборга, иранская художница критически изображала побивание камнями и другие формы насилия в отношении женщин, принятые в исламе, а также полные предрассудков представления о мусульманских мужчинах как о террористах. Она рисовала мулл с эрегированным членом и женщин, легко становящихся жертвами власти мусульманских священнослужителей и их сексуальных домогательств. Одна мусульманская организация, недовольная тремя картинами, где было изображено угнетение женщин во имя религии, подала на нее в суд за клевету. "Я протестую против оскорбления свободы слова. Шведские интеллектуалы никак не реагируют. Никто не обращает внимания на эту проблему, столь важную для общества в целом", — сказала она в интервью местной газете.


4. 13 сентября 2005 года Европейский суд по правам человека вынес вердикт по нашумевшему делу, имеющему отношение к дискуссии о религиозных запретах, сатире и критике различных конфессий. Речь шла об Исмете Аслане, владельце и руководителе турецкого издательства "Берфин", которое в 1993 году выпустило тиражом в две тысячи экземпляров роман турецкого писателя Абдуллы Ризы Эргювена "Запрещенные слова". Эргювен изучал историю в Стамбульском университете, в 1960-х эмигрировал в Швецию, где учился в Стокгольмском университете и в медицинском Каролинском институте. Он преподавал турецкую историю, одновременно занимался художественной литературой и переводил на турецкий язык таких классиков, как Альбер Камю, Шарль Бодлер и Владимир Маяковский. В своем романе Эргювен изобразил пророка Мухаммеда как исторический персонаж, который выдумывал строки Корана, опьяненный ликованием в объятиях своей младшей жены Аиши: "Посланник Бога прерывал пост во время соития после полудня и до молитвы. Мухаммед не запрещал совокупляться с мертвыми людьми или живыми животными".

Издателя обвинили в соответствии со статьей турецкого уголовного кодекса, запрещавшей публичное оскорбление "Бога, религии, пророка и священной книги", то есть Корана. В мае 1996 года Эргювена приговорили к двум годам лишения свободы, однако впоследствии наказание смягчили до штрафа. Он подал апелляцию в Европейский суд по правам человека, который поддержал турецкий суд, подтвердив факт "грубых нападок на исламского пророка", в связи с чем верующие могли "чувствовать, что некоторые фрагменты книги наносят им оскорбление". Таким образом, Европейский суд по правам человека сделал вывод, что в данном случае речь не идет о защите права на свободу слова, гарантированного статьей 10 Конвенции о правах человека.

Я был потрясен этим вердиктом. Думаю, суд зашел слишком далеко в преклонении перед религиозными чувствами других и своим решением фактически подготовил почву для запрета сатиры и критики в отношении различных конфессий. В то же время данное решение лишний раз свидетельствовало о вызывающей беспокойство тенденции в политике европейских институтов, приветствующей ограничение свободы слова под предлогом защиты религиозных и культурных чувств. Вердикт суда был лишь вскользь упомянут датской прессой, хотя, на мой взгляд, заслужил того, чтобы стать предметом серьезной дискуссии.


5. Осенью 2005 года лондонский театр "Барбикан" решил исключить сцену сожжения Корана из постановки классической пьесы Кристофера Марло "Тамерлан великий", написанной в 1587 году. Публика также не услышала некоторых реплик о пророке мусульман. Свое решение руководство объяснило внутренней обстановкой в английском обществе после терактов в Лондоне 7 июля 2005 года, однако данное проявление самоцензуры было встречено критикой со стороны деятелей театра, литературоведов и мусульман.


Можно без конца перечислять подобные случаи и привести огромное количество примеров самоцензуры, запугивания и давления на свободу слова со стороны государства. Большей частью в них фигурировал ислам, однако в ряде случаев речь шла о христианах, сикхах, индуистах и представителях других конфессий. С таким солидным багажом вряд ли можно всерьез утверждать, что проблемы самоцензуры не существует, а приведенные примеры — всего лишь никак не связанные между собой эпизоды. Мы наверняка могли бы что-то сделать для того, чтобы широко распространившаяся самоцензура не прижилась в либерально-демократическом обществе, у членов которого есть право свободно самовыражаться. Трудно мириться с тем, что угрозы и насилие обрели своих сторонников в общественной дискуссии. Вдобавок меня удручало то, что не зная, как решить эту проблему, многие делали вид, что ничего не происходит.


В дискуссии о знаменитых "карикатурах" фактически потонула их разноплановость. Все споры велись вокруг рисунка Курта Вестергора, а остальные попросту игнорировались. При этом были упущены важные точки зрения. Кроме двух уже упомянутых рисунков — пророка с посохом, бредущего по пустыне, и семиклассника Мухаммеда — были две карикатуры на писателя Коре Блюитгена, который не мог найти художника-иллюстратора для своей книги о жизни мусульманского пророка. Один из этих рисунков изображает Блюитгена в тюрбане, на который упал апельсин с надписью "Пиар-ход". На другом рисунке Блюитген стоит рядом с шестью другими подозреваемыми, а свидетель, который должен опознать Мухаммеда, неуверенно говорит: "Хм… не могу его узнать". При этом мусульманского пророка среди подозреваемых нет вовсе, зато там есть лидер Датской народной партии Пиа Кьерсгор, известная своей твердой позицией против иммиграции и распространения ислама в Дании.

Пятый рисунок изображает иллюстратора, который рисует Мухаммеда, и от страха у него на лбу выступает пот. Он напрямую связан с текстом моей статьи, где говорилось, что художник, подготовивший иллюстрации к биографии пророка, из страха перед возможной негативной реакцией настоял на анонимности, в то время как другие, по словам Блюитгена, по той же причине не спешили соглашаться на предложенную работу.

Шестой рисунок представляет собой абстрактный портрет Мухаммеда: его лицо обрамлено и отчасти скрыто зеленым полумесяцем со звездой — символом, присутствующим на флагах многих мусульманских стран, в том числе Пакистана, Турции, Туниса, Малайзии, Алжира, Мавритании и Азербайджана. Полумесяц также символизирует международную гуманитарную организацию Красный Полумесяц — аналог Красного Креста в исламском мире.

На седьмом рисунке пророк стоит в традиционном наряде и сандалиях, лица почти не видно из-за бороды, а над головой — нимб, напоминающий рога. Имеет ли эта "карикатура" отношение к Моисею, которого часто изображают с рогами, в том числе в некоторых церквях Дании? Или это намек на дьявола или другие мифологические сюжеты, в которых рогатое божество символизирует все земное, плодородие, тело, сексуальность, веселье и печаль, жизнь и смерть? Или же рога каким-то образом указывают на страх нарушить некие запреты ислама, что и побудило меня обратиться к художникам с просьбой о рисунках? Были и другие толкования, но даже если воспринимать рога как нечто опасное, агрессивное, то этому явно противопоставлено нейтральное, даже доверительное выражение лица пророка, как и на рисунке Мухаммеда с бомбой в тюрбане.

Вот на восьмом рисунке пророк с обнаженной саблей выглядит куда агрессивнее. Рядом с ним — две женщины в черных никабах[7], так что видны только их глаза. Глаза Мухаммеда закрыты черным прямоугольником, что указывает на запрет изображения людей в исламе. Так художник воспринял отказ других иллюстраторов рисовать пророка из соображений, что мусульмане Дании могут ответить насилием на картинки в детской книжке. Он полагал, что пресловутое запугивание — миф, и своим рисунком хотел его развеять, показав, что страх не имеет под собой оснований. Женщины за Мухаммедом выглядят немного робкими, в чем видится намек на отсутствие гендерного равноправия в странах, где главенствует ислам.

Девятый рисунок изображает пять фигур, возле каждой — полумесяц и звезда, символы ислама. Надпись на рисунке говорит об угнетении женщин в мусульманских странах: "Пророк! Ты отличился там и тут, надев на женщину хомут!" В фигурах при желании можно увидеть женские профили в хиджабах[8], где звезда — это глаз, а полумесяц — рот, взывающий к пророку с обвинением в угнетении. Автор "карикатуры" Эрик Эбиль Серенсен умер весной 2008 года в возрасте восьмидесяти девяти лет. Этот рисунок стал его последней работой для "Юлландс-Постен", с которой он сотрудничал почти полвека до ухода на пенсию в 1985 году. Когда в адрес двенадцати художников посыпались угрозы, полиция предложила Серенсену защиту, однако он отказался со словами: "Мне больше восьмидесяти пяти лет. Я болен и потерял жену. Разве может быть что-то хуже этого? Не думаю". Когда я написал о его смерти в своем блоге, многие мусульмане с восторгом восприняли эту новость, посчитав, что справедливость наконец-то восторжествовала. В комментариях они говорили, что Эбиль Серенсен получил заслуженное наказание за свой богохульный рисунок. Один написал: "Аллах велик, Аллах велик. Да будет Он вечно жечь его в аду и превратит в кошмар жизнь его сторонников".

На десятом рисунке к Мухаммеду (или Аллаху) на небесах вереницей идут смертники, желающие попасть в рай, однако Аллах (или его пророк) разводит руками со словами: "Стоп! У нас закончились девственницы!"

Одиннадцатый рисунок также в шутливой форме изображает Мухаммеда, который останавливает двух вооруженных мужчин, которые, по-видимому, собираются начать охоту на художников, нарушивших исламский запрет, однако Мухаммед просит их остыть, выступая, таким образом, как миротворец: "Спокойно, друзья! Это же всего лишь рисунок, выполненный каким-то неверным из Южной Ютландии!" В данном случае пророк указывает боевикам, что их поведение противоречит каноническому пониманию ислама. Здесь Мухаммед предстает человеком умеренных взглядов, который призывает мусульман не совершать насилие во имя пророка или священных текстов.

Наконец, известный рисунок Курта Вестергора, изображающий пророка с бомбой в тюрбане. Исследователь в области культурологии и семиотики Фредерик Стьернфельт анализирует эту карикатуру в блестящей книге "Политика разделения" о мультикультурности и свободе слова, которую он и писатель Йенс Мартин Эриксен опубликовали в 2008 году. Приведенный далее текст основан на его исследовании.

Многие обвиняли этот рисунок в стереотипизации и "демонизации" мусульман, по аналогии с антисемитскими карикатурами в Германии 1920— 1930-х годов; также критики указывали, что он выставляет всех мусульман террористами. По мнению Стьернфельта, этот рисунок не имеет оснований для такого прочтения. Ведь он состоит из трех элементов: 1) натуралистичный портрет бородатого мужчины с типичным спокойнонейтральным выражением лица — ни гнева, ни радости, ни печали, ни счастья, 2) стилизованная бомба, и, наконец, 3) исламский символ веры, написанный по-арабски на тюрбане: "Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его". Рисунок ничего не сообщает об отношении Мухаммеда к бомбе и поднимает вопрос, являются ли мусульмане в действительности ее жертвами, или же она оказалась в тюрбане против воли Мухаммеда, как это случилось с Аладдином в одноименной сказке Адама Эленшлегера начала XIX века. Стилизованное изображение бомбы имеет достаточно общий характер и не позволяет говорить о ее прямом отношении к Мухаммеду. Скорее бомба относится к насилию в широком понимании этого слова, нежели к каким-то специфическим формам его проявления.

Мухаммед на рисунке символизирует ислам таким же образом, как изображения Иисуса Христа указывают на христианство, портреты Карла Маркса — на марксизм, Будды — на буддизм, Адама Смита — на капиталистов, папы римского — на католиков и американского президента — на США. При этом нельзя утверждать, что фигура Мухаммеда представляет собой не только ислам, но и всех мусульман, предполагая, что все им сказанное касается каждого из них. В рисунке нет никаких обобщающих признаков, которые имели бы отношение ко всем мусульманам без исключения, как в случае антисемитских карикатур. Если изобразить Карла Маркса с руками по локоть в крови, Иисуса на кресте, держащего кружку пива, или же христианского Бога с бомбой, то это вовсе не будет означать, что все марксисты — кровожадные убийцы, а христиане — или пьяницы, или террористы. Стилизованная бомба Вестергора относится к мусульманам, совершающим насилие во имя религии, точно так же, как изображения Господа Бога или Иисуса с бомбой — к христианам, которые оправдывали взрыв американского абортария.

В данном случае речь идет скорее о тех мусульманах или направлениях внутри ислама, которые защищают право применять насилие во имя религии. Весной 2007 года датский исследователь ислама Мехди Мозаффари во время судебного процесса в отношении публикации карикатур на пророка Мухаммеда французским сатирическим журналом "Шарли Эбдо" обратил внимание, что рисунок Курта Вестергора можно считать современной адаптацией сформированного мусульманскими историками образа пророка как воина и полководца. Музеи, экспозиции которых посвящены исламу, придают большое значение оружию пророка и сражениям, в которых он участвовал. "С этой точки зрения, — сказал Мозаффари, — рисунок является современной интерпретацией образа Мухаммеда, который имеет огромное значение для многих мусульман". Мусульманин и журналист алжирского происхождения Мохаммед Сифауи в рамках того же судебного процесса предположил, что меч и на флаге Саудовской Аравии, и на эмблеме движения "Братьев-мусульман" выражает понимание приверженцами ислама своей религии как воинственной доктрины и способа ее распространения. В связи с этим рисунок Курта Вестергора вписывается в исламскую традицию изображения пророка и его жизненного пути.

В рисунке нет никакой стереотипизации мусульман, ничего, что имело бы отношение ко всем приверженцам ислама. В этом заключается существенное отличие рисунка Вестергора от антисемитских карикатур, акцентирующих внимание на таких расистских стереотипах, как еврейский нос, жадность, звезда Давида, представление о Вечном Жиде, где прямо указывается, что они относятся к целой этнической группе, ставшей объектом стереотипизации и "демонизации". О евреях говорят, что они такие-сякие, однако этого не произошло с мусульманами после публикации рисунка Вестергора. Разумеется, ислам — это не раса, а религия, и среди ее приверженцев есть черные, белые, желтые и красные, проживающие на всех континентах от севера до юга и от запада до востока. Антисемитские карикатуры, публиковавшиеся в нацистской газете "Штюрмер" в 1920— 1930-х годах, были направлены против этнической группы, в то время как "карикатуры на пророка Мухаммеда", к которым относится и работа Курта Вестергора, выражают сатирическое отношение их авторов к религиозной доктрине.

Миккель Богх, специалист в области истории культуры и ректор школы изобразительных искусств при Академии художеств в Копенгагене, также высказал мысль, что объединение на одном рисунке Мухаммеда и бомбы можно толковать по-разному. Он выделил пять различных вариантов интерпретации, заметив, что их может быть и больше. "Следует ли нам полагать, — спрашивает он, — что пророк представляет ислам и что ислам — воинственная религия? Или же речь идет скорее о том, что террористы, творящие насилие во имя своей веры, искажают образ пророка и ислама? Или же рисунок говорит нам о том, что Мухаммед живет в своем собственном мире, совершенно не зная о борьбе, которая ведется от его имени? Такая точка зрения подтверждается способом расположения объектов на изображении, при котором пророк не может видеть бомбу, которая вот-вот взорвет его, пока он стоит с нейтральным, даже отсутствующим выражением лица, не подозревая о подожженном фитиле. Или же из рисунка следует, что ислам — саморазрушительная религия?"

Мне было обидно, что многие критики работы Курта Вестергора настаивали лишь на одном способе ее толкования. Большинство из них даже не видели этот рисунок, не говоря уже об остальных одиннадцати "карикатурах", и все же самоуверенно выразили убежденность в том, что этот рисунок выставляет террористами-смертниками всех последователей Мухаммеда.

Другие настаивали, что террористом изображен сам пророк. Такие безапелляционные заключения подтверждали, что участники дискуссии имели другие интересы, нежели стремление беспристрастно проанализировать "карикатуру".


Стойкое ощущение оскорбленности и гневная реакция на рисунки подняли вопрос о том, что же заставляет приписывать безвредным карикатурам разрушительные последствия наравне со смертоносным оружием. Почему картины имеют силу, которой, очевидно, не располагают слова? На этот вопрос пытается ответить американский ученый-теоретик в области культурологии В. Дж. Т. Митчелл в своей книге "Чего хотят картины?". По его словам, изображения оскорбляли людей еще на заре времен. Бог создал Адама и Еву по образу и подобию своему и выгнал из рая, когда они проявили непослушание. Их грехопадение — своего рода иконоборчество, поскольку они оскорбили образ Бога, отражением которого являлись сами. Когда впоследствии Господь решил дать избранному народу второй шанс, он потребовал в качестве необходимого условия соблюдения израильтянами своих законов, в первую очередь запретив изображать что-либо. Этот запрет исходит непосредственно из второй заповеди в Ветхом Завете, которая звучит так: "Да не будет у тебя других богов пред лицом моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель". Бог уделяет объяснению этой заповеди гораздо больше внимания, чем всем остальным, вместе взятым. В то же время запрет убивать кого-либо не действует в отношении идолопоклонников. Иными словами, поклонение идолам — серьезное преступление.

Парадоксально, но чем упорнее люди, чувствующие себя оскорбленными при виде каких-либо изображений Бога, пытаются нанести им вред или просто уничтожить, тем более "живучими" эти изображения становятся. Материальный образ можно разрушить, однако он продолжает жить в мыслях, воспоминаниях и сказаниях народа. Митчелл считает, что во многих случаях изображениями нельзя управлять, как дикими животными.

Они не подчиняются попыткам людей установить над ними контроль или просто запретить их. Такое наблюдение в немалой степени относится и к "карикатурам на пророка Мухаммеда". Те, кто, сочтя изображения мусульманского пророка оскорблением для себя, требовали запретить или уничтожить рисунки, сделали больше, чем кто бы то ни было, для их распространения по всему миру.

"Я считаю, что любые (бесполезные) попытки разрушить оскорбительный образ всегда будут приводить к обратному результату. Ведь эта борьба с призраком только делает его сильнее", — утверждает Митчелл. По его словам, сами по себе изображения ничего не выражают. Это мы, люди, даем им жизнь, видим в них какой-то смысл и позволяем себе или злиться, или радоваться из-за него. "Toi, кто чувствует себя оскорбленным теми или иными образами, — говорит Митчелл, — подобен чревовещателю, реагирующему на то, что говорит его кукла. Образы — не слова, они не выражаются посредством утверждений, поэтому их нельзя оспорить. Но образы могут что-либо продемонстрировать и наполняются содержанием в зависимости от того, какой контекст создает их созерцатель".

Митчелл считает, что агрессивную реакцию публики вызывает не само изображение, а его вербализация. То есть общественность возмутил не сам рисунок пророка с бомбой в тюрбане, а слова тех, кто, глядя на него, приходил к умозаключению вроде "Мухаммед — террорист" или "Все мусульмане — террористы". Между тем у художника были совершенно другие намерения, и если рассмотреть "карикатуру" внимательнее, становится очевидным, что для подобных высказываний нет прямых оснований.

Иными словами, человек не может беспристрастно оценить картину на глаз. Ведь у каждого из нас есть какие-то предрассудки, мы обременены или ослеплены багажом своих знаний в области профессиональных, личных, религиозных, политических, культурных и других интересов, а потому относимся к изображениям предвзято. В картинах нет ничего изначально богохульного. На это указывает тот общеизвестный факт, что оскорбительность изображения — довольно непостоянная величина в нашем неоднородном мире в эпоху глобализации. Картины, которые сто лет назад называли порнографическими, отвратительными или богохульными, сегодня считаются прекрасными и гармоничными образцами произведений искусства. Следовательно, их способность оскорблять наши вкус и чувства зависит от контекста, устанавливающего рамки для восприятия картины. Современное искусство насчитывает бесконечное количество оскорбительных работ, которые в зависимости от угла зрения на то, что именно считать искусством, получают общественное признание или порицание.

Некоторые художники считают своей главной задачей бросить вызов как собственным запретам, так и запретам своего времени. Когда французский художник-импрессионист Эдуард Мане в 1863 году на выставке в Париже впервые продемонстрировал два главных своих произведения, "Завтрак на траве" и "Олимпию", их посчитали "вульгарными" и "аморальными". Один журналист даже написал, что единственной причиной, по которой "Олимпию" не уничтожила разгневанная публика, стал заранее принятый администрацией музея план действий в подобной ситуации. Общественность возмутила не нагота женщин, одна из которых сидела рядом с двумя одетыми мужчинами (что само по себе вызывающе), а то, что художник изобразил современных женщин, которые не выказывали никакого смущения и вели себя как независимые и свободные личности.

Британский знаток и критик искусства Энтони Джулиус характеризует Мане как первого художника в современном периоде истории, преступившего запреты общества. "Он — художник, нарушающий табу, который сделал священное основной темой своих работ. <…> Работы Мане нарушают правила и запреты. Они отклоняются от норм, которых придерживались в искусстве того времени, нападая на то, что пользуется общим уважением". По словам Джулиуса, элементы нарушения табу в случае Мане несут художественный смысл, однако в своей книге "Нарушения: оскорбительное искусство" он характеризует существующие представления о них как то, что определяет само искусство и по умолчанию несет в себе положительную цель. Джулиус считает, что защитники "оскорбительного искусства" приводят пять аргументов, призванных разрядить обстановку и обезопасить произведения от осуждения и требований их запретить.

Во-первых, это так называемое эстетическое алиби, основанное на том, что искусство является особой зоной, где каждый имеет право говорить то, чего обычно говорить нельзя. Этот аргумент приводится, чтобы провести границу между "Сатанинскими стихами" Салмана Рушди и "карикатурами на пророка Мухаммеда". Роман является произведением искусства, в то время как рисунки представляют собой наборы штрихов сомнительной художественной ценности.

Во-вторых, это свобода слова, которая дает произведениям искусства право нарушать запреты. При этом любая форма художественного самовыражения требует защиты точно так же, как политические или какие-либо другие высказывания. По словам Джулиуса, между первым и вторым аргументами существует внутреннее противоречие. Один из них преподносит искусство как особый вид самовыражения, в то время как другой подчеркивает, что оно приравнивается к другим видам. В соответствии с этим аргументом роман Рушди и карикатуры требуют одинаковой защиты.

В-третьих, в качестве аргумента Джулиус приводит такой прием в искусстве, как отчуждение. Этот термин происходит из русской словесности начала XX века и подразумевает способность литературного языка выражать мысли, преступать границы и табу таким образом, чтобы публика смогла иначе взглянуть, заново пережить хорошо известную действительность и тем самым проложить дорогу к ее новому пониманию.

В-четвертых, право искусства нарушать запреты оправдано так называемым каноническим алиби, предполагающим, что вызывающие недовольство общественности произведения искусства являются продолжением традиции и потому их следует рассматривать совместно с предыдущими работами.

В-пятых, по мнению Джулиуса, есть формалистическая защита, которая снижает вызывающее воздействие какого-либо произведения тем, что акцентирует внимание на его форме, красках, перспективе и линиях. Изучая предмет искусства, люди смотрят прежде всего на форму, а не на содержание, и все, что может спровоцировать недовольство зрителя, сводится к штрихам, краскам и линиям на холсте.

Анализ, проведенный Джулиусом, имеет большое значение для дискуссии о "карикатурах на пророка Мухаммеда", поскольку дает нам возможность увидеть в нарушении существующего запрета позитивное и прогрессивное явление, а не оскорбление религиозного меньшинства. В качестве наиболее ярких примеров оскорбительного искусства, нарушающих какие-либо табу, он приводит работы Роберта Мэпплторпа и Андреса Серрано, вызвавшие в 1989 году шумиху в США и реакцию мировой общественности, напоминающую случай с "Юлландс-Постен" и ее "карикатурами на пророка Мухаммеда". Разница в том, что критика Мэпплторпа и Серрано главным образом исходила от христиан-правых, в то время как на карикатуры нападали прежде всего прогрессивные левые.

Американский фотограф Роберт Мэпплторп умер от СПИДа весной 1989 года спустя некоторое время после открытия в Филадельфии нашумевшей выставки "Роберт Мэпплторп: момент истины", которая затем переехала в Чикаго. Летом того же года планировалось провести выставку в Вашингтоне и еще в нескольких американских городах. Экспозиция включала сто пятьдесят работ — натюрморты, обнаженная натура и портреты многих знаменитостей: Энди Уорхола, Синди Шерман, Люси Ферри, Патти Смит, Дэвида Хокни и Лори Андерсон. В Филадельфии и Чикаго критики приняли выставку восторженно, однако за три недели до того, как арт-галерея "Коркоран" в Вашингтоне должна была открыть двери для посетителей, мероприятие решили отменить. Руководство музея испугалось негативной реакции общественности города, где заседает конгресс США, и, как следствие, потери финансирования со стороны Национального фонда поддержки искусств. Причиной испуга стали работы с гомосексуальными мотивами и садомазохистскими сценами, в том числе автопортрет Мэпплторпа с хлыстом в анусе.

Такое решение администрации музея вызвало ожесточенную дискуссию. Следует ли тратить деньги налогоплательщиков на поддержку искусства? Кто определяет критерии дозволенного в эротическом искусстве, которое открыто демонстрируется публике? Если искусство понимать как форму самовыражения, то являются ли действия сотрудников фонда, отказавшихся финансировать проведение выставки "порнографических работ", нарушением гарантированных американской конституцией прав и свобод личности?

После того как руководство галереи "Коркоран" приняло свое решение, неправительственная организация "Вашингтонский проект по поддержке искусств" провела выставку неподалеку от здания конгресса. За две недели на ней побывало больше пятидесяти тысяч человек, но когда в апреле 1990 года выставка переехала в Цинциннати, общественность, гнев которой вызвали семь фотографий откровенного содержания, в том числе изображающие обнаженных детей, обратилась в полицию, и директора местного музея арестовали. Ему предъявили обвинение в распространении порнографии, хотя указанные работы ранее публиковались во многих книгах и публично демонстрировались в других местах. В итоге судья признал, что фотографии представляют собой порнографические изображения, однако затруднился определить, имеют ли они художественную ценность, поэтому директор и музей избежали обвинительного заключения.

Кроме того, на решение администрация галереи "Коркоран" повлиял другой скандал, случившийся весной 1989 года и связанный с именем другого фотографа. Андрес Серрано был воспитан в католической вере, его отец — белый выходец из Гондураса, мать — негритянка с Кубы. Еще ребенком Андрес вместе с семьей переехал в Бруклин (Нью-Йорк), где в 1987 году создал свое наиболее известное произведение "Писающий Христос" (фотография пластикового распятия, погруженного в мочу). В последующие годы эта работа демонстрировалась во многих музеях и художественных галереях, не привлекая особого внимания. Юго-восточный центр современного искусства в Северной Каролине получил государственное финансирование на проведение выставки, а Серрано — пятнадцать тысяч долларов за свое произведение. Этот факт заставил консервативных членов конгресса инициировать кампанию против оказания государством финансовой поддержки "оскорбительному искусству". Сенатор Альфонс Д’Амато во время дискуссии в конгрессе разорвал копию фотографии, назвав ее "отвратительным и вульгарным зрелищем", а Джесси Хельме, известный своими "геростратическими" выходками, заявил, что Серрано "не художник, а придурок!". Они оба выразили пожелание принять закон, который запрещал бы оказывать поддержку оскорбительному искусству, однако впоследствии выяснилось, что понятия о дозволенном в произведениях искусства совпадают далеко не у всех членов конгресса. Вместе с тем шумиха вокруг Серрано резко подняла его работы в цене. Одна католическая монахиня попыталась защитить "Писающего Христа" на основе теологии. Она высказала мнение, что фотография не оскорбляет христиан, а скорее демонстрирует, как современники понимают Иисуса и его учение.

В 1999 году мир услышал новую лекцию об оскорбительных изображениях. В Великобритании и США прошла выставка "Сенсация. Молодые британские художники из коллекции Саатчи" (сначала в Королевской академии в Лондоне, затем в Бруклинском музее в Нью-Йорке), вызвавшая ожесточенные споры. В Великобритании недовольство публики вызвала картина Маркуса Харви, на которой была изображена Майра Хиндли, пожизненно осужденная за убийство несовершеннолетних. Мать одной из ее жертв потребовала, чтобы работу убрали из экспозиции, поскольку она оскорбляет ее чувства, сама Хиндли написала из тюрьмы письмо к администрации выставки с аналогичной просьбой, не желая причинять боль семьям, чьих детей она убила, и жертвам детского насилия вообще. Несмотря на все протесты, картину не убрали. За время работы экспозиции неизвестные разбили стекла музея, а двое разгневанных демонстрантов забросали портрет Майры Хиндли яйцами и краской, однако в целом выставка прошла спокойно, собрав больше трехсот тысяч посетителей. Тут заставляет задуматься упорство, с которым музей противостоял оказываемому на него давлению, в то время как британские культурные учреждение одно за другим включали самоцензуру в отношении ислама.

В Нью-Йорке никто не обратил внимания на портрет Майры Хиндли, зато всеобщее негодование вызвала другая работа. Мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани заметил в каталоге картину британского художника Криса Офили "Святая Дева Мария", на которой была изображена чернокожая Богоматерь с куском слоновьего помета на груди, окруженная фотографиями женских половых органов, вырезанными из порножурналов. Католик по вероисповеданию, Джулиани пришел в бешенство. Он назвал произведение "чушью собачьей", угрожал свернуть ежегодное финансирование деятельности музея в размере семи миллионов долларов, пока картина не будет убрана, а также инициировал судебный процесс, чтобы выгнать музей на улицу. "Мы не имеем права оказывать поддержку тем, кто оскверняет религию других", — сказал Джулиани. Его поддержал архиепископ Нью-Йорка кардинал Джон О’Коннор, охарактеризовавший выставку как "оскорбление веры в Бога и, в частности, католичества". Хилари Клинтон, которая в тот момент претендовала на пост сенатора Нью-Йорка, предпочла дистанцироваться от Джулиани, однако в то же время заявила, что находит выставку "глубоко оскорбительной" и посещать ее не намерена.

Офили считал, что агрессивная реакция вызвана не его работой, а интересами сторон, участвовавших в политической игре. В интервью он рассказал, что слоновий помет был данью его африканскому происхождению. Родители Офили родом из Нигерии, а он во время учебы в Африке узнал, что слон и его помет являются символами могущества и плодородия. Испражнения животных традиционно использовались в африканском искусстве, и в этой связи помет никогда не считался чем-то оскорбительным, скорее наоборот. "В этом есть нечто отличительное и основополагающее. Оно открывает дверь многообразию значений и толкований, — заявил Офили газете "Нью-Йорк Таймс". — Не думаю, что смогу защитить свою работу. Люди, которые нападают на мою картину, направляют свой гнев на собственное восприятие, а не на мое. Никогда не знаешь, что может оскорбить других". Однако в одном из более ранних интервью Офили утверждал, что помет в другом контексте может интерпретироваться как нечто отталкивающее. Он говорил, что его намерением было соединить красивое и мерзкое, чтобы при виде его работы зритель всегда чувствовал себя не в своей тарелке.

Никто не мог предвидеть, что именно работы Харви и Офили станут предметом дискуссии об оскорбительных картинах. Полагали, что негодование вызовет инсталляция Дамиена Херста с мертвым поросенком ("Этот маленький поросеночек пошел на рынок") и что активисты защиты животных в Нью-Йорке устроят демонстрации против проведения выставки, однако этого не произошло. В то же время оба случая выявили тот факт, что восприятие оскорбительного в искусстве различается даже в странах с одинаковыми культурными корнями. Во-первых, выяснилось, что намерения художника не имели решающего значения в формировании общественного мнения. Во-вторых, на что обратил внимание Офили, оскорбительный характер носила не сама картина, а ее интерпретация критиками, как в случае с рисунком Курта Вестергора, изображавшим пророка с бомбой в тюрбане. В Лондоне портрет Майры Хиндли ("Самая злая женщина Великобритании"), в 1960-х годах убившей пятерых детей и подростков, вызвал возмущение пострадавших семей, которые все еще жили в стране и выступили против ее размещения на выставке. В Нью-Йорке оскорбительность работы Офили рассматривалась через призму истории страны, где в начале XIX века антикатолические настроения привели к массовым беспорядкам, нападениям на иммигрантов из Ирландии и требованию националистов не брать на работу католиков.

Нью-Йоркский союз гражданских свобод отреагировал на выпад Джулиани, подав на него в суд за нарушение права музея на свободу слова. В свою очередь, 3 октября 1999 года федеральный судья решил, что закон не предусматривает оснований для лишения музея финансовой поддержки в связи с работами, которые он выбирает для своей экспозиции, и Джулиани пришлось прекратить тяжбу.


По словам В. Дж. Т. Митчелла, будет работа воспринята как оскорбление или нет, зачастую зависит именно от надписи, размешенной художником на картине, то есть возмущает не сама картина, а перевод смысла картины в слова. В качестве примера он приводит работу Криса Офили. Те, кто не видел вызвавшее бурные споры изображение Девы Марии, а только слышал, что его называют "мадонной из слоновьего помета", наверняка сочтут картину оскорбительной. Между тем, по словам Митчелла, увидев картину воочию, большинство найдет ее совершенно безобидной и приличной. Негативное восприятие работы провоцирует приставший к ней ярлык "помет", заставляя зрителя прийти к заключению, что полотно выказывает неуважение верующим. То же самое происходит и в случае с "Писающим Христом" Андреса Серрано: в качестве оскорбления воспринимается название работы и ассоциации, которые оно вызывает, а не сам ее вид. Если бы Серрано назвал картину "Христос, купающийся в лучах света", скорее всего никто не стал бы поднимать шум.

Из эпизодов с Мане, Офили, Серрано, Мэпплторпом и многих других подобных ситуаций следует, что оскорбительный характер произведения — не высеченная раз и навсегда из гранита статуя, а всего лишь плод социальной игры между отдельными личностями, общественными учреждениями, а также событиями прошлого и настоящего. Иногда ассоциации, определяющие оскорбительность картины, формируются общественной дискуссией, иногда одни и те же работы по-разному воспринимаются от культуры к культуре, от места к месту и от эпохи к эпохе. Оценка картины может меняться от осуждения до нейтрального отношения и поклонения. Так же может произойти с "карикатурами на пророка Мухаммеда". Кто знает, вдруг через полвека кому-нибудь придет в голову создать музей свободы в Тегеране или Кабуле? Во всяком случае, восприятие карикатур изменится со временем и появлением нового контекста, в котором им придется фигурировать.

По словам Митчелла, картины могут оскорбить по-разному. Одни задевают зрителя, другие, например сатирические рисунки политиков, критикуют то, что изображают. Одни картины оскорбляют, принижая то, что все считают ценным, другие — потому что высмеивают что-то священное или, наоборот, прославляют то, что большинство презирает. В связи с этим восхваление Мухаммеда мусульманами могут воспринимать как оскорбление те, чьи близкие были убиты во имя пророка, как, например, в случае с Марией Гомес, муж которой погиб во время теракта в Мадриде в 2004 году. Одни картины нарушают моральные запреты, другие могут оскорбить по политическому или национальному признаку, например привлекая внимание к историческому прошлому, о котором люди стараются забыть.

Митчелл считает, что к тем, кто создает или выставляет оскорбительные произведения искусства, не следует применять закон в широком понимании. Это возможно, только если кто-то пытается заставить кого-то смотреть на картины против воли. "Граждане, — говорит он, — имеют право не засорять свою голову оскорбительными изображениями, но у них также есть и право смотреть на картины, которые уязвляют других людей. Поэтому, говоря о праве демонстрировать оскорбительные произведения искусства, мы в первую очередь имеем в виду контекст, а не содержание; ассоциации, которые она вызывает, а не то, что изображено на картине. То есть всегда имеет значение, где, когда и для кого работа выставляется напоказ".


Когда-то в датском мире искусства случился скандал, события которого многим вспомнились три десятилетия спустя в связи с карикатурным скандалом. В 1973 году режиссер и художник Йенс Йорген Торсен получил от государства денежные средства на съемки фильма "Любовная жизнь Иисуса Христа". Известный своими провокационными работами, Торсен хотел продемонстрировать, что Божий Сын также вел половую жизнь. Надо сказать, что Дания стала первой страной, где парламент снял запрет на порнографическую литературу и ее визуальное изображение в 1967-м и 1969 году соответственно. Ограничения свободы слова исчезли, и Торсен хотел на практике удостовериться, что это действительно так.

Проект вызвал гневную реакцию как в самой Дании, так и за рубежом. До того как режиссер успел отснять первую сцену, папа римский назвал фильм "преступлением против христианской религии". Четыре тысячи молодых христиан прошли по улицам Копенгагена в знак протеста, было собрано больше ста сорока трех тысяч подписей против государственного финансирования съемок. Прилетев в 1977 году в Лондон, Йенс Йорген Торсен был задержан британской полицией прямо в аэропорту Хитроу. Режиссеру сообщили, что ему запрещается находиться в стране, поскольку его пребывание на территории Великобритании представляет угрозу общественному порядку и может вызвать массовые демонстрации. То же произошло тридцать лет спустя с голландским парламентарием Геертом Вилдерсом, снявшим критический фильм об исламе "Фитна".

Торсена отправили обратно в Копенгаген следующим рейсом. В Риме в дом датского посла бросили бутылки с "коктейлем Молотова" и сожгли дотла машину одного из сотрудников диппредставительства. В Мадриде посольству Дании угрожали взрывом. Члены голландского парламента организовали демонстрацию перед зданием датского диппредставительства в Гааге. Такую акцию провел архиепископ Вены перед посольством Дании в австрийской столице. Руководство французской киноиндустрии высказалось против планов Торсена снимать фильм во Франции, заявив, что их государство не должно стать сценой для "пародии на Елеонскую гору и Голгофу и издевательства над Иисусом". Дело закончилось тем, что был принят закон, запрещавший снимать фильм на территории Дании. Выделенные деньги правительство изъяло и больше никогда не оказывало финансовую помощь этому проекту.

Осенью 1984 года Йенс Йорген Торсен организовал еще одно представление с Иисусом в главной роли. По инициативе объединения художников его наняли украшать железнодорожную станцию в городке Биркеред на севере от Копенгагена. За один октябрьский день Торсен нарисовал Иисуса на кресте с гигантским эрегированным членом. Ночью какой-то недовольный горожанин закрасил рисунок, и объединение художников обратилось в полицию с просьбой расследовать акт вандализма. Однако силы правопорядка не особенно старались раскрыть "преступление", поскольку многие считали, что в данном случае имеет место "один акт вандализма в отношении другого".

"Не понимаю, что рассердило хулиганов, христиане они или нет. Наверное, они просто никогда не видели мужских половых органов. Ведь я далеко не первый художник, снабдивший Иисуса таким пенисом. Вспомните, например, церковь в Равелло, где рисунок сделан еще несколько столетий назад", — сказал Торсен в интервью газете "Экстра Бладет".

Дело закончилось тем, что министр транспорта распорядился закрасить стену, вернув ей первоначальный вид, однако дискуссия продолжилась в СМИ, где представители левого крыла защищали право Торсена богохульствовать, в то время как правые общественные деятели (и среди них "Юлландс-Постен") осуждали настенную живопись и поддерживали решение правительства ее убрать. Двадцать лет спустя на повестке дня оказался аналогичный вопрос, когда акт "богохульства" обсуждался уже в связи с пророком другой религии. Границы дозволенного в отношении Иисуса сильно расширились, и "Юлландс-Постен" также публиковала рисунки, которые христиане могли бы воспринять как богохульство. Газета "Политикен", жестко критиковавшая "карикатуры на пророка Мухаммеда", в 2008 году поместила в передовице большое изображение Иисуса с эрегированным членом. В Великобритании этот факт публикации стал поводом для обращения в суд в связи с богохульством. "Бледная фигура в длинных одеждах, с бородой и длинными волосами. А в том месте, где туника Спасителя свободно спадает на пол, торчит колоссальный эрегированный пенис" — так описывалось изображение Иисуса в газете.

Несколько лет спустя один из священников лютеранской церкви публично признался, что не верит в Бога. Мир не привык к подобным заявлениям, поэтому история пошла гулять по всей планете, как и сорока годами раньше — новость о легализации порнографии в Дании. Видимо, датчане легко относятся к Богу и сексу в публичной сфере.


Проверяя почту утром 30 сентября 2005 года, я нашел там первые отзывы на рисунки. За единственным исключением они оказались положительными. "Спасибо за исключительную инициативу, проявленную при подготовке сегодняшней статьи "Лицо Мухаммеда"! Такие материалы заставляют нас ценить свою газету еще выше. Статья демонстрирует истинное лицо сатиры, поскольку многие рисунки такие смешные, что я громко смеялся! И при этом никакого негативного образа ислама", — делился один читатель. Другой писал: "Редко так чувствуешь руку мастера, какие все же блестящие рисунки! Живые, острые, невероятно смешные! Предвижу реакцию, которая обязательно вскоре последует! Блестяще!" Негативный отзыв пришел от мусульманина: "Хватит играть с религией! В Дании есть место для всех. Мы живем в Дании и должны принимать датские правила. Мы должны слышать и писать о позитивных сторонах нашей жизни".

В тот же день мне позвонил владелец киоска в городке Брендбю к западу от Копенгагена и раскритиковал рисунки, сообщив, что во время пятничной молитвы они с коллегами обсудили их и в итоге решили бойкотировать "Юлландс-Постен". Я объяснил ему, почему мы опубликовали рисунки, уверяя, что они никоим образом не нарушают принятые в Дании границы сатиры, даже наоборот. Я указал ему на то, что в сопроводительной статье подчеркивается равное отношение к мусульманам, христианам, буддистам, индуистам, иудеям и другим верующим, а также неверующим. И что "Юлландс-Постен", поместив ислам в один ряд с другими религиями, делает очень важный акцент: рисунки призваны интегрировать мусульман в датскую традицию сатиры, поскольку мы рассматриваем их как неотъемлемую часть датского общества. Они вовсе не чужие. Рисунки скорее присоединяют мусульман Дании, чем отталкивают их. "Карикатуры" не несут в себе ни однозначно плохого, ни однозначно хорошего отношения к мусульманам. В течение следующих месяцев я так часто повторял этот довод всем мировым СМИ и во время общественных дискуссий, что в конце концов выучил его наизусть, как припев какой-нибудь популярной песни.

Во второй половине дня 30 сентября 2005 года я вышел в город, чтобы встретиться со старым другом из Вашингтона, который в тот момент находился в Копенгагене. Мы сидели в уличном ресторане на площади Конгенс Нюторв и наслаждались вечерним солнцем. Мимоходом я рассказал ему, что опубликовал несколько рисунков, вызвавших живую реакцию читателей. Потом мы обсуждали датскую внешнюю политику, события в России и США, а также наши общие интересы. В тот момент меня больше волновало, что мы будем публиковать в следующих номерах, чем материал, с которым вышла "Юлландс-Постен" в ту пятницу. Я совершенно не подозревал, что ждет меня в последующие месяцы и годы.

Отвратительная способность человека приспосабливаться

Быть диссидентом на Западе очень легко.

Андрей Синявский

Я работал изо дня в день и однажды стал диссидентом. Но это не было запланировано, я не принимал такого решения.

Вацлав Гавел

Именно здесь, по информации Полицейской службы разведки (ПСР), собирались убить Курта Вестергора. В его собственном доме на тихой улице в пригороде Орхуса. За рисунок. "Иногда я представляю себе, как убийца делает это с помощью какого-нибудь предмета кухонной утвари. Отвратительное зрелище!" — сухо произносит Курт Вестергор.

Художник предстает перед нами в образе хиппи: черная велюровая куртка с ярким шейным платком, клетчатая рубашка, бирюзовые носки и резиновые сапоги. Цвета его одежды кричат, как гитарное соло Джимми Хендрикса, но держится он спокойно, как гора в пустыне.

После восьми месяцев подполья Курт и его жена Гитте наконец-то могут насладиться первой неделей жизни дома в городке Вибю. Стоит прекрасный датский летний вечер, один из тех, когда свет не исчезает с североевропейского неба до поздней ночи. Мы сидим в саду под навесом, который Гитте устроила буквально перед звонком представителей спецслужбы в 2007 году. Они попросили о встрече и, явившись на следующий день, сообщили, что группа мусульман планирует покушение на ее мужа. Преступники раздобыли план дома и уже какое-то время наблюдают за ним. За оставшиеся несколько часов супруги собрали все самое необходимое и пустились в бега, которые закончились за неделю до нашей встречи. Они жили в летних домах, отелях и чужих квартирах. Восемь переездов за восемь месяцев научили Гитте Вестергор расставаться с лишними вещами, которые теперь отправляются в мусорные мешки. "Во время таких переездов начинаешь понимать, что тебе действительно нужно, а что нет, — усмехается она. — Поэтому, вернувшись домой, я в первую очередь выкинула кучу ненужных вещей, которые годами копились в шкафах".

Курт уверен, что ему придется провести остаток своих дней под охраной полиции. Через две недели он собирался отмечать свой семьдесят четвертый день рождения. "Я слишком стар, чтобы бояться", — говорит Курт.

Сотрудники ПСР превратили дом в небольшой форт: установили камеры наблюдения, заменили стекла в окнах на пуленепробиваемые, а также оборудовали особую комнату безопасности с кнопкой вызова полиции, которая по сигналу прибывала на место через две минуты. Гарантия полной защищенности успокоила супругов, и они решили вернуться домой. По их словам, хуже всего — ходить по собственному дому, постоянно оглядываясь от страха.

Определенно, комната безопасности спасла Курту Вестергору жизнь, когда 1 января 2010 года на него было совершено покушение. Пока вся страна отдыхала после праздников, двадцативосьмилетний мужчина сомалийского происхождения около одиннадцати часов вечера ворвался в дом художника, где Вестергор находился вместе со своей пятилетней внучкой. Ее родители ушли в кино смотреть "Аватар", а Гитте уехала на рождественские каникулы за границу. Вестергор и внучка, которая недавно сломала ногу и была в гипсе, смотрели "Волшебника страны Оз", когда внезапно кто-то прервал их уютный вечер. "Я вышел из туалета и собирался вернуться в гостиную, но, услышав грохот ударов по стеклянной двери в сад, бросился обратно в уборную и заперся там", — рассказывал Вестергор во время моего визита весной 2010 года, когда были предприняты еще более жесткие меры предосторожности, чем за два года до этого, и сотрудники службы безопасности постоянно дежурили в павильоне рядом с домом художника.

Двадцативосьмилетний преступник, который, по данным Полицейской службы разведки, имел контакты с террористической группой "Аль-Шабаб", действующей в Сомали и других странах Восточной Африки, прибыл поездом из Копенгагена в Орхус в вечер покушения. На вокзале он взял такси до дома Курта Вестергора и высадился в начале улицы. По словам водителя, сомалиец заявил, что сможет сам найти дорогу, поскольку уже был здесь. Он пересек зеленую зону, обошел дом Вестергоров и перелез через садовую калитку. У преступника были топор и нож. С помощью топора он пытался проникнуть в гостиную, где на диване сидела внучка художника со сломанной ногой, в то время как сам Курт Вестергор искал укрытия в туалете. "Мне нужно было скорее принять решение. Вступить с ним в бой, рискуя погибнуть на глазах внучки, или же спрятаться и вызвать полицию? Я выбрал второй вариант, вспомнив слова сотрудников спецслужбы о том, что такие террористы охотятся лишь за тем, кто, по их мнению, нанес оскорбление исламу, а близких не трогают. К счастью, так и вышло, но я боялся, очень боялся!" — рассказывает Вестергор.

Преступник рубил топором дверь в туалет, где прятался художник, с криками: "Я убью тебя! Месть!" Когда подъехали полицейские, он покинул дом, пообещав вернуться. Вестергору сначала показалось, что нападавших было несколько, — такой шум поднял террорист с топором, разбив телевизор и компьютер. Когда он ворвался в дом, девочка закричала. Убегая, преступник сказал, что ей нечего бояться, а позднее, очнувшись от наркоза, первым делом спросил, все ли в порядке с маленькой девочкой.

Человек с топором покинул дом тем же путем, каким проник в него. На улице он столкнулся с полицией. Бросив в полицейского топор, преступник стал угрожать ему ножом. В ответ полицейский прострелил ему правую ногу и левую руку, после чего молодого человека обезвредили и арестовали. Впоследствии ему предъявили обвинение в попытке убийства и терроризме.

Покушение на жизнь художника застало Полицейскую службу разведки врасплох. В Дании Вестергор был одной из главных целей террористов. Два года он находился под защитой спецслужбы, и все же злоумышленнику, которого разведка к тому же подозревала в связях с террористической сетью, удалось войти в дом художника и попытаться его убить. Однако Вестергор и его жена больше не хотели скрываться, поэтому пришлось принять дополнительные меры предосторожности, и с тех пор супругов повсюду сопровождала вооруженная охрана.

Парикмахер Вестергора был так напуган нападением, что отказался стричь его. Крупный аукцион под предлогом заботы о безопасности своих сотрудников не стал продавать акварель, которую художник создал, чтобы поддержать жертв землетрясения на острове Гаити. Кроме того, летом 2010 года ему пришлось перестать рисовать для "Юлландс-Постен" ради спокойствия сотрудников газеты.

Когда летним вечером 2008 года мы с Гитте и Куртом Вестергорами обсуждали у них в саду, через что им пришлось пройти, они и представить не могли такое драматическое развитие событий. Тогда им обоим казалось, что худшее уже позади.

Поначалу казалось, что шум, поднятый вокруг их семьи, никак на них не отразился, однако это было не так. В какой-то момент Гитте предложили уволиться из детского сада, потому что ее присутствие беспокоило коллег. Она обратилась в прессу, и дирекции пришлось отменить решение об увольнении. Тогда же Курту в отеле "Рэдиссон" в Орхусе намекнули, что его дальнейшее проживание там нежелательно, поскольку гости начали узнавать автора карикатуры и его присутствие могло помешать нормальной работе гостиницы. Необходимость уйти в подполье в собственной стране, словно он преступник, Курт воспринял как вопиющее нарушение своих прав. Он не особенно остерегался последствий своих поступков — ведь художник всего лишь занимался своим делом! "Это были не самые приятные переживания", — сказал он.

Но многие знакомые и незнакомые люди поддерживали художника. Когда Курта выгнали из отеля "Рэдиссон" в Орхусе, за короткое время супруги получили больше четырехсот предложений крова со всего света, от Фарерских островов до Австралии.

Внутренний конфликт и противоречивые эмоции, вызванные подпольным существованием, нашли свое отражение в серии иллюстраций, которые Вестергор начал рисовать в квартире родственников, расположенной в крупном центральноевропейском городе, вскоре после того, как Полицейская служба разведки попросила супругов покинуть свой дом. Переполняемый чувствами, он не мог оставить работу. В игру вступили могущественные силы: эротика и страх, насилие, животные инстинкты и подавленные эмоции, добро и зло.

Когда в ноябре 2007 года сотрудники спецслужбы сообщили о планируемом группой мусульман убийстве художника, Вестергор сразу понял, что его жизнь в корне изменится. На следующий день они с женой собирались отправиться в Париж — это был подарок от "Юлландс-Постен" за двадцать пять лет совместной работы. Но поездку пришлось отменить, и вместо Франции их ждал летний домик на востоке Ютландии.

"Оказавшись в таком тяжелом положении, можно вести себя по-разному. Или запаниковать, или, наоборот, стать крайне рациональным и здравомыслящим. Мы выбрали второй вариант, настроились на новую действительность, упаковали чемоданы, взяв с собой вещи, которые помогли бы нам создать ощущение обычной жизни: цветы, полотенца, свечи. Мы учились видеть прекрасное в повседневности со всеми ее банальными и рутинными событиями, поскольку это означало, что ситуация находится под контролем. В какой-то момент такая жизнь начинает нравиться". Гитте Вестергор добавляет: "Сотрудники спецслужбы спросили, что именно мы хотим: отправиться в кругосветное путешествие, переехать на некоторое время в США или что-нибудь другое, но мне больше всего хотелось остаться рядом с детьми и, если возможно, работать. Никто из нас не хотел уезжать".

Представители ПСР сообщили о сложившейся ситуации только близким родственникам. Нужно было создать впечатление, что семья Вестергоров по-прежнему живет дома, чтобы взять злоумышленников на месте преступления. Почтовый ящик регулярно опорожнялся. Свет в доме автоматически включался и выключался. Везде были установлены камеры видеонаблюдения. Вестергорам не разрешили уехать на машине. Ее надо было припарковать у дома и периодически перегонять с места на место.

Поэтому 14 декабря 2007 года супруги решили отпраздновать день рождения Гитте Вестергор традиционно. Супруги вернулись домой за день до торжества, чтобы украсить свое жилище рождественской елкой, гирляндами и новогодним венком. Всего было приглашено пятьдесят гостей, для которых Гитте приготовила свиное жаркое, ветчину, яичницу и прочее угощение для рождественского "шведского стола", сервированного также красным вином, пивом и шнапсом. Никто не показал своей тревоги. Вооруженные агенты сидели наготове в деревянном сарае посреди сада, откуда через камеру, спрятанную в скворечнике, могли наблюдать за происходящим в доме. "После праздника мы все убрали, переночевали в доме и вернулись в свое секретное убежище на берегу моря", — рассказывает Гитте Вестергор.

Сначала все напоминало какой-то голливудский фильм. Курт Вестергор вспоминает, что один из агентов, провожавших их в первое укрытие, был похож на Аль Пачино в фильме "Серпико". Они тогда ехали кружными путями, совершая различные ложные маневры и прочие действия, какие можно увидеть в кино. Однако время шло, а ситуация не прояснялась, и постепенно на супругов стала накатывать тоска. Им было неприятно ощущать потерю контроля над собственной жизнью. "Я не представлял, насколько это еще может затянуться, и очень хотел домой. Видимо, поэтому у меня началось что-то вроде депрессии. Во всяком случае, я чувствовал огромную усталость, ведь обычно мы гуляли по темным окрестностям своего убежища, где в это время года не бывает людей и нормальной жизни", — говорит Вестергор.

У художника редкий дар быстро и остроумно отвечать на любые вопросы. При этом его глаза загораются, выдавая не только хорошее чувство юмора, но и довольно упрямый характер, подобный ветру в родном краю Вестергора — Химмерланде, который великий датский прозаик XX столетия Йоханнес Вильхельм Йенсен увековечил в своих "Химмерландских историях": "Ветер, что стоит здесь днями и неделями, не меняя силы, как невидимая балка в воздухе, наверное, следует искать лишь на тибетском плато; нигде в мире я не видел места, где ветер дул бы хуже, с тем же постоянством и в любое время года".

Прохладным весенним днем 2008 года Курт и Гитте Вестер-гор снова переехали, на этот раз в номер отеля на улице Фреденсгаде в центре Орхуса. Они радовались, что окажутся ближе к семье и друзьям после долгого времени, проведенного в летних домах и отелях за чертой города. Когда супруги вынимали из машины багаж, мимо них подругой стороне улицы проходили два человека восточной наружности. Один из них узнал Курта. "Чтобы ты в аду горел!" — крикнул он, намекая на судьбу, ожидающую, в соответствии с исламом, каждого богохульника. "Хочешь поговорить об этом здесь или подождем до встречи в аду?" — осведомился Вестергор, после чего мужчина разразился проклятиями.

Неожиданная встреча означала, что чете Вестергор, доложив о ней Полицейской службе разведки, предстояло сложить багаж в машину и вернуться в прежний отель.

Когда Курта Вестергора спросили о его отношении к Богу и религии, он ответил: "Я атеист и должен сказать, что реакция на мой рисунок заставила меня еще больше укрепиться в этой позиции". В ответ на критику и обвинения в причастности к насилию и смерти невинных людей Вестергор любит рассказывать историю о своем любимом испанском художнике Пабло Пикассо. Во время Второй мировой войны Пикассо встретился на юге Франции с немецким офицером. Они разговорились, и поняв, кто перед ним, офицер вспоминает известную картину, изображавшую бомбардировку итальянской и немецкой авиацией одноименного баскского города в апреле 1937 года: "О, так это вы создали, Гернику"!" "Нет, это сделали вы", — ответил Пикассо. А когда Курта спрашивают, каково быть под охраной спецслужбы, он цитирует жену: "Когда я ухожу на работу, она прощается со мной словами: "Счастливо! И да пребудет с тобой ПСР!""


Курт Вестергор всегда был хорошим рассказчиком. Кое-кто считает, что даже чересчур хорошим. В родной деревне Деструп в Химмерланде его часто называли врунишкой. Он любил что-то придумывать, затевать игры и фантазировать. У его отца, владельца бакалейной лавки, в которой отоваривалась вся деревня, иногда возникали проблемы из-за историй, которые постоянно сочинял его сын. "Но я скоро понял, что если вместо "вранье" говорить "фантазия", это в корне меняет дело".

Особенно Курту запомнился такой эпизод. Во время немецкой оккупации в деревенском доме для собраний праздновали серебряную свадьбу. Курт стоял на крыльце с маленьким мальчиком и сказал ему, что на ликеро-водочном заводе в Хобро пожар. Мальчик пошел к гостям и сообщил им новость. Через несколько минут большая часть собравшихся уже мчались на машинах в Хобро. "Не помню, потерпела ли наша лавка серьезные убытки, но отец страшно рассердился. Вообше-то, он был мирным человеком".

Как сын лавочника, Вестергор-младший должен был со всеми поддерживать хорошие отношения. Курту не разрешалось ссориться с другими детьми и отрываться от коллектива. Но больше всего его раздражала религия. Позже он постарался освободиться от ее ограничений, но религиозные темы оставили глубокий след в его работе художника-иллюстратора. Религия — это различные запреты, касающиеся тела и секса, это истории о грехе и забвении, богобоязненности, рае и аде. Вестергор описывает своих родителей как не сильно верующих, скорее "принадлежащих христианской культуре", а семейные отношения — как либеральные. Но будучи сыном лавочника, чтобы не раздражать клиентов отца, он должен был посещать воскресную школу, где преподавали члены Внутренней миссии — протестантского религиозного движения XIX века, возникшего в ответ на рациональный подход эпохи Просвещения к христианству.

"Таких религиозных деятелей сегодня называют фундаменталистами, — говорит Вестергор. — Они осуждали тех, кто нарушал приличия: ругался, сквернословил, мечтал о девушках или же, как я, обладал буйной фантазией, которую называли ложью. Не было совершенно никакого простора мысли. Думать о чем-то мне мешал страх перед Богом, привитый во время учебы в школе".

Когда занятия в воскресной школе заканчивались, Вестергор выходил из деревенского зала собраний, смотрел вверх на синее небо и думал: "Отсюда слишком далеко до Бога, а Сатана прямо под ногами". "Религия для меня скорее была связана с преисподней, нежели с Богом, с забвением, нежели со спасением. В моем воображении Бог представал бородатым стариком, а Сатана воплощался в образе жуткого существа с рогами во лбу".

Страх перед адом заставлял воображение работать. Курту мерещилось, как дьявол внезапно оказывается у него за спиной, как он вылезает из канализации и появляется в любых других местах. Каждый раз, когда Курт как-нибудь грешил, его начинали преследовать образ преисподней и чувство вины.


В 1951 году Курт Вестергор поступил в гимназию в городе Рандерс. Летом он возвращался домой, преодолевая первые семь километров от Деструпа до Хобро на велосипеде, а остальные — на поезде. Зимой он жил в общежитии Рандерса. "Было здорово уехать из дому. Я действительно в этом нуждался". В гимназии он повстречал учителя, который открыл для Вестергора новый мир, запустив механизм разрыва с Богом и религиозными запретами на все плотское. Эти мысли занимали юного Вестергора начиная с переходного возраста, только он никак не мог придать им форму или выразить словами. Учитель рассказывал о культурном радикализме 1930-х, упоминая такие имена, как Поуль Хеннингсен, Кьель Абель и Отто Гельстед. На его уроках особое место занимал Поуль Хеннингсен, его работы, брошенный им вызов нацизму и порокам буржуазного общества, бунт против сексуальной и религиозной морали того времени, которую радикалисты рассматривали как поле для решающего сражения в войне за власть в обществе. "Один за другим рушились все авторитеты, которые подавляли меня в детстве. Поуль Хеннингсен жаловался на то, что называл "отвратительной способностью человека приспосабливаться". Он беспощадно критиковал мораль, архитектуру, религию, национализм".

Вестергор вырос в среде, где принято скрывать свои мысли, если они отличаются от того, что говорит священник или учитель. "В деревне никто не бросал вызов власть имущим. Установленный ими порядок принимался как данность, что давало нам всем определенную уверенность в жизни".

Окончив гимназию, Вестергор поступил в Университет Орхуса, чтобы изучить английский и немецкий, однако вскоре бросил занятия. Он очень хотел поступить в художественное училище и развивать свои творческие способности, но его родители были категорически против, считая, что с таким ремеслом их сын не сможет прокормиться. Взамен отец предложил ему стать учителем, чтобы он мог чертить на доске во время уроков и рисовать после их окончания. Так и произошло.

В учительской семинарии Вестергор узнал о шотландском педагоге А. С. Нилле и его школе "Саммерхилл", основанной в 1921 году, что произвело на него огромное впечатление. По системе Нилла, каждый ученик мог делать абсолютно все, что ему подходит, до тех пор, пока его интересы не противоречат интересам других учеников. "Он считал, что дети станут хорошо учиться, только будучи лично в этом заинтересованы, и если не заставлять детей делать что-то вопреки их воле, их психика не будет травмирована угнетением. В педагогической среде его труды фактически находились под запретом. Как будущие учителя, мы знали, что придем работать в ту школу, из которой вышли сами, поэтому искали другие способы преподавания".

Окончив семинарию, Курт Вестергор в 1959 году получил работу в частной школе, где поначалу преподавал немецкий язык. Со временем его все больше занимали предметы, где требовалось много рассказывать: история, география, а также изобразительное искусство — новый предмет в средней школе. В конце 1960-х Вестергор заинтересовался преподаванием детям с ограниченными возможностями и в итоге возглавил школу для инвалидов. "Мы должны были научить немых детей общаться, что давало полный простор нашему воображению, поскольку шло вразрез с общепринятыми представлениями о преподавании и логике. Мы разработали улучшенный язык символов, который родители детей могли выучить за выходные".

Вестергор руководил школой двадцать пять лет. Он активно участвовал в подготовке учебных материалов для детей-инвалидов всех возрастов, чтобы они могли читать понравившиеся им тексты независимо от уровня сложности. За это время Курт проиллюстрировал около ста двадцати книг. "Мои рисунки не представляли собой произведения искусства. Задачей было однозначно передать идею автора, чтобы ее правильно поняли, и тогда книгу можно было использовать в преподавании".

Вестергор родился слишком рано, чтобы участвовать в молодежных протестах 1960—1970-х. Когда они начались, у Курта уже были жена и дети, и он вел типичный образ жизни среднестатистического датчанина того времени. Свои политические предпочтения Вестергор отдавал центристским партиям, голосуя, как правило, за социал-демократов. Во время поездок в Восточную Европу он получил добрую дозу вакцины против революционной романтики. "В Албанию я ездил вместе с какими-то революционно настроенными типами. Они разводили невероятные теории о том, что западноютландские хусманы[9]и рабочие заводов "Бурмейстер & Вайн" должны были стать "острием революции" в Дании".

От знакомых он узнавал о новых субкультурах, появившихся в стране в ходе молодежных протестов. "Я присутствовал при родах. Роженица лежала на матрасе в гостиной, где был только один источник света — для повитухи. Могли присутствовать все, кто хотел. После рождения шторы медленно раздвинули. Эта традиция была заимствована у индейцев: во время родов в вигваме должен царить полумрак, чтобы ребенок не испугался света в момент своего появления".


В 1982 году Вестергор начал сотрудничать с "Юлландс-Постен" как фрилансер, после того как наш редактор заметил его рисунки в малотиражной газете. С тех пор он регулярно иллюстрировал статьи нашего издания. Мечта сбылась. "Для меня сидеть в полном одиночестве, сосредоточившись на одном рисунке, было поистине роскошью. Когда я работал школьным директором, меня постоянно отвлекали, поэтому я никогда не жалел, что начал работать в газете".

Вестергор упомянул трех наиболее примечательных, по его мнению, художников-иллюстраторов Дании XX века: Ханса Бендикса, Арне Унгермана и Бо Бойесена. Бендикс предпочитал спонтанные, почти неосязаемые штрихи, выполненные с легкостью наброска. Унгерман стремился к буквальному изображению. Он мог превратить абстрактные понятия в конкретные образы, его рисунки часто сопровождали тексты. Бойесен был классическим представителем датской сатиры, обладая, по словам Вестергора, феноменальным стилем изображения, помноженным на непревзойденное знание Дании. Он изучил датское общество до мельчайших подробностей. "Когда речь идет о сатире, я и сам люблю достаточно резкий стиль. Примерно такой, в котором изобразил пророка Мухаммеда. Говорят же, что юмор смеется, ирония улыбается, а сатира совсем не дает повода для смеха".

По словам Курта Вестергора, в 1980-х годах в "Юлландс-Постен" были темы, смеяться над которыми не допускалось. Он вспомнил три из них: президент США Рональд Рейган, голые женщины и политическое руководство Южной Африки времен апартеида. "Вот этого я этого совсем не понимал. Какого черта мы не должны смеяться над Южной Африкой?"

Вообще, рисункам не следовало быть слишком гротескными. В то время требовалось придерживаться общепринятых норм приличия. Эта традиция исчезла в 1990-х годах, когда ограничения для сатирического рисунка были полностью сняты. Некоторые работы Вестергора вызывали возмущенную реакцию читателей, например изображение Иисуса на кресте с долларами вместо глаз, из-за которого художника обвинили в богохульстве. В другой раз, иллюстрируя хронику палестино-израильского конфликта, он пометил палестинцев звездой Давида — религиозным символом иудаизма, украшающим израильский флаг. Несколько лет спустя Вестергор нарисовал палестинца, сидящего за колючей проволокой внутри звезды Давида. На другом рисунке он поместил внутрь главного иудейского символа бомбу вроде той, что оказалась в тюрбане Мухаммеда на известной карикатуре 2005 года. В результате ему позвонил сам Арне Мельхиор, видный деятель датской еврейской общины и депутат фолькетинга от партии демократов центра. Последовали также резко негативные комментарии от читателей, однако никто не угрожал художнику физической расправой. "Выругавшись, Мельхиор объяснил, что этот символ настолько священен для евреев, что даже в сатирическом рисунке его нельзя поворачивать на сто восемьдесят градусов. Я обратил внимание политика на то, что всего лишь иллюстрировал хронику и работа необязательно должна отражать мою точку зрения. Я сказал, что сожалею, если мой рисунок кого-то задел, но настаиваю на своем праве иллюстрировать события, как того хочу, даже если мои работы могут показаться оскорбительными".

В своем творчестве Вестергор твердо придерживался этой основополагающей позиции. Он описывал свое отношение к религии как "непроблематичное", однако оставлял за собой право высмеивать ее, если религия "отрывается от народа" или ее представители, прикрываясь верой, занимаются терроризмом и другими гнусными делами. "Поэтому мне очень нравится изображение Мухаммеда с бомбой в тюрбане, несмотря на мое двойственное к нему отношение. С одной стороны, я наблюдаю то зло, которое творится во имя мусульманского пророка, с другой — реально ощущаю, что выражение моих мыслей получило общественный резонанс. Я рад, что сделал это под конец жизни. Этот рисунок стал вершиной моей карьеры. "Тебе это удалось! — думаю я. — Ты достаточно долго шел к этому — и вот награда"".

Вестергор создал рисунок 21 сентября 2005 года, в тот же день, когда он и другие члены датского союза художников-иллюстраторов получили от меня письма с предложением изобразить Мухаммеда именно так, как они его видят. Вестергору очень понравилась идея. Поскольку поводом для данного проекта послужил вопрос самоцензуры в отношении ислама, художник посчитал вполне естественным воспользоваться ситуацией и направить свое перо против тех, кто использовал религию для оправдания насилия и распространения страха. "Мне сразу же пришла в голову мысль, каким должен быть мой рисунок. Ведь бомба уже достаточно давно символизирует терроризм. Я также подумал, что мусульманский символ веры в арабском написании позволит мне подчеркнуть мнение об исламе как "духовном боеприпасе терроризма", и работа пошла. Думаю, все было готово за час, и еще один день в офисе".

Вестергор и раньше помещал бомбу на свои рисунки, сатирически изображающие насилие во имя религии. С момента теракта 11 сентября и начала дискуссии об исламском терроре он несколько раз использовал этот образ в своих работах. Одна из них висит в прихожей его дома: человек с бомбой в тюрбане, с глазами и носом в форме турецкой сабли. Когда во время карикатурного скандала Курта Вестергора навестил спикер Исламского религиозного сообщества в Копенгагене с целью получить извинения, художник убрал рисунок со стены, чтобы случайно не оскорбить своего гостя. Встречу снимала датская телекомпания "ТВ-2", и Вестергор впервые нарушил предупреждение сотрудников ПСР, открыв свой дом для общественности (впоследствии он признал этот шаг ошибочным). В результате в 2010 году вся Дания знала, где живет главная цель террористов.

Между прочим, работая над рисунком, Вестергор не считал его особенно вызывающим. "Я полагал, что он совершенно точно отображает суть, может быть чуть резче, чем надо, однако рабочий процесс протекал легко и без всяких затруднений. Мне пришла в голову идея, которую я реализовал на одном дыхании, — именно к этому стремится любой творческий человек. У меня было чувство, что все получилось очень удачно".

На примере собственной семьи он знает, что использование различных культурных кодов может приводить к разному восприятию. В феврале 2006 года Вестергор навещал сына и невестку, уроженку Перу. Сидя в саду, он нарисовал двух своих внучек в виде ангелочков, парящих в воздухе. Увидев рисунок, невестка пришла в ужас. Для нее крылья были предупреждением о будущей смерти детей, поэтому Вестергор уничтожил рисунок.

Поездка Вестергора в США совпала по времени с массовыми акциями протеста в мусульманских странах, вызванными его рисунком пророка Мухаммеда. "Я сидел рядом с бассейном, откуда мог видеть телевизор в гостиной. На экране появился Даннеброг[10], поэтому я пошел в дом посмотреть, что случилось. Оказалось, в странах исламского мира начались массовые беспорядки, участники которых сжигают датские посольства. Это произвело на меня огромное впечатление". Вестергор признает, что был потрясен. Он не особо понимал, что происходит, но не стыдился своей карикатуры. "Я же не могу отвечать за жалкие режимы в мусульманском мире, которые не могут удовлетворить потребности своих народов и поэтому гонят их на улицы изливать гнев на какие-то картинки из далекой страны. Когда из-за моих рисунков вновь возникала угроза насилия, я всегда защищал свою позицию. Ведь я всего лишь делал свое дело, у меня есть на это право, а то, что я отразил в том рисунке, действительно существует. Это правда!"

Несмотря на враждебную реакцию исламского мира, многие мусульмане отлично понимали, что работа Курта Вестергора попала в цель. Экмеледдин Ихсаноглу, генеральный секретарь международной Организации Исламская конференция и один из инициаторов международной кампании против рисунка Курта Вестергора и Дании, признал, что экстремистские идеи подпитываются террором, совершаемым во имя религии: "Мы не можем позволить себе такую роскошь, как обвинять других в наших проблемах. Беспомощность, депортация, маргинализация — все это культивирует и распространяет экстремистские идеи".

Король Саудовской Аравии Абдалла ибн-Абдель Азиз ас-Сауд в декабре 2005 года на всемирном конгрессе мусульман в Мекке также выразил сожаление, что экстремисты "взяли ислам в заложники": "Сердце каждого верующего обливается кровью при виде того, как эта достойная цивилизация падает с вершин славы в пропасть нищеты и как ее духовное наследие становится достоянием дьявольских преступных банд, сеющих смерть и разрушение на земле".

Организация Исламская конференция, требовавшая от всего мира запретить рисунок Вестергора, и лидер священной для мусульман страны, родины пророка, подтвердили наличие проблемы, на которую указывает работа датского художника, однако они никак не могли согласиться с тем, что об этом заявил "неверный", к тому же бросивший вызов суннитскому запрету на изображения.

Как было сказано, Курт Вестергор характеризует себя как атеиста, но при этом терпимого к религиозным людям. Он говорит, что в его семье есть люди разного этнического происхождения, исповедующие ислам, католичество и протестантизм. Его дочь некоторое время была членом движения "Харе Кришна". Художник скептически относится лишь к тем, кого называет "бюрократами от веры". "Говорят, что Бог создал людей по своему образу и подобию. Я же считаю, что все происходит совершенно наоборот. Человек создает Бога по своему образу, поскольку, когда насилие совершается во имя религии, у "бюрократов от веры" появляется возможность пересмотреть догмы, которые его оправдывают. Так поступили священники в нашей религии, лютеранском христианстве. Никто больше не сжигает ведьм на костре и не убивает еретиков. Я надеюсь, что имамы и мусульманские ученые сделают то же самое и политические режимы исламского мира не будут злоупотреблять религией в интересах узкого круга лиц. К сожалению, ход этого дела подтверждает мое представление о том, к чему может привести религия в своем худшем выражении".

Затем Курт Вестергор вернулся к разговору о своем детстве, о вреде, нанесенном психике религиозным угнетением. Для него бунт культурного радикализма против религии, ее сексуальной морали и самоцензуры стал путем к личному освобождению, повлияв также на его общественные взгляды и политическую позицию. Он соотносил себя с Поулем Хеннингсеном, который вел борьбу против подавляющих своей властью авторитетов сразу на несколько фронтов: за свободу женщин, детей, сексуальных отношений, рабочих, языка и личности. Как и Хеннингсен, свою деятельность Курт направил против "отвратительной способности человека приспосабливаться" — эту формулировку, прочно засевшую в памяти художника, он понимал как критику людей, проявляющих это качество, то есть слишком часто закрывающих глаза на несправедливость и редко выступающих против нарушений чьей-то свободы.

Именно так неоднократно поступали датская пресса и правительство в тридцатых годах, после того как в январе 1933 года в Германии пришел к власти Адольф Гитлер и нацистский режим начал оказывать давление на соседние страны. Дания стала свидетельницей многих карикатурных скандалов, аналогичных нынешним попыткам авторитарных режимов и тоталитарных движений запретить карикатуры на пророка Мухаммеда. Первое такое дело развернулось вокруг кумира Вестергора иллюстратора Ханса Бендикса, который в 1933 году вместе с общественным полемистом и дизайнером Поулем Хеннингсеном и другими критиками гитлеровского режима начал издавать первый антинацистский журнал "Онехуллет"[11] на датском языке.

В главной статье первого номера, посвященного критике нацистских духовных ценностей, Ханс Бендикс обращался к запуганным СМИ, отказывавшимся предоставлять место для острых высказываний на страницах своих газет: "Слишком многие представители скандинавской прессы позволили парализовать себя страху перед германскими властями. Неосторожные слова могли повредить межгосударственным соглашениям, торговле деревом, сталью, рыболовной продукцией, крупным рогатым скотом — как будто в нынешней экономической ситуации нацисты дадут привезти в страну из-за границы хотя бы щепку, рыбью кость или коровью голову, если только Германия не будет в этом остро нуждаться".

Ханс Бендикс считал, что антифашисты зашли слишком далеко в попытках умиротворить агрессивную Германию. "Немецкие антифашисты попросили своих партийных соратников в Скандинавии не вредить им статьями, критикующими германское правительство. Мы зашли слишком далеко, пытаясь избежать преследований и унижений, и все это для того, чтобы только остаться в живых после бойни в концлагерях", — сказал он, имея в виду Дахау и другие лагеря смерти. Весной 1933 года режим уже начал отправлять своих политических противников, особенно коммунистов и социал-демократов, в концлагеря, где в начале правления нацизма оставалось еще немного евреев.

Кроме того, Бендикс порицал тех, кто оправдывал свое пассивное отношение к событиям в Германии невозможностью вмешиваться во внутренние дела другой страны. "Государственные границы не могут быть препятствием для зашиты прав человека и справедливости, поэтому никто не имеет права ссылаться на трусливые и глупые отговорки, что каждая страна должна иметь право самостоятельно решать свои проблемы без внешнего вмешательства".

В то время такая точка зрения воспринималась неоднозначно или отвергалась прессой, принимавшей различие между внутри- и внешнеполитической свободой слова как данность. Необходимо было следить за словами, когда речь заходила о ситуации в мире, особенно о режимах и идеях, угрожавших огнем и мечом таким маленьким странам, как Дания, если они не будут вести себя правильно. Подобные взгляды, вполне соответствовавшие тогдашней политике нейтралитета, были популярны и во время карикатурного скандала. Их разделяли не только трое бывших министров иностранных дел Дании, показавшие своим неуправляемым гражданам образцы закулисной дипломатии, но и так называемый министр иностранных дел ЕС Хавьер Солана. Он отправился на Ближний Восток, где, подобно Невиллу Чемберлену, заверял авторитарные режимы, что ситуация с публикацией в газете "Юлландс-Постен" карикатур никогда больше не повторится и что теперь может воцариться мир. Хотел бы я знать, кто дал ему мандат говорить это от имени всех граждан стран Евросоюза?

В журнале "Онехуллет" регулярно публиковались сатирические рисунки и карикатуры, которые высмеивали Гитлера, нацизм и его последователей. В статье под названием "Ты сам нацист", напечатанной в первом номере, Поуль Хеннингсен беспощадно обрушивался на датскую интеллектуальную элиту, поддержавшую сожжение книг в Берлине весной 1933 года. Его возмущало, что люди, называвшие себя свободомыслящими, всего лишь пожимали плечами, в то время как драгоценные книги превращались в дым. "Тем самым, — говорил Хеннингсен, — они оказывали непосредственную поддержку антисемитизму, которым беззастенчиво оправдывали сожжение книг. И эти же люди искренне радовались тому, что в пепел обращались книги с некоторыми элементами эротики".

По словам Хеннингсена, общее настроение либеральных кругов выразил литературный критик и журналист Хеннинг Кехлер в газете "Берлинске Тидене": "Цензура и запреты национал-социализма вычистили всю эту кучу навоза. Они одним ударом покончили со скандалом, который постоянно провоцировала немецкая порнографическая книжная индустрия, — написал Кехлер, добавив о преследовании нацистами евреев. — Достоверный факт, что порнографическая книжная индустрия главным образом находилась в руках евреев".

Поуль Хеннингсен отметил, что такая поддержка сожжения книг, на которое никто не обратил внимания, свидетельствовала о замаскированной поддержке цензуры: "Когда кто-то пытается понять и объяснить публичное сожжение на костре, ссылаясь на какие-то порнографические газеты и журналы, — это говорит нацизм в датских умах".

В августе 1934 года критика нацизма в журнале "Онехуллет" окончательно вывела из равновесия правительство социал-демократов. После третьего выпуска Ханса Бендикса вы-звал премьер-министр Торвальд Стаунинг и стал угрожать редактору увольнением с его основной работы в партийном органе Социал-демократической партии, если тот не закроет свой журнал. "Вы должны покончить со своей газетой! — говорил Стаунинг. — Здесь торчат [министр иностранных дел Дании] Мунк и немецкий посол. Я где-то даже одобряю вашу идею с этой — кажется, "Хуллет"? — но мне же приходится отчитываться перед ними".

В таком виде разговор между Стаунингом и Бендиксом приводится в биографии Поуля Хеннингсена, написанной журналистом Паулем Хаммериком. Дочь иллюстратора Эва Бендикс в своих воспоминаниях утверждала, что премьер-министр настаивал на нейтралитете прессы: "Мы должны придерживаться нейтралитета во всей нашей линии, — так Стаунинг сказал моему отцу. — Ты не можешь вести отдельную политическую игру, Бендикс. Ты или прекратишь выпускать "Онехуллет", или потеряешь работу в Социал-демократической партии. В последнем случае ты все равно прекратишь выпускать, Онехуллет"".

Бендиксу пришлось закрыть журнал. Таким образом, первый карикатурный скандал закончился победой тех, кто считал, что свобода слова должна уступить внешнему давлению, которое Германия оказывала на Данию и которое в последующие годы лишь усиливалось. Особые круги влиятельных политических групп и инстанций шаг за шагом успешно распространяли свою волю на непокорных художников, журналистов и редакторов. Система, стремившаяся задушить свободу слова, включала в себя министерство пропаганды в Берлине, немецкое представительство в Дании, датское министерство иностранных дел и некоторых промышленников. Ее поддерживали "понимающие" главные редакторы крупнейших газет страны.

Подобная схема действовала и во время карикатурного скандала наших дней, хотя и с несколько другой расстановкой сил. Современная система включала Организацию Исламская конференция, послов мусульманских стран в Дании, исламских лидеров внутри самого королевства, трех бывших министров иностранных дел — Могенса Люккетофта, Нильса Хельвега Петерсена и Уффе Эллеман-Йенсена, некоторых ушедших на покой датских дипломатов, а также отдельных представителей прессы и промышленности.

В 1930-х годах общественность не вынесла антинацистского тона публикаций и критики самоцензуры в журнале "Онехуллет". В 2005–2006 годах мировые общественно-политические деятели, призывавшие ввести уголовную ответственность за оскорбления на религиозной почве, были задеты сатирическими рисунками в газете "Юлландс-Постен", высмеивавшими насилие и запугивание во имя ислама. Наиболее отчетливо параллель с 1930-ми годами проявилась после покушения на Курта Вестергора в январе 2010 года, когда критики больше говорили не о предполагаемом оскорблении "слабого и маргинализированного меньшинства", а о том, что художник и "Юлландс-Постен" якобы призвали к террору, тем самым разозлив миллиард мусульман. Маргинализированное и преследуемое меньшинство внезапно превратилось в представляющее угрозу опасное большинство, которое не следовало трогать. Аналогичным образом Ханс Бендикс и Поуль Хеннингсен спровоцировали гнев нацистов.

В декабре 1935-го, спустя год после закрытия "Онехуллет", брошюра с рисунками Бендикса вызвала восьмичасовую дискуссию в ригсдаге в Копенгагене, после того как в главной статье центрального печатного органа нацистов "Фелькишер Беобахтер" было сказано, что одна из работ Бендикса, изображающая Гитлера, отрицательно повлияет на датско-германские торговые связи. Карикатура изображала Гитлера, умывающего кровавые руки, подпись гласила: "На память о Дольфусе. Новый Пилат". Энгельберт Дольфус, канцлер Австрии, был убит нацистскими агентами в 1934 году. Его смертью воспользовались нацисты, чтобы совершить в стране переворот, который, однако, закончился провалом. Гитлер полностью отрицал причастность к убийству.

Бендикса критиковали и с правой, и с левой стороны зала. Члены ригсдага опасались ущерба, который рисунок мог нанести датскому экспорту. Премьер-министр Стаунинг закончил дискуссию, посоветовав политикам остыть, а прессе — избегать насмешек над лидерами иностранных государств. "Думаю, не стоит придавать слишком большое значение не имеющим художественной ценности рисункам вроде работы Ханса Бендикса. Я часто становился объектом сатиры, и бывало, меня это уязвляло, но я неплохо с этим справился. Тем не менее нам, конечно, не следует забывать о том, что пресса должна способствовать хорошим отношениям Дании с другими странами, а значит, не набрасываться на ответственных политических лидеров иностранных государств".

Так закончилась первая часть истории о трудностях, с которыми пришлось столкнуться Бендиксу. Во время оккупации он едва не попал в немецкий застенок. Ему пришлось сжечь большую часть своего архива и бежать в США.

Весной 1933 года в Дании произошел еще один карикатурный скандал. 30 апреля газета "Берлинске Тидене" опубликовала карикатуру норвежского художника Рагнвальда Бликса, спровоцировавшую кризис в отношениях между Данией и Германией. Рисунок изображал Гитлера, основателя гестапо Геринга и Геббельса, главу нацистского министерства пропаганды. Карикатура сопровождалась текстом: "Беззаботность Австрии антинациональна, но разве мы посмеем бросать людей в тюрьмы за их жизнерадостность?"

Через неделю после публикации берлинского корреспондента газеты навестили пятеро военных и двое штатских. Предъявив ему экземпляр газеты с нашумевшим рисунком, они обыскали дом. В том же году директор одного из гамбургских отелей пожаловался в министерство иностранных дел в Берлине на сатиру Бликса, заявив, что его гости несколько раз выражали недовольство рисунками в "Берлинске Тидене". Датское министерство иностранных дел обратилось непосредственно к главному редактору газеты, раскритиковав художника. В результате газета перестала печатать самые провокационные рисунки Бликса.

Как утверждал датский ученый Свен Торсен, изучавший историю СМИ, в одном из своих комментариев, с которым художники "Юлландс-Постен" безусловно согласились бы, "в тридцатых годах XX века приходилось констатировать, что датское чувство юмора, которое так многогранно раскрывает себя в нашей прессе, не было по достоинству оценено за заслуги перед странами мира".

В 1938 году разразился третий карикатурный скандал, на этот раз с газетой "Экстра Бладет" в роли главного злодея. Нильс Спотт (псевдоним художника Арвида Меллера) неоднократно вызывал гнев немецкого представительства своими карикатурами на Гитлера и его ближайших сподвижников. Бывший министр иностранных дел Эрик Скавениус, возглавлявший издательский дом "Политикен" и придерживавшийся радикальных взглядов, подверг жесткой критике рисунки Спотта. Особенно досталось карикатуре, опубликованной на последней странице номера от 11 июля 1938 года, изображавшей цирюльника, арестованного гестаповцем за попытку сделать прическу Гитлеру при помощи щипцов для завивки волос. По мнению Скавениуса, речь шла об издевательстве над лидером немецкого государства, и он несколько раз повторил, что не потерпит в своей газете рисунки, высмеивающие фюрера. Впрочем, изображать Гитлера также запрещала статья 107 уголовного кодекса Дании, предусматривавшая ответственность именно за оскорбление высших государственных руководителей. При этом, как ни странно, Скавениус не возмущался рисунками, которые вышучивали лидеров демократических государств. Подобная предвзятость наблюдалась и во время нынешнего карикатурного скандала: никто не обратил внимания на сатирические изображения руководителя Датской народной партии Пии Кьерсгор и писателя Коре Блюитгена, оказавшиеся в числе двенадцати карикатур 30 сентября 2005 года, из которых, как известно, только несколько могли быть истолкованы как критика пророка Мухаммеда и ислама. Более того, страх многих перед высмеиванием ислама вообще не имел никаких границ.

Главный редактор "Экстра Бладет" Оле Кавлинг тоже заметил непоследовательное отношение Скавениуса и в своем дневнике сделал следующую запись о критике рисунков Спотта: "Я же отвечаю за работу газеты и тут узнаю, что нам больше нельзя "глумиться" над "государственными руководителями", то есть Гитлером и в связи с этим еще над Муссолини. При этом Юнкер (прозвище Скавениуса) никогда не говорил такой чепухи даже о самых злобных антианглийских карикатурах. Мы издевались над Болдуином, Эденом и Чемберленом, пока однажды я не понял, что глупо высмеивать только тех, над кем нам позволялось шутить, то есть нацию, которую лично я высоко ценил".

Тем не менее Нильса Спотта убрали с последней страницы, и внешнеполитическая линия "Экстра Бладет" снова оказалась под прямым контролем Скавениуса.


В условиях царившего в Европе предвоенного напряжения Поуль Хеннингсен — человек, впоследствии вдохновивший Курта Вестергора на борьбу с подавлявшими его авторитетами, — принял участие в общественной дискуссии, посвященной свободе слова. Хеннингсен вел себя на редкость последовательно, отстаивая право говорить то, что думаешь, для каждого человека, будь то антисемит, расист, нацист или коммунист, борющийся за установление советской власти в Дании. Для него свобода слова означала не только право бросать вызов власть имущим и критиковать их, кем бы они ни были, но и возможность поддерживать мнения и ценности, которые другими воспринимались как радикальные или безумные. Его жизненным принципом были слова Джорджа Оруэлла: "Если свобода и значит что-нибудь, так это право говорить людям то, чего они не хотят слышать".

До начала Второй мировой войны и во время оккупации Дании немцами Хеннингсен часто критиковал нацизм и датское правительство, готовое отказаться от свободы ради умиротворения своего сильного южного соседа и поддержания торговых связей. После войны он протестовал против тех, кто требовал запретить нацистские партии, поражаясь, как мало людей протестовали против преследования маккартистами инакомыслящих в США. Хеннингсен всю жизнь боролся против целомудренной, чрезмерно строгой в вопросах нравственности Дании, отстаивая свободную сексуальную мораль и критикуя религию.

Поуль Хеннингсен был фундаменталистом свободы слова, ее ярым приверженцем, и многие из общественных дискуссий, в которых он участвовал, имеют большое значение для полемики о "карикатурах на пророка Мухаммеда". Во время дискуссий о границах свободы Хеннингсен подчеркивал необходимость проводить границу между словом и делом. По его мнению, чем активнее общество регулирует или уменьшает свободу действий отдельной личности с целью установить социальное равенство и гарантировать свою целостность, чем больше оно начинает требовать от своих граждан принятия своих правил и ценностей, тем важнее для демократии становится безусловная свобода слова, особенно в вопросах, вызывающих наибольшие разногласия. Хеннингсен почти не оставлял места для панихиды по оскорбленным религиозным чувствам. Вместо этого он с сарказмом вопрошал, не станет ли мир лучше, если в нем воцарится здравый смысл, который нельзя оскорбить.

Его мысли устремлялись в XXI век, к созданному глобализацией мультикультурному обществу, где царило еще большее многообразие, чем в его время. Оно отмечалось не только в культуре и религии, но и в образовании и на рынке труда. Поуль Хеннингсен продемонстрировал свою дальновидность, осознав, что вмешательство в свободную торговлю должно сопровождаться широкой свободой слова, если общественность заинтересована в жизнеспособной демократии. Он бы в гробу перевернулся, увидев, как культурные радикалисты XXI века обращаются с его наследством. Они склоняют голову и становятся на колени перед теми, кто не гнушается угрозами и насилием остановить распространение нежелательных высказываний.

Многие из них ополчились на Курта Вестергора из-за его рисунка. Разумеется, никто не запрещает критиковать художника, называя его работу "ребячеством", "безвкусицей" и "ненужной провокацией", а самого Курта — "жалким художником", "дилетантом, стремящимся привлечь к себе внимание" или еще похуже. Таково условие любой открытой дискуссии. В то же время совершенно неправильно возлагать на Вестергора вину за то, что Дании угрожают террористы: те, кто так считает, совершенно не отличают богохульный рисунок, то есть "преступление без жертвы", по словам Салмана Рушди, от насилия и угроз, сде-лавших Вестергора жертвой преступления. У тех, кто придерживается подобного мнения, гораздо больше общего с теми, кто в 1930-х стремился любой ценой умиротворить Германию, чем со взглядами Поуля Хеннингсена. Он бы точно схватился за голову при виде их моральной и интеллектуальной капитуляции.

Поуль Хеннингсен совершенно иначе представлял себе свободу слова. Его вдохновляло учение Н.Ф. С. Грундтвига, датского теолога, поэта и политика, внесшего неоценимый вклад в развитие общественной дискуссии в Дании XIX века. Грундт-виг стал фундаменталистом свободы слова в почтенном возрасте, когда позволил повторно избрать себя в ригсдаг, чтобы бороться против ужесточения статьи о богохульстве и наказания за порнографию. Поуль Хеннингсен постоянно возвращался к Грундтвигу и его идее о том, что свободой отмечены именно те, кто нарушает общепринятые правила. "Он хотел законодательно закрепить вовсе не свободу говорить о приличных и достойных явлениях", — говорил Поуль Хеннингсен о Грундтвиге в 1939 году, когда мир готовился к войне. Германия уже регулярно вмешивалась в работу датской прессы, требуя, чтобы статьи о деятельности нацистов, подчиняющих себе одну европейскую страну за другой, были облечены в "приличную" и "достойную" форму.

"Если в действиях прессы не отмечается ни распущенности, ни злоупотребления свободой печати, то можно сказать, что ее у нас вообще нет. Такова была его позиция, удивительно правильное и крайне ценное наблюдение почтенного старика", — говорил Хеннингсен о своем источнике вдохновения.

Вместе с Грундтвигом Поуль Хеннингсен сомневался, что законодательство способно ограничить злоупотребления, сохранив при этом свободу. "Может быть, усиление ответственности, преследований и позволяет снизить число злоупотреблений, так ли это — не знаю. Лично я не встречал положительных результатов работы полиции в духовной сфере, в любом случае это приводило к уменьшению или полному игнорированию свободы слова… Свобода определенно подавляется, в то время как подавление злоупотреблений довольно сомнительно".

Уже упоминавшееся различие между словом и делом, по мнению Поуля Хеннингсена, отлично характеризовало особенности демократии и диктатуры. Этот тезис он активно использовал во время послевоенной дискуссии, когда многие требовали законодательно запретить нацистские партии, однако Хеннингсен защищал их право осуществлять свою деятельность в демократическом обществе как один из элементов свободы слова. По мнению Хеннингсена, диктатура и демократия, в частности, схожи тем, что ограничивают свободу действий индивида. В обеих системах запрещено воровать, слишком быстро ездить и избегать уплаты налогов. Как при демократии, так и при диктатуре есть запрещенные действия. Никто не может делать только то, что устраивает лично его, даже если эти действия не вредят интересам других граждан или общества в целом, хотя каждая из этих систем и по-своему определяет интересы личности и общества. Основное различие между свободным и открытым обществом и обществом, где свобода личности подавляется, заключается в безусловной свободе слова, свойственной демократии, в то время как диктатура произвольно сужает границы того, что дозволено говорить.

"Основным жизненным интересом демократии является абсолютная политическая свобода, поскольку это единственная возможность для населения создать эффективное противоядие от бессмысленного развития общества в сторону фанатизма, — утверждал Поуль Хеннингсен спустя несколько месяцев после капитуляции нацистской Германии весной 1945 года. — Следствием является то, что в демократической стране нельзя запретить нацизм, пока он законными средствами пытается приобрести последователей пропагандируемого им стиля правления, основанного на насилии и принуждении, который предпочитает демократическому… По своей природе демократия не может ставить условия и критике нацизма. Если каким-то образом затрагиваются свобода слова и политическая свобода, то тем самым пробивается брешь в единственной стене, которая защищает народовластие… Если мы допускаем, что народ единогласно не предпочтет демократическую форму правления, то по какому праву мы можем навязывать ее и при этом называть себя "демократам и"?"

Сказанное Поулем Хеннингсеном также применимо к XXI веку. Его рассуждение могло бы стать комментарием к дискуссии о запрете исламских партий вроде "Хизб ут-Тахрир" и других, борющихся за отмену демократии и введение теократии. Справедливо оно и в отношении полемики о беспокоящем многих развитии Европы, а именно о широкой поддержке законов, устанавливающих юридическую ответственность за высказывания, в которых можно усмотреть разжигание межрелигиозной розни. Такие нормы уже действуют в Великобритании, их также предлагали ввести в Нидерландах и Норвегии. В законодательстве большинства европейских стран существуют положения против "языка вражды"[12], сферу применения которых могущественные политические силы желали бы расширить, чтобы, например, рассматривать "карикатуры на пророка Мухаммеда" как преступление. Наконец, в четырнадцати европейских странах действуют законы об уголовной ответственности за отрицание Холокоста, а в США после теракта 11 сентября ограничены свободы личности и правовая защита в связи с необходимостью борьбы с терроризмом и усиления безопасности государства.

Поуль Хеннингсен опасался эффекта "снежного кома" в случае государственного вмешательства в общественно-политическую жизнь или идеологию. Он считал, что оно ведет к новым требованиям запретить нежелательные партии правого и левого крыла или религиозные группы. Хеннингсен предупреждал, что этот процесс бесконечен. И был против того, чтобы правительство и судебная система устанавливали границы такого исключительно важного элемента демократии, как свобода слова. "Стоит заменить безусловную свободу на условную, как право формулировать ее условия навсегда отойдет к органам власти — правительству и судам. Таким образом, в руках лидеров государства окажется опасная сила, чего демократии прошлого любыми средствами старались избежать. Именно поэтому они сделали свободу безусловной".

Потрясенные политикой геноцида, проводимой нацистами во время Второй мировой войны, правительства всех европейских стран приняли законы против высказываний, способных разжечь межнациональную рознь. Считалось, что речи против других рас и народов создают среду, в которой повышается риск насилия, "этнических чисток" или повторения ужасов войны. Говорят, что "плохие слова рождают плохие дела", и если в обществе запретить "плохие слова", то будет меньше "плохих дел". Между тем такое высказывание не означает, что "плохие слова" приравниваются к "плохим делам" в духовном и юридическом смысле. Многие считают, что оскорбительные высказывания столь же разрушительны, как и физическое насилие. Из-за подобного убеждения постоянно растет давление на органы власти, вынуждая его вводить юридическую ответственность за все новые и новые виды высказываний.

Эта тенденция приобрела абсурдные формы во время карикатурного скандала, когда сатирические рисунки приравнивались к физическому насилию. Я участвовал в дискуссии "Жертвы свободы слова", организованной Международной амнистией и Датским институтом прав человека в Копенгагене в День прав человека 10 декабря 2005 года. К названию мероприятия все относились серьезно. По мнению многих участников, "карикатуры на пророка Мухаммеда" оставили за собой целый шлейф "жертв свободы слова". Кто же станет следующей жертвой? Жертвой государства всеобщего благосостояния, либеральной демократии, бесплатного образования, гендерного равноправия или свободы вероисповедания? За кого должна вступиться индустрия прав человека? Когда я во время дискуссии заявил, что в правовом государстве, если кратко, есть лишь жертвы преступлений и что вряд ли можно говорить о жертвах реализации гражданами своих прав и свобод, то вызвал недовольство участников и укоризненные покачивания головами. Официальный представитель Датского союза журналистов назвал авторов двенадцати "карикатур на пророка Мухаммеда" (многие из которых к тому времени уже успели получить письма с угрозами и были вынуждены скрываться) "полезными газете "Юлландс-Постен" идиотами". При этом профсоюз даже не упомянул об их бедственном положении.

Я утверждал, что жертвами свободы слова на Западе, если придерживаться такой терминологии, должны быть скорее те, кого убили или кому угрожали насилием за их высказывания. То есть Айаан Хирси Али, Тео ван Гог и Салман Рушди, к которым спустя пять лет можно было бы добавить немку Сейран Атес, француза Робера Редекера, голландца Эхсана Джами, норвежку Шабану Реман, шведа Ларса Вилкса, датчанина Курта Вестергора и многих других европейцев. Однако их имена не впечатлили "прогрессивную" публику, вызвав вместо этого гул негодования.

Когда я расширил список жертв свободы слова за счет диссидентов в странах с авторитарным режимом, подвергшихся уголовному преследованию, мне возразили, что те стали жертвой не свободы слова, а произвола властей. Зрители и большинство участников дискуссии стремились любой ценой ограничить круг жертв свободы слова теми, кто чувствовал себя оскорбленным рисунками в "Юлландс-Постен". Я с разочарованием наблюдал, как Международная амнистия, Датский институт прав человека, ПЕН-клуб и бывший министр юстиции, который также сидел в президиуме, теряют чувство меры. Отсутствие различия между словом и делом наложило на них свой роковой отпечаток.

Подобное развитие событий Поуль Хеннингсен воспринял бы как движение по наклонной плоскости, угрожающее подорвать основы свободной и открытой дискуссии. В середине 1950-х он провел публичный диспут с датским писателем, художником и коммунистом Хансом Шерфигом о целесообразности ввода уголовной ответственности за расистские и другие порочащие высказывания. Шерфиг отстаивал необходимость запрета антисемитских высказываний и в Дании, и в коммунистическом Советском Союзе, воспринимая данную меру как великую надежду человечества. Он считал, что такого рода законы обезопасят евреев и другие национальные меньшинства от преследований. Если бы Шерфиг повнимательнее присмотрелся к преступлениям советского режима, то уже тогда без особых трудностей смог бы узнать, что диктатор Иосиф Сталин несколькими годами ранее инициировал так называемое "дело врачей", когда в 1952 году группу медиков обвинили в заговоре с целью убийства руководителей СССР. Рассекречивание архивов после распада страны показало, что Сталин в начале 1950-х годов вопреки законодательству, запрещавшему антисемитизм и разжигание межнациональной розни, готовил массовые чистки и депортацию евреев из страны. Управляемый государством антисемитизм продолжился и после смерти диктатора, выражаясь в повсеместной дискриминации советских евреев. Другие национальные и религиозные меньшинства также подвергались угнетению. Советские законы, предусматривавшие уголовную ответственность за антисемитские высказывания, не защитили евреев от дискриминации и преследования.

Поуль Хеннингсен не верил, что антисемитизм можно победить с помощью законодательства, ограничивающего свободу слова. Он считал, что противостоять любой расистской и дискриминирующей по иным признакам идеологии помогает именно свобода слова, а не ее уменьшение. "Высказывания и мнения ни в какой форме не должны быть наказуемыми, — сказал он Шерфигу во время их диспута. — Определенные ограничения есть в законодательстве каждой страны. Я сомневаюсь в их ценности. Слишком случайным является то, что закон или действующее правительство позволяет нам презирать, а также то, о чем они запрещают нам говорить в уничижительной форме. Это касается немцев, евреев, негров, американцев, англичан, нацистов, коммунистов, капиталистов, "друзей мира" и всех остальных, на которых кому-то может прийти в голову мысль посмотреть свысока. Нужно разрешить высказывать даже столь порицаемые расистские идеи. У человека есть право совершать ошибки".

Если говорить о больших дискуссиях XX века на тему свободы слова, Поуль Хеннингсен был приверженцем ее абсолютной формы без всяких оговорок. В неменьшей степени это относится и к его критике законов о сексуальной морали, запретивших эротическую литературу и порнографию. Он выиграл эту борьбу, когда в конце 1960-х Дания стала первой в мире страной, где была легализована порнография. Более того, о полной победе Хеннингсена говорило то, что законы о юридической ответственности за коммерческую порнографию были отменены консервативным министром юстиции, чью партию Поуль десятилетиями считал своим идеологическим и политическим противником. Аргументация министра юстиции Кнуда Теструпа основывалась на принципе, что государство не должно диктовать каждому отдельному гражданину, каких духовных ценностей он вправе придерживаться и что именно он может читать, а что нет. Сам Поуль Хеннингсен не мог бы точнее сформулировать эту мысль.


Осенью 1957 года, в связи с обвинением одного норвежского писателя в порнографии, Поуль Хеннингсен вступил в дискуссию о цензуре и самоцензуре с историком и писателем Хаконом Стангерупом, сторонником консервативных взглядов. Годом ранее королевский прокурор Норвегии возбудил уголовное дело о нарушении сексуальной морали против Агнара Мюкле и его романа "Песнь о красном рубине". Произведение рассказывает об эротических приключениях молодого студента в Бергене на западном побережье Норвегии. Согласно обвинительному заключению, в тексте присутствовали детальные описания половых органов и процесса совокупления, что и заставило власти отреагировать. Прокурор требовал конфисковать весь тираж и наложить штраф на писателя и издательство. В городском суде Мюкле признали виновным, однако верховный суд его оправдал.

В главной статье одного из номеров газеты "Дагенс Нюхидер" Хакон Стангеруп выражал свою радость по поводу отмены цензуры в Дании Конституцией 1849 года, добавив, однако, что свобода слова возможна, только если каждый гражданин будет ее использовать ответственно. Следует прислушиваться к "внутреннему цензору", призванному гарантировать, что никто не будет вести себя распущенно, то есть как варвар или дикое животное. Стангеруп считал, что свободу слова необходимо защищать до тех пор, пока она используется ответственно и в границах приличий, однако не сказал, кто будет их устанавливать и что делать, если нет единого мнения, где именно они должны проходить. Он также проигнорировал тот факт, что люди могут по-разному воспринимать понятия "распущенное" и "варварское" поведение. То, что является неприличным для христианина, может быть приличным для атеиста, а манера выражаться в рабочей среде неприемлема для представителей более высоких социальных слоев. Социалист может назвать какое-нибудь высказывание "чистым варварством", а консерватор будет превозносить его как признак высшей цивилизованности.

Стангеруп описывал духовную самоцензуру так: ""Внутренний цензор" живет в каждом из нас. Он расположен на лестнице между нижним и верхним этажами. Внизу, в подвале, обитают инстинкты, дикие и необузданные страсти, желания и все, что нас обременяет. Наверху живут наша мысль, наше сознание ответственности, наши идеалы и мнения. Если цензор не будет охранять лестницу, население подвала устремится наверх, подчинит себе верхних жильцов, и мы тут же превратимся в варваров или животных. Цензуру ни в коем случае нельзя возрождать, и этого не произойдет, если мы будем почитать и уважать своего "внутреннего цензора" в той же степени, как презираем государственного".

По словам Стангерупа, наибольшая угроза свободе слова исходит от безответственных писателей, редакторов и журналистов. Он сделал такой вывод: "В наши дни наибольшая опасность возрождения цензуры на книги и газеты, для которых свобода письма имеет важнейшее значение, исходит от них самих. Риск возникнет, как только разорвется нить, связывающая свободу письма с ответственностью за содержание".

Поуль Хеннингсен не согласился с доводами Стангерупа. Он признал, что у художника есть внутренний голос, который он вынужден слушать, однако, по мнению Хеннингсена, этот голос не имеет ничего общего с "внутренним цензором", которого Стангеруп считал совершенно необходимым для предотвращения возрождения цензуры. "Внутренний голос, — сказал Хеннингсен, — скорее заставит художника конфликтовать с законом. Между тем существующие нормы права всегда представляли собой временный и преходящий обычай, который действительность в любой момент может оставить позади".

Характерный пример, подтверждающий слова Хеннингсе-на, — история жизни советского писателя Александра Солженицына, высланного в свое время из страны. Когда коммунизм пал, он вернулся в Россию, получил государственные премии и начал издаваться большими тиражами — после почти тридцати лет забвения на родине. Другой пример — чешский писатель Вацлав Гавел, при коммунистах сидевший в тюрьме, а впоследствии избранный президентом демократической Чехии. Еще один пример — судьба Нельсона Манделы до и после падения режима апартеида в Южной Африке.

Границы того, что можно говорить, не опасаясь судебного преследования, раздвигает не только переход от диктатуры к демократии. На Западе есть множество примеров того, как сексуальная мораль в какой-либо стране становилась все более либеральной. Роман Владимира Набокова "Лолита" был запрещен во Франции и Великобритании, роман "Гроздья гнева" Джона Стейнбека какое-то время не публиковался в Калифорнии, потому что, по мнению властей, он выставлял жителей страны в дурном свете. Кроме того, объектами цензуры в США стали такие произведения, как "Любовник леди Чаттерлей" Дэвида Лоуренса, "Улисс" Джеймса Джойса, стихотворение Аллена Гинсберга "Вопль", "Голый завтрак" Уильяма Берроуза и большинство работ Генри Миллера, — как утверждалось, из-за порнографического содержания. В 2010 году все указанные произведения свободно издаются, многие из них признаны шедеврами литературы.

По мнению Поуля Хеннингсена, художественная свобода изначально предполагает периодические трения с законом, что, однако, является частью свободы слова. "Его [художника) "свобода в рамках ответственности" с точки зрения искусства означает только отсутствие ответственности перед своим собственным внутренним голосом. При этом он может вступить в конфликт с уголовным кодексом. Подобное неоднократно происходило, и каждый раз история доказывала неправоту закона, — утверждал Хеннингсен. — Хакон Стангеруп пытается сказать что-то новое, но повторяет то, что говорится уже на протяжении ста лет: "Если вы, художники, будете вести себя хорошо, то мы не введем никакой цензуры"".

Помимо вопроса о границах эротики в общественном пространстве, дело о нарушении сексуальной морали Агнаром Мюкле и его "Песнью о красном рубине" подняло еще один принципиальный вопрос, также вставший на повестку дня во время карикатурного скандала. И сторонники, и противники запрета противоречивого романа выдвигали свои аргументы исходя из его литературных качеств. Те, кто требовал запретить роман Агнара Мюкле, заявляли: "Это плохая книга, не литература, а бульварное чтиво, поэтому в ее запрете нет ничего страшного". В то же время их противники выдвигали совершенно противоположный аргумент: "Эта книга имеет художественную ценность, это искусство, это хорошая книга, поэтому ее не следует запрещать".

Именно так защищал роман Агнара Мюкле литературный критик Йенс Круусе, один из моих предшественников на посту редактора культурного отдела "Юлландс-Постен": "Поэт может работать с вещами, которые закон считает непотребными, однако его талант поднимает их из мира непристойности на более высокий уровень". Это означает, что высказывание, допустимое с точки зрения искусства, имеет более широкие рамки и большую свободу, чем то, что не одобряется ценителями литературы, и в связи с этим не может требовать защиты со стороны закона. Сразу же после того, как с романа Мюкле было снято обвинение в порнографии, благодаря литературной экспертизе, подтвердившей художественные достоинства романа, и сторонники писателя уже праздновали победу в ресторане "Театеркафеен" в Осло, верховный суд Норвегии принял решение запретить автобиографический роман американского писателя Генри Миллера "Сексус". Данное произведение было признано "порнографическим без какой-либо художественной ценности". Полвека спустя многие литературные критики подчеркивали достоинства произведений Генри Миллера в сравнении с романом Мюкле.

Андерс Хегер, норвежский издатель и автор биографии Агиара Мюкле, констатировал, что нападки на роман Миллера "за редким исключением встречали лишь равнодушное пожимание плечами представителей духовной интеллигенции, которые несколько недель спустя станут предрекать возврат к Средневековью, если призрак цензуры получит прописку в норвежских книжных магазинах". По его мнению, дело против Миллера было гораздо важнее битвы за "Песнь о красном рубине", поскольку роман американского писателя в большей степени, чем произведение Мюкле, испытывал толерантность общества высказываниями, которые оно не желало слышать. Слова Хегера подтверждают события, произошедшие через десять лет после дела о книге американского писателя, когда королевский прокурор Норвегии на том же самом основании, что и в случае Миллера — низкое литературное качество, — возбудил дело против, как утверждалось, порнографического романа писателя Йенса Бьернебу "Без единой нитки", требуя запретить его и конфисковать все экземпляры. "Литературная ценность равна нулю" — так звучала категорическая оценка заявителей, и данная позиция оказала решающее влияние на вердикт судебной системы. "В нашей стране последней инстанцией при вынесении решения о литературной ценности книги является суд", — заявил королевский прокурор Норвегии.

По мнению Хегера, современная ситуация, когда фундаментальные вопросы о свободе и толерантности в демократическом обществе стали особенно актуальными после дела Рушди и карикатурного скандала, аналогична указанным судебным процессам над Мюкле, Миллером и Бьернебу. "Юридически, литературно и идеологически они созвучны тем, что настаивают на защите свободы "ценных" мыслей, а не низкокачественных и малоценных произведений. Другими словами, защищать следует только то, что я нахожу красивым, верным и необходимым. Ко всему остальному я в лучшем случае равнодушен". Такую позицию Хегер называет "Вольтером наоборот": "Я согласен с тем, что вы сказали, и значит, я буду это защищать независимо от того, чего мои действия будут стоить окружающим".

Считается, что рисунок пророка Мухаммеда, выполненный Куртом Вестергором, оскорбил чувства многих, чем вызвал беспорядки в исламском мире. Однако тут не все так просто. Семидесятидвухлетний иранец, придя к датскому посольству в феврале 2006 года, по-своему выразил оскорбленные чувства теократического руководства страны. Профессиональные революционеры, учившие иранских студентов бросать "коктейли Молотова" в здание посольства, не видели рисунка Вестергора. Датский журналист Карстен Кьер показал этому иранцу нашумевшую "карикатуру", когда в связи со съемками документального фильма встретился с инициатором беспорядков в его доме на окраине Тегерана. При виде рисунка пожилой демонстрант, долгие годы служивший в молодежном корпусе "Стражи Исламской революции", не выказал признаков оскорбленности. Говоря о причинах нападения на датское посольство, он рассказал, что кто-то сообщил ему об оскорблении пророка, в связи с чем нужно было организовать демонстрацию. Так он и поступил, как послушный мальчик. Увидев рисунок, о котором говорили, что он оскорбил миллиард мусульман, иранец усмехнулся в бороду и сказал, сверкнув глазами в знак удивления или, может быть, оскорбления: "Но ведь это же какой-то сикх, он совершенно не похож на перса!" И ни слова о бомбе в тюрбане.

Дорога к Богу

Ведь ты не считаешь мертвых,
Когда Бог на твоей стороне.
Боб Дилан

Во время карикатурного скандала исламские лидеры всего мира как один заявляли, что оскорблены больше миллиарда мусульман. Несомненно, многие почувствовали себя оскорбленными независимо оттого, видели они рисунки или нет. Но, несомненно, были и те, кого возмутило, что от их имени высказывалось мнение, о котором их даже не спросили. Подобные манипуляции общественным мнением фактически стали основной причиной решения мусульман в ряде европейских стран публично заявить о своем праве сменить религию, хотя это "преступление" в некоторых странах исламского мира карается смертью. Но и среди европейских мусульман многие считают, что переход из ислама в другую религию неприемлем, а потому должен строго наказываться. Важно отметить, что, провозглашая всех жителей исламских государств мусульманами, хотя часть из них исповедуют христианство, иудаизм, индуизм, буддизм либо придерживаются агностицизма или атеизма, общественность игнорирует подавляющее "большинство" и сводит конфликт к упрощенному "мы против них".

Одним из тех, кто совершенно точно оскорбился "карикатурами на пророка Мухаммеда" как за себя, так и за своих братьев по вере, стал молодой человек из Туниса. Он был настолько оскорблен, что, по словам датской полиции, решил убить семидесятидвухлетнего тогда Курта Вестергора, нарисовавшего пророка с бомбой в тюрбане. Молодой человек по имени Карим Серенсен приехал в Данию в 2000 году и женился там на молодой датчанке, с которой встретился в своем родном городе Сусе — популярном туристическом центре Туниса, расположенном на побережье Средиземного моря.

Карим, которому в тот момент едва исполнилось восемнадцать, давно мечтал уехать из Туниса, чтобы начать новую жизнь. Это ему удалось, однако светлое будущее, на которое он надеялся, так и не наступило. Спустя семь лет рано утром 12 февраля 2008 года его арестовала Полицейская служба разведки в одном из пригородов Орхуса. По словам властей, молодой человек и два его сообщника — гражданин Дании марокканского происхождения и другой выходец из Туниса — готовили покушение на Курта Вестергора. Полиция сообщила, что убийство художника планировалось осуществить через удушение с использованием приемов, которые Карим изучал в спортивном зале на занятиях по шутфайтингу в рамках подготовки бойцов элитных подразделений. Дома у Карима сотрудники правоохранительных органов нашли пистолет и два топора, а также обнаружили на календаре отметку — имя и домашний адрес Курта Вестергора. Полиция полагала, что убийство намечено на ближайшие дни. В доме одного из тунисцев хранилась крупная сумма денег, по словам его супруги предназначенная для покупки нового автомобиля. Вероятно, злоумышленники собирались воспользоваться ею, чтобы после покушения сбежать в другую страну. Гражданина Дании отпустили вскоре после предъявления обвинения, а обоих тунисцев в административном порядке выслали из страны. Адвокаты подали апелляцию — якобы их подзащитных ждут пытки, если они снова окажутся в Тунисе.

Спустя несколько недель после ареста злоумышленников я встретился с Каримом в полицейском участке в городе Кейе. Инициатива исходила от меня. Я связался с его адвокатом, попросив организовать интервью с его клиентом для газеты "Юлландс-Постен". Как ни странно, Карим согласился встретиться. Он надеялся в этом интервью убедить датчан, что не собирался лишать Курта Вестергора жизни: "Я немного удивился, узнав, что вы хотите прийти, а потом подумал, что это мой шанс рассказать о своих мыслях. Я видел вас только по телевизору и, как вы понимаете, никак не мог принять участие в дискуссии".

Когда я позвонил в Полицейскую службу разведки, чтобы договориться о времени интервью, сотрудники спецслужбы сначала приняли это за розыгрыш. Когда все вопросы разрешились, меня попросили приехать в следственный изолятор за час до встречи. Полиция хотела минимизировать риски на случай, если Карим захочет сообщить о моем визите своим братьям по вере. Вечером накануне интервью мне позвонил сотрудник спецслужбы и попросил приехать еще раньше и выйти на другой станции, где он собирался меня встретить. Представитель ПСР позвонил еще раз, когда я уже ехал в город Кейе, находившийся в добром получасе езды от Копенгагена. Он объяснил, где припарковал свою машину, назвал ее марку, цвет и номер, а также сказал, что одет в черные брюки и черную куртку. Я быстро нашел его и сел в машину, где представитель спецслужбы попытался отговорить меня от интервью. "Для того, кто смотрит интервью, вы либо преступник, либо жертва — в зависимости от того, на чьей он стороне. Наша задача — обеспечить вашу безопасность, поэтому я обязан попытаться уговорить вас отказаться от интервью". Я вежливо отклонил его предложение, после чего сотрудник ПСР позвонил своему начальнику, и мы направились в сторону Кейе. Он сообщил, что из соображений безопасности встречу перенесли из следственного изолятора в полицейский участок. По дороге сотрудник рассказал, что в помещении будут находиться трое вооруженных полицейских и что мы с Каримом будем сидеть на разных концах широкого стола, чтобы никто из нас не смог дотянуться друг до друга. Нас должны были ввести внутрь через разные двери. Если произойдет что-то непредвиденное, я должен следовать за сотрудником спецслужбы. Двое других займутся Каримом.

Когда мы приехали в участок, представитель службы безопасности описал мне внутреннее устройство здания, объяснив, каким путем нам предстояло выйти из него в случае чрезвычайной ситуации: из помещения на втором этаже в одном конце здания по коридору в противоположную часть, вниз по лестнице на первый этаж и затем по соответствующему коридору в другой конец участка, где уже предстояло решать, что делать дальше.

В центре помещения стоял стол, два кухонных стула по его сторонам и офисное кресло у стены, где расположился сотрудник ПСР, в то время как двое полицейских встали за спиной Карима. Окна были занавешены тканью, через которую пробивался яркий солнечный свет. Я поставил на стол диктофон и вынул блокнот с вопросами. Карим оказался невысоким, крепким, со свободными движениями, очевидно хорошо тренированным. Он был коротко подстрижен, носил остроконечную бородку и немного напоминал французского футболиста Зинедина Зидана. Улыбка обнажала гладкие белые зубы. Мы пожали друг другу руки. Он был одет в голубую толстовку с капюшоном, джинсы и синие тапочки. Напряжение, с которым мы изучали друг друга, исчезло, когда мы начали беседу. Карим был вежлив, общителен и быстро реагировал на все мои вопросы. Он был похож скорее на открытого и свободно мыслящего человека, нежели на интроверта или фанатика, отвечал с готовностью, не выказывая никаких признаков злости или отчаяния в связи с ситуацией, в которой оказался. Я подумал, что Карим мог быть одним из моих учеников-иммигрантов, которым я много лет назад преподавал датский язык. Образцовый ученик, которого я ставил бы в пример всем остальным.

Я пришел не затем, чтобы расспрашивать его о покушении на Курта Вестергора, которое он, как утверждалось, планировал. Тогда, в начале апреля 2008 года, служба безопасности, беспокоившаяся за своих осведомителей, не хотела раскрывать все подробности того, что произошло, и мне оставалось лишь выслушать его версию истории. Но меня больше занимало его прошлое, кем он был, что привело его в Данию и что случилось с ним после того, как он приехал в страну. Он говорил о своей невиновности, клялся прессе, что понятия не имеет, кто такой Курт Вестергор и где он живет. Как впоследствии доказала полиция, его слова были ложью.

История Карима началась с несчастливого брака его родителей. Отец, почти алкоголик, напившись, нередко бил жену. Побои были настолько жестокими, что Карим родился на два месяца раньше срока. Большую часть времени отца дома не было. Он работал механиком, а мать — декоратором. По словам Карима, ее насильно выдали замуж. Для нее это был повод уйти из дома, где с ней обращались как с рабыней. Ее семья не хотела, чтобы она получала высшее образование вместо того, чтобы работать. Жизнь матери не стала легче, когда брак закончился разводом (Кариму тогда исполнился один год). Мать воспитывала его одна. Жили они бедно, мать не могла найти постоянную работу и перебивалась временными заработками. Денег настолько не хватало, что иногда им было нечего есть. Несколько раз Кариму и его матери приходилось переезжать, поскольку отец разыскивал их, чтобы похитить сына. Он также пытался через суд добиться права воспитывать своего ребенка. Карим и его мать почувствовали себя в безопасности только после ареста отца в Марокко, где у него в машине обнаружили двадцать килограммов кокаина. По словам Карима, его отец был связан с итальянской мафией. "Мы испытали тогда огромное облегчение", — сказал он, улыбнувшись.

Карим хорошо учился в школе. Он много читал, потому что мать не могла купить телевизор. Сначала он принялся за арабскую литературу, затем выучил французский язык, расширив свой кругозор. Никто в семье не был особо религиозным и не ходил в мечеть. Карим хотел стать астронавтом. В переходном возрасте он начал заниматься боевыми искусствами и изучать восточную философию. Он читал все, что попадалось ему под руку, о религии и мифологии в Древнем Китае и Японии. В восточных учениях ему особенно нравилось стремление к дисциплине и самоконтролю. "Занятия восточными единоборствами открыли для меня новый мир, в котором меня привлекала не столько религия, сколько то, что мастера древности использовали ее в качестве инструмента для обретения духовной силы".

Несмотря на хорошие оценки в школе, Карим сомневался, что в Тунисе у него есть будущее. Вокруг он видел лишь коррумпированное общество со сложной иерархией. Независимо от способностей, никто не мог чего-то добиться без денег и связей. Он видел, как его мать работает изо дня в день, но толку от этого нет. Также Карим привык бояться полиции. При ее появлении он инстинктивно убегал, так как рисковал получить побои или провести ночь за решеткой, хотя и не совершил ничего дурного. Карим по-прежнему много читал, но мечты о карьере ученого или писателя пришлось оставить. Вместо этого он сделал ставку на единоборства, всерьез занялся шутфайтингом — смесью тайского бокса и борьбы — и надеялся выиграть путевку в лучшую жизнь за границей. Но конкретных планов Карим не строил, пока его не вынудило уехать неприятное событие.

"Однажды мама вернулась домой подавленной. Она какое-то время работала, и мы ждали, когда ей выплатят зарплату. Было очень теплое лето. Она шла пешком всю дорогу и смертельно устала. Придя домой, она разрыдалась и сказала, что ей не заплатили за работу. Я не мог видеть ее такой расстроенной, поэтому вышел на улицу. Я был в бешенстве и думал, что мне нужно как можно скорее убираться из Туниса", — вспоминал Карим.

Знакомый из Алжира, который раньше жил во Франции, рассказал ему об Иностранном легионе. Он считал, что у Карима с его опытом единоборств были неплохие шансы туда поступить. Для самого Карима важнее всего была возможность помогать матери деньгами и получить через пять лет французское гражданство. "Иностранный легион открывал для меня совершенно новые возможности".

Карим стал собирать нужные документы. На одной из справок требовалась подпись отца, но он не откликнулся на обращения. В это время Карим познакомился с датчанкой из Орхуса, отдыхавшей в Тунисе. Она влюбилась в него и за следующие полгода несколько раз приезжала к нему в гости. Женщина, которая была старше Карима на несколько лет, пыталась отговорить его от поступления в Иностранный легион и пригласила в Данию отпраздновать Рождество и Новый год по датским традициям. Они поженились, он взял фамилию жены, получил вид на жительство и разрешение на работу в Дании. Карим хотел найти работу, но его жена была против, поскольку лишилась бы пособия. Тогда он пошел на курсы датского языка и начал получать социальное пособие. Также Карим записался в клуб шутфайтинга в Орхусе и быстро прославился в Дании. Его считали большим талантом. "Я думал о том, чем мог бы заниматься. Ответ был: единоборства, поэтому я сделал ставку на спортивную карьеру, а затем, после окончания языковой школы, пошел на курсы охранников. Я очень хотел стать телохранителем".

Карим нанялся охранником на одну из дискотек Орхуса и попал в криминальную среду. Он начал пить и курить гашиш, и на тренировки оставалось все меньше времени. Он развелся с женой, спал днем, питался как попало и очень скучал по матери. Начальник рассказал ему, что можно получить работу телохранителя принцев Саудовской Аравии во время их поездки в Германию и Швейцарию, для чего он вполне годился, поскольку знал арабский и французский. Однако с началом войны в Ираке охранное агентство прекратило свою деятельность в Европе и переехало в Ирак. Тем временем Карим был осужден за участие в драке перед дискотекой, где он работал. Он приложил разбушевавшегося гостя об асфальт, после чего был вынужден отбывать шестидесятидневный срок в тюрьме открытого типа, где еще сильнее пристрастился к гашишу. Со свидетельством об отбывании уголовного наказания Кариму стало еще сложнее найти постоянную работу. "Я не знал, что мне делать со своей жизнью. Все катилось к черту, и я не видел способа решить свои проблемы".

Карим только что начал жить с другой женщиной, у которой был маленький ребенок. Поначалу он уделял семье очень много времени, но постепенно жена, к его недовольству, нашла новых подруг и пристрастилась к вечеринкам. В то же время Кариму было невыносимо зависеть от женщины, которая всем его обеспечивала. Летом 2005 года они отправились в Тунис, чтобы проведать мать Карима. Там он решил положить конец злоупотреблению гашишем, обратившись вместо этого к религии. Карим начал молиться пять раз в день, а вернувшись домой, стал регулярно посещать мечеть на улице Гримхойвай в квартале Геллеруп к западу от Орхуса, где можно было встретить многих мусульман-радикалистов: заключенного Гуантанамо Слимане Хаджа Абдеррахмане, марокканца Атмане Мехери, которого выслали из Дании за участие в ограблении банка на Фредериксберг (и чьи деньги предположительно пошли на поддержку террористов), выходца из Сирии Абу Рахеда эль-Халаби, который, по данным испанской полиции, поддерживал связи с организаторами теракта в Мадриде в 2004 году. Духовным лидером и проповедником в мечети был шейх Райед Хлайхель, имам палестинского происхождения, который изучал ислам в Медине в Саудовской Аравии. "С помощью религии я хотел дисциплинировать себя. Еще мальчиком я видел, как другие восхищались теми, кто молился и ходил в мечеть", — рассказывал Карим.

Впервые Райед Хлайхель привлек к себе внимание общественности в феврале 2005 года, когда во время пятничной молитвы назвал исламскую традицию полностью закутывать женщин в одежду "божественным распоряжением". Он также призвал опасаться тех из них, кто ходит к парикмахеру или использует сильные духи, заявив, что "женщины могут быть орудием сатаны против мужчин". Хлайхель предостерегал мусульман от участия в демократических выборах, ссылаясь на религиозные предписания, а во время карикатурного скандала требовал окружить газету "Юлландс-Постен" атмосферой ненависти. Он полагал, что ею управляют евреи, участвующие в заговоре против ислама.

Весной 2006 года во время пятничной молитвы Хлайхель заявил, что люди вроде Курта Вестергора никогда не обретут Божьей милости и что угроза смерти в качестве наказания за богохульный рисунок должна преследовать художника всю оставшуюся жизнь: "История не прощает. Если она не оправдывает тебя сегодня, то не сделает это завтра. Самое важное, что у тебя нет пути назад. Дело, которое взбудоражило весь мир, справедливо, и мы будем твердо служить ему и продолжать его, пока всемогущий Аллах не позволит нам решить его".

Еще до отъезда из Дании осенью 2006 года во время одной из своих последних пятничных молитв Хлайхель озвучил плохо скрытую угрозу тем, кто вздумал бы повторно опубликовать рисунок Вестергора или совершить богохульство в какой-либо другой форме. Карим присутствовал на этой проповеди. "На нашей стороне Аллах, а того, на чьей стороне Аллах, невозможно победить. Мы любим смерть и пожертвуем собой перед стопами Его посланников, поэтому прекратите повторять трагедию, поскольку она также станет таковой для вас и всего мира".

Именно в такой среде одинокий, разочарованный и пока не нашедший себя Карим обрел новую идентичность, поднявшую его над неверными, среди которых он жил и которые, как ему казалось, его унижали. Он восхищался Райедом Хлайхелем, считая его своим духовным лидером и авторитетным толкователем ислама: "Он умный человек. Он понимает, что происходит в эпоху, в которую мы живем. Я однажды спросил его об 11 сентября и теракте в Лондоне в 2005 году, и он сказал, что нельзя убивать невинных людей, сославшись на места в Коране и хадисы, устанавливающие правила поведения на войне. Кроме того, нельзя поднимать руку на детей, женщин, стариков и безоружных, а также разрушать здания и природу. Он считал, что теракты навредили и мусульманам, и "неверным"".

Пока духовные взгляды Карима становились все более радикальными, дома у него дела шли просто отвратительно — произошел разрыв с еще одной датчанкой. Совсем недолго он жил с девушкой, которую давно знал, но отношения снова не сложились, и он наконец решил переехать в Копенгаген и все начать заново. "Мне нужно было уехать, просто вырваться из среды, где курили гашиш".

В Копенгагене он встретил афганца, состоявшего в группе радикальных мусульман, которых позже, в 2007 году, арестовали на улице Гласвай на северо-востоке Копенгагена и затем обвинили в подготовке терактов на территории Дании. Афганец был осужден на семь лет тюрьмы, по истечении которых его депортировали из страны, поскольку он не имел датского гражданства. Лидер группировки, датчанин пакистанского происхождения, получил двенадцать лет тюрьмы. Ранее он проходил подготовку в тренировочном лагере в северном Вазиристане, в Пакистане, где располагалась новая штаб-квартира Аль-Каиды.

Карим переехал жить к знакомому и начал посещать мечеть на улице Хеймдальсгаде в районе Нёрребро, куда ходили многие осужденные за терроризм. Кто-то посоветовал ему избегать этого места, за которым наблюдали сотрудники ПСР, и Карим стал проводить часть времени в сомалийской мечети. Другой знакомый порекомендовал ему съехать из общежития, где также появлялись люди, подозреваемые спецслужбой в подготовке терактов и находившиеся под наблюдением. "Я вообще никого не знал. Поначалу я перебивался временными заработками, а в остальное время сидел и ждал, пока мне предложат какое-нибудь дело, и во время ожидания начал ходить в мечеть".

Я достал из сумки копию страницы газеты с "карикатурами на пророка Мухаммеда" и спросил Карима, не может ли он их прокомментировать. Он не возражал. Он сказал, что увидел рисунки буквально сразу же после их публикации 30 сентября 2005 года, но солгал, что видел их только один раз (позже полиция сообщила, что рисунки хранились у него на компьютере и он нередко пересматривал их). "Я подумал: что это значит? Рисунки высмеивают пророка. Этого я не мог понять и ничего конструктивного в них не видел", — описывал Карим свое первое впечатление от карикатур. Он был раздражен и зол на "Юлландс-Постен" за то, что она оскорбила многих людей: "Никого нельзя так оскорблять. Если твои рисунки должны помогать борьбе за свободу слова, они не должны оскорблять чувства других людей, а если уж ты кого-то оскорбил, то как минимум должен попросить прощения".

Карим приравнял публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда" к сожжению датского флага. Население Туниса по-разному относилось к своим государственным символам, но он заметил, что Даннеброг имеет большое значение для многих датчан. Во время праздников они развешивали его повсюду: в автобусах и других общественных местах, дома в садах, на балконах и в гостиных. "В "Юлландс-Постен" хорошо знали, что те рисунки оскорбят многих. Думаю, вы это сделали, чтобы спровоцировать других и поднять шум. Мусульмане получили такое сообщение: "Вот что мы думаем о вашей религии!" — и восприняли его как провокацию. Можно ведь было сделать рисунки и в более нейтральном и конструктивном стиле".

— Как ты понимаешь рисунок Курта Вестергора?

— Он говорит мне, что мусульмане думают лишь о том, как взорвать всех остальных. Мусульмане всего мира видят голову, которая должна представлять пророка, и бомбу, которая вот-вот разорвет ее на части. Я почти на сто процентов уверен, что большинство мусульман думает так же. Я в чем-то даже понимаю старика, нарисовавшего это, поскольку насилие и бомбы — это единственное, что СМИ сообщают ему об исламе. Поэтому он думает: "Ну да, таковы мусульмане и таков пророк, который вдохновляет фанатиков на их деяния", — однако Мухаммед совершенно другой.

— Что бы ты сказал Курту Вестергору, если бы он сидел здесь вместо меня?

— Я бы выразил сожаление, что наши с ним жизни разрушены. Возможно, я предложил бы ему больше читать о пророке. Многие на Западе стали по-другому воспринимать Мухаммеда, познакомившись с его историей.

— Есть ли что-то, о чем ты сожалеешь?

— Я, наверное, немного сожалею, что оказался среди людей с экстремистскими взглядами. Все произошло именно так по серьезным причинам. Это был мой способ понять, что правильно, а что нет. Я считаю, что нужно познавать мир на собственном опыте и не замыкаться в себе. Мне следовало самому больше изучать различные мнения и позиции внутри ислама. Именно поэтому я оказался здесь.


Карим Серенсен покинул Данию вместе со своей супругой-сомалийкой в августе 2008 года. Полиция не проявила большого желания преследовать его за подготовку покушения на Курта Вестергора, поэтому было принято решение депортировать Карима в Тунис, гражданином которого он являлся. В то же время датские власти не могли отправить его на родину, поскольку Карима, в терминах правозащитных организаций, "могли подвергнуть пыткам". Поэтому он получил право на так называемое терпимое пребывание на территории Дании, после чего был принят закон, дополнительно ограничивший его свободу передвижения. При первой же возможности полиция проводила Карима до аэропорта Копенгагена, где он подписал бумагу, что никогда больше не появится в Дании. Затем Карим вылетел в Сирию, откуда пару месяцев спустя отправился в одну из арабских стран. В 2009 году его супруга родила в Дании их первого ребенка.


История Карима Серенсена характерна для многих молодых людей мусульманского происхождения, которые приехали в Европу, надеясь воплотить свои мечты о хорошей жизни: получить образование, наслаждаться свободой и найти хорошую работу, которая дала бы им возможность повысить жизненный уровень и содержать семью, оставшуюся на родине. Но столкнувшись с суровой действительностью, терпя одно поражение за другим и приняв судьбоносные решения, сделавшие невозможным интеграцию в новое сообщество, Карим испытал кризис идентичности. "Кто я? Почему я не могу найти работу? Почему все мои отношения постоянно заканчиваются разрывом?" Ответ на эти вопросы Карим нашел в исламе, но не в том культурном окружении, которое он видел дома в Тунисе и которое являлось основой для большинства общественных институтов на его родине. Вместо него Карим выбрал в качестве новой идентичности революционную исламскую идеологию, противопоставив себя обществу, в котором он жил. Новая идентичность превратила его из неудачника в победителя и сделала частью сообщества истинно верующих, "правоверных".

Новая идентичность не могла проявляться пассивно, ее следовало демонстрировать конкретными деяниями, желательно радикальными. А как еще можно доказать свою принадлежность к правильной вере, кроме как перерезав горло тому, кто оскорбил мусульманского пророка и совершил страшное богохульство? Убив Курта Вестергора, Карим Серенсен, по мнению своих радикальных братьев по вере, смог бы стать хорошим мусульманином, героем в глазах миллионов приверженцев ислама всего мира.


Карим Серенсен не показался мне человеком с черной душой, с природной склонностью убивать. Он всего лишь хотел обрести контроль над своей жизнью, вновь обрести себя и стать личностью. Но имамы-радикалисты и мусульманская религиозная община могли помочь ему лишь при условии, что Карим возьмет на себя роль жертвы, от имени религии вечно ощущая себя оскорбленным словами "неверных" и отвергая любые компромиссы между исламом и ценностями общества, в котором он жил. Карим надеялся, что таким образом сможет стать победителем, но в итоге стал тем, кого Ханс Магнус Энценсбергер назвал радикальным неудачником.

Последствия I

Экстремизм при защите свободы — не порок.

Барри Голдуотер

Вечером в четверг 27 октября 2007 года мне позвонили из Полицейской службы разведки. Я сидел в офисе и боролся с передовицей для завтрашнего номера. Дело шло туго, слова не клеились, но к моменту звонка текст был почти завершен. Мой добрый знакомый из ПСР сообщил, что ФБР арестовало в Чикаго двоих, которые планировали совершить теракты против газеты "Юлландс-Постен", причем в качестве заявленных целей фигурировали Курт Вестергор и я. Не вдаваясь в подробности, представитель спецслужбы предложил встретиться как можно скорее, чтобы он и его коллеги спокойно рассказали мне о сложившемся положении и мы вместе обсудили меры предосторожности. Мы договорились встретиться у меня дома на следующий день.

Едва я успел положить трубку, как телефон зазвонил снова. Звонили из агентства "Блумберг Ньюс" из Нью-Йорка, желая услышать комментарий к истории, которая уже разошлась по всему миру, поскольку ФБР обнародовало новость о предотвращенном теракте в Дании. В следующие дни коллеги со всех концов света буквально завалили меня SMS-сообщениями с просьбами сделать заявление или дать интервью, но мне нечего было добавить. Что можно ответить ведущему ток-шоу на вопрос о твоих ощущениях от известия, что террористы готовятся тебя убить? Ясно же, что я не вижу тут ничего смешного и не захожусь от хохота. С другой стороны, на меня не нападал разгневанный мусульманин-фанатик, размахивая топором с криками "Аллах Акбар!", что спустя два месяца произошло с Куртом Вестергором. Речь шла о гипотетической ситуации, наихудший вариант развития которой зависел в основном от силы моего воображения, которое никогда не было особенно богатым.

Я принял к размышлению информацию от ПСР, переключил телефон на беззвучный режим и продолжил работать. В связи с неожиданной помехой мне пришлось перенести встречу с коллегой, на которую я отправился чуть позже. Во время разговора в кафе я вел себя, будто у меня только что закончился "еще один день в офисе". Мне и раньше сообщали об угрозах и что кто-то планирует лишить меня жизни, но я представлял себе все это как внезапный приступ фантазии какого-нибудь недовольного парня, не имевшего ни терпения, ни умственных способностей, чтобы перерезать мне горло. Поначалу, получив угрозы в свой адрес или предупреждение, что какой-то безумец пообещал награду за мою голову, я сильно злился. Адреналин будоражил меня, но со временем я выработал более разумное и спокойное отношение к подобным ситуациям. Вовсе не потому, что меня совершенно не волновали угрозы, а потому, что я постепенно осознал: сохранять голову холодной — в интересах моих и моего окружения. Какие-то угрозы были пустым бахвальством, примитивной попыткой произвести впечатление на друзей и собратьев по вере, в то время как к другим, подкрепленным конкретными планами и намерениями, следовало относиться более серьезно.

По возвращении из кафе я позвонил своему шефу Йорну Миккельсену. Я считал, что мы не могли выпустить номер без передовой статьи о задержании в Чикаго двоих обвиняемых в терроризме. Йорн был согласен со мной, но сомневался, что в сложившейся ситуации может просить меня написать такую статью. Я предложил написать черновик и сразу же сел за компьютер. На следующий день газета обратилась к читателям с такими словами: "Террор, угрозы и запугивание — вот оружие террористов, которое они используют, чтобы заставить людей изменить свое поведение и поступать так, как хотят радикалисты… Те, кто стоит за угрозами и готовящимися акциями против "Юлландс-Постен", недовольны публикацией "карикатур на пророка Мухаммеда". Они потребовали запретить рисунки и попытались запугать датскую общественность. К нашему сожалению, многие предпочли бросить камни в наш огород именно в то время, когда необходимо найти тех, кто угрожает Дании терактами, хотя с точки зрения психологии данная позиция объяснима. Тем не менее нельзя оправдывать применение насилия и угроз против гражданского населения, которое реализует свои права, гарантированные конституцией. Сейчас от нас требуется повышенное внимание — ради свободы и безопасности".

Далее шло продолжение: "История учит тому, что, склонившись перед террором и угрозами, мы не повысим свою безопасность. Наоборот, мы столкнемся с еще большим террором и угрозами, поскольку, уступая запугиванию, индивид, средство массовой информации или общество тем самым сообщают террористам, что своими отвратительными и мерзкими деяниями они достигли своей цели. Поэтому наиболее эффективным оружием против угроз будет демонстрация того, что мы даже не подумаем склонять голову и не предадим принципы, которые являются основополагающими для нашей свободы и процветания. Таким образом, мы доводим до сведения тех, кто хочет уничтожить свободу слова, что независимо от их действий, от того, как они будут нас запугивать, мы продолжим делать то же, что и раньше, в том числе "вышучивание, высмеивание и глумление"".

Передовица заканчивалась утверждением, что многие будут не согласны с такой точкой зрения, поскольку мы живем в условиях, когда наиболее опасный фундаментализм не является ни религиозным, ни политическим. "Нет, наибольшую угрозу свободе представляет так называемый фундаментализм оскорблений. Он предполагает, что, чувствуя себя оскорбленным, человек присваивает себе право отвечать своим обидчикам насилием, и проходит красной нитью через разнообразные попытки ограничить свободу слова, которые мы наблюдаем в эти годы. Настало время отказаться от него".

Во время написания статьи я успел дать короткое интервью для газеты и позвонить своим детям. Дочь уже видела новости по каналу "ТВ-2" и заволновалась, сын воспринял известия более спокойно. Моя жена Наташа была на курсах и еще не знала, что произошло. К счастью, ее мысли были больше заняты работой, которую ей предстояло сдать в ближайшие дни.

Примерно в половине девятого я покинул издательство, успев распечатать на принтере обвинительные заключения двоих задержанных в Чикаго, американца и канадца пакистанского происхождения. После ужина я принялся изучать опубликованные ФБР материалы судебного процесса Дэвида Хедли. В 2009 году он дважды посетил Данию для подготовки теракта против "Юлландс-Постен" и уже успел купить билет для новой поездки, которая планировалась на конец октября 2009 года, когда 3 октября его арестовали в аэропорту О’Хара в Чикаго при посадке на самолет, следовавший в Филадельфию. Оттуда он собирался лететь в Пакистан на встречу с полевым командиром, известным лидером террористов, в горной провинции Вазиристан на границе с Афганистаном, которую называют штаб-квартирой международного терроризма. Пакистанское правительство никак не контролирует регион, где членов Аль-Каиды и прочих террористических организаций встречают как друзей. По всей видимости, Хедли направлялся туда, чтобы обсудить последние детали теракта в Дании.


Кто же такой — Дэвид Хедли?

Он родился в 1960 году в Вашингтоне (округ Колумбия) и при рождении получил имя Дауд Сайед Гилани. Его отцом был пакистанский музыковед, радиожурналист, дипломат и поэт. Он работал на "Радио Пакистан" больше сорока лет, был известен тем, что ввел регулярные ежечасные выпуски, и через какое-то время возглавил государственную радиостанцию. В декабре 2008 года он умер. Мать Дэвида, Серил Хедли, была родом из небольшого городка, расположенного невдалеке от Филадельфии. В 1950-х она переехала в американскую столицу и устроилась секретарем в посольство Пакистана, где и встретила своего будущего мужа. Они покинули США в 1960 году вместе с новорожденным Даудом и обосновались на родине его отца. В совершенно незнакомой ей стране Серил Хедли испытала культурный шок, ей было тяжело примириться со статусом женщины в пакистанском обществе. Брак развалился, и в начале 1970-х, потеряв в результате судебного процесса право воспитывать своих детей, Дауда и его младшую сестру, она вернулась в США, где смогла в полной мере реализовать потребность в общении и свободном образе жизни. "В Пакистане детьми владеют мужчины. У женщин нет никаких прав", — сказала она позже в интервью.

В 1973 году Серил Хедли купила бар в Филадельфии на улице Секонд, 56, назвала его "Хайбер Пасс", оформила в стиле хиппи и превратила в популярное место. В это время Дауд поступил в закрытую военную школу для детей высших слоев общества в пакистанской провинции Пенджаб. Там он подружился с Тахаввуром Раной, вместе с которым много лет спустя в Чикаго готовил нападение на "Юлландс-Постен" и теракты в Индии. Тахаввура Рану арестовали в Чикаго через две недели после задержания Дэвида Хедли. Рана хорошо учился в школе, в то время как Дауду было сложно сосредоточиться при чтении. Он часто получал неудовлетворительные оценки по математике и предпочитал урокам спортивные занятия. Летом 1977 года премьер-министр Пакистана Зульфикар Али Бхутто был смещен в результате военного переворота и затем казнен. Вместо него к власти пришел жестокий диктатор генерал Зия-уль-Хак, осуществивший всеобщую исламизацию страны. Такое развитие событий очень беспокоило мать Хедли, и ей удалось, по всей вероятности с помощью бывшего мужа, уговорить семнадцатилетнего сына переехать в Филадельфию, где его взяли в военную академию и колледж "Вэлли Фордж". Едва проучившись семестр, он был исключен. Впоследствии Дауд безуспешно пытался выучиться на налогового инспектора. По информации газеты "Филадельфия Инквайерер", молодой человек испытал культурный шок, увидев, как его мать продает алкоголь за барной стойкой и ведет себя совершенно не так, как женщины в его родном Пакистане. Впоследствии Серил Хедли передала своему сыну управление баром, где спирт и наркотики текли рекой. Она умерла в 2008 году в возрасте шестидесяти восьми лет.

Вырвавшись из общества, где культивировалась дисциплина и ограничивались контакты с противоположным полом, Хедли начал жадно глотать все, что могла ему предоставить Америка 1980-х. Он стал наркоманом и разорил бар, так что семье пришлось продать его. Когда мать переехала в Нью-Йорк, Хедли отправился вместе с ней и открыл на Манхэттене два видеосалона. Он регулярно ездил в Пакистан, используя свои контакты для организации контрабанды героина в США. В 1988 году в аэропорту Франкфурта его арестовала американская полиция по контролю над оборотом наркотиков за провоз десяти килограммов героина. Однако ему предложили сотрудничество, поэтому Хедли отделался четырьмя годами тюремного заключения, сдав полиции некоторых своих постоянных клиентов. В 1997 году его опять поймали на контрабанде героина, но он снова заключил договор с властями, сообщив имена тех, кому продавал наркотики. На сей раз его приговорили к пятнадцати месяцам тюрьмы, в то время как его подельники оказались за решеткой на десять лет. Уже через полгода Хедли выпустили с одобрения наркополиции. В конце 2001 года его адвокат и обвинительная сторона подали заявление об аннулировании испытательного срока, который истекал только в 2004 году. Судья пошел им навстречу, и меньше чем через два месяца, когда Америка еще зализывала раны после теракта 11 сентября, Хедли отправился в Пакистан, где, по его собственным словам, посещал тренировочные лагеря террористической организации "Лашкар-и-Тайба".

"Лашкар-и-Тайба" (Армия чистых) — возникла в начале 1990-х как военное крыло исламистского движения "Марказ-ад-Дава-вал-Иршад", которое в конце 1980-х набирало людей для войны против советских оккупантов в Афганистане. "Лашкар-и-Тайба" получала деньги от пакистанской службы безопасности, сотрудники которой также готовили боевиков в обмен на проведение операций в индийских провинциях Джамму и Кашмир, на территорию которых претендовал Пакистан, и обучали исламских экстремистов в самой Индии. "Лашкар-и-Тайба" взяла на себя ответственность за различные зрелищные нападения на стратегические цели в Индии. По словам пакистанского посла в США Хусейна Хаккани, бывшего члена аналитического центра при Фонде Карнеги в поддержку международного мира, расположенного в Вашингтоне, впоследствии эта террористическая организация получала деньги от Саудовской Аравии. Своей целью "Лашкар-и-Тайба" считала объединение всех стран вокруг Пакистана через создание теократического государства, исповедующего ваххабизм — радикальное исламское течение, которое вдохновило многих современных террористов и стало религиозной основой режима в Саудовской Аравии. При этом главными врагами объявлялись США, Индия и Израиль. Кроме того, "Лашкар-и-Тайба" строила школы, больницы, рынки и целые жилые кварталы, а также развивала сельское хозяйство. В 2002 году США охарактеризовали данную организацию как террористическую. В Пакистане ее запретили, но, по сообщениям экспертов по терроризму, она по-прежнему пользуется поддержкой пакистанской спецслужбы.

Первый раз Дэвид Хедли пробыл в тренировочном лагере "Лашкар-и-Тайба" три недели, за которые он прошел идеологическую подготовку, узнав, что хорошему мусульманину нужно вести священную войну против "неверных". В течение следующих десяти лет он еще четырежды посещал тренировочные лагеря, проводя в них от трех недель до трех месяцев. Там его учили обращению со стрелковым оружием и гранатами, тактике ведения ближнего боя, а также выживанию, наблюдению за объектом террора и контршпионажу.

Примерно в 2005 году, уже будучи членом "Лашкар-и-Тайба", Хедли переехал в Чикаго со своей семьей — пакистанской супругой и четырьмя детьми. Он поселился в квартире умершего члена организации, взяв его имя, чтобы скрыть свою деятельность. Так же Хедли поступил и с телефонным номером. Он говорил на американском английском и урду без акцента, знал культуры обеих стран, легко и непринужденно держался в обоих обществах, что делало его привлекательным для исламских террористических организаций. Но внутри у него произошел раскол.

""Неверные". Он говорил именно так, — сказала его первая американская жена осенью 2009 года в интервью газете "Филадельфия Инквайерер". — При встрече на улице с индусом он обычно плевал на тротуар, чтобы подчеркнуть свое отношение. Думаю, внутри него произошел раскол между двумя культурами. Думаю, что он любил обе, но не знал, как их объединить". Несмотря на то что Хедли уже в 2002 году решил присоединиться к "Лашкар-и-Тайба", где проповедовался строгий стиль жизни по канонам ислама, он продолжал встречаться со своей любовницей-немусульманкой из Нью-Йорка.

Во время ареста Хедли 3 октября 2009 года в его чемодане нашли ксерокопию передовицы номера "Юлландс-Постен" от 1 августа 2009 года, в которой новый генеральный секретарь НАТО Андерс Фог Расмуссен призывал западные страны — члены Альянса укреплять сплоченность, а также справочник по улицам Копенгагена с картой, список телефонных номеров и книгу "Молиться, как еврей". Хедли взял ее с собой, поскольку "Лашкар-и-Тайба" получила ошибочные сведения о том, что я еврей. По той же причине Хедли, посещая Данию, следил за синагогой на улице Кристалгаде в Копенгагене. Также в его багаже сотрудники ФБР нашли флеш-карту с тринадцатью видеозаписями определенных мест Копенгагена: площади Конгенс Нюторв, где раньше располагался офис "Юлландс-Постен", синагоги, главного вокзала Копенгагена, Ратушной площади, куда "Юлландс-Постен" переехала в сентябре 2009 года, и Росенборгских казарм, где располагалась королевская гвардия, — Хедли думал, что она может принять участие в перестрелке с террористами во время нападения на газету.

По информации ФБР, впервые Хедли побывал в Дании в январе 2009 года. Ему удалось посетить офисы "Юлландс-Постен" в Копенгагене и Орхусе, где он встретился с сотрудниками отдела рекламы. Хедли представился бизнесменом и сказал, что его фирма "Ферст Уорлд Иммигрейшн Сервис" намерена разместить рекламное объявление в газете в связи с открытием своего офиса в Дании. Для такого случая он даже изготовил фальшивые визитные карточки. В конце января 2009 года Хедли, который тремя годами ранее сменил имя Дауд Сайед Гилани на Дэвид Колман Хедли, чтобы иметь возможность ездить по миру, как западный человек, не привлекая внимания своим мусульманско-пакистанским происхождением, уже летел в Объединенные Арабские Эмираты через Франкфурт и далее в Пакистан. Там он встретился с представителями "Лашкар-и-Тайба" и полевым командиром Ильясом Кашмири — легендарным вождем террористов, проживающим в северном Вазиристане.

Впервые Хедли обсудил террористическую атаку на "Юл-ландс-Постен" в октябре 2008 года с членом "Лашкар-и-Тайба", который призвал его как можно скорее начать подготовку. Примерно тогда же Хедли, общаясь в чате с бывшими учениками "Хасан Абдал" — закрытой военной школы в провинции Пенджаб, где он учился в 1970-х, — впервые излил свой гнев на "карикатуры на пророка Мухаммеда". "Вы можете назвать меня "старомодным", — написал он 29 октября 2008 года, — но я хочу уничтожить тех, кто оскорбил пророка". Теракты, планируемые в Дании, получили два кодовых названия: "Проект "Микки Маус"" и "Северный проект".

Второй раз Хедли посетил Данию в июле 2009 года, проделав путь через многие европейские страны. По сведениям ФБР, он встречался с британской ячейкой Аль-Каиды, с которой его свел Кашмири. Предполагалось, что теракт совершат представители ячейки. На седьмой странице отчета агентов ФБР написано: "Хедли заявил, что он предложил свести операцию против газеты с нападения на целый город к ликвидации редактора отдела культуры Флемминга Росе и художника Курта Вестергора, нарисовавшего пророка Мухаммеда с бомбой в тюрбане, поскольку именно их Хедли считал ответственными за карикатуры". Таково было мнение Хедли. Кашмири предложил два других варианта: направить в здание "Юлландс-Постен" набитый взрывчаткой грузовик или напасть группой "священных воинов" на офис газеты, перебить как можно больше человек, отрезать и выбросить их головы из окон, чтобы произвести соответствующее впечатление на датское общество. Кашмири был убежден, что ответственность за оскорбление мусульманского пророка несут все датчане.

Дело Хедли сильно отличалось от других датских судебных процессов над террористами. Во-первых, в нем фигурировали люди, не проживавшие в стране, что фактически снижало до нуля шансы Полицейской службы разведки раскрыть их замыслы, пока они не начнут работать со своими датскими "коллегами" или не будет получена соответствующая информация от иностранных органов безопасности — как, собственно, и произошло в данном случае. Во-вторых, организаторами преступления оказались зрелые семейные мужчины, давно пережившие безумства юности и стремление обрести свою групповую идентичность. Они вовсе не были вырванными из общественной жизни молодыми парнями с их игрой гормонов и тоской по революционным свершениям и сильным ощущениям. В-третьих, в деле присутствовал разветвленный международный заговор, нити которого тянулись через три континента — Америку, Европу и Азию. В нем принимали участие два североамериканца пакистанского происхождения, проживавшие в Чикаго. Один из них, Дэвид Хедли, ездил по Европе, Индии и Пакистану и под прикрытием коммерческой деятельности планировал теракты с помощью другого участника, своего старого школьного приятеля из Пакистана, который управлял несколькими предприятиями дома, в Чикаго. Все это происходило в тесном сотрудничестве с "Лашкар-и-Тайба" и "Бригадой 313" Ильяса Кашмири, располагавшихся в приграничных районах между Афганистаном и Пакистаном и сотрудничавших с АльКаидой. У всех террористических организаций были представители в Европе, которые должны были осуществить теракты. В-четвертых, это был фактически первый известный случай "экспорта террора" из США в Европу. После 2001 года Америка рассматривала Старый Свет как потенциальную террористическую угрозу, поскольку теракты в США были спланированы именно европейскими мусульманами-радикалистами, в том числе теракт 11 сентября и ряд других акций, которые удалось предотвратить. А сейчас имел место противоположный случай.

О чем я думал?

Я не был слишком удивлен или напуган. Время приучило меня к тому, что есть люди, готовые убивать из-за "карикатур на пророка Мухаммеда", и что я могу оказаться их целью. Мне было неприятно это ощущать, но я должен был научиться жить в таких условиях, хотя и подумать не мог, что когда-нибудь мне придется вести себя в Дании, как в зоне боевых действий или какой-нибудь враждебной стране. С другой стороны, я испытал некоторое облегчение, поскольку Хедли в качестве своей цели выбрал именно меня, а не всех датчан, совершенно непричастных к истории с рисунками. Таким образом, я оказал некоторое влияние на ход событий. Мы с Куртом Вестергором решили вступить в общественную дискуссию о рисунках и в тот момент совершенно четко представляли себе возможные последствия. Хотя многим может показаться странным, что редактор и художник-иллюстратор вынуждены считаться с риском подвергнуться насилию или даже погибнуть, если скажут что-то, что не понравится другим.

Самым кошмарным сценарием мести за рисунки могло стать похищение или убийство первых попавшихся сотрудников, работавших в здании, где располагались "Юлландс-Постен" и "Политикен", или посторонних датчан. Ведь СМИ и общественность непременно возложили бы ответственность за смерть или увечья абсолютно непричастных людей на руководство газеты. Сам бы я с таким выводом никогда не согласился, но в датском обществе бытует мнение, что мы получили по заслугам. Это, а также ощущение близкой и конкретной террористической угрозы так повлияло на нас, что газета после раскрытия планов террористов и покушения на Курта Вестергора в январе 2010 года отказалась повторно публиковать его рисунок. Наши оправдания — что люди уже видели карикатуру, так что необязательно публиковать ее всякий раз, когда мы пишем о карикатурном скандале, — оказались не такими уж убедительными.

Как отмечали критики, мы публиковали фотографии президента Обамы, а также других политиков и известных личностей каждый раз, когда писали о них, хотя наши читатели прекрасно знали, как они выглядят. Когда мы освещали теракт 11 сентября, наши статьи постоянно сопровождались драматичными изображениями нью-йоркских башен-близнецов. Их фотографии люди знали гораздо лучше, чем рисунок Вестергора. Очевидно, правда состояла в том, что в качестве реакции на рисунки уже было совершено нападение на датское посольство в Исламабаде в июне 2008 года, когда погибли шесть человек, и аналогичная беда могла произойти в Дании. Ведь Хедли и его сообщники поддерживали контакты с кругами, которые спровоцировали нападение на посольство.

Когда карикатурный скандал в феврале 2006 года достиг своего пика, представители "Радиогазеты" на "Датском радио", одном из ведущих СМИ страны, по телефону задали мне вопрос: "Сколько бомб должно взорваться, прежде чем "Юлландс-Постен" решит принести извинения?" — полагая, что я и газета ответственны за действия совершенно незнакомых нам людей, которым вздумалось совершить теракт. Я не мог смириться со столь извращенной логикой— мечтой каждого террориста — и потому наорал на журналиста на другом конце провода, однако такая точка зрения оказалась довольно распространенной. Читатели в письмах и участники общественных дискуссий спрашивали меня, как мог я спокойно спать ночью, зная, что на мне лежит ответственность за смерть невинных людей. Желая обеспечить мир в датском обществе и сохранить репутацию страны, многие даже призывали меня уйти с поста редактора культурного отдела.

Датские и зарубежные СМИ привыкли утверждать, что это рисунки привели к беспорядкам и гибели людей. В сентябре 2007 года газета "Нью-Йорк Таймс" написала, что "карикатуры призывали к массовым акциям протеста насильственного характера в других странах". В демократическом обществе любые призывы к насилию являются преступлением, в связи с чем многие усматривали причинно-следственную связь между террором и рисунками, не пытаясь каким-либо образом ее объяснить. При этом СМИ забывали, что своими действиями устанавливают в сознании читателя невидимый знак равенства между рисунками, которые воспринимаются как оскорбление, и насилием.

Подобная опасная логика популярна у диктаторов и религиозных фанатиков, желающих уравнять террор и богохульство, что является распространенной практикой в Пакистане, Иране и Саудовской Аравии, где за оба вида преступления приговаривают к смертной казни. Есть и обратная логика, когда высказывание оценивается по реакции, которую оно вызвало. При этом не принимается в расчет, является ли реакция прямым следствием высказывания, или же его смысл находится в рамках закона. Таким образом, те, кто отреагировал на публикацию карикатур, получили своего рода карт-бланш на решение дилеммы, призывает высказывание к насилию или нет. Чем агрессивнее общественность реагировала на высказывание, которое она не желала слышать, тем больше оказывалась вероятность того, что это высказывание будет воспринято как ненужная провокация или призыв к разжиганию насилия.

Кенан Малик, написавший блестящую книгу о последствиях дела Рушди, предпочел дистанцироваться от тех, кто считал автора "Сатанинских стихов" виновным в гибели людей из-за беспорядков, вызванных публикацией его романа. Рассуждения Малика справедливы и в отношении массовых протестных акций, спровоцированных "карикатурами на пророка Мухаммеда". Он утверждал, что "у Рушди не было намерения совершить насилие, а инициаторы беспорядков и преступники реагировали на его роман в соответствии со своими убеждениями, а не из-за слов Рушди".

По мнению Малика, никто не может контролировать резонанс, вызванный его словами. Мы не властны над реакцией других на то, что мы говорим или рисуем. Реакция каждого индивида на сказанное или нарисованное зависит только от него самого. Каждый из нас несет ответственность за свою интерпретацию сказанного, переводя ее в действие. Между словом и делом стоит человек со своим сознанием и своей способностью оценивать, что правильно и что неправильно. "Сами по себе слово или картина, — говорит Малик, — не могут заставить произойти какие-либо события или вынудить людей отреагировать определенным образом — это может сделать только наше собственное восприятие ценности и правдивости какого-либо высказывания". Слова имеют последствия, только если мы решим для себя, что они должны их иметь. "Люди — не роботы, — утверждает Малик, — они думают, рассуждают и действуют, если им это нужно".

По словам Малика, фанатики и расисты находятся под влиянием фанатичных и расистских высказываний, так же как социалисты — под влиянием социалистических высказываний, но они лично отвечают за перевод слов в дело. Законодательство против "языка вражды", вводящее юридическую ответственность за разжигание розни, по мнению Малика, скрывает от нас различие между словом и делом, искажая понимание причин человеческого поведения и моральной ответственности.

Порочная привычка стрелять в гонца в демократических обществах представлялась одним из методов борьбы с тоталитарными движениями. Во время холодной войны диссидентов клеймили как опасных и безответственных провокаторов, поскольку своей критикой и призывами к Западу оказать давление на правительство по ту сторону железного занавеса они препятствовали миру и разрядке в международных отношениях. Их иронично называли холодными воителями, явно не вкладывая в это словосочетание положительный смысл. Их обвиняли в попытках дестабилизировать отношения между Востоком и Западом, хотя без особых усилий можно было понять, что правительства, ведущие войну с собственным населением, никогда не смогли бы стать надежным партнером в процессах мирного урегулирования. По словам главного редактора одного издания, какой-то датский дипломат в 1980-х заявил ему, что для Европы будет катастрофой, если в странах Восточного блока появится слишком много типов вроде польского профсоюзного лидера Леха Валенсы, который сыграл главную роль в мирном и цивилизованном переходе к демократическому обществу в Польше, вынудив правительство сесть за стол переговоров. Между тем Валенса и возглавляемое им движение "Солидарность" долгое время воспринимались как угроза миру и стабильности в Европе из-за выдвигаемых ими требований свободы и права на самоопределение для угнетенного населения. Сейчас это воспринимается как шутка, но такое мнение действительно существовало у правящих элит мира. То же самое произошло с критиками Гитлера и нацизма в 1930-х. Их также преподносили как совершенно ненужных провокаторов, пытаясь заткнуть им рот.

Помимо вопроса, разумно ли считать "Юлландс-Постен" ответственной за насилие и беспорядки, возникшие спустя четыре месяца или четыре года после публикации рисунков, можно поставить под сомнение взаимосвязь между карикатурами и убийствами мирных жителей в Ливии, Афганистане, Ливане, Пакистане и Нигерии. Во многих случаях руководство газеты слишком легко соглашалось с такой логикой, хотя его действия можно объяснить и общественным давлением на издание. Поэтому мы, как правило, отвечали отказом, если нам предлагали опубликовать рисунки, которые однозначно привели бы к насилию. Таким образом, фанатики и террористы за тысячу километров фактически получили право редактировать содержание газеты.

В этой связи очень важно обратить внимание на то, что во время карикатурного скандала насилие, разрушения и гибель людей произошли в странах, где отсутствует свобода слова и вероисповедания. В таких государствах, как правило, право выражать свои мысли сильно ограничено законом. Во многих из них предусмотрена смертная казнь за богохульство. Публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда" население таких стран восприняло как серьезное преступление, хотя в обществах с широкой свободой слова и вероисповедания конфликт протекал вполне мирно и цивилизованно. Поэтому заведомо безнадежно было реагировать на развернувшуюся вокруг рисунков борьбу, выдвинув требование об ужесточении законодательства, чтобы заведомо поставить подобные формы самовыражения вне закона. Таким образом, сторонники указанной меры фактически внесли свой вклад в легитимизацию насилия.

Наиболее жестокие беспорядки во время карикатурного скандала выпали на долю Нигерии, страны с населением почти в сто пятьдесят миллионов, где мусульмане имеют небольшой численный перевес над христианами. В государстве прошли демонстрации против рисунков, которые затем вылились в уличные столкновения и расправы без суда и следствия. В штате Борно в субботу 18 февраля 2006 года католического священника и его прихожан разгневанные фанатики сожгли заживо, а три дня спустя уже христиане мстили жителям соседнего штата за их смерть. Число погибших варьировалось, по информации местных источников, от ста пятидесяти до ста шестидесяти пяти человек, однако многие считали, что потерь было значительно больше. При более внимательном изучении ситуации оказалось, что "карикатуры на пророка Мухаммеда" едва ли были непосредственной причиной насилия. Так, нигерийские газеты "Дейли Индепендент", "Дей", "Венгард" и "Дейли Чемпион" в своих репортажах о столкновениях, убийствах, насилии, грабежах и актах мести ни разу не упомянули их. Очевидно, что беспорядки и насилие во имя религии являются частью внутриполитической действительности Нигерии, а вовсе не каким-нибудь чужеродным элементом, появление которого можно было бы объяснить публикацией карикатур в датских СМИ. В связи с этим газета "Вашингтон пост" сделала в обзорной статье одного из номеров, вышедших в конце февраля 2006 года, такой вывод: "Датские рисунки в меньшей степени являются причиной недавних беспорядков, чем история напряженных взаимоотношений между христианами и мусульманами, начавшаяся задолго до того, как европейские художники-иллюстраторы принялись рисовать карикатуры на пророка Мухаммеда".

В Нигерии, разделенной на мусульманский север и христианский юг, есть регионы с доминирующим радикальным исламизмом, где с 1999 года одновременно со светской правовой системой действуют шариатские суды. Возникла ситуация, когда политика этноконфессиональной идентичности стала широко применяться для вовлечения в религиозные сети молодых людей, которые, несмотря на полученное образование, столкнулись с трудностями при поиске работы. В результате резко обострились противоречия между двумя религиями. В то время как христианские миссионеры рапортовали об успехах, достигнутых в распространении своего послания, мусульмане чувствовали себя все хуже и хуже, поскольку все больше людей принимали христианство. Кроме того, количество штатов с момента обретения независимости в 1960 году выросло с двенадцати (1967) до тридцати шести (1996). За указанный период неоднократно происходило перераспределение сил между религиозными сообществами. Наряду с угрозой дальнейшего территориального дробления государства данный процесс стал восприниматься как угроза благополучию этноконфессиональных меньшинств. Невозможность гарантировать их безопасность в перспективе могла дать дополнительный толчок сепаратистским движениям.

С 2000 года уровень религиозного насилия лишь увеличивался. В феврале того же года христианские организации крупного города Кадуна, население которого разделено на южное христианское меньшинство и северное мусульманское большинство, провели мирную демонстрацию против ввода шариата в уголовный кодекс. Они выражали опасение, что изменения в законодательстве низведут их до положения граждан второго сорта. В результате произошли столкновения с теми, кто не принимал участия в демонстрации, и за последующие четыре дня город превратился в зону боевых действий с массовыми убийствами, поджогами церквей и мечетей и разрушенными жилыми кварталами. Беспорядки повторились в мае 2000 года. Число погибших превысило две тысячи человек, около десяти тысяч получили ранения. Шестидесяти пяти тысячам человек пришлось оставить свои дома, больше ста семидесяти мечетей и церквей превратились в руины.

Волнения возникали в других городах и штатах по мере того, как местные органы власти вводили шариатское право. В сентябре 2001 года в городе Джое в межрелигиозных столкновениях, возникших в результате назначения мусульманина на должность координатора программы по борьбе с бедностью, а также нападения приверженцев ислама на женщину, машина которой врезалась в мечеть во время молитвы, погибло больше тысячи человек. В феврале 2002 года около сотни человек погибло в массовой драке между христианами и мусульманами в городемиллионере Лагосе. В 2004 году больше двухсот мусульман были убиты христианским ополчением в городе Йелва, после чего мусульмане провели акции возмездия в соседнем крупном населенном пункте. В 2008 году повторились беспорядки в Джосе, когда результаты выборов в местные органы власти настолько накалили общественную атмосферу, что христиане и мусульмане начали воевать друг с другом. Результат — четыреста жертв. В июле 2009 года вооруженные исламисты напали на полицейский участок в северной части страны с намерением отомстить за арест своих лидеров. Борьба между правительственными силами и исламистами длилась четыре дня и унесла почти семьсот человеческих жизней. В январе и марте 2010 года несколько сотен человек погибло в столкновениях между христианами и мусульманами в пригородах Джоса и в нем самом.

"Многое из случившегося стало следствием некомпетентности, коррумпированности и страха, вызванного необходимостью противостоять хорошо вооруженным бунтовщикам, что характерно для слишком большого количества армий третьего мира. Однако в Нигерии свою роль сыграл и другой фактор: опасение вооруженных сил, что общественность подумает, будто они приняли какую-либо сторону в конфликте между христианами и мусульманами, что привело бы к расколу страны, — писал Джозеф Боттум, редактор христианского журнала "Ферст Фингс", после массовой резни в марте 2010 года. — Не ошибитесь! События в Нигерии — битва религий. Возможно, она уходит корнями в древний конфликт между пастухами и земледельцами. Возможно, это эхо давней вражды между племенами… И возможно, она усиливается из-за географических проблем страны, разделенной на бедный, но политически сильный север и богатый нефтью, но слабый юг. Каким-то образом все без исключения различия оказались переведены на язык религий. Именно поэтому кровь проливается во имя Бога".

Событие 2002 года наглядно показало, как мало нужно для того, чтобы напряжения вылились в кровавое неистовство и разгул насилия. В том же году в Нигерии должен был пройти конкурс "Мисс мира". Однако это мероприятие вызвало резкое недовольство мусульман, которые потребовали, чтобы прелестным участницам запретили въезд в страну. Буквально перед началом конкурса женщину-мусульманку за супружескую неверность приговорили к смерти через побиение камнями, в результате многие участницы бойкотировали мероприятие. В связи с этим редактор газеты "Дей" попросил журналистку из отдела моды прокомментировать предстоящее мероприятие и протесты мусульман. Двадцатиоднолетняя Исиома Дэниел только что вернулась домой в Нигерию после учебы в Великобритании. "Мусульмане находят аморальным привозить девяносто две женщины в страну, где они будут проводить время в тщеславии. Что бы подумал Мухаммед? Скорее всего, он бы выбрал среди них жену!" — написала она в своей колонке 16 ноября.

Реакция на богохульное высказывание последовала четыре дня спустя. Разгневанная толпа сожгла дотла офис газеты в городе Кадуна с преобладающим мусульманским населением, а еще через день начались массовые убийства христиан, которые в спешном порядке стали покидать регион. Газета опубликовала длинное извинение на передовице, Исиома Дэниел уволилась, хотя один из руководителей газеты, мусульманин по вероисповеданию, просил ее остаться. Исламское руководство одного северного штата, где незадолго до беспорядков вору отрубили руку, а жертве насилия нанесли сто ударов плетью за половой акт, совершенный вне брака, издало фетву против молодой журналистки. "Дозволяется пролить кровь Исиомы Дэниел, как и Салмана Рушди. Каждому мусульманину, независимо от его местоположения, следует воспринимать убийство журналистки как свою религиозную обязанность", — вещал вице-губернатор по местному радио. По прошествии недели, когда страсти улеглись, потери составили больше двухсот убитых, тысячу раненых и одиннадцать тысяч, оставшихся без крова.

Дэниел бежала в соседний Бенин, где чувство стыда впервые уступило место гневу. Она отказалась извиняться за произошедшее, поскольку, по ее собственному признанию, никого не убила, а всего лишь пошутила. "Я почувствовала, как во мне поднимается волна возмущения и негодования, думаю, другие нигерийцы испытали то же самое. Нельзя оправдывать убийства, совершаемые религиозной группой, только потому, что они восприняли мое замечание как оскорбление. Кем они себя возомнили? Богами? Господь может сам постоять за себя, — написала она впоследствии. — Во время беспорядков постоянно звучала мантра о "безответственной журналистике". Казалось очевидным, что исламское духовенство призывало к беспорядкам по политическим причинам". В итоге Дэниел получила политическое убежище в Норвегии, где устроилась на работу в газету "Ставангер Афтенблад".

Были и другие примеры.

20 февраля 2006 года вскоре после начала урока английского языка в христианской школе в городе Баучи на северо-востоке Нигерии Флоренс Чукву заметила, что одна из учениц читает книгу и не слушает, что она говорит. "Как ты смеешь читать книгу, когда я веду урок?" — попыталась Чукву вразумить девочку. Согласно одному из сообщений, ученица рассмеялась и продолжила чтение, после чего Чукву отобрала книгу и передала классному руководителю, попросив вернуть ее девочке по окончании урока. Книга оказалась Кораном. Рассерженные мусульманские ученики обвинили учительницу в том, что она, "неверная", запятнала их священную книгу, после чего начались волнения. К концу дня было убито больше двадцати христиан и сожжено несколько церквей.

И так можно продолжать без конца, перелистывая страницу за страницей современную историю самой многонаселенной африканской страны, однако в этом нет особого смысла, поскольку картина очевидна: религиозные конфликты раздирали Нигерию еще до того, как разразился карикатурный скандал. Во многих нигерийских СМИ "карикатуры на пророка Мухаммеда", как я уже говорил, вообще не упоминались в репортажах о столкновениях между христианами и мусульманами. Утверждать, что датские "карикатуры" привели к гибели людей в Нигерии, — значит обвинять копенгагенский ветер в пожаре, устроенном пироманом где-нибудь в Калькутте.

То же касается жертв беспорядков. Насилие в отдельных странах стало следствием особенностей внутриполитических отношений. 17 февраля 2006 года в ливийском городе Бенгази, расположенном на побережье Средиземного моря, демонстранты взяли курс на итальянское консульство, которое разрушили и подожгли. Полиция открыла огонь, в результате погибло одиннадцать человек и около пятидесяти были ранены. Трагедию объясняли по-разному. За два дня до инцидента итальянский министр публично выступил в футболке с рисунком Курта Вестергора, изображающим пророка с бомбой в тюрбане, и призвал установить диалог с исламским миром по поводу "дела о рисунках". С исторической точки зрения гнев демонстрантов мог быть связан с тем, что с 1911 по 1943 год Ливия была итальянской колонией и воспоминания о том периоде до сих пор причиняют боль жителям страны. По словам ливийского лидера Муаммара Каддафи, нападение на итальянское консульство спровоцировала ненависть к бывшим колонистам, а вовсе не рисунки, при этом один из молодых демонстрантов написал в своем блоге, что виновником протестов был сам Каддафи. "Для нас, молодежи города Бенгази, такие протесты являются шансом восстать против этого Фараона… Демонстрации должны привлечь внимание к ситуации, в которой мы оказались, — без образования, без работы, без денег, без возможностей".

Никакой рисунок, разумеется, не стоит человеческой жизни, однако нашлись мусульмане, посчитавшие, что Вестергор и я должны умереть. Видимо, они придерживались мнения, что карикатуры оправдывают убийство. Датский юморист Андерс Маттесен почти согласился с такой логикой в феврале 2006 года, когда многие художники были вынуждены скрываться, получив угрозы в свой адрес, а из зданий "Юлландс-Постен" в Копенгагене и Орхусе был эвакуирован персонал из-за возможного заминирования. Комик считал, что газета и художники сами виноваты в сложившейся ситуации, поскольку насилие является естественной и ожидаемой реакцией на оскорбление. "Выйди на улицу, найди какого-нибудь рокера и назови его жирной свиньей! — сказал юморист газете "Палитикен" 4 февраля 2006 года. — Ты, конечно, имеешь на это право, но на самом деле получишь за такое хорошую взбучку. Те, кто нарисовал рисунки, поступили чертовски глупо". Красиво звучит, не правда ли? Особенно если вспомнить, что юморист сам неплохо зарабатывал, высмеивая разных людей и то, во что они верили. Речь даже не о том, что он сравнил мусульман с хулиганами-рокерам и.

Между тем комик и те, кто придерживается того же мнения, игнорируют тот факт, что люди вроде Дэвида Хедли, членов "Лашкар-и-Тайба" и Аль-Каиды, а также миллионы их сторонников, полагают, что "Юлландс-Постен" и художники оскорбили ислам и Мухаммеда, а не самих приверженцев ислама, что они все время и повторяют. Рисунки были богохульством, поскольку оскорбляли не религиозные чувства верующих, а именно пророка мусульман — а это преступление, которое наказывается смертью. Исламисты сделали крайними не только меня, Вестер-гора и "Юлландс-Постен". Парламентскую демократию они воспринимали как богохульство, считая, что верующие мусульмане никогда не должны принимать разделение церкви и государства, свободу слова и вероисповедания, гендерное равноправие и право гомосексуалистов на жизнь. Дело в том, что все это идет вразрез со словами Аллаха и рассматривается как оскорбление их веры. Тоталитарные режимы и движения определяли своих врагов не по их действиям, а по тому, кем они являлись. Так было с коммунистами, фашистами и нацистами в XX веке и с исламистами — в XXI веке.


До встречи с представителями ПСР в первой половине дня 28 октября 2009 года я успел пораньше встать и пробежать почти двадцать километров, чтобы снизить уровень адреналина в крови. Больше всего меня волновало, узнал ли Дэвид Хедли, где я живу. Сотрудники спецслужбы так не думали, несмотря на предпринятые злоумышленником усилия. Для меня это было облегчением.

Боялся ли я? Нет. Злился ли я? Нет. Я привык следить за своим окружением, обращать внимание на того, кто садится рядом со мной в автобусе или наблюдает, как я выхожу из здания. В кафе и ресторанах я всегда устраиваюсь лицом ко входу. Я наблюдаю за теми, кто ведет себя странно или не вписывается в общую картину улицы, и при этом стараюсь быть как можно спокойней. Я говорю себе: "Если ты позволишь всему этому оставить на тебе след и прекратишь делать то, что тебе нравится, считай, что они уже победили".

Поначалу специалисты в области терроризма не принимали всерьез Дэвида Хедли и его планы по совершению терактов в Дании. Своими высказываниями в открытых чатах о намерении отомстить тем, кто оскорбляет ислам, он привлек к себе ненужное внимание. Сначала предполагалось, что Хедли всего лишь любитель, однако данное мнение менялось по мере поступления все новых сведений. Оказалось, что он играл главную роль в планировании теракта в Мумбай в ноябре 2008 года, когда минимум сто шестьдесят шесть человек погибли и больше трехсот получили ранения. На многих трупах были обнаружены следы пыток и нанесенные увечья. Двое суток десяток террористов "Лашкар-и-Тайба" удерживал южную часть центра Мумбай в состоянии войны.

Вечером 26 ноября они прибыли из города Карачи, расположенного на северном побережье Персидского залива, а перестрелка с индийскими спецслужбами прекратилась только утром 29 ноября. В ходе операции террористы захватили рыболовное судно, убили четырех членов экипажа и вынудили капитана доставить их в Мумбай. Когда показался город, они убили капитана и оставшееся расстояние преодолели на резиновых лодках. Они атаковали главный вокзал, расположенный у побережья, больницу, популярный ресторан и бар "Леопольд Кафе", отели "Тадж Махал" и "Оберой Трайдент", а также центр еврейской культуры. Все террористы, за исключением одного, были убиты. Выживший впоследствии признался, что за терактом стояла организация "Лашкар-и-Тайба".

Начиная с лета 2006 года Хедли два года вел тщательную разведку в Мумбай в интересах "Лашкар-и-Тайба". Многомесячное пребывание в городе без привлечения внимания властей стало возможным благодаря его американскому имени и открытию в Мумбай отделения фирмы его сообщника Тахаввура Раны "Ферст Уорлд Иммигрейшн Сервис". За отведенное ему время Хедли пять раз посещал Мумбай. Затем он возвращался в Пакистан, чтобы передать "Лашкар-и-Тайба" сделанные записи о целях нападения. Хедли наведался в "Тадж Махал", где попытался достать список проводимых в нем конференций, сфотографировал конференц-зал и актовый зал на третьем этаже, а также изучил все входы и выходы из здания. Он также обошел все закоулки в гавани с GPS-навигатором, что позволило ему узнать самые удобные места для высадки на берег во время предстоящего нападения и передать исполнителям точные указания. За два года Хедли настолько скрупулезно изучил местность для предстоящего теракта, что его никак нельзя считать любителем. Он действовал как хладнокровный и профессиональный террорист.

Завершив приготовления к нападению на Мумбай, Хедли обратил свое внимание к "Юлландс-Постен". Методы были те же, что и в Индии. Он шпионил за газетой под прикрытием фирмы своего друга Тахаввура Раны, которая якобы направила его в Данию. Хедли делал видеозаписи и собирал сведения, отправляя их тем, кто должен был совершить теракт. Его интересовало все: места, где могли бы остановиться террористы, кафе, маршруты, расстояния между объектами, чтобы незнакомые с Копенгагеном люди знали, как выглядят здания, и смогли ориентироваться без карты. Покинув Данию, Хедли отправился к своим "работодателям" в Пакистан, где на основе собранной информации были спланированы последующие действия. Весной 2009 года, по словам Хедли, лидеры "Лашкар-и-Тайба" постепенно утратили интерес к датской операции, которую было решено отложить. Вместо нее предполагалось осуществить новые теракты в Индии, однако Хедли был одержим идеей осуществить акцию именно против "Юлландс-Постен". Поэтому он продолжил подготовку к ней вместе со своим старым знакомым по военной школе в Пенджабе отставным майором пакистанской армии Абдуром Рехманом Хашимом Сюйедом, связанным с "Лашкар-и-Тайба", и Ильясом Кашмири, который в 2005 году объединился с Аль-Каидой. Для исламских боевиков и террористов Пакистана и Афганистана последний был легендой.

По словам источника, близкого к американским органам власти в Чикаго, которые цитировала газета "Политикен", Хедли арестовали, когда подготовка к нападению на "Юлландс-Постен" вошла в завершающую фазу. Через день после того, как ФБР и ПСР раскрыли планы террористов, я получил электронное письмо от главного редактора немецкой газеты "Вельт" с просьбой написать комментарий под заголовком "War es das wert?" (Стоило ли оно того?). "Сожалею ли я, что "Юлландс-Постен" опубликовала "карикатуры на пророка Мухаммеда"? — начал я. — Признаюсь, говорить о ставках в этой игре не совсем корректно. Точно так же можно спросить жертву насилия, сожалеет ли она, что вечером в пятницу надела короткую юбку и в ней пошла на дискотеку. В Дании откровенная одежда не воспринимается как приглашение к изнасилованию. Соответственно публикация рисунков, высмеивающих тех, кто во имя религии взрывает самолеты, поезда и города, не является призывом к насилию и террору. Религиозная сатира— законное и совершенно нормальное явление. В какую же мы, европейцы, превратились цивилизацию, если у нас иссякло чувство юмора и мы не можем посмеяться над террористами?"


Прошло уже больше четырех лет с момента публикации рисунков[13], однако они по-прежнему вызывают споры как внутри самой Дании, так и на международном уровне, став значительной частью моей жизни. Есть несколько причин, по которым "дело о рисунках" долго не уходило из общественной жизни. С одной стороны, появлялись новые угрозы, планировались убийства как месть за рисунки и происходили покушения. С другой — повсюду в мире возникали новые карикатурные скандалы. Многие из них вошли в повестку дня Совета ООН по правам человека, где исламские страны и их союзники пытаются с помощью новых фактов добиться внесения изменений в конвенции о политических и гражданских правах и против расизма. Они требуют приравнять оскорбление чести и достоинства религии к оскорблению чести и достоинства личности. Они настаивают на том, чтобы члены ООН осуждали критику религии так же, как и расизм, в связи с чем "карикатуры на пророка Мухаммеда" можно было бы запретить как проявление ненависти к другим нациям.

Стало очевидным, что возникшие в результате публикации "карикатур" вопросы, корни которых уходили в общественные отношения внутри самой Дании, приобрели глобальный масштаб, и людям, проживающим на огромном пространстве от Копенгагена до Карачи, пришлось определять свою позицию исходя из собственного опыта и условий в каждой конкретной стране. Дискуссия о фундаментальном конфликте между свободой слова и самоцензурой вкупе с более внимательным отношением к религиозным чувствам имела прямое отношение к глобализованному миру с постоянно растущим религиозным, культурным и этническим многообразием. Обсуждение затронуло всех, будь то атеисты в Иране, копты в Египте или мусульмане в Великобритании, критики системы от Ближнего Востока до Китая или правительства от Польши до Пакистана. Карикатурный скандал в начале XXI века стал самой популярной темой в дискуссии о духовных ценностях.


Обсуждалась также проблема идентичности: что сделало людей именно такими, какими они стали, каким пережитым событиям они придавали наибольшее значение при формировании образа самих себя и своего отношения к миру, как полученный ими опыт влиял на их выбор и поведение. Определение позиции относительно "карикатур" — стоит ли их осудить или, напротив, поддержать — основывалось не только на трезвых логических рассуждениях, но и на чувствах. Что скажут о человеке, который одобрил публикацию рисунков или же негативно ее воспринял, — что о нем подумают семья, друзья и коллеги? Одних "карикатуры" так возмутили, что они были готовы совершить насилие, а другие рыдали в прямом эфире.

Карикатурный скандал вынудил Курта Вестергора задуматься о своем детстве, проведенном среди представителей протестантской религиозной организации "Внутренняя миссия", и о более поздних своих попытках справиться с душевной травмой, которую нанесла ему встреча с христианскими фундаменталистами. Получив возможность взглянуть на религию глазами художника-сатирика, он вздохнул с большим облегчением, однако изображение пророка Мухаммеда едва не стоило ему жизни. Оно ограничило его свободу передвижения, а коллеги по творческому цеху начали косо посматривать на художника.

В то же время карикатурный скандал сделал его знаменитым. Курт Вестергор стал частью датской истории. Известность и вся шумиха вокруг него оказались для художника своеобразной проверкой на способность справиться с нахлынувшими эмоциями, в битве с которыми он, скорее всего, далеко не всегда выходил победителем.

Карикатурный скандал еще больше запутал Карима Серен-сена, пытавшегося обрести себя и начать управлять своей жизнью. Он принял несколько судьбоносных решений, чрезвычайно затруднивших реализацию надежд, с которыми Карим приехал в Данию.

Карикатурный скандал также заставил меня задаться вопросом, кто я такой, что сделало меня именно такой личностью и какие пережитые события определили направление моей жизни, оставив на мне свой отпечаток.

Я вырос в городке Каструп на острове Амагер, недалеко от аэропорта. Мои родители были еще очень молоды, когда я появился на свет. Отец работал шофером, водил молочные цистерны и такси, а мать, сдав профессиональный экзамен, получила должность офисного работника. Мой самый младший брат едва успел родиться, когда отец бросил нас, переехав к молоденькой любовнице, впоследствии они поженились и завели детей. После этого нам не раз пришлось переезжать, часто не зная, удастся ли найти на следующей неделе место, чтобы переночевать. Помню, что мы ежегодно шесть-семь раз меняли крышу над головой и жили то у друзей, то у родственников, то в пансионатах, то в съемных квартирах, то в летних лагерях, пока мать тщетно обивала пороги муниципальных контор в надежде получить жилье. В конце концов меня и одного из моих братьев отправили в Фреденсборг на попечение семьи, где мы большую часть времени были предоставлены самим себе. Самого младшего из нас поместили в детский дом. Матери нужно было сосредоточиться на работе, при этом она не прекращала поиски жилья. Жизнь не стала легче, после того как ее отец перестал нам помогать. В августе 1963 года все это надоело братьям моей матери, которые обратились в редакцию газеты "Экстра Бладет" с просьбой помочь достучаться до властей.

Незадолго до того главным редактором издания стал легендарный Виктор Андреасен, перед которым встала задача спасти газету от банкротства. Тираж и бюджет были на краю катастрофы. Виктор Андреасен, один из крупнейших редакторов Дании XX века, считал, что датские газеты утратили связь с простыми людьми. Он искал тему, которая увлекла бы человека с улицы, стремился узнать, о чем люди говорят по вечерам за чашкой кофе в своих небольших домах или в обеденный перерыв в столовой. Газета получила информацию, что проблема с жильем в стране стоит еще острее, чем можно было бы подумать, почитав датскую прессу. Ведь устами разных изданий политики без устали вещали об экономических успехах и о том, что люди живут все лучше и лучше по сравнению с 1960-ми. Вскоре после вступления в должность Виктор Андреасен вызвал к себе в офис бывшего редактора отдела культуры Ракель Беклунд, чтобы поручить ей разработку темы о жилищных проблемах в стране. Он хотел, чтобы она написала историю из жизни простых людей, а другие провели бы тем временем журналистское расследование.

Так состоялось знакомство двух младших братьев моей матери с Ракель Беклунд, которое дало начало журналистской кампании, ставшей своего рода торговой маркой газеты "Экстра Бладет". Журналистка приехала на главный вокзал Копенгагена, где ее ждала моя мать. Я и мой младший брат только что вернулись из летнего лагеря и находились поблизости. Беклунд поговорила с матерью, сделала несколько фотографий. В какой-то момент она ощутила всю странность ситуации, что мы стоим в толпе, ведя разговор о таких серьезных вещах, и предложила моей матери поехать к себе домой. "Меня глубоко тронуло положение, в котором вы находились. Твоя мать не знала, куда идти. Вы, дети, за последние месяцы столько раз переезжали! Я все думала, что же, черт возьми, можно сделать", — сказала мне Ракель Беклунд во время нашей встречи весной 2010 года. Ей исполнился девяносто один год, но она была в здравом уме и помнила все, словно это было вчера: "Та история, о которой все только и говорили, стала большим прорывом в моей журналистской карьере".

В понедельник 2 сентября 1963 года "Экстра Бладет" начала серию публикаций под общим заголовком "Хорошо ли Вам спится, господин министр жилищной политики?" — цитатой из статьи Ракель Беклунд о бездомной матери-одиночке с тремя детьми. Большую часть передовицы занимала большая фотография — я и мой младший брат — с надписью "Мама, когда мы получим квартиру?". Ниже было написано: "Вы видите пятилетнего Флемминга и трехлетнего Эрика. Они сидят на чужой кровати. Эрик спал на ней две ночи. Их собственные кровати сданы в комиссионный магазин. В течение полугола они жили в шести разных местах, потому что у их матери нет больше квартиры".

Свой рассказ Ракель Беклунд оформила в виде открытого письма к датскому министру жилищной политики, представителю Социал-демократической партии. Она писала статью ночью. В гневе. В предисловии было написано: "Я не могу заснуть, так что могу начать свой рассказ прямо сейчас. Это письмо адресовано Вам, господин министр жилищной политики, поскольку Вам должно быть стыдно. Вам и другим политикам. Вы много раз слышали эту историю. Но я все же расскажу Вам ее снова — новую вариацию. Когда-нибудь она должна произвести впечатление в нужном месте".

Затем начиналась сама история.

"Мне все-таки удалось заснуть, но я вдруг проснулась от чьего-то крика. Чуть позже он повторился.

Я лежу в своем рабочем кабинете и через открытую дверь вижу гостиную. Там на диване лежит Флемминг, ему пять лет. Я знаю его лишь со вчерашнего дня. Я иду в гостиную и шепчу ему, что он не должен бояться: "Твоя мама и брат Эрик рядом, они спят в соседней комнате…" "Ну да", — отвечает мальчик, заворачивается покрепче в одеяло и засыпает. Он кричал, потому что не знал, где находится. В этом нет ничего странного, ведь за полгода он сменил шесть мест".

История привлекла внимание общественности. Министр жилищной политики обиделся на Ракель Беклунд. Он жаловался, что его супруга, идя к своему парикмахеру, столкнулась с негативным отношением людей. Заголовок "Хорошо ли Вам спится, господин министр жилищной политики?" превратился в лозунг, который отныне использовался в рекламе в кинотеатрах. Много лет спустя газета "Информашон" опубликовала эту историю в серии о классиках журналистики. Следующие полгода Ракель Беклунд поддерживала мою мать, которая все это время жила у нее дома. Они вместе ездили в жилконтору коммуны города Торнбю, где сидели в очереди, чтобы узнать последние новости о перспективах получения жилья. В результате через пол года мы получили двухкомнатную квартиру в Каструпе, где прожили следующие десять лет. Я хорошо помню наш переезд. Я буквально прыгал от радости, потому что снова был вместе с мамой и братьями. Это был великий день. Спустя какое-то время я пошел в первый класс, и теперь могла начаться новая, более стабильная жизнь.

В нашей семье никогда не говорили об отце. Для матери эта тема была слишком болезненной. Я хорошо понимал, что она не хочет вспоминать все то, что ей пришлось пережить. Она не зарабатывала столько денег, чтобы сорить ими направо и налево, но я никогда не считал нас бедными, поскольку мы всегда были одеты и обуты, а на столе была еда. Я неплохо учился в школе, прижился в коллективе, но в переходном возрасте начал "спотыкаться" и почти перестал делать домашние задания. Большую часть времени я проводил на улице, играл в футбол и гулял с товарищами. Я записался в футбольный клуб города Торнбю, и игра заполняла большую часть моей жизни до поступления в университет в 1979 году, где я начал изучать русский язык. Именно благодаря футболу я стал мечтать о карьере и стремиться к успеху. Когда взрослые спрашивали меня, кем я хочу стать, когда вырасту, их ждал готовый ответ: "Профессиональным футболистом". Это желание не было откровенным бегством от действительности или пустым мечтанием. В шестнадцать лет меня пригласили участвовать в юношеском чемпионате страны в Вайле, где собрались самые талантливые футболисты Дании, чтобы целую неделю тренироваться и соревноваться. Я был нападающим в команде от Копенгагена, где играл вместе с Кеннетом Брюлле, который потом уехал в Бельгию, стал профессиональным футболистом и был приглашен в сборную страны, и Хенриком Йенсеном, который, начав карьеру в Ванлесе, провел сотни матчей за Видовре и Брондбю.

На футбольном поле я имел возможность самоутвердиться, реализовать свои амбиции и цели. Я ненавидел проигрывать. Но вне футбола мое внимание рассеивалось, я ленился и больше интересовался противоположным полом, чем хорошими оценками, хотя порой бывал стеснителен и меня было легко задеть. Обычно я предпочитал слушать других и не слишком выделяться, что помогало мне скрыть большую внутреннюю неуверенность, причиной которой была тоска по отцу и чувство, что я не такой, как все. Мне было стыдно и тяжело говорить об этом. Когда учителя или товарищи задавали мне вопросы, я выдумывал для них всякие истории или называл своим отцом какого-нибудь знакомого моей матери. Далеко не всегда мне удавалось справиться со своими чувствами.

На меня повлияла культура хиппи. Я отпустил волосы до плеч, ходил в "афганке" — длинном меховом пальто, индийских хлопковых рубашках и ковбойских ботинках. Одно время курил гашиш, верил в честность и открытость, презирая тех, кто был ориентирован на материальные ценности и почитал государственные символы, в то время ставшие чуть ли не синонимом ругательства. Религия не играла для меня никакой роли ни в школе, ни дома. Как и у всех, одним из предметов было христианство, и в седьмом классе я ходил на подготовку к конфирмации, которую вел далекий от действительности полубезумный пастор. То, что он рассказывал, меня совершенно не впечатлило, даже истории из Библии. Религия как социальный институт была для меня совершенно чуждой и неспособной к переменам. Свое представление о священниках я почерпнул из фильмов Ингмара Бергмана и датских телесериалов, где слуги Господа изображались лицемерами с двойной моралью. В их основные задачи входило осуждение окружающего мира, порицание любой радости в жизни и отклонений от "нормального" поведения. В то же время они колотили своих детей, спали с чужими женами и пили в одиночестве. Позже я осознал, что сформировавшийся у меня образ религии был довольно однобок, но так ни разу и не почувствовал, что протестантизм имеет хоть какое-то отношение к моей жизни.

В то же время я пытался наполнить свое существование духовным содержанием. Где-то внутри я ощущал необходимость лучше понять самого себя, структурировать хаотичный и ранимый внутренний мир, найти свое место в мире внешнем и задать направление своей жизни. В связи с этим, получив в 1978 году посредственные оценки на выпускных экзаменах, я начал изучать трансцендентальную медитацию по методу Махариши Ма-хеш Йоги — восточную мистику и одну из форм альтернативной культуры. "ТМ", как обычно называли эту технику медитации, привлекала таких поп-идолов, как "Битлз", "Бич Бойз", Донован и Миа Фэрроу, с которой гуру после личного инструктажа в индийской пещере, вероятно, занимался сексом. Их отношения вдохновили Джона Леннона на создание песни "Секси Сейди" с такими строчками: "Что ты наделал? Ты одурачил всех!" Какое-то мгновение я испытывал радость от медитации, но вокруг нее царила аура фанатизма и сектантства, а также упрощенные рассуждения о спонтанных потоках креативности, которым нужно было лишь дать свободно течь и все такое, а остальное бы произошло само собой. Однако все пошло по-другому. Через два месяца я перестал испытывать чувство свободы, которое ощущал в самом начале. Моя натура воспротивилась этому, и я решил прекратить занятия.

Год спустя я начал практиковать новую форму медитации, так называемую асем-медитацию, в которой не было никакой мистики. Готовые ответы на все вопросы заменило понимание сложности протекающих внутри человека психологических процессов; не было веры в "легкие" решения и представлений об "экзистенциальной честности" и порядочности в отношениях как основе духовного роста. Постепенно я понял, что есть взаимосвязь между моей способностью к медитации, предполагавшей тесное соприкосновение с частью моей натуры, подверженной чувству стыда, дискомфорта и несвободы, и тем, как я боролся с ними на протяжении всей своей сложной, полной конфликтов жизни. При этом требовалась определенная толерантность, чтобы соприкоснуться с теми качествами личности, которые делали ее беспокойной, подавленной и агрессивной. Эта медитация стала для меня своего рода экзистенциальной лабораторией, техникой расслабления, от которой я получал большое удовольствие. Теперь меня гораздо больше занимала внутренняя свобода, работа над своими психологическими ограничениями и тем, как они препятствовали раскрытию моей жизни, и, наконец, борьба за политическую революцию, а также экономические и социальные преобразования, которые приобрели большое значение в жизни моего поколения.

Когда я учился в гимназии, леворадикальная террористическая организация "Фракция Красной Армии" фактически обладала героическим статусом, а ее лидер Ульрика Майнхоф воспринималась как мученица. Все верили, что она не совершала самоубийство в тюрьме "Штаммхайм" в Штутгарте, а была убита. Меня тоже захватила эта волна, которая, впрочем, никогда не отнимала все мое время и силы. Любовь и работа стали именно теми сферами, которые получили наибольшее значение для моей самореализации — еще одно популярное слово из нашей эпохи. Я отдавал большее предпочтение Фрейду, чем Марксу. Как я полагал, изменение общества следовало начать с изменения самого себя. В понимании этого тоже прослеживалась связь между большой и маленькой историей. Мой более поздний интерес к общественно-политическим темам вырос из моих попыток понять, как соотносятся между собой внутренняя и внешняя свобода.


В 1982 году, продолжая изучать русский язык, я начал работать переводчиком русского в Датской организации помощи беженцам, где через два года получил должность преподавателя языка, которую занимал до 1990 года, когда стал первым московским корреспондентом "Берлинске Тидене". Языковая школа была просто фантастической работой, где собралась разношерстная толпа учащихся и людей с высшим образованием, живших в кильватере эпохи молодежных протестов. Я прекрасно чувствовал себя в этом обществе, где регулярно встречался с культурами далеких стран, слушал рассказы о ситуации в Иране и Ираке, Румынии и Турции, Эритрее и Ливане. В результате я осознал, что отсутствие свободы слова, которое я наблюдал в Советском Союзе, характерно и для других мест. Сам я был женат на иммигрантке, и мне были понятны многие проблемы, возникавшие у беженцев по прибытии в Данию — страну, которая на первый взгляд кажется открытой и дружелюбной по отношению к иностранцам. Однако при более тесном знакомстве люди чувствовали себя как бы вне общества, поскольку его культура и население были настолько однородны, что любой, кто говорил по-датски с едва заметным акцентом или имел чуть экзотическую внешность, автоматически попадал в категорию "чужих". Датчане вовсе не враждебны к иностранцам, просто они не привыкли к соседству с представителями других культур. Им приходилось осознавать, что человек с арабской или турецкой внешностью, который одевается совершенно по-другому и говорит по-датски с акцентом, — такой же датчанин, как те, чей род жил в Дании на протяжении нескольких сотен лет.

В Датской организации помощи беженцам я познакомился с эмигрантами из Советского Союза. Впоследствии мой интерес к общению с ними приобрел политический оттенок. Я стал придерживаться антитоталитарных и вдобавок либеральных взглядов. Я пришел к такой позиции не через опыт, полученный внутри Дании, а благодаря знакомству с мужественными людьми, которые отказывались подчиниться лжи и "тирании молчания", насаждаемой советской диктатурой.

Борцы за права человека в СССР были идеалистами, в основном настроенными либерально, но их идеализм вовсе не казался чем-то далеким от действительности или каким-то абстрактным понятием. Когда того требовала ситуация, он насквозь пропитывался реализмом, заставлявшим режим бояться диссидентов больше, чем иностранных армий, оснащенных самым современным оружием. Для движения по защите прав человека так называемая реальная политика, проводимая Западом в отношении Советского Союза, фактически означала предательство тех принципов, на которых основывается либеральнодемократическое общество. Эти принципы, закрепленные во Всеобщей декларации прав человека ООН, принятой в 1948 году, рассматриваются западными странами как идеальная форма согласия между государством и каждым его отдельным гражданином, для которой не существует границ. Критики системы, их несгибаемость, стали для меня примером. Они шли в тюрьму с высоко поднятой головой. Их чувство собственного достоинства и верность своим убеждениям были важнее приспособленности к преступному режиму, который они глубоко презирали. Диссиденты жили в соответствии с тем, что говорили в своих речах. В их случае не существовало никакого раскола между словом и делом. Как выразился один из критиков системы, они "счастливые политические пленники".

В первые годы у меня сформировалось одностороннее романтическое представление о диссидентах, независимо от их убеждений, будь они демократическими, националистическими или же либеральными. Я безгранично восхищался всеми, кому хватило мужества выступить против советской диктатуры, рискнув своим благополучием. Мое отношение к ним со временем не изменилось, но их образ в моих глазах стал более многогранным. Они ведь были такими же людьми из плоти и крови, как и мы, со своими сильными и слабыми сторонами. Среди диссидентов встречались тщеславные и эгоцентричные люди, которые изменяли своим женам и злоупотребляли алкоголем, но в своей основе они обладали нравственной чистотой и стремились вести себя как свободные люди в несвободном обществе, за что платили высокую цену. Иногда настолько высокую, что им приходилось жертвовать жизнью, как это случилось с Анатолием Марченко, который, проведя большую часть своей взрослой жизни политическим заключенным ГУЛАГа, в 1988 году посмертно стал первым лауреатом вручаемой Европарламентом Премии "За свободу мысли" имени Андрея Сахарова.

Когда карикатурный скандал достиг апогея, когда на всех, кто был к нему причастен, потоком сыпались угрозы и когда "Юлландс-Постен" подверглась массивной критике, я не мог не думать о диссидентах, ставших для меня примером. Я вовсе не сравнивал свою ситуацию с их борьбой за права человека. Существовали очевидные принципиальные различия. "Юлландс-Постен" — крупная датская газета, определяющая общественное настроение, статьи которой не подвергались цензуре деспотичных органов власти. Здесь никто не рисковал угодить в тюрьму или быть высланным из страны, что бы он ни сказал и ни нарисовал. Ситуация, в которой оказались диссиденты, была прямо противоположной. Авторитарная государственная власть целенаправленно выдавливала их из общественной жизни, лишала работы, и они постоянно жили с ощущением, что в любой момент могут стать жертвами злоупотребления властью.

Нет, я думал о том, как твердо диссиденты отстаивали свои убеждения независимо от обстоятельств и цены, которую должны были заплатить. Цена, которую пришлось заплатить мне, не шла ни в какое сравнение с теми жертвами, на которые пришлось пойти им, но именно у диссидентов я научился защищать то, во что верил и что считал правильным. Худшее, что я мог себе представить, — это что давление со стороны политкорректных кругов, стремящихся заклеймить меня как расиста и ксенофоба, или угрозы фанатиков, назначивших награду за мою жизнь, заставят меня опуститься на колени и выражать совершенно иные взгляды. Для себя я выстроил весьма логичную аргументацию причин публикации "карикатур на пророка Мухаммеда", согласованную с моими ценностями и верой, которую никто не мог опровергнуть без достаточных на то оснований. Поэтому я должен был твердо стоять на своем, даже если большинство придерживалось других взглядов. Так поступали диссиденты, и именно это меня в них восхищало. Подобные мысли облегчали мне жизнь под защитой ПСР, и я никогда всерьез не задумывался о возможности изменить убеждениям, формирующим образ, которому я хотел соответствовать.


В период с момента публикации рисунков 30 сентября 2005 года до выхода скандала на международную арену в конце января — начале февраля 2006 года мне приходилось совмещать две работы: редактора отдела культуры и своего рода защитника карикатур в общественной дискуссии в Дании и за рубежом. Шли недели, месяцы, и второе амплуа постепенно занимало все больше моего времени. Осенью стало заметно больше тех, кто требовал изъять рисунки из печати и принести извинения, что означало бы полный отказ от права публиковать похожие иллюстрации в будущем. Проводились демонстрации, собирались подписи в знак протеста против рисунков, писались различные читательские письма и очерки, высказывались различные мнения в ходе радио- и теледебатов. Королевский прокурор инициировал экспертизу, чтобы выяснить, можно ли возбудить дело в отношении газеты по факту богохульства или расизма.

В середине октября я впервые заметил, что скандал вышел на международный уровень, когда СМИ сообщили, что послы одиннадцати исламских государств подготовили обращение к премьер-министру Андерсу Фогу Расмуссену с просьбой о встрече для обсуждения рисунков. Они требовали принять меры в отношении "Юлландс-Постен". Чуть позже к обсуждению подключилась Организация Исламская конференция, заявившая датскому правительству о своей обеспокоенности преследованиями мусульман в Дании, а в ноябре вопрос об оскорбительных рисунках был поднят на встрече с Верховным комиссаром ООН по правам человека Луизой Арбур, которая с пониманием отнеслась к недовольству мусульман.

В адрес художников и редакторов посыпались угрозы, и я впервые встретился с сотрудниками службы разведки, с которым мы обсудили, как обеспечивать мою безопасность. Одновременно в Дании начали свою работу первые иностранные СМИ, стремившиеся донести своим читателям свежую информацию о карикатурном скандале. Давление на "Юлландс-Постен" нарастало, как и необходимость объясниться. Критики сеяли сомнения вокруг наших мотивов. Утверждалось, что мы проводили антимусульманскую кампанию с целью создать впечатление, будто я ем мусульман на завтрак, а газету сравнивали со "Штюрмер" немецкого нациста Юлиуса Штрайхера с той лишь разницей, что козлами отпущения на сей раз стали мусульмане, а не евреи. Критика пестрела примерами непонимания, полуправды и откровенной лжи, что очень нас разочаровывало и вместе с тем имело поучительный характер.

Помимо дискуссии с мусульманами в СМИ и различных общественных мероприятий мне довелось провести встречу за закрытыми дверями с представителями Исламского религиозного сообщества. 8 декабря 2005 года у меня состоялся долгий разговор с имамом Ахмедом Абу Лабаном и его официальным представителем Ахмедом Кассемом. Я познакомился с Абу Лабаном несколько лет назад, еще работая корреспондентом в Москве, когда писал статью об одном мусульманском беженце, который во время Чеченской войны уехал из Дании в Россию, чтобы сражаться на стороне восставших против российской центральной власти. Беженец прибыл в мечеть Абу Лабана, в связи с чем я взял интервью у имама. Непосредственно перед беседой он вручил мне книгу "Свобода выражения в исламе", где было написано, что богохульство, в соответствии с мусульманским законодательством, наказывается смертью. Все как будто встало на свои места.

Я даже не подозревал, что Абу Лабан к тому моменту уже направил делегацию в Египет, чтобы мобилизовать исламский мир для участия в кампании против "Юлландс-Постен" и Дании. Непосредственно передо мной он озвучил мнения, которые вряд ли добавили бы ему популярности у собратьев по вере. Абу Лабан охарактеризовал рисунки как пример "возможной ошибочной оценки", сказав, что их публикация все же имела смысл, поскольку они вызвали в обществе дискуссию о религиозных ценностях, к которым он в течение долгих лет безуспешно пытался привлечь внимание властей. Имам утверждал, что пришло время посмотреть вперед, и предложил, чтобы "Юлландс-Постен", один из датских университетов и Исламское религиозное сообщество совместно организовали посвященный Мухаммеду фестиваль, на котором пророк рассматривался бы в положительном свете.

По словам Абу Лабана, европейцы сильно устали от иммигрантов из мусульманских стран, поскольку они дорого обходятся налогоплательщикам. Он также сообщил, что мусульмане, его прихожане, чувствуют себя униженными и ущемленными в правах и буквально кипят от возмущения.

Когда Абу Лабан закончил говорить, я положил газету с рисунками на стол и объяснил ему, почему мы решили опубликовать их. Я рассказал, что в наши намерения не входило оскорбить кого-то, что мы всего лишь хотели обратить внимание общественности на самоцензуру. Я выразил мнение, что диалог и толерантность, к которым я призывал, предполагали не только обмен вежливыми словами, но и конфронтации между людьми, порой достаточно эмоциональные. Именно в таких случаях зачастую происходят изменения в восприятии людей. Я рассказал ему о том, как сам столкнулся с "конфликтом культур" в своей многонациональной семье.

Мне казалось, что Абу Лабан стремится найти выход из кризиса, но ему нужно было представить мусульманским странам какие-нибудь результаты. Я предложил ему организовать открытую официальную встречу, где мы могли бы в диалоге с его прихожанами обсудить возникшие проблемы. Он получал возможность говорить об уважении к религиозным чувствам, а я бы рассказывал о свободе слова. Я объяснил бы всем, что деятельность "Юлландс-Постен" вовсе не направлена против мусульман. Абу Лабан пообещал вернуться к идее совместной конференции чуть позже, но ответа от него я так и не услышал. В следующий раз мы увиделись только через два месяца на телеканале Би-би-си во время съемок программы "Жесткий разговор", в которой Абу Лабан подверг Данию критике за обращение с мусульманами как со школьниками. И не без иронии добавил, что во время карикатурного скандала датчане не проявили необходимую для учителя ответственность. К тому моменту события, связанные с публикацией рисунков, уже приняли глобальный размах, и нельзя было, включив какой-нибудь телеканал, не наткнуться на сюжет о карикатурном скандале.

Первая неделя февраля 2006 года в моем сознании расплывается. Зрелище горящих посольств, разъяренных полчищ людей и датских торговых представителей с мокрыми от слез глазами, потерявших рабочие места и рынки, никого не могло оставить равнодушным. Я осознавал, что не в силах повлиять на эти события. Я мог лишь объяснить мотивы газеты, которые подвигли нас на публикацию карикатур, встать на их защиту, вступить в дискуссию о самоцензуре и религиозных чувствах, об интеграции и обращении с меньшинствами в демократическом обществе, о либеральных принципах, о глобализации и границах свободы слова, чем я, собственно, и занимался на протяжении четырех месяцев. И все же я потерял контроль над собой и сделал пару глупых ошибок.

Гром грянул 8 февраля — дата, ставшая драматичным днем для "Юлландс-Постен". Ответственный редактор Карстен Юсте впоследствии признался, что пережил поистине апокалиптические ощущения, почувствовав, как под ним буквально разверзлась земля, когда вечером на электронную почту газеты потоком шли сотни отказов читателей от подписки в качестве протеста против моих высказываний.

Где-то около полуночи, после богатого на события дня, я сидел в рабочем кабинете на полу, упершись спиной в книжную полку, и смотрел прямо перед собой. Я поздно поужинал в отеле "Конг Фредерик" со своим старым другом и коллегой из Москвы, приехавшим в Данию, чтобы освещать карикатурный скандал. В полном изнеможении я поговорил по телефону с парой коллег, и случившиеся события предстали передо мной в сюрреалистическом свете. Мир сошел с ума из-за двенадцати рисунков. Я чувствовал, как по моим щекам катятся слезы — так спонтанно отреагировал организм на накопившийся стресс. В то же время признание того, что я совершил ошибку, стало для меня облегчением. Можно было просто распластаться на полу и сказать: "Пожалуйста. Бейте меня! Делайте все, что хотите! Я в вашем распоряжении". Это было не проявление мазохизма, а реакция на жестокую критику, обрушившуюся на меня и "Юлландс-Постен". Я отказывался брать на себя ответственность за гибель невинных людей, преследование мусульман и преднамеренную провокацию с помощью рисунков. Нас обзывали кучкой праворадикальных бумагомарателей, что вызывало ассоциации с Европой 1930-х и фашизмом. Много месяцев я слышал самые невероятные высказывания от совершенно незнакомых мне людей, которые понятия не имели о ценностях, на которых основана наша газета. Такую критику я или игнорировал, или пытался опровергать аргументами и фактами, однако теперь сложилась ситуация, когда я мог отдать критикам должное: я совершил глупость. Какое облегчение!

В первой половине дня я писал дома текст для своей колонки о сущности и значении лжи, вдохновленный одной статьей в "Нью-Йорк Таймс Санди Мэгезин". Затем отправился в студию канала "ТВ-2", где должен был дать интервью для программы "Утро Америки" на Си-эн-эн. Поводом послужили нападки на мою газету со стороны других СМИ и критиков, которые обвиняли нас в антиисламской политике. В британской газете "Гардиан" всплыла история о том, как редактор воскресного выпуска "Юлландс-Постен" в 2003 году отказал в публикации сатирических изображений Иисуса Христа, предложенных художником-фрилансером. "Не думаю, что эти рисунки понравятся читателям "Юлландс-Постен", скорее они вызовут вопль негодования. Поэтом я не хочу публиковать их", — написал редактор в ответ на письмо художника.

"Юлландс-Постен" обвинили в двойной морали и лицемерии, и редактору пришлось объяснять арабской газете, что рисунки действительно были плохими. Но он совершил ошибку, не сказав этого художнику прямо и мотивировав свой отказ публиковать рисунки нежеланием задеть кого-то из читателей.

Может показаться, что моя аргументация в пользу публикации рисунков, предполагающая готовность каждого члена демократического общества стать объектом высмеивания и вышучивания, идет вразрез с объяснениями редактора воскресного выпуска, однако между двумя ситуациями есть ощутимая разница. "Юлландс-Постен", как и любая другая газета, ежедневно получает множество предложений от фрилансеров, желающих опубликовать свои статьи или рисунки. Только весьма параноидальным типам может прийти в голову расценить отказ как цензуру. "Карикатуры на пророка Мухаммеда" мы заказали в рамках журналистского проекта, осуществляемого редакцией. Однако такие нюансы легко забываются. Поэтому, услышав, что редактор воскресного выпуска "Юлландс-Постен" планирует выделить в следующем номере целую страницу для рисунков, высмеивающих и христиан, и иудеев, опубликованных газетой в разные годы, я распечатал три из них и принес в студию "ТВ-2". Я хотел продемонстрировать их, если встанет вопрос о приписываемых "Юлландс-Постен" двойных стандартах. Все три рисунка подготовил Курт Вестер-гор, автор знаменитого изображения Мухаммеда с бомбой в тюрбане. На одном из них можно было увидеть Иисуса, висящего на кресте, с символами доллара на глазах, другой изображал звезду Давида и бомбу, а третий — истощенного палестинца, застрявшего в изгороди из колючей проволоки в форме звезды Давида.

Когда Си-эн-эн спросила меня о причинах отказа в публикации карикатур на Христа, я объяснил, что идея с рисунками Мухаммеда возникла из обычной новостной истории о само-цензуре на высказывания об исламе, и, показав всем старые работы Вестергора, сказал: "Христиане и иудеи могут воспринять эти рисунки как оскорбительные, и они подготовлены тем же художником, который изобразил пророка с бомбой в тюрбане. Моя позиция такова, что мы не стремимся каким-то образом специально ущемить мусульман". Эта часть интервью произвела эффект разорвавшейся бомбы после того, как его показали в новостях на датском телеканале "ТВ-2". Дело в том, что у общественности возникло впечатление, что рисунки, которые я продемонстрировал Си-эн-эн и "ТВ-2", были новыми, заказанными мною и "Юлландс-Постен" в продолжение карикатурного скандала, а вовсе не старыми, извлеченными из архива, которые газета хотела напечатать еще раз, чтобы документально подтвердить отсутствие антимусульманской линии в своей деятельности. В результате зрители восприняли сюжет как доказательство злого умысла "Юлландс-Постен", которая сначала вызвала гнев мусульман всего мира и теперь решила уравновесить чашу весов, сделав то же самое в отношении христиан и иудеев. Это была неправда, но газета не смогла доказать обратное.

Лавина стремительно набирала ход, и мы уже не могли ее остановить. Сам я не видел репортажа, ставшего самым популярным сюжетом в семичасовой новостной программе на канале "ТВ-2", поскольку сидел в офисе на площади Конгенс Нюторв и отвечал на вопросы американской телестанции Эй-би-си. Но я заметил, что мой телефон звонит не переставая. На автоответчике уже накопилось больше сотни сообщений от СМИ, которые хотели поговорить со мной. Я почти совсем расклеился, недостаток сна вместе с давлением на меня и газету постепенно начинали действовать. Мне не следовало посвящать Си-эн-эн и "ТВ-2" в воскресный проект издания, предполагавший повторную публикацию старых рисунков из архива. Я даже не осознавал, как другие СМИ могли злоупотребить этим. Лучшим решением было сохранять спокойствие, хотя уже запахло обвинением газеты в антимусульманской деятельности.

Другой ошибкой, которую я допустил во время интервью Си-эн-эн, стали мои слова о конкурсе на лучший рисунок о Холокосте, который иранское правительство решило провести в ответ на публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда". Ведущий передачи сказал:

— У меня есть для тебя, Флемминг Росе, последний вопрос. Иран хочет провести конкурс на лучший рисунок на тему Холокоста, чтобы удостовериться, будет ли Запад соблюдать те же принципы свободы слова в отношении нацистского геноцида других народов, что и в случае с "карикатурами на пророка Мухаммеда". Они говорят, что этот конкурс — прямой ответ на твое решение о публикации. Я хотел бы знать, что ты думаешь об этом?

Я ответил:

— Могу сказать, что моя газета пытается установить контакт с иранским изданием, и мы опубликуем рисунки в тот день, когда это сделают они.

Моя ошибка заключалась не в том, что "Юлландс-Постен" собиралась опубликовать рисунки о Холокосте. Газета уже сделала нечто подобное четырьмя днями ранее в пятницу 4 февраля 2006 года, когда мы поместили на целую страницу тринадцать примеров антисемитских рисунков, появившихся в арабской прессе. Мы не считали их смешными и уместными или сравнимыми с религиозной сатирой, однако многие в исламском мире были возмущены рисунками пророка Мухаммеда, в связи с чем имело смысл продемонстрировать читателям примеры сатиры из арабской прессы, чтобы они могли выработать свое отношение к проблеме.

Публикация какого-либо материала вовсе не предполагает его поддержку. В ином случае "Юлландс-Постен" ничем не отличалась бы от какого-нибудь религиозного приходского печатного издания. На странице нового номера мы поместили рисунок из иорданской газеты "Ад-Дустур", где был изображен нацистский концлагерь Освенцим, но вместо свастики над башней развевался израильский флаг, сопровождаемый надписью: "Сектор Газа, или израильский лагерь смерти". На другом, присланном "Араб Ньюз" из Саудовской Аравии, можно было увидеть, как премьер-министр Израиля Ариэль Шарон топором в форме фашистского креста рубит на куски палестинских детей. На третьем рисунке из оманской газеты "Аль-Ватан" изображен еврей со свастикой на спине, который протыкает мечом, украшенным звездой Давида, палестинца, из которого хлещет кровь. В короткой редакторской статье, сопровождающей рисунки арабской прессы, было написано: "Сейчас откровенно антисемитские рисунки не так характерны для арабских газет, как несколько лет назад. Однако редкими их назвать тоже нельзя. Карикатуры на Моисея или Иисуса никогда не публикуются, поскольку мусульмане их тоже воспринимают как пророков, которые выше любой критики. При этом нередко появляются рисунки с антиеврейскими и, в порядке исключения, антихристианскими мотивами. Многие мусульмане утверждают, что "Моргенависен Юлландс-Постен" никогда не осмелилась бы публиковать антисемитские рисунки". Так пусть это будет сделано!

Так что не иранские рисунки Холокоста как таковые были проблемой, хотя главный редактор Карстен Юсте дистанцировался от моих высказываний и позже сказал, что в тот вечер ему показалось, что газета рухнет, когда многие читатели в знак протеста завалили электронную почту отказами от подписки. Он поступил так, поскольку Си-эн-эн в новостном выпуске преподнесла историю под заголовком",Юлландс-Постен" собирается сотрудничать с иранской правительственной газетой", о чем я вообще не говорил. Моим промахом было то, что я посвятил зрителей Си-эн-эн в особенности рабочего процесса своей газеты, чего делать совершенно не следовало. За два дня до интервью мы обсуждали иранский конкурс с главным редактором Йорном Миккельсеном, и он предложил достать антисемитские рисунки для публикации наиболее интересных работ в "Юлландс-Постен", то есть поступить так же, как в случае с карикатурами из арабской прессы. Такая мысль возникла спонтанно и требовала обсуждения. Я считал, что общественность резко осудит публикацию таких рисунков. Конечно, было глупо раскрывать перед широкой аудиторией мысли главного редактора даже в ситуации, когда меня стали обвинять в проведении антимусульманской кампании. И я уже не справлялся с волной просьб об интервью, которые получал от СМИ со всего мира, то есть на меня больше нельзя было рассчитывать.

Я много раз давал интервью, в ходе которых порой возникали необычные ситуации. 29 января 2006 года я принял участие в программе на телеканале "Аль-Джазира", но мне не удалось переговорить с ведущим до выпуска, то есть я понятия не имел, в связи с чем меня пригласили выступить. Внезапно я оказался в прямом эфире из студии в Копенгагене. В первые минуты выступления я сказал, что сожалею, если кого-то могли оскорбить опубликованные карикатуры, подчеркнув, что в наши намерения это не входило и что для Дании ничего необычного в подобных рисунках нет. Но моя примирительная речь почему-то осталась без перевода — он начался, только когда я принялся объяснять, почему газета не может извиняться за рисунки и почему она должна сохранить право на публикацию иллюстраций, которые могут быть восприняты как оскорбительные. В результате мои слова носили более вызывающий характер, чем мне того хотелось.

Спустя два дня я оказался в норвежской сатирической программе. Я отбивал ритм на бубне, в то время как ведущий играл на гитаре и пел.

Поздно вечером в пятницу к нам в офис пришли представители крупного арабского телеканала. Само интервью заняло пять минут. При этом больше получаса было потрачено на спор: репортер и его ассистентка пытались объяснить мне, почему так ужасно то, что совершила "Юлландс-Постен". Они говорили, что любят пророка больше, чем детей, супругов и близких родственников, так что мы с газетой совершили немыслимое, с их точки зрения, святотатство. В ответ я рассказал им о своих ассоциациях со сталинскими временами, когда гражданам Советского Союза промывали мозги, заставляя любить Сталина и государство превыше всего. Люди, которые любят религиозные символы больше, чем своих ближайших родственников, могут во имя веры совершать преступления против детей, супругов и родителей. Я высказал мнение, что мои гости руководствовались извращенной логикой.

Я также рассказал историю о русском подростке Павлике Морозове, который, согласно советским пропагандистским источникам, в 1933 году доложил властям, что его отец — противник сталинской принудительной коллективизации. Когда мальчик на суде свидетельствовал против своего отца, порицая его действия, последовал такой обмен фразами: "Так ведь это же я, твой отец!" — закричал Трофим Морозов, на что сын, повернувшись к судье, ответил: "Да, он когда-то был моим отцом, но я больше его таковым не считаю. Я действую не как сын, а как коммунист". Павлика Морозова провозгласили героем и сделали примером для всех советских детей. О нем писали книги и сочиняли песни, ставили пьесы в театре и воздвигали ему памятники. Самоотверженного ребенка, предавшего отца ради государства и Сталина, возвели в культ. Считалось, что дети должны любить партию и вождя больше, чем своих родителей. Подобная искаженная мораль негативно повлияла на многие поколения советских детей. Пока я рассказывал историю, египтяне бросали на меня унылые взгляды. В помещении царила не атмосфера межкультурного взаимопонимания, а усталость, поскольку час был уже поздний.

Покинув сцену после четырех месяцев, которые я провел в свете софитов, допустив два серьезных просчета, я почувствовал облегчение, получил возможность подумать над всем случившимся и немного дистанцироваться от происходящего. Я был физически и духовно истощен и поэтому согласился отдохнуть от работы, хотя меня удивило, что главный редактор Карстен Юсте говорил всем, что меня отправили в бессрочный отпуск, — формулировка, которая для многих звучала, будто я уволился и больше в газету не вернусь.


Почему я давал все эти интервью?

Я считал, что публикация рисунков была достаточно обоснованной. "Юлландс-Постен" нечего было скрывать, поэтому я охотно рассказывал собеседникам о причинах и мотивах проекта, не в последнюю очередь затем, чтобы разрешить или исправить многочисленные ошибки, недопонимания и искажения, допускаемые СМИ. Я наивно полагал, что чем больше буду объяснять и аргументировать свою позицию, тем скорее все поймут истинную подоплеку дела. Но так получалось далеко не всегда. У некоторых СМИ были свои задачи, ради которых они отбрасывали факты или добавляли неподтвержденную информацию. С другой стороны, в некоторых случаях имело смысл встретиться лицом к лицу с журналистами или вступить в дискуссию на телестудии, поэтому мои интервью оказались не совсем напрасными.

За прошедшее время я узнал много нового о СМИ и о самом себе. Оказаться в центре внимания широкой общественности стало для меня настоящим испытанием, раньше я с этим не сталкивался. С одной стороны, это меня мобилизовало. Газета вела общественную войну и могла из-за меня или выиграть, или проиграть ее. Нужно было сражаться за свое дело. Боевые качества я приобрел на футбольном поле и впоследствии укрепил, будучи корреспондентом. Я мог работать до изнеможения, если мне нужно было победить. Кто привел лучшие аргументы, что можно было сказать "за" и "против", как выглядело столкновение различных точек зрения? Я чувствовал себя гладиатором, которого публика или восхваляет, или освистывает. Я не мог устоять перед возможностью привлечь столько внимания, от которого периодически возникала эйфория.

С другой стороны, мне было очень сложно справиться с ситуацией, поскольку в деле оказались замешаны иррациональные чувства, не имевшие к нему никакого отношения. Было нелегко признать, что я стал жертвой обычно неприятного мне нарциссизма, словно звезда реалити-шоу, которая надеется, что выступление по телевидению позволит ей быстро обрести славу и получить роль в фильме. Оказавшись в центре внимания, я ощутил некоторое головокружение, но мне не хотелось, чтобы именно это заставляло меня продолжать выступать в СМИ всего мира. Здесь нет ничего достойного восхищения, скорее такое желание свидетельствует об эгоизме и незрелости. Поэтому предпочтительнее было говорить, что идет борьба за общественное мнение, что для "Юлландс-Постен" очень важно как можно шире распространить свою историю. Это, разумеется, тоже правда, но мне было лестно, что влиятельнейшие мировые СМИ выстраивались в очередь, чтобы взять у меня интервью. В то же время другая сторона моей личности была напугана всем этим шумом, и я замечал, что из последних сил стараюсь преодолеть свое внутреннее сопротивление. Я одновременно испытывал и удовольствие, и сильное отвращение, как это, вероятно, бывает у пиромана, игромана или неверного супруга. Он позволяет себе поддаться тщеславию, инстинктам или возбуждению. Он прекрасно знает, что совершает ошибку, но не в силах побороть соблазн.

Последствия II

Боязнь оказаться в плохой компании свидетельствует не о политической безупречности, а лишь об отсутствии доверия к самому себе.

Артур Кёстлер

Не признавая свое существование, самоцензура тем самым вступает в союз с ложью и духовной развращенностью.

Джон Максвелл Кутзее

Многие критики "карикатур на пророка Мухаммеда" и мотивов их публикации считают самоцензуру положительным явлением, признаком хорошего поведения и здравого смысла. А тех, кто не подвергает свои высказывания самоцензуре, — бездумными провокаторами, которые несут личную ответственность за то, что подверглись насилию или угрозам. Парадокс рисунка Курта Вестергора, изображающего пророка с бомбой в тюрбане, заключается в том, что он стал своего рода авторской ремаркой к судьбе художника. Те, кто пытался лишить Вестергора жизни, словно говорили: "Если ты, Курт Вестергор, утверждаешь, что мусульмане стремятся совершать насилие, то мы убьем тебя". Таким образом, любая попытка покушения на жизнь художника лишь подтверждает содержание его рисунка. Можно было бы посмеяться над иронией судьбы, не будь она такой пугающей.

Странно то, что люди предпочли возмутиться оскорблением религиозных чувств, а не обратить внимание на проблему, которую поднял рисунок Курта Вестергора, — самоцензуру, возникшую в результате исламского террора и запугивания. Вестергор — мирный человек, который и мухи не обидит. Вопреки всему он вступил в диалог с людьми, которые хотели лишить его жизни в качестве наказания за богохульство.

Утверждая, что обществу не повредит немного самоцензуры, мы игнорируем существенное различие между самоцензурой и хорошими манерами. Я убежденный сторонник хороших манер, мне приятно быть в обществе дружелюбных людей, которые настроены положительно по отношению к собеседнику, вежливо разговаривают, не перебивают и не ведут себя агрессивно. Никаких сомнений относительно этого у меня нет. Между тем решение вести себя хорошо человек принимает по своей воле, а самоцензура включает элемент вынужденности, причиной которой является страх. Настаивавший на анонимности датский художник — автор рисунков к книге Коре Блюитгена о жизни Мухаммеда — попросил издателей не указывать его имя не затем, чтобы продемонстрировать чуткость, вежливость или скромность. Нет, он хотел нарисовать пророка для детской книги, но боялся угроз и насилия и поэтому потребовал анонимности.


Самоцензура, на которую я обратил внимание осенью 2005 года, определив ее как проблему европейских демократий, в последующие годы становилась еще более заметной, и со временем ситуация прояснилась. Оказалось, что "карикатуры на пророка Мухаммеда" затронули болезненную точку общественного сознания. Самоцензура продолжилась после публикации иллюстраций, в результате возникали новые карикатурные скандалы.

В Швеции художник Ларс Вилкс, автор концептуальных произведений искусства, подвергся угрозам, нападению и попытке поджога, после того как в 2007 году, стремясь определить границы дозволенного, изобразил Мухаммеда с телом собаки и попытался выставить свою работу. Весной 2010 года была раскрыта подготовка к совершению теракта против шведского художника. Как сообщила полиция, в заговоре участвовали мусульмане из многих стран, в том числе американский неофит по прозвищу Джихад-Джейн. В Норвегии разгневанные мусульмане провели демонстрацию против газеты "Дагбладет", опубликовавшей изображение Мухаммеда в образе свиньи, пишущей Коран. Автором рисунка была израильтянка, которая в 1997 году попыталась повесить его в магазине в городе Хеврон на оккупированном западном берегу реки Иордан, однако власти успели ее задержать. Попытка подобной акции протеста стоила двадцативосьмилетней уроженке Советского Союза двух лет тюрьмы за разжигание расизма и оскорбление религиозных чувств.

В апреле 2010 года в одной из серий мультипликационного сериала "Южный парк" авторы мягко пошутили над Мухаммедом, одев его в шкуру медведя, что заставило какого-то разгневанного мусульманина выдвинуть угрозы по Интернету в адрес создателей. Кинокомпания отреагировала незамедлительно, убрав вызвавший шум эпизод из версии, предназначенной для повторных показов, что стало еще одним примером самоцензуры. Ее действия заставили поклонников "Южного парка" создать в социальной сети "Фейсбук" группу "Каждый рисует День Мухаммеда". Они действовали исходя из тех же соображений, из каких я обратился к датским иллюстраторам в 2005 году. Если миллионы людей нарисуют Мухаммеда, то террористы будут просто не в состоянии убить всех тех, кто, по мнению исламистов, оскорбляет их религию, и таким образом угроза будет нейтрализована. Поклонники сериала вовсе не хотели оскорбить чьи-то религиозные чувства или выразить неуважение к исламу, а пытались защитить первую поправку к американской конституции, которая гарантирует свободу слова. Карикатуристка Молли Норрис, инициатор проекта, в какой-то момент вышла из него, но ее дело продолжили другие. В группе "Фейсбука", к которой присоединилось около сотни тысяч человек, авторы разместили больше десяти тысяч рисунков пророка Мухаммеда. Противники идеи в знак протеста организовали свою группу, значительно уступающую по числу участников, а власти Пакистана заблокировали доступ к "Фейсбуку", чтобы граждане страны не смогли увидеть иллюстрации.

Но самоцензура все же продолжает распространяться. Правота "Юлландс-Постен" подтвердилась, поскольку заказанные ею рисунки вызвали широкий общественный резонанс. Планирование терактов и попытки покушения стали ужасающим ответом на один из вопросов, которые я ставил во время публикации рисунков: "Является ли страх перед насилием и террором плодом нашего воображения или же он имеет под собой реальные основания?"

Британский художник Грэйсон Перри, известный своими провокациями, часто задевающими религию, признал осенью 2007 года, что он вынужден себя ограничивать из страха: "Я подвергал себя цензуре. Я интересуюсь религией и придумал множество работ на эту тему, в которой по сравнению со всеми остальными гораздо лучше представляешь, против чего направляешь усилия, однако исламизм слишком непредсказуем. Не знаешь, где проходит граница дозволенного. Даже картина, которую считаешь вполне безвредной, может вызвать гневную реакцию, поэтому я стараюсь играть лишь с тем, в чем уверен. Я не выхожу за рамки и не затрагиваю исламизм в своем искусстве из одного только страха перед теми, кто может перерезать мне за это горло".

Однажды Перри изобразил игрушечного медвежонка, рождающегося из пениса в форме Девы Марии. Многие восприняли эту работу как оскорбление религиозных чувств христиан. Бросить подобный вызов исламу художник не осмелился. Грэйсон Перри прямо заявил, что напуган смертью Тео ван Гога, враждебной реакцией на "карикатуры на пророка Мухаммеда" и акцией протеста против Великобритании, когда в июне 2007 года королева Елизавета посвятила Салмана Рушди в рыцари.

В начале января 2006 года, пожалуй, самый известный иллюстратор Норвегии Финн Графф признался, что не осмеливается рисовать мусульманского пророка, хотя ничто его не останавливает, когда нужно придать сатирические черты другим болезненным темам. Полгода назад он нарисовал двух норвежских политиков в виде совокупляющихся свиней. Во время дискуссии о христианстве художник изобразил идущих строем христиан, одетых в коричневые рубашки с христианским крестом вместо свастики. Но наибольший резонанс вызвали сделанные Граффом изображения израильских лидеров. В 1970-х годах он изобразил Менахема Бегина комендантом концлагеря в нацистской униформе, который смотрит в другую сторону, пока две сторожевые собаки пожирают еще живого узника. Так же художник изобразил и Ариэля Шарона, когда тот возглавил израильское правительство.

Летом 2006 года Графф создал иллюстрацию, на которой премьер-министр Израиля Эхуд Ольмерт с обнаженным торсом с винтовкой в руке стоит на балконе посреди концлагеря, а на земле лежит застреленный палестинец, истекая кровью. На стене над входом в лагерь написано: "Каждому свое". Источником вдохновения для данного рисунка послужила сцена из фильма Стивена Спилберга о Холокосте "Список Шиндлера", где комендант лагеря, склонный к садизму, стоит на своем балконе и ради забавы убивает еврея-заключенного. Недовольный сатирическим рисунком Граффа посол Израиля в Норвегии пожаловался в Профессиональный комитет прессы, но тот заключил, что рисунок не нарушает принципы журналистской этики.

Я хотел привести в книге рисунок Граффа, изображающий Эхуда Ольмерта, чтобы читатель мог сделать выводы сам, но художник не разрешил мне это сделать, чтобы, как сказано в его электронном ответе издательству, не оказаться в "плохой компании". Хотя Графф и не проявлял подобной щепетильности, затрагивая различные табу религии и политики, для него все же существовала граница, которая называлась "Мухаммед". И не оттого, что он вдруг стал вежливым художником, который старается никого не задеть за живое. Нет, его решение вызвано страхом, и в качестве причины отказа Графф назвал убийство Тео ван Гога и угрозы, полученные датскими художниками. "Когда реакцией могут стать угрозы насилием или же тебе могут перерезать горло, значит, граница достигнута. Ты находишься там, где легко переступить черту дозволенного", — сказал он норвежской газете "Магазинет". Художник, однако, добавил, что уважает запрет на изображения в исламе, — непоследовательный ход для того, кто раз за разом демонстрировал, что для него нет ничего святого. "Поэтому мое решение основано как на уважении к их религиозным представлениям, так и на реальном страхе", — заключил Графф.

Подобные многозначные ответы дал также один из режиссеров, снявших в 2008 году анимационный фильм "Путешествие на Сатурн". Тридцатилетний Торбьерн Кристофферсен объяснил, что они решили избавить главного героя-мусульманина от беспощадной сатиры, которой подвергаются все остальные персонажи. "К сожалению, смеяться над религией мусульман стало невозможным. Я считаю, что мы в фильме достаточно много критикуем Джамиля, но совсем не затрагиваем его веру. Это слишком болезненная тема, и я не хочу нести ответственность за вмешательство в чужую религию. Мне ведь следует думать о своей семье и работе. Я не скандалист и не хочу, чтобы разгневанные мусульмане стучали в мою дверь, — сказал он "Берлинске Тидене". — Я на сто процентов уверен, что должна быть возможность высмеивать все подряд. Речь идет вовсе не об особом отношении к мусульманам, а о внимании к самому себе и своим близким". На вопрос газеты, изменятся ли когда-нибудь отношения между датчанами и мусульманскими иммигрантами, если первые из страха затронуть болезненные темы будут опасаться относиться к последним так же, как к самим себе, режиссер ответил: "Я не рассматриваю этот вопрос как задачу, стоящую перед моим фильмом. Мне вовсе не обязательно превращаться в орудие кампании, только потому что я создал мультфильм. Наши сотрудники считают, что угрозы в адрес авторов "карикатур на пророка Мухаммеда", работу которых я полностью поддерживаю, относятся и к ним. Но, думаю, было бы глупо повторять сейчас подобную акцию. Впрочем, я не верю в конфронтацию, ведь мусульмане должны со временем приспособиться к нормам Дании".

Спустя несколько дней Торбьерн Кристофферсен и Крестен Вестбьерг Андерсен, еще один режиссер фильма, подробнее объяснили свою позицию в интервью "Политикен". Первый, как уже известно, выразил мнение, что не хочет быть задействован в кампании, поскольку он всего лишь снял мультфильм, но если сатира направлена в адрес политкорректных целей, то совершенно нормально принять в ней участие. Режиссер сказал: "Мой любимый эпизод в сценарии — когда датские астронавты приземляются на Сатурн и говорят: "Мы белые боги". Это так здорово: "Мы пришли, чтобы принести демократию и свободу слова". Мы должны были высмеять действительность, в которой живем. Будучи художником, ты всегда немного анархист, таким становишься, когда делаешь что-нибудь смешное".

По мнению режиссера, опасная сатира действительно затрагивает чувства. Это сильное негативное внушение. Когда ему указали на противоречия в его высказываниях о самоцензуре и недостатке мужества подвергнуть сатире ислам, он ответил: "Мы, разумеется, могли помимо всего прочего подготовить рисунки Мухаммеда… Рисунки Мухаммеда — это не смешно… Мы делаем то, над чем, уверены, люди будут смеяться, каким бы грубым ни был результат. Мы также достаточно жестко подшучиваем над королевой как национальным символом. Однако рисунки Мухаммеда совсем не смешны, пусть даже подавляющему большинству мусульман Дании все равно, создаем мы их или нет, но если мы начнем критиковать религию Джамиля, то скатимся к образу мыслей вроде "Мы и они", "Ха-ха-ха!" и "Идите к черту!"". Ему вторил коллега: "Единственное, чего бы мы добились, — это демонстрация презрения, что совсем не смешно. То же самое, что стрелять в королеву, а это крайне неприятно".

Меня тронуло неприкрытое лицемерие обоих режиссеров. Во-первых, бравые юмористы считали, что направлять сатиру против религиозных идей хуже, чем против живых людей. Многие религиозные фанатики и диктаторы точно обрадовались бы, услышав это мнение, которое противоречит современному представлению о правах человека. Оно подразумевает, что люди могут требовать защиты прав, а не идей, будь они политическими, религиозными или какого-либо другого характера. Примечательным также является то, что религиозную сатиру сравнили с убийствами. Теократические режимы от Ирана до Саудовской Аравии, религиозные фанатики вроде Дэвида Хедли, человек с топором из Орхуса или члены Аль-Каиды не смогли бы лучше обосновать свое миропонимание, чем эти два веселых человека.

Грэйсон Перри, Финн Графф и датские режиссеры, снявшие анимационный фильм, подвергали себя самоцензуре. Это всего лишь три случайных примера из трех разных стран Европы, но есть и сотни других случаев, не имеющих ничего общего с "хорошим поведением". Самоцензурой указанных лиц управлял страх, хотя в некоторых случаях им было трудно соблюсти ограничения. Самоцензура причиняла им боль и плохо соотносилась с их восприятием самих себя, поэтому они и придумали отговорки об уважении к другим вероисповеданиям и нежелании кого-либо провоцировать. Подобное запугивание общества стало одной из причин, по которым "Юлландс-Постен" заказала "карикатуры на пророка Мухаммеда", попавшие в болевую точку, чего никто и представить не мог.


Помимо проблемы самоцензуры дискуссия выявила ряд "прорех" в европейской культуре и самопонимании. Одна из них — следствие Второй мировой войны: травматический опыт, который никто не хотел бы пережить вновь. Урок, извлеченный общественностью из геноцида евреев, состоит в том, что слово может убивать, что злые слова ведут к злым делам. Широко распространено мнение, что уничтожение евреев никогда бы не произошло, если бы власти Веймарской республики пресекли антисемитскую риторику нацистов в годы до их прихода к власти или если бы нацисты после 1933 года не имели возможности свободно вести пропаганду. Считалось, что неограниченная, ничем не контролируемая свобода слова привела к "демонизации" евреев нацистской пропагандой и их последующему геноциду. В связи с этим в 2009 году министр иностранных дел Дании Пер Стиг Меллер предупредил, что свобода слова может использоваться для разжигания насилия: "Сегодня мы видим это в посланиях Усамы бен Ладена. То же самое наблюдалось в Германии, где антисемитская риторика в итоге обернулась "окончательным решением проблемы" путем убийства шести миллионов евреев".

Предполагалось, что нацистская пропаганда способствовала усилению антисемитских настроений населения, однако нет никаких оснований полагать, что правительство могло предотвратить геноцид, запретив расистские высказывания. Одно дело — антисемитизм в Веймарской республике, который вылился в насилие, бойкот и требования лишить евреев всех прав. Другое — проводимая нацистами политика апартеида, исключение евреев из немецкого общества во время правления Гитлера в 1930-е годы, лишение их всех гражданских прав, Хрустальная ночь и погромы. И третье — геноцид, осуществлявшийся во время Второй мировой войны. Общим для всех трех периодов является то, что в нацистской Германии никогда не было неограниченной свободы слова.

Не думаю, что стоит говорить о "злоупотреблении свободой слова" в отрыве от конкретного случая, если речь идет, например, о диктатуре. Гитлеровская пропаганда носила демагогический и воинственный характер, но нацистская риторика перед "окончательным решением проблемы", имевшая все признаки патологии и паранойи, не имела ничего общего со злоупотреблением свободой слова. Дело в том, что там вообще не было свободы как таковой. Сравнивать гитлеровскую пропаганду при тоталитарном режиме с границами свободы слова в демократическом открытом обществе — абсурд.

Дискриминирующее разделение высказываний на "ответственные" и "безответственные" стало применяться как риторический прием, чтобы дискредитировать нежелательные точки зрения. Я часто слышал, что "Юлландс-Постен", опубликовав "карикатуры на пророка Мухаммеда", "злоупотребила свободой слова". К такой же фразе прибегают авторитарные режимы, сажая в тюрьму критиков системы. Китайских диссидентов отправляли в лагеря, потому что они "злоупотребляли свободой слова". Далай-лама "злоупотребил свободой слова", когда говорил о проблемах Тибета. Египетского критика системы Саада Эддина Ибрахима посадили в тюрьму под тем предлогом, что он своими негативными высказываниями о президенте страны Хосни Мубараке "злоупотребил свободой слова". Убитая российская журналистка Анна Политковская "злоупотребляла свободой слова", когда писала критические статьи о войне в Чечне. Иранцы, протестовавшие против махинаций религиозных лидеров страны и корпуса "Стражи Исламской революции", были арестованы и подверглись пыткам, потому что они "злоупотребили свободой слова".

Сравнение публичной критики авторитарных режимов, которую они называют "злоупотреблением свободой слова", с распространением пропаганды показывает, насколько глупо и бессмысленно звучит эта фраза, которой можно всячески манипулировать.

Свободой слова нельзя злоупотребить по определению. Как в свое время заметили культурный радикалист Поуль Хеннинг-сен и псалмописец Н. Ф. С. Грундтвиг, свобода слова определяется по тому, как ею "злоупотребляют". Она нужна затем, чтобы говорить то, что злит или обижает других людей, нравится им или оставляет равнодушными, тревожит или умиротворяет, делается предметом ненависти или остается пустым звуком, является ложью или правдой, вводит в заблуждение или просвещает. Подобное определение не означает отсутствие границ дозволенного в том, что может быть сказано во всеуслышание. Именно так. Но когда нарушаешь эти границы, то не "злоупотребляешь свободой слова", а совершаешь преступление — если так решит суд. Вопрос о "злоупотреблении" — дело судьи, а не участников общественной дискуссии.

Из геноцида евреев современные европейские демократии сделали вывод, что запрет расистских и экстремистских высказываний может предотвратить или остановить насилие и убийства. Сразу после окончания войны союзники вынудили Германию и Австрию принять законы против "языка вражды", считая, что таким образом можно обезопасить Европу от повторения Холокоста. История ни разу это не подтвердила. Но в первые десятилетия после Второй мировой войны это убеждение помогло создать международную систему защиты прав человека. Активную роль в этом процессе сыграли еврейские организации. Едва ли они представляли, к чему он может привести.

Все началось в 1966 году с принятия ООН Международного пакта о гражданских и политических правах, который вступил в силу десять лет спустя, и Конвенции ООН против расизма от 1965 года, которая начала действовать в 1969 году. В рамках ООН были созданы комитеты, следившие за тем, как страны-члены соблюдают условия конвенций. Двумя десятилетиями ранее, только что учрежденный в 1949 году Совет Европы инициировал подписание Европейской конвенции по правам человека, вступившей в силу в 1953 году и ставшей первым в мире международным договором о правах человека. Европейский суд по правам человека получил от Совета Европы полномочия на рассмотрение жалоб от граждан, которые считали, что их права, гарантированные конвенцией, нарушены государством-членом. С 1998 года он действует на постоянной основе. Количество стран — членов Совета Европы после окончания холодной войны выросло до сорока семи, выросло и число жалоб, от ста тридцати восьми обращений в 1955 году до сорока одной тысячи в 2005 году. Европейский суд по правам человека не является апелляционным и не может отменить решение национального суда, но может обязать государство привести законодательство в соответствие с конвенцией, если жалоба удовлетворена.

Подобное уникальное развитие международных процессов можно только приветствовать. Впервые права граждан оказались закреплены на глобальном уровне. Прежде распределение прав было прерогативой государства. Однако ограничения свободы слова, которые конвенции потребовали внести в законодательство отдельных стран, в начале XXI века стали важным инструментом деятельности фундаменталистских организаций, требующих ограничения свободы слова под предлогом защиты от оскорблений, и авторитарных режимов, которые с их помощью оправдывали угнетение инакомыслящих, включая этнические и религиозные меньшинства.

Ограничение свободы слова на законодательном уровне происходило со ссылкой на два документа: статью 20, п. 2 Международного пакта о гражданских и политических правах и статью 4 Конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации. В первом сказано: "Всякое выступление в пользу национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющее собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, должно быть запрещено законом". Во втором, начинающемся с очень широкого определения расовой дискриминации, указано, что долг каждого государства — "карать по закону всякое распространение идей, основанных на расовом превосходстве или ненависти, всякое подстрекательство к расовой дискриминации… против любой расы или группы лиц другого цвета кожи или этнического происхождения". Кроме того, на государства накладывается обязанность запрещать организации и пропаганду, поощряющие расовую дискриминацию и подстрекающие к ней. Уголовная ответственность также должна быть введена за участие в организациях такого рода или подобной деятельности.

Статьи написаны сложным сухим языком, однако их смысл ясен. Слово и дело приравнены друг к другу. Нет никакой принципиальной разницы между тем, чтобы сказать что-либо дискриминирующее и чтобы нарушить чьи-то права на практике. Со временем определение расизма и дискриминации расширилось, и различие между словом и делом проявилось еще более отчетливо. В европейских странах всеобщего благосостояния данное явление выразилось в том, что государство взялось реализовывать на практике "идеал равенства", подразумевающий особое обращение в положительном смысле с теми, кого объявляли слабозащищенными слоями населения или жертвами чего-либо, и в отрицательном смысле — с теми, кто обладал какими-либо ресурсами. Например, моя дочь-подросток десять лет назад пришла в датскую школу после учебы в американской. Естественно, она отлично говорила по-английски. Вместо того чтобы рассматривать ее разговорные навыки, превосходившие знания одноклассников, как преимущество, их стали воспринимать как проблему.

Общественный сектор рос из года в год, и государство всеобщего благосостояния пришло к созданию новой формы равенства граждан. Отныне они должны не пользоваться равными возможностями, а демонстрировать одинаковые результаты. В государстве всеобщего благосостояния не должно быть слишком большой разницы между людьми. Правам личности пришлось уступить общественным правам.

Вполне естественно, что в сложившейся ситуации власти приняли меры в отношении слов, которые могли расцениваться как оскорбление или дискриминация слабозащищенных слоев общества, — ведь различие между словом и делом было фикцией. Государство всеобщего благосостояния благоволит представителям слабозащищенных слоев общества и тем, кто действительно (или в сложившемся общественном мнении) является жертвой каких-либо обстоятельств. Постепенно все больше групп подпадало под определение "слабых", поэтому требовались все новые ограничения свободы слова. Чем больше становилось государство всеобщего благосостояния, тем больше граждан ему приходилось обслуживать, тем важнее было оберегать слабозащищенные слои общества от высказываний, которые можно было расценить как дискриминацию.

Наибольший размах такое развитие событий приняло во время миграции в Европу выходцев из стран исламского мира, которые начали оказывать давление на государство всеобщего благосостояния. Возникшее многообразие, крупные различия в культуре, религии и обустройстве быта означали, что государство всеобщего благосостояния, с одной стороны, должно требовать от новых граждан приспособиться к нормам общества, чтобы поддерживать его благосостояние. А с другой — руководству таких стран пришлось влиять на своих "старых" граждан, выражавших недовольство посредством языка, который стал рассматриваться как угроза общественному порядку и праву на защиту от дискриминационных высказываний. В мультикультурном обществе широкая свобода слова пошла вразрез с идеологией государства всеобщего благосостояния.

Стратегия государства всеобщего благосостояния — это, с одной стороны, требование к иммигрантам приспособиться к нормам общества, с другой — ограничение свободы слова ради защиты меньшинств, их культур и религий от критики. В большинстве европейских стран по-разному относятся к этим процессам. Одни утверждают, что свобода слова находится под давлением, поскольку этническое, культурное и религиозное многообразие, включая повышенную чувствительность к дискриминационным проявлениям различного рода, оставляет обществу все меньше места для открытой дискуссии. Те, кто высказывает оскорбительные замечания, подвергаются судебному преследованию и исключаются из "хорошей компании". Другие считают, что в Европе мусульмане становятся объектом расистских кампаний и преследований. В СМИ постоянно обсуждаются ислам и мусульмане. Общество требует запретить строительство мечетей, минаретов и ношение платков. "Мусульмане, — говорят сторонники подобной интерпретации действительности, — стали объектом жесткой критики в общественных дискуссиях". Кто-то и вовсе проводит параллель между нынешней ситуацией и судьбой евреев в 1920-1930-х, и что тут говорить о каком-то давлении на свободу слова? Для одного восприятия действительности характерны беспокойство и страх перед исламом, возникающие у европейцев. Для другого — опасение, что ислам и мусульмане сами могут стать объектом дискриминации и преследований.

Факт существования двух диаметрально противоположных восприятий ситуации, связанной с мусульманами и исламом, — симптом кризиса в государстве всеобщего благосостояния. Правовая культура, которая в течение полувека составляла основу непрерывного развития этого государства, стала угрожать его разрушением. Она не способна вместить все многообразие и все имеющиеся в мульти культурном обществе противоречия.

Если европейское государство всеобщего благосостояния собирается выжить в эпоху растущих культурных различий, ему следует еще больше ограничить права и свободы граждан. Такое государство основывается на представлении об однородном обществе, где для соблюдения общественных интересов и морали установлены четкие границы того, что дозволяется говорить, но такого социума больше нет. Многие из тех, кто пытается спасти государство всеобщего благосостояния, требуют новых ограничений прав и свобод иммигрантов, в то время как другие настаивают на дальнейшем ограничении свободы слова. Может случиться так, что Европой будет править страх перед собственной тенью, что она, желая защитить себя от новой действительности, установит рамки самовыражения граждан. Страх губителен для свободы — как тех, кто боится ислама, так и тех, кто боится за него.

Другим вариантом развития событий может стать признание, что государство всеобщего благосостояния сыграло свою историческую роль и его нормы и требования однородности не соответствуют новой действительности. Упразднение такого государства должно включать в себя отказ от представления о равенстве и привести к расширению границ свободы. Различие между словом и делом, за которое европейские либеральнодемократические движения на протяжении всей истории проливали кровь, должно быть восстановлено. Однако очень мало фактов указывают на то, что события будут развиваться именно по такому сценарию.

Те, кто лоббируют законы против разного рода оскорблений в ООН, ЕС и индустрии прав человека, полагают, что признание преступлением расистских высказываний, так называемого "языка вражды", поможет уничтожить расизм. Они пишут один доклад за другим, в которых призывают страны преследовать в судебном порядке и осуждать людей за "язык вражды" в еще большем объеме, чем раньше. Одновременно лоббисты желают постоянно расширять определение расизма, чтобы его можно было использовать для защиты все новых социальных групп. Они примеряют возможные оскорбления к нынешним условиям, и новой задачей в этом мире для них становится определение жертв свободы слова и преступников. Защищая оскорбленных, можно снискать славу борца за справедливость. Осуждая и наказывая тех, кто наносит оскорбление, можно внести весомый вклад в создание лучшего мира.

Прочную почву лоббистам законов против оскорблений обеспечивает конвенция против расизма, обязывающая государства вводить запреты и принимать меры для изживания расовой розни. Государство должно воспитывать и перевоспитывать своих граждан. В этом утверждении слышится отзвук чего-то пронзительного и зловещего; оно ничуть не более реалистично, чем отсутствие снега зимой в Гренландии, но становится популярным в эпоху, когда вместо политических идеологий движущей силой истории становится культурная, этническая и религиозная идентичность. И оскорбленным чувствам придается гораздо большее значение, они приобретают небывалый политический вес. Можно всерьез говорить о "геополитике чувств" — такой термин ввел французский обозреватель Доминик Мойзи. Карикатурный скандал стал пугающей иллюстрацией этой точки зрения.

По мнению датского юриста Якоба Мхангамы, конвенция против расизма, призванная очистить общество от фанатизма, навязывает государству функции, привлекательные для левых политиков. В ней есть нечто утопичное, однако ее следует воспринимать всерьез, поскольку эта конвенция позволяет государствам под видом реализации прав человека ввести цензуру и начать угнетать тех граждан, для защиты которых и был разработан механизм прав человека. По словам Мхангамы, полномочия государства вступают в конфликт с гарантируемой конвенцией свободой слова и собраний.

Помимо расширения государственных полномочий, стремление уничтожить ненависть и расизм создает две угрозы свободе слова.

Первая возникает из-за отсутствия в международном праве общепринятого определения ненависти. Например, страны ЕС так и не смогли выработать общую позицию по данному вопросу. В результате сложилась ситуация, в которой под понятие "ненависть" могут подпасть чьи-то нежелательные высказывания. Различные подходы к нацистскому и социалистическому "языку вражды", к пропаганде ненависти к другим расам и классам лишний раз подтверждают существование проблемы.

Согласно определению в толковом словаре, "ненависть — это чувство крайней антипатии, недовольства или отвращения". "Язык вражды" определяется как средство выражения ненависти или нетерпимости по отношению к другим социальным группам, особенно на основе их расы, пола, национальной или этнической общности, религии или сексуальных предпочтений. Однако во многих случаях нетерпимость или ненависть является совершенно оправданным чувством, например по отношению к насильникам, тем, кто угнетает женщин и преследует гомосексуалистов, а также к прочим примерам несправедливости и злоупотребления властью. Именно поэтому иногда бывает сложно провести границу между выражением ненависти, отвращения или протеста в рамках закона и крайней степенью ненависти, которую нужно запретить. На этот вопрос нет однозначного ответа, здесь остается простор для произвольных толкований, порой опасных для свободы слова.

Вторая угроза свободе слова возникает из-за расширенного толкования понятия "расизм", которое включает в себя все больше и больше групп и высказываний.

В Дании статью об ответственности за расизм ввели в 1939 году, чтобы прекратить клеветнические нападки на евреев, основанные на антисемитских мифах, будто иудеи пьют кровь христианских детей и совершают прочие безумства. С тех пор, после принятия ООН конвенции против расизма, эта статья неоднократно расширялась (в 1971, 1986 и 1995 годах), а наказание за ее нарушение постоянно ужесточалось. В результате она не только защищает граждан от ложных обвинений, провоцирующих ненависть к какой-либо социальной группе, но и вводит ответственность за оскорбительные выражения независимо от их правдивости. То есть теперь статья допускает осуждение людей, выражающих свои личные мнения, ценности и духовные оценки. Кроме того, она стала охватывать гораздо больше групп.

По мнению Ваша Греве, одного из ведущих датских специалистов в области уголовного законодательства, история статьи продемонстрировала, что ее цель — управление политической дискуссией. После того как закон стал также защищать чувства гомосексуалистов, одна женщина-христианка еле избежала судебного приговора за свое письмо в газету со ссылкой на место в Библии, где говорится, что гомосексуальный половой акт — самая отвратительная форма разврата.

В первое десятилетие XXI века в Дании было вынесено сорок восемь судебных решений в отношении фактов расизма. Датские и международные организации, наблюдавшие за процессом, считали, что статья применяется слишком узко и что наказание следует применять в значительно большем количестве эпизодов.

Карту расизма стали разыгрывать по случаю и без особых на то оснований. В 2003 году верховный суд Дании оправдал женщину, обвиненную в клевете на лидера Датской народной партии Пиу Кьерсгор. Обвинение было выдвинуто после того, как она по радио заявила, что ни в коем случае не хотела бы, чтобы к ней применялись "расистские высказывания" депутатов фолькетинга. Решение верховного суда основывалось на новом расширенном определении расизма, к которому теперь можно отнести "различие в обращении и угнетение или просто стремление дистанцироваться от группы людей, которая в том числе принадлежит к той же расе, что и ты". Теперь можно обвинять в расизме вегетарианцев, если они предпочитают дистанцироваться от мясоедов, и наоборот. Социалисты объявляются расистами, если сторонятся либералов, а законопослушные граждане, согласно определению, могут попасть в категорию расистов, если осуждают преступников. Сформулированное таким образом определение позволяет признать расистским любое высказывание.

И все же есть за что приветствовать решение суда: оно подразумевает расширение свободы слова, поскольку судья определил, что назвать политика расистом — не уголовно наказуемое деяние. Правда, в других случаях более широкое определение расизма ведет к ограничению свободы слова.

В 2010 году руководителя уголовной полиции Дании обвинили в расизме, когда он, в связи с непреднамеренным убийством норвежской стюардессы гражданином Румынии в номере копенгагенского отеля, публично заявил: "Румыны беспринципны. Они убивают за пару сотен крон. Это совершенно другая культура". Было очевидно, что высказывание относилось к конкретному делу, а не ко всей нации в целом. Вскоре после этого выступления начальник уголовной полиции взял свои слова назад и публично выразил сожаление, что его слова были ошибочно восприняты как обобщение. Заявление должностного лица вызвало обсуждение в СМИ, во время которого излагались самые разные точки зрения. Гражданское общество продемонстрировало, что свободная и открытая дискуссия — лучший способ установить границы демократической свободы слова.

Тем не менее на начальника полиции все же подали в суд за расизм. Трудно предсказать, куда заведет эта тенденция. Возможно, в один прекрасный день СМИ начнут обвинять в расизме за заголовки вроде "Мексиканцы переправляют кокаин в акулах", "Шведские мужчины — импотенты" или "Датчане любят кокаин".

Подобная "культура оскорбления" означает, что группы, которым не свойственно изображать себя жертвой, обнаружив серьезные различия между "ними" и "нами", предпочитают выставить себя угнетаемым меньшинством. По случаю визита президента России Дмитрия Медведева в Данию весной 2010 года русская иммигрантка написала в газете "Уикендависен", что русский язык изменил свой образ в глазах датчан, превратившись из богатого общего культурного наследия в язык меньшинства. Она утверждала, что русских отныне воспринимают не как представителей великой культуры, а как этническое меньшинство, в отличие от датского большинства.

Русская иммигрантка добавила, что в действительности последствия этого разрыва между "ними" и "нами" губительны для детей и молодежи, чьи родители недавно переехали из России в Данию, поскольку их дети становятся объектом политики по ассимиляции, в результате чего лишаются права вносить свой вклад в общество в виде ценностей и культуры своей родины. ""Перестань говорить по-русски, мама! Перейди на датский!" Так говорит дочь датско-русской пары, когда ее отводит в школу русскоговоряшая мать. Дочь выражает пренебрежение ко всему "недатскому", которое обнаруживает в тех случаях, когда говорит по-датски", — утверждала иммигрантка.

Но это утверждение — откровенная чушь. Мои наполовину русские дети реагировали так же, когда их русская мать в 1980-х обращалась к ним на своем родном языке, но это не имело никакого отношения к политике по ассимиляции или различию между "ними" и "нами". Они так говорили, потому что не желали выделяться, стремились быть как другие дети, их товарищи, и по приезде в Россию начинали вести себя совершенно по-другому. Когда дети выросли, они с радостью слушали родной язык своей матери, спешили позвонить бабушке и дедушке всякий раз, когда по телевизору показывали Россию, и в целом выказывали живой интерес к своему русскому происхождению. В отличие от грустной картины, которую нарисовала иммигрантка, российское культурное наследие в Дании очень популярно. Недавно были заново переведены или переизданы классические произведения Достоевского, Булгакова, Льва Толстого и Тургенева. Несколько лет назад в Королевском театре впервые танцевала соло русская балерина, Большой театр во время своих гастролей собирает полный зал в Копенгагене, а в датские симфонические оркестры часто приглашают русских дирижеров. Русская иммигрантка все это проигнорировала, чтобы ее рассказ о русском меньшинстве в Дании был созвучен "культуре оскорбления", созданию образа жертвы и политике формирования идентичности, характерным для нынешней эпохи.

Лоббистам законов против разного рода оскорблений при поддержке конвенций о правах человека удалось переместить фокус дискуссии с проблемы защиты свободы слова на необходимость борьбы с "языком вражды" — с тех, кто использует свою свободу, на тех, кто "страдает" от использования своей свободы другими. Все это вылилось в совершенно абсурдную логику: мы защищаем жертв свободы, в то время как те, чьи выражения были приняты за оскорбление, подверглись угрозам смертью, нападениям и убийствам и оказались сами виновны в подобной реакции, поскольку могли просто не говорить оскорбительные вещи. Стоит представителям культуры прав и свобод человека уделить больше внимания запрету дискриминационных выражений, как сразу начинается поиск жертв оскорблений. Во имя равенства и противодействия дискриминации общество стремится защитить тех, кто подвергся оскорблениям. Подобное развитие ситуации ведет к тому, что понятие "толерантность" окажется перевернутым с ног на голову. Как тут не вспомнить известный афоризм, приписываемый Вольтеру, "Я не согласен с тем, что вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить", который в "культуре оскорбления" превратился в "Я не согласен с тем, что вы говорите, и воспринимаю это как оскорбление, но даже если у вас есть право это говорить, считаю, что вы должны молчать".

Толерантность отныне означает не терпимость к высказываниям, которые мы не хотим слышать, а способность молчать о вещах, которые другим могут показаться оскорбительными. Именно такое восприятие скрывается за фразой "Свобода слова — это не возможность говорить все что угодно". Именно оно неизбежно приводит к повышению давления на свободу слова. После падения Берлинской стены и "маршей свободы" в Центральной и Восточной Европе правительства многих европейских стран приняли новые законы против оскорблений, а в Норвегии и Нидерландах государство попыталось заменить устаревшие статьи о богохульстве на новые положения, призванные защитить от посягательств группы и идеи, относящиеся к идентичности человека. Наступление на свободу слова со стороны социальных норм, устанавливаемых элитой, не обязательно должно восприниматься как угроза свободе. Новые запреты касаются не тех, кто силен словом, а тех, кто с трудом выражает свои мысли и поэтому часто употребляет вульгарные, отталкивающие выражения.

В европейском государстве всеобщего благосостояния, где происходит вмешательство в жизнь граждан под предлогом защиты таких ценностей, как человеческое достоинство, безопасность и социальная гармония, свободу вряд ли можно ликвидировать в одночасье. Это справедливо и для жестоких авторитарных режимов, где людей забирают по ночам, где угнетение видно невооруженным глазом и где повсеместно чувствуется боль от оскорблений. Напротив, исчезновение свободы будет происходить постепенно, о чем в 2009 году говорила в своем выступлении британский юрист-правозащитник Шами Чакрабарти. Чтобы точнее выразить свою мысль, она рассказала притчу о лягушках в кастрюле. Если опустить лягушек в кипяток, то шок заставит их инстинктивно выпрыгнуть из кастрюли и тем самым спастись. Но если этих лягушек поместить в чуть теплую воду, а затем поставить кастрюлю на огонь и подогревать постепенно, то лягушки будут просто плескаться в воде, чувствуя приятное тепло и наслаждаясь жизнью, пока медленно не сварятся заживо. "Дорогие дамы и господа, таким образом погибнет свобода. Не со взрывом, но с причитаниями", — сказала Шами Чакрабарти.

Идеальное общество — с точки зрения сторонников ввода ответственности за оскорбления — описал британский ученый-социолог Стивен Льюис в романе "Удивительные открытия профессора Карита" (1995), который сам автор охарактеризовал как "комедию идей". В произведении речь идет о Николя Карита, профессоре эпохи Просвещения, который после спасения из тюрьмы в государстве Милитария получает задание отправиться на поиски самого лучшего мира. Во время странствий он посещает государства Утилитария, Либертас и Пролетария, оказавшись в конце концов в Коммунитарии — обществе, основанном на представлении о мультикультурализме и равенстве между тридцатью четырьмя этническими группами и семнадцатью религиями.

Когда-то Коммунитария была этнически и религиозно однородным обществом, но потом началась интенсивная иммиграция, превратившая ее в мультикультурную страну, где права личности больше не существуют. Здесь признается лишь право каждого сообщества на уважение со стороны других социальных групп.

Люди вынуждены оставаться в религиозных и этнических землячествах, где они родились и выросли, в обществе не одобряются браки с представителями других народов. Тех, кто пытается сменить группу, исключают из нее и называют "безродными космополитами". Коммунитария строится на принципе "Освободи нас от оскорблений", который воплощается в законах страны. Свободы слова, естественно, не существует. Свобода речи наказуема, поскольку она, по мнению одного из жителей Коммунитарии, может привести к тому, что люди начнут оскорблять друг друга.

В Коммунитарии граждане постоянно находятся на страже свободы, точнее, "свободы от оскорблений". Поэтому юмор и сатира давным-давно упразднены. Никто и понятия не имеет, что означают эти слова, и когда один "критик" создает сатирическую рок-оперу, высмеивающую религиозный фанатизм и ограниченность разделения по этническому признаку, всем приходится искать подходящую замену слову "сатира". К своему ужасу, композитор узнает, что сатира выставляет напоказ глупость и злобу людей, подвергая их осмеянию.

Религиозные и этнические сообщества в Коммунитарии требуют, чтобы композитор отрекся от своего произведения и публично извинился. Он вынужден пуститься в бега, когда выясняется, что его сатиру воспринимают как святотатство — самое страшное преступление в Коммунитарии и единственное караемое смертной казнью, поскольку оно нарушает абсолютное право сообществ на уважение.

В этой связи профессор Карита пытается выяснить, есть ли у населения Коммунитарии понятие толерантности, ибо только оно может облегчить решение конфликта. Однако толерантности нет, что означает необходимость научиться переживать оскорбления от других. Но зачем им это нужно, вернее, зачем вообще нужно кого-либо оскорблять?

Граждане Коммунитарии, принадлежащие к каким-либо этническим и религиозным сообществам, просто не могут спокойно воспринимать неуважение к тому, что они считают священным. "Почему?" — спрашивает в очередной раз профессор Карита, желая поддержать толерантность, которую изучал, будучи экспертом эпохи Просвещения. "Проблема в стремлении оскорблять кого-то. То, что вы, господин профессор, называете толерантностью, является тем же самым, что и оскорбление без протеста, насколько мы это понимаем. В то же время уважение требует всячески избегать ситуаций, когда кого-то можно обидеть. Все наше общество верит в последнее, а не в первое", — объясняет лидер Коммунитарии. Звучит знакомо, не правда ли?

Действительность в Коммунитарии во многом напоминает идеал сторонников ввода законов против разного рода оскорблений, ставший объектом сатиры. Во время карикатурного скандала стало понятно, как много активистов за права человека и организаций под эгидой ООН подвергли рисунки критике, при этом угрозы в адрес художников они осуждали куда менее энергично. Из увиденного Якоб Мхангама сделал вывод, который может причинить боль всем сторонникам борцов за права человека: "Мультикультуралистический образ мышления, — сказал он, — влияет на движение за права человека, при этом настолько ослабляя позиции свободы слова, что уже необходимо противодействовать центральным частям этого движения, ООН и конвенциям, так или иначе используемым для ограничения свободы слова".

Установлению международным сообществом рамок борьбы против "языка вражды", расизма и дискриминации предшествовали две мировые войны, приход фашистов к власти в Германии, Испании и Италии, Холокост, а также кровавая революция и Гражданская война в России. За ними последовал режим пропаганды, "языка вражды" и дискриминации определенных социальных групп, уничтожавший собственных граждан в масштабах, невиданных со времен инквизиции. Тем не менее СССР эпохи Сталина сел за стол переговоров как один из победителей во Второй мировой войне, когда в ООН начали формулировать права и свободы человека, а также принципы борьбы с дискриминацией и расизмом. Странным было то, что вплоть до смерти Сталина (1953) Советский Союз под предлогом защиты евреев последовательно предлагал ООН принять все новые и новые положения, обязывавшие страны вводить уголовную ответственность за разжигание розни, в то время как сам вождь готовил "чистку" советских евреев, а советские СМИ пестрели замаскированной антисемитской пропагандой.

Москва выражала несогласие с позицией западных демократий, считавших, что с подстрекательствами к ненависти следует бороться, не запрещая их, а противопоставляя им другие идеи. "Другие идеи не удержали Гитлера от развязывания войны, — заявил представитель СССР незадолго до принятия Всеобщей декларации прав человека ООН в декабре 1948 года. — Было бы неправильно не пронанализировать возможные дальнейшие инициативы, поскольку мы рискуем заплатить еще миллионами жизней".

После этого была совсем не дипломатичная словесная перепалка между британским и советским делегатами, участвовавшими в работе над Международным пактом о гражданских и политических правах. Представитель Великобритании привел в качестве эффективности свободы слова книгу Гитлера "Моя борьба", которую в Туманном Альбионе никто не запрещал даже в годы войны, на что советский дипломат отреагировал удивлением и осуждением. Глава британской делегации съязвил, что, видимо, его советскому коллеге вовсе незнакомо понятие "свободы слова", а британцы продолжат сражаться за свое представление о свободе так же решительно, как против Гитлера, чтобы "Мою борьбу" можно было свободно покупать и читать.

Кроме того, ожесточенные споры вызвал вопрос, следует ли просто запретить подстрекательство к насилию и на этом остановиться (что предлагало большинство западных стран) или дополнительно ввести уголовную ответственность за враждебные высказывания, независимо от того, могут они спровоцировать насилие или нет. Борьба этих взглядов шла с переменным успехом в течение шести лет. Сначала стороны решили включить положение о враждебных высказываниях, но потом по инициативе США убрали, затем снова включили и снова убрали, пока текст не был окончательно закреплен в 1953 году. Но борьба продолжалась. Советский Союз предложил новые ограничения свободы слова, которые шли дальше простого запрета на разжигание розни, а Индия пожелала ввести ответственность за нападки на основателей религий. В результате такие демократии, как Дания, США, Великобритания, Норвегия, Швеция, Нидерланды и Канада, потерпели поражение в защите широкой свободы слова. Статья 20 в конвенции стала не просто запрещать разжигание розни, но и обязала подписавшие документ страны ввести уголовную ответственность за враждебные и дискриминирующие высказывания. Формулировка оказалась более широкой, чем предлагали западные государства, неоднократно предупреждая, что ее принятие позволит правительствам и прочим органам власти защитить себя от любых критических замечаний. Ирония истории заключается в том, что именно эту формулировку, которую большинство навязало мировому сообществу, невзирая на протесты демократических стран, впоследствии стали использовать для оправдания вводимых на Западе ограничений свободы слова.

Современная полемика вокруг границ свободы слова возникла во время Нюрнбергского процесса (1945–1946), когда на скамье подсудимых оказались двадцать четыре нациста, сыгравшие весомую роль в массовых убийствах людей во время войны. Во время рассмотрения их дел обвинение напрямую связывало Холокост с использованием СМИ в интересах германского правительства, которое посредством слов и образов демонизировало евреев, разжигая ненависть к ним у населения страны. Юлиус Штрайхер, бывший редактор антисемитской газеты "Штюрмер", оказался в числе тех, кого трибунал приговорил к смерти. Судебное заседание признало его "мучителем евреев № 1". Его приговор гласил: "В своих речах и статьях, неделю за неделей, месяц за месяцем он заражал сознание немцев вирусом антисемитизма и призывал их к активному преследованию евреев… Подстрекательство к убийствам в момент, когда евреи на Востоке уничтожались самыми жестокими способами, как и военные преступления, представляет собой очевидное преследование по признаку расы по закрепленному Уставом определению и является преступлением против человечества".

Такое объяснение причин Холокоста заложило основу для особого видения взаимосвязи между словом и делом, и в результате все чаще и все более многим казалось, что необходимо ввести уголовную ответственность за устные оскорбления. При этом от внимания общественности ускользает факт, что нацистская пропаганда велась в обществе, где не было ни тени свободы слова, поскольку во время правления Гитлера Германия не являлась настолько свободным обществом. Там была абсолютная "тирания молчания".

Подобное восприятие действительности базируется на представлениях о тоталитарной идеологии, подробно описанных в выдающемся романе Джорджа Оруэлла "1984". Это рассказ о том, как тоталитарное государство строит желаемое общество, "очищая" язык от нежелательных слов и их значений. Слово создает то, что означает, и если запретить называть веши и явления, то они перестают существовать. То есть человек уже не может создавать мир в своем сознании. Война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила.

Так, в Советском Союзе, в соответствии с пропагандой, не существовало ни национализма, ни этнических или религиозных противоречий. Если же они все-таки возникали, то их появление объяснялось пережитками капиталистического прошлого, которым предстояло отмереть по мере приближения общества к коммунизму. Цензура вычищала фильмы, книги, искусство и СМИ, не соответствовавшие марксистско-ленинским представлениям о действительности. Глава партии Михаил Горбачев настолько верил в живописную "очищенную" картину, что совершенно упустил из виду набиравшие силу сепаратистские движения, в результате чего СССР оказался на "помойке истории". Советская идеология утверждала, что все пороки общества можно искоренить, запретив соответствующие высказывания. При диктатуре ведь нет принципиальной разницы между словом и делом.

Утверждение, что к Холокосту привело именно "злоупотребление свободой слова" в нацистской Германии, совершенно не учитывает различия между тоталитарным и демократическим режимами. Но в тоталитарном государстве никто не может возразить против расистской пропаганды или высмеять ее. А в открытом демократическом обществе граждане имеют право свободно выражаться и критиковать нацистскую ложь, то есть у общества есть некий рынок конкурирующих идей. Следовательно, здесь никто не может беспрепятственно запугивать отдельных личностей и социальные группы.

В Веймарской республике за глумление над религиозными сообществами — протестантами, католиками и евреями — можно было получить тюремный срок до трех лет, а распространение ложных слухов с целью принизить кого-либо или выразить презрение к другому человеку наказывалось лишением свободы до десяти лет. Наконец, существовал закон, запрещавший подстрекательство к классовой борьбе и насилию против других социальных слоев. Нарушение данной нормы, нередко защищавшей евреев от антисемитской пропаганды, "оценивалось" в два года тюрьмы. Антисемиты старались, порой небезуспешно, обойти закон, утверждая, что их нападки на евреев не призывают к классовой борьбе, поскольку направлены именно против еврейской расы, за что наказания не предусматривалось.

Есть ложное мнение, будто бы в Веймарской Германии существовала неограниченная свобода слова. В действительности все было наоборот, в стране процветало политическое насилие, но власти вели борьбу с ним недостаточно последовательно. Нацистских лидеров Йозефа Геббельса, Теодора Фритша и Юлиуса Штрайхера преследовали за антисемитские высказывания. Штрайхеру пришлось отбыть два тюремных срока. Вместо того чтобы, приструнить нацистов и предотвратить антисемитизм, многочисленные судебные процессы скорее стали частью эффективной пиар-машины для дела Штрайхера, привлекая к нему внимание общественности, которого он никогда бы не добился, если бы его расистские высказывания могли свободно и открыто обсуждаться. В 1929 году, спустя несколько недель после осуждения Штрайхера на два месяца тюремного заключения за антисемитизм, количество голосовавших за нацистов на выборах в законодательное собрание Тюрингии утроилось. Одно из обвинений против Штрайхера и его коллеги Карла Хольца было основано на статье из газеты "Штюрмер", где ряд нераскрытых убийств преподносился как возможные ритуальные жертвоприношения иудеев. Другое обвинение строилось на утверждении, что религия позволяет евреям лжесвидетельствовать в нееврейских судах. Кроме того, "Штюрмер" заявляла, что евреи игнорируют светские законы об имуществе, поскольку они не основаны на нормах иудаизма.

Бернхард Вайсс, заместитель главы берлинской полиции, многократно возбуждал уголовные дела против Геббельса за антисемитскую клевету и беспочвенные обвинения в адрес евреев. Вайссу удалось выиграть все процессы против будущего руководителя министерства пропаганды, но есть мнение, что общественность каждый раз воспринимала его как проигравшего, так как суд помог антисемитским высказываниям Геббельса широко распространиться. "Возможно, заместителю главы полиции следовало всего-навсего позволить голосу нацистов естественным образом замолкнуть в тишине", — рассуждает Дитц Беринг в своей антологии о евреях в Веймарской республике.

В апреле 1932 года нацисты обклеили весь Нюрнберг плакатами с девизом "Штюрмер": "Евреи — это наше несчастье". Когда Центральный совет евреев пожаловался в полицию, правоохранительные органы поначалу отказались снять плакаты, заявив, что их нельзя воспринимать как подстрекательство к насилию. Плакаты убрали только после обращения Центрального совета к региональным властям в Мюнхене. В октябре того же года на севере страны немецкая девушка умерла из-за аборта, который помог сделать ее молодой человек-еврей. Он пытался избавиться от трупа, расчленив его и выбросив части в разных местах. Этот случай оказался на руку газете "Штюрмер", проводившей антисемитскую пропаганду, но после выхода номера с подробным описанием иудейского ритуала жертвоприношения весь тираж конфисковали, а ответственного редактора осудили за оскорбление религии.

С 1923 по 1933 год газету "Штюрмер" привлекали к ответственности или изымали из распространения ее тираж в общей сложности тридцать шесть раз. В 1928 году за одиннадцать дней сотрудников издания вызывали в суд по пяти разным делам. В итоге Штрайхер приобрел значительный авторитет в немецком обществе, которое начало воспринимать его как мученика и жертву. С каждым новым судебным процессом восхищение публики все больше возрастало. Когда Штрайхеру в очередной раз предстояло отбывать наказание, его с триумфом провожали в тюрьму сотни восторженных почитателей. Торжество повторилось после того, как Штрайхер отбыл срок. В 1930 году его встречали тысячи поклонников, среди которых был и Гитлер. Немецкие суды стали платформой, на которой Штрайхер проводил антисемитскую кампанию. Многие исследователи считают, что судебные процессы успокоили критиков нацизма, которые поверили в способность правовой системы одержать над ним верх.

Дэннис Шовальтер, историк и автор книги о Штрайхере и газете "Штюрмер" в Веймарской республике, пишет, что судебная система страны была не в состоянии остановить марш антисемитизма, однако основной причиной этого было вовсе не отсутствие необходимых законов и не враждебность судов по отношению к евреям: "Расхожее суждение о том, что правовая система Веймарской республики была мало заинтересована в защите евреев и при любой возможности избегала ее, требует пересмотра… В региональных судебных учреждениях работали активные и пассивные сторонники нацистов. В то же время в одном из крупнейших оплотов нацизма, Северной Баварии, среди работников правовой системы по-прежнему встречались евреи".

По мнению Алана Борового, главного юриста правозащитной организации "Канадская ассоциация гражданских свобод", до прихода Гитлера к власти в 1933 году в Веймарской республике регулярно проводились судебные заседания против тех, кто высказывал антисемитские идеи. "Примечательно, что в Германии до Гитлера действовали и довольно рьяно исполнялись законы против ненависти, аналогичные нынешним канадским. В пятнадцатилетний период до прихода Гитлера к власти суды рассмотрели больше двухсот дел по фактам антисемитских высказываний… Как показали дальнейшие трагические события, подобные законы оказались абсолютно не эффективными даже в тех случаях, когда причин вполне хватало для возбуждения судебного процесса", — пишет Алан Боровой в своей книге "Столкновение свобод: дело о гражданских свободах" (1988).

Арье Найер, вместе с родителями бежавший от нацистов в 1939 году и ставший в США известным борцом за права человека, вызвал гнев сограждан тем, что, как лидер правозащитной организации "Американский союз защиты гражданских свобод", в 1977 и 1978 годах отстаивал право группы неонацистов провести марш в Скоки — небольшом городке в штате Иллинойс. Там проживало много выходцев из Восточной Европы, переживших Холокост или потерявших в Европе родственников во время Второй мировой войны. Размышляя над развернувшейся дискуссией, Найер констатировал, что доводы "Американского союзы защиты гражданских свобод" в защиту права нацистов на свободу слова в итоге получили широкую поддержку в США, но произошло это не сразу. Подобная смена настроений, по мнению Найера, связана с тем, что нацисты, добившись по решению верховного суда штата Иллинойс права выражать свое мнение, не добились особого успеха. Им не удалось мобилизовать общественность для проведения новых демонстраций, и нацистское движение вскоре развалилось. Таким образом, история доказала, что лучший способ победить нацизм — защитить право приверженцев данной идеологии на свободу слова. "Американский союз защиты гражданских свобод" продолжил защищать право нацистов и расистов на самовыражение, и его деятельность больше не вызывала споров.

В своей книге, посвященной тем событиям, Найер напоминает о случаях, имевших место в Веймарской республике, когда попытки ограничить право нацистов на свободу слова приводили к совершенно противоположным результатам. В 1925 году власти Баварии запретили Гитлеру выступать на публике, на что нацисты ответили плакатом: Гитлер с заклеенным ртом и подписью "Из двух миллиардов людей в мире только одному человеку запрещается говорить в Германии". Фраза возымела действие— Гитлер приобрел еще большую популярность, и властям пришлось снять запрет. Впоследствии, возглавив государство, Гитлер обратит применявшиеся в отношении него законы против прежнего руководства Веймарской республики. После поджога Рейхстага в 1933 году Гитлер прикажет арестовать политических соперников, закроет коммунистическую прессу, упразднит свободу слова и собраний и через какое-то время полностью лишит парламент силы.

Так закладывался фундамент единоличной власти фюрера. Разумеется, нацисты совершили бы указанные действия при любых обстоятельствах, однако Гитлер сумел воспользоваться существовавшими в Веймарской республике ограничениями свободы слова для зашиты нового порядка. Лидер социал-демократической партии Отто Вельс оказался единственным, кто выступил против намерения Гитлера установить диктатуру на законных основаниях. Когда он заявил, что никакой закон не сможет уничтожить идеи, которые будут существовать вечно, и что преследование социал-демократов лишь придаст им сил, новый канцлер ответил: "Им следовало признать справедливость нашей критики, когда мы находились в оппозиции и в течение долгих лет правительство запрещало нашу прессу, наши встречи, когда мы были лишены даже права говорить".


Распространенное утверждение о том, что "язык вражды" в отношении евреев привел к Холокосту, никак не согласуется с действительностью. Судебные процессы против Юлиуса Штрайхера и других антисемитов точно так же могли подтвердить, что главной причиной прихода нацистов к власти является именно запрет "языка вражды". Ведь Штрайхер и другие нацисты получили прекрасную возможность вести клеветническую пропаганду против евреев в крупнейших газетах страны, которые вряд ли стали бы тратить на них краску, не окажись они на скамье подсудимых. Демократы Веймарской республики добились бы гораздо больших успехов в борьбе с нацистской пропагандой, позволив ей стать предметом общественной дискуссии, однако в Европе за период между двумя войнами доверие к свободному слову сильно упало.

Нет, дорогу Гитлеру и его прихвостням помогли проложить унижение Германии после Первой мировой войны, восприятие немцами самих себя как жертв, экономические потрясения 1929 года и резкий рост безработицы, а также политическое насилие и запугивание общества, а вовсе не безграничная свобода слова, которой в действительности не было. В написанной Хансом Магнусом Энценсбергером увлекательной, заставляющей задуматься биографии главнокомандующего германской армии Курта фон Хаммерштейна тогдашняя ситуация до и после прихода нацистов к власти предстает во всей своей жестокости. Писатель утверждает, что Веймарская республика была нежизнеспособна. Его описание обреченного государства полно мрачных красок. Процитирую достаточно большой фрагмент этого текста, очень точно отображающий состояние немецкого общества в период с 1919 по 1933 год, когда Гитлер пришел к власти:

"Не только прежние элиты оказались не готовы примириться с республикой. Многие из тех, кто вернулся домой с проигранной войны, не желали расставаться с "борьбой как внутренним состоянием" и мечтали о реванше. Они придумали легенду "удара ножом в спину", затем целое десятилетие это называлось "И все же вы победили". Судебная система и полиция продолжали цепляться за нормы и обычаи, принятые при Вильгельме II. В университетах преобладали авторитарные, антипарламентские и антисемитские настроения. Атмосфера общего раздражения неоднократно выливалась в дилетантские планы переворотов и восстаний.

В левом крыле ситуация была ненамного лучше. Его представители тоже не питали особых чувств к демократии и готовили восстание.

Экономические проблемы подкосили и без того нестабильное немецкое общество. Военный долг и репарации легли тяжелым бременем на финансы республики. Инфляция разрушила средний класс и мелкую буржуазию. В верхах зародилась коррупция, вплоть до высших государственных и партийных должностей, получив возможность оказывать прямое политическое влияние. Самый известный пример — президент страны Гин-денбург. Единственная передышка в экономике продлилась лишь четыре года — с 1924 по 1928 год, пока мировой кризис жестоко не оборвал ее. Экономический крах и последовавшая массовая безработица вселяли в рабочих злобу и страх оказаться на дне социальной жизни.

К этому добавилось внешнеполитическое бремя, которое в то время приняло невероятный размах. Версальский договор, совершенно не способный обеспечить разумный мир между государствами, к которому британцы стремились после окончания Второй мировой войны, вызвал смертельную обиду немецкого общества. Оккупация Рурской области в 1923 году, сепаратизм и этнические конфликты способствовали усилению шовинистических настроений. Ближайшие соседи, прежде всего французы и поляки, сделали все, что было в их силах, для дальнейшего унижения немцев. Советский Союз также пытался дестабилизировать ситуацию в республике, насколько это было возможно.

Если говорить кратко, страна находилась в состоянии латентной гражданской войны, которая велась не политическим оружием, а шаг за шагом принимала формы насилия. Различные события от "спартаковского восстания" до актов агрессии и фемических судов[14], осуществляемых добровольческими корпусами и "Черным рейхсвером", от мартовских столкновений в Средней Германии до марша нацистов к Фельдхернхалле в Мюнхене, от рабочих стачек в Гамбурге и Вене до "кровавого мая" в Берлине постепенно зажимали демократию в тиски между воюющими сторонами…

В 1932 и 1933 годах в Германии и Австрии произошел раскол общества, который чем-то напомнил современную ситуацию в Ливане. Различные народные ополчения — "Штурмовые отряды", "Союз красных фронтовиков", военизированные организации "Штальхельм" ("Стальной шлем"), "Хаммершафты", "Рейхсбаннер" ("Государственный флаг"), "Шутцбунд" ("Союз обороны"") и "Хеймвер" ("Защита родины") сражались друг с другом прямо на улице, и смертельная битва в Веймарской республике достигла критической точки".

Энценсбергер делает такой вывод:

"Чувство бессилия вынудило большинство немцев податься в экстремисты. Люди считали, что защиту и безопасность можно найти лишь в таких организациях, как Коммунистическая партия Германии, Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, рейхсвер или штурмовые отряды. Народные массы пытались сделать выбор между левыми и правыми; колебания между двумя полярными силами приняли характер эпидемии. Из страха оказаться в изоляции люди искали убежище в коллективах, пытались найти спасение в мировом сообществе или советском коммунизме. Парадоксально, что для многих из них подобное бегство обернулось полным одиночеством — изгнанием, концентрационным лагерем, этнической чисткой, ГУЛАГом или депортацией".

Непохоже, что в Веймарской республике царила неограниченная свобода слова, — скорее шла дикая схватка за власть. Политическая культура страны сохраняла признаки авторитаризма эпохи кайзера и выражала презрение демократии. Государство было просто не в состоянии защитить свободу слова и прочие фундаментальные права граждан.

Как уже говорилось, буквально за неделю до начала Второй мировой войны Арье Найеру и его еврейской семье удалось выскользнуть из нацистской Германии. Многие его родственники погибли во время Холокоста, поэтому никакая гипотетическая любовь к свободе слова не побудила бы его защищать право нацистов на демонстрации в Иллинойсе, выдвигая аргументы против запрета фашистской идеологии. "Я не смог бы заставить себя защищать свободу слова в Скоки, если бы не считал, что шансы предотвратить повторение Холокоста наиболее высоки в обществе, где все нападки на свободу слова наталкиваются на противодействие. Свобода включает определенные риски, однако ее подавление — готовый рецепт катастрофы", — утверждает Арье Найер в своей книге "Защищая своего врага".

Он тоже не воспринимает Веймарскую республику как "рай для свободы слова". Политические убийства были там в порядке вещей, и преступники зачастую слишком легко ускользали от правосудия. Когда в 1919 году убили коммунистов Карла Либкнехта и Розу Люксембург, один из убийц получил два года тюрьмы, а другой отделался четырьмя месяцами за решеткой. Согласно результатам исследования 1922 года, после окончания Первой мировой войны праворадикалы совершили триста пятьдесят четыре политических убийства, в то время как леворадикалы ответственны за двадцать два убийства своих политических соперников. Триста двадцать шесть убийств, приписываемых группам правового крыла, так никогда и не были раскрыты, или же их участники получили незначительные наказания. Одно из наиболее громких убийств произошло в июне 1922 года, когда погиб министр иностранных дел еврейского происхождения Вальтер Ратенау. Месяц спустя правительство приняло закон о предоставлении чрезвычайных полномочий для защиты республики, который позволил осуждать тех, кто возводил в ранг героев исполнителей политических убийств и их заказчиков — организации. Кроме того, новый закон запрещал высмеивать республиканские политические учреждения. По словам Найера, веймарское правительство соблюдало его с удвоенной энергией, тогда как в других сферах все осталось по-прежнему. Иллюстратора-сатирика и художника Георга Гросса, который тогда был членом коммунистической партии, осудили за оскорбление общественной морали из-за созданной им серии картин "Ессе Homo" (Се человек)[15]. Кроме того, цензура запретила фильм известного драматурга и режиссера Бертольда Брехта "Куле Вампе, или Кому принадлежит мир?" из-за сцены самоубийства рабочего, непосредственно связанной с президентским декретом о предоставлении чрезвычайных полномочий. Цензор посчитал, что данный эпизод оскорбляет главу государства.

Правительство, напротив, не спешило прекратить политическое насилие. После попытки переворота, предпринятой Гитлером в 1923 году, когда четырнадцать нацистов погибли в перестрелке, будущего фюрера осудили на добрых пять лет тюрьмы за государственную измену, но уже через восемь месяцев он был освобожден. Немецкие адвокаты отказывались участвовать в процессах, где пострадавшими оказывались евреи. В одном из случаев еврейскую женщину ударили тростью по голове, в другом — на молодого еврея напали и избили его прямо на улице пятеро антисемитски настроенных хулиганов, в третьем — член студенческой организации разбил витрину лавки еврейского торговца. Когда молодого человека допрашивала полиция, он сказал: "Разбивая окна еврею, я не причиняю никакого вреда". Все трое пострадавших обратились в полицию, но им было отказано в возбуждении уголовного дела под предлогом "отсутствия общественного интереса". Иногда власти все же обращали внимание на происшествия, связанные с антисемитскими настроениями, правда, избегая преследовать в судебном порядке граждан, совершивших насилие по отношению к представителю другой расы.

Найер считает, что ошибочное восприятие Веймарской республики как свободного общества вызвано тем, что в 1920-е годы там наблюдался расцвет изобразительного искусства, музыки и театра. "Однако, — добавляет он, — при отсутствии у правительства желания и сил для прекращения захлестнувшего страну политического насилия невозможно было обеспечить безопасность населению Германии, в том числе и его праву на свободу слова".

"Нацисты одержали победу над своими политическими соперниками в двадцатых годах не в результате свободной и открытой борьбы идей. Они победили, потому что терроризировали и убивали своих противников", — подводит итог Найер.

По его мнению, история Веймарской республики достойна изучения, поскольку в наши дни общественность либеральнодемократических стран вновь обсуждает возможные способы борьбы с антисемитскими высказываниями и расизмом. Найер полагает, что правительство республики уклонилось от выполнения своей обязанности по защите права граждан на свободу слова. Слишком часто органы власти отказывались преследовать тех, кто противостоял своим политическим соперникам путем насилия. "История не поддерживает тех, кто считает необходимым запретить нацистам выражать свою позицию. События в Германии 1920-х учат нас, что свободное общество не сможет существовать, пока органы власти не начнут жестко и последовательно наказывать за политическое насилие, — утверждает Найер. — Насилие противоречит слову. Мы пытаемся убедить других в силе наших идей с помощью слова. Насилие же, напротив, использует вооруженные силы, чтобы терроризировать других, препятствуя выражению противоположных точек зрения". В этом вся суть дискуссии. Слово может оскорбить и шокировать, однако с ним можно бороться другим словом. Слово — как оружие в руках демократии, используемое для урегулирования конфликтов. Разум и чувства материализуются в слове. Поэтому противостояние борьбы с расизмом и права на свободу слова в корне неправильно.

Агнес Калламар, директор правозащитной организации "Статья 19", в своем выступлении на конференции о расизме и свободе слова сказала, что свободу слова нужно использовать в борьбе с расизмом, а не запрещать ее. Она подчеркнула, что ограничения свободы, изначально предпринятые для защиты меньшинства от ненависти, обычно приводили к негативным последствиям для активистов, в том числе к тюремным срокам для них. "Двадцатилетний опыт применения статьи 19 показал, что ограничения свободы слова вкупе с законами против "языка вражды" редко защищают нас от злоупотреблений, экстремизма или расизма. В действительности их обычно используют как эффективный способ закрыть рот оппозиции и любым "несогласным", заставить замолчать меньшинства. Они также усиливают доминирующую социально-политическую и духовную идеологию и действующий государственный строй, — заявила Калламар. — Правильным ответом на "язык вражды" должны стать не новые попытки его ограничить или установить над ним контроль, но конкретные программы действий по борьбе с причинами неравенства во всех его проявлениях и усиление тех, чье право на свободу и равенство подвергается нападкам со стороны расистов. Власть свободы слова в борьбе против расизма далека от вседозволенности".

Арье Найер, который руководил не только "Американским союзом защиты гражданских свобод", но и правозащитной организацией "Хьюман Райтс Уотч", а позднее возглавлял институт "Открытое общество" Джорджа Сороса, спустя тридцать лет после дела о марше неонацистов в Скоки выразил мысль, что защита от "языка вражды" на законодательном уровне должна рассматриваться в контексте общей ситуации со свободой слова в конкретной стране. По его словам, чем хуже защищается свобода слова, тем выше вероятность того, что "язык вражды" начнет угрожать общественному порядку. Чем больше ограничивается свобода слова, тем выше риск, что "язык вражды" привлечет к себе внимание, которое никогда не получил бы в обществе, где враждебным высказываниям противопоставляются другие точки зрения, где слова противопоставляются словам, где расистские выражения подвергаются высмеиванию, вышучиванию и глумлению.

"В государствах, где принято ограничивать свободу слова, "язык вражды" представляет еще большую опасность, чем в США. Ситуация, когда власти допускают существование "языка вражды" и при этом ограничены другие высказывания, придает таким выражениям вес, отсутствующий там, где свобода слова защищается более последовательно. В США, где разрешается говорить все что угодно и все что угодно говорится, те, кто слушает, более склонны обращать внимание на высмеивание, являющееся нормальной реакцией на "язык вражды", чем на сами враждебные высказывания. Свобода слова сама по себе наилучшее противоядие для отравленных идеологий тех, кто пытается распространять ненависть, — утверждал Найер в журнале "Индекс/Досье на цензуру". — Там, где другие виды высказываний хорошо защищены и где принято думать, что лучшая реакция на негативные высказывания — другие высказывания, я предпочитаю американский подход к "языку вражды"… Гарантируя право каждого человека свободно выражать свои мысли независимо от того, насколько отвратительными они кажутся, мы не даем властям воспользоваться отговоркой о борьбе с "языком вражды". Ведь они используют ее для цензуры высказываний, которые на самом деле беспокоят их по другим причинам. Кроме того, возможность свободно выражать свои мысли гарантирует, что любое проявление "языка вражды" будет встречено самым эффективным образом, то есть высказыванием противоположных точек зрения".


Если считать, что существует взаимосвязь между "языком вражды" и массовыми убийствами, о которой твердят сторонники криминализации враждебных высказываний, то европейцам придется констатировать обескураживающую односторонность своих взглядов. Почему сторонники ввода уголовной ответственности за "язык вражды" не требуют запретить марксистскую пропаганду в западных университетах и в СМИ? Ведь именно эта идеология с 1917 года служила оправданием одного массового убийства за другим — от ГУЛАГа в СССР до "полей смерти" "Красных кхмеров" в Камбодже, от "культурной революции" Мао Цзэдуна в Китае до северокорейских концлагерей эпохи Ким Ир Сена! В "Черной книге коммунизма", изданной во Франции в 1997 году под редакцией Стефана Куртуа, упоминается от восьмидесяти до ста миллионов жертв. Людей уничтожали не за то, что они делали, а за то, кем они были, например евреев и цыган. СМИ и искусство, от кинематографа до литературы и театра, были мобилизованы для разжигания ненависти и зависти населения к социальной группе из-за ее принадлежности к определенному классу. Будучи первым руководителем тайной полиции на Украине, Мартын Лацис сформулировал эту мысль сразу после большевистского переворота, в 1918 году, поэтому не имело никакого значения, что люди, подозреваемые в контрреволюционной деятельности, действительно "подняли бунт против советской власти словом и действием". Решающее значение имели "класс, которому они принадлежали… их происхождение, образование и профессия. Ответ на эти вопросы определял судьбу обвиняемых", — утверждал Мартын Лацис.

"Красные кхмеры" делили население на "старых" и "новых" людей. К "старым" относились крестьяне и люди без образования, составлявшие опору партии в стране, в то время как "новые" включали всех остальных: капиталистов, квалифицированных рабочих, интеллигенцию и средний класс. "Новые" были объявлены врагами и подлежали уничтожению. Их геноцид стоил жизни одной пятой населения Камбоджи.

В мирной Дании один ревностный революционер и член партии левых социалистов, получившей места в фолькетинге, в 1973 году мечтал о бесклассовом обществе, счастливом обществе, "рае", как он назвал его в одном из ведущих журналов о культуре. Чтобы достичь этого "рая", нужно было сначала разделаться с классовым врагом: "Чтобы иметь возможность жить, рабочие должны убить капиталистов. Чтобы рабочий класс мог прийти к власти, он должен отправить буржуазию на смерть… В мире слишком мало ненависти, и она живет не в тех сердцах. В мире слишком мало оружия, и оно находится не в тех руках", — написал учитель высшей народной школы Лейф Вармарк в газете "Виндросен".

Австралийский обозреватель Стив Эдвардс высказал свое мнение о подобной форме "языка вражды": "Если согласиться с фактом существования "шаблонности" в действиях тех, кто поддерживает запрет "языка вражды"… то таким же образом можно аргументировать запрет всех высказываний, откровенно разжигающих ненависть к другим по классовому или имущественному признаку".

Почему не введена ответственность за коммунистический "язык вражды", направленный против капиталистов и крестьян? Ведь исторические документы изобилуют примерами насилия и массовых убийств определенных классов и социальных групп во имя коммунизма! Возможно, это связано с тем, что существуют так называемые хороший и плохой "языки вражды". Марксистско-ленинские враждебные высказывания относятся к первой категории, поскольку направлены против врагов левого крыла или за высшую справедливость, а нацистский "язык вражды" признан однозначно "плохим". Свою роль также сыграло поражение Германии во Второй мировой войне, тогда как Советский Союз входил в число победителей, поэтому именно нацистский геноцид других народов стал основой законов против "языка вражды", ограничивающих свободу слова. Массовые убийства людей, совершенные коммунистами, стали широко обсуждаться только после падения железного занавеса.

Дискуссия о преступлениях коммунизма и нацизма, идеях, которые их вдохновляли, сходстве и различии обеих идеологий стала особенно важной для Европы в начале XXI века, в значительной степени благодаря падению Берлинской стены и объединению востока и запада в рамках Евросоюза. Финско-эстонская писательница Софи Оксанен высказала мнение, что история бывших коммунистических стран не стала частью общего представления о Европе в XXI веке и что нужно ее написать, чтобы можно было говорить об объединенном континенте. Она полагает, что коммунизм лишил истории отдельных людей, утративших право рассказывать, чему подвергались отдельные представители и социальные группы восточноевропейского общества, в то время как официальная история, представленная в газетах, книгах и фильмах, полна лжи и замалчивания. "Как можно создать свою идентичность, если у тебя нет материала?" — спрашивает Оксанен в одном из интервью.

Американский историк Тимоти Снайдер обозначил рамки для исследования истории массовых убийств в Европе XX века в своем нашумевшем эссе, опубликованном в журнале "Нью-Йорк Ревью оф Букс" (2009). Он утверждает, что ГУЛАГ и Освенцим, описанные Александром Солженицыным и Примо Леви, охватывают не всю историю массовых убийств, совершенных коммунистами и нацистами в Европе. Ведь только выжившим узникам советских и немецких лагерей удалось рассказать о своей судьбе, и общественности неизвестны другие примеры, поскольку все непосредственные участники событий погибли.

Многие даже не подозревают, что большинство жертв политики уничтожения гражданского населения, проводимой обоими режимами, погибли на территории нынешних Белоруссии, Украины, Польши, Латвии и Литвы. В двенадцатилетний период с 1933 по 1944 год было убито почти двенадцать миллионов европейцев, проживавших в странах между Германией и Россией, а не в них самих. Жертвы можно условно разделить на три равные по численности группы: евреи, которых убивали немцы, неевреи, также уничтожаемые немцами, и советские граждане, погибавшие в результате действий советского режима. Нацисты, как правило, убивали лиц, не являвшихся немецкими гражданами, а советский режим главным образом умерщвлял собственных граждан. Исключением в случае Германии стали семьдесят тысяч так называемых неизлечимых больных, которых уничтожили через оказание "активной врачебной помощи" в первые два года войны, и сто шестьдесят пять тысяч немецких евреев.

По словам Снайдера, Украина и Белоруссия в те годы "стали сердцем европейской тьмы". Эти страны подверглись советским репрессиям в 1930-х и немецким — в первую половину 1940-х. Из 5,7 миллиона евреев, погибших во время Холокоста, 4 миллиона до войны были советскими и польскими гражданами. Войска Гитлера в период с 1941 по 1944 год превратили Белоруссию в самое опасное место на земле. Половину белорусского населения убили или депортировали. Через такое не проходила ни одна европейская страна. Ужасы войны в Белоруссии показал Элем Климов в своем выдающемся фильме "Иди и смотри" (1985), поражающем зрителя кадрами массовых убийств, осуществлявшихся нацистами, и рассказом о том, сколько местное движение сопротивления сделало для победы над Гитлером. По мнению Снайдера, европейцам следует узнать, что Белоруссии была уготована судьба "граунд зироу" (буквально — "нулевой отметки") нацистских массовых убийств.

"Обычно Освенцим рассматривают как всеобъемлющий символ массового убийства людей, но фактически с него только начинается наше знание, это лишь намек на правдивое описание истории, которое пока еще ждет своего часа", — считает Снайдер. Он обратил внимание, что мотивацией нацистов и коммунистов при совершении массовых убийств мог быть трезвый экономический расчет. Но эту сторону явления общество словно не замечает, подсознательно отрицая возможность рассматривать причины массовых убийств с рациональной точки зрения.

"И нацистская Германия, и СССР шли по пути экономического самообеспечения. Германия желала уравновесить свою промышленность созданием аграрной утопии на востоке, Советский Союз хотел преодолеть свою экономическую отсталость и аграрный статус посредством быстрой индустриализации и урбанизации. Оба режима стремились к установлению экономической автаркии в большой империи и искали пути распространения влияния на Восточную Европу. Они рассматривали Польшу как "заблуждение истории", но Украину с ее богатыми землями им ничто не могло заменить. Они считали различные социальные группы своими врагами, стоящими на пути реализации их планов, хотя в Советском Союзе не было аналога планам германского руководства по полному уничтожению евреев. Главную роль играла идеология, которая помимо легитимизации массовых убийств включала особое видение экономического развития. Недостаток ресурсов, особенно продуктов питания, вынудил оба режима внести массовое уничтожение людей в план своего экономического развития, — говорит Снайдер. И делает вывод: — Общий политический урок, который необходимо извлечь из истории массовых убийств: нужно опасаться того, что можно назвать "привилегированным развитием", — попытки государства осуществить экономическую экспансию, сопровождаемую человеческими жертвами, смерть которых положена в основу благосостояния страны. Нельзя исключать, что гибель одной социальной группы окажется выгодной другой или по меньшей мере будет так восприниматься. "Привилегированное развитие" — особая форма политики, которую Европе пришлось пережить и через которую, возможно, придется пройти снова. Единственным полноценным решением может быть лишь обязательное этическое отношение к индивиду, когда его жизнь ценнее его смерти, и только в этом случае подобную схему невозможно будет воплотить".

Между ограничениями свободы слова в США и в Европе есть принципиальная разница. В отличие от государств Старого Света, в США нет законов, запрещающих "язык вражды". На протяжении всего XX века постепенно расширялись границы того, о чем в США можно говорить, не подвергаясь судебному преследованию. Интерпретация американским верховным судом первой поправки к конституции, защищающей свободу слова и религии, а также отделяющей церковь от государства, становится все более и более либеральной. Взгляд судебной системы на свободу слова характеризуется двумя явлениями. Во-первых, американцы традиционно избегают как-либо влиять на содержание высказываний независимо от того, насколько уничижительными и оскорбительными они являются. Государственная власть не вмешивается в содержание того, что говорят граждане страны. Во-вторых, суды особенно внимательны к последствиям сказанного, если им предстоит определить, требует ли выражение чьего-то мнения защиты закона. Даже подстрекательство к насилию и угрозы подлежат наказанию далеко не всегда, а только если есть риск, что за угрозами последует их непосредственное выполнение. В Европе к этой проблеме относятся иначе.

Свобода слова в США обладает особым статусом, тогда как в Европе она приравнена к другим правам человека. Это означает, что другие права, например право избежать оскорблений того или иного рода, в некоторых случаях оказываются приоритетнее защиты свободы слова. В Западной Европе это относится в первую очередь к Германии, где право на достоинство ставится выше свободы слова, поэтому там на нее есть ряд ограничений. Например, художники и СМИ могут быть наказаны за публикацию карикатур, изображающих политиков в виде животных. Кроме того, Германии удалось пролоббировать на уровне ЕС рамочные решения, обязывающие европейские страны принять новые законы против "языка вражды". В результате свобода слова в Европе ценится гораздо меньше, чем в США.

Различие между двумя континентами наглядно продемонстрировали еще несколько примеров последних лет. В июле 2007 года четырех британских мусульман приговорили к длительным срокам тюремного заключения за разжигание расизма и призыв к убийствам во время демонстраций против "карикатур на пророка Мухаммеда" перед зданием датского посольства в Лондоне 3 февраля 2006 года. Один из осужденных был в поясе, напоминающем "пояс смертника", другие несли плакаты с призывами к убийству оскорбителей ислама, что видно на фотографиях, опубликованных прессой. Американский суд вряд ли вынес бы обвинительный приговор этим мусульманам, поскольку они не предъявили конкретной угрозы никому из причастных к публикации карикатур, однако в Европе это все же произошло.

Другой случай. В октябре 2008 года Европейский суд по правам человека отклонил жалобу французского карикатуриста Дени Леруа. Шестью годами раньше его осудили за восхваление террора, после того как баскская газета "Экаитза" 13 сентября 2001 года опубликовала его рисунок теракта против нью-йоркских башен-близнецов с надписью "Мы все об этом мечтали, а "Хамас" это сделал". С точки зрения американцев, подобное высказывание крайне оскорбительно, однако в США оно едва ли привело бы к судебному процессу и вынесению вердикта. В задачи суда не входит контролировать даже самые оскорбительные высказывания. Вместо этого общественность могла резко осудить рисунок через СМИ.

Наконец, вспомним еще одно решение Европейского суда по правам человека, который в 2004 году отклонил жалобу Марка Норвуда, британского гражданина и члена Британской национальной партии, которого осудили за оскорбление мусульман как социальной группы. После теракта в США он вывесил в окне своей квартиры на втором этаже плакат с изображением нью-йоркских башен в огне и надписью "Ислам, вон из Великобритании — защитим британский народ!", рядом с которой поместил символы ислама, полумесяц и звезду, в обрамлении запрещающего знака. Американская конституция, скорее всего, защитила бы подобное высказывание, но в Европе оно было воспринято как наказуемое проявление "языка вражды".

В современной Европе, впечатленной Холокостом и расцветом фашизма в 1920—1930-х, очень многие неподобающие вы-оказывания, особенно расистского характера, оказались вне закона. То же самое произошло в бывших коммунистических странах — Польше, Венгрии и Чехии, которые после присоединения к Европе приняли законы, предусматривающие уголовную ответственность за отрицание или оправдание преступлений коммунизма и нацизма. В США любые идеи и мнения, в том числе расистского характера, имеют одинаковое право на существование, хотя американская история, как и европейская, изобилует примерами рабства, гражданских войн, линчевания и дискриминации чернокожих. Нацистам не запрещается проводить демонстрации в районе, где живут выжившие при Холокосте, белым расистам — сжигать крест (символ ку-клукс-клана) в негритянском квартале, а критикам США — жечь американский флаг или флаги других стран.

История свободы слова в США ослабляет позицию тех европейцев, которые считают, что легализация "языка вражды" связана с расизмом и геноцидом. В течение XX века в США последовательно расширялись границы свободы слова. Суды не призывают к ответу за грубые расистские высказывания, тем не менее в начале XXI века в стране отмечается гораздо меньше случаев выражения ненависти к людям другого цвета кожи, чем сто лет назад. Штаты стали свидетелем успешного движения за гражданские права, обеспечившего равные права афроамериканцам. Во второй половине XX века США приняли больше иммигрантов, чем любая другая страна, и в 2008 году американцы выбрали первого чернокожего президента Барака Обаму. В 2001 году Колин Пауэлл стал первым афроамериканцем, возглавившим внешнеполитическое ведомство страны. За ним последовала Кондолиза Райс — первая женщина, вставшая в 2005 году у руля американской дипломатии. Значительно вырос и стал играть большую роль в общественной жизни афроамериканский средний класс. В 1967 году верховный суд США отменил действовавший во многих штатах запрет на браки между представителями разных рас. С тех пор количество межрасовых браков выросло с шестидесяти пяти тысяч в 1970 году до четырехсот двадцати двух тысяч в 2005 году. Все эти примеры опровергают утверждение, что легализация "языка вражды" повышает риск преследования и маргинализации этнических, религиозных или других меньшинств.

В развернувшейся на Западе дискуссии о свободе слова американская и европейская точки зрения противоположны. Американская традиция гарантирует широкую свободу слова. Согласно конституции США, свобода слова занимает особое положение и не может рассматриваться наравне с другими гражданскими правами, хотя и не является абсолютной. В Европе иная ситуация. Здесь у свободы слова нет никакого особого положения по сравнению с другими институтами ЕС, Европейского суда по правам человека, правозащитных организаций и каждой отдельной страны Старого Света, где постепенно вводят юридическое преследование за все больший спектр высказываний с целью защиты прав и свобод других. То есть с такими правами, как право на равенство, право не стать объектом чьей-то ненависти, право не подвергаться дискриминации и право на защиту чести и достоинства. Законы о богохульстве, активно применявшиеся в прошлом, заменены на правовые нормы в отношении "языка вражды", защищающие от оскорблений религиозные, этнические и прочие социальные группы.

Американский эксперт в области конституционного права Гай Карми считает, что причина кроется в историческом понятии чести, когда один дворянин вызывал другого на дуэль, если считал, что тот его оскорбил. Нацисты тоже ссылались на необходимость защищать кровь и честь нации, запрещая немцам вступать в брак с евреями и заниматься с ними сексом. По мнению многих обозревателей, изучающих историю свободы слова, главенствующие европейские течения в этой сфере будут с годами лишь усиливаться, в то время как США с их либеральным пониманием свободы слова, похоже, ждет все большая изоляция. Парадоксально, но в Европе бытует мнение, что увеличение религиозного, этнического и культурного многообразия общества требует меньшего разнообразия высказываний, в то время как США занимают диаметрально противоположную позицию. То есть здесь американские и европейские взгляды расходятся. Это означает, что в Европе все меньше толерантность к оскорбительным высказываниям, в то время как требования об уважении, выдвигаемые индивидами и группами, все чаще провоцируют очередное сужение границ того, что может быть сказано в рамках закона. Количество высказываний, классифицируемых как "язык вражды", растет, и они охватывают все новые области.

Поначалу европейские законодатели защищали от враждебных высказываний лишь отдельно взятые социальные группы, в первую очередь этнические и религиозные меньшинства. Затем к ним добавились гомосексуалисты. Количество различных меньшинств продолжает расти, а общественность придает все большее значение сексуальным, культурным, этническим и религиозным особенностям других людей, определяя, кто может требовать защиты от оскорбительных высказываний; следовательно, число культур и религий, о которых нельзя негативно отзываться, будет только увеличиваться. Соответственно уменьшится количество тех, кого можно критиковать без риска судебного преследования. Кто знает, может быть, в один отнюдь не прекрасный день защиты потребуют все, от веганов и трезвенников и до плоскогрудых работниц фаст-фуда и фанатов футбольной команды, которая слишком часто проигрывает. Характерным примером такой ситуации стал британский закон о равноправии, принятый в 2010 году.

Кто-то может возразить, что различия между США и Европой, которые я привел, не соответствуют реальному положению дел во время карикатурного скандала, когда многие европейские газеты напечатали рисунки, а из американских изданий — лишь некоторые. Означает ли это, что европейцы оказались более готовыми защищать свободу слова, когда это действительно понадобилось?.. Не думаю. В 2005 году идея заказать рисунки, чтобы получить реакцию в виде дискуссии о самоцензуре, имела гораздо больший смысл для Европы, чем для США. Ведь большинство американцев восприняли обсуждение проблемы ислама как чисто внешнеполитическое дело. Речь шла не о том, что происходило в США, а о событиях в исламском мире. За терактом 11 сентября стояли мусульмане-иностранцы, а не американские граждане, тогда как убийство Тео ван Гога и теракты в Лондоне и Мадриде совершили выходцы из исламских стран, проживавшие в Нидерландах, Великобритании и Испании.

Существовавший в то время страх перед исламом среди граждан США не принимал формы, вынуждающие подвергать цензуре или вообще удалять из программы театральные постановки, убирать фотографии из музейных экспозиций, избегать мусульманских тем в юмористических постановках или редактировать сцены фильмов. В США дело ограничилось отказом в 2006 году многих книжных магазинов продавать журнал с "карикатурами на пророка Мухаммеда", а также удалением неоднозначной сцены из одной серии мультсериала "Южный парк", при этом данные эпизоды никто не воспринял как внутриполитический вызов, аналогичный тому, что произошло в Европе. Дискуссия о самоцензуре в отношении ислама не была актуальна для США, а в Европе привлекла огромное внимание общественности. Все события, которые я приводил, рассказывая о причинах, побудивших нас опубликовать рисунки, произошли именно в Европе. То же касается большинства относящихся к данной теме случаев, которые имели место позднее. Европейские редакторы понимающе кивали, когда речь заходила о проблемах, поднятых "карикатурами на пророка Мухаммеда", чего нельзя сказать об их коллегах в США.

Кроме того, мусульмане интегрировались в американское общество лучше, чем в европейское. Они лучше образованны, чем среднестатистический житель США, больше зарабатывают и говорят на большем количестве языков. Они не обременяют социальную кассу, скорее наоборот, поэтому здесь не могла возникнуть дискуссия об интеграции мусульман в американскую сатирическую традицию и о попытках некоторых из них навязать свои нормы, как это произошло по другую сторону океана. Мусульмане-радикалисты также не являются проблемой американского общества. Дискуссия на эту тему стала развиваться лишь после того, как майор Нидал Малик Хасан расстрелял тринадцать человек на военной базе Форт-Худ в Техасе в ноябре 2009 года. Должно быть, сыграл свою роль более высокий уровень религиозности в США, чем в Европе. Религия заполняет гораздо больше общественного пространства.

Наконец, американское общество значительно раньше прошло через волнения, связанные с иммиграцией, интеграцией и ценностями, которые происходят в Европе в начале XXI века. Голландский социолог Пауль Шеффер описывает три фазы, обычно сопровождающие иммиграционный процесс. В первой фазе старые граждане общества-реципиента и иммигранты всячески избегают друг друга. В какой-то момент становится невозможным поддерживать два отдельных мира, после чего начинается вторая фаза, в которой происходит конфронтация ценностей, стилей жизни, границ и того, что называется "быть гражданином общества". По словам Шеффера, карикатурный скандал стал важным эпизодом в дискуссии о том, что в современной Европе включает в себя понятие свободы слова и религии. Наконец, общество вступает в третью фазу, где различные социальные группы договариваются об общем понимании основополагающих ценностей. Весь этот процесс США уже пережили.

Именно поэтому американские СМИ посчитали, что карикатурный скандал не имеет ничего общего с их действительностью. Европейская история "карикатур на пророка Мухаммеда" получила резонанс в исламском мире, но совершенно не затронула внутриполитические отношения в США.

Так было до начала беспорядков. В январе-феврале 2006 года карикатурный скандал превратился в новость мирового масштаба, и общественность удивлялась, почему американские СМИ не спешат показать своим читателям и телезрителям вызвавшие бурную реакцию рисунки, чтобы они могли определить свое отношение к проблеме. Из-за этого у людей сформировалось впечатление, что в действительности рисунки более оскорбительны, чем могло показаться. Во время скандала я лично разговаривал с двумя американскими редакторами и поэтому думаю, что были еще две причины, из-за которых они не печатали рисунки. Во-первых, они беспокоились о своих корреспондентах, работавших в исламском мире. Меньше четырех лет назад исламские террористы в Пакистане похитили и убили сотрудника "Уолл-Стрит Джорнал" Дэниела Перла. В начале 2006 года резко вырос уровень насилия в Ираке, и недовольство политикой США в регионе было настолько сильным, что многие СМИ просто не могли обеспечить безопасность своих сотрудников. То же самое касалось Афганистана. Вторая причина связана с политкорректностью и ошибочным убеждением, что религия и раса — одно и то же. По мнению некоторых американских редакторов, мусульмане в Европе имеют тот же статус, что и афроамериканцы в США, поэтому "карикатуры на пророка Мухаммеда" сочли проявлением расизма.

В целом американская общественность убеждена, что мультирелигиозное и мультикультурное общество предполагает гораздо больше различных высказываний, нежели однородное. Это означает, что религиозные группы имеют право, вербуя новых членов, подвергать критике своих конкурентов, проявляя терпимость к аналогичной встречной деятельности. В 1940 году на одном из процессов верховный суд США защитил право одного из свидетелей Иеговы вешать в католическом квартале через громкоговоритель, что католическая церковь — "орудие Сатаны". В Европе же считают необходимым пресекать подобные действия, и общество оправдывает многие ограничения свободы слова стремлением к мирному сосуществованию.

Эдвин Бейкер, американский эксперт по конституционному праву и защите свободы слова, считает высокий уровень терпимости в США и их успехи в борьбе с расизмом прямым следствием широкой свободы слова: "Я не согласен с тем, что у некоторых стран по сравнению со Штатами есть какие-то особые причины запрещать "язык вражды". То же самое относится к Европе, пережившей Холокост и фашизм. Ее исторический опыт не оправдывает ограничение свободы слова".

Джеймс Уайнстейн, автор книги о "языке вражды", указывает, что в США, в отличие от Европы, значительная часть населения не доверяет государству, поэтому у органов власти гораздо меньше полномочий вмешиваться в то, что делают и говорят американские граждане. Но добавляет, что есть и более прозаичное объяснение. Суды в США обладают многолетним опытом формулирования "доктрины свободы слова", которым не может похвастаться ни одна демократическая страна. Между тем верховный суд США в первой половине XX века не мог защитить отдельные виды высказываний, которые должны быть разрешены в любом демократическом обществе, например право критиковать участие Америки в какой-либо войне, восхвалять марксизм или критиковать экономическую и политическую систему страны. Вашингтон все же извлек уроки из своих ошибок, в то время как европейским судам еще только предстоит многому научиться в сфере обеспечения свободы слова для инакомыслящих. "Поэтому то, что в глазах многих европейцев (и американцев) выглядит как бессмысленная чрезмерная защита высказываний, в действительности — нелегкий путь к пониманию того, что требуется для всеобъемлющей защиты права на выражение несогласия в демократическом обществе", — заключает Уайнстейн.


1 февраля 2006 года, когда карикатурный скандал со всеми его демонстрациями, насилием и бойкотом быстро набирал обороты, мы с главным редактором Карстеном Юсте получили электронное письмо от коллеги из одной крупной датской утренней газеты. Там было сказано:

Уважаемый Флемминг Росе,

Постараюсь быть краткой. Я очень горжусь тем, что выросла в стране, где царят свобода мысли, толерантность, открытость и просвещение. И мне очень стыдно жить в одной стране и работать в одной отрасли с "Юлландс-Постегр>, потому что "карикатуры на пророка Мухаммеда", по моему убеждению, выражают все совершенно противоположное: болезненное невежество, нетерпимость, неуважение и отвратительное высокомерие. Как журналист, я всегда готова безоглядно защищать право каждого свободно выражать свои мысли. Но прикрываться свободой слова, чтобы публиковать свои пренебрежительные представления о религии других людей, по-моему, позорно. Сегодня мы вздрагиваем, глядя на нацистские изображений евреев до и во время Второй мировой войны. Впоследствии мы так же будем вздрагивать при виде рисунков "Юлландс-Постен", затрагивающих целую мировую религию.

Сказано так, что мало не покажется! Текст буквально излучал авторское негодование, хоть и выраженное политкорректно. Я переслал письмо главному редактору одной газеты, критически настроенной к публикации рисунков, добавив, что автор, должно быть, направила его мне по ошибке, поскольку оно напоминает заявление о приеме на работу. Не знаю, виной ли тому мои слова, но спустя некоторое время сердитая журналистка уже работала именно в той газете. Это, конечно, было не совсем порядочно с моей стороны, но письмо было не менее оскорбительным, так что мы в расчете. Эмоциональный текст отражал распространенный миф о европейских мусульманах как о евреях нашего времени. Создавалось впечатление, будто газета "Юлландс-Постен", опубликовав рисунки, демонизирует мусульман, как Юлиус Штрайхер в "Штюрмере" — евреев перед началом Второй мировой войны, когда они подверглись массовому уничтожению. Я уже слышал мерный грохот сапогов и нацистские марши, словно доносящиеся издалека, и видел, как мы с сообщниками готовим газовые камеры, обильно удобряя почву антисемитской пропагандой.

Гюнтер Грасс, немецкий писатель и лауреат Нобелевской премии, в интервью португальскому журналу "Визао" призвал читателей присмотреться к рисункам: "Они напоминают иллюстрации в известной немецкой газете "Штюрмер", которая печатала антисемитские карикатуры именно в таком стиле". И добавил, что публикация рисунков, несомненно, является провокацией и что "Юлландс-Постен" предупреждали о возможной реакции. Грасс не умеет читать по-датски и не присутствовал на встречах, когда принималось решение о запуске проекта. Интересно, какие критические источники заставили его сделать столь безапелляционные выводы? Или же он, новоявленный агент Штази, каким-то образом получил доступ к наблюдению за электронной почтой, прослушиванию телефонных разговоров и личных встреч? Нужно быть полностью безграмотным в анализе изображений, чтобы вообще узреть сходство "карикатур на пророка Мухаммеда" с антисемитскими карикатурами в "Штюрмере".

Вряд ли Грасс опирается на уроки истории, ведь он, будучи "совестью немецкой литературы", последовательно принижал преступления коммунистов и в конце концов высказался резко против объединения Германии. Но так поступает и мой молодой датский коллега из культурной среды, придерживающейся прогрессивных политических взглядов. То же можно сказать и о мусульманах Европы, которые проводят параллели между своей ситуацией и положением евреев в Германии 1930-х, примеряя на себя роль жертвы и всеми оскорбляемого меньшинства, что наносит огромный вред интеграции и равноправию в демократическом обществе.

В ряде случаев общество демонстрирует особое отношение к исламу и мусульманам. Во многих странах выдвинуты законопроекты и приняты законы, защищающие мусульман и ислам от оскорблений. Один британский министр потребовал называть террор, совершаемый мусульманами во имя их религии, "антиисламской деятельностью". На Би-би-си перестали использовать термин "исламские террористы" после жалобы от Совета мусульман Великобритании. Исламские организации сотрудничают со всеми европейскими правительствами и получают экономическую поддержку от властей. На многих рабочих местах и в общественных организациях оборудованы специальные молельные комнаты. Детские сады и школы предлагают халяльное мясо, а общественные бассейны организовали раздельное посещение для мужчин и женщин, чтобы удовлетворить требование мусульман. Архиепископ Кентерберийский и эксперты по исламу поддерживают ввод элементов исламского права в европейских правовых системах.

Ситуация с евреями после прихода Гитлера к власти в январе 1933 года была совершенно другой. Их интернировали в концлагеря, и редко какая неделя обходилась без уличного насилия в отношении евреев. Их магазины подвергались вандализму, население призывали бойкотировать еврейские товары, а многих убивали прямо на улице. В течение следующих лет евреям запретили работать адвокатами, врачами и журналистами. Они не могли пользоваться государственными больницами, работать в социальном секторе и по достижении четырнадцати лет не имели права учиться в государственных учреждениях. Общественные парки, побережья и приморские отели были для них закрыты. Скамейки на улицах, места в автобусах и поездах помечались, чтобы евреи и немцы сидели раздельно. Нюрнбергские законы, принятые в 1935 году, лишали евреев гражданства, запрещали им браки с немцами, то же касалось и внебрачных половых контактов с евреями. Меньше чем два года спустя по-еле прихода нацистов к власти пятьдесят тысяч евреев, то есть десять процентов от их общего числа, покинули Германию. Когда началась Вторая мировая война, в стране осталось не больше ста тысяч евреев. Насилие против евреев, инициированное властями, пронизывало все немецкое общество сверху донизу. Евреи превратились в людей второго сорта. Все указанные меры представляли собой действия, которые дискриминировали евреев и санкционировали их преследование, а не только высказывания в их адрес. Виктор Клемперер, еврей по происхождению, профессор литературы и знаток французского Просвещения, уже в 1933 году записал в дневнике: "Никто не может дышать свободно, всякое слово лишилось свободы, будь оно напечатано или сказано".

Обидно, что даже одаренному человеку может прийти в голову сравнивать положение, в котором оказались евреи перед Второй мировой войной, с ситуацией вокруг мусульман в начале XXI века. Подобные мысли основываются либо на опасном невежестве, либо на ничем не объяснимой ненависти к собственной цивилизации, либо на чувстве стыда, заставляющем видеть то, чего нет. Редко кто выступает с опровержением, когда исламские деятели заявляют, что Европа готовится дать отпор мусульманам, что может закончиться их отправкой в газовые камеры, как это случилось с евреями во время войны. Разумеется, есть примеры, когда мусульмане действительно подвергаются дискриминации и становятся объектом "демонизации", но то же самое происходит и с другими социальными группами, которые почему-то не привлекают столько внимания. В таких случаях, естественно, следует бороться с дискриминацией, как и с другими формами преступного обращения.

В начале XXI века европейские мусульмане пользуются теми же правами, что и все остальные граждане стран Старого Света. Более того, в некоторых случаях их ждет "особое обращение" по сравнению с представителями других меньшинств, в то время как евреи в 1930-е годы были лишены всех прав граждан Третьего рейха. Настоящая проблема с мусульманами и правами человека заключается в том, что мусульмане, при всех преимуществах европейского либерально-демократического социума, часто не имеют возможности воспользоваться ими внутри своих сообществ. Это относится к женщинам, гомосексуалистам и тем, кто решил расстаться со своей религией.


Карикатурный скандал стал буквально звездным часом сторонников ввода ограничений для оскорбительных высказываний. Между тем их деятельность основана на заблуждениях, что у некоторых социальных групп есть привилегия, дающая им право избегать оскорблений, и что у устных оскорблений есть жертвы, как и у обычных преступлений. Кроме того, они опираются на представление о том, что слово есть дело и что плохие слова ведут к плохим делам. По мнению сторонников ограничений для оскорбительных высказываний, нет принципиальной разницы между тем, что человек говорит, и тем, что он делает. Эту точку зрения разделяют многие активисты-правозащитники, но, к счастью, далеко не все. Вряд ли сторонники ограничений догадываются, что стирание различий между словом и делом — одна из важнейших предпосылок власти Римской империи, европейских центральных органов управления и тиранических монархистских режимов всех исторических эпох.

Майкл Скэммелл, основатель журнала "Индекс цензуры", который с 1970-х годов является важнейшей площадкой для международной дискуссии о свободе слова, в своем знаменитом эссе 1988 года об истории цензуры писал, что установление различия между словом и делом стало знаменательным событием для свободы слова в истории Западной Европы. Дело в том, что с него началось сопротивление цензуре, которая в течение столетий жестко подавляла инакомыслящих. До XVII века высказывания и действия воспринимались в Европе как нечто единое. Если кто-то устно выражал отношение к религии, отклонявшееся от общепринятых взглядов, это воспринималось как действительное нападение на церковь, ее членов и Бога, а если кто-то публично говорил о необходимости политических изменений или критиковал существовавший порядок, его слова интерпретировались как призыв к бунту и государственная измена. То же самое происходило в тоталитарных обществах XX века.

Криминализация высказываний — самый эффективный из всех изобретенных обществом способов контролировать мысли людей, которые в демократических странах не могут становиться объектом государственного надзора. Воплотить его в жизнь очень трудно, хотя тоталитарные режимы и делают все возможное, чтобы установить контроль над мыслями людей. Высказывания находятся где-то на полпути между мыслями, куда власти не вмешиваются, и действиями, которые, по мнению многих, независимо от политических убеждений иногда следует запрещать. Нельзя помешать людям думать об афроамериканцах как о низшей расе, но если, основываясь на данном мнении, мы исключим их из общественной жизни, откажем в социальном обслуживании или запретим вступать в брак с другими гражданами, то совершим акт грубой дискриминации и нарушим закон. Если же мы только говорим, что чернокожие не заслуживают тех же прав, что и другие граждане, но никак не проявляем свое отношение на практике, то в обществе нет единого мнения, следует ли подвергать нас наказанию. Либеральный ответ предполагает, что высказывания имеют гораздо больше общего с мыслями, чем с действиями, и поэтому нужно не запрещать расистские высказывания, а наказывать за конкретные факты дискриминации. Менее либеральный ответ гласит, что высказывания ведут к действиям. Есть и более радикальное мнение: высказывания равны действиям, поэтому следует запретить расистские высказывания, поскольку они сами по себе носят дискриминационный характер и в какой-то момент обязательно приведут к дискриминации.

Весной 2006 года во время поездки в Нью-Йорк я посетил профессора юриспруденции Рональда Дворкина, человека либеральных взглядов и убежденного сторонника свободы слова как всемирного права человека, выходящего за рамки политического устройства какой-либо отдельно взятой страны. Незадолго до встречи он привлек внимание общественности своим комментарием в журнале "Нью-Йорк Ревью оф Букс" под названием "Право высмеивать", выразив свою реакцию на дискуссию о "карикатурах на пророка Мухаммеда": "В демократическом обществе никто, будь он могущественным или полностью лишенным власти, не имеет особого права избежать высмеивания или оскорбления. Этот принцип особенно важен для общества, которое стремится к этнической и расовой справедливости". И добавил, что нельзя делать исключение и для религиозных чувств, хотя они якобы и представляют особую важность для самосознания верующих и их идентичности. Сидя на бежевом диване в его офисе на юго-западном углу площади Уошингтон Сквер, я попросил Дворкина пояснить его утверждение о том, что в демократическом обществе никто не может рассчитывать на право избежать оскорблений. Он ответил:

— В гражданском обществе у нас много прав. Есть право не подвергаться насилию, право избежать причинения нам вреда, право не стать объектом дискриминации, но единственное право, которого у нас нет, это право избежать вышучивания, высмеивания и глумления.

— Почему это так?

— Потому что свобода слова — основа демократического процесса. В демократическом обществе мы обсуждаем и голосуем, после чего ожидаем, что те, кто проиграл в дискуссии и при голосовании, примут решение большинства и подчинятся законам, которые оно приняло. Кому-то может показаться странным, что мы хотим этого от людей, но мы же не говорим, что принуждаем их повиноваться воле большинства. Нет, мы заявляем, что у нас есть право соблюдать законы. Я убежден, что так можно говорить, только если все участники демократического процесса получили возможность выдвинуть свои аргументы именно в той форме, в какой хотели. Иначе подрывается легитимность законов. Если представить себе, что какая-то социальная группа имеет привилегию, позволяющую ей избежать высмеивания, это будет означать, что другим запрещается выражать свои мнения в отношении данной группы.

— Нельзя ли просто попросить людей высказывать свою критику в вежливо-уважительной форме, чтобы случайно кого-то не задеть своими насмешками?

— Нет, вышучивание, высмеивание и глумление — особый способ выразить свои мысли, которые нельзя сформулировать в менее оскорбительном тоне, не изменив содержания того, что хочешь сказать. Ведь сатирические рисунки и другие формы высмеивания и вышучивания становятся важным и эффективным инструментом различных политических движений. Так было всегда. Любые возражения не имеют исторических примеров. Кроме того, нельзя навязывать другим свои вкусы и стандарты относительно формы, в которой они хотят услышать чужую точку зрения во время дискуссии, если мы просим их принять решения большинства.

Для Дворкина свобода слова не сводится лишь к "инструменту демократии", он воспринимает ее как всемирное право, выходящее за рамки политического устройства какой-либо отдельно взятой страны. Такой взгляд на свободу слова основан на представлении о ценности и самобытности каждого отдельного человека, а также на аксиоме, что каждый гражданин, независимо от политических взглядов, этнического происхождения и религиозной принадлежности, является свободным и равноценным членом общества. Его слова произвели на меня сильное впечатление, и я часто ссылался на них в своих лекциях или в дискуссиях о свободе слова, в каком бы уголке мира они ни происходили.


Многие думают, что суть свободы слова в праве граждан и прессы выступать против власти и что это ее главная функция. Считается, что нельзя злоупотреблять свободой слова, нападая на слабых членов какого-либо общества, как это сделала "Юлландс-Постен" в отношении социальной группы, уже подвергающейся давлению и насмешкам со стороны СМИ, и что поэтому публикация "карикатур на пророка Мухаммеда" скорее искажает смысл понятия свободы слова.

У подобных рассуждений есть несколько неверных предпосылок. Если считать свободу слова универсальным правом, то оно должно включать и право выступать с отвратительными, непристойными и уничижительными высказываниями. Одна из важнейших задач прессы — наблюдать по мере возможности за государственной властью, и здесь примером для многих журналистов является раздутый газетой "Вашингтон Пост" Уотергейтский скандал, который в 1974 году привел к падению президента Никсона и его изгнанию из Белого дома. Такие журналисты мечтают в один прекрасный день повторить подвиг Боба Вудворда и Карла Бернстейна, в полной уверенности, что, раскрыв злоупотребления государственной властью, особенно в области политики и экономики, возьмут главный журналистский приз. Однако у свободной прессы есть и другие задачи.

Английский мыслитель Джон Стюарт Милль, автор произведения "О свободе" (1859), ставшего, по словам его биографа Ричарда Ривза, "Новым Заветом либерализма", уже в середине XIX века отмечал, что у прессы есть задачи и помимо зашиты граждан от государственной власти. Милль считал, что серьезную угрозу правам и свободам людей представляет тирания доминирующих взглядов. Он прекрасно видел все существовавшие в обществе предрассудки, различные запреты, попытки вытеснить "все лишнее" и предостерегал от "деспотии привычки", нетерпимости, зачастую принимавшей агрессивную форму, и назидательного тона главенствующих мнений в отношении поведения индивидов и их точек зрения, отклонявшихся от общепринятых норм. По его мнению, то же самое происходит и в демократическом обществе. Задача прессы — выставлять общепринятые истины на обсуждение, бросать вызов догмам, устанавливающим границы понимания обществом самого себя, независимо от того, идет ли речь об отношении к иммиграции, налоговой политике, монархии, отделению церкви от государства, войнам в Афганистане и Ираке или самоцензуре.

Очевидно, что если ввести иерархию высказываний, поместив наверху слова, которые выгодны демократии — по мнению власть имущих и наиболее влиятельных общественных деятелей, — то можно запрещать те выражения, которые "не нужны" демократическому развитию в зависимости от толкования этого процесса. Если начать оценивать высказывания по их важности для демократии, по тому, вносят ли они вклад в раскрытие фактов злоупотреблений властью, способствуют или препятствуют демократическому развитию, то вполне логичным окажется ввод запрета на выражения, не соответствующие этим целям. Именно это произошло с дискуссией об иммиграции в Европе в 1980" 1990-х годах, когда все больше граждан и политиков стали критически высказываться об этом процессе. Консервативные политические партии тут же принялись всячески препятствовать дискуссии и буквально выдавили проблему с повестки дня, назвав скептические заявления об иммиграции проявлением расизма и сравнив сложившуюся ситуацию с обстановкой в фашистской Германии 1930-х. В результате население перестало выносить на обсуждение наиболее существенные вопросы, опасаясь вызвать подозрения своими ответами и столкнуться с иными мнениями. К власти пришли конформизм и тирания общественного мнения.


Центральное место в рассуждениях Милля занимает принцип предотвращения вреда, вызвавший разногласия у общественности. По его мнению, государственная власть имеет право ограничивать свободу граждан только в тех случаях, когда их действия могут причинить вред окружающим. Милль не считал, что указанный принцип применим к оскорблению религиозных чувств. Фактически он подтверждал необходимость иметь возможность критиковать религию. Хотя Милль и не определил четких границ свободы слова, но привел пример того, что власти должны вмешиваться в ситуацию только при реальной угрозе насилия: "Заявления, что из-за торговцев хлебом бедняки голодают… могут быть напечатаны, но справедливо подлежат наказанию, если высказаны перед возбужденной толпой у дома торговца". По мнению Милля, в данном случае речь уже идет о высказывании, которое с высокой вероятностью приведет к насилию непосредственно после того, как оно прозвучало. Восприятие границ свободы слова английским мыслителем очень напоминает американскую точку зрения.

Во время дискуссии о "карикатурах на пророка Мухаммеда" многие решили расширить принцип предотвращения вреда, чтобы объявить карикатуры вне закона. Они говорили: "Твоя свобода заканчивается там, где реализация твоих прав начинает задевать мои религиозные чувства". Или: "Оскорбление религиозных чувств противоречит свободе слова". Я слышал подобный аргумент от ведущего режиссера Сирии Наждата Анзура, посетившего Данию в 2010 году. В 2007 году он снял о карикатурном скандале тридцатисерийный фильм "Крыша мира", где изобразил меня украинским евреем, связанным с американскими неоконсервативными кругами и израильской разведкой "Моссад". В интерпретации Анзура я оказывался доктором Зло, главой заговора, цель которого — спровоцировать конфронтацию Запада и исламского мира, между которыми оказались зажаты бедные датчане. Когда я заявил режиссеру, что его фильм — ложь от начала и до конца, он ответил, что его ассистенты провели глубокое исследование в Интернете. Оказалось, что их ввела в заблуждение статья обо мне в Википедии, где было написано, что я еврей украинского происхождения. Той же информацией воспользовались два профессиональных журналиста, придерживавшихся антиимпериалистических взглядов, авторы большой статьи о моих еврейских корнях и контроле "Моссада" над "Юлландс-Постен", опубликованной в Интернете в 2006 году. Некоторые мусульмане так одержимы ненавистью к Израилю, что в любом неординарном событии стараются отыскать еврейский след. Прямо вижу, как их осеняет: "А, так он еврей, значит, связан с Израилем! Теперь все ясно!"

Поначалу я не собирался дискутировать с Наждатом Анзуром, показавшим отрывок из своего фильма в копенгагенской режиссерской школе. Но когда он снова стал излагать свое искаженное понимание принципа предотвращения вреда, я не смог сдержаться и заявил, что его определение свободы и ее границ свойственно авторитарным режимам. Я объяснил, что основное различие между демократией и диктатурой заключается в том, что в демократическом обществе воздерживаются от криминализации каких-либо высказываний, что слово и дело — не одно и то же и что свобода в демократическом обществе заканчивается там, где начинает мешать реализации прав других. Такова либеральная интерпретация свободы слова.

Публикация рисунков не мешала мусульманам молиться пять раз в день, ходить в мечеть, поститься во время Рамадана, не пить алкоголь, не есть мясо или исповедовать свою религию другими способами, поэтому утверждение, что они оскорбили свободу слова мусульман, мягко говоря, полная чушь.

Но так утверждали не только приверженцы ислама. Очень многие, под внешним давлением, соглашались, что газету "Юлландс-Постен" следует осудить за богохульство или расизм. Уффе Эллеман-Йенсен, бывший министр иностранных дел Дании и вдобавок представитель либеральной партии, сказал, что мы с "Юлландс-Постен" "переступили черту", ссылаясь на французскую Декларацию прав человека и гражданина 1789 года. "Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому", — цитировал он статью 4 данного документа, а раз многие мусульмане считают, что рисунки нанесли вред их религиозным чувствам и что газета втоптала в грязь то, что для них имело священный смысл, то, по его мнению, "Юлландс-Постен" нарушила основной принцип демократии. Однако бывший министр забыл вторую часть статьи 4 Декларации прав человека и гражданина, которая гласит: "Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому: таким образом, осуществление естественных прав каждого человека ограничено лишь теми пределами, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Пределы эти могут быть определены только законом".

Сложно не заметить, что именно эта статья отметает сомнения в законности публикации "карикатур на пророка Мухаммеда". Статья 4 утверждает, что злоупотребить свободой можно, только помешав другим реализовывать свои права, в том числе на свободу слова и вероисповедания. Во время дискуссии о свободе слова не только бывший министр искажал понятия, так что можно усомниться как раз в легитимности попыток ограничить свободу слова.

Министр иностранных дел Великобритании Дэвид Мили-бэнд в феврале 2009 года защищал решение своего правительства, запретившего депутату нидерландского парламента Герту Вилдерсу въезд на территорию Соединенного Королевства, где он собирался показать свой антиисламский фильм "Фитна" коллегам из британского парламента. Обосновывая действия правительства Великобритании, отказавшего Вилдерсу и посадившего его на обратный самолет до Амстердама, он сказал: "Мы поддерживаем широкую свободу слова, однако, в соответствии с законом, никто не имеет права кричать "Пожар!" в переполненном театре или призывать к ненависти по отношению к другим религиям или расам".

Аналогия Милибэнда "Никто не имеет права кричать "По-жар!" в переполненном театре" уходит корнями в вердикт американского верховного суда от 1919 года, который вошел в язык как афоризм. Его обычно используют, чтобы указать, какие именно высказывания не имеют права получить защиту закона. Мне неоднократно приходилось сталкиваться с этой фразой, когда американские и британские журналисты спрашивали меня, можно ли сравнить публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда" с попыткой крикнуть "Пожар!" в переполненном театре.

Автором известного афоризма является легендарный верховный судья Оливер Уэнделл Холмс. Он воспользовался им, когда верховный суд США оставил в силе приговор, вынесенный социалисту Чарльзу Шенку, который во время Первой мировой войны раздавал на улице листовки, где критиковал военный призыв, называя его рабством, и призывал граждан страны всячески сопротивляться этому законными способами. Власти не могли позволить критиковать войну, поэтому конгресс принял закон, предусматривавший уголовную ответственность за неверность государству, отказ от службы в армии и попытки воспрепятствовать набору военнообязанных в вооруженные силы. Сотни американцев подверглись судебному преследованию за критические высказывания. Холмс полагал, что вызвавшие шумиху листовки создали "очевидную и непосредственную опасность", подрывая боеспособность армии и ставя под сомнение исход войны, в связи с чем сделал такой вывод: "Даже самая строгая защита свободы слова не относится к тому, кто умышленно кричит "Пожар!" в переполненном театре и вызывает панику".

Судя по цитате, Милибэнд забыл, что слово "Пожар!" лишается защиты конституции, только когда оно произносится безосновательно. Если в каком-то доме горит или тлеет огонь, то любой порядочный гражданин обязан сообщить об этом его жителям или позвонить пожарным. Это очень важное замечание. Точно так же бессмысленно обращать внимание, что когда-нибудь в будущем никто и не подумает осуждать людей, протестующих против участия западных стран в войне в Ираке и Афганистане, а до того — в бывшей Югославии и Вьетнаме.

В конце концов, подобная аналогия, по мнению профессора Гарвардского университета Алана Дершовица, неуместна в ситуации, которую описал Холмс. Листовки Чарльза Шенка содержали политическое послание, призывавшее читателей думать самостоятельно и определять свою позицию при помощи разума. Если кричать "Пожар!" в переполненном театре, то данная фраза — вовсе не предложение осмыслить ситуацию и сформировать свое мнение, скорее это недвусмысленный призыв к мгновенному действию, а не размышлению. Как полагает Дершовиц, Холмсу, чтобы точнее выразить свою мысль, следовало сказать, что свобода слова не защитит того, кто нажимает кнопку сигнализации, если пожара нет.

Более подходящей аналогией Шенку с его листовками мог быть тот, кто стоит перед театром и раздает листовки, где написано, что театр небезопасен и что публике лучше держаться от него подальше. Руководствуясь данным примером, судья Холмс вряд ли оставил бы приговор в силе, а министру иностранных дел Милибэнду пришлось бы поломать голову, как оправдать решение о выдворении Герта Вилдерса. Ведь голландский режиссер никому не угрожал, не говорил и не делал ничего такого, что могло бы расцениваться как призыв к насилию. Он лишь сказал что-то о положении ислама и мусульман в Европе, о чем многие не хотели слушать, считая подобные разговоры противоречащими морали. Согласен, ряд эпизодов носит чересчур обобщающий характер, однако разве не то же самое мы видим в так называемых документальных фильмах Майкла Мура, получивших почетные награды? В чем же тогда проблема?.. В беспорядках, которыми британский имам угрожал руководству страны, если Вилдерсу разрешат показывать свой фильм в Великобритании. Иными словами, отказ голландскому режиссеру в пересечении границы не связан с тем, что он сделал или угрожал сделать, а мотивирован лишь намерениями других совершить какие-либо действия против него. Подобное решение само по себе странно и недостойно открытого общества.

Год спустя Вилдерсу все же был разрешен въезд в Великобританию, где он показал свой фильм и провел пресс-конференцию. Перед зданием парламента, где проходил сеанс, собралось около двухсот человек. Несмотря на отдельные аресты, беспорядков, которые грозили годом ранее, удалось избежать.

Весной 2009 года, находясь в Израиле, я принял участие в дискуссии на тему границ свободы слова. Когда я объяснил свою позицию, почему следует снять запрет в странах ЕС на отрицание Холокоста, многие из тех, чьи родственники погибли в нацистской Германии, выразили протест. "Если запретить все высказывания, ложность или оскорбительный характер которых можно доказать, — сказал я, — то о многом вообще нельзя будет говорить, в том числе из страха перед судебным преследованием". По моему мнению, указанный запрет может быть оправдан лишь тем далеко не очевидным фактом, что отрицание Холокоста подразумевает призыв к насилию, то есть непосредственную опасность дискриминации по расовому признаку и повторению геноцида евреев. Однако подобный вариант, как я считаю, не имеет никаких шансов реализоваться в Европе начала XXI века нез