Дочь «Делателя королей» (ЛП) (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Филиппа Грегори

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Анна Невилл

Глава 1

Лондонский Тауэр,[1] май 1465


Первой идет Миледи Мать, как старшая из наследниц знатнейшей семьи королевства. За ней следует Изабель, потому что она старше меня; я родилась младшей в семье и всегда иду последней. Мы входим в большой тронный зал лондонского Тауэра, и мама ведет Изабель к ступеням трона для реверанса, а потом отходит на несколько шагов в сторону. Изабель низко, как нас всегда учили, опускается перед королем, несмотря на то, что этим королем является молодой человек, посаженный на престол нашим отцом. Его жена будет коронована завтра, вот и все, что мы можем думать о ней. Наконец, я делаю шаг вперед для своего реверанса, и впервые вижу женщину, которую мы пришли почтить.

От ее красоты захватывает дух: это самая красивая женщина, которую я видела в своей жизни. Сразу становится понятно, почему король остановил свою армию, едва бросив на нее взгляд, и женился на ней через несколько недель. Ее улыбка медленно расцветает на губах, а потом сияет, как улыбка ангела. Я видела статуи, которые покажутся неуклюжими рядом с ней, я видела изображения Мадонны, чьи черты будут выглядеть грубыми рядом с ее мерцающим очарованием. Я поднимаю к ней лицо и любуюсь ею, словно чудесным ожерельем; я не могу отвести взгляд. Под моим пристальным взглядом ее лицо теплеет, она розовеет и улыбается мне, а я, не в силах двинуться с места, улыбаюсь ей в ответ. Она смеется, словно находит мое открытое восхищение забавным, но потом я замечаю яростный взгляд матери и срываюсь с места в сторону моей хмурой сестры Изабели.

— Ты пялилась на нее, как идиотка, — шипит она. — Ты нас позоришь. Что бы сказал отец?

Король выходит вперед и ласково целует маму в обе щеки.

— Что слышно о моем дорогом друге и вашем муже? — спрашивает он ее.

— Трудится на благо вашего величества, — незамедлительно отвечает она, ибо отец будет отсутствовать на сегодняшнем ужине и на всех торжествах; он встречается с самим королем Франции и герцогом Бургундским, встречается с ними, как с равными, чтобы помириться с этими великими мужами христианского мира теперь, когда спящий король[2] побежден и мы стали новыми правителями Англии.

Мой отец великий человек — он представляет нашего нового короля и всю страну.

Король, наш новый молодой король,[3] подмигивает Изабель и гладит меня по щеке. Мы знаем его с детства, еще с тех времен, когда мы были слишком маленькими, чтобы присутствовать на таких ужинах, а он был мальчиком, переданным на воспитание нашему отцу. Между тем мама смотрит по сторонам так, словно мы у себя в замке Кале, а она проверят, хорошо ли работают слуги. Я знаю, она хочет увидеть что-нибудь неправильное, чтобы позже сообщить отцу, насколько эта красивая королева[4] не годится для своего положения. Судя по кислому выражению лица, она не обнаружила ничего дурного.

Никто не любит эту королеву, и я не должна восхищаться ею. Для нас не должно иметь значения, что она ласково улыбается Изабели и мне, что она поднимается со своего высокого кресла, чтобы выйти вперед и обнять маму. Мы полны решимости не любить ее. Мой отец подготовил для этого короля хороший брак с самой принцессой Франции. Отец долго работал над ним, подготовил почву, составил брачный договор, убедил людей, ненавидящих Францию, что он выгоден для страны: позволит нам защитить Кале, и даже заполучить назад Бордо. Но неожиданно Эдуард, новый король, наш очаровательный и красивый Эдуард — к которому наш отец относился как к младшему брату, а мы как к дяде — сказал так просто, словно заказывал блюдо на обед, что он уже женат, и с этим ничего нельзя поделать. Уже женат? Да, на ней.

Он поступил неправильно, не спросив моего отца, все это знают. Он впервые поступил так в конце триумфального похода, который вывел Дом Йорков из унижения, когда они были вынуждены просить прощения у спящего короля и злой королевы,[5] к победе и трону Англии. Мой отец был рядом с Эдуардом, обучая и направляя его, диктуя ему каждый шаг. Мой отец всегда знает, что для него лучше. А наш король, несмотря на свой трон и корону, просто молодой человек, который всем обязан нашему отцу. Он не сидел бы сейчас здесь, если бы отец не принял его сторону, не научил вести за собой армию, не боролся бы за него. Мой отец рисковал собственной жизнью сначала ради отца Эдуарда, а затем и ради самого Эдуарда; и вот, когда спящий король сбежал со своей злой королевой, а Эдуард был коронован, и все должно было стать хорошо и замечательно, он взял и тайно женился на ней.

Она должна вести нас к столу, и дамы тщательно выстраиваются друг за дружкой; существует установленный порядок, и очень важно проследить, чтобы каждый оказался на своем месте. Мне почти девять лет, и я достаточно взрослая, чтобы понимать важность этикета; меня учили соблюдению очередности еще с тех пор, когда я была маленькой девочкой, живущей в детской. Поскольку она должна быть завтра коронована, она пойдет первой. Отныне и навсегда она будет первой в Англии. Всю оставшуюся жизнь она будет идти впереди моей матери, и мама никогда не сможет занять ее места. Далее должна следовать мать короля, но ее здесь нет. Она заявила о своей вражде к красивой Элизабет Вудвилл и поклялась, что не будет присутствовать на коронации простолюдинки. Всем известно о расколе в королевском семействе, и сестры короля встают в линию без материнского присмотра. Они выглядят довольно растерянными без величественной герцогини Сесилии впереди, и уверенная улыбка короля на мгновение тускнеет, когда замечает пустое место в женском ряду. Я не знаю, как он смог пойти против герцогини. Она тетка моего отца и такая же строгая, как моя мать, так что никто не смеет их ослушаться. Я могу только думать, что король очень сильно влюбился в свою новую королеву, раз бросил вызов своей властной матери. Он, должно быть, очень, очень любит ее.

Зато здесь мать королевы; нет сомнений, что она ни за что не упустит момент своего триумфа. Она выходит на свое место рука об руку со своим красивым мужем, сэром Ричардом Вудвиллом, во главе армии своих сыновей и дочерей. Он барон Риверс, и все шепотом повторяют шутку, что их река вышла из берегов.[6] Действительно, их просто невероятно много. Элизабет их старшая дочь, а за матерью выстроилось семь сестер и пять братьев. Я смотрю на красивого молодого Джона Вудвилла рядом с его женой; он выглядит, словно мальчик, сопровождающий бабушку. Он вступил в брак с моей двоюродной бабушкой Кэтрин Нэвилл, вдовой герцога Норфолка. Это настоящее безобразие, мой отец сам так говорит. Миледи двоюродная бабушка — старая развалина почти семидесяти лет; мало кто из женщин доживает до таких лет, а Джон Вудвилл двадцатилетний юноша. Мама говорит, что отныне так и будет: если на трон Англии взойдет дочь женщины, известной как ведьма, мы увидим дела и похуже. Если мы коронуем саранчу, она сожрет нас всех.

Я отвела глаза от усталого сморщенного лица бабушки и сосредоточилась на собственной задаче. Я должна внимательно следить, чтобы оставаться позади Изабель и моей матери и не наступить им на шлейфы, ни в коем случае не наступить. Мне всего восемь лет, и я должна следить, что делаю все правильно. Изабель, которой уже тринадцать, вздыхает, наблюдая, как я смотрю себе под ноги и осторожно подсовываю носки туфель под богатую парчу, чтобы не допустить ни малейшей возможности ошибиться. А потом Жакетта, мать королевы-саранчи, оглядывается на меня через головы своих детей, чтобы убедиться, что я стою в нужном месте. Она выглядит так, словно беспокоится обо мне, и когда видит меня рядом с матерью и сестрой, она улыбается так же чудесно, как ее дочь, улыбается мне одной, а потом поворачивается и принимает руку своего красивого мужа и следует за своей дочерью, наслаждаясь моментом триумфа.

Мы проходим через большой зал мимо сотен людей, который кланяются и улыбаются красивой новой королеве, а потом, когда все рассаживаются по местам, я еще раз могу посмотреть на взрослых за высоким столом. Я не единственная, кто смотрит на королеву. Она привлекает к себе всеобщее внимание. У нее самые чудесные на свете серые глаза, и когда она улыбается, она опускает их, словно радуется своей тайне. Король Эдуард посадил ее по правую руку от себя, и когда он шепчет ей что-то на ухо, она наклоняется к нему так близко, словно хочет поцеловать. Это должно всех шокировать, но, когда я смотрю на мать новой королевы, я вижу, как она улыбается дочери, словно она ужасно счастлива тем, что они так молоды и влюблены. Кажется, она совсем ничего не стыдится.

И все-таки они очень красивая семья. Никто не может отрицать, что они прекрасны, словно к жилах у них течет самая голубая кровь. И их так много. Шестеро из семьи Риверс и двое сыновей от первого брака новой королевы еще дети, и они сидят за нашим столом, словно молодые люди королевской крови и имеют право быть на равных с нами, графскими дочерями. Я вижу, как кисло поглядывает Изабель на четырех девочек Риверс — от самой младшей Кэтрин Вудвилл, которой всего семь лет, до старшей за нашим столом Марты, которой уже пятнадцать. Этим девочкам понадобятся богатые мужья, приданое и земли, а сейчас в Англии осталось не так много богатых и знатных мужчин, потому что за десять лет войны между соперничающими Домами Ланкастеров и Йорков было убито слишком много дворян. Эти девушки захотят сравняться с нами, они будут нашими соперницами. Внезапно вокруг нас возникло слишком много новых красивых лиц, сияющей, как новое серебро, кожи, смеющихся голосов и изысканных манер. Нас словно захватили в плен очаровательные юные незнакомки, словно статуи ожили, сошли с пьедесталов и начали танцевать среди нас, словно птицы слетели с неба, чтобы петь, или рыбы в сверкающей чешуе выскочили из моря. Я смотрю на свою мать, и вижу, как она пытается сдержать раздражение, красная и потная, словно жена пекаря. Королева рядом с ней светится, подобно жемчужине, ее голова склоняется к лицу молодого мужа, она слегка раскрывает губы, словно дышит его дыханием.

Торжественный ужин поглощает все мое внимание, ведь на одном конце нашего стола сидит брат короля Джордж, а на другом его младший брат Ричард.[7] Мать королевы, Жакетта, улыбается нам всем, и я догадываюсь, что это она придумала посадить всю молодежь за одним столом с Джорджем во главе. Изабель извивается, как овца при стрижке, видя перед собой сразу двух герцогов королевской крови. Она так стремится произвести впечатление, что даже не знает, в какую сторону смотреть. И, что гораздо хуже, две старшие девочки Риверсов, Марта и Элеонора Вудвилл затмевают ее без всякого усилия. Они красивы, как все члены их семьи, уверены в себе и веселы. Изабель слишком сильно старается, а я слишком робею под тяжелым взглядом моей матери. Зато девочки Риверсов ведут себя так, словно они здесь празднуют радостное событие, ожидая только удовольствия, а не нагоняя. Они уверены в себе и хотят развлекаться. Конечно, оба герцога предпочитают их нам. Джордж знает нас всю жизнь, мы для него не новость. Ричард все еще находится под опекой моего отца; когда мы приезжаем в Англию, он окружен полудюжиной живущих с нами мальчиков. Ричард видит нас трижды в день. Конечно, он не может не смотреть на Марту Вудвилл, нарядную и красивую, как ее сестра, новая королева. Но так неприятно, что он совсем не замечает меня.

Джордж в пятнадцать лет так же высок и красив, как его старший брат, король. Он говорит мне:

— Ты, наверное, первый раз ужинаешь в Тауэре, да, Энн?

Я взволнована и поражена, что он обратил на меня внимание, мое лицо вспыхивает румянцем, но я громко и четко отвечаю:

— Да.

Ричард, сидящий на другом конце стола, на год моложе Изабель и не выше ее ростом, но теперь, когда его брат стал королем, он кажется гораздо красивее. У него всегда была самая веселая улыбка и добрые глаза, но сегодня, на торжественном ужине в честь коронации его невестки, он сдержан и молчалив. Изабель, пытаясь завязать с ним разговор, спрашивает, помнит ли он нашего маленького пони в замке Миддлхэм? Она улыбается: не правда ли, было забавно, когда Перчик понес его, и он упал? Ричард, колючий в своей гордости, как чертополох, говорит, что не помнит, и отворачивается к Марте Вудвилл. Изабель пытается сделать вид, что мы с герцогом самые лучшие друзья; но на самом деле он просто один из полудюжины подопечных отца, с которыми мы охотились и ужинали вместе в прежние времена, когда жили в Англии до войны. Изабель хочет показать девочкам Риверсов, что мы все вместе — одна дружная семья, а они просто нежелательная для нас компания; но на самом деле, мы — дочери Уориков, живущие под присмотром матери, а герцоги — мальчики Йорков, состоящие при нашем отце.

Изабель может думать, что хочет, но я не собираюсь ни о чем беспокоиться. У нас больше прав сидеть за этим столом, чем у кого бы то ни было, даже у красивых девочек Риверсов. Мы самые богатые наследницы Англии, и наш отец контролирует переправу через Узкое море[8] между Кале и английскими берегами. Мы из великой семьи Невиллов, хранителей Севера, и в наших жилах тоже течет королевская кровь. Мой отец был опекуном Ричарда и наставником самого короля, мы богаче всех в этом зале, богаче самого короля, и намного лучшего происхождения, чем новая королева. Я могу, как равная, говорить с любым герцогом королевской крови из Дома Йорков, потому что без моего отца их Дом пал бы в войне, на троне сидели бы Ланкастеры, и красивый Джордж был бы братом ничтожества и сыном предателя.

Ужин тянется долго, хотя завтрашний прием по поводу коронации будет еще пышнее. Сегодня нам подают тридцать две перемены, и королева посылает некоторые блюда к нашему столу, чтобы почтить нас своим вниманием. Джордж встает и кланяется, благодаря ее, а потом раздает угощение с серебряного блюда всем нам. Он видит, что я искоса наблюдаю за ним, и, подмигнув, дает мне дополнительную ложку соуса. Теперь и моя мать направляет на меня взгляд, подобный лучу маяка над темным морем. Каждый раз, когда я привлекаю к себе ее строгое внимание, я поднимаю голову и улыбаюсь ей. Я уверена, ей не в чем меня упрекнуть. Я держу в руке одну из этих новомодных вилок и прячу в рукаве салфетку, словно настоящая французская дама, знакомая с последней модой. Я пью из бокала, стоящего справа от меня, и ем, как меня учили: изящно и без спешки. Если герцог Джордж решает уделить мне внимание, я не понимаю, почему кто-то может быть удивлен этим. Во всяком случае, я не удивляюсь.

* * *

В ночь перед коронацией в Тауэре я делю свою постель с Изабель, как и в нашем доме в Кале, как и каждую ночь моей жизни. Меня отправляют спать на час раньше нее, хотя я слишком взволнована, чтобы заснуть. Я произношу свою молитву, а потом забираюсь под одеяло и прислушиваюсь к музыке, доносящейся снизу. Они до сих под танцуют — король и его возлюбленная жена. Когда он берет ее за руку, можно заметить, как ему приходится останавливать себя, чтобы не привлечь ее ближе. Она опускает глаза, а он не сводит горящего взгляда с ее лица, и она дарит ему улыбку, полную обещаний.

Я не могу не спрашивать себя, а что сейчас делает спящий король где-то там, среди дикого севера? Страшно представить, что он видит во сне, как они танцуют, и что новый король завтра встанет на его место и увенчает свою королеву короной его жены. Отец говорит, что мне нечего бояться, потому что злая королева сбежала во Францию и не может допроситься никакой помощи от своих друзей. Отец встречается с самим королем Франции, чтобы убедить его стать нашим другом и не помогать злой королеве. Она наш враг и враг мира в Англии. Отец проследит, чтобы у нее не было дома во Франции, как нет трона в Англии. А в это время спящего короля без жены и сына завернут в теплое одеяло и отвезут в какой-нибудь замок рядом с Шотландией, чтобы он спал там как пчела зимой. Мой отец пообещал, что он будет спать, а она сгорать от ярости, пока они оба не постареют и не умрут, так что мне нечего бояться. Мой отец мужественно сверг спящего короля с трона и возложил корону на голову Эдуарда, поэтому все теперь будет хорошо. Мой отец подавил сопротивление злой королевы, жестокой французской волчицы, и победил ее. Но мне страшно представлять, как лунный свет сейчас озаряет закрытые веки старого короля Генриха, а те люди, которые прогнали его, танцуют сейчас в его большом зале. Мне страшно думать о злой королеве в далекой Франции, которая проклинает нас и клянется вернуться обратно.

К тому времени, когда Изабель наконец приходит в нашу спальню, я сижу на коленях перед узким окном и смотрю, как лунный свет сияет на речных водах, представляя, что видит во сне старый король.

— Ты должна уже спать, — сердито говорит она.

— Она ведь не может прийти к нам, правда?

— Злая королева? — ужас перед королевой Маргаритой Анжуйской преследовал нас обеих все наше детство. — Нет. Она побеждена. Отец наголову разбил ее в Тоутоне. Она убежала и не сможет вернуться.

— Ты уверена?

Изабель обнимает мои худые плечи.

— Я уверена. Мы в полной безопасности. Безумный король спит, а злая королева побеждена. Ты просто придумала отговорку, чтобы не спать.

Я покорно возвращаюсь в постель и натягиваю простынь до подбородка.

— Я сплю. Разве все не замечательно?

— Не особенно.

— Правда, она очень красивая?

— Кто? — спрашивает Изабель, как будто действительно не знает, как будто сегодня не стало очевидным, кто в Англии самая красивая женщина.

— Новая королева, королева Элизабет.

— Ну, я не считаю ее величественной, — говорит она, пытаясь подражать нашей матери, только более пренебрежительно. — Я не знаю, как она будет выглядеть на коронации и на турнире, ведь она была женой простого оруженосца и дочерью мелкого помещика. Откуда ей знать, как надо себя вести?

— Правда? А как надо? — спрашиваю я, пытаясь продлить разговор.

Изабель всегда знает больше меня, ведь она на пять лет старше, любимица наших родителей, почти женщина с перспективами блестящего брака, а я еще никто, просто ребенок. Она даже не одобряет королеву!

— Я бы вела себя с большим достоинством, чем она. Я бы не шепталась с королем и не унижалась, как она. Я бы не посылала блюда и не махала рукой людям, как делает она. И я бы не притащила во дворец всех своих братьев и сестер. Я была бы гораздо сдержаннее и холоднее. Я бы никому не кланялась и не улыбалась всем подряд. Я была бы настоящей снежной королевой, без семьи и друзей.

Меня так завораживает эта картина, что я наполовину выползаю из-под одеяла. Я сдергиваю с кровати меховое покрывало и протягиваю ей.

— Как именно? Покажи мне, Иззи!

Она набрасывает его на плечи, поднимает подбородок и вытягивается во все свои четыре фута и шесть дюймов,[9] стоя посреди комнаты с высоко поднятой головой и величественно кивая воображаемым придворным.

— Вот так, — говорит она. — Comme?[10] Элегантно и нефамильярно.

Я вскакиваю с постели, хватаю платок и набрасываю себе на голову, чтобы следовать за ней, повторяя поклоны направо и налево за царственной Изабель.

— Что вам надо? — обращаюсь я к пустому стулу. Я делаю паузу, словно прислушиваюсь к просьбе. — Нет, не всем. Мне жаль, но я не в состоянии помочь вам, потому что я уже отдала этот замок моей сестре.

— И моему отцу, лорду Риверсу, — добавляет Иззи.

— И моему брату Энтони — он такой красивый.

— И моему брату Джону, и моим сестрам. Для вас ничего не осталось. У меня большая семья, — говорит Изабель, войдя в роль королевы и надменно растягивая слова. — Они все должны быть устроены. Хорошо устроены.

— Все-все, — добавляю я. — Ведь их больше десяти. Вы видели, как много их шло в большой зал позади меня? Где мне найти титулы и земли для всех?

Мы идем широкими кругами и, встретившись, наклоняем головы с великолепным безразличием.

— А вы кто? — спрашиваю я холодно.

— Я королева Англии, — говорит Изабель, меняя игру без предупреждения. — Я Изабелла, королева Англии и Франции, и недавно вышла замуж за короля Эдуарда. Он полюбил меня за мою красоту. Теперь он без ума от меня. Ради меня он забыл своих родственников и друзей и свой долг. Мы поженились тайно, и теперь я буду коронованной королевой.

— Нет, нет, это я должна быть королевой Англии, — говорю я, сбросив шаль и поворачиваясь к ней. — Я королева Анна Английская. Король Эдуард выбрал меня.

— Он не мог это сделать, ты совсем маленькая.

— Он сделал, сделал! — я чувствую, как все во мне бунтует, и знаю, что испорчу нашу игру, но я не могу в очередной раз уступить ей, даже в детской забаве в нашей спальне.

— Мы обе не можем быть королевами Англии вместе, — говорит она рассудительно. — Ты можешь стать королевой Франции. Франция достаточно хороша.

— Нет, Англии! Я королева Англии! Я ненавижу Францию.

— Нет, ты не можешь, — резко говорит она. — Я старше тебя. Я выбираю первой, поэтому я королева Англии, и Эдуард любит меня.

Я теряю голос от ярости. Как она могла без предупреждения превратить нашу счастливую игру в соперничество, только из-за того, что она старше. Я топаю ногами, я чувствую, как мое лицо краснеет, и в глазах закипают горячие слезы.

— Англия! Я королева!

— Вечно ты все портишь, потому что такая маленькая, — Изабель отворачивается.

В эту минуту дверь позади нас открывается, в комнату входит Маргарет и говорит:

— Почему вы не спите, миледи? Боже милостивый! Что вы сделали с покрывалом?

— Изабель не дает мне… — начинаю я. — Она не хочет делиться по-честному.

— Не принимай близко к сердцу, — быстро перебивает меня Маргарет. — В постель. Вы все поделите завтра.

— Она не будет делиться! — я проглатываю соленые слезы. — Она никогда не делится. Мы играли, а она…

Изабель смеется над моим горем, словно оно комично, и обменивается взглядами с Маргарет, как бы говоря, что ребенок опять раскапризничался. Это уже слишком. Я испускаю горестный вопль и падаю лицом вниз на кровать. Никто не заботился обо мне, никто не видел, что мы играли вместе, как сестры, как равные, пока Изабель не захотела забрать себе то, что ей не принадлежало. Она должна знать, что надо делиться со мной. Несправедливо, что я всегда должна быть последней.

— Это неправильно, — я почти задыхаюсь. — Нечестно!

Изабель поворачивается спиной к Маргарет, которая расстегивает крючки на ее платье и опускает его так низко, чтобы Изабель могла переступить через него — презрительно, словно она до сих пор притворяется королевой. Маргарет раскладывает ее платье на стуле, приготовив его для чистки и присыпки на завтра, а Изабель натягивает через голову ночную рубашку и позволяет Маргарет расчесать и заплести ее волосы.

Я поднимаю от подушки покрасневшее лицо, чтобы взглянуть на них обеих, а Изабель смотрит в мои заплаканные глаза и говорит коротко:

— Тебе пора спать. Ты всегда плачешь, когда устаешь. Ты такой ребенок. Тебе нельзя было объедаться за ужином. — она оглядывается на Маргарет, взрослую двадцатилетнюю женщину, и приказывает: — Маргарет, скажи ей.

— Спите, леди Энн, — осторожно говорит Маргарет. — Не о чем больше спорить, — и я поворачиваюсь на бок лицом к стене.

Маргарет не должна говорить со мной так, она дама моей матери и моя сводная сестра, она должна добрее относиться ко мне. Но никто не обращает на меня внимания, а моя собственная сестра меня ненавидит. Я слышу скрип кровати, когда Изабель ложится рядом со мной. Никто не заставляет ее молиться на ночь, за это она попадет в ад, так ей и надо. Маргарет говорит:

— Спокойной ночи, спите спокойно, да благословит вас Бог, — а затем задувает свечу и выходит из комнаты.

Мы лежим вдвоем в свете огня в очаге. Я чувствую, как Изабель натягивает на себя одеяло, но не двигаюсь. Она шепчет со злобой:

— Ты можешь проплакать всю ночь, если хочешь, но ты никогда не будешь английской королевой, а я буду.

— Я Невилл! — скриплю я.

— Маргарет тоже Невилл. — Изабель решила доказать свою точку зрения. — Но незаконная, просто ублюдок нашего отца. Поэтому она служит нашей фрейлиной и выйдет замуж за какого-нибудь сельского дворянина, а я выйду замуж за богатого герцога, как минимум. И еще мне кажется, что ты тоже незаконная, и ты будешь моей горничной.

Я чувствую, как в горле поднимается тягучий всхлип, но зажимаю рот обеими руками. Я не порадую ее моими слезами. Я задушу мои рыдания. Если бы я могла остановить дыхание, я бы сделала это сейчас; пусть они потом пишут письмо моему отцу и рассказывают, как нашли меня мертвой и холодной. Тогда она пожалеет, что задушила меня своей злобой, а мой отец, который сейчас так далеко, будет винить ее за смерть своей младшей дочери, потому что он любил меня больше всех. Он должен любить меня больше всех. Я хочу, чтобы он любил меня.

Глава 2

Л'Эрбер, Лондон, июль 1465


Случилось что-то необычайное, потому что посреди двора нашего лондонского дома стоит знаменосец отца, а вокруг собираются все дружинники отца и его слуги; они выводят лошадей из конюшни и выстраиваются в два ряда. Наша резиденция не меньше любого из королевских дворцов, ливрею нашего Дома носит больше трехсот мужчин, и по количеству слуг мы уступаем разве что только королю. Многие считают, что наши люди лучше обучены и вымуштрованы, чем королевские; во всяком случае, кормят и одевают их гораздо лучше.

Я жду отца у двери во двор; может быть он заметит меня и скажет, что происходит. Изабель делает свои уроки в комнате наверху, и я не собираюсь звать ее сюда. На этот раз пусть она пропустит все самое интересное. Я слышу, как на каменной лестнице звенят шпоры на сапогах отца; я поворачиваюсь и приседаю в глубоком реверансе, но к своему неудовольствию вижу, что рядом с ним идет наша мать, а за ней следуют Изабель и наши дамы. Иззи показываем мне кончик языка и усмехается.

— А вот и моя маленькая девочка. Ждешь, чтобы проводить меня?

Отец ласково кладет руку мне на голову для благословения, а затем наклоняется, чтобы посмотреть мне в лицо. Он огромный и великолепный, как всегда; когда я была маленькой девочкой, я верила, что его грудь сделана из железа, потому что всегда видела его только в доспехах. Теперь он улыбается мне, темно-карие глаза сияют из-под ярко отполированного шлема, густая каштановая борода красиво подстрижена, как на картине, изображающей бога войны.

— Да, милорд, — говорю я. — Вы снова уезжаете?

— Сегодня у меня много работы, — торжественно отвечает он. — Ты знаешь, что случилось?

Я качаю головой.

— Кто наш самый большой враг?

Это просто.

— Злая королева.

— Ты права, и я хотел бы захватить ее. А кто наш второй злейший враг и ее муж?

— Спящий король, — говорю я.

Он улыбается.

— Вот как ты их называешь? Злая королева и спящий король? Неплохо. Ты очень остроумная молодая леди. — я смотрю на Изабель, которая называла меня глупой, чтобы увидеть, как ей это понравится. Отец продолжает: — И как ты думаешь, кого поймали и передали в наши руки? Кто будет заключен в лондонский Тауэр, как я и обещал?

— Неужели спящий король?

— Вот именно, — говорит он. — Я еду со своими людьми, чтобы провести его по улицам Лондона до самого Тауэра, где он и останется навсегда.

Я смотрю на него, возвышающегося надо мной во весь свой рост, но не смею спросить.

— Что такое?

— Можно мне поехать с вами?

Он улыбается снова.

— Ты храбрая, как маленький оруженосец. Ты должна была родиться мальчиком. Но ты не можешь ехать с нами. Вот когда мы посадим его в Башню, ты сможешь посмотреть на него из-за двери, и тогда ты поймешь, что нам больше нечего бояться. Король у нас в руках, а без него его жена ничего не сможет сделать.

— Значит, в Лондоне будет два короля? — Изабель подходит ближе, сделав умное лицо и стараясь заинтересовать отца.

Он качает головой.

— Нет. Король один — наш Эдуард. Тот король, которого я возвел на престол. Он имеет истинное право, потому что мы одержали победу.

— Как вы будете везти его? — спрашивает мама. — Ведь найдутся желающие освободить его.

— Связанным, — быстро отвечает отец. — Он будет сидеть в седле, но его ноги будут связаны под брюхом лошади. Он является врагом нового короля Англии и моим тоже. Пусть они увидят его таким.

Мама испуганно охает, видя такое неуважение. Это заставляет отца рассмеяться.

— Не надо было прятаться среди северных холмов, — говорит он. — Он не смог вести себя по-королевски. Он жил, как преступник, а не как великий человек. Так закончится его позор.

— И все увидят, что именно вы положили конец его царствованию, — замечает мать.

Мой отец смеется и смотрит в сторону двора, где его ждут хорошо вооруженные и красиво одетые, словно королевские гвардейцы, его воины. Он одобрительно кивает в сторону развернутого знамени с его личной эмблемой: медведь с железной цепью. Я смотрю на него, ослепленная его величием и ореолом абсолютной власти.

— Да, именно я доставлю короля Англии в тюрьму, — признает он. Он гладит меня по щеке, улыбается маме и выходит во двор. Конюх подводит к лесенке его любимого коня, названного Миднайтом[11] за блестящую черную шерсть. Отец поднимается в седло и поворачивается к своим людям, поднимая руку, чтобы дать команду выступать. Миднайт перебирает ногами, словно уже хочет бежать, отец натягивает узду, а другой рукой гладит его шею. — Хороший мальчик, — говорит он. — Сегодня мы закончим то, что начали в Тоутоне, для нас с тобой это будет великий день.

Наконец он кричит:

— За Марча! — И выводит отряд со двора через каменную арку на улицы Лондона, чтобы ехать в Ислингтон к стражникам, которые охраняют спящего короля.

Теперь он никогда не потревожит страну своими дурными снами.

Глава 3

Замок Барнард, графство Дарем, осень 1465


Нас с Изабель отправили в один из наших домов на севере, в замок Барнард. Это один из моих любимых домов, он построен на скалах над Тисом, и из окна моей спальни я могу сбросить камешек, чтобы проследить его долгий путь до вспененных вод. Замок окружен высокой стеной и глубоким рвом, а за пределами серой каменной стены вокруг замка теснятся домики небольшого городка, жители которого всегда падают на колени, когда мы проезжаем по улицам. Мать говорит, что Невиллы для жителей Севера почти что боги; мы связаны с ними клятвами, уходящими корнями к началу времен, когда в море жили черти, морские змеи и огромный червь, а мы поклялись защищать людей от всей этой нечисти, и от шотландцев в том числе.

Мой отец отправляет здесь правосудие, и пока он сидит в большом зале, улаживая ссоры и рассматривая жалобы, нам с Изабель и подопечным моего отца с Ричардом в том числе разрешается выезжать верхом каждый день. Мы ездим с нашими соколами охотиться на фазанов и куропаток на большие болота, которые простираются на много миль до самой Шотландии. Ричард с другими мальчиками должны заниматься с наставниками каждое утро, но они могут проводить время с нами после ужина. Все эти дети сыновья дворян, как Френсис Ловелл, некоторые из них из могущественных семей Севера, которые рады были отправить своих мальчиков на воспитание к отцу; еще есть несколько наших двоюродных братьев и других родственников, которые живут с нами год или два, чтобы подготовиться к управлению землями. Роберт Бракенбери, наш сосед, постоянно следует за Ричардом, как маленький оруженосец. Конечно, с тех пор как брат Ричарда стал королем, я люблю его больше всех. Он пока не перерос Изабель, но он ужасно храбрый, и я втайне восхищаюсь им. Невысокий и темноволосый, он полон решимости стать великим рыцарем; он знает все истории про рыцарей Камелота, и иногда рассказывает их мне, словно они были реальными людьми.

Он говорит так серьезно, что невозможно не поверить:

— Леди Энн, в мире нет ничего важнее рыцарской чести. Я скорее умру, чем опозорю свое имя.

Он скачет по болотам на пони, как будто ведет в атаку кавалерию; он отчаянно спешит стать таким же большим и сильным, как два его старших брата, чтобы быть лучшим среди воспитанников отца. Я понимаю его, потому что знаю, каково быть самым младшим в своей семье. Но я никогда не говорю ему о своем понимании, потому что он, как настоящий северянин, горд и обидчив до ожесточения, и он не примет моего сочувствия, так же как я не позволю жалеть меня за то, что я младше Изабель, за то, что не такая красивая, как она, и за то, что родилась девочкой, когда всем так нужен был сын и наследник. О некоторых вещах лучше не говорить: мы с Ричардом мечтаем о великих свершениях, но никто не должен знать о наших мечтах.

* * *

Мы сидим с мальчиками в классной комнате, слушая их урок греческого, когда Маргарет приходит с сообщением, что отец срочно требует нас к себе. Мы с Изабель встревожены. Отец никогда не посылал за нами.

— А меня? — спрашивает Ричард.

— Вас не вызывают, Ваша светлость, — отвечает она.

Ричард усмехается Изабель.

— Только вас, — говорит он, предполагая, что нас поймали на чем-то дурном. — Может быть, вас хотят высечь?

Здесь, на Севере, нас обычно оставляют в покое, и мы видим маму и отца только за ужином. У отца много дел. До прошлого года ему приходилось осаждать последние из северных замков, которые поддерживали спящего короля. Потом моя мать стала объезжать наши северные земли, чтобы привести в порядок все, что пришло в упадок за время нашего отсутствия. Если мой Милорд Отец желает видеть нас, скорее всего, мы попали в беду, хотя я не догадываюсь, что мы могли сделать неправильно.

Отец сидит за столом в своем большом, как трон, кресле. Его клерк кладет перед ним один пергамент за другим; отец держит в руке перо и пишет на каждом листе букву «У», то есть «Уорик», важнейший из его многочисленных титулов. Другой клерк наклоняется вперед со свечой в одной руке и куском воска в другой; он наливает красный воск на документ маленькой аккуратной лужицей, а мой отец прижимает к ней кольцо со своей личной печатью. Как по волшебству, это действие превращает его желание в закон. Мы ждем у двери, когда он заметит нас, и я думаю, как же замечательно быть человеком, который ставит свое имя и печать на пергаменты. Я бы целыми днями подписывала приказы только ради удовольствия.

Отец поднимает голову и смотрит на нас, а клерк убирает документы в сторону; отец жестом подзывает нас подойти ближе. Мы выходим вперед и садимся в реверансе, а отец поднимает руку для благословения. Потом он отодвигает стул и просит нас обойти вокруг стола, чтобы мы стояли прямо перед ним. Он протягивает руку ко мне, я подхожу ближе, и он гладит мою голову, как шею своего черного коня. Это не очень приятно, потому что рука у него тяжелая, а мои волосы убраны под золотую сетку, и она сползает вниз при каждом его прикосновении, но зато он не подозвал к себе Изабель. Она неловко стоит в стороне, глядя на нас двоих, а я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь, потому что рука отца лежит у меня на плече, а я сама стою, прислонившись к подлокотнику его кресла, словно мне совершенно не о чем беспокоиться.

— Вы хорошо учитесь, девочки? — спрашивает он резко.

Мы дружно киваем. Бесспорно, мы хорошо учимся, потому что каждое утро занимаемся с наставником — по понедельникам логикой, по вторникам грамматикой, риторикой по средам, французским и латинским по четвергам, и музыкой с танцами по пятницам. Конечно, пятница самый приятный день недели. У мальчиков еще есть учитель греческого, и они занимаются фехтованием и даже учатся обращаться с рыцарским мечом. Ричард отличный ученик и очень усерден на тренировках с оружием. Изабель намного обогнала меня в учебе, и она будет заниматься с наставником еще один год, пока ей не исполнится пятнадцать. Она говорит, что мать больше не будет принимать на воспитание девочек, и что, когда она закончит учебу, я останусь в классной совсем одна, и еще мне не позволят выходить оттуда, пока я не решу все задачи в книге. Перспектива сидеть в классной без сестры кажется мне такой тоскливой, что я думаю, не попросить ли мне отца освободить меня от занятий тоже; ведь его рука сейчас лежит на моем плече, и он кажется сейчас таким приветливым. Я смотрю в его серьезное лицо и думаю: лучше не надо.

— Я послал за вами, чтобы сказать: королева приглашает вас обеих к себе на службу, — говорит он.

Изабель испускает восхищенный вздох и ее лицо розовеет, как спелая малина.

— Нас? — я поражена.

— Вам предоставляют такую честь, потому что вы мои дочери, а так же потому, что ей понравилось ваше поведение при дворе. Она сказала, что ты, Анна, была особенно очаровательна на коронации.

Я слышу слово «очаровательна» и несколько мгновений не могу думать ни о чем другом. Королева Англии, хоть это всего лишь королева Елизавета,[12] которая совсем недавно звалась всего лишь Элизабет Вудвилл, чуть больше, чем «никто и звать никак», находит меня очаровательной. Я раздуваюсь от гордости, поворачиваюсь к отцу и посылаю ему улыбку, которую, надеюсь, можно счесть очаровательной.

— Она считает, что вы могли бы стать украшением ее покоев, — говорит он.

Теперь я цепляюсь за слово «украшение» и пытаюсь понять, что именно королева подразумевала под этим словом. Означает ли это, что мы будем украшать ее комнаты, как гобелены на плохо отмытых стенах? Должны ли мы стоять неподвижно весь день на одном месте, словно какие-нибудь вазы? Мой отец смеется над моим растерянным лицом и кивает Изабель.

— Объясни своей младшей сестре, что она должна будет делать.

— Она сделает нас своими фрейлинами, — шипит она мне.

— О.

— Что вы об этом думаете? — спрашивает отец.

Он уже может видеть, что думает Изабель, потому что она сопит от волнения, и ее голубые глаза ярко блестят.

— Я должна быть в восторге, — говорит она, осторожно подбирая слова. — Это большая честь, которой я не ожидала. Я согласна.

Он смотрит на меня.

— А ты, малышка? Что скажет мой мышонок? Ты тоже в восторге, как твоя сестра? Ты бросишься служить новой королеве? Полетишь танцевать вокруг свечки?

Что-то в его тоне предупреждает меня, что согласиться будет неправильно, хотя я помню, как ослепительно выглядела королева на празднике, и как все низко склонялись перед ней, почти как перед иконой. Я не представляю ничего более замечательного, чем служить этой красоте, даже в качестве горничной. И я ей нравлюсь. Ее мать улыбалась мне, а она сама сочла меня очаровательной. Я чуть не лопнула от гордости и радости, что она любит и выделяет меня. Но я буду осторожна.

— Вы лучше знаете, что хорошо для нас, отец, — говорю я. Я смотрю вниз на носки своих туфель, а затем вверх в его темные глаза. — Мы ее уже любим?

Он коротко смеется.

— Спаси нас, Господи! Каких сплетен ты наслушалась? Конечно, мы любим и уважаем ее; она наша королева и жена нашего короля. Только представь себе, он мог выбрать любую принцессу. Он мог жениться на любой знатной даме христианского мира. И все же он выбрал ЕЕ. — В его тоне чувствуется сердитая насмешка. Он говорит, как верный вассал, но за его словами я слышу что-то другое, некий намек, какими меня обычно запугивает Изабель. — Так мог бы спросить только глупый ребенок, — говорит он. — Мы все поклялись ей в верности. Ты сама присягала ей на коронации.

Изабель кивает на меня, как бы соглашаясь с осуждением отца.

— Она слишком маленькая, чтобы понять, — заявляет она через мою голову. — Она вообще ничего не понимает.

Я вспыхиваю от гнева.

— Я понимаю, что король не послушал совета моего отца! Когда отец посадил его на трон! Когда отец чуть не погиб, сражаясь за Эдуарда со злой королевой и спящим королем.

Мои слова снова вызывают смех.

— Устами младенцев, в самом деле! — он пожимает плечами. — В любом случае, вы не согласитесь. Ни одна из вас не поедет ко двору, чтобы служить этой королеве. Вы поедете со своей матерью в замок Уорик, где вы сможете узнать все, что нужно для управления большим дворцом. Не думаю, что ее светлость королева сможет научить вас чему-то, что ваша мать не знает еще с детства. Мы уже были ближайшими королевскими родственниками, когда эта королева собирала яблоки в Гроуби-холле. Ваша мать урожденная Бьючемп, она вышла замуж за Невилла, так что я не сомневаюсь, у нее есть чему поучиться любой английской знатной даме, не говоря уже об Элизабет Вудвилл, — тихо добавляет он.

— Но отец, — Изабель настолько огорчена, что не может удержаться от возражения. — Как мы можем не поехать служить королеве, если она попросила нас? Во всяком случае, я не могу отказаться. Энн слишком молода, но разве я не должна ехать ко двору?

Он смотрит на нее, словно презирает ее стремление оказаться в центре событий, при дворе королевы, где можно видеть короля каждый день, жить в королевском дворце, красиво одеваться и радоваться жизни в комнатах, наполненных музыкой, среди картин и гобеленов.

— Может быть, Энн и молода, но она судит лучше, чем ты, — говорит он холодно. — Ты хочешь со мной спорить?

Она приседает в реверансе и низко опускает голову.

— Нет, милорд. Никогда. Конечно же, нет.

— Вы можете идти, — говорит отец, словно устал от нас обеих.

Мы выскакиваем из кабинета, как две мыши, чувствующие дыхание кошки на своих пушистых спинках. Когда за нами закрывается дверь, и мы оказываемся в относительной безопасности, я киваю Изабель и говорю:

— Вот! Я была права. Мы не любим королеву.

Глава 4

Замок Уорик, весна 1468


Мы по-прежнему не любим королеву. Все годы своего замужества она поощряет своего мужа короля выступать против моего отца: своего первого и лучшего друга, человека, который сделал его королем и вручил ему королевство. Они забирают большую печать у моего дяди Джорджа и увольняют с поста лорда-канцлера; они отправляют моего отца посланником во Францию, а затем дурачат его, подписав за его спиной тайное соглашение с Бургундией. Мой отец в ярости обвиняет королеву и ее семью в сговоре против наших истинных интересов в пользу своих бургундских родственников. Хуже всего то, что король Эдуард посылает за море свою сестру Маргарет, чтобы выйти замуж за герцога Бургундского. Эта внезапная дружба с врагами портит все усилия моего отца по заключению союза с Францией. Эдуард становится врагом Франции, и все труды моего отца подружиться с французским королем оказываются напрасными.

И еще есть свадьбы, которыми королева проталкивает свою семью к могуществу! Она захватывает всех богатых молодых людей Англии для своих бесчисленных сестер. Молодого Генри Стаффорда, герцога Бэкингема, которого мои родители выбрали для меня, она связывает браком со своей сестрой Катериной — маленькой девочкой, которая сидела с нами за ужином накануне коронации. Девочка, которая родилась и выросла в сельском доме в Графтоне, стала герцогиней. Хотя они оба не старше меня, королева заставляет их обвенчаться, а потом забирает их в свой дом в качестве подопечных и использует в своих интересах состояние Стаффордов. Мама говорит, что Стаффорд, который горд, как никто в Англии, никогда не простит ее за это. Юный Генри выглядит совсем больным, словно его отравили. Он может проследить свою родословную до королей Англии, и вот он стал мужем маленькой Кэтрин Вудвилл, а его тестем стал человек, не поднявшийся выше оруженосца.

Все ее братья получили невест с титулами и состоянием. Ее красивый брат Энтони получает жену вместе с баронским званием; но нами королева не интересуется. Словно с того момента, когда отец отказался отпустить нас ко двору, мы перестали существовать для нее. У нее нет ни одного предложения ни для Изабель, ни для меня. Моя мать говорит отцу, что мы никогда не опустимся ни до одного из Риверсов — как бы они ни старались вскарабкаться наверх — но это значит, что у меня нет перспектив брака, хотя в июне мне уже исполнится двенадцать; положение Изабель еще хуже, потому что она таскается за шлейфом нашей матери, словно фрейлина, хотя ей уже шестнадцать. Поскольку наша мать была обручена еще в пеленках и вышла замуж в четырнадцать лет, Изабель становится все более нетерпеливой и все больше нервничает, словно боится отстать в этой гонке к алтарю. Мы словно стали невидимыми, как заколдованные девушки из сказки, в то время как королева Елизавета выдает и выдает замуж своих сестер и кузин за всех богатых молодых людей Англии.

— Может быть, ты выйдешь за заморского принца, — говорю я, пытаясь утешить Изабель. — Когда мы вернемся домой в Кале, отец найдет тебе знатного француза. Он должен предусмотреть для тебя нечто подобное.

Мы сидим в комнате на женской половине в замке Уорик, куда нас отправили рисовать. Перед Изабель лежит тонкий набросок пейзажа из окна перед нами, а у меня каракули, которые предположительно изображают букет первоцветов, собранных на берегу Эйвона, и лютню Ричарда.

— Какая ты глупая, — вздыхает она сокрушенно. — Что нам делать с французским аристократом. Мы должны находиться у трона Англии. На этом троне сидит король, жена которого не рожает никого, кроме девчонок. Мы должны приблизиться к линии наследования. Мы должны стать как можно ближе к принцам Йорков. Ты просто глупая гусыня.

Я даже не вспыхиваю в ответ на оскорбление.

— Почему мы должны находиться около трона Англии?

— Потому что это наш отец посадил Йорков на трон, — объясняет она. — Он сделал это, чтобы управлять ими. Отец собирался править Англией через Йорков. Эдуард был отцу, как младший брат, отец хотел им командовать. Это всем известно.

Всем, но не мне. Я думала, что мой отец воевал за Йорков, потому что они были законными наследниками, потому что королева Маргарита Анжуйская была плохой женщиной, и потому что король совсем уснул.

— Но теперь, когда король Эдуард не советуется ни с кем, кроме жены и ее семьи, мы должны присоединиться к их семейному кругу, чтобы вытеснить их, — говорит она. — Мы выйдем замуж за герцогов королевской крови, если мать сможет заполучить их.

Я смущаюсь.

— Значит, я смогу выйти замуж за Ричарда?

— Но ты же не можешь любить его! — она взрывается смехом. — Он такой темноволосый и смуглый и некрасивый.

— Он сильный, — быстро говорю я. — Он отлично ездит верхом. И он храбрый, и…

— Если тебе нужен хороший всадник, почему бы не выйти за конюха Джона?

— А ты уверена, что они согласятся жениться на нас?

— Отец договаривается с королем, — говорит она, понизив голос до шепота. — Но она, несомненно, попытается остановить его. Она не захочет, чтобы братья короля женились на ком-то, кроме ее родственников или друзей. Она не захочет видеть нас при дворе, чтобы мы показывали всем, как ведет себя по-настоящему великая семья. Она все время пытается поссорить короля с отцом, потому что отец говорит ему правду и дает ему хорошие советы, потому что она знает, что отец не одобряет ее.

— Значит, отец будет просить у короля разрешения? Чтобы нам выйти замуж?

— Он собирался сделать это, когда приедет ко двору, — говорит Изабель. — Может быть, он просит прямо сейчас, в эту самую минуту. И тогда мы обе будем обручены с братьями короля Англии. Мы станем герцогинями. Мы встанем перед матерью короля Жакеттой и даже перед матерью короля герцогиней Сесилией. Мы будем первыми леди Англии после королевы.

Я смотрю на нее, вытаращив глаза.

— А кем еще мы должны быть? — требовательно спрашивает она. — Как ты думаешь, кто наш отец? Конечно, мы должны быть первыми леди Англии.

— И если у короля Эдуарда не будет сына, — я медленно размышляю вслух, — то его брат Джордж станет королем, когда он умрет.

Изабель порывисто обнимает меня.

— Да! Точно! Джордж, герцог Кларенс. — Она смеется от радости. — Он будет королем, а я буду королевой.

Я замолкаю в благоговейном восторге от мысли, что моя сестра станет королевой.

— Королева Изабелла, — говорю я.

Она кивает.

— Я всегда считала, что это хорошо звучит.

— Иззи, ты поднимешься так высоко!

— Я знаю, — говорит она. — А ты всегда будешь моей герцогиней. Ты будешь первой леди в моей семье. Мы будем носить самую красивую одежду!

— Но если ты проживешь долго и не родишь сыновей, а Джордж умрет, то следующим наследником будет Ричард, и следующей королевой буду я: королева Анна.

Ее улыбка потухает.

— Ну, это маловероятно.

* * *

Мой отец возвращается от короля в каменном молчании. Ужин подается в большом зале замка Уорик, где за стол с нами садятся сотни наших людей. Зал гудит от звона блюд, стука кружек и скрежета ножей о вертел, но за верхним столом, где сидит мой сердитый отец, мы едим в полной тишине. Мама располагается по правую руку от него, она не сводит глаз со стола для фрейлин, пресекая малейшую попытку дурного поведения. Ричард сидит слева, внимательный и молчаливый. Изабель сидит рядом с мамой, испуганная молчанием родителей, а я за ней, как всегда. Я не знаю, что произошло. Надо найти кого-нибудь, кто мне объяснит.

Я поворачиваюсь к нашей сводной сестре Маргарет. Хоть она и ублюдок, но мы знаем ее с самого рождения, а мама заплатила за ее воспитание и держит ее при себе как самое доверенное лицо. Сейчас она замужем за одним из дворян отца, сэром Ричардом Хаддлстоуном; и хотя она взрослая двадцатитрехлетняя женщина и всегда и все знает, она — в отличие от остальных — скажет мне.

* * *

— Маргарет, что происходит?

— Король отказал нашему отцу, — мрачно говорит она, когда я ловлю ее в нашей спальне. Она наблюдает как горничные согревают кастрюлей с углями нашу холодную постель, а слуга кладет меч между тюфяками для нашей безопасности. — Стыд и позор ему. Он забыл о своем долге, он забыл, где он был до нас, и кто помог ему сесть на трон. Говорят, что король прямо в лицо вашему отцу сказал, что он никогда не позволит своим братьям жениться на любой из вас.

— Почему? Отец так рассердился…

— Он сказал, что хочет для них других союзов, возможно, во Франции или в Нидерландах, Фландрии или Германии. Кто знает? Он хочет для них принцесс. Королева обратится к своим родственникам в Бургундии, несомненно, у нее будут некоторые предложения, и это очень оскорбляет твоего отца.

— Мы все оскорблены, — соглашаюсь я. Но не очень уверенно: — Не правда ли?

Она решительно кивает и делает знак слугам выйти из спальни.

— Да, очень. Он не найдет более красивых девушек для герцогов, даже если будут искать в самом Иерусалиме. Король, Бог его прости, поступает опрометчиво. Жестоко обращаться за невестами в другое место, кроме семьи Невиллов. Жестоко отказывать твоему отцу, после всего, что он сделал для короля.

— Кто советует ему искать в другом месте? — спрашиваю я, хотя и знаю ответ. — Кто дает ему плохие советы?

Она поворачивает голову и плюет в огонь.

— Это она, — отвечает Маргарет. — Мы все знаем, кто она такая.

* * *

Вернувшись в зал, я вижу, как Ричард беседует со своим наставником, и я понимаю, что он, как и я, хочет узнать новости. Он оглядывается на меня; я уверена, что они говорят обо мне, и наставник уже сказал ему, что мы не будем обручены, что королева, хотя она и вышла замуж по своему выбору, принудит его к браку без любви. Ричард получит иностранную принцессу или герцогиню. С внезапным раздражением, я замечаю, что он не выглядит особенно расстроенным. Он смотрит так, словно не будет вообще возражать, если ему велят жениться на коротенькой чернушке или тощей и белобрысой дылде. Да пусть будет хоть лысая, ради Бога. Я качаю головой, как будто мне тоже все равно. Я бы не пошла за него, даже если бы он умолял на коленях. А когда я стану красавицей, он будет всю жизнь сожалеть, что упустил меня.

— Ты слышала? — спрашивает он, подходя ко мне со своей неуверенной улыбкой. — Мой брат король сказал, что не разрешит нам пожениться. Он имеет на меня другие планы.

— Я никогда не хотела выходить за тебя, — говорю я, мгновенно обидевшись. — Так что не думаю, что меня это огорчит.

— Твой отец предложил мне тебя, — отвечает он.

— Ну, король найдет тебе кого-нибудь, — я все еще сержусь. — Наверняка, одну из сестер королевы. Или одну из ее кузин, или какую-нибудь двоюродную бабушку, без зубов и с носом, как у Бабы Яги. Она выдала мою двоюродную бабушку за своего брата Джона, и тебе подыщет благородную старуху.

Он качает головой.

— Мой брат выберет для меня принцессу, — уверенно говорит он. — Он хороший брат, и знает, что я предан ему сердцем и душой. Кроме того, мне уже пора жениться, а ты еще маленькая девочка.

— Мне одиннадцать, — говорю я с достоинством. — А вы, мальчики Йорков, все считаете себя самыми замечательными. Вы думаете, что сразу родились взрослыми и высокими. Лучше не забывайте, что вы были бы никем без моего отца.

— Я помню об этом, — отвечает он. Он кладет руку на сердце, словно рыцарь из сказки, и отвешивает мне небольшой поклон, как взрослой леди. — И мне немного жаль, что мы не поженимся, Энн, я уверен, что ты стала бы отличной герцогиней. Я надеюсь, ты получишь принца или даже короля.

— Ладно, — мне вдруг становится неловко. — Я надеюсь, что тебя не женят на старухе.

* * *

Этой ночью Изабель приходит в постель, дрожа от волнения. Она становится на колени у подножия кровати, чтобы помолиться, и я слышу ее шепот:

— Пусть это случится, Господи. Господи, пусть это произойдет.

Я молча жду, когда она снимет платье, заползет под одеяло и ляжет сначала на один бок, а потом начнет беспокойно крутиться, слишком возбужденная, чтобы заснуть.

— Что случилось? — шепчу я.

— Я собираюсь выйти за него замуж.

— Нет!

— Да. Так сказал Милорд Отец. Мы поедем в Кале, герцог присоединится к нам, и мы тайно поженимся.

— Король передумал?

— Король ничего не знает.

Я не верю своим ушам.

— Брат короля женится без его разрешения?

Она коротко хихикает, словно задыхаясь, и мы замолкаем.

— У меня будут лучшие платья, — говорит она. — И меха. И драгоценности.

— А Ричард тоже приедет? — спрашиваю я совсем тихо. — Потому что он думает, что ему тоже надо жениться.

В темноте она кладет руку мне на плечо и притягивает меня к себе.

— Нет, — говорит она. — Он не приедет. Они найдут тебе кого-нибудь. Но не Ричарда.

— Не то, чтобы он мне очень нравился…

— Я знаю. Просто ты ожидала, что выйдешь замуж за него. Это я виновата, что вбила тебе в голову эту мысль. Я не должна была говорить тебе.

— …а потому что ты выйдешь за Джорджа…

— Я знаю, — говорит она почти нежно. — Мы должны были выйти замуж за братьев. Но я тебя не оставлю. Я попрошу отца, чтобы ты приехала жить со мной, когда я стану герцогиней при дворе. Ты сможешь быть моей фрейлиной.

— Я сама хочу быть герцогиней.

— Да, но ты не можешь, — рассудительно говорит она.

Глава 5

Замок Кале, 11 июля 1469


Изабель одета в платье из блестящего белого шелка с золотыми рукавами. Я несу за ней край ее горностаевого плаща, белого с серебром. Ее головной убор задрапирован бесценной кружевной вуалью и превращает ее в богиню шести футов ростом. Джордж, жених, одет в пурпурный бархат, это цвет венценосцев. Сюда приехали почти все придворные. Если король ничего не знал о тайной свадьбе, он узнает о ней сегодня утром, когда обнаружит, что половина его двора подевалась неизвестно куда. Его собственная мать, герцогиня Сесилия, написала из Санвича, благословляя намерения ее любимого сына Джорджа, в отличие от непослушного сына Эдуарда.

Ричард со своим наставником и друзьями остался в Уорике; отец не сказал ему, куда мы уезжаем, и он даже не знает, что мы приехали в Кале, чтобы отпраздновать великолепную свадьбу. Интересно, будет ли он сожалеть, что его не взяли? Очень надеюсь, что он понимает, что поступил как дурак и упустил великолепный шанс. Может быть, Изабель и старшая из дочерей Невилла, и самая красивая, может быть, она действительно такая грациозная и воспитанная, как все говорят — но моя доля наследства ничуть не меньше, чем у нее, и я со временем могу стать даже красивее. Тогда Ричард поймет, что упустил прекрасную богатую жену, и никакая потертая испанская принцесса не сможет стать и вполовину таким сокровищем, которым я, возможно, буду. С некоторым удовольствием я представляю, как он будет сожалеть, когда я вырасту округлой и пышной с длинными, как у королевы, волосами; я буду улыбаться такой же таинственной улыбкой, и он увидит, что я вышла замуж за богатого принца, одетого в меха, и поймет, что я недостижима для него, словно Гиневра.[13]

Это не просто свадьба, это триумф власти моего отца. Придворные, собравшиеся здесь по его приглашению, кланяются ему, словно королю, когда он идет по красивым галереям замка Кале, стоящего посреди города-крепости, которую он удерживал для Англии в течение многих лет; сейчас никто не сомневается, что его могущество равняется могуществу короля, а может быть, даже превосходит его. Если Эдуард предпочитает игнорировать советы моего отца, он поймет, что найдется очень много людей, которые считают его первым из дворян Англии. А теперь брат короля, которому запретили жениться, берет руку моей сестры в свои ладони, легко и очаровательно улыбается и обещает отдать ей себя.

Свадебный пир продолжается весь день до глубокой ночи: блюдо за блюдом выносят с кухни под песни наших музыкантов, мясо и фрукты, хлеба и сладости, толстые английские пудинги и французские деликатесы. Праздник по поводу коронации королевы блекнет по сравнению со свадьбой моей сестры. Отец превзошел английского короля в демонстрации своей власти и богатства. Его новый двор затмевает Эдуарда и его жену-простолюдинку. Праздник моего отца богаче, чем у герцога Бургундского, и грандиознее, чем у французского короля. Изабель сидит в центре верхнего стола, и перед ней одно за другим ставят все новые и новые блюда. Джордж, красивый, как сказочный принц, кладет ей на тарелку небольшие куски мяса, наклоняется и что-то шепчет на ухо, одновременно улыбаясь мне, словно обращаясь и ко мне тоже. Я не могу удержать от ответной улыбки: в Джордже есть что-то захватывающее, он держится красиво и уверенно, как сам король.

— Не бойся, малышка, твоя свадьба будет не хуже, — шепчет мне отец, проходя мимо стола, где я сижу среди фрейлин.

— Я думала…

— Я знаю, что ты думала, — резко прерывает он меня. — Но Ричард сердцем и душой верен брату, он никогда не пойдет против Эдуарда. Я даже не стал спрашивать его. Но Джордж здесь, — он оглядывается на верхний стол, где Джордж поднимает очередной кубок мальвазии, — Джордж любит себя больше всех, Джордж выберет лучший путь для Джорджа, и, кроме того, у меня на него есть большие планы.

Я надеюсь, что он скажет больше, но вместо этого отец гладит меня по плечу.

— Ты должна будешь проводить сестру в спальню и помочь ей приготовиться, — говорит он. — Твоя мать даст тебе знать.

Я оглядываюсь на маму, которая окидывает взглядом зал, наблюдая за гостями и присматривая за слугами. Она кивает мне, я поднимаюсь на ноги, и Изабель внезапно бледнеет, понимая, что свадебный пир закончился и ей надо идти в супружескую постель.

Шумная и радостная процессия провожает Джорджа в новую большую спальню моей сестры; уважение к моей матери не позволяет гостям выкрикивать похабные шуточки, но гарнизонные стражники ржут, как кони, поощряя его, а женщины бросают под ноги цветы и желают молодым счастья. Мою сестру с мужем провожают спать архиепископ, двадцать фрейлин и пять рыцарей ордена Подвязки, в облаке ладана блеет дюжина священников, но их голоса зычным ревом перекрывает голос отца с добрыми пожеланиями. Мы с матерью покидаем комнату последними, и, оглянувшись назад, я вижу, как Иззи сидит в постели такая бледная, словно чего-то боится. Голый до пояса Джордж откидывается на подушки рядом с ней, он улыбается очень уверенно, а на груди у него блестят светлые волосы.

Я не решаюсь сделать последний шаг. Это будет первая ночь, когда мы заснем врозь. Я не думаю, что смогу уснуть одна без мирного тепла моей сестры рядом со мной; и я сомневаюсь, что Иззи хочет лежать в постели рядом с Джорджем, таким шумным, таким голым и пьяным; Иззи смотрит на меня, словно хочет что-то сказать. Моя мать, чувствуя связь между нами, кладет руку мне на плечо и хочет вывести за порог.

— Энни, не уходи, — тихо говорит Иззи. Я оглядываюсь назад и вижу, что она дрожит от страха. Она протягивает ко мне руку, словно пытаясь удержать хоть на мгновение. — Энни! — Шепчет она.

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться в комнату, но моя мать крепко держит меня за руку и закрывает за нами дверь спальни.

В эту ночь я отказываюсь от общества горничной и сплю одна; раз я не могу спать с моей сестрой, я не хочу никого в своей кровати вообще. Я лежу на холодных простынях, и рядом нет никого, чтобы сообщить мне шепотом новости дня, дразнить и мучить меня. Даже когда мы толкались, как кошки в одной корзинке, я чувствовала исходящие от Иззи тепло и уют. Словно стены замка Кале, она была незыблемой частью моей жизни. Я родилась и выросла, чтобы следовать за ней, самой красивой в семье. Я всегда уступала умной, волевой и амбициозной старшей сестре. И вдруг я осталась одна. Я долго не могу уснуть, глядя в темноту и размышляя, какой станет моя жизнь теперь, когда рядом со мной не будет старшей сестры, указывающей, что я должна делать. Я думаю, что утром все станет совершенно по-другому.

* * *

Утром все меняется еще больше, чем я представляла накануне ночью. Весь замок просыпается на рассвете. Повозки с грохотом выкатываются от кухни через двор к пристани, из оружейной доносятся крики, суета и спешная погрузка в порту указывают, что праздник закончился, и отец готовится выйти в море.

— Это пираты? — я ловлю за руку моего наставника, когда он проходит мимо меня с письменным прибором в кабинет отца. — Пожалуйста, сэр, это нападение пиратов?

— Нет, — отвечает. Его лицо выглядит бледным и испуганным. — Хуже. Идите к своей матери, леди Энн. Я не могу разговаривать с вами сейчас. Я должен идти к вашему отцу и выполнять его приказы.

Хуже пиратов могут быть только французы. Если на нас напала Франция, и мы находимся в состоянии войны, то половина английских придворных будет осаждена в замке. Это самое худшее, что когда-либо случалось с нами. Я бегу по галерее в мамины покои, но там все неестественно тихо. Мать сидит рядом с Изабель. Изабель в красивом новом платье, но я не слышу ее радостной болтовни. Изабель выглядит разъяренной, женщины, сидящие вокруг нее с шитьем, молчат в напряженном ожидании. Я делаю низкий реверанс маме:

— Пожалуйста, Миледи Мать, — говорю я. — Что случилось?

— Ты можешь сказать ей, — холодно обращается мама к Изабель, я бросаюсь к сестре и придвигаю к ней свой стул.

— С тобой все хорошо? — шепчу я.

— Да, — отвечает она. — Это было не совсем плохо.

— Это больно?

Она кивает.

— Ужасно. И противно. Сначала ужасно, потом отвратительно.

— Что происходит?

— Отец решил воевать с королем.

— Нет! — я вскрикиваю слишком громко, и мама бросает на меня острый взгляд. Я прижимаю руку к губам, но поверх ладони на Иззи смотрят полные ужаса глаза. — Изабель, нет!

— Он все спланировал заранее, — яростно шепчет она. — Это один общий план, и я была его частью. Он сказал, что это был отличный замысел. Я думала, что он имеет в виду мою свадьбу. Я не знала об этом обо всем.

Я поднимаю глаза к каменному лицу матери, которая спокойно смотрит на меня, словно моя сестра каждый день выходит замуж за изменника, и с моей стороны просто неприлично этому удивляться.

— Знает ли наша Миледи Мать, — шепчу я. — Когда она узнала?

— Она все знала с самого начала, — горько говорит Изабель. — Они все знали. Все, кроме нас.

Я ошеломленно замолкаю. Я смотрю на дам, сидящих вокруг матери и шьющих рубашки для бедных, словно сегодня самый обычный день, словно мы не собираемся воевать с королем Англии, которого сами же и возвели на трон всего восемь лет назад.

— Он вооружает флот. Скоро они отплывают.

Мне хочется заскулить, как собаке, и я прикусываю ладонь, чтобы заставить себя молчать.

— Идем, мы не можем говорить здесь, — Изабель вскакивает с места и приседает в реверансе перед матерью.

Она тащит меня по коридору, по извилистой каменной лестнице на смотровую площадку на стене замка, откуда мы можем смотреть вниз на безумную суету на набережной, на корабли с грузом оружия, куда мужчины заносят доспехи и заводят лошадей. Я вижу, как по трапу на корабль поднимается Миднайт с мешком на голове. Он ступает очень осторожно, пугаясь грохота деревянных досок под его окованными железом копытами. Если отец берет с собой своего коня, все очень серьезно.

— Он действительно делает это, — недоверчиво говорю я. — Он действительно отплывает в Англию. А как же мать короля? Герцогиня Сесилия? Она знала? Она благословила вас всех из Сандвича. Неужели она не предупредит сына?

— Она знала, — мрачно отвечает Изабель. — Ей все рассказали. Мне кажется, все знали, кроме короля, меня и тебя. Герцогиня Сесилия ненавидит королеву с той минуты, как узнала, что Эдуард тайно женился на ней. Теперь она выступает против короля и королевы одновременно. Они планировали это несколько месяцев. Отец заплатил людям, чтобы они восстали против короля на севере и в Мидленде. Моя свадьба была сигналом к войне. Только подумай, он приказал им выступить против короля в тот самый день, когда я буду приносить свою брачную клятву. Они обманули короля, он подумает, что это местные волнения, и поведет войска на север, чтобы подавить то, что он считает просто небольшим бунтом. Когда отец высадится в Англии, его уже не будет в Лондоне. Он не знает, что моя свадьба была не свадьбой, а сигналом. Он не знает, что свадебные гости плывут воевать против него. Отец поднял мою фату, как знамя вторжения.

— Какой король? Эдуард? — На мгновение мне кажется, что наш старый враг спящий король Генрих мог проснуться и подняться со своей постели в Тауэре.

— Конечно, король Эдуард.

— Но отец его любит.

— Любил, — исправляет меня Изабель. — Сегодня утром Джордж рассказал мне. Все переменилось. Отец не может простить королю возвышения Риверсов. Никто не может заработать ни пенса, никто не может получить и клочка земли без их разрешения; все должности, которые можно было занять, заняты ими. Они правят Англией. И, в первую очередь, она.

— Но она же королева, — неуверенно говорю я. — Она самая красивая королева.

— Она не может забрать себе все, — решительно отвечает Изабель.

— Но разве можно бросать вызов королю? — я понижаю голос до шепота. — Разве это не измена?

— Отец не будет свергать короля. Он потребует, чтобы король прогнал плохих советников — семью Риверсов, ее семью. Он потребует, чтобы король вернул хороших советников, то есть нас. Наш дядя Джордж Невилл снова станет канцлером. Король снова будет советоваться с ним о заключении заграничных союзов. Мы получим обратно нашу власть, мы вернемся на свое законное место друзей и помощников короля. Вот только одного я не знаю… — ее голос внезапно замирает, словно отвага покинула ее: — Есть одна вещь, которую я действительно не знаю… — она вздыхает. — Не знаю.

Я смотрю, как раскачиваются на веревках большие пушки, когда их опускают в трюм.

— Что это? Чего ты не знаешь?

На ее лицо возвращается вчерашний ужас, когда я шла к двери от ее супружеской постели, а она шептала: «Энни, не уходи».

— А вдруг это уловка? — она говорит так тихо, что мне приходится прислониться к ней головой, чтобы услышать. — Что, если это хитрость, как тогда, когда они воевали со спящим королем и злой королевой? Ты слишком маленькая, чтобы помнить, но отец короля Эдуарда и наш отец никогда не выступали против самого спящего короля. Они никогда открыто не восставали против него. Они всегда говорили только то, что он должен взять себе лучших советников. И они вели свои войска против него, говоря, что он должен прогнать плохих советников.

— И когда они победили его в бою…

— Тогда они посадили его в башню и сказали, что он останется там навсегда, — заканчивает она. — Они забрали у него корону, хотя всегда утверждали, что только хотят помогать ему править страной. Что, если отец и Джордж собираются так же поступить с Эдуардом? Что, если отец собирается предать Эдуарда и заключить его в башню вместе с Генрихом?

Я вспоминаю, как уверенно улыбалась красивая королева на своем празднике, и пытаюсь представить ее заключенной Тауэра, после того, как она была в нем хозяйкой и танцевала в большом зале.

— Нет, они не могут так поступить, они поклялись ему в верности. — упрямо говорю я. — Мы все поклялись. Мы все называли Эдуарда настоящим королем, помазанником, избранником Божьим. Мы все целовали руку королевы. Мы говорили, что у Эдуарда больше прав на престол, чем у сонного короля. Мы называли его цветком Йорков, расцветшим в саду Англии. И мы танцевали на ее коронации, когда она была такой красивой и счастливой. Эдуард король Англии, и другого быть не может. А она королева.

Изабель задумчиво качает головой.

— Ты думаешь, что все так просто? Мы присягали им, когда отец верил, что будет править через Эдуарда. Что, если теперь он хочет править через Джорджа? Через Джорджа и меня?

— Он посадит вас на трон Англии? — недоверчиво спрашиваю я. — Ты собираешься носить ее корону? Занять ее место? Не дожидаясь, пока Эдуард умрет? Просто забрать себе все?

Она не выглядит взволнованной, как в детстве, когда мы играли в королев. Ее глаза полны ужаса, она испугана.

— Да.

* * *

Новый муж Изабели Джордж, мой отец и все гости, собравшиеся на свадьбу, поклялись в верности друг другу и готовности вторгнуться в Англию; они отплыли, высадились на берег в Кенте и двинулись на Мидленд. Мужчины из городов и деревень присоединялись к ним; они бросали свои мотыги в полях и вступали в армию отца. Народ Англии до сих пор помнит его как вождя, освободившего страну от проклятия спящего короля; его любят, как военачальника, который защищает наши берега по обе стороны Узкого моря от пиратов и французов. И каждый верит, когда отец говорит, что он хочет всего лишь научить молодого короля управлять страной и освободить из-под власти жены: еще одной властной женщины, еще одной плохой королевы, становящейся проклятием Англии, когда мужчина уступает власть женщине.

Народ Англии научился ненавидеть плохих королев еще со времен Маргариты Анжуйской. При первом намеке, что может явиться новая жадная до власти женщина, которая попытается править страной вместо своего мужа-короля, их мужская гордость заставляет их впадать в исступление. Мой дядя Джордж, которого король с женой лишили поста лорда-канцлера, захватывает Эдуарда на дороге, когда он едет присоединиться к армии, и под конвоем отправляет в наш дом, замок Уорик. Отец берет в плен отца королевы и ее брата, когда они возвращаются из далекого Уэльса. Он посылает специальный отряд в Графтон в Нортгемптоне и арестовывает мать королевы в ее собственном доме. Все эти события происходят одно за другим слишком быстро для короля. Отец выслеживает всех Риверсов, прежде чем они успевают понять, что на них охотятся. Это конец королевской власти, конец плохих королевских советников. Для некоторых это конец семейства Риверсов. Но пока из всей огромной семьи королевы в руках отца находятся трое: ее отец, мать и брат.

И постепенно с растущим ужасом мы понимаем, что отец не угрожает им, чтобы преподать урок. Это не просто захват родственников ради обычного выкупа: это объявление войны всем Риверсам. Отец обвиняет отца королевы и ее красивого молодого брата Джона в измене и приказывает их казнить. Наперекор закону, без судебного разбирательства, без права на апелляцию и помилование, их привозят из нашей крепости Чепстоу в Ковентри и казнят за пределами городских стен. Красивый юноша, женатый на старухе, умирает раньше своей жены, положив голову под топор палача; его темные кудри острижены палачом. Лорд Риверс опускает голову на плаху, залитую кровью сына. Убитая горем королева, ухваченная ужасом и разлученная с мужем, в страхе за свою жизнь и жизнь своих маленьких девочек, запирается в Тауэре и посылает за матерью.

Она не дождется ее. Мать королевы, которая посадила на ужине в честь коронации всех детей за один стол, которая так ласково улыбнулась мне, находится в плену у отца в замке Уорик. Отец созвал суд, чтобы допросить ее и вызвал свидетелей. Одно за другим приходят известия об огнях, горящих в ее комнатах всю ночь, о шепоте реки на берегу около ее дома, слухи, что она может слышать голоса, и что о смерти членов семьи ее предупреждает таинственное пение ночного неба.

Наконец они обыскивают ее дом в Графтоне и находят колдовские предметы: две маленьких свинцовых фигурки, соединенные в дьявольском союзе золотой проволокой. Их предназначение не вызывает сомнений: связать короля с дочерью Жакетты, Элизабет Вудвилл. Их тайный брак был результатом колдовства, вот почему король Эдуард действовал, как безумец с той минуты, как впервые увидел вдову из Нортхэмптона: он попал под власть злых чар. Мать королевы является ведьмой, околдовавшей короля, а сама королева дочерью ведьмы и ведьмой наполовину. Очевидно, что отец хочет подчиниться библейскому завету не оставлять в живых ведьму, выполнив за Бога его работу.[14]

Он пишет о расследовании матери, а она читает эти письма спокойным, размеренным голосом; все дамы забывают о своем шитье и сидят вокруг нее с разинутыми от ужаса ртами. Конечно, я хочу, чтобы отец мог спокойно ездить на своем Миднайте по всему королевству; но я не могу радоваться при мысли, что красивый молодой Джон сложил голову на плахе. Я помню, как он казался мне жертвенным агнцем рядом со своей старой женой, но теперь его действительно отвели на убой, и он умер раньше своей старухи. Мой отец восстал против закона природы и человечности. Жакетта, мать королевы, которая так ласково улыбалась мне, в один день потеряла мужа и сына. Я помню, как они рука о руку шли через зал, сияя от радости и гордости, словно свечи. И вот мой отец убил ее мальчика и ее мужа. Сама королева стала сиротой, неужели она потеряет еще и мать? Неужели отец собирается сжечь Жакетту, леди Риверс?

— Она наш враг, — рассудительно говорит Изабель. — Я знаю, что королева красива и она казалось очень любезной, но ее родственники жадные и дурные советники, отцу придется их уничтожить. Теперь они наши враги. Ты должна думать о них, как о врагах.

— Да, — соглашаюсь я, но я вспоминаю королеву в белом платье и высоком головном уборе с кружевной вуалью, и не знаю, что мне думать.

* * *

Почти все лето мы находимся в постоянном волнении и живем от письма до письма; из Англии приходят новости, что Эдуард по-прежнему король, но под принуждением живет в замке Уорик; что отец правит королевством от его имени, а власть Риверсов разрушается. Отец говорит всем, что доказательства, собранные судом над матерью королевы, ясно доказывают, что королевский брак был свершен в результате колдовства, и король попал под власть ведьмы. Отец держит его в безопасности, чтобы спасти, и когда он убьет ведьму, чары будут развеяны.

Когда-то мы так же ожидали новостей в Кале; тогда отец одерживал одну блестящую победу за другой, чтобы победить спящего короля. Мы словно снова переживаем те дни триумфа, и отец опять стал нашим героем. Теперь у него в руках судьба второго короля, и он собирается посадить на трон новую марионетку. Французские послы, приезжающие в Кале, говорят нам, что французы называют отца «Делателем королей», и верят, что никто не сможет удержать английский трон без его поддержки.

— Делатель королей, — шепчет мать, смакуя слова. Она улыбается своими дамам, она улыбается даже мне. — Господи, какие глупости иногда говорят люди, — довольно добавляет она.

* * *

Однажды корабль из Англии привозит нам толстую пачку писем, а капитан приходит в замок, чтобы увидеться с матерью лично и в частном порядке сообщить ей, что по Лондону ходят слухи, будто король Эдуард не сын своего отца, а ублюдок английского лучника. Эдуард не может считаться наследником дома Йорков. Он незаконный сын, и не должен был вообще занимать трон.

— Правду ли говорят люди, что герцогиня Сесилия спала с лучником? — я решила повторить вслух сплетню, которую дамы шептали по углам. Мать короля, наша двоюродная бабушка, одна из самых важных дам в королевстве и какой-то лучник, только дурак может поверить в такие рассказы. — Герцогиня Сесилия? С лучником?

Мать делает быстрый шаг вперед, в моих ушах раздается звук пощечины, а головной убор летит в угол комнаты.

— Вон с глаз моих! — кричит она в ярости. — И думай, прежде чем решишься плохо говорить о наших родственниках! Никогда не повторяй этого в моем присутствии.

Я наклоняюсь, чтобы поднять мой убор.

— Миледи Мать… — я пытаюсь извиниться.

— Иди в свою комнату, — приказывает она. — А потом сходи к священнику и покайся в злоязычии.

Я выхожу, низко опустив голову; в нашей спальне сидит Изабель.

— Что это? — спрашивает она, увидев красное пятно у меня на щеке.

— Леди Мать… — быстро отвечаю я.

Изабель достает из рукава свой свадебный платок, чтобы вытереть мои слезы.

— Скажи, — мягко говорит она, — Почему мама ударила тебя? Садись рядом, а я расчешу тебе волосы.

Я заглушаю рыдания и сажусь перед небольшим посеребренным зеркалом, а Изабель вынимает шпильки из моей прически и чешет мне волосы гребнем слоновой кости, который ей подарил Джордж после первой брачной ночи.

— Что случилось?

— Я только сказала, что не могу поверить, что король Эдуард оказался ублюдком герцогини, — обиженно говорю я. — И даже если меня изобьют до смерти, я все равно не поверю. Наша двоюродная бабушка? Герцогиня Сесилия? Кто осмелился придумать о ней такое? Она такая важная леди! Почему у них язык не отсох? Как ты думаешь?

— Я думаю, что это ложь, — сухо говорит она, скручивая мои волосы в узел и закалывая их шпильками на затылке. — Поэтому ты и заработала свою оплеуху. Мать рассердилась на тебя, потому что, хотя это ложь, мы не должны сомневаться. Мы не повторяем ее, но и не оспариваем. Эту ложь будут повторять наши люди по всему Лондону и Кале, и мы не должны им противоречить.

Я совершенно сбита с толку.

— Почему наши люди так говорят? Почему нам нельзя так говорить, а им можно? Почему мы допускаем эту ложь? Зачем кому-то лгать, что герцогиня Сесилия предала мужа? Как не стыдно?

— А ты подумай хорошенько, — советует она.

Я сижу, глядя на свое отражение, мои каштановые волосы, уложенные в элегантную прическу, блестят бронзовыми искрами, но мое лицо хмуро, и на лбу собрались морщинки. Изабель ждет, когда я прослежу извилистый путь заговоров моего отца.

— Отец позволяет людям повторять эту ложь?

— Да, — отвечает она.

— Потому что, если Эдуард окажется незаконным, то настоящим наследником будет считаться Джордж, — говорю я наконец.

— Настоящим наследником и истинным королем Англии, — подтверждает она. — Все дороги ведут Джорджа к престолу, и меня вслед за ним. Отец будет править за нас обоих. Все уже называют его «Делателем королей». Он создал Эдуарда, а теперь хочет разрушить его. Потом он создаст Джорджа. — ее лицо в зеркале мертвеет.

— Я думала, ты была бы рада стать королевой, — говорю я сдержанно. — Чтобы отец выиграл трон для тебя.

— Когда мы маленькими девочками играли в королев, мы не знали, какую цену женщины платят за власть. А теперь знаем. Злая королева Маргарита Анжуйская на коленях, как нищая, выпрашивает помощь у короля Франции, ее муж сидит в тюрьме, а сын скитается вместе с ней. Нынешняя королева прячется в башне, ее отец и брат умерли на эшафоте, обезглавленные, как обычные преступники, а ее мать ожидает смерти на костре за колдовство.

— Иззи, пожалуйста, скажи мне, что отец не сожжет Жакетту Вудвилл, — шепчу я.

— Он так и сделает, — говорит моя сестра, ее лицо мрачнеет еще больше. — Думаешь, зачем он арестовал и судил ее? Когда я мечтала быть королевой, я думала, что они живут как в красивых легендах, я думала только о нарядных платьях и верных рыцарях. Теперь я вижу, как жестока к ним жизнь. Это игра в шахматы, и отец использует меня, как свою пешку. Сейчас он собирается провести меня в королевы, но может и отбросить в сторону, он забудет обо мне ради новой игры.

— Ты боишься? — шепчу я. — Ты боишься упасть в сторону?

— Да, — говорит она.

Глава 6

Англия, осень 1469


Мой отец держит в своих руках всю Англию. Он посылает за нами, чтобы разделить свой триумф с семьей. Мы с мамой и Изабель садимся в Кале на лучший из кораблей отцовского флота и торжественно прибываем в Лондон, как члены нового королевского Дома. Бывшая королева Елизавета прячется в Тауэре, мой отец перевез бывшего короля в наш замок в Миддлхэме и держит его там. За неимением другого двора мы стали центральными фигурами Лондона, потому что приближается коронация. Моя мать и мать короля, герцогиня Сесилия везде появляются в сопровождении Изабель, две первые леди королевства и невеста, которую следующий парламент признает королевой.

Это дни нашего триумфа: отец сверг короля, который разочаровал его, чтобы возвести на трон нового — собственного зятя. Только мой отец решает, кто будет править Англией. Только мой отец делает королей из обыкновенных молодых мужчин. И беременная Изабель делает то, что требует от нее отец; она выращивает будущего английского короля в своем животе. Мать каждое утро молится перед статуей Богоматери, чтобы Иззи родила мальчика, который станет принцем Уэльским и наследником престола. Мы семья победителей, которую Бог благословил плодородием. У бывшего короля Эдуарда только три дочери, он не имеет сына и наследника, у него нет маленького принца, нет никого, чтобы остановить Джорджа на пути к престолу. Его красивая королева так здорова и плодовита, какой только может быть женщина. Но теперь мы привезли в Англию новую королевскую семью, новую королеву, и она уже ждет ребенка. Ребенок свадебной ночи, единственной ночи, когда они были вместе. Разве это не убедительное доказательство благодати? Кто будет сомневаться в том, что наша судьба принять корону, чтобы наш отец увидел, как его внук родится принцем и будет расти, чтобы стать королем?

Отец приказывает нам ехать в замок Уорик, пока осенние дожди еще не превратили дороги в реки грязи. Мы едем по твердой и сухой земле, оставляя за собой облака пыли, а вокруг нас кружат золотые и бронзовые листья. Изабель проделывает весь путь в носилках, запряженных белыми мулами. Она больше не живет в Лондоне со своим мужем-победителем. Теперь это не имеет значения, потому что у нее уже есть ребенок. Она уезжает, чтобы отдохнуть и подготовиться к коронации. Мой отец созовет парламент в Йорке, где Джорджа, герцога Кларенса, провозгласят королем, и тогда она станет королевой. В Лондоне проведут великолепную коронацию. Она примет в руку скипетр и положит его на свой большой живот, а ее коронационное платье будет собрано под грудью в пышные складки, чтобы подчеркнуть ее беременность.

Сундуки с нарядами доставили на север из королевского гардероба. Мы с Изабель, как дети на Рождество, открываем их в лучшей комнате замка и развешиваем содержимое по всем стульям, чтобы любоваться, как золотая тесьма и драгоценные камни искрятся в свете огня.

— Он сделал это, — затаив дыхание, Изабель смотрит на сундук с мехами, который отец прислал специально для нее. — Отец забрал ее наряды. Это ее меха. — она зарывается лицом в густой ворс и благоговейно вздыхает. — Этот запах! Они до сих пор пахнут ее духами. Я тоже буду носить ее духи. Он написал, чтобы я украсила все свои платья мехами из королевских шкафов. Он обещал прислать мне ее драгоценности, ее парчу, ее золотые платья, чтобы перешить их на меня. Он сделал это.

— Разве ты сомневалась, что так и будет? — спрашиваю я, поглаживая белоснежного горностая с черным хвостиком, которого разрешено носить только королям и королевам. Теперь Изабель обошьет им все свои накидки. — Отец победил короля Генриха и держит его в плену. Теперь он победил короля Эдуарда и тоже пленил его. Иногда мне кажется, что из седла своего коня он видит всю завоеванную им Англию.

— Два короля в тюрьме, и еще один на троне? — спрашивает Изабель, откладывая меха в сторону. — Как это может быть? Разве новый король может быть в безопасности, когда у нас есть два старых? А что, если отец восстанет против Джорджа, как он восстал против Эдуарда? Что делать, если планы моего отца не просто не учтут мои интересы, а обернутся против меня? Что делать, если он захочет сделать еще одного короля после Джорджа?

— Он так не сделает, нет; у него есть ты и Джордж, и ты носишь будущего принца, его внука, — быстро возражаю я. — Он сделал все это для тебя, Изабель. Он посадит вас на трон и будет поддерживать, а затем следующим королем Англии будет Невилл. Если бы он сделал все это для меня, я была бы так счастлива. Я была бы самой счастливой девушкой в Англии.

Но Изабель совсем не счастлива. Мы с матерью не можем понять, почему она не радуется. Мы думаем, что ее утомила беременность, поэтому она не гуляет вместе с нами ясным осенним утром и не находит никакого удовольствия от свежего холодного воздуха. Хотя мы сами и все наши верные друзья торжествуем, она не хочет наслаждаться нашей победой. И вот однажды в один прекрасный вечер во время ужина в зал входит сэр Хорс, один из доверенных людей моего отца. Он проходит в тишине через весь зал и протягивает моей матери через стол письмо; она принимает его, удивленная тем, что он явился к ней сразу с дороги и весь в грязи, но по его встревоженному лицу понимает, что он привез важные новости. Она смотрит на печать — личную эмблему отца с медведем и разорванной цепью — и, не говоря ни слова, выходит через дверь в дальней части помоста в солярий, оставляя нас в полном молчании.

Мы с Изабель и десятком фрейлин доедаем наш ужин, стараясь выглядеть беззаботными под напряженными взглядами из зала, а потом, непринужденно болтая, прислушиваемся к страшной тишине за закрытой дверью. Будет ли моя мать плакать, если отец погиб? В самом деле, умеет ли она плакать? Я никогда не видела маму плачущей. Может быть, она просто лишена этой способности, и всю жизнь живет с сухими и суровыми глазами?

А если сэр Хорс привез письмо с приказанием ехать в Лондон на коронацию Изабеллы, она не вернется к нам обратно с хорошими новостями? Вдруг она плачет от радости? Но разве я хоть раз видела, чтобы она хохотала от счастья? Луч солнца медленно скользит по гобеленам на стене, освещая одну сцену за другой, но из солярия не доносится ни звука.

Наконец, когда уже начинает темнеть, и слуги вносят свечи, дверь открывается, и мама выходит с письмом в руке.

— Позовите капитана гарнизона, — говорит она одной из фрейлин, — И командира личной охраны. Моего мажордома, главного конюха и старшего лакея.

Она сидит в своем великолепной кресле под расшитым балдахином и ждет, когда вызванные ею мужчины войдут в дверь и встанут перед нею. Очевидно, что произошло что-то важное, но по ее неподвижному лицу невозможно понять, одержали ли мы победу или потерпели поражение.

— Спроси ее, — бормочет мне Изабель.

— Нет, ты.

Мы с дамами стоим. Наша мать сидит, как королева. Странно, но она не велела подать Изабелле стул; словно ребенок Изабеллы внезапно перестал быть самым важным ребенком королевства, а сама она уже перестала быть почти королевой. Мы ждем, когда придут мужчины, чтобы выслушать ее приказы.

— У меня есть сообщение от моего мужа и вашего господина, — говорит она, и ее голос звучит громко и ясно. — Он пишет, что он восстановил на троне Англии короля Эдуарда. Мой муж, ваш господин, уже заключил договор с королем Эдуардом, и в будущем король будет руководствоваться советами знатнейших лордов королевства; около трона не останется выскочек.

Никто не произносит ни слова. Мужчины, которые за долгие годы прошли с отцом через множество побед и поражений, не собираются задавать вопросы и обсуждать зловещую новость. Но дамы качают головами и перешептываются. Кто-то сочувственно кивает на Изабель, потому что она уже не станет королевой Англии и первой дамой королевства. Моя мать даже не смотрит на нас; ее глаза прикованы к гобеленам над нашими головами, а голос ни разу не дрогнул.

— Мы собираемся в Лондон, чтобы продемонстрировать нашу верность и дружбу законному королю Эдуарду и его семье, — говорит она. — Там моя дочь герцогиня встретится со своим мужем Джорджем, герцогом Кларенсом. Леди Анна так же поедет со мной. И милорд посылает нам еще одну хорошую новость: наш племянник Джон будет обручен с дочерью короля, принцессой Елизаветой Йоркской.

Я бросаю быстрый взгляд на Изабель. Это плохая новость для всех нас; это совершенно ужасно. Как и боялась Изабель, мой отец взял новую пешку, а ее выбросил из игры. Он вводит в королевскую семью племянника, женит его на королевской наследнице, маленькой принцессе Елизавете. Так или иначе, отец получит Невилла на престоле, вот его новый план. Старый план с Изабель провалился.

Изабель закусывает нижнюю губу. Под прикрытием пышных складок юбки я протягиваю к ней руку, и наши пальцы сплетаются вместе.

— Мой племянник получит герцогский титул, — продолжает говорить мать. — Он станет герцогом Бедфордом. Это большая честь и выражение любви короля к нашему племяннику, наследнику моего мужа. Это доказательство дружбы короля и благодарности за нашу заботу о нем. Это все. Боже, храни короля и благослови Дом Уориков.

— Боже, храни короля и благослови Дом Уориков, — повторяют все в зале, как будто возможно иметь одновременно два таких противоречивых желания.

Мама встает на ноги и кивает нам с Изабель идти за ней. Я иду после Изабель, оказывая ей уважение, как герцогине: герцогине, но не королеве. В один миг Изабель потеряла права на трон. Кому будет нужна герцогиня, если наш кузен Джон собирается жениться на наследнице Йорков, родной дочери короля? Кузен Джон станет принцем, а король ясно дал понять своему брату, что легко может ввести в свою семью еще одного герцога крови. У отца есть и другие пешки, которые можно ввести в игру.

— Что мы будем делать в Лондоне? — шепчу я Изабель, наклоняясь вперед и расправляя ее вуаль.

— Демонстрировать нашу дружбу, полагаю, — говорит она. — Вернем обратно королевские меха, сдадим в королевский гардероб коронационное платье. Надеюсь, отец будет доволен браком нашего кузена с королевской дочерью, и больше не возьмется за оружие.

— Ты не станешь королевой, — печально говорю я.

Стыдно, но я чувствую маленькую радость от того, что моя сестра не будет носить горностаев, не станет первой леди королевства, королевой Англии и любимой дочерью моего отца, которая осуществит его самую заветную мечту; пешкой, которая сделает победный ход.

— Нет, не сейчас.

Глава 7

Вестминстерский дворец, Лондон, Рождество 1469-70


Снова мы с Изабель с опаской входим в покои королевы. Королева сидит в своем великолепном кресле, а позади нее стоит, словно ледяная статуя, ее мать Жакетта. Моя мать идет вслед за Изабель, но впереди меня, и я мечтаю снова стать маленькой, чтобы спрятаться под ее шлейф и пройти незамеченной. Сегодня никто не подумает, что я очаровательна. Изабель, хоть и замужняя женщина и родственница королевы, опускает голову, словно дитя под гнетом тоски и разочарования.

Моя мать приседает перед королевой Англии в реверансе и встает, спокойно сложив руки на животе, словно и не уезжала из своего замка Уорик. Королева оглядывает ее сверху вниз, ее глаза блестят словно серый сланец под ледяным дождем.

— Ах, графиня Уорик, — говорит она голосом ясным, как свет, и холодным, как поземка.

— Ваша светлость, — отвечает мама сквозь зубы.

Мать королевы, ее красивое лицо кажется опустошенным от горя, одета в белое, это цвет траура ее королевского Дома; она смотрит на нас вниз, как будто не может разглядеть со своей высоты. Я не осмеливаюсь бросить на нее больше одного короткого взгляда, и опускаю глаза вниз. Она улыбалась мне за праздничным ужином; теперь она выглядит так, словно уже не будет улыбаться никогда в жизни. Я никогда раньше не видела печати горя на женском лице; но сейчас я вижу его в разоренной красоте Жакетты Вудвилл. Моя мать склоняет голову.

— Ваша светлость, я сожалею о вашей потере, — тихо говорит она.

Вдова ничего не отвечает, вообще ничего. Мы все трое стоим, словно замороженные ее взглядом. Мне кажется, она должна сказать что-то вроде «таково военное счастье» или «спасибо за сочувствие» или «он сейчас рядом с Богом»; что-то такое, что говорят вдовы, потерявшие мужей на войне. Последние четырнадцать лет Англия находится в состоянии войны сама с собой. Многие женщины, встречаясь друг с другом, знают, что их мужья были врагами. Мы все привыкли к новым альянсам. Но, кажется, Жакетта, вдова Ричарда Вудвилла, лорда Риверса, не знает этих отговорок, потому что она не говорит ничего, чтобы развеять неловкость. Она смотрит на нас, как на злейших врагов, словно проклинает нас молча, словно объявляет кровную месть, которой не будет конца, и я чувствую, как начинаю дрожать под этим взглядом василиска, сглатываю и думаю, как бы не упасть в обморок.

— Он был храбрым человеком, — добавляет моя мать.

Перед лицом окаменевшей в своем горе Жакетты это замечание звучит неубедительно.

Теперь вдова решает заговорить.

— Он был казнен как подлый предатель, обезглавлен кузнецом Ковентри вместе с моим любимым сыном Джоном, — отвечает мать королевы. — Оба они не совершили ни одного преступления за всю свою жизнь. Джону было всего двадцать четыре года, он слушался своего отца и своего короля. Мой муж защищал своего коронованного и рукоположенного короля, и все же он был обвинен в измене, а затем обезглавлен вашим мужем. Это не была почетная смерть на поле боя. Он побывал в десятках сражений и всегда живым возвращался ко мне домой. Он дал мне такую клятву: всегда возвращаться ко мне живым с войны. Он не нарушил ее. Видит Бог, он не нарушил своей клятвы. Он умер на эшафоте, а не на поле боя. Я никогда не забуду этого. Я никогда этого не прощу.

Становится по-настоящему тихо и страшно. Все в комнате смотрят на нас, слушая, как мать королевы проклинает нас. Я поднимаю голову и встречаю ледяной взгляд королевы, полный ненависти. Я снова опускаю голову и смотрю себе под ноги.

— Таково военное счастье, — неловко говорит мать, словно извиняясь.

И тогда Жакетта делает странную, страшную вещь. Она вытягивает губы и издает длинный тихий свист. Где-то хлопают ставни, и вдруг через комнату пролетает сквозняк. Язычки свечей во всей комнате вытягиваются параллельно полу, словно холодный ветер вот-вот погасит их. Внезапно одна свеча в светильнике рядом с Изабель подмигивает и затухает. Изабель тихо вскрикивает. Жакетта и ее дочь королева смотрят на нас так, словно своим свистом собираются прогнать нас прочь отсюда, как облако пыли.

Моя грозная мать втягивает голову в плечи перед лицом этой неведомой опасности. Я никогда раньше не видела ее отступающей, но сейчас она бежит, она склоняет голову и отходит в нишу у окна. Никто не приветствует нас, никто не нарушает тишину, никто даже не улыбается. Здесь присутствуют люди, которые танцевали в замке Кале на свадьбе, приведшей в движение этот страшный замысел; но глядя на них, можно подумать, что они не знают никого из нас троих. Мы стоим, окаменев от стыда, совсем одни, в то время, как порыв ветра стихает и эхо длинного свиста растворяется в тишине.

Двери открываются, и входит король с моим отцом по правую руку и Джорджем, его братом, по левую; герцог Ричард, младший из Йорков, идет чуть позади, высоко и гордо неся свою темноволосую голову. Он имеет все основания быть довольным собой; он оказался братом, не предавшим короля, братом, на деле подтвердившим свою верность. Этот брат будет наслаждаться богатством и благосклонностью короля, пока нас обливают позором. Я смотрю в его сторону, чтобы увидеть, признает ли он меня, улыбнется ли; но мне кажется, сейчас я для него невидима, как и для остальной части двора. Детство Ричарда в нашем доме осталось далеко позади; он был верен королю, когда мы изменили.

Джордж проходит в наш уголок, как будто стыдится нас, но отец за его спиной улыбается спокойно и уверенно. Уверенность отца непоколебима, его улыбка по-прежнему бесстрашна, его карие глаза сияют, густая борода аккуратно подстрижена, его авторитет не запятнан поражением. Мы с Изабель становимся на колени, чтобы получить благословение отца, и я чувствую, как его рука легко касается моей головы. Когда мы поднимаемся, он подает руку матери, она тонко улыбается ему, и мы идем ужинать, следуя за королем, словно дорогие друзья и преданные союзники, а не побежденные изменники.

После обеда начинаются танцы, и король, как всегда веселый и жизнерадостный, словно актер в маске, изображает доброго государя. Он хлопает по спине моего отца и обнимает за плечи своего брата Джорджа. Во всяком случае, он собирается играть свою роль так, будто ничего не произошло. Мой отец, не менее хитрый, чем его бывший союзник, не отстает от него в лицемерии; он оглядывается вокруг, приветствуя друзей, которые все знают о нашей измене, но молчат, потому что мы владеем половиной Англии и заключили сделку с королем. Они ухмыляются нам из-под руки, я слышу смех в их голосах. Я не пытаюсь поймать их улыбки, я не поднимаю глаз. Мне стыдно, невыносимо стыдно за то, что мы сделали.

И хуже всего то, что нам не удалось. Мы захватили короля, но не смогли удержать его. Мы выиграли несколько сражений, но нас никто не поддержал. Мой отец просто не мог удерживать короля ни в Уорике, ни в Миддлхэме; король вел себя там, как почетный гость, а затем взял и уехал, когда ему это понадобилось.

— И Изабель присоединится ко двору королевы, — я слышу, как громко говорит король, а мой отец отвечает без запинки:

— Да, конечно, она приедет.

Изабель и королева слышат эти слова, и на мгновение их взгляды встречаются. Изабель выглядит потрясенной и испуганной, ее губы дрожат, словно она хочет просить отца отказаться. Но времена, когда мы считали, что слишком хороши для королевской службы, давно прошли. Изабель придется жить в комнатах королевы, видеть ее каждый день. Королева поворачивает голову с презрительной гримасой, словно она не может спокойно смотреть на нас двоих, словно мы грязные, словно прокаженные. Отец не смотрит на нас.

— Иди со мной, — быстро шепчет Изабель. — Ты должна идти со мной, если мне придется служить ей. Клянусь, одна я не выдержу.

— Отец мне не позволит, — быстро отвечаю я. — Помнишь, что сказала мать в прошлый раз? Ты должна будешь идти к ней, потому что ты ее невестка, но мне мама не позволит.

— И леди Анна тоже, — легко говорит король.

— Конечно, — весело соглашается отец. — Как пожелает ее величество.

Глава 8

Вестминстерский дворец, Лондон, январь 1470


Королева никогда не бывает груба с нами: все еще хуже. Мы словно стали невидимы для нее. Ее мать никогда не говорит с нами, и если ей приходится проходить мимо нас в галерее или зале, она отступает к стене, как будто не хочет, чтобы ее юбка коснулась нас даже самым краем. Если бы передо мной отступила другая женщина, я приняла бы это за знак уважения. Но когда, даже не глядя на меня, быстрый шаг в сторону делает герцогиня, я чувствую, что она оберегает свои юбки от чего-то грязного, словно от меня воняет изменой. Мы видим нашу собственную мать только за ужином и вечером, когда она сидит с королевскими фрейлинами, окруженная враждебным молчанием, пока они приятно болтают между собой. В остальное время мы ожидаем королеву, входим к ней, когда она одевается утром, следуем за ней, когда она идет в детскую, чтобы посмотреть на трех ее девочек, стоим на коленях позади нее в часовне, сидим среди ее фрейлин за завтраком, едем за ней на лошадях, когда она выезжает на охоту. Мы постоянно находимся при ней, но она ни словом, ни взглядом не показывает, что мы существуем.

Правила этикета требуют, чтобы мы шли сразу за ней, и тогда она просто смотрит сквозь нас, разговаривая со своими дамами через наши головы. Если мы остаемся с ней наедине, она ведет себя так, словно находится в комнате совсем одна. Когда мы несем ее шлейф, она идет так быстро, как будто у нее за спиной никого нет, и нам приходится бежать за ней, что выглядит глупо. Когда она протягивает свои перчатки, даже не смотрит, готова ли одна из нас принять их. Когда я роняю одну из них, она не унижает себя, чтобы заметить мою ошибку. Ей проще оставить бесценную душистую вышитую перчатку валяться в грязи, чем попросить меня поднять ее. Когда я должна что-то подать ей, книгу или письмо, она берет его так, словно получает из воздуха. Если я подношу ей букет цветов или носовой платок, она берет его так, чтобы не коснуться меня пальцами. Она никогда не просит меня принести ее молитвенник или четки, а я не смею предложить. Думаю, она не хочет, чтобы я осквернила их своими окровавленными руками.

Изабель все больше бледнеет и замыкается в себе, она выполняет свои обязанности, а потом молча сидит среди болтающих фрейлин. По мере того, как растет живот Изабель, королева все реже просит ее об услугах, но не из вежливости. Своей презрительной гримасой она дает понять, что Изабель не годится для службы королевы, потому что разжирела, как свинья. Изабель сидит, сложив руки на животе, словно хочет спрятать его, словно она боится, что королева сглазит ее ребенка.

Но до сих пор я не могу видеть в королеве врага, потому что не могу избавиться от чувства, что она права в своем гневе, а мы нет, и что наш отец заслужил презрительное отношение к нам всем. Я не могу злиться, мне слишком стыдно. Когда я вижу, как она улыбается дочерям или смеется с мужем, я вспоминаю, как увидев ее в первый раз, решила, что она самая красивая женщина в мире. Она до сих пор самая красивая женщина в мире, но я больше не маленькая восхищенная девочка; я дочь ее врага, убийцы ее отца и брата. И я глубоко сожалею о том, что случилось, но не могу ей сказать, а она дает понять, что не хочет слышать от меня ни слова.

После месяца такой жизни я уже не могу есть свой ужин за женским столом. Он застревает у меня в горле. Я не могу спать по ночам; мне все время холодно, как будто в моей спальне свистит ветер. Мои руки дрожат, когда я что-то передаю королеве, и мое шитье безнадежно испорчено, оно покрыто пятнами крови из исколотых пальцев. Я прошу Миледи Мать позволить мне вернуться в Уорик, или даже в Кале, я говорю ей, что чувствую себя плохо, жизнь при дворе среди врагов делает меня больной.

— Не жалуйся, — быстро отвечает она. — Мне самой приходится сидеть за ужином рядом с матерью этой ледяной ведьмы. Твой отец рискнул всем и проиграл. Он не смог удержать короля в плену, лорды его не поддержали, а без них ничего не получилось. Нам повезло, король его не казнил. Вместо этого мы оказались в прекрасном месте: при дворе, твоя сестра замужем за братом короля, и твой кузен Джон обручен с дочерью короля. Мы близки к трону и можем приблизиться еще больше. Служи королеве и будь благодарна, что твой отец не умер на эшафоте, как ее. Служи королеве и радуйся, когда отец устроит тебе хороший брак, а королева одобрит его.

— Я не могу, — мой голос слаб. — Правда, Миледи Мама, я не могу. Я не хочу ослушаться вас или отца. Просто я не могу. Мои колени подгибаются, когда мне надо идти за ней. Я не могу есть, когда она смотрит на меня.

Когда мать поворачивается ко мне, ее лицо не мягче камня.

— Ты родилась в великой семье, — напоминает она мне. — Твой отец взял на себя большой риск ради блага своей семьи и твоей сестры. Изабель повезло, что он так много усилий потратил, заботясь о ней. Сейчас мы испытываем некоторые неудобства, но все изменится. Ты должна показать своему отцу, что в свою очередь стоишь усилий с его стороны. Ты должна будешь подняться выше своего звания, Анна, поэтому сейчас нет смысла проявлять слабость и страх. Ты была рождена, чтобы стать великой женщиной.

Она видит, что я бледнею и дрожу.

— Ох, взбодрись, — говорит она спокойно. — Мы уедем в замок Уорик из-за родов твоей сестры. Это немного облегчит нашу жизнь, мы сможем жить вдали от двора, по крайней мере, четыре месяца. Здесь нет ничего приятного ни для кого из нас, Энн. Мне так же плохо, как и вам. Но я буду поддерживать честь Уориков до тех пор, пока могу.

Глава 9

Замок Уорик, март 1470


Я думала, что буду становиться счастливее с каждой милей, отдаляющей меня от двора; но всего через несколько недель после того, как мы добрались до дома, отец присылает лакея сказать нам, что он хочет видеть нас обеих в своем кабинете. Мы входим в комнату, Изабель тяжело опирается на мою руку, поддерживая свой разбухший живот, словно желая напомнить всем, кто может забыть хоть на минуту, что она все еще носит наследника короля Англии, и он родится в следующем месяце.

Отец сидит в резном кресле, на высокой спинке которого изображен медведь с разорванной позолоченной цепью у него над головой. Он поднимает голову и указывает на меня кончиком гусиного пера.

— Ты мне не нужна.

— Отец?

— Отойди.

Изабель быстро отпускает меня и выпрямляется, а я отхожу в заднюю часть комнаты, завожу руки за спину и, глядя как солнце играет на резьбе деревянных панелей, жду, когда он позовет меня обратно.

— Я сообщу тебе один секрет, Изабель, — говорит отец. — Мы с твоим мужем герцогом уезжаем, чтобы поддержать короля Эдуарда, когда он выступит против восставших в Линкольншире. Мы едем с ним, чтобы доказать нашу верность.

Изабель что-то бормочет в ответ. Я не слышу, что именно, но, конечно, то, что я думаю или она говорит, не имеет ни малейшего значения, все будет происходить, как решили король и отец.

— Когда король выстроит своих людей на поле боя, мы восстанем против него, — отец говорит без обиняков. — Если он поставит нас у себя за спиной, мы нападем на него с тыла; если мы с Джорджем будем стоять на флангах, нападем на него с двух сторон и раздавим. Наши войска превосходят его армию, и на этот раз мы не будем брать пленных. В этот раз я не буду милосердным и не стану заключать соглашения. Король не выживет в этой битве. Мы убьем его на поле боя. Он покойник. Я убью его своими руками, если понадобится.

Я закрываю глаза. Это самое страшное, что может случиться. Я слышу приглушенный вздох Изабель:

— Отец!

— Он не король Англии, он король семейства Риверс, — продолжает он. — Он мышка в лапах своей жены. Мы не можем рисковать нашей жизнью и судьбой, пока Риверсы утверждают свою власть и своего ребенка на троне. Я не для того рисковал своим положением и жизнью, чтобы увидеть королевой Англии эту женщину в краденных горностаях.

Его кресло скрипит, когда он поднимается на ноги, отталкивает его назад и идет вокруг стола к дочери. Позабыв о своем животе, Изабель падает перед ним на колени.

— Я делаю это для тебя, — говорит он тихо. — Я сделаю тебя английской королевой, и твой ребенок родится принцем крови, а затем станет королем.

— Я буду молиться за вас, — еле слышно шепчет Изабель. — И за моего мужа.

— Ты возведешь мое имя и мою кровь на престол Англии, — в голосе отца слышится удовлетворение. — Эдуард стал дураком, ленивым дураком. Он доверяет нам, но мы его предадим; он умрет на поле боя, как и его отец, такой же дурак. Встань, у тебя ребенок. — он просовывает руку ей под локоть и тащит вверх. Отец кивает мне. — Береги свою сестру, — говорит он с улыбкой. — В этом животе находится будущее нашей семьи. Возможно, там следующий король Англии. — он целует Изабель в обе щеки. — Когда мы встретимся в следующий раз, ты будешь королевой Англии, и мне придется встать перед тобой на колени. — он смеется. — Подумай об этом! Я должен буду встать на колени перед тобой, Изабель.

Все наши слуги идут в часовню и молятся за победу отца. Они думают, что он отправляется воевать за короля, и молятся, не понимая опасности, в которой мы находимся, оспаривая у короля Англии его королевство. Но отец подготовил почву; в Линкольншире еще живы мятежники, это наши родственники, которые в прошлый раз подняли страну, жалуясь на дурных советников короля и неправедные суды. У Джорджа есть собственная армия людей, присягнувших ему лично, а люди отца последуют за ним куда угодно. И все же военное счастье переменчиво, а Эдуард искусный тактик. Мы молимся за победу отца утром и вечером и ждем новостей.

* * *

Мы с Изабель сидим в спальне. Изабель лежит на кровати и жалуется на боль в животе.

— Это похоже на спазмы, — говорит она. — Как будто я съела слишком много.

— Может быть, ты действительно съела слишком много, — сочувственно отвечаю я.

Она морщится.

— У меня почти восьмимесячный срок, — жалобно говорит она. — Если роды начнутся раньше, я могу умереть. Ты могла бы быть добрее к своей родной сестре.

Я стискиваю зубы.

— Да, извини. Может быть, надо позвать дам и сказать маме?

— Нет, — говорит она. — Наверное, я объелась. У меня в животе совсем не осталось места, и каждый раз, когда он двигается, я не могу дышать. — она поворачивается. — Что там за шум?

Я подхожу к окну. По дороге к замку спускается отряд, пешие ратники идут не в ногу, устало спотыкаясь, а впереди них медленно едут конные рыцари. Я узнаю Миднайта, боевого коня моего отца, он идет, опустив голову, на его плече кровоточит глубокая рана.

— Это отец возвращается домой.

Изабель в одно мгновение вскакивает с постели, и мы бежим вниз по каменной лестнице в большой зал к распахнутой двери, а замковые слуги выскакивают во двор и на улицу, чтобы приветствовать вернувшуюся армию.

Мой отец едет во главе войска на своем усталом коне, и как только они оказываются за стенами замка, подъемный мост со скрежетом поднимается, решетка падает вниз, и мой отец и его красавец-зять спешиваются с коней. Изабель сразу опирается на меня и кладет руку на живот, чтобы изобразить картину материнства, но я не думаю о том, как мы выглядим, я всматриваюсь в лица мужчин. С первого взгляда мне понятно, что они не победили. Мама выходит вслед за нами, я слышу ее тихий возглас, и понимаю, что она тоже почувствовала уныние поражения. Отец выглядит мрачным, а Джордж бледный и несчастный. Но мать выпрямляется, словно стряхнув с себя все несчастья, и встречает отца быстрым поцелуем в обе щеки. Изабель так же встречает своего мужа. Я делаю им обоим реверанс, а затем мы все идем в большой зал, и отец поднимается на помост.

Фрейлины выстроились в ряд, все они приседают, когда отец проходит мимо них. Старшие слуги идут за нами в зал, чтобы выслушать новости. С ними входят другие слуги, гарнизон замка и те из воинов отряда, которые решили прийти послушать, прежде чем отправляться на отдых. Отец говорит громко и ясно, так что слышать его может каждый.

— Мы уезжали поддержать наших родственников лорда Ричарда и сэра Роберта Уэльских. Они, как и я, считают, что король находится под влиянием королевы и ее семьи, что он предал наше с ним соглашение, и что он не король Англии.

Раздается одобрительный ропот, ведь всех здесь возмущает власть и успех семьи Риверс. Джордж поднимается на возвышение и становится рядом с отцом, словно желая напомнить, что существует альтернатива этому вероломному королю.

— Лорд Ричард Уэльский мертв, — мрачно говорит отец. — Король беззаконно вывел его из церковного убежища,[15] — он повторяет обвинение в ужасном преступлении против Божьих и человеческих законов. — Он вывел его из святилища и угрожал ему смертью. Когда сын лорда Ричарда сэр Роберт поверил этой лжи, он ушел с поля боя, и тогда король убил лорда Уэльского без суда и следствия прямо на поле сражения.

Джордж мрачно кивает. Нарушение права убежища подрывает авторитет и мощь церкви, бросает вызов самому Богу. Когда человек кладет руку на церковный алтарь, он верит, что находится в безопасности. Когда король не признает святости алтаря, он ставит себя выше Бога. Он становится еретиком и богохульником. Он может быть уверен, что Бог покарает его.

— Мы потерпели поражение, — голос отца звучит торжественно. — Армия, которую мы собрали в Уэльсе, разгромлена войском Эдуарда. Мы проиграли.

Я чувствую, как холодеет рука Изабель.

— Мы проиграли? — недоверчиво переспрашивает она. — Мы проиграли?

— Мы отступим в Кале, где будем собираться с силами, — продолжает отец. — Это неудача, но не поражение. Сегодня ночью мы будем отдыхать, а завтра выступим. И пусть никто не заблуждается, мы находимся в состоянии войны с так называемым королем Эдуардом. Законный король — Джордж из Дома Йорков, и я увижу его на троне Англии.

— Джордж! — кричат мужчины, поднимая вверх кулаки.

— Боже, храни короля Георга! — громко говорит отец.

— Король Джордж! — отвечают они.

На самом деле, они готовы верить всему, что говорит мой отец.

— Уорик! — отец выкрикивает свой боевой клич, и они ревут в один голос: — Уорик!

Глава 10

Дартмут, Девон, апрель 1470


Мы едем со скоростью мулов, которые тянут носилки Изабель. Отец отправляет разведчиков следовать за нашей отступающей армией, и они сообщают, что Эдуард не преследует нас. Отец считает, что он ленивый дурак, и вернулся в теплую постель к своей королеве. Мы не спеша едем в Дартмут, где нас уже ждет корабль отца. Мы с Изабель стоим на пристани и смотрим, как заводят на борт лошадей. Стоит жаркий апрельский день, море спокойно, как озеро, а в воздухе кружатся и кричат белые чайки; ветерок с берега приносит приятный запах водорослей в сетях, развешенных для сушки, с привкусом соли и дегтя. Погода почти летняя, и отец обещает нам приятное плавание.

Последним по трапу проходит черный Миднайт. Ему надели на голову мешок, так что он не может видеть ребристый трап и воду внизу. Но он знает, что его ведут на корабль. Он много раз переплывал море, он уже дважды участвовал в десанте на берег Англии. Он опытный конь, ветеран многих сражений, но сейчас он ведет себя, как пугливый жеребенок, шарахаясь от трапа, вставая на дыбы и разгоняя людей копытами; наконец, его помещают в сеть подъемника, и переносят на борт, пользуясь его беспомощностью.

— Я боюсь, — говорит Изабель. — Я не хочу плыть.

— Иззи, море спокойное, как пруд. Мы скоро будем дома.

— Миднайт чувствует что-то плохое.

— Нет, с ним все в порядке. Просто он не слушается. И он уже на корабле, он в своем стойле ест сено. Пойдем, Иззи, мы не можем задерживать корабль.

Но она не хочет идти, она тянет меня в сторону, когда мать с фрейлинами направляются к трапу. На корабле поднимают паруса, выкрикивают команды и ответы. Дверь лучшей каюты открыта для нас. Джордж проходит мимо, равнодушный к страхам Иззи; отец отдает последние приказания кому-то на пристани, и моряки начинают вытягивать веревки из больших железный колец на набережной.

— Мое время слишком близко, мне нельзя плыть.

— Все будет хорошо, — уговариваю я. — Ты будешь лежать на кровати в каюте, словно у себя дома.

И все же она трясет головой.

— Что, если они насвищут нам ветер?

— Кто?

— Королева и ее мать, ведьма. Ведь ведьмы умеют вызывать ветер? Что, если они насвищут ветер, и мы попадем в бурю?

— Они не смогут сделать ничего такого. Они обыкновенные женщины.

— Ты знаешь, что она может. Она никогда не простит нам смерть своего отца и брата. Так сказала ее мать.

— Конечно, она ненавидит нас, но она ничего не может сделать. Она не ведьма.

Внезапно отец оказывается рядом с нами.

— Быстро на борт, — говорит он.

Иззи пугается:

— Я не могу.

Он смотрит на нее, свою старшую любимую дочь; и хотя она держит руку на своем разбухшем животе, и ее лицо бледно, как мел, он смотрит на нее жесткими карими глазами, как будто она ничто для него, просто препятствие между ним и его новым планом. Затем он оглядывается на берег, словно ожидая увидеть развевающиеся штандарты королевской армии, галопом летящей к пристани.

— Поднимайтесь на борт, — это все, что он говорит.

Он, не оглядываясь, идет по трапу и отдает приказ поднять его, когда мы поднимаемся на корабль вслед за ним.

Веревки на носу отвязаны, подходят две баржи и встают около наших бортов, чтобы вывести корабль в море. Гребцы на баржах наклоняются вперед и тянут весла, барабан отбивает равномерный ритм, чтобы заставить их работать слаженно, и нос корабля отползает от мощеной набережной. Паруса колышутся под ветром, и корабль покачивается на легкой волне. В Девоне, как и во всех портах Англии, любят отца, потому что он защищает Узкое море, поэтому нас провожает множество людей, целующих руки отцу и желающих нам спокойного плавания. Джордж сразу выходит и встает рядом с ним на юте, поднимая руку в царственном приветствии, а отец подзывает Иззи, и кладет руку ей на плечо, поворачивая ее так, чтобы каждый мог видеть ее большой живот. Мы с матерью стоим на носу. Отец не зовет меня, сейчас я ему не нужна. Изабель, новая королева Англии, сейчас удаляется в изгнание, но обязательно вернется во славе. Это Изабель носит ребенка, который, как все мы надеемся, станет нашим будущим королем.

Мы выходим в открытое море, и моряки сбрасывают канаты на баржи и закрепляют паруса. Налетает легкий ветер и наполняет паруса, доски корпуса скрипят, и мы мчимся по голубым волнам, поющими под носом корабля. Мы с Иззи всегда любили море, и она забывает свой страх, подходит вместе со мной к борту корабля и смотрит на дельфинов в прозрачной воде. Тонкая линия облаков на горизонте кажется ниткой молочного жемчуга.

Вечером мы ложимся в дрейф вблизи порта Саутгемптона, где остальная часть флотилии моего отца стоит на якоре, ожидая команды присоединиться к нам. Отец посылает лодку, чтобы сообщить о нашем прибытии, и мы ждем, покачиваясь в водовороте течений, глядя в сторону берега и ожидая в любой момент увидеть движущееся к нам облако парусов, нашу гордость и богатство, источник власти отца — владыки морей. Но появляются только два корабля. Они подходят близко к нам, и отец наклоняется через борт, а капитаны кричат ему, что сын Риверса, Энтони Вудвилл, с присущим его проклятому семейству даром предвидения, мчался со своим отрядом, как безумный, чтобы успеть вперед нас; что он взял под свой контроль команды кораблей, арестовал одних и убил других, и все таки наложил свою цепкую лапу на корабли отца, даже на новый флагман «Тринити». Теперь флотом отца командует Энтони Вудвилл. Риверсы забрали наши корабли так же, как они забрали у нас короля, как они заберут все, чем мы владеем.

— Иди вниз! — неистово кричит мне отец. — Скажи матери, что мы будем в Кале утром, а потом я вернусь за «Тринити» и всеми моими кораблями, и Энтони Вудвилл сильно пожалеет, что украл их у меня.

Мы будем плыть весь вечер и всю ночь через Узкое море до нашего родного порта Кале. Отец и его команда знает эти воды до каждого дюйма их глубины. Наш корабль недавно отремонтирован и вооружен, как боевое судно, но с комфортом, достойным короля. Мы плывем на восток с попутным ветром, и небо ясно. Изабель будет отдыхать в королевской каюте на главной палубе, а я останусь с ней. Отец и мать займут большую каюту на корме. Джордж останется в каюте капитана. Скоро нам накроют ужин, а затем мы будем играть в карты при свечах, огоньки которых колеблются в такт покачиваниям корабля, и, наконец, мы пойдем в постель, где я засну под скрип досок, дыша запахом морской соли и убаюканная плавным движением волн. Я свободна: закончилось мое время на службе у королевы, закончилось навсегда. Я больше никогда не увижу Элизабет Вудвилл. И никогда не буду ей служить. Она никогда не простит меня и никогда больше не услышит моего имени; но зато мне никогда больше не придется сносить ее молчаливое презрение.

— Ветер усиливается, — замечает Иззи, когда мы выходим прогуляться по главной палубе перед ужином.

Я поднимаю голову. Штандарт на вершине мачты громко хлопает, а чайки, следующие за кораблем, кружатся далеко позади и возвращаются к берегам Англии. Маленькие перламутровые облака вытянулись вдоль горизонта и превратились в широкие серые перья.

— Ничего страшного, — говорю я. — Пойдем к себе, Иззи. Мы никогда раньше не жили в такой роскошной каюте.

Мы идем к двери, и, когда она кладет ладонь на латунную ручку, корабль проваливается вниз; Изабель от неожиданности падает на дверь, а потом вваливается в каюту. Она бежит к кровати, а я следую за ней по пятам.

— С тобой все в порядке?

Новая большая волна ударяет в борт корабля, и мы летим к противоположной стене, Иззи наваливается на меня и прижимает к перегородке.

— Ложись в постель, — говорю я.

Палуба снова поднимается, и мы пробираемся к кровати, Изабель хватается за столбик балдахина, а я цепляюсь за нее. Я пытаюсь смеяться над внезапной встряской, которая заставляет нас шататься как пьяные, но Иззи плачет:

— Я говорила, что будет буря!

Ее глаза кажутся огромными в сумраке каюты.

— Это всего несколько больших волн. — я смотрю в окно. Облака на горизонте, с утра казавшиеся такими светлыми, теперь потемнели и широкими черными полосами наползают на солнце. Само солнце стало красным и зловещим, хотя день еще не закончился. — Не хочешь прилечь отдохнуть?

Я помогаю ей забраться на кровать, но потом корабль внезапно обрушивается в пропасть разверзшихся вод, и я падаю на колени на пол.

— Иди сюда, — просит Иззи. — Иди ко мне. Мне так холодно.

Я наклоняюсь к своим туфлям, но не решаюсь их снять. Я чего-то жду, кажется, все вокруг замерло в ожидании. Внезапно наступает тишина, словно жизнь вокруг нас остановилась, словно небеса ждут Божьего знака. Корабль почти неподвижен, штиль успокаивает волны, ветер, что упорно гнал нас домой на восток, тихо вздыхает, словно исчерпал все силы. В тишине мы слышим, как в последний раз хлопают и провисают паруса. От этого молчания меня пробирает дрожь.

Я выглядываю из окна. Море кажется плоским, как болото, и корабль словно застрял в иле. Ни одного дуновения ветра. Тучи низко нависают над мачтой корабля, нависают над морем. Ничто не движется в замершем мире, чайки исчезли, матрос на верхушке мачты громко говорит:

— Господи Иисусе, спаси нас, — и начинает спускаться по веревочным снастям вниз на палубу.

Его голос странно отдается эхом, словно все мы сидим в ловушке под стеклянной миской.

— Господи Иисусе, спаси нас, — повторяю я.

— Убрать паруса! — громкий голос капитана разрывает тишину. — Взять рифы.[16]

И мы слышим топот босых ног матросов по палубе. Море, словно жидкое стекло, отражает небо, и пока я смотрю на него, оно начинает шевелиться, словно дышит.

— Она переводит дух, — говорит Иззи.

Ее лицо встревожено, глаза кажутся темными провалами на белой коже.

— Что?

— Она переводит дух.

— Ничего страшного, — я стараюсь говорить уверенно, но тишина, разлитая в воздухе, и предчувствие Изабель пугают меня. — Не бойся, это просто затишье.

— Сейчас она переведет дыхание и снова засвистит, — говорит Иззи. Она отворачивается от меня и снова ложится на спину, ее круглый живот высоко вздымается над ней. Она поднимает руки и вцепляется в резную спинку кровати, в то время, как ее ноги вытягиваются, словно пытаясь найти опору. Она готовится к новому удару волны. — Сейчас, сейчас она засвистит.

Я стараюсь говорить бодро и уверенно:

— Нет, Иззи, нет.

В этот момент от свиста ветра у меня перехватывает дыхание. Ветер, воющий как стая демонов, обрушивается на нас с потемневшего неба, корабль начинает поворачиваться вокруг своей оси, когда море под нами вдруг вспучивается и подкидывает нас к облакам, расколотым белой молнией.

— Закрой дверь! Запри ее! — кричит Иззи, когда двойные двери каюты распахиваются.

Я тянусь к ним, но замираю в ужасе. Перед носом корабля должно быть покрытое волнами море; но я ничего не вижу, нос поднят вверх, словно корабль стоит на корме и смотрит прямо в зенит. Потом я понимаю, что происходит. На нас идет высокая, как стена замка, волна, и наш кораблик пытается вскарабкаться по ней вверх. И гребень волны, белоснежный на фоне черных небес, вот-вот рухнет на нас вместе с дождем и градом, в одно мгновение превратившим палубу в снежное поле, жалящим мое лицо и руки, хрустящим под ногами, как битое стекло.

— Закрой дверь! — снова кричит Иззи, и я бросаюсь навстречу ветру.

Стена воды низвергается на палубу, корабль вздрагивает и кренится на бок. Еще одна волна поднимается над нами, и поток воды врывается в открытые двери, затопив меня по пояс. Двери хлопают, Изабель кричит, судно содрогается под весом воды, моряки набрасываются на паруса, цепляются за лонжероны, повисают на них, дрыгая ногами, как марионетки, капитан выкрикивает команды и пытается вывести нос навстречу волнам, вырастающим из моря, в то время, как ветер крутит нас и ставит бортом к надвигающимся горам черного стекла.[17]

Двери открываются снова, и в каскаде воды появляется отец, она льется с его плаща широкими струями, плечи осыпаны белым градом. Он захлопывает дверь, и прижимается к ней спиной.

— Все в порядке? — быстро спрашивает он, глядя на Изабель.

Изабель держится за живот.

— Мне больно, больно! — кричит она. — Отец! Отведите нас в порт!

Он смотрит на меня. Я киваю.

— У нее действительно начались боли, — отвечаю я. — Что с кораблем?

— Мы направляемся к французским берегам, — говорит он. — Мы укроемся на побережье. Помоги ей. Держи ее в тепле. Огонь потух, но когда мы снова сможем его разжечь, я пришлю вам горячего вина.

Корабль падает на бок, и мы летим по каюте. Изабель кричит с кровати:

— Отец!

Мы пытаемся встать, цепляясь за стены каюты, пробираемся к кровати. Когда я добираюсь до нее, я жмурюсь, думая, что ослеплена вспышками молнии на окном, потому что простыни Иззи совсем черные. Я тру глаза мокрыми руками, и чувствую, как веки начинают гореть от соленой воды. И тогда я вижу, что ее простыни не черные, я не ослеплена, они красные. Воды отошли.

— Мой ребенок! — рыдает она.

— Я пришлю сюда вашу мать, — торопливо говорит отец, выходя за дверь.

Он сразу исчезает. Ни молнии, ни град уже не освещают безбрежного пространства, мы словно окружены черной стеной. И эта черная пустота пугает еще сильнее.

Я обнимаю Изабель.

— Мне больно, — жалобно говорит она. — Энни, мне очень больно. — вдруг ее лицо искажается, она цепляется за меня и громко стонет. — Я не притворяюсь. Энни, я не пытаюсь казаться больной. Мне действительно очень больно.

— Наверное, начались роды, — отвечаю я.

— Еще нет! Не надо! Еще слишком рано. Он не может родиться здесь. Не на корабле.

В отчаянии я смотрю на дверь. Ведь мама обязательно придет? Конечно, Маргарет не оставит нас, и придут другие дамы? Не может быть, чтобы мы с Изабель цеплялись здесь друг за друга, пока она рожает, и никто не помог бы нам.

— У меня есть пояс, — кричит она. — Пояс, благословенный для помощи при родах.

Наши сундуки погружены в трюм. В каюте нет ничего подходящего для родов, только корзинка со сменой белья.

— И мощи, и реликвии от паломников, — продолжает она. — В моей резной шкатулке. Они нужны мне, Энни. Принеси их для меня. Они меня защитят.

Новый приступ боли заставляет ее кричать и сжимать себя руками. Дверь распахивается, и с потоком воды и залпом града появляется мама.

— Леди Мать! Леди Мать!

— Я вижу, — холодно отвечает моя мать. Она поворачивается ко мне. — Беги на камбуз и скажи, что они должны зажечь огонь; нам нужна горячая вода и подогретый эль. Скажи им, это мой приказ. И спроси у них что-нибудь для нее, что можно закусить зубами; деревянную ложку, если нет ничего другого. И передай фрейлинам, чтобы несли все постельное белье, что у нас есть.

Большая волна подбрасывает корабль, и бросает нас от одной стены каюты к другой. Мама хватается за край кровати.

— Иди, — говорит она мне. — И возьми матроса, чтобы провел тебя по палубе. Чтобы тебя не смыло за борт.

После всех этих предупреждений я боюсь открыть дверь навстречу шторму и бушующему морю.

— Иди, — сурово повторяет мать.

Я беспомощно киваю, и выхожу из каюты. Палуба по колено залита водой, за каждой схлынувшей волной сразу накатывает новая; она обрушивается на нос, катится по палубе и стекает в море. Сколько таких ударов сможет выдержать корабль? Наверняка он скоро будет разбит. Передо мной возникает темный силуэт. Я хватаю человека за руку.

— Проведи меня в женскую каюту, а затем на камбуз, — я пытаюсь перекричать визг ветра.

— Нельзя, мы погибнем! — он отшатывается от меня.

— Ты отведешь меня в женскую каюту, а затем на камбуз! — кричу я ему. — Я приказываю тебе. Моя мать приказывает.

— Это ведьмин ветер, — зловеще говорит он. — Он приходит, когда на борту женщины. Когда женщина на борту умирает, она приносит ведьмин ветер.

Он отстраняется от меня, и вдруг внезапный крен корабля швыряет меня к борту. Я цепляюсь за перила, когда могучая волна поднимается за кормой, а затем обрушивается на нас. Она сбивает меня с ног, и только канат, захлестнувший мои руки, и платье, зацепившееся за крюк, спасают меня, но его уносит за борт. Я вижу его белое лицо в зеленой воде, когда его проносит мимо меня, он размахивает руками и ногами в поисках опоры, его рот беззвучно открывается и закрывается, как у рыбы. Он исчезает, а корабль содрогается под новым ударом.

— Человек за бортом! — кричу я.

Грохот шторма заглушает моя слабый голос. Я оглядываюсь. Все матросы заняты своим делом, никто не собирается помогать ему. Вода захлестывает мои колени. Я цепляюсь за перила и перегибаюсь за борт, но он ушел в черную бездну. Море поглотило его, не оставив и следа. Корабль валится в пропасть, и почти сразу накатывает следующая волна. Внезапная вспышка молнии указывает мне путь на камбуз, и, отцепив платье от крюка, спасшего мне жизнь, я бросаюсь к дверям.

Плита залита водой, комната наполнена дымом и паром, кастрюли гремят на своих крюках, наклоняясь то в одну сторону, то в другую, а повар намертво вцепился в стол.

— Зажги огонь, — я задыхаюсь. — Нам нужна горячая вода и эль.

Он смеется прямо мне в лицо.

— Вы сошли с ума! — говорит он, дико глядя на меня. — Мы идем ко дну, а вам понадобился горячий эль.

— Моя сестра рожает! Нам нужна горячая вода!

— Зачем? — он словно играет в вопросы и ответы. — Чтобы помочь ей родить корм для рыб? Ее ребенок утонет вместе с ней и со всеми нами.

— Я приказываю тебе! — говорю я сквозь зубы. — Я, Анна Невилл, дочь «Делателя королей», приказываю тебе!

— Ей придется обойтись без воды и без эля, — отвечает он, внезапно потеряв интерес.

Пока он говорит, поток воды врывается через дверь. Она водопадом низвергается вниз по лестнице и заливает плиту.

— Дай мне белье, — сдаюсь я. — Тряпки. Все, что угодно. И деревянную ложку.

Расставив ноги шире, он достает из-под стола корзину с белыми холстами. Из другого ящика он вытаскивает деревянную ложку, а из шкафа небольшую бутыль темного стекла.

— Бренди, — говорит он. — Можешь дать ей это. Выпей сама пару глотков, малютка горничная, может, будет веселее тонуть.

Я хватаю корзину и начинаю подниматься по ступенькам. Очередной толчок бросает меня вперед, я оказываюсь на палубе, мои руки заняты, и я мчусь к двери каюты, чтобы успеть до приходя следующей волны.

В каюте мать склоняется над стонущей Изабель. Я вваливаюсь внутрь и ногой захлопываю дверь, мать поднимает голову.

— Огонь на камбузе зажгут? — спрашивает она.

Я молча киваю. Корабль содрогается, и мы вздрагиваем вместе с ним.

— Садись, — говорит она. — Это займет много времени. У нас впереди долгая и тяжелая ночь.

* * *

Всю ночь я думаю только об одном: если мы пересечем это море, если переживем весь этот ужас, в конце пути нас ждет тихая пристань и надежный приют в Кале. Мы причалим к знакомой пристани, где нас ждут наши слуги с сухой одеждой и горячим питьем, они перенесут нас на берег, и быстро доставят в замок; там Изабель будет лежать в нашей спальне, придут повитухи, и мы сможем обвязать ее напряженный живот освященным поясом и приколоть на рубашку реликвии паломников.

Там, в своей спальне, она получит надлежащий уход, а я буду рядом с ней. В ее распоряжении будет не меньше полудюжины повитух и врачей, они все подготовят для ребенка: пеленки, колыбель, кормилицу, священника, чтобы благословить ребенка в момент его рождения и очистить комнату.

Пока Изабель дремлет, я сплю в кресле, а моя мать лежит вместе с ней. Иногда Изабель кричит, тогда мама встает и щупает ее твердый живот; Изабель плачет, потому что не может терпеть боль, а мать сжимает ее руки и говорит, что сейчас все пройдет. Тогда она успокаивается и, тихо всхлипывая, снова ложится на подушки. Шторм стихает, но все вокруг нас грохочет, на горизонте вспыхивают молнии, ударяя в море, тучи нависают так низко, что мы не можем разглядеть землю, хотя уже слышим, как волны разбиваются о французские скалы.

Приходит рассвет, но небо едва светлеет, волны накатывают одна за другой, словно море так и этак подкидывает нас в ладонях. Матросы пробираются на нос корабля, где сорвало парус, они обрезают канаты и сбрасывают его за борт. Повар разводит огонь на камбузе, и каждый получает кружку горячего грога; для Изабель и всех нас присылают подогретое вино. Три фрейлины вместе с моей сводной сестрой Маргарет приносят чистое белье для Изабель и убирают испачканные простыни. Изабель спит, пока боль не разбудит ее; но она так устала, что просыпается только от самых болезненных схваток. Она становится совсем безразличной от усталости и страдания. Я кладу руку ей на лоб и чувствую, что она вся горит, хотя лицо ее бледно; только на щеках пылают два красных пятна.

— Что с ней? — спрашиваю я Маргарет.

Она ничего не отвечает, только качает головой.

— Она больна? — шепчу я матери.

— Ребенок застрял, — говорит мама. — Как только мы причалим, сразу позовем повитуху.

Я бессмысленно смотрю на нее, даже не понимая, что она говорит.

— Ребенок застрял? Это плохо?

— Да, — прямо отвечает она. — Это плохо. Я уже видела такое, и это очень больно. Иди спроси у отца, когда мы прибудем в Кале.

Я снова выхожу из каюты. Теперь идет дождь, равномерный и сильный, он льет с темного неба; море пенится под кораблем и тянет нас вперед, хотя встречный ветер сильными порывами бьет в лицо. Отец стоит на палубе, рядом с капитаном и рулевым.

— Миледи Мать спрашивает, когда мы доберемся до Кале? — говорю я.

Он смотрит на меня, и я вижу, что он потрясен моим видом. Мой головной убор лежит в каюте, волосы растрепаны, платье порвано и окровавлено, я насквозь промокла и стою перед ним босая. И на лице у меня написано отчаяние: я всю ночь была рядом с сестрой, и понимаю, что она может умереть. Я не в состоянии что-то сделать для нее, разве только сходить на камбуз за водой и ложкой.

— Через час или два, — отвечает он. — Скоро. Как Изабель?

— Ей нужна повитуха.

— Она ее получит через час или два, — говорит он с теплой улыбкой. — Передай ей, что я даю слово. Она будет ужинать дома в нашем замке. И она получит лучших врачей Франции.

Его слова подбодрили меня, и я улыбаюсь в ответ.

— Приведи себя в порядок, — продолжает он. — Ты сестра королевы Англии. Обуйся и смени платье.

Я кланяюсь и ухожу в каюту.

Мы ждем. Это очень долгие два часа. Я отряхиваю платье; у меня нет сменной одежды, но я заплетаю косу и надеваю головной убор. Изабель стонет во сне и просыпается от боли. Наконец я слышу крик впередсмотрящего:

— Земля по носу! Кале!

Я вскакиваю из кресла и смотрю в окно. Я вижу знакомую линию высоких городских стен, острую крышу башни собора, замок на вершине холма и наши окна, светящиеся в темноте. Проливной дождь мешает видеть, но я ясно различаю окно моей спальни, в нем горит свет, ставни оставили открытыми до нашего приезда. Это мой дом. Здесь мы будем в безопасности. Я чувствую, как моя спина распрямляется, словно она была сгорблена под грузом усталости и страха. Мы дома, и Изабель в безопасности.

Вдруг раздается скрежет, ужасный скрежет. Я смотрю на стены замка, где десятки людей тянут рычаги большой лебедки, ее шестерни скрипят и скрежещут, когда они начинают медленно поворачивать ее. Я вижу, как перед нами в устье гавани из глубины моря медленно поднимается цепь, увешанная пучками водорослей. Она закрывает нам путь.

— Быстрее! — кричу я, словно мы можем поднять паруса и проскочить над цепью, пока она поднялась не слишком высоко.

Но нам не нужно мчаться на этот барьер; как только они узнают нас, цепь опустят; как только они увидят штандарт с медведем Уорика, они впустят нас. Отец самый любимый адмирал, который был у Кале. Кале его собственный город, он не принадлежит ни Йоркам, ни Ланкастерам, он верен только нам. Это дом моего детства. Я смотрю на замок, и вижу орудийную площадку под моим окном, туда одну за другой выкатывают пушки, словно замок готовится к обороне.

Это недоразумение, говорю я себе. Должно быть, они перепутали наш корабль с кораблем Эдуарда. Но потом я смотрю вверх. Над зубчатой стеной развевается не флаг отца, там белая роза Йорков на королевском штандарте. Несмотря на нашу измену, Кале остался верен Эдуарду и Дому Йорков. Когда-то отец сказал, что Кале стал твердыней Йорков, и он остался верен им. Кале не следует за приливами. Он всегда верен, и когда мы изменили, мы стали его врагами.

Рулевой вовремя замечает опасность, поднимающуюся из моря, и кричит капитану. Капитан спрыгивает с юта и ревет на моряков. Отец бросается к штурвалу, вместе с рулевым наваливается на него, чтобы отвернуть корабль от смертельной ловушки. Паруса хлопают, когда мы поворачиваем боком к ветру, и крутая волна бросает корабль в сторону, угрожая опрокинуть нас.

— Бери круче к ветру, поворачивай, зарифить паруса! — кричит отец, и корабль, кряхтя, разворачивается обратно.

Со стороны замка доносится взрыв, и пушечное ядро тяжело шлепается в воду за бортом. Они готовы к бою. Они держат нас в зоне обстрела. Они утопят нас, если мы не уйдем.

Я не могу поверить, что наш собственный дом восстал против нас, но отец разворачивает корабль быстро и без колебаний. Потом моряки убирают паруса и бросают якорь. Я никогда не видела отца в таком гневе. Он посылает офицера в лодке с требованием к своему гарнизону впустить его. Мы ждем. Море не утихает, ветер дует так, что якорная цепь натянута до предела, волны сердито переваливают корабль с одного борта на другой. Я выхожу из каюты и иду к борту корабля, чтобы посмотреть на наш дом. Я все еще не могу поверить, что его закрыли от нас. Я не верю, что не смогу подняться по каменной лестнице в свою спальню и потребовать горячую ванну и чистую одежду. Наконец я вижу, как маленькая лодка выходит из гавани. Я слышу удар о борт, когда она причаливает, потом крики матросов, тянущих канаты. Нам прислали несколько бочонков с вином, печенье и немного сыра для Изабеллы. Вот и все. Они не передают никакого сообщения, им нечего сказать. Лодка отталкивается от борта и плывет обратно в Кале. Это все. Они отлучили нас от нашего дома и прислали вино для Изабель из жалости.

— Анна! — кричит мама против ветра. — Иди сюда.

Я сомневаюсь, идти ли мне обратно, но слышу, как скрипит якорная цепь, затем грохот, с которым якорь падает на палубу и освобождает нас. Корабль стонет, снова отпущенный на милость моря, под удары ветра и волн. Я не знаю, какой курс возьмет отец. Я не знаю, куда мы отправимся теперь, когда нас выгнали из нашего собственного дома. Мы не можем вернуться в Англию, ведь мы предатели. Кале не впустил нас. Куда мы пойдем? Где мы сможем быть в безопасности?

В каюте Изабель стоит посреди кровати на локтях и коленях, мыча, как умирающее животное. Она смотрит на меня сквозь спутанные волосы, ее лицо белее мела, глаза обведены красным. Я с трудом узнаю ее; она уродлива, как раненый зверь. Моя мать поднимает ее окровавленное платье и белье. Мне становится плохо, я отворачиваюсь.

— Ты должна ввести руку внутрь и перевернуть ребенка, говорит мама. Мои руки слишком большие. Я не смогу это сделать.

Я в ужасе смотрю на нее.

— Что?

— У нас не будет повитухи, мы должны перевернуть ребенка сами, — нетерпеливо отвечает мать. — Она очень маленькая, мои руки слишком велики для нее. Это должна сделать ты.

Я смотрю на свои тонкие руки, на длинные пальцы.

— Я не знаю, что делать, — говорю я.

— Я тебе скажу.

— Я не смогу.

— Ты должна.

— Мама, я девушка, я вообще не должна находиться здесь…

Меня прерывает крик Изабеллы, когда она падает лицом на кровать.

— Энни, ради Бога, помоги мне. Вытащи его! Вытащи его из меня!

Мать берет меня за руку и тащит к подножию кровати. Маргарет поднимает юбку Изабель, ее ноги залиты кровью.

— Положи руку в нее, — говорит мама. — Нажимай. Ты что-то чувствуешь?

Изабель кричит, я ввожу руку в ее лоно, протискивая ее в глубину податливой плоти. Ужас и отвращение — вот все, что я чувствую. Потом что-то скользкое: маленькие ноги.

Тело Изабель больно сжимает мою руку, стискивает пальцы. Я кричу:

— Не делай так! Мне больно!

Она задыхается, как умирающая корова.

— Я не могу ничего поделать, Энни. Вытаскивай его.

Я изо всех сил упираюсь ногами в стенку кровати.

— Я держу его. Думаю, это нога или рука.

— Можешь найти вторую?

Я качаю головой.

— Все равно, тяни его, — говорит мама.

Я в ужасе трясу головой.

— Мы сможем достать его. Тяни осторожно.

Я начинаю тянуть. Изабель кричит. Я кусаю губы: это отвратительная, страшная работа; Изабель внушает мне ужас, она похожа на толстую кобылу, стоит на четвереньках, как шлюха, и заставляет меня делать это. Я молюсь про себя, морщусь и отворачиваю голову в сторону, как будто не хочу ничего видеть; я изо всех сил отталкиваюсь от кровати, от нее, моей сестры, этого монстра, касаясь ее без жалости, но не выпуская из пальцев маленькую ручку или ножку, несмотря на все мое отвращение.

— Ты можешь засунуть в нее вторую руку?

Я смотрю на мать, как на сумасшедшую. Это невозможно.

— Смотри, если ты просунешь туда вторую руку, ты сможешь достать ребенка.

Я забыла, что там ребенок, я так потрясена ужасной вонью и ощущением чего-то маленького и скользкого в моей руке. Осторожно и медленно я пытаюсь просунуть вторую руку. Она на что-то натыкается, кончиками пальцев я ощупываю то, что может быть рукой или плечом.

— Рука? — говорю я.

Я стискиваю зубы, чтобы не зарыдать.

— Брось ее, ищи дальше, найди вторую ногу. — мать стискивает руки, отчаянно пытаясь помочь, похлопывает Изабель по спине, как больную собаку.

— Я нашла вторую ногу, — говорю я.

— Когда я скажу, тяни за обе ноги одновременно, — командует она. Она обходит кровать и берет Изабель за голову. Мама говорит ей: — Когда ты почувствуешь боль, ты должна потужиться, — говорит она. — Тужься изо всех сил.

— Я не могу, — рыдает Изабель. — Я не могу, мама. Не могу.

— Ты должна. Скажи, когда будет больно.

Мы все замираем, затем Изабель громко стонет и выкрикивает:

— Сейчас, сейчас.

— Тяни! — говорит мама. Фрейлины тянут Иззи за руки, словно мы рвем ее на части. Маргарет сует в рот Изабель деревянную ложку, и та с криком прикусывает ее. — Тяни ребенка, — кричит мне мать. — Сейчас. Сильно. Тяни.

Я тяну, как приказано, и с ужасом чувствую какой-то щелчок под ладонью.

— Нет! Не получается!

— Тяни его! Тяни, как можешь!

Я тяну, что-то поддается вместе со сгустком крови и вонючей жидкости, и две маленькие ноги высовываются из Изабель, а она воет от боли и падает.

— Еще раз, — говорит мать. Ее голос звучит странно торжественно, но я почти ничего не понимаю от ужаса. — Все почти кончилось, Изабелла. Скажи, когда опять придет боль.

Изабель стонет и поднимается.

— Тяни, Энн! — командует мать, я держу маленькие скользкие ножки и дергаю снова; сначала кажется, что ребенок не двигается, но затем выходит одно плечо, потом другое; Изабель переходит на визг, и выскакивает голова. Перед тем, как плоть смыкается, я ясно вижу внутренности Изабель, ее утроба похожа на багряную парчу, пронизанную синими узорами вен. Вслед за маленьким тельцем тянется толстый шнур, я бросаю ребенка на постель, отворачиваюсь и падаю на пол рядом с кроватью.

Мы ждем в тишине.

Изабель тихо стонет. Я вижу, что она кровоточит, но никто не пытается перевязать ее раны. Моя мать берет ребенка и заворачивает его в белый холст. Одна из женщин смотрит, улыбаясь сквозь заливающие ее лицо слезы. Мы все ждем тонкого крика, мы ждем улыбки моей матери.

Но усталое лицо матери бледнеет.

— Это мальчик, — резко говорит она единственное, что мы все хотим услышать.

Но в ее голосе нет радости, ее губы горестно сжаты.

— Мальчик? — с надеждой повторяю я.

— Да, мальчик. Мертвый мальчик. Он умер.

Глава 11

Река Сена, Франция, май 1470


Матросы сняли паруса и разложили их для починки; они отмыли королевскую каюту, полы которой были залиты кровью Иззи и моей рвотой. Все они говорят, что мы чудом не утонули во время шторма; они вспоминают свой ужас, когда у входа в гавань Кале поднялась цепь. Только вес тела моего отца на штурвале позволила рулевому вовремя развернуть корабль. Они говорят, что ни за что не хотят снова пережить подобное плавание, разве только у штурвала встанет отец. Он спас их, так думают все. Но никогда, никогда больше они не примут на борт женщин. Моряки качают головами. Никаких женщин, особенно тех, кого преследует ведьмин ветер. Они радуются своему второму рождению. Конечно, говорят они, корабль был проклят из-за роженицы и мертвого ребенка на борту. Все они верят, что колдовской ветер вызвала из ада своим свистом королева. По палубе я прохожу в мертвой тишине. Они думают, что ведьмин ветер преследует нас до сих пор, и во всем винят нас.

Наконец, из трюма достают сундуки, и мы можем вымыться и сменить одежду. У Изабель все еще идет кровь, но она встает и одевается, хотя ее платье странно висит на ней. Ее гордый живот исчез, теперь она выглядит просто жирной и больной. Освященный пояс и реликвии паломников распакованы вместе с драгоценностями Иззи. Она без слов кладет их у подножия нашей кровати. Между нами выросла стена неловкости и молчания. Случилось что-то страшное, страшное настолько, что мы не знаем, как заговорить об этом. Она вызывает отвращение у меня, и она противна самой себе, поэтому мы молчим. Мать унесла мертвого ребенка, еще когда мы были в море, кто-то благословил маленького покойника, и его выбросили в море. Нам никто не рассказывает, а мы не спрашиваем. Я знаю, что я неправильно тащила ребенка за ноги из утробы, но я не знаю, я ли убила его. И я не знаю, что об этом думают мать или Иззи. Так или иначе, никто со мной о нем не заговаривает, а сама я никогда не заговорю об этом. От этих мыслей мой живот крутит от ужаса и отвращения, как от морской болезни.

Иззи должна находиться в своих покоях до посещения церкви, мы все должны быть заперты вместе с нею на целых шесть недель, а затем выйти, чтобы очиститься. Но традиции не предусматривают ритуала на случай рождения мертвого ребенка посреди бурного моря; все происходит не так, как принято. Джордж навещает жену, когда в салоне уже прибрано, и постель застелена чистым бельем. Она отдыхает, и он наклоняется над кроватью, чтобы поцеловать ее в бледный лоб, а сам улыбается мне.

— Я сожалею о вашей потере, — говорит он.

Она почти не смотрит на него.

— О нашей потере, — поправляет она. — Это был мальчик.

Его красивое лицо бесстрастно. Наверное, мама уже сказала ему.

— У нас будут и другие, — говорит он. Это больше походит на угрозу, чем на утешение. Он подходит к двери, как будто ему не терпится выйти из каюты. Интересно, есть ли запах у смерти и страха, может быть, он чувствует его здесь?

— Если бы мы не подвергались опасности в море, ребенок сейчас был бы жив, — с внезапной злобой говорит Иззи. — В замке Уорик у меня была бы акушерка и врач. Я бы одела свой пояс, и за меня молился бы священник. Если бы вы с отцом не поехали воевать с королем и не вернулись домой побежденными, я бы со своим ребенком была дома, и он был бы жив. — она делает паузу. Его красивое лицо по-прежнему бесстрастно. — Это ваша вина, — говорит она.

— Я слышал, что королева Елизавета снова беременна, — замечает он, словно в ответ на ее обвинения. — Боже, прошу тебя, пусть она родит еще одну девочку или мертвого мальчика. Мы должны получить сына раньше нее. Это просто неудача, но не конец. — он пытается весело улыбнуться. — Это не конец, — повторяет Джордж и выходит.

Изабель смотрит на меня, ее лицо бледно.

— Это конец для моего ребенка, — тихо произносит она. — Для него больше ничего не будет.

* * *

Никто не понимает, что происходит, но отец, несмотря на то, что мы остались без крова и живем на корабле в устье Сены, странно весел. Его военный флот выходит из Саутгемптона и присоединяется к нам, он снова получает свою армию и принимает под свое командование огромный корабль «Тринити». Он постоянно отправляет сообщения Людовику Французскому,[18] но не рассказывает нам, что он планирует. Отец заказывает себе новую одежду во французском стиле, бархатная шляпа украшает его густые каштановые волосы. Мы переезжаем в Валонь, пока флот в Барфлере готовится ко вторжению в Англию. Изабель в молчании бродит по комнатам. Ей с Джорджем предоставлены красивые покои на верхнем этаже замка, но она избегает его. Большую часть дня она проводит вместе со мной в комнате матери, где мы открываем окна для свежего воздуха и закрываем ставни от солнца, а потом молча сидим в теплом сумраке. Стоит жара, и Изабель совсем раскисла. Она постоянно жалуется на головную боль и усталость, даже по утрам, едва проснувшись. Когда она не может понять моего вопроса, она качает головой, и ее глаза наполняются слезами. Мы сидим рядом на каменном подоконнике в большой комнате, смотрим на реку и зеленые поля за ней, и ни одна из нас не может понять, в каком мире мы очутились. Мы никогда не говорим о ребенке, которого унесла наша мать. Мы не говорим о буре, море и ветре. Мы вообще не разговариваем. Мы проводим все время в молчании, потому что нам нет нужды говорить.

— Мне жаль, что мы вернулись в Кале, — однажды говорит Изабель тихим жарким утром, и я понимаю, что она имеет в виду.

Она не желала ничего из того, что произошло с нами — ни восстания против спящего короля и злой королевы, ни победы отца, ни его бунта против короля Эдуарда, и, прежде всего, она не хотела брака с Джорджем. Она сожалеет почти о каждом событии нашего детства. Она отвергает любое стремление к величию.

— Что еще мог поделать отец?

Конечно, он должен был бороться со спящим королем и злой королевой. Он знал, что они находятся в заблуждении и должны покинуть престол. Он не мог предвидеть, кто заменит их на троне, когда они будут свергнуты. Он не мог жить в Англии, пока ею правит семья Риверс; он должен был поднять свое знамя против Эдуарда. Он не успокоится, пока королевство не окажется под властью доброго короля; этим королем должен стать Джордж. Я понимаю, что отец не может опустить руки и положиться на волю судьбы. Я, его дочь, знаю, что моя жизнь тоже зависит от этой бесконечной борьбы за место, где мы должны находиться: первое место около трона. Изабель должна это понять. Мы родились дочерями «Делателя королей»; правление Англией является нашим наследием.

— Если бы отец не поссорился с королем, я со своим ребенком была бы дома, — обиженно повторяет она. — Если бы мы не отплыли в тот день, сейчас мой ребенок улыбался бы у меня на руках. Теперь у меня ничего нет, и никому до этого нет дела.

— У тебя будет новый ребенок, — так велела говорить мать.

У Изабель будет еще один ребенок. Изабель не имеет права впадать в отчаяние.

— Сейчас у меня ничего нет, — снова повторяет она.

Она почти готова заплакать, когда из-за двери доносится стук молотка, один из стражей распахивает обе створки, и в комнату тихо входит женщина. Изабель поднимает голову.

— Мне очень жаль, но Миледи Матери сейчас здесь нет, — говорит она. — Мы не можем никого принимать.

— Где графиня? — спрашивает женщина.

— С моим отцом, — отвечает Изабель. — Кто вы?

— А где ваш отец?

Мы не знаем, но не собираемся признавать это.

— Он в отъезде. Кто вы такая?

Женщина снимает капюшон. С удивлением я узнаю одну из фрейлин Дома Йорков: леди Сатклифф. Я вскакиваю на ноги и встаю перед Изабель, словно хочу защитить ее.

— Что вы здесь делаете? Чего вы хотите? Вы приехали с королевой?

Меня пронзает внезапный страх: а вдруг она пришла убить нас? Я смотрю на ее руки в складках плаща, не прячет ли она кинжал?

Она улыбается.

— Я приехала увидеть вас, леди Изабель, а так же вас, леди Анна, и поговорить с герцогом Джорджем.

— Зачем? — грубо спрашивает Изабель.

— Знаете ли вы, что сейчас замышляет ваш отец?

— Что?

Женщина смотрит на меня, как будто думает, не слишком ли я молода для политических тайн.

— Может быть, леди Энн пройдет в свою комнату, пока мы с вами разговариваем?

Изабель хватает меня за руку.

— Анна останется со мной. А вас здесь быть не должно.

— Я приехала из Лондона как ваш друг, чтобы предупредить вас, предупредить вас обеих. Сам король не знает, что я здесь. Меня прислала ваша свекровь, герцогиня Сесилия, чтобы поговорить с вами для вашего же блага. Она хочет предупредить вас. Вы знаете, как она заботится о вас и вашем муже, ее любимом сыне Джордже. Она велела передать вам, что ваш отец вступил в сговор с врагом Англии, Людовиком Французским. — она не обращает внимания на наши потрясенные лица. — Все еще хуже: он заключает союз с Маргаритой Анжуйской. Он замышляет начать войну против истинного короля, Эдуарда, и восстановить на престоле короля Генриха.

Я отчаянно трясу головой.

— Этого не может быть, — говорю я.

Нам с самого детства рассказывали о победах отца над злой королевой Маргаритой Анжу и спящим королем Генрихом VI. Ненависть моего отца и презрение к ним укачивали меня в колыбели. Он выходил на одну битву за другой, чтобы сбросить их с престола и возвести на трон Дом Йорков. Он никогда, никогда не будет заключать с ними союз. Его собственный отец погиб, сражаясь с ними, и Маргарита Анжуйская казнила моего деда и дядю, как предателей, и выставила их головы на пиках на стене Йорка. Мы никогда не простим ей ни этого, ни любого другого преступления. Она была кошмаром моего детства; она останется нашим врагом до самом смерти.

— Он никогда не вступит с ней в союз, — повторяю я.

— И все-таки он это сделает. — она поворачивается к Изабель. — Я приехала, чтобы предупредить вашего мужа Джорджа, герцога Кларенса. И успокоить его. Он может вернуться в Англию, его брат король примет его. Это устроила их мать, и она хочет приветствовать также и вас. Вы оба любимы Домом Йорков, сейчас и всегда. Джордж является следующим в очереди на престол Англии, он по-прежнему наследник королевской власти. Если у короля и королевы не будет сына, в один прекрасный день вы станете королевой Англии. Но если ваш отец восстановит на престоле старого короля, вы не получите ничего, и все ваши страдания окажутся напрасными.

— Мы не можем присоединиться к Ланкастерам, — я уже говорю сама с собой. — Отец не может думать об этом.

— Нет, — сразу соглашается она. — Вы не можете. Сама эта мысль кажется смешной. Мы это знаем, все это знают, но не ваш отец. Вот почему я приехала к вам, а не к нему. Вы должны посоветоваться с вашим мужем и понять, чью сторону нужно занять. Герцогиня Сесилия, ваша свекровь, хочет, чтобы вы знали: когда вы вернетесь в Англию, она примет вас как мать, даже если ваш отец станет врагом Дома Йорков и всей Англии. Она просит вас вернуться домой и обещает заботиться о вас. Она была потрясена, все мы были потрясены, узнав о вашем испытании в море. Мы не могли поверить, что родной отец подверг вас такой опасности. Герцогиня огорчена за вас и горюет о потере внука. Это был бы ее первый внук. Она ушла к себе в комнату и всю ночь молилась за его невинную душу. Возвращайтесь домой и позвольте нам заботиться о вас.

Слезы набегают на глаза Изабель, когда она представляет, как герцогиня Сесилия молится за душу ее ребенка.

— Я хочу вернуться домой, — шепчет она.

— Но мы не можем, — быстро говорю я. — Мы должны быть с отцом.

— Скажите, пожалуйста, ее светлости, что я благодарю ее. — Изабель заикается. — Я благодарна ей за молитвы. Но я не знаю, что… Я должна поступать, как мой отец… Я должна поступать так, как велит мне мой муж.

— Мы боимся, что вам тяжело переносить вашу скорбь одной, — нежно говорит женщина. — И молимся о вашем покое.

Изабель моргает, чтобы прогнать слезы, которые сейчас приходят к ней очень часто.

— Конечно, я скорблю, — говорит она с достоинством. — Но меня поддерживает моя сестра.

Леди Сатклифф вздыхает.

— Я пойду к вашему мужу и предупрежу его о том, что замышляет ваш отец. Герцог должен спасти себя и вас от королевы Ланкастеров Маргариты. Не говорите о моем визите вашему отцу. Он рассердится, узнав, что вы принимали меня, и что теперь вам известно об его измене.

Я собираюсь решительно заявить, что отец не изменник, он никогда не может стать изменником, и у нас нет тайн от него. Но потом я вспоминаю, что нам неизвестно, куда он уехал в своем новом французском платье, и чем он сейчас занимается.

Глава 12

Анжер, Франция, июль 1470


Отец приказал нам присоединиться к нему в Анжере и присылает охрану в красивых ливреях для нашего сопровождения в долгой поездке. Он не дает нам никаких объяснений, почему мы должны ехать и где мы будем жить, поэтому, когда мы приезжаем, проведя пять дней на пыльной дороге, мы удивляемся тому, что он встречает нас за пределами города. Он, красивый и гордый, возвышается надо всеми в седле Миднайта в окружении вооруженной свиты, а потом сопровождает нас по улицам мимо снимающих шапки горожан к воротам большого замка на главной площади. Изабель бледна от усталости, но все же он не разрешает ей подняться в спальню, а говорит идти прямо на ужин.

В большом зале за квадратным столом, уставленным блюдами, нас ждет мама; в честь нашего приезда дают целый пир. Она встречает нас с Изабель поцелуем и благословением, а затем смотрит на отца. Он усаживает нас с Изабель на одном конце стола, Джордж, пробормотав приветствие, занимает место рядом с ней. Мы склоняем головы в молитве, а затем отец улыбается нам и приглашает есть. Он не благодарит Изабель за преодоление долгого пути и не хвалит ее мужа за любезность.

Но он хорошо отзывается о моей внешности, отец говорит, что во Франции я расцвела, как роза. Как же получилось, что страдания, изнурившие мою сестру, так благотворно отразились на мне? Он наливает мне в бокал лучшего вина и усаживает между собой и мамой. Он отрезает для меня ломоть мяса, а слуга ставит тарелку передо мной, мне служат прежде Изабели и матери. Я смотрю на еду в своей тарелке и не смею прикоснуться к ней. Что это значит, почему лучший кусок мяса подают мне в первую очередь? Почему я внезапно стала первой, хотя всю жизнь следовала за шлейфами моей матери и сестры?

— Милорд Отец?

Он ласково улыбается, и я чувствую, что улыбаюсь ему в ответ.

— Ах, ты моя умница, — нежно говорит он. — Ты всегда была самой умной девочкой. Ты спрашиваешь, каковы мои намерения в отношение тебя?

Я не смею смотреть на Изабель, чтобы увидеть, как она воспримет, что отец называет меня самой умной. Я не смею смотреть на Джорджа. Я ни за что не посмею посмотреть на мою мать. Я знаю, что Джордж тайно встречался с леди Сатклифф, и он боится, что отец узнал об этом. Эта внезапная благосклонность отца ко мне может быть предупреждением Джорджу, что с отцом нельзя хитрить. Я вижу, как дрожат руки Изабель, и она убирает их под скатерть.

— Я устроил твой брак, — тихо говорит отец.

— Что?

Это последнее, чего я ожидала. Я так поражена, что оборачиваюсь к матери. Она смотрит на меня совершенно спокойно; конечно, она обо всем знала.

— Отличный брак, — продолжает отец. От волнения его голос повышается. — Лучший из всех возможных. Полагаю, ты уже догадываешься? — он смеется над моим оцепенением, над всеми нашими ошарашенными лицами. — Отгадай? — говорит он.

Я смотрю на Изабель. На одно мгновение у меня мелькает мысль, что, мы вернемся домой, помиримся с Домом Йорков и я выйду замуж за Ричарда. Потом я вижу надутое лицо Джорджа, и понимаю, что это невозможно.

— Отец, я не могу отгадать, — говорю я.

— Дочь моя, ты станешь женой принца Эдуарда Ланкастера и будешь следующей королевой Англии.

Джордж со звоном роняет на пол нож. Они с Изабель, словно зачарованные, смотрят на моего отца. Я догадываюсь, что Джордж надеялся — отчаянно надеялся — что леди Сатклифф привезла ложные слухи. Теперь он понимает, что она сообщила только часть правды, и все гораздо хуже, чем любой из нас мог представить.

— Сына злой королевы? — по-детски спрашиваю я.

В один миг ко мне возвращаются все мои детские страхи. Я была воспитана в представлении, что Маргарита Анжуйская не кто иная, как зверь, волчица, мчащаяся во главе Дикой охоты, разрушающая все на своем пути в угоду своим страшным амбициям, влекущая за собой спящего короля, который не видит, как она рвет на части Англию, убивает моего деда и дядю, даже пытается убить нашего собственного отца; и только победа Эдуарда, нашего Эдуарда, в том страшном сражении среди заснеженных гор, спасает королевство от страшной участи. А потом, как метель, она улетает в струях окровавленного снега на холодный Север. Ее мужа захватили и оставили спать в каменной башне, где он никому не сможет причинить вред; но у нее есть принц, ледяной мальчик, которого никто никогда не видел, порождение волчицы и безумного отца.

— Принца Эдуарда Ланкастера, сына королевы Маргариты Анжуйской. Они сейчас живут во Франции под защитой ее отца Рене Анжуйского, который так же является королем Венгрии, Майорки, Сардинии и Иерусалима. Она является родственницей короля Людовика Французского. — мой отец подчеркнуто не замечает моего страха. — Она поможет нам собрать армию для вторжения в Англию. Мы победим Дом Йорков, освободим короля Генриха из Башни, и ты будешь коронована как принцесса Уэльская. Мы с королем Генрихом будем править Англией вместе, пока он не умрет — да хранят его все святые! — и тогда я буду направлять тебя и принца Эдуарда Ланкастера, который станет королем Англии. Ваш сын, мой внук, станет следующим королем Англии, и возможно, Иерусалима так же. Подумай об этом.

Джордж задыхается, как будто подавился вином. Мы все поворачиваемся к нему. Он кашляет и не может отдышаться. Мой отец холодно наблюдает за ним, и не собирается ждать, когда к Джорджу вернется дар речи.

— Этот план может не устраивать тебя, Джордж, — признает отец. — Но ты будешь свояком короля и наследником престола после Эдуарда Ланкастера. После того, как мы свергнем Риверсов, ты станешь ближе к трону. Твои заслуги буду признаны, и ты будешь вознагражден. — отец любезно кивает. Он даже не смотрит на Изабель, которая должна была стать королевой Англии, сейчас все его внимание отдано мне. — Джордж, я позабочусь, чтобы ты сохранил все свои титулы и земли. Ты будешь устроен не хуже, чем раньше.

— Мне станет хуже, — тихо замечает Изабель. — Я лишилась моего ребенка ни за что.

Ей никто не отвечает. Можно подумать, что она стала настолько незначительна, что никто не должен с ней говорить.

— А что, если король еще будет спать? — спрашиваю я. — Когда вы дойдете до Лондона? Что, если вы не сможете разбудить его?

Отец пожимает плечами.

— Это не имеет значения. Пусть он спит или бодрствует, я буду повелевать от его имени, пока принц Эдуард и, — он улыбается мне, — Принцесса Анна не займут престол и не станут королем Эдуардом и королевой Анной Английскими.

— Восстановление Дома Ланкастеров! — Джордж вскакивает на ноги, его губы красны от мальвазии, лицо пошло пятнами от гнева, руки трясутся. Изабель протягивает руку и кладет ладонь на его сжатый кулак. — Разве мы прошли через все это, чтобы восстановить Дом Ланкастеров? Разве мы сталкивались с такими опасностями на суше и на море, чтобы возвести Ланкастера на престол? Я предал брата и покинул Дом Йорков, чтобы увидеть на троне Ланкастера?

— У Дома Ланкастеров хорошие шансы, — признает отец, в одно мгновение отметая союз с Йорками, который его семья укрепляла и защищала в течение двух поколений. — Твой брат не может претендовать на престол, если он действительно, как ты предполагаешь, бастард.

— Я называл его ублюдком только для того, чтобы заставить признать меня следующим наследником, — кричит Джордж. — Мы сражались, чтобы королем стал я. Мы оболгали Эдуарда ради моих претензий. Но я никогда не предавал свой Дом, никогда не клеветал на Йорков! Мы никогда не обсуждали, что королем может быть кто-то, кроме меня!

— Теперь это невозможно, — говорит отец с легким сожалением, словно речь идет о давным-давно проигранной битве в далекой стране, а не об Англии. — Мы пробовали дважды, Джордж, ты же знаешь. Эдуард оказался слишком крепким орешком, его сторону держит слишком много людей. Но в союзе с королевой Маргаритой мы поднимем половину Англии, все сторонники Ланкастеров будут стекаться под наши знамена, ведь они до сих пор не признали твоего брата. Они всегда были сильны на Севере и в Мидлендсе. Джаспер Тюдор ради Маргариты поддержит нас в Уэльсе. Эдуард никогда не победит нас с тобой в союзе с Маргаритой Анжуйской.

Мне так странно слышать ее имя без проклятий, я не могу поверить, что мы забудем все преступления этой женщины, и она станет нашим верным другом.

— А теперь, — говорит отец, — Нужно идти с матерью к швеям. Изабель, ты можешь идти с ними, вам всем понадобятся новые платья для помолвки Анны.

— Моей помолвки?

Он улыбается, как будто наслаждается своей игрой.

— Сначала помолвка, а потом свадьба, как только мы получим разрешение от папы.

— Я буду обручена так скоро?

— Послезавтра.


Анжер, Кафедральный собор, 25 июля 1470


У алтаря стоят две безмолвные фигуры, они поднимают руки, протягивают их к алтарю и клянутся. Свет из большого окна озаряет их торжественные лица. Они склоняются друг к другу, словно дают клятву любви и верности до гроба. Они стоят очень близко, чтобы быть уверенными друг в друге. Глядя со стороны, по упорству их взглядов и близости тел можно подумать, что они заключают брак по любви.

Самые большие враги, мой отец и Маргарита Анжу, стоят в соборе бок о бок. Они заключают великий союз; а я с ее сыном вскоре скрепим нашими телами договор наших родителей. Она первая кладет руку на частицы Истинного Креста, привезенного сюда из Королевства Иерусалимского — и даже с дальнего конца собора я слышу чистый и звонкий голос, произносящий клятву верности моему отцу. Затем наступает его очередь. Он кладет руку на крест, а она поправляет ее, дабы убедиться, что вся ладонь, каждый палец лежат на священном дереве, как будто даже сейчас, в момент принесения клятв, она не доверяет отцу. Отец читает свою клятву, потом они поворачиваются друг к другу и дарят поцелуй примирения. Они стали союзниками и будут ими до смерти, они поклялись торжественной клятвой, и ничто не сможет их разлучить.

— Я не могу это сделать, — шепчу я Изабели. — Я не могу выйти замуж за ее сына, не могу стать дочерью злой королевы и спящего короля. Что будет, если их сын действительно сумасшедший, как все говорят? Что, если он убьет меня, прикажет отрубить голову, как тем двум лордам Йоркам, которые охраняли его отца? Все говорят, что он чудовище с окровавленными руками. Говорят, что он убивает людей просто ради удовольствия.

— Тише, — говорит сестра, она принимает мои пальцы в свои ладони и нежно сжимает их. — Ты говоришь, как ребенок. Ты должна быть храброй. Ведь ты собираешься стать принцессой.

— Я не могу войти в Дом Ланкастеров!

— Можешь, — возражает она. — Ты должна.

— Ты когда-то говорила, что отец использовал тебя, как пешку.

Она вздыхает.

— Неужели?

— Использовал как пешку, а потом сбросил с доски.

— Если ты сможешь стать королевой Англии, он не позволит тебе упасть, — проницательно замечает она. — Он будет любить тебя и служить тебе каждым своим вздохом. Ты всегда была его любимой дочерью, ты должна радоваться, что теперь стала центром его стремлений.

— Иззи, — спокойно говорю я. — Ты была центром его стремлений, когда он чуть не утопил нас всех в море.

Ее лицо кажется зеленоватым в тусклом свете под сводами собора.

— Да уж, — мрачно говорит она.

Я не решаюсь сделать первый шаг, и тогда подходит наша мать и бодро говорит:

— Я представлю тебя ее величеству королеве.

Я иду за ней по длинному проходу, поток света, проходящий сквозь цветные витражи, ложится мне под ноги ослепительным ковром, я словно плыву в чудесном блеске. Вот уже второй раз моя мать представляет меня королеве Англии. В первый раз я видела самую красивую женщину христианского мира. Сейчас — самую жестокую. Королева смотрит, как я приближаюсь, она с терпением убийцы ждет, когда я подойду к алтарю. Моя мать опускается в глубоком реверансе, я приседаю вслед за ней. Я вижу невысокую полную женщину в великолепном платье из золотой парчи, в высоком головном уборе с золотыми кружевами, золотой пояс низко провисает на ее широких бедрах.

Ее круглое лицо сурово, а розовые губы плотно сжаты.

— Ты леди Энн, — говорит она по-французски.

Я склоняю голову.

— Да, Ваше величество.

— Ты выйдешь замуж за моего сына и станешь моей дочерью.

Я снова опускаю глаза. К счастью, я понимаю, что это не вопрос. Когда я снова осмеливаюсь посмотреть на нее, ее лицо сияет в предвкушении триумфа.

— Леди Анна, теперь ты не просто молодая женщина; я собираюсь сделать из тебя истинную королеву Англии, когда-нибудь ты сядешь на мой престол и наденешь мою корону.

— Леди Энн знает о своем предназначении, — говорит мама.

Королева игнорирует ее. Она делает шаг вперед и принимает обе мои ладони в свои руки, словно принимая мою присягу.

— Я научу тебя быть королевой, — тихо говорит она. — Я научу тебя тому, что знаю о храбрости и величии. Мой сын будет королем, но ты будешь стоять рядом с ним, готовая защитить трон ценой своей жизни; ты станешь такой королевой, какой была я — королевой, способной повелевать, управлять, заключать союзы и поддерживать их. Я была простой девушкой ненамного старше тебя, когда впервые приехала в Англию, но я быстро узнала, чего стоит удержаться на троне. Ты должна будешь прилепиться к своему мужу и бороться за свою власть и день и ночь, Энн. И ночь и день. Ты станешь мечом Англии над головой врагов короля. Я сделаю тебя кинжалом у горла измены.

Я вспоминаю обо всех тех бедствиях, которые навлекла на страну эта королева ради своих амбиций и фаворитов. Я вспоминаю, как мой отец клялся, что король погрузился в сон, как в смерть, потому что не мог вынести ужаса пребывания рядом с ней. Я думаю обо всех тех годах, когда отец правил Англией, а эта женщина бушевала в Шотландии, поднимая армию для походов на юг. Как лавина полуголых разбойников катилась по стране, убивая, грабя и насилуя, пока народ не поклялся, что не примет больше эту королеву. Тогда жители Лондона закрыли перед ней свои ворота и умоляли ее лучшую подругу Жакетту Вудвилл передать королеве, чтобы она уводила армию северян обратно.

Вероятно, что-то из этих мыслей отражается на моем лице, потому что она смеется и говорит мне:

— Маленькой девочке легко быть брезгливой. Легко быть благонравной, когда у тебя ничего нет. Но когда ты станешь взрослой женщиной, когда у тебя будет сын, предназначенный для престола после многих лет ожидания, когда ты станешь королевой и захочешь сохранить свою корону, ты будешь готова к чему угодно. Ты будешь готова убивать даже невинных, если понадобится. И ты будешь рада, что я научила тебя всему, что знаю. — она улыбается мне. — Когда ты будешь готова принести любую жертву, чтобы сохранить свой трон и венец и поддержать своего мужа на его месте, ты вспомнишь, что узнала это от меня. Тогда ты действительно станешь моей дочерью.

Она пугает меня, все во мне протестует против нее, но я не смею ничего сказать.

Она поворачивается к пышно украшенному алтарю. Я вижу невысокую фигуру, стоящую рядом с отцом: принц Эдуард. Перед ним стоит епископ с раскрытым требником.

— Иди, — говорит злая королева. — Это твой первый шаг, я буду направлять все остальные.

Она берет меня за руку и ведет к нему.

Мне четырнадцать лет. Я дочь уличенного в предательстве изменника, за чью голову назначена награда. Я буду помолвлена с мальчиком на три года старше меня, сыном самой страшной женщины, которую когда-либо видела Англия, и в обмен на этот брак отец снова откроет этой волчице ворота Англии. С этой минуты я должна буду называть это чудовище матерью.

Я оглядываюсь на Изабель, она кажется такой далекой. Она пытается улыбнуться ободряюще, но ее лицо кажется напряженным и бледным в сумраке собора. Я вспоминаю, как она говорила мне перед своей первой брачной ночью: «Не уходи». Я шепчу ей эти слова, а потом поворачиваюсь и иду к отцу, чтобы выполнить его приказ.

Глава 13

Амбуаз, Франция, зима 1470


Я не могу поверить во все, что происходит со мной. Я просыпаюсь рядом с Изабель в холодном свете зимнего утра и некоторое время рассматриваю каменные стены, увешанные гобеленами, чтобы напомнить себе, где я нахожусь, как далеко мы уехали от Англии, и о моем невероятном и ослепительном будущем. Тогда я снова говорю себе: я Анна Уорик. Я помолвлена с принцем Эдуардом Ланкастером. Я принцесса Уэльская, пока жив старый король, и я стану королевой Анной Английской после его смерти.

— Опять ты бормочешь, — сердито говорит Изабель. — Бормочешь, как сумасшедшая старуха. Замолчи, не будь смешной.

Я плотно сжимаю губы, чтобы заставить себя молчать. Это мой ежедневный ритуал, почти молитва. Я не могу начать день, не перечислив всех изменений в моей жизни. Без моих ожиданий, моих невероятных надежд я не смогу начать день. Я открываю глаза и вижу, что нахожусь в одной из лучших комнат прекрасного замка Амбуаз. В этом замке мы гости человека, который когда-то был нашим самым злейшим врагом. Теперь Луи, король Франции, стал нашим первым другом. Я обручена с сыном злой королевы и спящего короля, и теперь я должна всегда называть ее Леди Мать, а короля Генриха — Его Величество Отец. Изабель не станет королевой Англии, а Джордж не будет королем. Она станет моей старшей фрейлиной, а я буду королевой. Возможно, это случится скоро: отец уже высадился в Англии, взял Лондон и выпустил из башни спящего короля Генриха. Он вывел его к горожанам и провозгласил, что король Англии вернулся к своему народу и восстановлен на престоле. Люди приветствовали его. Недоверчиво и осторожно, здесь, во Франции, мы учимся праздновать победу Ланкастеров, говорить «наш Дом», имея ввиду красную розу, отвергая все прежние привязанности нашей жизни.

Королева Елизавета, в ужасе от нескрываемой вражды моего отца, бежала в святилище вместе с матерью и дочерями, беременная новым ребенком, брошенная мужем. Сейчас уже не важно, будет ли у нее мальчик, девочка или выкидыш, потому что Джордж никогда не сядет на трон Англии, будущее Дома Йорков полностью разрушено. Она молится за свою жизнь в церковном убежище, а ее муж, красавец и некогда могучий король Эдуард, наш бывший друг и герой, бежал из Англии, как трус, в сопровождении брата Ричарда и полудюжины дворян, и теперь прячется где-то во Фландрии. В следующем году отец пойдет туда войной. Он будет охотиться за ними и убьет, как преступников там, где их найдет.

Королева, такая красивая в дни своего триумфа, такая непреклонная в своей ненависти к нам, вернулась туда, откуда пришла нищей вдовой без каких-либо надежд. Я была бы рада отомстить ей за тысячи обид, причиненных мне и Изабель, но я не могу не думать, как она сможет пережить роды в темных каморках святилища Вестминстерского аббатства, и выйдет ли она оттуда вообще?

На этот раз отец рассчитал все правильно, и выиграл Англию. Джордж поддерживал его в ходе всей компании, несмотря на обвинения в предательстве Дома Йорков, и отец выполнил все обещания, что дал ему. Мы с принцем Эдуардом приедем в Лондон, как только поженимся, мы ждем разрешения папы на наш брак. Мы присоединимся к английскому двору как молодые супруги, и будем там провозглашены принцем и принцессой Уэльскими. Я буду состоять при королеве Маргарите; она стала моим проводником и наставником. В королевский гардероб снова пошлют за горностаями королевы Елизаветы, только на этот раз ими обошьют мои платья.

* * *

— Заткнись! — повторяет Изабель. — Ты опять говоришь сама с собой.

— Я не могу поверить. Я не могу понять, — отвечаю я. — Я должна говорить это снова и снова, чтобы заставить себя поверить во все происходящее.

— Ну, скоро ты будешь бормотать в постели рядом со своим мужем, и посмотрим, понравится ли ему просыпаться рядом с сумасшедшей женой, — жестко обрывает она меня. — Тогда я смогу нормально спать по утрам.

Вот это реальная угроза, я замолкаю. Я каждый день вижу своего жениха, когда он приходит во второй половине дня, чтобы провести время со своей матерью, а так же за ужином. Он берет ее за руку, а я иду за ними. Она королева, а я всего лишь будущая принцесса. Он на три года старше меня, и, наверное, поэтому ведет себя так, словно не интересуется мной вообще. Должно быть, он думал о моем отце с той же ненавистью и ужасом, с каким научили нас думать о его матери; возможно, поэтому он так холоден ко мне. Возможно, поэтому я чувствую, что мы по-прежнему чужие, почти враги.

У него, как у матери, светлые волосы с медным отливом, круглое лицо и ее маленький порочный рот. Он сильный и гибкий, его воспитали, чтобы скакать верхом и сражаться; я знаю, он обладает мужеством, и люди говорят, что он хороший боец. Еще ребенком он уже побывал на полях сражений; возможно, это закалило его, но не стоит ожидать, чтобы он чувствовал привязанность к дочери своего злейшего врага. О нем рассказывают, что это именно он приказал обезглавить рыцарей Йорков, которые охраняли его отца, хотя именно они уберегли старого короля от опасности во время сражения. Никто не разуверил меня в правдивости этих слухов. Но, может быть, это моя вина — я не спрашивала никого при дворе моей свекрови, действительно ли этот мальчик мог дать такой убийственный приказ. Я не смею спросить свекровь, действительно ли она попросила своего семилетнего сына вынести смертный приговор двум вельможам. Я никогда ни о чем ее не спрашиваю.

Его лицо всегда замкнуто, глаза скрыты тенью ресниц, и он редко смотрит на меня, он всегда смотрит в сторону. Когда кто-либо заговаривает с ним, он опускает глаза, как будто не доверяет им. Только с матерью он иногда обменивается взглядами, только она может заставить его улыбнуться. Словно он доверяет не себе, а ей.

— Он прожил всю жизнь, зная, что люди не признают его прав на престол, а некоторые даже отрицали, что он является сыном своего отца, — сообщает мне Изабель. — Все считали его сыном герцога Сомерсета, фаворита.

— Этот слух пустил наш дед, — напоминаю я ей. — Чтобы опозорить ее. Она сама мне так сказала. Поэтому она приказала выставить его голову на пике на стене в Йорке. Она говорит, что быть королевой, значит столкнуться с постоянной клеветой, и что рядом не будет никого, чтобы защитить тебя. Она говорит…

— Она говорит! Она говорит! А кроме нее никто больше не говорит? Ты все время бредишь ею, как кошмарами в детстве. — напоминает Изабель. — Раньше ты просыпалась с криком, потому что к тебе приходила волчица и пряталась в сундуке около кровати. Ты просила обнять тебя крепко-крепко, чтобы она не смогла забрать тебя. Смешно, что в конце концов ты повторяешь каждое ее слово и обручена с ее сыном, совсем позабыв обо мне.

— Я не верю, что он хочет жениться на мне, — отчаянно выкрикиваю я.

Она поживает плечами. Сейчас Изабель ничему не удивляется.

— Скорее всего, нет. Вероятно, ему приказали, как и всем нам. Но, может быть, тебе повезет больше, чем мне.

Иногда он смотрит на меня, когда я танцую с дамами, но в его взгляде нет восхищение, нет тепла. Он смотрит так, словно читает мои мысли и собирается судить меня. Как будто я головоломка, которую предстоит решить. Фрейлины королевы говорят мне, что я красивая: немного напоминаю королеву в юности. Они хвалят мои вьющиеся каштановые волосы, голубые глаза, гибкую фигуру и розовый цвет кожи; но он никогда не говорит ничего, что заставит меня поверить в его любовь.

Иногда он катается с нами. Когда он едет со мной, он ничего не говорит. Он хорошие всадник, не хуже Ричарда. Я смотрю на него и думаю, что он красив. Я стараюсь улыбаться ему, пытаюсь завязать разговор. Я была бы рада, что мой отец выбрал мне мужа, близкого по возрасту, такого привлекательного и величественного в седле. И он будет королем Англии. Но его холодность делает его неприступным.

Мы разговариваем каждый день, но совсем немного. Я всегда нахожусь под присмотром его матери, и если я говорю первое, что приходит мне в голову, она кричит: «Что ты там шепчешь, леди Анна?». И мне приходится повторять любую глупость, вроде: «Я спрашивала его светлость, водится ли рыба во рву» или «Я говорила его светлости, что люблю запеченные яблоки».

Когда я произношу это, она улыбается ему, словно удивляясь, что ему придется выдерживать общество такой дурочки всю оставшуюся жизнь. Ее лицо теплеет от улыбки, и иногда она даже смеется. Она всегда смотрит на сына, как волчица на детеныша, как на свою собственность. Он всегда будет рядом с ней, и она даст ему все, что он захочет. Она купила меня для него, через меня она купила полководца, который сможет победить короля Эдуарда Йорка: его бывшего опекуна, человека, научившего короля искусству власти. Волчонку принцу Эдуарду придется жениться на этой смертельно скучной девушке, чтобы они смогли вернуть трон. Они терпят меня, потому что я цена, назначенная за услуги великого военачальника, моего отца, и она трудится надо мной, чтобы создать для сына подходящую жену, пригодную для Англии королеву.

Она рассказывает мне о войнах, где она сражалась за трон своего мужа, наследие сына. Она говорит мне, что я должна закалиться в страданиях, чтобы радоваться смерти врагов. Она учит меня, что быть королевой, значит рассматривать любое препятствие на своем пути, как кровавое жертвоприношение. Иногда судьба заставляет выбирать, кто выживет — ты или твой противник; иногда приходится выбирать между ребенком своего противника и своим ребенком. И если у тебя есть выбор, конечно, ты должна выбрать свою жизнь или жизнь своего ребенка — независимо от цены.

Иногда она смотрит на меня с улыбкой и говорит:

— Анна Уорик, маленькая Анна! Кто бы мог подумать, что ты станешь моей невесткой, а твой отец моим союзником.

Это так похоже на мое собственное бормотание, что однажды я отвечаю:

— Разве это не удивительно? После всего, что между нами было?

Но ее голубые глаза холодеют в ответ на мою дерзость, и она резко кивает:

— Ты ничего не знаешь о том, что было. Ты была ребенком предателя, когда я боролась за свою жизнь, пытаясь защитить трон от измены. Я видела подъем колеса фортуны и его падение, я была в пыль стерта этим колесом; а ты ничего не видела и не знаешь.

В ответ на ее резкую отповедь я опускаю голову, а Изабель рядом со мной наклоняется вперед, так что я чувствую поддержку ее плеча, чтобы мне было не так стыдно, когда меня ругают перед всеми дамами, перед моей матерью в том числе.

Иногда она вызывает меня в свой личный кабинет и учит тому, что я по ее мнению должна знать. Она раскладывает на столе карту королевства.

— Вот, — говорит она, разглаживая пергамент рукой, — Это по-настоящему драгоценная вещь.

Я внимательно смотрю на ее руки. У отца в библиотеке замка Уорик есть карты, в том числе карта Англии, но она меньше этой и отражает только Мидлендс вокруг нашего дома. А это карта южного побережья Англии, противостоящего Франции. Южные порты тщательно прорисованы, в то время как северные и западные описаны частично и не точно. Поле вокруг портов пестрит пометками о хороших сельскохозяйственных угодьях, где можно кормить солдат и лошадей, или описанием русла рек с указанием мелей и переправ.

— Эту карту сделал мой друг сэр Ричард Вудвилл, лорд Риверс, — говорит она, положив руку на его подпись. — Он собрал сведения о южных портах, чтобы обезопасить меня на случай вторжения твоего отца. Жакетта Вудвилл была моей лучшей подругой и фрейлиной, а ее муж моим верным защитником.

Я смущенно склоняю голову, но это правда. Мой отец был ее злейшим врагом, и все, что она рассказывает мне, это история ее борьбы против него.

— Лорд Риверс был моим лучшим другом, а Жакетта была мне как сестра. — она на мгновение задумывается, и я не смею прервать ее.

После поражения королевы Жакетта перешла на другую сторону и правильно сделала. Теперь она стала матерью королевы и бабушкой принцесс. Теперь у нее есть даже внук: ее дочь Элизабет родила сына в убежище и назвала его именем своего мужа, изгнанного короля. Королева и Жакетта расстались, когда мой отец выиграл для Эдуарда решающую битву при Тоутоне. Риверсы сдались на поле боя и присоединились к Йоркам. Именно тогда Эдуард и выбрал их овдовевшую дочь своей невестой. Тогда он действовал, не посоветовавшись с моим отцом, это была его первая ошибка, первый шаг к поражению.

— Я прощу Жакетту, — обещает королева. — Когда мы войдем в Лондон, я встречусь с ней и прощу ее. Я снова привлеку ее на свою сторону и утешу после страшной потери мужа. — она обиженно смотрит на меня. — Убитого твоим отцом, — напоминает она мне. — И он обвинил ее в колдовстве.

— Он отпустил ее, — я сглатываю комок в горле.

— Ну, будем надеяться, она благодарна ему за это, — с сарказмом отвечает она. — Одна из самых влиятельных женщин королевства и моя самая дорогая подруга — и твой отец назвал ее ведьмой? — она качает головой. — Просто не верится.

Я уже не пытаюсь возражать. Потому что тоже не верю.

— Ты знаешь о колесе фортуны? — резко спрашивает королева.

Я качаю головой.

— О нем рассказала мне Жакетта. Она сказала, что я познаю жизнь, когда удача поднимет меня очень высоко, а потом сбросит вниз. Теперь я собираюсь снова подняться. — она вытягивает палец, как бы указывая на что-то в воздухе, а потом рисует передо мной круг. — Сначала ты поднимаешься, а потом падаешь, — говорит она. — Мой тебе совет, уничтожай своих врагов, когда поднимаешься, и постарайся сберечь себя, когда падаешь.

* * *

Наконец, после нескольких запросов, мы получаем разрешение папы, так что теперь мы с Эдуардом, хотя мы и дальняя родня, можем вступить в брак. После тихой церемонии и небольшого празднования, наши матери укладывают нас в постель. Я так боюсь моей матери и свекрови, что иду в спальню без единого протеста, не думая о принце или о том, что случится ночью, а потом сижу в постели и жду его. Я почти не замечаю его, когда он входит; я неотрывно смотрю в лицо свекрови, когда она берет свой плащ, шепчет нам «доброй ночи» и выходит. Взгляд, которым она смотрит на него, заставляет меня содрогнуться; можно подумать, что она хочет остаться и посмотреть.

В комнате очень тихо, все ушли. Я вспоминаю, как Изабель сказала мне, что это было ужасно. Я жду, чтобы он сказал мне, что надо делать. Он молчит. Он садится на постель со своей стороны, утопая в толстой перине, и кровать скрипит под его весом. И все же, он ничего не говорит.

— Я не знаю, что делать, — неловко произношу я. — Извини. Мне никто не объяснил. Я спрашивала Изабель, но она ничего не рассказала. А маму я спросить не могу.

Он вздыхает, словно это еще одна неприятная обязанность, наложенная на него нашими родителями.

— Не делай ничего, — говорит он. — Просто лежи там.

— Но я…

— Ты будешь лежать там и ничего не будешь говорить, — громко повторяет он. — Самое лучшее, что ты можешь сделать для меня сейчас, это замолчать. И не напоминай мне, кто ты такая, я не могу смириться с мыслью, что…

А затем он поворачивается и падает на меня всей тяжестью своего тела, погружается в меня, словно желая проткнуть меня насквозь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Принцесса Уэльская

Глава 1

Париж, Рождество 1470–1471


Сам король Франции Людовик так восхищен нашей свадьбой, что предлагает нам приехать в Париж на рождественские праздники и отпраздновать вместе с ним. Я открываю танцы, за ужином я сижу по правую руку от него. Я в центре внимания: дочь «Делателя королей», которая станет королевой Англии.

Теперь Изабель следует за мной. Каждый раз, когда мы входим в зал, она ступает вслед за мной, иногда наклоняется, чтобы освободить мой шлейф, если он застрял в дверном проеме или зацепился за тростник на полу. Она служит мне без улыбки; ее обида и зависть очевидны для всех. Королева Маргарита смеется над сумрачным лицом Изабель, гладит мою руку и говорит:

— Вот видишь? Когда женщина поднимается к величию, она становится врагом всех женщин. Когда она борется, чтобы сохранить величие, ее ненавидят и женщины и мужчины. В зеленом лице своей сестры ты можешь видеть отражение своего торжества.

Я смотрю на надутую бледную Изабель.

— Она не зеленая.

— Зеленая от ревности, — смеясь, говорит королева. — Но не обращай внимания. Завтра ты избавишься от нее.

— Завтра? — спрашиваю я. Я обращаюсь к Изабель, которая сидит рядом со мной на подоконнике. — Ты собираешься уехать завтра?

Она выглядит ошеломленной, как и я.

— Нет, я ничего не знаю.

— Ах, да, — небрежно замечает королева. — Ты уезжаешь в Лондон, чтобы присоединиться к своему мужу. Вскоре мы последуем за тобой вместе с армией.

— Моя мать ничего не сказала мне, — Изабель осмеливается бросить вызов королеве. — Я не готова к отъезду.

— Ты можешь собраться сегодня вечером, — говорит королева просто. — А завтра ты уедешь.

— Простите, — голос сестры звучит слабо, она поднимается на ноги, делает глубокий реверанс королеве и короткий мне.

Я тоже приседаю и бегу за ней. Она бежит по галерее к моим покоям, но я успеваю поймать ее около красивого стрельчатого окна.

— Иззи!

— Я не перенесу еще одного шторма в море. — Изабель пытается вырваться. — Лучше я убью себя на пристани, чем выйду в море снова.

Несмотря на мою уверенность, я кладу руку на живот, словно я тоже могу оказаться с ребенком посреди бушующих волн, где мое дитя положат в коробку и бросят в темную пучину, как маленького сына Изабель.

— Не смеши меня, — сразу говорит Изабель. — Ты не беременна и рожать не собираешься. Я не смогу подняться на борт, я должна отказаться. Ты должна мне помочь. Моя жизнь была разрушена, когда… и ты позволила этому случиться.

Я качаю головой.

— Иззи, как я могу отказать отцу? Ни одна из нас не может.

— И что теперь? Теперь я должна ехать в Англию, чтобы присоединиться к нему и Джорджу, и бросить тебя здесь? С ней?

— Что мы можем поделать? — спрашиваю я. — Что мы можем сказать?

— Ничего, — яростно говорит она.

Сестра поворачивается и уходит от меня.

— Куда ты идешь? — кричу я ей вслед.

— Приказать упаковывать вещи, — бросает она через плечо. — Пусть собирают мои сундуки. Они могут положить туда саван заодно, мне все равно. Никто не огорчится, если я утону.

* * *

Король Людовик предоставил небольшое, но красивое торговое судно, на котором Изабель поплывет вместе с двумя компаньонками. Моя мать, королева Маргарита и я пришли на набережную, чтобы проводить ее.

— Я действительно не могу. Я не могу пойти на смерть, — умоляет Изабелла.

— Твой отец сказал, ему нужно, чтобы ты была рядом со своим мужем, — говорит мать. — Он велел приехать как можно скорее.

— Я думала, что поплыву с Энни. Я должна остаться с Энни, чтобы объяснять ей, как себя вести. Я ее фрейлина, она нуждается во мне.

— Да, она мне нужна, — подтверждаю я.

— Сейчас королева Маргарита заботится об Анне, а Анна состоит при королеве согласно нашему соглашению. Она должна это делать, как жена принца Эдуарда. Больше от нее ничего не требуется. Она не нуждается в советах, просто она должна слушаться королеву. А ты должна ехать, чтобы делать свою работу рядом с Джорджем, — говорит ей моя мать. — Твоя задача: проследить, чтобы он хранил верность нашему делу и держался подальше от своей семьи. Перехватывай его письма, следи, чтобы он оставался верен твоему отцу. Напоминай ему, что он дал клятву отцу и тебе. Через несколько дней мы переправимся вслед за тобой, и тогда твой отец завоюет всю Англию.

Изабель тянется к моим рукам.

— Ну, довольно, — мать уже сердится. — Прекрати цепляться за сестру. Все это означает просто, что ты будешь веселиться при дворе в Лондоне, пока мы с армией будем брести туда через весь Дорсет. Ты в Вестминстерском дворце будешь выбирать одежду из королевского гардероба, пока мы тащимся по грязным дорогам.

Сундуки с одеждой и дорожные сумки переносят на корабль.

— Не уходи, — шепчу я. — Не оставляй меня со злой королевой и ее сыном.

— Как я могу отказаться? — спрашивает она. — Не зли ее, делай, что тебе велят. Увидимся в Лондоне. Там мы будем вместе. — она находит для меня улыбку. — Подумай только, Энни, ты станешь принцессой Уэльской.

Ее улыбка погасает, и мы мрачно оглядываемся на остальных.

— Мне пора идти, — говорит она, потому что мать нетерпеливо окликает ее.

Вместе с нашей сводной сестрой Маргарет и двумя фрейлинами она идет вдоль набережной к маленькому кораблю. На сходнях она оглядывается и поднимает руку. Будет ли она страдать от морской болезни? Не думаю, что это беспокоит кого-то, кроме меня.

Глава 2

Харфлер, Франция, март 1471


Ветер держит нас в гавани, хотя мы должны были отплыть еще две недели назад. Моя свекровь, королева Маргарет проявляет отчаянное нетерпение, и каждый рассвет застает ее на набережной, спорящей с капитанами ее флота. Они уверяют, что мы не можем выйти в море из-за сильного ветра, который дует в сторону суши; но тот же самый ветер задерживает вторжение короля Эдуарда, который ожидает в порту Фландрии, такой же бессильный, как и мы.

Оказывается, в изгнании он не тратил время зря. Пока мой отец высаживался на берег Англии, выпускал из Башни короля и восстанавливал Ланкастеров на престоле, пока он объявлял о моей свадьбе с принцем Эдуардом, побежденный король Эдуард занял денег, нанял армию и флот и теперь, как и мы, ждет попутного ветра, чтобы вернуться в Англию. Поскольку его жена Элизабет родила в святилище мальчика, его друзья и сторонники утверждают, что это знак Божий, призывающий всех восстать против моего отца. Так что теперь мы должны поспешить, чтобы высадиться в Англии и поддержать отца при вторжении Эдуарда Йорка. Нам надо опередить короля Эдуарда, его верного брата Ричарда, его друзей и флот. Это необходимость, а не вопрос выбора, но неутихающий мощный ветер дует нам навстречу. За шестнадцать дней, проведенный нами здесь, он не ослабел ни на минуту; и все это время королева кричит на капитанов, с тревогой глядит в бледное лицо своего сына и на его сжатые кулаки, и смотрит на меня так, словно я могу стать тяжким грузом для ее корабля в бурном море.

Теперь она сожалеет, что ждала во Франции дня нашей свадьбы. Она думает, что мы должны были отплыть сразу и вторгнуться вместе с моим победителем-отцом. Тогда мы уже были бы в Лондоне и принимали бы клятвы верности. Но она не доверяет отцу, как не доверяет и мне. Она задержалась, чтобы увидеть, как я вступлю в брак с ее сыном; она хотела показать отцу, что прикалывает меня, как драгоценный залог, к своей шляпке, чтобы лишить его шансов на отступление. Только наш брак и моя окровавленная простынь могли уверить ее, что ни он, ни она не изменят договору. И, честно говоря, она желала задержаться. Она хотела посмотреть, удастся ли отцу захватить Англию, прежде чем расплатиться с нами своим драгоценным сыном. Теперь из-за своей задержки она оказалась в ловушке на другой стороне Узкого моря, и колдовской ветер дует ей в лицо изо дня в день.


Харфлер, Франция, 12 апреля 1471


— Мы отплываем завтра на рассвете, — говорит королева, проходя мимо нас с матерью по набережной, где мы, как обычно, глядим на волны. Это все, что мы можем делать в последние две недели: смотреть на горизонт и ждать, когда успокоится море. — Они думают, что ночью ветер утихнет. И даже если нет, мы все равно должны плыть завтра. Задерживаться больше нельзя.

Я прошу своего мужа сказать матери, что мы не можем рисковать, выходя в море во время шторма, но он смотрит на меня своими жесткими глазами, крепко сжав губы. Он скорее утонет, но не отступит.

— Мы уже будем ждать его, когда он сойдет на берег, — говорит он. — Когда самозванец Эдуард покинет свой корабль, я проткну его мечом, и он свалится лицом вниз на гальку. А потом мы полюбуемся его головой на пике Лондонского моста.

— Мы не выплывем против ветра, — возражаю я.

Его глаза неподвижны, как у мертвеца.

— Все уже решено.

К утру ветер слабеет, но волны по-прежнему увенчаны белыми барашками, и за пределами гавани можно разглядеть, как волнуется серое море, словно готовясь к буре. Меня мучает предчувствие, но я не могу высказать его вслух, в любом случае, никого не интересует, что я чувствую.

— Когда мы увидим моего отца? — спрашиваю я маму.

Только мысль, что он ждет нас с победой на другой стороне моря, придает мне смелости. Я так хочу оказаться рядом с ним; я хочу, чтобы он знал, что я тоже внесла свою долю в это великое предприятие: я вышла замуж за принца, которого он нашел для меня, я не испугалась ни алтаря, ни супружеской постели. Мой муж никогда не говорит со мной, и выполняет свои обязанности, словно я кобыла, которая должна принести жеребенка. Но я выполнила все, о чем просил отец; и, когда я называю злую королеву «Миледи Матерью» и на коленях ожидаю ее благословения, я делаю больше, чем он просил. Я готовлюсь занять трон, который он выиграл для меня. Я его дочь и наследница, я преодолею море, которое так боюсь, и я не подведу его. Я стану королевой, как волчица Маргарита Анжуйская.

— Он встретит нас, когда мы высадимся?

— Мы увидимся с ним в Лондоне, — говорит мама. — Он устроит для нас торжественное вступление в город. Тебе под ноги будут бросать зеленые ветви и цветы, поэты буду восхвалять тебя в стихах, твой отец вместе с королем будут приветствовать вас на ступенях Вестминстерского дворца. Будут парады и представления, из фонтана будет литься вино. Не волнуйся, он все предусмотрел. Это вершина его амбиций. Он получил то, чего желал столько лет. Он завоевал для себя то, за что боролся и что сначала отдал другим. Когда у вас родится сын, твой отец возведет Уорика — и Невилла — на трон Англии. Он будет править, а ты станешь матерью короля.

— Мой сын, внук моего отца, будет королем Англии, — повторяю я. — Я до сих пор не могу в это поверить.

— Гай Уорик, — мать называет имя великого основателя нашего Дома. — Ты назовешь его Гаем Ричардом Уориком, и он будет принцем Гаем из Дома Уориков и Ланкастеров.

* * *

Пронзительный свист боцмана предупреждает нас, что мы отплываем. Мама кивает своим дамам.

— На борт, — говорит она. — Мы идем на корабль. — она поворачивается ко мне. — А ты поплывешь с королевой.

— Вы не пойдете со мной? — я сразу пугаюсь. — Конечно, вы пойдете со мной, Миледи Мать.

Мама поживает плечами.

— Ты можешь переплыть Узкое море вместе с ней, — говорит она. — Она будет все время рассказывать тебе, как быть королевой. А ты все время будешь ее слушать. Вряд ли я понадоблюсь кому-нибудь из вас.

— Я… — я не могу сказать маме, что без нее и Изабель у меня не достанет смелости. Никакой радости быть принцессой Уэльской под надзором у полубезумной от честолюбия женщины, и ничто не сможет заменить заботу родного человека. Мне всего четырнадцать, я боюсь бушующего моря, боюсь моего мужа и его жестокой матери. — Пожалуйста, позвольте мне ехать с вами.

— Иди, — быстро отвечает мать, — Иди к королеве и сиди у ее ног, как болонка, ты всегда так делаешь.

Она поднимается по трапу своего корабля, не оглядываясь на меня, словно уже забыла о моем существовании. Она спешит к мужу, она стремится вернуться в свой лондонский дом; она хочет занять свое законное место по правую руку от трона Англии. Я оглядываюсь на своего нового мужа, он держит свою мать под руку, они смеются. Мне машут с борта нашего корабля, и, цепляясь за веревки, я иду вверх по трапу, чувствуя, как мои башмаки скользят на мокрых досках. Корабль бедно и скудно оснащен; конечно, это не один из великолепных флагманов моего отца. Это корыто передал король Людовик своей родственнице Маргарет, оно предназначено для перевозки солдат и лошадей, а не для нашего удобства. Вместе с фрейлинами я иду в каюту капитана, где мы неловко усаживаемся в тесноте на табуретах, оставляя кресло в центре свободным для королевы. Мы ждем в тишине. Запах страха затаился в складках моего богатого платья.

Слышатся крики матросов, когда они отбрасывают канаты; дверь каюты резко открывается, и входит королева, ее лицо сияет торжеством.

— Мы отплываем, — говорит она. — Мы опередим Эдуарда. — она нервно смеется. — Мы встретим его войска лицом к лицу. Он пустится вдогонку за нами, но мы будем быстрее. Сейчас эти гонки решают нашу судьбу.

Глава 3

Аббатство Керн, Уэймут, 15 апреля 1471


Королева сидит посреди главного зала аббатства Керн, ее сын с мертвенно-бледным лицом стоит за ее креслом, словно личный охранник, положив руку ей на плечо. Я сижу рядом с ней на более низком стуле — на самом деле это табурет — как некий талисман, словно имя Уориков может гарантировать удачу этой затее. Мы ждем лордов Ланкастеров, которые должны будут приветствовать нас в нашем королевстве. Королеве кажется, что таким образом мы демонстрируем наше единство. Здесь нет только мамы, ее корабль вместе с несколькими другими прибило дальше на побережье Саутгемптона. Она приедет верхом и скоро присоединится к нам.

Двойные двери в конце зала распахиваются и братья Дома Бофортов входят одновременно. Королева поднимается на ноги и протягивает к ним руки, а затем прикасается щекой к щеке Эдмунда, герцога Сомерсета, сына человека, которого люди считали ее любовником, так же она приветствует его брата: Джона, маркиза Дорсета. Джон Кортни, граф Девонский, становится перед ней на колени. Эти люди были ее фаворитами, когда она была королевой, и остались ей верны, когда она удалилась в изгнание; ради нее они сплотились вокруг моего отца.

Я ожидала, что они войдут с радостными приветствиями, исполненные волнения, но они выглядят мрачными, их свита и лорды, стоящие за их спиной, не сияют улыбками. Я перевожу взгляд с одного потемневшего лица на другое и уже понимаю, что случилось что-то нехорошее. Тогда я смотрю на королеву и вижу, как ее лицо теряет свой розовый цвет. Волнение встречи улетучивается, оставив ее бледной и оцепеневшей. Значит, она тоже все понимает, хотя продолжает перечислять приехавших одного за другим, часто по имени, спрашивая их о здоровье семьи и друзей. Но они вновь и вновь качают головами, как будто не в силах сказать, что человек мертв. Я спрашиваю себя, откуда эти новые смерти, была ли устроена засада в дороге или произошло нападение на Лондон? Они похожи на людей, подавленных страхом, обессилевших от горя. Что же произошло с ними, пока мы ждали на пристани во Франции? Какое бедствие приключилось, пока мы были в море?

Она собирается с духом, чтобы узнать самое худшее, и, откинув назад шлейф платья, садится в кресло. Она обхватывает руками колени и сжимает зубы. Я вижу, как уходит ее мужество.

— Теперь расскажите нам, — она указывает на своего сына и даже на меня. — Скажите.

— Проклятый Йорк, самозванец Эдуард, высадился на севере месяц назад, — говорит Эдмунд Бофорт прямо.

— Месяц назад? Он не мог этого сделать. Море должно было прибить его обратно к берегу…

— Он отплыл в разгар бури и чуть не утонул, он растерял свой флот в море, но они снова нашли друг друга и взяли Йорк, а затем Лондон. Как всегда ему дьявольски повезло: его корабли разбросало по всему морю, но он снова собрал весь флот.

Принц смотрит на мать, как будто она обманула его. Она снова говорит:

— Ветер не мог выпустить его из порта, он должен был вернуться.

— Только не он.

Она дергает рукой, словно отталкивает плохие новости.

— А милорд Уорик?

— Остался верен вам. Собрал армию и двинулся против Эдуарда. Но он был предан.

— Кем? — она шипит, словно кошка.

Сомерсет бросает быстрый косой взгляд на меня.

— Джордж, герцог Кларенс, развернул свои войска и присоединился к Эдуарду. Их свел вместе младший брат, Ричард. Они помирились, и снова вышли на битву втроем. Армия и богатство Джорджа позволили Эдуарду получить преимущество. Вслед за Джорджем к нему присоединились все Йорки.

Она обращает на меня горящий взгляд, словно я в ответе за все произошедшее:

— Твоя сестра Изабель! Мы отправили ее, чтобы обеспечить верность Джорджа. Она была рядом с ним, чтобы заставить его сдержать слово!

— Ваше величество… — что я могу сказать?

Что она могла сделать? Что она могла сделать, раз Джордж передумал?

— Они встретились у деревни Барнет на Великой Северной дороге.

Мы ждем. Что-то ужасное кроется за этим медленным рассказом. Я сжимаю руки на коленях, чтобы удержать себя от крика: «Но кто же победил?».

— Был туман, облака опустились так низко, что все поверили: такой туман могут напустить только ведьмы. В течение ночи он становился все гуще и темнее, так что мы не могли разглядеть даже собственную руку перед лицом. Одна армия не видела другую. Во всяком случае — мы их разглядеть не смогли.

Мы ждем, пока они не заговорят снова.

— И все же они могли видеть нас. На рассвете, когда они напали на нас из тумана, они оказались гораздо ближе, чем мы ожидали. Они находились на вершине холма. Они всю ночь прятались в тумане совсем близко, в двух шагах от нас. Они знали, где мы находимся, а мы были совсем слепы. Всю ночь мы стреляли из пушек у них над головами. Мы отбили атаку, окружили их, но через день линия фронта переместилась, и, хотя мы блокировали силы Эдуарда и удерживали его, граф Оксфорд, наш верный союзник, напал на нас в тумане и прорвал окружение. Наши люди подумали, что граф перекинулся к Эдуарду и пошел против нас. Кто-то решил, что к Эдуарду подошло подкрепление, потому что он часто оставляет войска в резерве… Во всяком случае, они повернулись и бежали.

— Они бежали? — она словно не понимает смысла этого слова. — Бежали?

— Множество наших людей было убито, тысячи. Но остальные бежали обратно в Лондон. Эдуард победил.

— Эдуард выиграл?

Он опускается на одно колено.

— Ваше величество, я вынужден сказать, что в том бою он одержал победу. Он победил своего учителя графа Уорика, но я уверен, что мы сможем победить его сейчас. Мы снова собрали армию, она уже в пути.

Я жду. Я ожидаю, что она спросит, где мой отец, когда он прибудет к армии, которой удалось бежать. Тогда она поворачивается ко мне.

— Итак, Изабель ничего не сделала для нас, хотя мы отправили ее вперед к мужу. Она не удержала Джорджа в нашем союзе, — злобно говорит она. — Я это запомню. И хорошо бы тебе помнить об этом. Она не заставила его сохранить верность тебе, мне и своему отцу. Она оказалась плохой дочерью и женой, нечестной сестрой. Я думаю, ей придется пожалеть об этом. Я прослежу, чтобы она очень горько пожалела.

— Мой отец? — шепчу я. — Когда приедет мой отец?

Я вижу, как герцог Сомерсет вздрагивает и смотрит на королеву, словно ожидая ее разрешения.

— Мой отец? — громче спрашиваю я. — Что с моим отцом?

— Он умер в бою, — отвечает он тихо. — Прошу прощения, миледи.

— Умер? — королева требует повторить. — Уорик мертв?

— Да.

Она улыбается, словно услышала шутку.

— Убит Эдуардом?

Он наклоняет голову в знак согласия.

Она не может сдержаться. Она хлопает ладонью по губам, пытаясь заставить себя замолчать, но смех прорывается сквозь пальцы.

— Кто бы мог подумать? — она почти задыхается. — Кто бы мог ожидать такую вещь? Боже мой! Колесо фортуны — Уорик убит собственным любимым учеником? Уорик восстал против своих подопечных, и они убили его. А Эдуард опять объединился со всеми братьями… — она постепенно успокаивается. — А мой муж, король?

Она переходит к следующему вопросу, как будто ей больше нечего сказать о смерти моего отца.

— Как он умер? — спрашиваю я, но мне никто не отвечает.

— Король? — нетерпеливо повторяет королева.

— В безопасности в Лондоне, снова заключен в Башню. Они захватили его после битвы и держат, как своего пленника.

— С ним все в порядке? — быстро спрашивает она.

Сомерсет разводит руками.

— По-видимому, да, — говорит он. — Он в своих покоях.

Сын безумного короля и его жена обмениваются коротким быстрым взглядом.

— Умер ли мой отец в бою? — спрашиваю я.

— Братья Йорки вернулись в Лондон с победой, сейчас они отдыхают и вооружаются, — Бофорт предупреждает новые вопросы королевы. — Они уже знают, что вы высадились. Очень скоро они выйдут против нас.

Она качает головой.

— Боже мой! Если бы мы приплыли раньше!

— Пусть Джордж снова доказал свою предательскую сущность. Пусть граф Уорик убит, — уверенно говорит герцог, — Но вы высадились со свежей армией, и мы собрали людей, чтобы поддержать вас. Эдуард сделал большой переход, воевал и теперь снова идет сюда. Он собрал своих людей, принял под знамена всех, кого смог призвать, но они тяжело боролись, понесли потери и устали. Мы можем воспользоваться этим преимуществом.

— Он придет сюда?

Все кивают, нет никаких сомнений, что Дом Йорков уже подходит к столу, чтобы бросить кости в последний раз.

— К нам?

— Да, Ваше величество, мы должны уезжать.

На мгновение она задерживает дыхание, а потом рисует в воздухе круг.

— Колесо фортуны, — говорит она почти мечтательно. — Все, как говорила Жакетта. Теперь ее зять убил моего союзника и готовится напасть на меня; ее дочь и мой сын соперничают за трон, и мы так далеки друг от друга. Теперь мы стали врагами.

— Мой отец… — говорю я.

— Они отвезли его в Лондон, Ваша светлость, — спокойно говорит мне герцог. — Эдуард захватил его тело и тело вашего дяди лорда Монтегю. Я сожалею, Ваша светлость. Он показал их тела народу в Лондоне, так что все теперь знают, что он мертв, и его сторонники разбиты.

Я закрываю глаза. Я представляю голову моего деда, выставленную на стене в Йорке этой королевой. Теперь тело моего отца выставлено на посмешище лондонской черни мальчиком, которого он любил, как брата.

— Мне нужна моя мать, — говорю я. Я прочищаю горло и снова повторяю: — Я хочу быть рядом с моей матерью.

Королева не слышит меня.

— Что вы посоветуете? — спрашивает она Эдмунда Бофорта.

Я обращаюсь к моему мужу, молодому принцу:

— Я должна быть с мамой. Я должна сказать ей… Я должна сказать ей о смерти мужа. Мне надо ехать к ней, я должна ее найти.

Он слушает герцога и не смотрит на меня.

— Мы должны идти на северо-запад, чтобы соединиться с Джаспером Тюдором в Уэльсе, — отвечает герцог королеве. — Надо идти прямо сейчас, чтобы опередить Эдуарда. Объединившись с силами Тюдора в Уэльсе, мы сможем вернуться в Англию и атаковать Эдуарда по собственному выбору. Но нам нужны еще люди.

— Мы должны выехать прямо сейчас?

— Как только будете готовы. Пора выходить на марш. Эдуард всегда передвигается быстро, поэтому мы должны опередить его. Надо добраться до Уэльса, прежде чем он отрежет нас.

Я вижу, как быстро она превращается из женщины в боевого командира, готового выступить против врага. Ей уже приходилось ехать на коне во главе армии, она уже вела отряды в бой. Королева мгновенно откликается на призыв к действию.

— Мы готовы! Поднимайте армию. Они высадились, они уже поели и отдохнули. Дайте приказ к выступлению.

— Я должна увидеть мою мать, — еще раз повторяю я. — Ваше величество, я должна увидеть мать, она может еще не знать о смерти своего мужа. Я должна быть с ней. — мой голос срывается, как у ребенка. — Мой отец умер, я должна ехать к маме.

Наконец, она слышит меня. Она смотрит на Эдмунда Бофорта.

— Где сейчас ее милость графиня Уорик?

Один из его людей подходит ближе и что-то шепчет ей на ухо, потом поворачивается ко мне.

— Ваша мать получила известие о гибели мужа. Ее корабль причалил ниже, и люди, бывшие на борту, только что присоединились к нам. Они получили новости о битве в Саутгемптоне. Ей сказали.

Я вскакиваю на ноги.

— Я должна увидеть ее. Извините.

— Она не приехала.

Королева Маргарита нетерпеливо цокает языком.

— О, ради Бога. Где она?

Человек герцога говорит снова:

— Она удалилась в аббатство Болье. Она послала сказать, что не присоединится к вам. Она попросила убежища в церкви.

— Моя мать? — я не понимаю, что он говорит. — Аббатство Болье? — я перевожу взгляд с герцога на королеву, а затем на моего молодого мужа. — Что же мне делать? Можете ли вы проводить меня в аббатство Болье?

Принц Эдуард качает головой.

— Невозможно. У нас нет времени.

— Твоя мать отреклась от тебя, — категорически заявляет королева. — Неужели ты не понимаешь? Она прячется в страхе за свою жизнь. Очевидно, она уверена, что Эдуард победит, а мы проиграем. Тебе придется ехать с нами.

— Я не…

Она поворачивается ко мне с белым от гнева лицом.

— Пойми, девочка! Твой отец побежден, его армия разбита. Он мертв. Твоя сестра не смогла удержать мужа на нашей стороне. Твоя мать спряталась в аббатстве. Твое влияние ничего не стоит, твое имя не значит ничего. Твоей семьи здесь нет. Я связала своего сына с тобой, ожидая, что твой отец победит Эдуарда, а вместо этого Эдуард победил твоего отца. Я думала, что твой отец — «Делатель королей», как же! — сможет сокрушить Дом Йорков, но его противник оказался сильнее. Обещания твоего отца ничего не стоят, а сам он убит. Твоя сестра предательница, а мать забилась в нору под церковью, пока мы здесь боремся за свои жизни. Ты мне не нужна, ты ничего не можешь сделать для меня. Если хочешь ехать в аббатство Болье, поезжай. Сиди там и жди, когда тебя арестуют, как предательницу. Жди, когда туда вломятся солдафоны Эдуарда и изнасилуют тебя вместе с остальными монахинями. Или останься с нами ради шанса на победу.

Я вздрагиваю от ее внезапной ярости.

— Решай сама, — равнодушно говорит ее сын, как будто я, его жена, не обязана быть рядом с ним. — Мы можем отправить двух человек, чтобы проводить тебя. Позже мы сможем аннулировать наш брак. Что собираешься делать?

Я думаю о своем отце, погибшем в сражении с армией, вышедшей из тумана. Он умер, чтобы возвести меня на трон. Я думаю о его горячем стремлении сделать девушку из семьи Невилл королевой, матерью будущего короля. Он умер ради меня. Теперь я должна сделать это ради него.

— Хорошо, — говорю я. — Я еду с вами.

* * *

Мы идем быстрым маршем, вооруженные люди стекаются к нашим знаменам на каждом привале. Королеву любят здесь, в западных графствах, а ее друзья и сторонники давно обещали, что она высадится на этих берегах и поведет армию против Дома Йорков. Мы идем на северо-запад. Город Бристоль поддерживает нас деньгами и пушками, и горожане приносят нам сундучок, наполненный золотыми монетами. Следующему за нами Эдуарду придется наскоро вербовать солдат в крае, где не питают ни малейшей любви к Дому Йорков. Мы получаем сведения, что ему трудно идти, и не хватает поддержки; его армия устала, и каждый день увеличивает расстояние между нашими армиями. Наши разведчики доносят, что он отстает, задерживается ради набора новых солдат, и уже не сможет догнать нас. Маргарита смеется и спрыгивает в конце дня с седла на землю, как девушка. Я слезаю устало, у меня ломит все тело, колени и зад стерты и болят нестерпимо.

На отдых отводится всего несколько часов. Я засыпаю на земле, завернувшись в плащ, и мне снится, что мой отец подходит ко мне, осторожно ступая между спящими охранниками, и говорит, что я могу вернуться домой в Кале, что злая королева и спящий король побеждены, и я могу вернуться под безопасный кров, под защиту высоких стен замка на том берегу моря. Я просыпаюсь с улыбкой, и смотрю по сторонам в поисках отца. Моросит дождь, я замерзла, а мое платье отсырело. Я должна встать, залезть в мокрое седло на мокрой лошади и ехать дальше с пустым желудком. Мы не можем задерживаться ради завтрака.

Мы продвигаемся по широкой долине вдоль реки Северн; солнце беспощадно обжигает нас, здесь нет ни деревьев, ни тени. Широкие зеленые поля кажутся бесконечными; здесь нет дорог, только колеи засохшей грязи, поэтому всадники поднимают облака пыли, в которых задыхаются все, кто следует за ними. Лошади бредут, опустив головы и спотыкаясь о камни и комья засохшей глины. Когда мы подходим к ручью, люди бросаются на живот и стремятся напиться раньше, чем лошади замутят воду. Мой охранник приносит мне флягу грязной воды, а после обеда стаи мух роятся вокруг моего лица и глаз. Моя лошадь все время мотает головой от укусов насекомых, а я обтираю лицо и сморкаюсь, чувствуя себя потной, обгоревшей и такой усталой, что мне хочется упасть на обочину дороги, как делают некоторые солдаты, и пусть армия идет мимо меня, куда хочет.

— Мы перейдем реку в Глостере, — говорит королева. — Тогда Эдуард повернет обратно, он не посмеет напасть на нас в Уэльсе. За рекой мы будем в безопасности. — она коротко смеется. — За рекой мы будем уже на полпути к победе. Джаспер Тюдор поднимет своих людей, мы вернемся в Англию, и приставим им меч к горлу. — она ликует, улыбаясь мне. — Запомни этот поход. Иногда приходится бороться за то, что принадлежит тебе по праву. Ты всегда должна быть готова к борьбе.

— Я так устала, — отвечаю я.

Она кивает.

— Запомни, что ты чувствуешь. Если мы победим, тебе никогда больше не придется испытывать это снова. Пусть усталость и боль угнетают твою душу. Клянусь, ты никогда больше не будешь воевать за свою корону. Ты выиграешь один раз и навсегда.

Мы приближаемся к Глостеру с юга, и видим, как большие городские ворота закрываются у нас перед носом. Я помню рассказ отца, как Лондон однажды закрыл свои ворота перед этой королевой и просил увести армию диких северян прочь. На стену выходит мэр города, он приносит свои извинения, но у него есть приказ Эдуарда — он называет его королем Эдуардом — и он не подчинится нам. Даже на марше, занятый набором солдат в армию, под палящим солнцем, Эдуард додумался послать своих разведчиков в обход нас, чтобы добраться до Глостера и убедить горожан сохранить верность ему. Это ужасно, но мне хочется рассмеяться. Это урок моего отца, это он научил Эдуарда думать вперед, чтобы рассчитывать движение армии, как ходы на шахматной доске. Мой отец научил Эдуарда не только как обезопасить свою переправу, но и как блокировать врага.

Герцог выезжает вперед для переговоров, но пушки города направлены на него, а мэр повторяет, что он выполняет приказ короля. Мост через широкий Северн является западными воротами города, другого пути до него нет. Нет другой переправы, кроме моста. Герцог предлагает деньги, благосклонность, благодарность женщины, которая когда-то была королевой и хочет стать ею снова. Мы видим, как мэр качает головой. Город держит переправу через реку, и, если нас не впустят, мы здесь не перейдем в Уэльс.

Королева кусает губы.

— Мы идем дальше, — вот все, что она говорит, и мы идем дальше.

Я начинаю считать шаги моего коня. Я наклоняюсь в седле, пытаясь облегчить боль в ногах. Я погружаю руки в лошадиную гриву и стискиваю зубы. Королева передо мной сидит в седле с прямой спиной, неукротимая и неумолимая. С наступлением сумерек я впадаю в оцепенение от усталости, а, затем, когда восходят звезды, и лошадиные шаги становятся все медленнее и медленнее, я слышу, как она говорит:

— Тьюксбери. Мы пересечем реку здесь. Там есть брод.

Лошадь останавливается, и я вытягиваюсь в седле, чтобы лечь на ее шею. Я так устала, что мне все равно, где мы находимся. Я слышу, как подъезжают разведчики и обращаются к герцогу Сомерсету и принцу. Они говорят, что Эдуард уже близко, совсем рядом, он идет быстрее, чем способен смертный человек. Он движется с дьявольской скоростью, и уже наступает нам на пятки.

Я поднимаю голову.

— Как он мог пройти так быстро? — спрашиваю я.

Никто не отвечает мне.

Мы не можем спать, у нас совсем нет времени для отдыха. Но мы не можем перейти реку в темноте, потому что здесь надо осторожно передвигаться от отмели к отмели, стараясь не попасть в глубокую воду. Мы не можем войти в глубокие холодные воды без факелов. Значит, мы не сможем избежать Эдуарда. Он настиг нас на этой стороне реки, и нам придется биться с ним здесь, как только рассветет. Мы должны помнить, что он может почти мгновенно собрать свою армию в кулак, подойти в темноте, напасть в тумане. Его жена может высвистеть для него ветер, выдохнуть туман, ее ледяная ненависть покроет землю снегом в майский день. Мы должны выстроить боевые порядки уже сейчас, чтобы на заре быть готовыми к бою. Но независимо от того, что люди устали и проголодались, им не дают отдохнуть перед битвой. Герцог уезжает и начинает показывать, где надо разворачивать войска. Большинство солдат так измучены, что они роняют на землю оружие, и засыпают прямо на своих позициях, найдя убежище в развалинах старого замка.

— Вот и все, — говорит королева, когда разведчик берет под уздцы ее лошадь, и ведет нас вниз, в маленький монастырь вблизи городских стен, где мы сможем получить ночлег.

Мы въезжаем на конный двор, и кто-то наконец помогает мне сойти с лошади. Когда я начинаю вновь чувствовать свои ноги, монахиня ведет меня в гостевой дом, где в маленькой комнате меня ждет раскладная кровать, застеленная чистыми простынями из грубого полотна.


Тьюксбери, Глостершир, 4 мая 1471


Начиная с рассвета вести прибывают к нам чуть ли не ежечасно, и все-таки трудно сказать, что происходит в нескольких милях от нас. Королева ходит взад и вперед по маленькому залу монастыря, где мы принимаем курьеров. Нам говорят, что армия Эдуарда идет в атаку на нашу армию, закрепившуюся за полуразрушенными стенами старого замка Тьюксбери. Потом нам сообщают, что армия Йорков наступает: Ричард, герцог Глостер, на одном крыле, Эдуард в центре бок о бок с братом Джорджем, а его лучший друг Уильям Гастингс прикрывает их, защищая от засады.

Может быть, Изабель приехала вместе с мужем и ждет новостей, как мы сейчас? Думает ли она обо мне, скучает ли, как я? Я выглядываю из монастырского окна, словно ожидаю увидеть ее на дороге. Кажется невероятным, что мы не рядом друг с другом. Королева бросает мне ледяной взгляд, когда слышит, что Джордж в центре армии надвигается на наши позиции.

— Предатель, — тихо говорит она.

Я ничего не отвечаю. Мне не важно, что моя сестра стала женой предателя и моим врагом, что ее муж пытается убить моего мужа, и она вместе с ним виновна в смерти нашего отца. Ни один из этих фактов не имеет для меня ни малейшего значения. Я не верю, что мой отец умер, не верю, что моя мать отказалась от меня, и не могу поверить, что моя сестра вышла замуж за предателя нашего дела, сама став предательницей. И больше всего я не могу поверить, что я здесь одна, без Иззи, хотя она ждет где-то там, всего в нескольких милях от меня.

Потом курьеры перестают приезжать, и никто не сообщает нам о ходе битвы. Мы выходим в маленький монастырский сад, откуда можно расслышать страшный грохот пушек, похожий на летний гром: но нет возможности узнать, наши ли это канониры бьют по «белым розам», сметая их ряды, или Эдуард все же форсированным маршем, даже на такой скорости, сумел привезти собственную артиллерию, и они обстреливают армию Ланкастера.

— Герцог опытный солдат, — говорит королева. — Он знает, что делать.

Никто из нас не решается заметить, что мой отец был гораздо опытнее, и выиграл почти все свои битвы, но его ученик Эдуард превзошел его. Неожиданно мы слышим стук копыт скачущей во весь опор лошади, и всадник в цветах Бофорта приближается к воротам монастыря. Мы бежим к сторожке. Он не спускается с седла, даже не въезжает во двор, но разворачивает лошадь в сторону дороги и оглядывается на нас.

— Милорд велел передать вам, что он считает бой проигранным. Вы должны уезжать.

Маргарита бросается вперед и пытается схватить поводья его лошади, но он выставляет вперед руку с кнутом, чтобы не подпустить ее.

— Я не могу остаться. Я обещал ему предупредить вас, и я это сделал. Я уезжаю.

— Герцог?

— Бежал!

От потрясения ее голос звучит хрипло:

— Герцог Сомерсет!

— Он самый. Бежит, как олень от гончих.

— Где Эдуард?

— Приближается! — вот все, что он успевает выкрикнуть.

Он пускает лошадь в галоп, и скачет вниз по дороге, высекая подковами искры на камнях.

— Мы должны уезжать, — решительно говорит Маргарет.

Я поражена внезапными известиями.

— Вы уверены? Разве мы не должны дождаться принца Эдуарда? Вдруг этот человек ошибся?

— Ах, нет, — с горечью говорит она. — Я уверена. Мне не в первый раз приходится бежать с поля боя и, возможно, не в последний. Прикажи привести наших лошадей. Я возьму свои вещи.

Она быстро идет в дом, а я бегу в конюшню, трясу за плечо старого конюха и говорю ему срочно оседлать мою лошадь и лошадь королевы.

— В чем дело? — едкая усмешка разламывает его лицо на тысячу морщин. — Сражение оказалось слишком жарким для вас, дамочка? Хотите уехать прямо сейчас? Я думал, вы захотите дождаться триумфа?

— Седлай лошадей, — все, что я в силах сказать ему.

Я подхожу к лестнице на сеновал и кричу двум солдатам, оставленным охранять нас, чтобы готовились выезжать сразу. Потом я тоже бегу внутрь за моим плащом и перчатками. Я прыгаю на деревянном полу, втискивая ноги в сапоги для верховой езды. Наконец я выбегаю во двор с перчатками в руке и кричу конюху подвести мою лошадь к подъемной скамейке, но в этот момент за воротами раздается грохот копыт, и двор внезапно заполняется всадниками. Их не меньше пятидесяти, и я вижу среди них темные вьющиеся волосы Ричарда Глостера, моего друга детства, воспитанника моего отца, брата Эдуарда Йорка. Рядом с ним я сразу узнаю Роберта Бракенбери, паладина, верного ему с самого детства. Наши охранники бросают пики и срывают с курток, словно рады от них избавиться, значки с красной розой Ланкастеров и белым лебедем моего мужа принца Эдуарда.

Ричард едет на своем большом сером коне прямо ко мне, а я, словно мученица на эшафоте, стою на подъемной скамейке. Можно подумать, он собирается посадить меня в седло позади себя. Его молодое лицо сурово.

— Леди Энн, — говорит он.

— Принцесса, — мой голос слаб. — Я принцесса Анна.

Он снимает передо мной шляпу.

— Вдовствующая принцесса, — поправляет он меня.

Несколько мгновений смысл этих слов не доходит до меня. Потом я отклоняюсь в сторону, и он протягивает руку, чтобы удержать меня от падения.

— Мой муж умер?

Он кивает.

Я оглядываюсь в поисках свекрови. Она еще в доме. Она не знает. Меня охватывает ужас. Я думаю, вдруг она умрет, когда услышит эту новость. Я не знаю, как смогу сказать ей о смерти сына.

— От чьей руки?

— Он погиб в бою. Это была почетная смерть солдата. Теперь я принимаю вас под свою защиту в соответствии с приказом моего брата короля Эдуарда.

Я тянусь к его лошади, умоляющим жестом кладу руку на гриву и смотрю в его добрые карие глаза.

— Ричард, из любви к Богу, из любви к моему отцу, которую ты когда-то знал, позволь мне уехать к моей маме. Я думаю, она ждет меня в аббатстве под названием Болье. Мой отец уже мертв. Отпусти меня к матери. Отдай мне мою лошадь, я сяду на нее и уеду.

Его лицо непроницаемо, словно мы совсем чужие, как будто он никогда в жизни не видел меня раньше.

— Мне жаль, вдовствующая принцесса. Мой приказ однозначен. Вы с ее светлостью Маргаритой Анжу находитесь под моей защитой.

— А что будет с моим мужем?

— Он будет похоронен здесь. С сотнями, тысячами других.

— Я должна сказать его матери, — говорю я. — Могу ли я сказать ей, как он умер?

Он отводит взгляд, словно опасается встретиться со мной глазами, и это подтверждает мои подозрения. Он всегда так смотрел, когда был уличен в неправильном поступке в школьной комнате.

— Ричард! — я обвиняю его.

— Он погиб в бою, — повторяет он.

— Это ты убил его? Или Эдуард? Или Джордж?

Но братья Йорки держатся вместе до конца.

— Он пал в бою, — говорит Ричард. — Погиб смертью солдата. Его мать может гордиться его мужеством. И ты тоже. А теперь нам надо вернуться в лагерь, садись на лошадь и поезжай со мной.

Открывается дверь зала, он смотрит вверх, и видит, как королева медленно спускается вниз по залитым солнцем ступеням. Через ее руку перекинут дорожный плащ, за спиной привязана небольшая сумка; они настигли нас в последний момент перед отъездом. Она видит отряд всадников, мое потрясенное лицо и мрачного Ричарда, и понимает, какие вести он привез. Чтобы не упасть, она хватается за каменный столб крыльца и подносит руку к груди, где она хранит медальон с волосами сына еще с тех пор, когда она была королевой Англии, а он ее маленьким драгоценным мальчиком.

— Мой сын, его светлость принц Уэльский? — спрашивает она, цепляясь за титул, словно надеется удержать сына на этой призрачной нити.

— Я сожалею, но Эдуард Вестминстерский убит в бою, — говорит Ричард. — Мой брат, король Англии Эдуард, победил. Ваши командиры либо мертвы, либо сдались, либо бежали. Я здесь, чтобы доставить вас в Лондон.

Я спрыгиваю со скамейки и иду к ней с протянутыми руками, но она даже не видит меня. Ее голубые глаза неподвижны.

— Я отказываюсь ехать с вами, это освященная земля, я нахожусь под защитой Церкви. Я принцесса Франции и королева Англии, вы не сможете поднять на меня руку. Моя личность священна. Вдовствующая принцесса остается со мной. Мы будем находиться здесь, пока Эдуард не явится на переговоры; я не буду говорить ни с кем, кроме него.

Ричарду всего восемнадцать лет, и по рождению он всего лишь младший сын герцога. Она родилась принцессой и половину своей жизни была королевой. Она угрожает ему, и он отводит глаза. Она отворачивается и щелчком пальцев дает мне знак следовать за ней. Я повинуюсь, спрыгиваю со скамейки и смотрю ей в спину, ожидая, чем закончится этот блеф престижа против силы.

— Ваша светлость, вы сядете на лошадь и поедете с нами в Лондон, даже если мне придется связать вас и заткнуть рот кляпом, — тихо говорит он.

Она поворачивается к нему.

— Вы не слышали меня? Я в святилище! Здесь я в безопасности.

Он совершенно спокоен.

— Вас вытащат из святилища аббатства и перережут горло на кладбище, — говорит он без тени смущения или стыда. — Мы не признаем церковного убежища для предателей. Благодарите Бога, что Эдуард хочет выставить вас перед народом при своем триумфе в Лондоне, и вам не отрубят голову в грязи на дороге.

Почти мгновенно Маргарита меняет тактику, она подходит к нему и кладет руку на повод лошади. Ее улыбка почти обольстительна.

— Ты так молод, — мягко говорит она. — Ты хороший солдат и военачальник. Но пока жив Эдуард, ты так и будешь оставаться никем, младшим сыном после Эдуарда и Джорджа. Переходи на мою сторону, я назову тебя своим наследником, увезу отсюда и отдам в жены ее светлость Анну, вдовствующую принцессу; ты станешь принцем Уэльским, будущим королем, и получишь свою Энн. Помоги мне вернуться на трон, а я передам тебе богатства Невиллов и сделаю следующим королем после моего мужа.

Он громко смеется, его смех такой свободный и искренний, единственный радостный звук за сегодняшний день. Он качает молодой кудрявой головой, словно восхищаясь ее упорством и наглостью.

— Ваша светлость, я сын Йорка. Мой девиз «Верность — моя суть». Я буду верен моему брату, как себе самому. И ничто в мире я не люблю больше, чем свою честь. Уж лучше я посажу на трон Англии волка, чем вас.

Она молча смотрит на него. В его гордом молодом смехе она слышит голос своего поражения. Теперь она понимает, что побеждена. Она опускает руки и отворачивается. Я вижу, как она прикладывает руку к сердцу и понимаю, что она думает о своем сыне, которого так любила, и чью жизнь бросила на землю, как последнюю отчаянную ставку.

Ричард переводит взгляд на меня.

— А в отношении вдовствующей принцессы у меня отдельные инструкции, — неожиданно говорит он.

На сборы у нее уходит несколько часов. Я знаю, что все это время она простояла на коленях перед распятием в безмолвном плаче по сыну, она попросила монахинь отслужить о нему мессу, разыскать его тело, если удастся, омыть его, обернуть в саван и похоронить. Она приказывает мне спросить у Ричарда о теле сына, и он отвечает, что принц будет похоронен в церкви аббатства Тьюксбери, когда солдаты вымоют кровь в алтарной части и церковь будет вновь освящена. Йорки осквернили святое место кровью мучеников Ланкастеров, и моему молодому мужу придется лежать под окровавленными камнями. Как ни странно, это одна из наших семейных церквей, где нашли упокоение несколько поколений Невиллов. Так случилось, что мой муж будет лежать рядом с моими предками на почетном месте вблизи алтаря и на его могильную плиту сквозь стекла витража будут падать разноцветные солнечные лучи.

Королева не хочет выходить, пока мы не найдем два белых платья — таковы цвета королевского траура во Франции. Она накидывает капюшон поверх белого платка, который почти сливается с цветом ее измученного горем лица; теперь она действительно выглядит как ледяная королева, которой я представляла ее в детстве. Три раза Ричард присылает людей к дверям ее комнаты, срочно требуя ее прихода, но она трижды отсылает их, заявляя, что готовится к отъезду. Наконец, у нее уже нет возможности задержаться дольше.

— Следуй за мной, — говорит она. — Мы поедем, если они хотят, иначе они привяжут нас к лошадям. Делай то, что делаю я, подчиняйся мне во всем. И не заговаривай, пока я не разрешу.

— Я попросила его отпустить меня к маме, — говорю я.

Она оборачивается ко мне застывшим лицом.

— Не будь дурой, — говорит она. — Мой сын мертв, теперь за все придется расплачиваться тебе. Он мертв, а ты обесчещена.

— Попросите его отпустить меня к маме.

— Зачем мне это делать для тебя? Я потеряла сына, моя армия разбита, весь смысл моей жизни пошел прахом. Все, что я могу сделать, это взять тебя с собой в Лондон. Эдуард скорее всего простит нас, двух женщин в трауре.

Я иду за ней на конный двор. Я не могу опровергнуть ее мрачную логику, и мне больше некуда идти. Охранник ждет, а Ричард уже сидит на своей серой лошади. Он покраснел и дрожит от гнева, его ладонь сжимает рукоять меча.

Маргарита смотрит на него равнодушно, как на капризного мальчика, чьи причуды ее уже не интересуют.

— Я готова. Мы можем ехать; вдовствующая принцесса поедет рядом со мной. Ваша охрана поедет вслед за нами. Я не попытаюсь бежать.

Он кивает. Она подходит к своей лошади, и ей приносят скамейку. Одна из пожилых монахинь расправляет мое позаимствованное белое платье на лошадиных боках так, чтобы оно прикрыло изношенные сапоги. Она смотрит на меня:

— Храни вас Бог в пути от всех напастей, — говорит она. — Да благословит вас Бог, бедняжка, одинокое дитя в тревожном мире. — ее доброта так неожиданна и так непривычна для меня, что мои глаза наполняются слезами, и мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы снова обрести способность видеть.

— Едем, — решительно говорит Ричард Глостер.

Охранники встают по бокам, впереди и позади королевы, но когда она собирается протестовать, Роберт Бракенбери наклоняется вперед, забирает у нее поводья и ведет ее лошадь за собой. Копыта уже стучат под аркой. У меня внутри все сжимается, и я посылаю мою лошадь вперед, чтобы присоединиться к ним, но тут Ричард на своем большом коне загораживает королеву от меня и кладет руку в перчатке на шею моей лошади.

— Что?

— Ты не поедешь с ней.

Она поворачивается, чтобы оглянуться назад. Спина охранника закрывает ее, но я слышу ее голос, она зовет меня по имени. Я пытаюсь отнять мои поводья у Ричарда и прошу:

— Отпусти, Ричард. Не будь глупцом, я должна ехать с ней. Она мне приказала.

— Нет, не должна, — возражает он. — Ты не арестована, как она. Ты не будешь сидеть в лондонском Тауэре, как она. Твой муж умер, больше ты не принадлежишь Дому Ланкастеров. Ты снова Невилл. У тебя есть выбор.

— Анна! — я слышу крик Маргариты. — А ну-ка!

Я машу ей, показывая, что Ричард удерживает мои поводья. Она пытается остановить лошадь, но охранник подъезжает ближе и заставляет ее ехать вперед. Облака пыли поднимаются из-под копыт их лошадей; сгоняя гусей с дороги, они везут ее в Лондон, далеко от меня.

— Я должна ехать, я ее невестка, — быстро говорю я. — Я поклялась ей в верности, и она приказала мне.

— Она направляется в Башню, — отвечает он спокойно, — Чтобы присоединиться к своему спящему мужу. Ее жизнь кончена, сын и наследник умер, армия разбита.

Я качаю головой. Слишком много всего произошло, слишком быстро.

— Как он умер?

— Это не имеет значения. Важно то, что будет с тобой.

Я смотрю на него, у меня уже нет сил сопротивляться.

— Ричард, я все потеряла.

Он даже не пытается ответить. Сегодня он видел столько ужасов, что мои слезы не имеют никакого значения.

— Ты сказал, что я не могу поехать с королевой?

— Нет.

— Можно ли мне вернуться к маме?

— Нет. Все равно ее будут судить за измену.

— Могу ли я остаться здесь?

— Нет.

— Что же тогда я могу сделать?

Он улыбается мне, словно собирается объявить, что я должна посоветоваться с ним, я не свободна. Я пешка в распоряжении нового игрока. Началась новая партия, и он собирается сделать ход.

— Я отвезу тебя к твоей сестре Изабель.

Глава 4

Вустер, май 1471


Конечно, Изабель теперь победительница. Изабель из Дома Йорков, верная жена самого красивого из братьев Йорков. Жена победителя при Барнете и Тьюксбери. Муж Изабеллы следующий в очереди на престол после маленького сына Эдуарда; всего два удара сердца до величия. Если Эдуард умрет, будет убит в бою, если умрет сын Эдуарда — даже сейчас королева с детьми прячется в Тауэре от сторонников Ланкастеров — то Джордж станет королем Англии, и Изабель увенчает амбиции нашего отца и свои собственные. Полагаю, тогда смерть отца можно будет не считать напрасной. Его дочь все-таки взойдет на трон Англии. Если это буду не я, то Изабель. Думаю, это ему было бы не важно. Он никогда не выбирал, кто из нас более достоин короны, лишь бы это была девушка из Дома Уориков.

Изабель встречает меня в своей гостиной вместе с тремя фрейлинами. Я не знаю ни одной из них. Это больше похоже на неловкую встречу незнакомцев. Я подхожу и приседаю в реверансе, она склоняет голову.

— Иззи.

Моя сестра ослеплена собственным величием. Она строго смотрит на меня.

— Иззи, — растерянно повторяю я.

— Как ты могла это сделать? — возмущенно спрашивает она. — Как ты могла поехать с ней и вторгнуться в королевство? Как ты посмела, Энн? Вы все были обречены на провал, позор и смерть.

Несколько мгновений я с ужасом смотрю на нее, ничего не понимая, словно она вдруг заговорила на фламандском. Потом я смотрю на дам, сидящих вокруг нее, и понимаю, что мы играем на сцене мистерию о раскаянии и верности. Она, конечно же, изображает верность, а я раскаяние.

— Миледи сестра, у меня не было выбора, — говорю я спокойно. — Мой отец приказал мне вступить в брак с сыном Маргариты Анжуйской, а она приказала мне следовать за ними. Ты помнишь, что я не искала этого брака, таков был приказ нашего отца. Как только мы ступили на землю Англии, я сразу попросила отпустить меня к маме. Тому есть свидетели.

Я рассчитывала, что упоминание о нашей матери, оплакивающей отца в святилище, смягчит Изабель, но оказывается, я сказала что-то неправильное. Ее лицо темнеет.

— Наша мать должна предстать перед судом за государственную измену. Она потеряет свои поместья и состояние. Она знала о заговоре против короля Эдуарда, и не сделала ничего, чтобы предупредить его. Она предательница, — заявляет Изабель.

Если мама потеряет свои имения, то мы с Изабель лишимся нашего наследства. Все, чем владел мой отец, погибло на поле боя. Все, чем мы владеем, заключается в имуществе нашей матери. Изабель не может желать этого, тогда она сама станет нищей. Я бросаю на нее тревожный взгляд.

— Моя мать была виновной только в послушании мужу.

Иззи хмуро смотрит на меня.

— Наш отец был предателем своего короля и друга. Наша мать виновата вместе с ним. Мы должны положиться на милость и мудрость Эдуарда, храни его Боже.

— Боже, храни короля, — повторяю я вслед за ней.

Изабель дает знак женщинам, покинуть нас, а сама манит меня подойти и сесть рядом с ней. Я опускаюсь на низкий табурет и жду, чтобы она объяснила мне, что говорить и как себя вести. Я так устала и измучена, что мечтаю положить голову ей на колени, как в детстве, чтобы она помогла мне заснуть.

— Иззи, — со вздохом говорю я. — Я так устала. Что мне сейчас делать?

— Мы ничего не можем сделать для матери, — тихо отвечает она. — Она сделала свой выбор. Она похоронила себя за стенами аббатства.

— Стала монахиней?

— Не будь дурочкой. Я не имею в виду, что она похоронила себя для мира. Я говорю, что она останется в святилище. Она не сможет просто выйти оттуда, когда война закончится, и продолжать жить, как раньше.

— А что будет с нами?

— Джордж стал возлюбленным братом, сыном Йорков. Он был на правильной стороне в двух последних битвах. Со мной все будет в порядке.

— А со мной?

— Ты будешь жить с нами. Сначала тихо и незаметно, пока не закончится война и вся эта суета вокруг принца Ланкастера. Ты будешь моей фрейлиной.

Забавно, как низко я опять упала; я была освобождена, чтобы служить моей сестре, принцессе Дома Йорков.

— Значит, теперь я буду служить тебе.

— Да, — отвечает она. — Конечно.

— Тебе что-нибудь рассказывали о битве при Барнете? Когда был убит отец?

Она пожимает плечами.

— Нет, ничего. Я и не спрашивала. Он мертв, не так ли? Какое имеет значение, как он умер?

— Что?

Она смотрит на меня, и ее лицо смягчается, словно из-под маски этой закаленной несчастьями молодой женщины выглядывает моя сестра, которая все еще любит меня.

— Ты знаешь, что он сделал?

Я качаю головой.

— Он хотел показать солдатам, что он не уедет и не бросит их. Все солдаты и ополченцы знают, что лорды оставляют запасных лошадей с конюхами за линией фронта, и, в случае поражения, лорды могут взять своих лошадей и сбежать. Все и всегда делают так. Они бросают пехотинцев, которые будут убиты, и уезжают далеко от места сражения. — я киваю. — Отец сказал, что будет смотреть в лицо смерти вместе с ними. Они могут доверять ему, потому что он честно разделит с ними весь риск. Он приказал привести своего прекрасного коня…

— Миднайта?

— Да, Миднайта, красивого и смелого коня, которого он так любил и на котором сражался в стольких битвах. И перед лицом всех людей, всех простолюдинов, которые не смогут бежать с поля боя, он выхватил свой большой боевой меч и вонзил его в верное сердце Миднайта. Конь упал на колени, и отец держал его голову, пока тот не умер. Отец погладил его нос и закрыл его черные глаза.

Я всхлипываю.

— Как он мог?

— Он любил Миднайта. И он сделал это, чтобы показать солдатам, что это смертельная битва для всех без исключения. Он положил голову Миднайта на землю, встал и сказал людям:

«Теперь я буду драться, как простой пехотинец, как вы. Я не смогу сбежать. Я здесь, чтобы биться до самой смерти.»

— И тогда?

— И тогда он бился до смерти. — слезы текли по ее лицу, но Иззи не вытирала их. — Они знали, что он не бросит их. Он хотел, чтобы это стало последним сражением войны братьев за Англию.

Я прячу лицо в ладонях.

— Иззи, после того страшного дня в море все пошло не так для нас.

Она не дотрагивается до меня, не пытается обнять за плечи или коснуться моих залитых слезами пальцев.

— Все кончено, — говорит она. Она достает платок из рукава, вытирает глаза, складывает и убирает обратно. Она смирилась с горем нашего поражения. — Все кончено. Мы боролись с Домом Йорков, но они всегда побеждали. У них есть Эдуард, и их поддерживает нечистая сила, они непобедимы. Теперь я сама член Дома Йорков, и всегда буду поддерживать их на троне Англии. Ты член моей семьи, и тоже будешь верна Йоркам.

Я испуганно зажимаю рот ладонями и испуганно шепчу:

— Ты точно знаешь, что они победили с помощью колдовства?

— Ведьмин ветер убил моего ребенка и чуть не утопил нас, — говорит она так тихо, что я должна наклониться к ее щеке, чтобы расслышать слова. — Ведьмин ветер бушевал всю весну и держал нас в порту, но принес Эдуарда в Англию. В битве при Барнете войска Эдуарда были скрыты туманом, который защищал их, пока они продвигались вперед. Армия отца находилась на гребне на самом видном месте, но колдовство помогло спрятаться людям Йорков. Эдуарда нельзя победить, пока ведьмы на его стороне.

Я повторяю:

— Отец погиб, сражаясь с ними. Из-за них он пожертвовал Миднайтом.

— Сейчас я не могу думать о нем, — говорит сестра. — Я должна забыть его.

— Нет, я не хочу, — шепчу я себе. — Я никогда его не забуду. Ни его ни Миднайта.

Она пожимает плечами, как будто это не имеет значения, поднимается на ноги и разглаживает платье на стройных бедрах, расправляя золотой пояс.

— Ты должна пойти к королю, — говорит она.

— Что? — я сразу пугаюсь.

— Да. И я с тобой. Постарайся не сказать что-то неправильное. И не делай глупостей. — она смотрит на меня жестким критическим взглядом. — Не плачь. Не болтай. Чувствуй себя принцессой и веди себя соответственно.

Прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово, он зовет своих дам, и мы выходим из комнаты. Я иду за ней, а потом следуют фрейлины. Я очень внимательно слежу, чтобы не наступить на ее платье, пока она идет через весь замок к покоям короля. Ее шлейф скользит вниз по лестнице, а потом по камышу и душистым травам на полу большого зала. Я следую за ним, как котенок за мотком шерсти: не колеблясь, не раздумывая.

Нас ожидают. Двери распахиваются, и мы видим Эдуарда, высокого, серьезного и красивого, склонившегося над бумагами за столом. Он не похож на человека, который только что вступил в кровавую битву, убил своего друга, а потом после стремительного марша бросился в новую схватку. Он выглядит полным жизни, неутомимым. Через открытые двери он смотрит на нас и улыбается своей искренней улыбкой, словно мы все еще друзья, как будто мы маленькие дочери его лучшего друга и наставника. Как будто мы обожаем его, как самого замечательного старшего брата, которого когда-либо может иметь маленькая девочка.

— Ах, леди Анна, — говорит он, поднимается со своего места, обходит вокруг стола и подает мне руку.

Я опускаюсь в глубокий реверанс, но он поднимает меня, целует в обе щеки: сначала в правую, потом в левую.

— Моя сестра просит вас о милосердии, — говорит Изабель, ее голос дрожит от волнения. — Она так молода, ей еще нет и пятнадцати лет, Ваша светлость, и она была послушна своей матери, которая пренебрегла своим долгом, и своему отцу, который предал вас. Но я возьму ее под свою опеку, и она будет верна вам и Дому Йорков.

Он смотрит на меня. Он так красив, как рыцарь короля Артура.

— Ты знаешь, что Маргарита Анжуйская побеждена и никогда не выступит против меня снова?

Я киваю.

— И что ее претензии были необоснованы?

Даже, не глядя на Изабель, я чувствую, что она дрожит от страха.

— Сейчас я это знаю, — осторожно говорю я.

Он коротко кивает.

— Вот и хорошо, — легко говорит он. — Ты клянешься признать меня в качестве короля и сеньора и поддерживать моего сына и наследника принца Эдуарда?

При звуке имени моего мужа, я ненадолго закрываю глаза.

— Да, — говорю я.

Я не знаю, что еще я должна сказать.

— Присягни на верность, — говорит он тихо.

Изабель толкает меня в плечо, и я опускаюсь на колени перед человеком, который был мне то братом, то королем, то врагом. Я смотрю на него, словно ожидаю, что он выставит передо мной для поцелуя свой сапог. Как низко мне придется пасть, чтобы получить прощение? Я складываю обе ладони в молитвенном жесте, а Эдуард обхватывает их руками. Его руки такие горячие.

— Я прощаю тебя, — говорит он весело. — Ты будешь жить со своей сестрой, а я устрою твой брак, когда закончится год твоего траура.

— Моя мама… — начинаю я.

Изабель делает незаметное движение, словно хочет меня остановить. Но Эдуард поднимает руку, призывая к молчанию, его лицо сурово.

— Твоя мать предала свою клятву на верность королю, — говорит он. — Теперь она все равно, что мертва для меня.

— И для меня, — поспешно добавляет Изабель, — Предательница.

Глава 5

Лондонский Тауэр, 21 мая 1471


Новое представление разыгрывается Домом Йорков перед жителями города Лондона. Королева Англии Элизабет Вудвилл стоит на деревянном помосте, выстроенном перед дверью Белой башни, рядом три ее дочери и младенец сын в платьице из золотой парчи в любящих объятьях своей бабушки-ведьмы Жакетты. Изабель стоит рядом с королевой, а я рядом с Изабель. Брат королевы Энтони Вудвилл, унаследовавший титул своего отца лорда Риверса, который спас свою сестру, когда она была осаждена в башне, и разгромил остатки сил Ланкастеров, стоит во главе роты своей личной гвардии у подножия лестницы. Личная охрана королевы выстроилась по другую сторону. За стеной багрово-синих мундиров народ Лондона ждет представления, словно они пришли посмотреть рыцарский турнир и с веселым нетерпением ожидают его начала.

Большие ворота башни со скрипом открываются, подъемный мост опускается с глухим стуком, и появляется Эдуард в великолепных доспехах с эмалью, с золотым обручем вокруг шлема, на красивом гнедом коне во главе отряда гвардейцев и с обоими братьями по бокам. Звучат трубы, ветер с реки развевает знамена Йорков, и все видят плывущую на фоне яркого неба белую розу и эмблему сияющего солнца: три солнечных диска, символизирующих единство братьев. За юными победителями белые мулы везут повозку с шатром из серебряной парчи, его занавеси убраны наверх, так что каждый может видеть сидящую внутри бывшую королеву, мою свекровь, Маргариту Анжуйскую в белом платье. Ее окаменевшее лицо ничего не выражает.

Я смотрю на свои ноги, на трепещущее знамя с тройным солнцем, на что угодно, но только не на нее, опасаясь встречи с ее пустыми яростными глазами. Эдуард передает поводья своего коня оруженосцу и подъезжает к краю помоста. Королева Елизавета подходит к нему, он берет ее за руки и целует в улыбающиеся губы. Жакетта делает шаг вперед, и под гром аплодисментов король берет на руки своего маленького сына и наследника, поворачивается к толпе и поднимает его над головой. Это новый Эдуард, принц Уэльский, следующий король Англии; ребенок, занявший место убитого принца Ланкастеров, похорон которого не видели ни я ни его мать. Этот ребенок станет королем, а его жена королевой. Не я и не Изабель.

— Улыбайся, — тихо подсказывает мне Изабель, и я сразу растягиваю губы и складываю ладони вместе, как будто тоже приветствую торжество Йорков, такая взволнованная, что едва могу говорить.

Эдуард передает ребенка на руки жене и спускается с лошади. Я вижу старшую из принцесс, малышку Элизабет, ей всего пять лет, и она прижимается к платью матери, для безопасности вцепившись в него обеими руками. Королева нежно кладет руку на плечо дочери. Эту маленькую девочку, как и меня, тоже с пеленок пугали рассказами о Маргарите Анжу; и теперь женщина, которую мы обе так боялись, будет заключена в тюрьму. Победитель Эдуард берет ее за руку, чтобы помочь спуститься с повозки, и ведет по широким дощатым ступеням на помост, где показывает ее народу, словно диковинное животное для зверинца. Она стоит перед толпой, воющей от восторга при виде наконец-то пойманной волчицы.

Ее лицо бесстрастно, она глядит поверх голов в голубое майское небо, словно совсем не слышит их, словно то, что они выкрикивают, не имеет для нее ни малейшего значения. Она ни на миг не перестает быть королевой. Я не могу не восхищаться ею. Она научила меня, что борьба за трон может стоить вам всего, что вы имеете. Но оно того стоит. Даже сейчас она сожалеет только о потерях; но она никогда не будет сожалеть о борьбе. Она слегка улыбается своему поражению. Ее рука, крепко удерживаемая Эдуардом, не дрожит, даже ее покрывало почти не колышется на ветру. Она истинная королева снега и льда.

Король вывел ее сюда, чтобы быть уверенным: все смогут убедиться, что он захватил ее в плен. Пусть каждый мальчик в толпе, сидящий на плечах отца, видит, к чему пришел Дом Ланкастеров: последняя бессильная женщина на ступенях Башни сейчас будет заперта, как в могиле, в покоях спящего короля. Наконец Эдуард слегка склоняет голову и по-рыцарски подводит Маргариту ко входной двери Белой башни, жестом показывая, что она должна идти в тюрьму к мужу.

Она делает один шаг к двери, а затем останавливается. Она смотрит на нас, а затем, словно под влиянием внутреннего озарения, медленно проходит мимо нас, глядя в лицо каждому. Она рассматривает королеву, ее дочерей и фрейлин, словно мы ее почетный караул. Это великолепная и неожиданная месть наголову ее разбившим победителям. Маленькая принцесса Елизавета прячется в материнских юбках от холодного взгляда бледной узницы. Маргарет смотрит на меня рядом с Изабель, и слегка кивает, как будто понимает, что теперь я участвую в новой партии на стороне нового игрока. Она сужает глаза при мысли, как легко меня можно купить и продать. Она почти улыбается, когда понимает, что с ее поражением я потеряла всю свою ценность: теперь я порченый товар. Эта мысль ее забавляет.

А потом медленно, страшно медленно, она переводит взгляд на Жакетту, мать королевы, ведьму, чей ветер развеял наши надежды, запер нас в порту на много-много дней, колдуньи, чей туман спас армию Йорков при Барнете; мудрой женщины, которая родила королю сына, пока пряталась в крепости, и пришла к победе.

Я, затаив дыхание, стараюсь расслышать, что скажет Маргарита самой дорогой своей подруге, которая оставила ее после битвы при Таутоне и никогда больше не видела снова; женщине, чья дочь вышла замуж за врага и перешла на другую сторону, которая сама стала врагом Маргариты и свидетельницей ее позора.

Две женщины смотрят друг на друга, и в обеих появляется что-то от девушек, которыми они когда-то были. Улыбка согревает лицо Маргариты, а глаза Жакетты наполняются любовью. Словно никогда не было ни тумана Барнета, ни снега Тоутона: они исчезли, растаяли, и невозможно поверить, что они были когда-то. Маргарита поднимает руку, но не для того, чтобы прикоснуться к подруге, а чтобы сделать знак, их общий тайный знак, и Жакетта повторяет это движение. Неотрывно глядя друг на друга, они вытягивают указательный палец и рисуют в воздухе круг. Потом они улыбаются друг другу, как будто сама жизнь не более, как ничего не значащая шутка, и умная женщина всегда смеется над нею. Наконец, не говоря ни слова, Маргарита тихо скрывается в темноте Башни.

— Что это было? — спрашивает Изабель.

— Это был знак колеса фортуны, — шепчу я. — Колеса, которое подняло Маргариту Анжуйскую на трон Англии, а затем сбросило сюда. Жакетта давно предупредила ее об этом, они обе знали. Они знают, что фортуна опускает человека из величия к ничтожеству, и все, что мы можем сделать, это терпеть и ждать.

* * *

В ту же ночь братья Йорки, всегда действующие заодно, вошли как безмолвные убийцы в комнату спящего короля и, удерживая подушку на его лице, ввели в свой дом предательскую смерть, которой они научились на поле боя. Пока его жена и невинный сын спали под той же крышей, Эдуард совершил страшное преступление в соседней комнате. Никто из нас ничего не знал до самого утра, пока мы не проснулись от известия, что бедный король Генрих скончался в глухую полночь от великой печали, как сказал Эдуард.

Мне не нужно быть прорицательницей, чтобы сказать, что никто и никогда не сможет спать в безопасности под королевским кровом после той ночи. Теперь война за корону Англии приняла новый характер. Мой отец уже знал, что это борьба на смерть, когда Миднайт упал на колени и сложил свою черную голову на поле Барнета. Дом Йорков будет безжалостен и смертоносен ко всем врагам, невзирая на место или титул, и мы с Изабель постараемся запомнить это.

Глава 6

Л'Эрбер, Лондон, осень 1471


Я служу фрейлиной моей сестры в доме, который некогда принадлежал моему отцу, а теперь перешел Джорджу Кларенсу. Пока я в трауре, никто не требует, чтобы я служила королеве Англии, но когда после Рождества и темных зимних дней придет весна, я отправлюсь ко двору, где буду служить и королеве и моей сестре, а потом король устроит мой брак. Имя моего покойного мужа передано сыну, рожденному королевой, когда она пряталась в Тауэре. Он Эдуард, принц Уэльский, как и мой Эдуард. Я потеряла и мужа и имя.

Я вспоминаю себя маленькой девочкой, которой отец рассказал, что королева просит меня и Изабель служить ей фрейлинами, и как он отказал ей, потому что мы были слишком хороши для ее двора; это воспоминание подогревает мою гордость, как горячие угли подвешенную над ними кастрюлю.

В действительности, у меня мало поводов для гордости. Я понимаю, что пала очень низко, и у меня нет защитника. Нет ни состояния, ни связей, ни славного имени. Мой отец умер как предатель, а мать почти что в тюрьме. Ни один мужчина не захочет взять меня в жены ради продолжение его рода. Никто не сможет быть уверен, что я смогу родить сына, ведь у моей матери было всего две девочки, и я не понесла за время моего короткого брака с принцем. Думаю, что как только закончится мой траур, король Эдуард отдаст меня какому-нибудь бедному рыцарю вместе с маленьким лоскутом отцовской земли, как вознаграждение за какое-нибудь бесчестное дело на поле битвы, и меня отправят в деревню кормить кур, пасти овец и рожать детей, если я на это способна.

Знаю, не такой доли хотел для меня отец. Они с матерью прочили самое блестящее будущее для нас обеих, своих любимых дочерей. Мы с Изабель были самыми богатыми наследницами Англии, а теперь у меня ничего не осталось. Земли моего отца перешли к Джорджу, а удел моей матери мы отдали без единого слова протеста. Изабель позволила им называть нашу мать предательницей и конфисковать ее состояние, так что теперь мы обе нищие.

Однажды я спрашиваю ее, как это произошло.

Она смеется мне в лицо. Она стоит перед большим гобеленом, туго натянутым на ткацком станке, и расшивает его золотыми нитями, а дамы любуются на ее работу. Позже ткачи закрепят кромку и обрежут нити, а пока Изабель украшает шпалеру сияющим золотом. Теперь, став герцогиней великолепного Дома Йорков, она считается знатоком и тонким ценителем роскоши.

— Это же очевидно, — говорит она.

— Не для меня, — уверенно отвечаю я. — Для меня совсем не очевидно.

Она осторожно протягивает нить через ткань гобелена, и одна из дам закрепляет ее. Они отступают на шаг, чтобы полюбоваться результатом. Я раздраженно стискиваю зубы.

— Мне непонятно, почему ты оставила маму в аббатстве Болье и разрешила королю захватить ее состояние. Почему бы не попросить короля, разделить его между нами, если земли нельзя вернуть ей? Почему бы тебе не обратиться к королю, чтобы он вернул хотя бы часть земель отца? Как может быть, что мы не смогли сохранить замок Уорик, наш родной дом? Невиллы сидели в Уорике с начала времен. Почему ты позволила Джорджу все забрать? Если ты не хочешь просить короля, я сама это сделаю. Мы не можем остаться ни с чем.

Она протягивает иглу и нитку одной из фрейлин, берет меня за руку и отводит в сторону, чтобы никто не мог услышать ее тихие слова.

— Ты ничего не будешь просить у короля; все уже решено. Мать продолжает писать ему и всем королевским дамам, но совершенно безрезультатно. Все решено.

— Что решено?

Она пожимает плечами.

— Земли отца отошли королю, когда он был лишен прав за государственную измену.

Я открываю рот, чтобы возразить:

— Он не был лишен прав…

Но она зажимает мне рот.

— Нет, был. Он умер предателем, теперь его имя ничего не значит. Все, что ему принадлежало, король отдал Джорджу. И наша мать лишится своего достояния.

— Почему? Ее не обвинили в измене.

— Ее земли будут переданы ее наследнице. Мне.

Я пользуюсь моментом, чтобы спросить:

— А я? Я тоже наследница. Мы должны разделить все поровну.

— Я дам тебе приданое из моего состояния.

Я смотрю на Изабель, которая переводит взгляд от окна и нервно смотрит на меня.

— Ты не должна забывать, что была женой претендента на престол. Ты должна быть наказана.

— Но почему меня наказываешь ты?

Она качает головой.

— Все решает Дом Йорков. Я просто герцогиня из их Дома.

Ее хитрая улыбка напоминает мне, что она успела вовремя перескочить на сторону победителей, в то время как меня выдавали замуж за проигравшего.

— Ты не можешь забрать все и оставить меня ни с чем!

Она пожимает плечами. Конечно, она может.

Я отталкиваю ее.

— Изабель, если ты это сделаешь, то ты мне не сестра!

Она снова берет мою руку.

— Ты молода, и я устрою тебе прекрасный брак.

— Мне не нужен прекрасный брак, мне нужно мое наследство. Я хочу те земли, которые отец собирался отдать мне. Я хочу состояние, которое предназначала для меня моя мать.

— Если ты не хочешь идти замуж, то есть другой путь. — она колеблется.

Я жду.

— Джордж говорит, что может получить разрешение отдать тебя в монастырь. Если хочешь, можешь присоединиться к нашей матери в аббатстве Болье.

Я смотрю на нее.

— Ты отправила нашу мать в тюрьму на всю жизнь и хочешь запереть меня вместе с ней?

— Джордж говорит…

— Я не хочу знать, что говорит Джордж. Джордж повторяет то, что говорит ему король, а король повторяет то, что говорит ему Элизабет Вудвилл. Йорки наши враги, а ты перешла на их сторону и стала такой же гадиной, как любой из них!

Она быстро подтягивает меня к себе и зажимает мне рот ладонью.

— Замолчи! Не говори так! Никогда!

Недолго думая, я кусаю ее руку, она вскрикивает от боли и поднимает ее снова, чтобы ударить меня по лицу. Я отвечаю на пощечину и отталкиваю ее. Она отлетает к стене, и мы обе злобно смотрим друг на друга. Вдруг я отдаю себе отчет, что все дамы в комнате замерли и завороженно смотрят на нас. Изабель смотрит на меня, красная от злости. Моя злость мгновенно испаряется. Я смущенно поднимаю с пола ее богатый головной убор и подаю ей. Изабель расправляет платье и берет вуаль. Она совсем не смотрит на меня.

— Иди в свою комнату, — шипит она.

— Иззи…

— Иди в свою комнату и молись, чтобы Бог вразумил тебя. Ты, наверное, сошла с ума, раз кусаешься, как бешеная собака. Ты недостойна находиться в моем обществе, тебе нельзя оставаться с моими дамами. Ты просто глупый, злой ребенок. Уходи.

Я иду в свою комнату, но не встаю на молитву. Я вытаскиваю свою одежду и связываю ее в узел. Потом иду к шкатулке и отсчитываю деньги. Я хочу сбежать от Изабель и ее глупого мужа, чтобы ни один из них не говорил мне, что я должна или не должна делать. Я собираюсь с лихорадочной поспешностью. Я была принцессой, я была невесткой королевы-волчицы. Я не позволю моей сестре оставить меня нищенкой, выпрашивающей у нее и ее мужа приданое, чтобы потом зависеть от нового мужа ради миски супа. Я Невилл из Дома Уориков — я не могу стать никем!

С узелком в руке и дорожным плащом на плечах, я подкрадываюсь к двери и прислушиваюсь. В большом зале царит привычная суета, там готовятся к ужину. Я слышу, как кухонные мальчики приносят дрова и разводят огонь в очаге, с грохотом ставят столешницы на козлы, как скрипят деревянные половицы под их ногами, когда они тащат скамьи из соседних комнат. Я смогу проскочить мимо них и добраться до двери, прежде чем меня хватятся.

Мгновение я стою на пороге, мое сердце отчаянно стучит, готовясь к рывку. И тогда я останавливаюсь. Нет, я никуда не пойду. Решимость и волнение оставляют меня. Я закрываю дверь и возвращаюсь в комнату. Сажусь на край кровати. Я не должна никуда ехать. Если я отправлюсь к маме, то мне придется совершить далекое путешествие через половину Англии, а я не знаю пути, и меня некому охранять; а в конце пути меня ждет монастырь и новое лишение свободы. Король Эдуард с обаятельной улыбкой легко простит меня, запрет вместе с матерью, и моя маленькая проблема будет решена навсегда. Если я доберусь до замка Уорик, я, вероятно, буду с любовью встречена старыми слугами отца, но я уже знаю, что Джордж посадил там арендатора, и он будет держать меня под арестом, пока не передаст Изабель и Джорджу, или, того хуже, просто придушит подушкой во сне.

Я не узница, как моя свекровь Маргарита Анжуйская в Башне или мама в аббатстве Болье, но я так же не свободна. Не имея денег, чтобы нанять охрану, без славного имени, внушающего уважение, я не смогу выйти в мир. Если я хочу сбежать, я должна найти защитника, который даст мне охрану и снабдит деньгами. Мне нужен союзник, сильный и богатый.

Я роняю узелок и сажусь, скрестив ноги, на кровать, подперев руками подбородок. Я ненавижу Изабель за предательство. Она нанесла мне страшный удар, это даже хуже поражения при Тьюксбери. Там мы сражались в открытом поле, и я оказалась одной из многих побежденных. Здесь я совсем одна. Моя собственная сестра обернулась против меня, и теперь я сражена ею. Она превратила меня в ничтожество. Я никогда ее не прощу.

Глава 7

Вестминстерский дворец, Лондон, Рождество 1471–1472


Изабель и Джордж присоединились к королю и королеве, с триумфом празднующим Рождество, вернувшимся в свой прекрасный дворец в окружении друзей и союзников, словно олицетворение красоты, рыцарства и королевской милости. Страна никогда прежде не видела ничего подобного. Жители Лондона не могут говорить ни о чем, кроме элегантности и экстравагантности этого воскресшего из пепла двора. Король тратит все свое возвращенное достояние на красивые платья для королевы и хорошеньких принцесс; королевская семья щеголяет всеми новинками бургундской моды — от загнутых кверху носков башмаков, до богато расшитых плащей. На каждом большом приеме королева Елизавета сияет в блеске разноцветных камней в тяжелой золотой оправе. Каждый день становится праздником их владычества. Музыка и танцы сменяются поединками и катанием на лодках по холодной реке. За ними следуют маскарады и представления жонглеров.

Брат королевы Энтони Вудвилл, лорд Риверс, возглавляет крестовый поход ученых, где христианские богословы дискутируют с переводчиками арабских текстов. Король входит в женские покои во время переодевания и среди громких криков делает вид, что захватывает их как пират, он крадет драгоценности с женских рук и плеч, заменяя их новыми подарками. Королева с сыном на руках, рядом со своей матерью и дочерями, беззаботно смеется, радуясь празднику Рождества.

Нет, я ничего этого не вижу. Я приехала вместе с Изабель и Джорджем из деревни в Вестминстерский дворец, но меня не зовут к ужину ни как дочь ранее великого человека, ни как вдовствующую принцессу. Я пребываю в тени, как вдова неудачливого претендента и дочь предателя. У меня есть комната с видом на реку, и ужин подается мне в частном порядке. Дважды в день я иду в королевскую часовню и сажусь позади Изабель, моя голова виновато опускается, но я не говорю ни с королем ни с королевой. Когда они проходят мимо меня, я опускаюсь в глубоком реверансе, но никто не обращает на меня внимания.

Моя мать до сих пор томится в аббатстве Болье. Больше никто не притворяется, что она спряталась в святилище, чтобы спасти свою жизнь во время военных действий. Всем абсолютно ясно, что она находится в заключении, и король никогда не выпустит ее. Моя свекровь сидит в Тауэре в комнатах своего покойного мужа. Говорят, она ежедневно молится за него, и постоянно — за своего погибшего сына. Я знаю, какой одинокой она себя чувствует, и мне даже жаль ее. А я — последняя женщина, напоминающая о попытке сбросить Эдуарда с престола. В этом сумеречном мире я предана родной сестрой: я ее пленница и подопечная. Конечно, Джордж и Изабелла спасли меня после разгрома нашей армии, они дали мне приют и защиту, и я живу со своей семьей в покое и комфорте. Они помогли мне оправиться от ужаса поражения, от испытаний моего вынужденного брака и вдовства. Но все знают, что они такие же тюремщики для меня, как те, кто держит в Башне мою свекровь и мою мать в монастыре. Мы все узницы без друзей, без денег, без надежды. Мама пишет мне и требует, чтобы я поговорила с моей сестрой, с Джорджем, с самим королем. Я коротко отвечаю ей, что со мной никто никогда не разговаривает, и для того, чтобы приказывать мне, она не должна была оставлять меня одну.

Мне пятнадцать лет, я не могу ничего сделать, но я могу надеяться. Иногда после обеда я лежу на кровати и мечтаю, что мой муж, принц Эдуард, не убит, но бежал с поля битвы и вот-вот придет за мной — влезет в окно и будет смеяться над моим изумленным лицом; и скажет мне, что у него есть замечательный план: армия готова свергнуть Эдуарда, а я стану королевой Англии, как и желал отец. Иногда я воображаю себе, что о его смерти мне сообщили по ошибке, что мой отец тоже жив, и они вдвоем собрали армию у нас на Севере и идут, чтобы спасти меня; мой отец сидит высоко в седле на Миднайте, его глаза сияют из-под забрала.

А иногда я делаю вид, что ничего не произошло; просыпаясь утром, я держу глаза закрытыми, и не вижу ни маленькой спальни, ни фрейлины, что спит рядом со мной. Я могу делать вид, что мы с Иззи дома в Кале, и что скоро вернется отец и скажет: он победил злую королеву и спящего короля, и теперь мы должны ехать с ним в Англию, чтобы стать первыми дамами и выйти замуж за принцев-Йорков.

Да, я девушка, которая не может ничего сделать, но может надеяться. Мое сердце трепещет при треске поленьев в очаге. Я раскрываю ставни и смотрю на белые облака ранним утром, вдыхаю морозный воздух и понимаю, что скоро пойдет снег. Я не могу поверить, что моя жизнь кончена, что я сделала свою самую большую ставку и проиграла. Моя мать может сколько угодно стоять на коленях в Болье, моя свекровь может дни напролет молиться за душу сына, но мне всего пятнадцать, и я каждый день верю, что сегодня что-то изменится. Возможно, именно сегодня мне улыбнется удача. Конечно, я не могу остаться здесь навсегда без имени и состояния.

На обратном пути из часовни я замечаю, что оставила мой молитвенник на полу, где я стояла на коленях. Я предупреждаю фрейлин и возвращаюсь. Это ошибка, в дверях я сталкиваюсь с королем, он идет мне навстречу об руку со своим лучшим другом Уильямом Гастингсом, за ними следует его брат Ричард в сопровождении друзей и прихлебателей.

Я поступаю, как мне приказывали: сжимаюсь, опускаюсь на пол, смотрю вниз. Я делаю все, чтобы продемонстрировать мое раскаяние и потерю достоинства у ног короля, который с помпой проходит здесь только потому, что убил моего отца и мужа на поле битвы и моего свекра с помощью предательства. Он проходит мимо меня с приятной улыбкой:

— Добрый день, леди Энн.

— Вдовствующая принцесса, — шепчу я камышу под моими коленями, но так, чтобы никто не услышал.

Я держу голову опущенной, пока многочисленные пары нарядных башмаков из тисненой кожи проходят мимо меня, а затем встаю. Ричард, девятнадцатилетний брат короля, не ушел. Он прислонился к каменной арке дверного проема и улыбается мне так, словно наконец вспомнил, что когда-то мы были друзьями, что он был подопечным моего отца и каждый день становился на колени, чтобы принять поцелуй моей матери, словно родной сын.

— Анна, — говорит он просто.

— Ричард, — отвечаю я, не добавляя титула, хотя он герцог королевской крови, а я девушка без имени.

— Я буду краток, — говорит он, оглядываясь в сторону коридора, где его брат с друзьями обсуждают охоту и новую собаку, которую кто-то привез из Эно. — Если ты счастлива, живя с сестрой, которая присвоила твое наследство и держит в тюрьме твою мать, то я больше не скажу ни слова.

— Я не счастлива, — быстро отвечаю я.

— Если ты считаешь их своими тюремщиками, я мог бы спасти тебя от них.

— Я считаю их своими тюремщиками и врагами, я ненавижу их обоих.

— Ненавидишь свою сестру?

— Да, даже больше, чем его.

Он кивает, словно это признание его нисколько не шокирует, но является совершенно естественным.

— Ты можешь выходить из своей комнаты?

— Почти каждый день после обеда я бываю в маленьком саду.

— Одна?

— У меня нет друзей.

— Тогда приходи после обеда к тисовой беседке. Я буду ждать.

Не сказав больше ни слова, он быстро идет вслед своему брату. Я возвращаюсь в покои сестры.

* * *

Во второй половине дня мы с сестрой и ее дамами готовимся к маскараду, они рассматривают наряды из гардеробных комнат. Для меня ничего не принесли, так что я в примерке не участвую. Увлеченные платьями, они забывают обо мне, и я использую свою возможность проскользнуть вниз по извилистой каменной лестнице, которая ведет прямо в сад, а оттуда к тисовой беседке.

Я вижу его невысокую фигуру на каменной скамье с собакой, сидящей у ног. Собака поворачивает голову и настораживает уши на шорох моих шагов по гравию дорожки. Увидев меня, Ричард поднимается на ноги.

— Кто-нибудь знает, что ты здесь?

Я чувствую, как громко стучит мои сердце в ответ на этот вопрос заговорщика.

— Нет.

Он улыбается.

— Сколько времени у тебя есть?

— Может быть, час.

Он тянет меня в тень беседки, где темно и холодно, но толстые, поросшие мхом ветви скрывают нас от чужих взглядов. Чтобы увидеть нас, надо вплотную подойти к посаженным по кругу деревьям и заглянуть внутрь. Здесь мы словно спрятаны в маленькой зеленой комнате. Я плотнее запахиваю плащ, сажусь на каменную скамью и с надеждой смотрю на него.

Он смеется в ответ на мой взволнованный взгляд.

— Прежде, чем начать действовать, я должен узнать, чего хочешь ты сама.

— Почему ты вообще хочешь что-то сделать для меня?

Он вздыхает.

— Твой отец был хорошим человеком, он был прекрасным опекуном для меня в детстве. Я с детства помню вашу любовь. Я был счастлив в вашем доме.

— И поэтому ты хочешь спасти меня?

— Я думаю, ты должна стать свободной, чтобы сделать свой собственный выбор.

Я скептически смотрю на него. Должно быть, он считает меня дурочкой. Он не думал о моей свободе, когда привел мою лошадь в Вустер и отдал меня в руки Джорджа и Изабель.

— Тогда почему ты не отпустил меня к матери, когда приехал за Маргаритой Анжуйской?

— Тогда я не знал, что они будут обращаться с тобой, как с заключенной. Я считал, что в семье ты будешь в безопасности.

— Это все из-за денег, — говорю я. — Пока они держат меня у себя, Изабель может претендовать на все наследство нашей мамы.

— И пока твоя сестра не протестует, они могут держать твою мать под замком. Джордж получил все земли твоего отца, и, если Изабель получит земли твоей матери, их огромные уделы объединятся в один, и перейдут по наследству только одному из Уориков: ребенку Изабель. А до тех пор и Изабель и все ее богатство будут в распоряжении Джорджа.

— Я не имею права говорить с королем, как же я смогу отстоять свои права?

— Я мог бы стать твоим представителем, — немедленно предлагает Ричард. — Если ты хочешь, чтобы я служил тебе. Я могу поговорить с ним ради тебя.

— Зачем тебе это?

Он улыбается. В глубине его темных глаз таится лукавое приглашение.

— А ты как думаешь? — тихо отвечает он.

* * *

«А ты как думаешь?». Этот вопрос летит за мной, как песня любви, пока я бегу через промозглый сад в комнаты Изабель. Руки мои замерзли, а нос покраснел от холода, но никто не замечает, как я сбрасываю с плеч плащ и сажусь у огня, делая вид, что слушаю их болтовню о платьях и маскараде, хотя в моих ужас все еще звучит его вопрос: «А ты как думаешь?».

Пора одеваться к обеду. Я, как служанка, должна расправить кружево на платье Изабель. Я должна передать ей флакон с духами, открыть ее шкатулку. На этот раз я служу ей без обиды; я почти не замечаю, что она просит жемчужное ожерелье, затем меняет свое мнение, и передумывает снова. Мне не важно, что она носит жемчуг, украденный у кого-то ее мужем. Я просто беру драгоценность из шкатулки и кладу ее обратно, затем беру снова. Больше она ничего не сможет у меня украсть, потому что у меня есть защитник.

Один благородный человек встал на мою сторону, и он такой же брат короля, как и Джордж. Он принц Дома Йорков, и мой отец любил и учил его, как собственного сына. По праву рождения он наследник престола после Джорджа, но более любим, более стоек и верен, чем Джордж. Если выбирать среди молодых Йорков, то Джордж будет самым красивым, Эдуард очаровательным, но только Ричард самым верным и надежным.

«А ты как думаешь?» Вместе с этим вопросом он одарил меня озорной улыбкой, его темные глаза посветлели; он почти подмигнул мне, словно это была шутка, наш восхитительный секрет. Я собиралась быть осторожной и спросить его, почему он хочет мне помочь — а он посмотрел на меня так, словно я сама знаю ответ. И в этом вопросе, в блеске его улыбки было что-то такое, что мне хочется смеяться даже сейчас, когда моя сестра берет в руки серебряное зеркало и кивает мне, чтобы я застегнула жемчуг у нее на шее, хотя пальцы мои дрожат.

— Что с тобой? — холодно говорит она, ее глаза встречаются с моими в отражении серебряного зеркала.

Я не собираюсь признаваться.

— Ничего.

Изабель поднимается из-за стола и идет к двери. Ее фрейлины собираются вокруг нее; двери открываются, за ними Джордж и его семья ждут, чтобы она присоединилась к ним. Для меня это сигнал идти в свою комнату. По общему мнению я ношу настолько глубокий траур, что не могу выходить в общество посторонних. Только Джордж, Изабель и я знаем, что это правило введено ими: они не позволяют мне никого видеть, ни с кем говорить, они держат меня в колпачке, как пойманного ястреба. Раньше это знали только я и Джордж с Изабель, теперь Ричард знает тоже. Ричард догадался, потому что с детства знал нас с Изабель. Он был моему отцу почти сыном, он знаком с Уориками. Ричард достаточно внимателен, чтобы подумать обо мне и догадаться, как мне живется в доме Изабель, и каковы истинные причины ее опеки. Что я просто в плену у них.

Я делаю реверанс Джорджу и опускаю глаза вниз, чтобы он не заметил моей улыбки. В моей голове звучит мой вопрос: «Зачем тебе это?». И его ответ: «А ты как думаешь?».

* * *

Когда раздается стук в дверь женской гостиной, я открываю ее сама, ожидая увидеть за порогом слугу с блюдами для моего ужина, но перед мной стоит Ричард в великолепном дублете и штанах из красного бархата. Его отделанный соболем плащ, откинут за спину, словно он, не спеша, прогуливался по галерее.

Я ахаю:

— Ты?

— Я решил, что будет удобнее зайти к тебе, пока подают ужин, — говорит он, заходя в комнату и усаживаясь в кресло Изабель у камина.

— В любой момент могут войти слуги с моим ужином, — предупреждаю я.

Он небрежно пожимает плечами.

— Ты подумала о нашем разговоре?

Конечно, думала, каждую минуту после нашей встречи.

— Да.

— Хочешь, чтобы я представлял тебя в этом вопросе? — он опять улыбается мне, как будто предлагает самую веселую игру, как будто приглашает не в заговор против сестры и опекуна, а на танец.

— Что мы будем делать? — я пытаюсь быть серьезной, но улыбаюсь в ответ.

— О, — шепчет он. — Уверен, нам придется часто встречаться.

— Здесь, у нас? Очень часто?

— По крайней мере, один раз в день. Чтобы составить правильный заговор, я хочу видеть тебя один раз в день, или, может быть, два раза. Хотя мне было бы удобнее видеть тебя все время.

— И что бы мы делали?

Он подтягивает носком сапога стул поближе к своему креслу и жестом приглашает меня сесть. Я повинуюсь: он приручает меня, словно поглаживает ястреба. Он наклоняется ко мне, его теплое дыхание щекочет мне шею.

— Мы будем разговаривать, леди Энн, что же еще?

Если я немного поверну голову, его губы коснутся моей щеки. Я сижу неподвижно, почти не дыша.

— Итак? Что бы ты хотела? — спрашивает он меня.

Я хотела бы, чтобы этот восхитительный спектакль длился весь день. Я хотела бы, чтобы он, не отрываясь, смотрел на меня, как мой старый друг из беспечного детства.

— Но как ты рассчитываешь добиться возвращения моего состояния?

— Ах, да, состояние. На мгновение я совершенно забыл о состоянии. Ну, во-первых, я должен поговорить с тобой, чтобы точно знать, чего ты хочешь. — он снова наклоняется ко мне. — Я хотел бы сделать именно то, что ты хочешь. Ты должна управлять мной. Я буду твоим паладином, верным рыцарем, таким, какой нужен девушке. Как в сказке.

Его губы касаются моих волос, я чувствую его тепло.

— Девушки могут быть очень глупыми, — говорю я, стараясь казаться взрослой.

— Совсем не глупо желать мужчину, готового служить тебе, — замечает он. — Если я смогу найти даму, которая примет мою службу и подарит мне свою благосклонность, я торжественно поклянусь жить для ее безопасности и счастья.

Он слегка откидывается назад, чтобы видеть мое лицо. Я не могу оторвать взгляда от его темных глаз. Я чувствую, как краснеют мои щеки, но не в силах отвернуться.

— И тогда я поговорю с моим братом о тебе, — говорит он. — Тебя не смогут выдать замуж против твоей воли, твою мать не смогут насильно держать в монастыре.

— А король послушает тебя?

— Конечно. Без сомнения. Я встал на его сторону, как только смог держать меч в руках. Я его верный брат. Он любит меня, а я люблю его. Мы братья по крови и оружию.

В дверь стучат, и Ричард одним плавным движением оказывается за ней так, что когда слуги открывают дверь и входят с полудюжиной блюд и небольшим кувшином эля, они не могут видеть его. Они накрывают стол, расставляя тарелки и наливая эль, а затем ждут, чтобы служить мне.

— Вы можете идти, — говорю я. — Закройте за собой дверь.

Они кланяются и выходят, и Ричард появляется из тени и придвигает к столу еще один стул.

— Можно?

Это самый восхитительный ужин в моей жизни. Мы пьем из одного кубка, он ест из моей тарелки. Я забываю, как ужинала в одиночестве, ела без удовольствия, только, чтобы утолить голод. Он берет с блюда кусок тушеной говядины и предлагает его мне, а сам вытирает куском хлеба соус. Он хвалит оленину и настаивает, чтобы я тоже попробовала, он разделяет со мной пирожное. Между нами нет никакой неловкости, словно мы снова стали детьми; веселье играет в нас, словно пузырьки воздуха в чистом ручье.

— Мне пора идти, — говорит он. — Скоро в зале начнется ужин, и меня будут искать.

— Они подумают, что я стала обжорой, — я смотрю на пустые блюда на столе.

Он встает, я поднимаюсь тоже, вдруг чувствуя неловкость. Мне хочется спросить, когда и где мы увидимся снова, но чувствую, что не могу заговорить об этом.

— Увидимся завтра, — легко говорит он. — Ты пойдешь на утреннюю мессу?

— Да.

— Задержись, когда Изабель уйдет, и я подойду к тебе.

Я хлопаю в ладоши:

— Очень хорошо.

Его рука лежит на дверной ручке, он собирается идти. Я кладу руку на его рукав, я просто не могу не коснуться его. Он с улыбкой поворачивается и осторожно наклоняется, чтобы поцеловать руку, которая покоится на его рукаве. Вот и все, вот и все. Одно прикосновение — не поцелуй в губы, не ласка, но от этого легкого касания мои пальцы горят, как в огне. А потом он исчезает за порогом.

* * *

В своем темно-синем вдовьем платье я прохожу за Изабель в часовню, бросая осторожный взгляд в сторону главного нефа, где король с братьями слушают мессу. Королевская скамья пуста, там никого нет. Я чувствую болезненный укол разочарования и думаю, что ему не удастся увидеться со мной. Он обещал быть здесь утром, но не пришел. Я становлюсь на колени позади Изабель и пытаюсь сосредоточиться на молитве, но латинские слова кажутся бессмысленной скороговоркой звуков, сквозь которые слышится: «Увидимся завтра. Ты пойдешь на утреннюю мессу?».

Когда служба заканчивается, и Изабель поднимается, я не встаю вместе с ней, я опускаю голову, словно полностью погружена в молитву. Она нетерпеливо вздыхает, а затем оставляет меня в покое. Ее дамы выходят из часовни, я слышу, как за ними закрывается дверь. Священник, стоя спиной ко мне, убирает с алтаря святые дары, а я, сложив руки и закрыв глаза, начинаю молиться так истово, что не слышу, как Ричард подходит и встает на колени рядом со мной. Я чувствую его прежде, чем успеваю открыть глаза — легкий аромат мыла и чистый запах кожи новых сапог, тихий шелест одежды, когда он опускается на колени, запах раздавленного цветка лаванды под его ногой и, наконец, тепло его руки поверх моих сплетенных пальцев.

Я медленно, словно просыпаясь, открываю глаза, и он улыбается мне.

— О чем ты молишься?

Кажется, это самый подходящий момент, чтобы сказать: «О тебе».

— На самом деле ни о чем.

— Тогда я скажу тебе, что ты должна молиться о своей свободе и свободе своей матери. Должен ли я просить Эдуарда за вас обеих?

— Не мог бы ты попросить об освобождении мамы?

— Я мог бы это сделать? Ты действительно этого хочешь?

— Конечно. Как ты думаешь, она могла бы вернуться в замок Уорик? Ее пустят туда? Или она сможет вернутся в какой-то из других наших домов? Как ты думаешь, она захочет остаться в Болье, даже если ее освободят?

— Если она решит остаться в аббатстве и будет управлять своими землями оттуда, у тебя не будет ничего, и тебе все равно придется жить у сестры, — тихо говорит он. — Если Эдуард простит и освободит ее, она по-прежнему останется богатейшей женщиной, но никогда больше не появится при дворе; будет жить богатой отшельницей. Тебе придется жить с ней, и у тебя не будет ничего своего до самой ее смерти.

Священник убирает чашу в хранилище, перелистывает страницы Библии и вкладывает шелковую закладку между листов, потом почтительно кланяется кресту и идет к двери.

— Иззи будет в ярости, если не получит состояния моей матери.

— А что будешь делать ты, не имея ничего? — спрашивает он.

— Я могла бы жить с мамой.

— Ты действительно хотела бы жить в уединении? И не иметь приданого. Только то, что она захочет дать тебе. Если ты в будущем захочешь выйти замуж… — он замолкает, словно эта мысль только что пришла ему в голову. — А ты хочешь выйти замуж?

Я простодушно смотрю на него.

— Я ведь никого не вижу, — говорю я. — Они не позволяют мне бывать в обществе. Я вдова в мой первый год траура. Кто на мне женится, если никто не может даже поговорить со мной?

Его глаза прикованы к моим губам.

— Ты говоришь со мной.

Я вижу, как он улыбается.

— Иногда, — шепчу я. — Но это не похоже на ухаживания, когда думают о браке.

Дверь за нашими спинами открывается, и кто-то входит, чтобы помолиться.

— Может быть, тебе нужна своя доля наследства вместе со свободой, — очень тихо говорит Ричард мне на ухо. — Может быть, твоя мать должна остаться там, где она сейчас, и разделить свое состояние между вами с сестрой. Тогда ты была бы свободна жить своей жизнью и сделать собственный выбор.

— Я не смогу жить одна, — возражаю я. — Мне не позволят. Мне всего пятнадцать лет.

Он снова улыбается и немного пододвигается так, что его плечо касается моего. Я хочу прижаться к нему, хочу, чтобы он обнял.

— С независимым состоянием ты сможешь выйти замуж за любого человека по своему выбору, — он не повышает голоса. — Ты принесешь своему мужу огромное приданое. Любой мужчина в Англии будет рад жениться на тебе. Большинство из них будет отчаянно желать тебя.

Он делает паузу, чтобы дать мне возможность обдумать его слова. Он поворачивается ко мне, его карие глаза серьезны.

— Можешь быть уверена в этом, леди Энн. Если я добьюсь, чтобы твое состояние вернули тебе, все мужчины будут у твоих ног. Твой муж станет одним из крупнейших землевладельцев королевства и будет связан с древнейшей английской семьей. Ты сможешь выбирать среди лучших из них.

Я жду.

— Но по-настоящему хороший человек не должен жениться на тебе ради состояния.

— Не должен?

— Хороший человек женится на тебе по любви, — говорит он просто.

* * *

Рождественские праздники заканчиваются, и мой зять Джордж, герцог Кларенс, самым любезным образом прощается со своим братом королем и младшим братом Ричардом. Иззи целует королеву, целует короля, целует Ричарда, целует всех, кто выглядит достаточно важным, чтобы получить ее поцелуй. Она смотрит на мужа, словно его взгляд является для нее командой к действию. Она похожа на хорошую охотничью собаку, которой не нужен свисток, она подчиняется кивку головы и щелчку пальцев. Джордж хорошо выдрессировал ее. Она привыкла повиноваться ему, как прежде нашему отцу: он стал ее господином. Она была так напугана могуществом Дома Йорков — на поле боя, в море, в таинственном мире колдовства — что цепляется за него, как за единственного защитника. Оставив нас во Франции, чтобы присоединиться к мужу, она следовала за ним повсюду, куда Джордж вел ее, и не боролась за сохранение верности нам.

Ее фрейлины садятся на лошадей, и я вместе с ними. Король Эдуард подает мне руку. Он не забыл, кем я была, хотя его двор прикладывает немалые усилия, стараясь забыть, что когда-то существовали другие король и королева, другой принц Эдуард вместо ребенка, которого повсюду носят за королевой, что когда-то были вторжение, поспешный марш и кровавая битва. Королева Елизавета спокойно смотрит на меня своими серыми, как старый лед, глазами. Она не забывает, что мой отец убил ее отца и брата. Этот кровавый долг еще придется когда-нибудь заплатить.

Я сажусь на коня, расправляю платье и принимаю в руки поводья. Я занята моим кнутом и перебрасываю гриву моей лошади на одну сторону. Я пытаюсь оттянуть момент, когда я в последний раз посмотрю на Ричарда.

Он стоит рядом с братом. Он всегда рядом с братом — теперь я знаю, что на земле существует неизменная любовь и верность. Когда мы встречаемся глазами, он смотрит прямо на меня, его щеки пылают румянцем любви. Любой, кто не поленится взглянуть на него, сразу заметит, как он опасно нескромен. Он кладет руку на сердце, словно присягая мне. Я смотрю по сторонам, слава Богу, на нас никто не обращает внимания, все садятся на коней, а Джордж отдает команды страже. Не боясь ничего, Ричард стоит посреди толпы с рукой на сердце, словно хочет, чтобы весть мир узнал, как он любит меня.

Он меня любит.

Я качаю головой, как будто упрекаю его, и смотрю на поводья в моих руках. Потом снова поднимаю голову, а он все так же смотрит на меня, и его рука по-прежнему лежит на сердце. Я знаю, что должна отвернуться и сделать вид, что ничего не чувствую, словно прекрасная дама из песни трубадура. Но я всего лишь одинокая девушка, а он красивый юноша, который обещал служить мне и сейчас стоит передо мной, положив руку на сердце, а его глаза улыбаются нежно и ласково.

Один из телохранителей спотыкается, его лошадь шарахается и сталкивается с другим всадником. Каждый ищет свое место в кавалькаде, король обнимает жену. Я быстро срываю с руки перчатку и одним движением бросаю ее Ричарду. Он ловит ее на лету и прячет на груди под дублетом. Никто ничего не видел. Никто не узнает. Стражник успокаивает лошадь, садится на нее, извиняясь, кивает капитану, и королевская семья поворачивается, чтобы помахать нам.

Ричард смотрит на меня, застегивает крючок на дублете и улыбается мне. Теперь у него есть моя перчатка, мой залог. Я дала его по своей доброй воле. Больше я не буду ничьей пешкой. Следующий шаг, который будет сделан, будет моим решением. Я выбираю свободу, а затем выберу мужа.

Глава 8

Л'Эрбер, Дондон, февраль 1472


Герцог Джордж и его герцогиня Изабелла располагают в Лондоне обширным поместьем, их дом большой, словно дворец, с сотнями слуг в ливрее Кларенса. Он гордится своей щедростью и копирует правило моего отца давать мясо любому, подошедшему к кухонной двери в обеденное время. Через двор идет постоянный поток просителей, нуждающихся в помощи, и двери приемного зала Джорджа всегда открыты, потому что он не хочет отказывать никому, даже последнему из арендаторов на своей земле. Все должны знать, что отдав ему свою верность, они смогут получить покровительство самого заботливого господина. Теперь десятки, даже сотни людей, когда-то безразличных, знают, как хорошо иметь Джорджа своим господином, настоящим союзником и заступником, желанным другом — и популярность Джорджа ширится, как весенний паводок.

Изабель изображает милосердную леди, раздавая милостыню бедным у порога своей часовни, прося Джорджа о снисхождении, когда ей дают знак проявить доброту. Я следую за ней, как один из символов ее показной благотворительности, и время от времени кто-то замечает, как добры ко мне моя сестра и зять, ведь они приняли меня, когда я была опозорена, и позволяют жить в своем доме, хотя у меня нет ни гроша.

Я жду случая поговорить с Джорджем, потому что вижу, что Изабель является всего лишь его эхом, и в один прекрасный день оказываюсь на пороге конюшни, когда он приезжает и спускается с коня; в этот раз рядом с ним почти никого нет.

— Брат, я могу поговорить с тобой?

Он вздрагивает, потому что я неожиданно появляюсь в дверном проеме, ведь ему казалось, что здесь никого нет.

— А? Сестра, конечно, конечно. Всегда рад видеть тебя. — он улыбается мне своей красивой уверенной улыбкой и привычным жестом проводит рукой по густым светлым волосам. — Чем могу служить?

— Речь о моем наследстве, — смело говорю я. — Я понимаю, что моя мать останется в аббатстве, и хочу знать, что будет с ее землями и состоянием.

Он смотрит на окна дома, словно надеется, что Изабель заметит нас и спустится в конюшню.

— Твоя мать решила скрыться в убежище, — говорит он. — А ее муж был убит, как предатель. Их земли перешли короне.

— Его земли можно будет отобрать, если он будет признан предателем в суде, — поправляю я его. — Но его не привлекали к суду. Поэтому я думаю, что его земли были конфискованы незаконно. Король просто отдал их тебе, не так ли? Ты держишь земли моего отца, как подарок короля, без одобрения закона.

Он моргает. Он не знал, что я в курсе его махинаций. Он опять оглядывается, но, хотя пажи подходят, чтобы взять у него лошадь, кнут и перчатки, здесь нет никого, чтобы прервать меня.

— Нет…

— Я думаю, что ты собираешься отнять земли моей матери и управлять ими от нашего с Изабель имени.

— Это мужские дела, — начинает говорить он, — Нет необходимости…

— Поэтому я хочу знать, когда я получу свою долю земель?

Он улыбается мне, берет за руку, кладет себе под локоть и ведет меня с конного двора через арочные двери в дом.

— Ты не должна беспокоиться об этом, — говорит он, похлопывая меня по руке. — Я твой брат и опекун, я позабочусь об этих вещах вместо тебя.

— Я вдова, — говорю я. — У меня нет опекуна. Я имею право самостоятельно владеть своими землями как вдова.

— Вдова предателя, — нежно поправляет он меня, как будто сожалеет о моей глупости. — Побежденного.

— Мой муж, будучи принцем, не мог быть предателем в своей собственной стране, — возражаю я. — И, хотя я была за ним замужем, не была привлечена к суду, как предательница. Поэтому у меня есть право на мои земли.

Мы вместе входим в главный зал; к его облегчению, здесь сидит Изабель со своими дамами. Она видит нас вместе и выступает навстречу.

— Что такое?

— Леди Анна встретила меня на конном дворе. Боюсь, она тоскует, — ласково говорит он. — И беспокоится о вещах, которые ее не касаются.

— Иди в свою комнату, — неожиданно приказывает Изабель.

— Нет, пока не узнаю, когда я получу свой удел, — настаиваю я.

Я стою посреди зала. Ясно, что им не следует ожидать от меня изящного реверанса и ухода.

Изабель смотрит на мужа, не зная, как заставить меня уйти. Сестра боится, что я снова могу начать драку, и вряд ли она осмелится приказать слугам схватить меня и вывести прочь.

— Ах, дитя, — мягко говорит Джордж. — Оставь это мне, как я уже и предлагал.

— Когда? Когда я получу свой удел? — я специально говорю громко.

Люди оглядываются на нас, сотни людей, весь двор может слышать наш спор с Джорджем и Изабель.

— Скажи ей, — бубнит она себе под нос. — Она может устроить сцену, если ты не поговоришь с ней. Она привыкла всю жизнь быть в центре внимания, она закатит истерику прямо здесь…

— Я твой опекун, — тихо говорит он. — Назначенный королем. Ты это знаешь? Ты вдова, но все же ты ребенок, кто-то должен обеспечить тебе кров и заботу.

Я киваю.

— Так говорят, но…

— Твое состояние находится под моим управлением, — перебивает он. — Недвижимость твоей матери будет передана тебе и Изабель. Я буду управлять имением за вас обеих, пока ты не выйдешь замуж, тогда я передам твою долю твоему мужу.

— А если я не выйду замуж?

— Тогда ты будешь жить в нашем доме.

— И ты всегда будешь распоряжаться моими землями?

Быстрая виноватая усмешка на его красивом лице говорит мне, что именно таков его план.

— Тогда, конечно, ты никогда не допустишь моего брака? — спрашиваю я тихо, но он вежливо кланяется в ответ, целует руку жене и выходит из зала.

Мужчины оборачиваются ему вслед, женщины приседают в реверансе при виде своего самого красивого и любимого господина. Он словно не слышит, когда я громко говорю:

— Я этого не позволю… не допущу…

Изабель шипит на меня:

— Это был наш последний разговор на эту тему. Или я запру тебя в твоей комнате.

— У тебя нет прав на меня, Изабель!

— Я жена твоего опекуна, — говорит она. — И он запрет тебя, если я расскажу ему, как ты клевещешь на нас. Ты все потеряла при Тьюксбери, Энн, ты выбрала неправильную сторону, и твой муж мертв. Привыкай к положению побежденной.

* * *

Людской поток через большой зал Л'Эрбера не прекращается ни на минуту. По приказу герцога ворота на улицу открыты весь день, а жаровни горят у дверей всю ночь. Я иду в зал и высматриваю какого-нибудь молодого человека — не нищего, не вора, просто парнишку, который сможет выполнить мое поручение. Их здесь десятки, тех, кто приходит работать днем: чистить конюшни, выносить золу из каминов, доставлять мелочи с рынка для служанок. Я маню пальцем одного из них, белобрысого подростка в кожаной куртке, и жду, когда он подойдет ко мне и поклонится.

— Ты знаешь, где находится Вестминстерский дворец?

— Конечно, знаю.

— Возьми и передай это кому-нибудь из людей герцога Глостера. Скажи им, что это для него лично. Сможешь сделать?

— Смогу, конечно.

— Не отдавай никому другому, и никому не рассказывай. — я отдаю ему сложенный в несколько раз клочок бумаги. Внутри я написала: «Мне надо увидеть тебя». — Если передашь в руки самому герцогу, он даст тебе вторую крону, — говорю я и бросаю ему монету. Он ловит ее, прикусывает своим черным зубом, чтобы проверить серебро, и прикладывает кулак ко лбу.

— А это не любовное письмо? — нахально спрашивает он.

— Это секрет, — говорю я. — Ты получишь от него монету, если не проболтаешься.

Теперь я должна ждать.

* * *

Изабель делает над собой усилие и демонстрирует сестринскую доброту. Она позволяет мне пообедать в зале со своими дамами, а меня сажает справа от себя. Она называет меня сестрой и в один прекрасный день приводит меня в свою гардеробную и предлагает выбрать что-нибудь из ее одежды. Она устала видеть меня все время в синем.

Она кладет мне руку на плечо:

— Ты будешь выезжать с нами ко двору, — говорит она, — Когда закончится год твоего траура. А этим летом мы все вместе отправимся в путешествие, может быть, мы заедем в Уорик. Было бы прекрасно снова побывать дома, правда? Ты бы хотела? Мы могли бы посетить Миддлхэм и замок Барнард. Ты хотела бы пожить в наших старых домах? — я не разговариваю с ней. — Мы сестры, — продолжает она. — Я не забываю этого. Анна, не суди меня слишком строго. Мы с тобой так много потеряли, но мы по-прежнему сестры. Давай снова будем дружить.

Я не знаю, когда Ричард придет ко мне, но верю, что он придет обязательно. Но дни идут, и я начинаю думать, что мне делать, если я больше не увижу его. Мне кажется, я в ловушке.

В холодные темные февральские дни мне почти не удается выходить из дома. Джордж почти каждый день уезжает в Вестминстерский дворец или в город. Иногда к нему приходят загадочные личности, их проводят через боковую дверь прямо к нему в кабинет, словно тайных агентов. Все приемы в доме проходят с большой пышностью, словно он уже стал королем. Может быть, он собирается завести настоящий двор, чтобы заткнуть за пояс брата, во всяком случае наши земли и родственные связи дадут ему возможность жить в Англии на правах удельного князя. Изабель всегда рядом с мужем, изысканно одетая, милостивая, как королева. Она уезжает с ним на праздники или приемы в Вестминстере, или когда ее приглашают поужинать с королевой и ее дамами. Я не получаю ни приглашений, ни разрешений на поездки.

Однажды они получают приглашение на особый королевский ужин. Изабель ослепительна в блеске изумрудов, в зеленом платье с зеленой вуалью и в золотом поясе с теми же изумрудами. Я помогаю ей с платьем, зашнуровывая рукава зелеными ленточкам с золотыми наконечниками, и знаю, что мое надутое лицо отражается в зеркале при свете свечей. Все дамы возбужденно галдят о предстоящем визите во дворец, и только я одна остаюсь в Л'Эрбере.

Из окна я смотрю, как они садятся на лошадей во дворе перед главным входом. У Изабель белая лошадь под новым седлом из зеленой кожи и с зеленой бархатной попоной. Джордж стоит рядом с ней с непокрытой головой, его светлые волосы блестят на солнце, как золотой шлем. Он улыбается и машет рукой людям, которые встают по обе стороны от ворот, чтобы пожелать ему удачи. Это так похоже на королевский кортеж, а Изабель на фоне нарядных дам кажется королевой, какой обещал ее сделать наш отец. Я на шаг отступаю от узкого окна в глубину пустой гостиной. За моей спиной проходит слуга с корзиной дров.

— Подбросить поленьев в огонь, леди Анна?

— Оставь их, — говорю я через плечо.

Они проезжают через ворота и звонкой рысью направляются вниз по Элбоу-лейн, вымпелы Джорджа ярко сияют в свете зимнего солнца. Он кивает направо и налево, в знак приветствия поднимая руку в перчатке.

— Но огонь почти догорел, — говорит слуга. — Я подложу еще дров для вас.

— Просто оставь их, — нетерпеливо повторяю я.

Я отворачиваюсь от окна и наконец вижу его. Он снял шапку и сбросил простой плащ, который скрывал его богатый дублет и красивую рубашку, его бриджи и сапоги из мягкой кожи. Это Ричард, он смотрит на меня и улыбается моему удивлению.

Не успев ничего подумать, я лечу к нему. Впервые после Рождества я вижу моего доброго друга, я бросаюсь вперед и сразу оказываюсь у него в руках; он крепко держит меня и целует мое лицо, мой улыбающийся рот, мои закрытые глаза, пока я не начинаю задыхаться и отстраняюсь немного.

— Ричард! О, Ричард!

— Я пришел за тобой.

— За мной?

— Чтобы спасти тебя. Они будут держать тебя взаперти, пока не приберут к рукам состояние твоей матери, а потом отправят тебя в монастырь.

— Я так и знала! Он говорит, что назначен моим опекуном и выдаст мою долю наследства, когда я выйду замуж; но я ему не верю.

— Они никогда не позволят тебе выйти замуж. Эдуард передал тебя под опеку Джорджа, они будут прятать тебя здесь вечно. Тебе придется бежать, если ты хочешь спастись от них.

— Я с тобой, — говорю я с внезапной решимостью. — Я готова идти.

Он колеблется, словно еще сомневается во мне.

— Так сразу?

— Я не та девочка, которую ты знал, — отвечаю я. — Я выросла. Маргарита Анжу научила меня не медлить, когда придет время, и я пойму, что для меня лучше всего; тогда я должна действовать, ничего не боясь. Я потеряла отца, больше никто не будет мной командовать. И тем более Изабель с Джорджем.

— Хорошо, — говорит он. — Я отведу тебя в святилище, это единственное, что мы сейчас можем сделать.

— Я буду там в безопасности?

Я иду в свою маленькую спальню рядом с гостиной, а он следует за мной. Он стоит в дверях, наблюдая, как я достаю из сундука маленькую шкатулку.

— Они не нарушат права убежища в Лондоне. У меня есть для тебя место в Колледже Святого Мартина. Там тебе нечего опасаться. Он берет шкатулку у меня из рук. — Что-нибудь еще?

— Мой зимний плащ, — говорю я. — И я надену сапоги для верховой езды.

Я сажусь на кровать и начинаю обуваться, но он встает на колени передо мной и берет сапоги, раскрывая один для моей голой ноги. Я не решаюсь, это такой интимный жест между молодыми женщиной и мужчиной. Его улыбающиеся глаза говорят мне, что он понимает мои сомнения, но предлагает отбросить их. Я опускаю в сапог пальцы ноги, он держит подошву, я проталкиваю ногу в голенище, и Ричард затягивает шнурки. Он расправляет голенище и стягивает шнуровку на лодыжке, затем на икре, а потом под коленом. Он нежно смотрит на меня, поставив мою ногу на свое колено. Тепло его рук греет меня сквозь мягкую кожу. Кажется, я поджимаю пальцы от его осторожной ласки.

— Анна, ты выйдешь за меня? — спрашивает он просто, не поднимаясь с колен.

— За тебя замуж?

Он кивает.

— Я отведу тебя в святилище, а потом найду священника. Мы сможем пожениться тайно. Тогда я смогу защищать тебя и заботиться о тебе. Ты станешь моей женой, и Эдуард примет тебя, как свою невестку. Эдуард передаст тебе твою часть наследства матери, когда ты будешь находиться под моей опекой. Он не откажет моей жене.

Не дожидаясь моего ответа, он протягивает второй сапог. Я опускаю в него ногу. Он опять осторожно затягивает шнурки на стопе, голени, под коленом. Есть что-то очень чувственное в том, как тщательно он расправляет шнуровку, медленно поднимаясь вверх по ноге. Я закрываю глаза, пытаясь представить осторожное прикосновение кончиков пальцев к внутренней стороне моего бедра. Наконец, он обеими руками опускает край моего подола до самых лодыжек, словно показывает, что я могу доверить ему свою скромность. Он кладет руки на край кровати по обе стороны от меня, и все еще стоя на коленях, смотрит на меня, его лицо горит желанием.

— Скажи «да», — шепчет он. — Выйди за меня.

Я не решаюсь. Я открываю глаза.

— Ты получишь мое состояние, — говорю я. — Когда я выйду за тебя, все, что принадлежит мне, станет твоим. Так же как Джорджу принадлежит все, чем может владеть Изабель.

— Вот почему ты можешь верить, что я отвоюю его для тебя, — отвечает он просто. — Когда наши интересы совпадают, ты можешь быть уверена, что я буду заботиться о тебе, как о себе самом. Ты будешь независима. Ты увидишь, как я могу защищать то, что принадлежит мне.

— Ты будешь мне верен?

— Верность мой девиз. Когда я даю слово, я не нарушаю его.

Больше я не сомневаюсь.

— Ох, Ричард, с тех пор, как мой отец восстал против твоего брата, у меня не было ни одного счастливого дня. А после его смерти у меня не было ни одного дня без горя.

Он берет мои руки в свои теплые ладони.

— Я знаю. Я не могу вернуть тебе твоего отца, но я могу сделать для тебя то, что он тебе обещал: при дворе, во дворцах, в очереди на трон, везде, где ты хочешь. Я смогу вернуть тебе твои земли, ты сама будешь там хозяйкой для своих арендаторов, ты сможешь осуществлять свои планы.

Я качаю головой и улыбаюсь, хотя в моих глазах стоят слезы.

— Мы никогда не сможем сделать это. У отца были грандиозные планы. Он обещал, что я стану королевой Англии.

— Кто знает? — говорит он. — Если, не дай Бог, что-то случится с Эдуардом, его сыном и Джорджем, я стану королем.

— Это невозможно, — честолюбие отца пробуждается во мне, словно шепот в ушах.

— Нет, — говорит он. — СЕЙЧАС это невозможно. Но никто из людей не может предвидеть свое будущее; никто не знает, что может случиться с каждым из нас. Но мы знаем, что можем иметь сейчас. Я могу сделать тебя герцогиней Дома Йорков. Ты можешь сделать меня богатым человеком. Ты станешь равной своей сестре и не будешь зависеть от нее. Я буду твоим верным мужем. И я думаю, ты уже знаешь, что я люблю тебя, Энн.

Я вспоминаю, как долго жила в мире без любви. В последний раз я видела нежность на лице моего отца, когда он отплывал в Англию.

— Это правда? Правда?

— Да.

Он поднимается на ноги и тянет меня за собой. Мой подбородок доходит до его плеча, мы оба молодые, длинноногие, веселые: мы хорошо подходим друг другу. Я утыкаюсь лицом в его куртку.

— Ты выйдешь за меня? — шепчет он.

— Да, — говорю я.

* * *

Мои вещи связаны в узел; он приготовил для меня плащ посудомойки, я могу глубже надвинуть капюшон, чтобы скрыть свое лицо.

Я протестую, когда Ричард накидывает мне его на плечи.

— От него воняет жиром!

Он смеется.

— Так даже лучше. Мы выйдем отсюда как слуга и посудомойка, так что никто не обратит на нас внимания.

Главные ворота открыты, как всегда, люди входят и выходят через них, и мы незаметно проскальзываем вслед нескольким молочницам с крынками. Никто не видел нас во дворе, и никто не заметит, что я исчезла. Домашние слуги решат, что я уехала вместе с Изабель и ее фрейлинами, и только когда они вернутся домой через несколько дней, обнаружится, что я сбежала. Я громко смеюсь от этой мысли, и Ричард, который на оживленной улице держит меня за руку, поворачивается, улыбается, и вдруг тоже начинает хохотать, словно мы двое сбежавших от няньки детей.

Уже смеркается, когда мы добираемся до колледжа в тени большого собора Святого Павла; боковой проход к алтарю открыт, здесь толпится множество людей, и нам приходится пробираться мимо них. Внутри шумит целый рынок, лоточники продают все, что душе угодно, здесь же сидят менялы и какие-то темные личности обсуждают свои дела по углам. Лица многих почти невозможно разглядеть под капюшонами; они кутаются в плащи от сырого ветра с реки, и низко опускают головы, когда мы проходим мимо них.

Я боюсь, кажется, здесь небезопасно. Ричард смотрит на меня сверху вниз.

— Для тебя приготовили комнату, тебе не придется сидеть здесь с простолюдинами, — успокаивает он меня. — Здесь дают убежище абсолютно всем: преступникам, фальшивомонетчикам, ворам. Но ты здесь будешь в безопасности. Колледж гордится авторитетом своего святилища, они никогда не выдают тех, кто ищет защиты у Церкви. Даже если Джордж найдет тебя и явится за тобой, они не отдадут тебя ему. — он улыбается. — Они не послушаются даже моего брата короля, если на то пошло.

Он просовывает свою холодную руку мне под локоть и ведет через дверь. Где-то высоко на башне начинает бить колокол; один из монахов выходит вперед, узнает Ричарда и, не говоря ни слова, ведет нас к странноприимному дому.

Я прижимаюсь ближе к Ричарду.

— Тебе здесь ничего не угрожает, — повторяет он.

Монах останавливается около одной из дверей, и Ричард вводит меня в маленькую, чуть больше клетки, комнату. За ней находится еще одна крошечная комнатушка, больше похожая на нишу, с узкой кроватью и распятием, повешенным в головах.

Горничная поднимается с табурета у камина и делает книксен.

— Я Меган, — говорит она, я с трудом разбираю ее северный говор. — Мой господин велел мне служить вам для вашего удобства.

— Меган останется с тобой, и, если что-нибудь случится, она пошлет за мной или придет сама, — говорит Ричард. Его руки расстегивают плащ у меня под подбородком. Когда он снимает плащ, его пальцы нежно касаются моей щеки. — Здесь ты будешь в безопасности, а я буду приходить, как только смогу.

— Они начнут искать меня, как только вернутся домой в Л'Эрбер, — предупреждаю я его.

Он улыбается, словно в предвкушении удовольствия.

— Они будут беситься, как собаки, потерявшие след, — говорит он. — Но ничего не поделаешь: птичка улетела, и скоро она найдет другое гнездо.

Он наклоняет свою темную голову и нежно целует меня в губы. В его прикосновении я чувствую желание большего, я хочу, чтобы он поцеловал меня, как раньше, когда я подбежала к нему как к рыцарю, который спасает свою даму из плена. Его руки сжимают меня, и мгновение мы стоим, не двигаясь.

— Я приду завтра в полдень, — говорит он, а затем выходит за порог и оставляет меня в мою первую ночь свободы. Я смотрю через маленькое окно вниз на оживленную улицу. Я свободна, но мне запрещено выходить за пределы аббатства и, наверное, нельзя ни с кем говорить. Меган моя служанка, но она здесь также, чтобы охранять меня. Я свободна, но заключена в святилище, как моя мать. Если Ричард не приедет завтра, я стану узницей, как королева Маргарита в башне, как моя мать в Болье.


Колледж Святого Мартина, Лондон, февраль 1472


Он приходит, как обещал; его молодое лицо серьезно. Он целует мне руку, но не обнимает, хотя я стою рядом с ним в ожидании его прикосновения. Это словно боль или голод. Я и понятия не имела, какие муки приносит плотское желание.

— В чем дело? — мой голос звучит жалобно.

Он дарит мне короткую ободряющую улыбку и садится к столику у окна, жестом указывая мне на противоположный стул.

— Есть сложности, — говорит он. — Джордж уже обнаружил, что ты сбежала, он говорил с Эдуардом о тебе и требует твоего возвращения. Он говорит, что в качестве уступки готов выдать тебя замуж за меня, но тогда мы не сможем получить твою долю наследства.

Я вздрагиваю.

— Он уже знает? А что говорит Изабель? А король?

— Эдуард будет справедлив по отношению к нам. Он должен сохранить дружбу с Джорджем и удержать его при себе. У Джорджа сейчас слишком много власти, вражда с ним несет большой риск. Он стал очень силен. Он даже может затеять новый заговор с вашими родственниками Невиллами и попытаться захватить престол. Конечно, к нему в Л'Эрбер приходит множество друзей. Эдуард не доверяет ему, но должен выказывать свою благосклонность, чтобы удержать при дворе.

На мгновение мне кажется, что Ричард готов отступить.

— Что мы можем сделать?

Он берет мою руку и целует ее.

— Ты останешься здесь, не волнуйся. Я предложил Джорджу свою должность коннетабля Англии.

— Великого Коннетабля?

Он морщится.

— Да, знаю. Это дороговато для меня. Я был так горд занять эту должность, это величайший пост Англии — и самый прибыльный — но это дело для меня важнее. — он поправляется. — Ты для меня важнее. — он делает паузу. — Ты важнее всего на свете. И у нас есть еще одна проблема: твоя мать пишет всем подряд и заявляет, что ее держат в тюрьме, чтобы украсть у нее земли. Она требует, чтобы ее выпустили. Это дурно пахнет. Эдуард обещал быть справедливым королем. Он не может допустить, чтобы люди шептались, будто он ограбил вдову в святилище.

Я смотрю на этого юношу, поклявшегося спасти меня, который теперь выступил против двух самых могущественных людей королевства, своих братьев. Я буду очень дорого ему стоить.

— Я не вернусь, — говорю я. — Я сделаю все, что угодно, но не вернусь к Джорджу и Изабель. Я не могу, я уйду отсюда, если надо, но я не вернусь в ту тюрьму.

Он быстро качает головой.

— Нет, этого не случится, — успокаивает он меня. — Нам лучше обвенчаться сразу. Тогда, по крайней мере, никто не сможет забрать тебя у меня. Если мы поженимся, они ничего не смогут сделать с тобой, а я буду бороться за твое наследство, как твой муж.

— Нам нужно разрешение папы, — напоминаю я. — Отцу пришлось просить дважды ради Джорджа и Изабель, они такие же близкие родственники, как и мы, но теперь, из-за их брака, мы связаны еще теснее. Мы кузены и к тому же свояки.

Он барабанит по столу пальцами и хмурится.

— Я знаю, знаю. Я думал об этом, и пошлю человека в Рим. Но это займет несколько месяцев. — он смотрит на меня, словно измеряя мою решимость. — Будешь ли ты ждать меня? Сможешь ли ты ждать здесь, в безопасности, но и в уединении, пока мы не получим от Святого Отца разрешение на брак?

— Я буду ждать тебя, — обещаю я.

Я говорю, как девушка, полюбившая в первый раз, но в душе чувствую холодок от мысли, что мне некуда идти, и никто не имеет достаточной власти и богатства, чтобы защитить меня от Джорджа и Изабель.

Глава 9

Колледж Святого Мартина, Лондон, апрель 1472


Дни становятся все ярче и теплее, а я все еще жду в святилище своей свободы, но с каждым днем все нетерпеливее. Я хожу на мессу к Святому Мартину, а по утрам читаю в библиотеке. Ричард прислал мне лютню, так что после обеда я играю или шью. Я чувствую себя узницей, мне одновременно и страшно и скучно. Даже в святилище моя безопасность полностью зависит от Ричарда. Я словно девушка в заколдованном замке, а он рыцарь, который приходит, чтобы спасти меня; только теперь я считаю, что это крайне неудобное и глупое положение — я совершенно бессильна и не вправе даже жаловаться.

Он приходит каждый день, иногда принося ветки с молодыми листочками или букет первоцветов, чтобы напомнить о приходе весны, сезона любви, когда я снова стану невестой. Он присылает швею, чтобы сделать новый гардероб для свадьбы, и я провожу утро за примеркой платья из бледно-золотого бархата с нижней юбкой из желтого шелка. Приходит шляпница, и изготовляет для меня высокий генин[19] с золотой вуалью. Я смотрю в зеркало портнихи и вижу свое отражение: высокую тонкую девушку с серьезным лицом и темно-синими глазами. Я улыбаюсь своему отражению, но я никогда не буду выглядеть веселой, как королева, у меня никогда не будет легкой жизнерадостной красоты ее матери Жакетты и всех женщин их семьи. Их никогда не брали в плен на поле боя, как меня, они всегда были уверены в своих силах и не жили в страхе. Шляпница собирает пряди моих каштановых волос и заплетает их в толстую косу.

— Вы будете очень красивой невестой, — уверяет она меня.

Однажды утром Ричард приходит в озабоченным лицом.

— Я был у Эдуарда, чтобы рассказать о нашем плане пожениться, как только прибудет разрешение от папы, но роды у королевы начались неожиданно рано, — говорит он. — Я не смог встретиться с ним, потому что он уехал в Виндзор, чтобы быть рядом с ней.

Я сразу вспоминаю ужасные роды Изабель: страшный ветер, посланный ведьмой-королевой, который швырял наш корабль как щепку, и ее мертвого ребенка, мальчика, внука моего отца. Я не испытываю ни малейшего сочувствия к королеве, но не могу показать это Ричарду, который верен своему брату, его жене и детям.

— О, очень жаль, — я сама слышу неискренность в своем голосе. — Но разве ее мать не с ней?

— Вдовствующая герцогиня больна, — говорит он. — Они говорят, у нее что-то с сердцем. — он смущенно смотрит на меня. — Они говорят, что ее сердце разбито.

Больше ничего говорить не нужно. Сердце Жакетты было разбито, когда мой отец казнил ее мужа и любимого сына. Но она прожила немало после их смерти — больше двух лет. И она не единственная женщина, которая когда-либо теряла близких людей. На этой войне погиб мой муж и отец — кто-нибудь интересовался моим горем?

— Мне очень жаль, — говорю я.

— Такова война. — Ричард повторяет банальную утешительную фразу. — Поэтому я не смог увидеть Эдуарда до его отъезда. Теперь он будет всецело занят королевой и ее новым ребенком.

— Что нам делать? — кажется, я ничего не могу сделать без ведома и разрешения королевы, а она вряд ли благословит мой брак со своим деверем, когда все они уверены, что ее мать умирает из-за моего отца. — Ричард, я не могу ждать, пока королева посоветует королю разрешить нам пожениться. Не думаю, что она когда-нибудь простит моего отца.

Внезапно решившись, он хлопает рукой по столу.

— Я знаю! Я знаю, что нам делать! Мы обвенчаемся сейчас и скажем им, что получим разрешение папы позже.

Я вздрагиваю.

— Разве так можно?

— А почему нет?

— Потому что наш брак не будет законным.

— Он будет законным в глазах Бога, а затем придет разрешение от папы, и он станет законным в глазах людей.

— Но мой отец…

— Если бы твой отец выдал тебя за принца Эдуарда, не дожидаясь этого разрешения, то вы, возможно, отплыли бы вместе, и он победил бы при Барнете.

Сожаление пронзает меня, словно холодная сталь.

— Правда?

Он кивает.

— Я его знаю. Разрешение пришло бы в любом случае, оттого, что вы ждали во Франции, оно бы не пришло быстрее. Но если бы Маргарита Анжуйская с принцем отплыли бы вместе с твоим отцом, он собрал бы при Барнете все свои силы. Вместе с Ланкастерами он обязательно победил бы нас. Ожидание письма папы было большой ошибкой. Промедление и нерешительность всегда оборачиваются смертельным исходом. Мы поженимся, а разрешение папы сделает наш брак полностью законным. В любом случае, мы будем чисты перед Богом, если произнесем свои обеты в присутствии священника.

Я не могу решиться.

— Ты хочешь стать моей женой?

Он смотрит на меня с уверенной улыбкой. Он прекрасно знает, что я хочу выйти за него, что мое сердце начинает биться быстрее, когда его рука касается моей, как сейчас. Когда он наклоняется ко мне, как сейчас, когда его лицо приближается к моему, чтобы поцеловать меня.

— Да.

Правда, я не только отчаянно хочу выйти за него замуж; я так же хочу наконец вырваться из этого безотрадного существования на волю. Другого пути у меня нет.

Глава 10

Колледж Святого Мартина, май 1472


Вот уже второй раз в моей жизни я, как невеста, иду по проходу к главному алтарю, где меня ждет молодой красивый мужчина. Я не могу не думать о принце Эдуарде, который так же ждал меня там, не зная, что наш союз принесет ему смерть, что мы будем преданы, и уже через двадцать недель он отплывет из Франции, чтобы защитить свои права на престол, и никогда уже не вернется домой.

Я говорю себе, что сейчас все иначе — я выхожу замуж по собственному выбору, я не нахожусь во власти страшной свекрови и не повинуясь бездумно моему отцу. На этот раз я сама решаю свою судьбу — впервые в жизни я решаюсь принять ответственность на себя. Мне пятнадцать лет, я была замужем и овдовела, я была невесткой королевы Англии, а теперь стала невестой герцога королевской крови. Я была пешкой для разных игроков; но теперь я начинаю собственную партию.

Ричард ждет на ступенях алтаря; его родственник и друг, архиепископ Баучер, стоит перед ним с раскрытым требником. Я окидываю взглядом часовню. Она пуста, как на похоронах бедняка. Кто бы мог подумать, что сейчас заключают брак вдовствующая принцесса и герцог Дома Йорков? Ни сестры — она стала моим врагом. Ни матери — она до сих пор в тюрьме. Ни отца — я никогда больше не увижу его. Он погиб, пытаясь завоевать для меня трон Англии, он сам и его надежды стали прахом. Я чувствую себя такой одинокой в этом проходе, мои туфли ступают по надгробным плитам, напоминающим мне, что под ними в кромешной тьме лежат люди, которые тоже были уверены, что играют в свою собственную игру.

Нам некуда идти. Вот в чем странная ирония нашего положения. Я богатейшая наследница Англии с приданым в сотни домов и несколько замков, а мой муж самый богатый молодой человек с доходами от нескольких самых больших графств — и нам некуда идти. Он не может привести меня в свой лондонский дом — замок Байнард — потому что там живет его мать, грозная герцогиня Сесилия, я боюсь ее, как собственную мать. Я не смею явиться перед ней после тайного венчания с одним из ее сыновей, совершенного против воли двух других.

Очевидно, что мы не можем пойти к Джорджу и Изабель, которые будут вне себя от гнева, узнав о событиях сегодняшнего дня; и я наотрез отказываюсь вернуться в странноприимный дом колледжа Святого Мартина в плаще посудомойки. В конце концов, наш родственник архиепископ Томас Баучер приглашает нас к себе во дворец на любой удобный для нас срок. Это еще больше усугубляет его участие в нашем тайном бунте против семьи, но Ричард шепчет мне, что архиепископ никогда не обвенчал бы нас, если бы не имел личного разрешения Эдуарда. Сейчас мало что происходит в Англии без ведома короля-Йорка и его королевы. Значит, пока я считала нас беглыми любовниками, действовавшими тайно, женившимися по любви и скрывшимися от мира ради медового месяца, на самом деле все было не так. Все никогда не было «так». Я думала, что планировала свою жизнь без ведома других людей, но оказалось, что король и мой враг, его сероглазая королева, знали об этом все время.


Ламбертский дворец, Лондон, лето 1472


Это наше лето, наше время. Каждое утро я просыпаюсь, чтобы увидеть, как золотые солнечные лучи пробиваются сквозь стекла окна, выходящего на реку, и крадутся к лицу Ричарда, спящего в моей постели, как ребенок. Простыни сбиты в комок после ночи любви, красивое вышитое покрывало наполовину сползло с кровати на пол, огонь в камине почти превратился в пепел, но никто не смеет войти в комнату, пока мы не позовем: это наше лето.

Теперь я понимаю рабскую преданность Изабель Джорджу, страстную привязанность короля к королеве. Теперь я даже могу понять, почему мать королевы Жакетта умирает от горя после утраты человека, за которого она вышла замуж по любви. Я узнала, что значит любить мужчину, чьи желания совпадают с моими, чья страсть освободила меня, чье закаленное в битвах гибкое молодое тело лежит рядом со мной каждую ночь, принося мне радость; мое второе замужество совершенно изменило мою жизнь. Я имела мужа, но я никогда не была потрясена, возбуждена и опустошена. Я была женой, но не возлюбленной. Для Ричарда я стала женой и любовницей, советником и другом, партнером во всех делах, попутчиком, товарищем по оружию. С Ричардом я из девочки превратилась в женщину.

— Что слышно о разрешении? — лениво спрашиваю я однажды утром, когда он старательно целует меня, считая вслух. Он собирается досчитать до пятисот.

— Ты сбила меня, — жалуется он. — Какое разрешение?

— На нашу свадьбу. От папы.

— Ах, это — оно идет. Ты же знаешь, такие дела могут занять несколько месяцев. Я написал, и мне ответят. Я скажу тебе, когда получу его. На чем я остановился?

— Триста два, — напоминаю я.

Мягкие губы касаются моего соска.

— Триста три.

Мы проводим вместе каждую ночь. Когда Ричарду надо явиться ко двору, выехавшему на лето в Кент, он отбывает на рассвете с друзьями — Бракенбери, Ловеллом, Тирреллом и полудюжиной других — и возвращается в сумерках; так он успевает повидаться с королем и приехать ко мне домой. Он клянется, что мы никогда не расстанемся, даже на одну ночь. Я жду его в большой комнате для гостей Ламбертского дворца с ужином, сервированным на двоих, а он приходит усталый и пыльный с дороги, ест, пьет и рассказывает новости. Он говорит, что новый ребенок королевы умер, и она тиха и печальна. Говорят, что ее мать Жакетта умерла в тот же день; некоторые люди слышали плач русалки под башнями замка. Он крестится и тут же смеется над собой за глупое суеверие. Я под столом сжимаю кулак в знак против колдовства.

— Леди Риверс была замечательной женщиной, — признает он. — Когда я ребенком впервые увидел ее, она показалась мне самой страшной и самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Но когда она признала меня своим родственником, когда Элизабет вышла замуж за Эдуарда, я стал любить ее и восхищаться ею. Она всегда была так добра к своим детям — и не только к ним, ко всем детям королевской семьи — и предана Эдуарду; она делала для него все, что могла.

— И все-таки она стала моим врагом, — отвечаю я. — Но я помню, что, когда я впервые увидела ее, она показалась мне замечательной. И ее дочь королева тоже.

— Теперь ты бы пожалела королеву, — говорит он. — Она очень страдает, потеряв мать и ребенка.

— Но у нее есть еще четверо детей, — говорю я не очень уверенно. — И один из них сын.

— Мы, Йорки, любим жить большой семьей, — говорит он, улыбаясь мне.

— И что?

— Поэтому я подумал, может быть, нас стоит лечь в постель и попробовать сделать маленького маркиза?

Я чувствую, что краснею, и моя улыбка выдает желание.

— Может быть, — говорю я.

Он знает, что я имею в виду «да».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Герцогиня Глостерская

Глава 1

Виндзорский замок, сентябрь 1472


Снова я жду, чтобы быть представленной королю и королеве Англии, и опять страшно волнуюсь. Но в этот раз никто не идет впереди, и никто не собирается меня ругать. Мне не нужно следить за шлейфом матери, потому что она все еще заперта в Болье; и даже будь она свободной, ей не пришлось бы встать передо мной, теперь я опередила ее. Я герцогиня королевского Дома. Здесь очень мало женщин, за чьим шлейфом я должна буду следовать.

Я не опасаюсь упреков Изабель, теперь мы равны. Я тоже герцогиня Дома Йорков. Мы разделили наше наследство, и теперь наши мужья владеют равными долями богатства Невиллов. Мы поделили мальчиков-Йорков: она получила Джорджа — красивого старшего брата, а у меня есть Ричард — верный и любимый младший брат. Он стоит рядом со мной и дарит мне нежную улыбку. Он знает, что я волнуюсь, но знает так же и то, что я полна решимости выйти к королевскому двору и заставить признать меня на том месте, где я сейчас нахожусь: герцогиня королевского Дома Йорков, одна из первых дам королевства.

Я в темно-красном платье. Пришлось подкупить одну из фрейлин, чтобы узнать, в чем сегодня будет Изабель; она сказала мне, что сестра заказала бледно-фиолетовое платье, она наденет его с аметистами. Мой выбор заставит ее отступить на второй план. В ушах и на шее у меня горят рубины, моя кожа кажется сливочно-белой в обрамлении темного платья и огненного блеска камней. Головной убор вздымается над моей головой, точно церковный шпиль, а с него спускается алая вуаль. Подол платья расшит темно-красным шелком, а рукава вырезаны так смело, что открывают запястья. Я знаю, что выгляжу ослепительно. Мне шестнадцать, и моя кожа свежа, как лепесток розы. Сама королева, обожаемая жена Эдуарда Английского, рядом со мной будет выглядеть старой и усталой. Я в расцвете красоты и на вершине своего триумфа.

Большие двери перед нами распахиваются, Ричард берет мою руку, смотрит на меня и командует шепотом:

— В атаку, марш! — словно новобранцу на поле боя, и мы вступаем в тепло и сияние покоев королевы в Виндзорском замке.

Как заведено у королевы Елизаветы, ее комнаты освещены самыми лучшими свечами, а ее фрейлины богато одеты. Она играет в бильбоке,[20] и по взрывам смеха и аплодисментов я догадываюсь, что она побеждает. В дальнем конце комнаты играют музыканты и дамы танцуют круговой танец; взявшись за руки, они выписывают прихотливые линии, смотрят по сторонам и улыбаются своим друзьям среди придворных, которые стоят вдоль стен и сморят на фрейлин, как охотники на оленей. Король сидит посреди комнаты и разговаривает с Луи де Грютюсом, который остался его единственным другом, когда отец прогнал Эдуарда с престола Англии, и до конца верил в его победу. Луи принял Эдуарда при своем дворе во Фландрии, защищал и поддерживал его, пока тот вербовал людей, нанимал корабли и собирал средства, чтобы вернуться домой. Теперь Луи стал графом Винчестерским, и в графстве были назначены праздники, чтобы приветствовать своего нового сюзерена. Король честно платит свои долги и всегда награждает любимцев. К счастью для меня, он иногда прощает своих врагов.

Король Эдуард видит, как мы входим — любимый брат и его почти новая жена — вскрикивает от радости и выходит навстречу, чтобы приветствовать нас. Он всегда очарователен и любезен с теми, кого любит и кто развлекает его, и теперь он берет меня за руку и целует в губы, как будто не помнит, что в день нашей последней встречи я была в таком позоре, что мне не разрешалось говорить с ним, а только молча приседать в реверансе, когда он проходил мимо.

— Смотри, кто здесь! — в восторге он зовет королеву.

Она подходит, чтобы лучше рассмотреть нас, позволяет Ричарду поцеловать себя в обе щеки, а затем поворачивается ко мне. Очевидно, они с королем решили, что я должна быть принята, как сестра и родственница. Только короткая вспышка злобы в ее серых глазах показывает мне, что ей не хочется видеть меня здесь — среди праздника в честь союзника короля — после того, как я пала так низко.

— Ах, леди Анна, — сухо говорит она. — Я желаю вам радости. Какой сюрприз. Настоящий триумф истинной любви.

Она отворачивается и делает знак дамам следовать за ней, и тут мое мужество покидает меня, потому что моя сестра Изабель выступает вперед. Я не успеваю взять себя в руки и прижимаюсь к надежному плечу Ричарда, моего мужа, стоящего рядом со мной, в то время, как презрительная и бледная Изабель приветствует нас самым небрежным реверансом.

— И вот вы, дочери Уорика, все-таки обе стали герцогинями и моими сестрами, — говорит королева, в ее певучем голосе звучит смех. — Кто бы мог подумать? Ваш отец умеет добиться своего даже из могилы. Должно быть, вы очень счастливы!

Ее брат Энтони смотрит на нее, как будто услышал их общую шутку.

— Теперь мы можем видеть радостное воссоединение сестер Невилл, — отмечает он.

Изабель делает шаг вперед, словно для того, чтобы обнять меня, и яростно шепчем мне в ухо:

— Ты опозорила себя и замарала меня. Мы даже не знаем, где ты была. Сбежала, как кухонная шлюха! Не представляю, что сказал бы отец!

Я освобождаюсь из цепкой хватки и отталкиваю ее.

— Ты заперла меня и пыталась обворовать, — горячо говорю я. — Что бы он подумал об этом? А что я должна была делать по-твоему? Упасть в ножки Джорджу? Или вы собирались меня уморить, как нашу мать?

Она быстро поднимает руку, а затем опускает ее. Но все успели заметить, что она хотела ударить меня по лицу. Королева громко смеется, Изабель поворачивается ко мне спиной, Ричард пожимает плечами, кланяется королеве и отводит меня в сторону.

В дальнем конце комнаты кто-то докладывает Джорджу, что произошла ссора, он быстро подходит, чтобы встать рядом с Изабель и бросает на нас сердитые взгляды. Мгновение мы с Изабель смотрим друг на друга через большой зал, как непримиримые враги, ни одна из нас не готова идти на попятную, мы обе стоим рядом со своими мужьями. Наконец Ричард касается моей руки, и мы идем представиться новому графу. Мы вежливо приветствуем его, недолго беседуем, а затем наступает пауза. Я поворачиваюсь — я ничего не могу поделать с собой — и оглядываюсь назад, словно надеюсь, что сейчас она позовет меня к себе, словно мы снова можем стать сестрами. Она смеется и разговаривает с одной из фрейлин королевы.

— Иззи, — тихо зову я.

Но она меня не слышит, и только когда Ричард ведет меня прочь, мне кажется я слышу ее тихий ответ:

— Энни.

* * *

Это не последний семейный визит нынешней осенью, потому что я должна еще встретиться с грозной матерью Ричарда, герцогиней Сесили. Мы едем к ней домой в Фотерингей, отправившись в путь по Старой северной дороге ясным солнечным днем. Она ни в чем не ограничена, но удалена от двора; ненависть к невестке-королеве привела к тому, что герцогиня не может присутствовать на больших придворных празднествах, а восстав вместе с Джорджем против короля, она потеряла последние крупицы любви своего сына Эдуарда. Все, по возможности, соблюдают приличия: она по-прежнему наезжает в свой лондонский дом и время от времени бывает при дворе, но воля королевы неизменна. Герцогиня Сесилия нежеланный гость; Фотерингей частично отремонтирован и отдан ей в качестве дома. Я беззаботно еду рядом с Ричардом, пока он не говорит, искоса глядя на меня:

— Ты знаешь, что мы едем через Барнет? Битва произошла прямо на дороге.

Конечно, я это знала, но я не догадывалась, что мы проедем прямо по тому месту, где умер мой отец, где Ричард, сражаясь вместе со своим братом, преодолел ужасные трудности, вышел из тумана навстречу армии моего отца и убил его. Это то самое поле битвы, где верный Миднайт принес последнюю великую жертву своему хозяину: опустил черную голову и принял меч в свое большое сердце, чтобы показать людям, что его хозяин не отступит и не сдастся.

— Мы можем объехать, — говорит Ричард, видя мое лицо.

Он дает приказ охране, они открывают для нас ворота, и мы покидаем дорогу, чтобы миновать поле боя сначала через пастбище, потом по овсяной стерне, а затем вернуться на Старую дорогу с северной стороны деревни. Каждый шаг моего коня заставляет меня дрожать от мысли, что он ступает по костям, и я думаю о моем предательстве, потому что еду рядом с мужем, врагом, который убил моего отца.

— Там маленькая часовня, — показывает Ричард. — Эта битва не забыта. Он не забыт. Мы с Эдуардом заказываем мессы по его душе.

— Правда? — говорю я. — Я не знала.

Я не могу говорить, раздираемая чувством вины от того, что породнилась с Домом, который мой отец считал своим врагом.

— Я тоже любил его, ты знаешь, — тихо говорит Ричард. — Он растил меня, как растил всех своих подопечных, словно мы для него больше, чем мальчики, за которых он получает плату. Он был хорошим опекуном для всех нас. Мы с Эдуардом видели в нем нашего вождя, нашего старшего брата. Мы ничего бы не добились без него.

Я киваю. Я не говорю, что мой отец отвернулся от Эдуарда из-за королевы, из-за жадности ее семьи и их дурных советов. Если бы Эдуард не женился на ней… если бы он никогда с ней не встретился… если бы он не попробовал колдовского любовного напитка ее матери… Но об этом можно сожалеть всю жизнь.

— Он тоже любил тебя, — вот все, что я говорю. — И Эдуарда.

Ричард качает головой, как и я, понимая, на ком лежала вина. До сих пор лежит. На жене Эдуарда.

— Это наша общая беда, — говорит он.

Я киваю, и мы до самого Фотерингея едем молча.


Замок Фотерингей, Нортгемптоншир, осень 1472


Замок, где родился Ричард, дом его семьи, находится в плачевном состоянии с самого начала войны и до сих пор, потому что Йорки могли тратить деньги только на укрепление замков, которые служили центрами восстания против спящего короля и злой королевы. Ричард хмурится, глядя на крепостную стену, опасно накренившуюся надо рвом, и всматриваясь в крышу замка, усеянную неопрятными грачиными гнездами.

Герцогиня встречает меня тепло, хотя уже в третий раз получает невестку в результате тайного брака.

— Я всегда хотела, чтобы Ричард женился на тебе, — заверяет она меня. — Мы с твоей матерью обсуждали это, должно быть, дюжину раз. Вот почему я была так рада, когда Ричарда отдали под опеку твоего отца, я хотела, чтобы вы познакомились друг с другом. Я всегда надеялась, что ты станешь моей невесткой.

Она приветствует нас в небольшом зале, после пожара обшитом деревянными панелями, с тремя огромными столами, установленными для ужина: один для слуг, второй для служанок, и третий стол для знати.

— Я не пытаюсь конкурировать с ее двором. Со всякими бургундскими модами, — сварливо говорит герцогиня Сесилия, — И всяческими излишествами.

— Мой брат король посылает вам свои наилучшие пожелания, — вежливо говорит Ричард.

Он становится на колени перед матерью, и она кладет руку ему на голову для благословения.

— А как себя чувствует Джордж? — она сразу спрашивает о своем любимчике.

Ричард подмигивает мне. Открытое предпочтение, которое мать оказывает Джорджу, было темой для шуток в семье, но только до того момента, пока она не поддержала Джорджа в его претензиях на престол. Это оказалось слишком даже для снисходительной любви короля.

— С ним все в порядке, хотя мы все еще пытаемся договориться по вопросу приданого наших жен, — отвечает Ричард.

— Очень плохо, — она качает головой. — Нельзя разделять большие уделы. Ты должен заключить с ним договор, Ричард. В конце концов, ты же младший сын. Ты должен уступить своему брату Джорджу.

Похоже, ее материнская любовь не имеет границ.

— Я поступлю по своему разумению, — сухо говорит Ричард. — Мы с Джорджем должны еще разделить земли Уорика. Я был бы плохим мужем для Анны, если бы позволил пустить по ветру ее достояние.

— Лучше быть бедным мужем, чем плохим братом, — говорит она важно. — Посмотри на своего брата Эдуарда, он даже пикнуть не смеет под кошачьей лапой своей жены и каждый день предает свою семью.

— Эдуард всегда был для меня хорошим другом, — напоминает Ричард. — И хорошим братом.

— Боюсь, это не его решение, — возражает она. — Это она так захотела. Дождитесь, пока ваши интересы не пойдут вразрез с ее амбициями, а потом увидите, чьи советы примет Эдуард. Она его погубит.

— Я молюсь, чтобы ничего подобного не случилось, — отвечает Ричард, — Не пора ли нам ужинать, Леди Мать?

* * *

Любимый конек герцогини Сесилии: разорение семьи из-за происков Элизабет Вудвилл, и она не слезает с него все время нашего визита. Хотя Ричард заглушает мать так часто и вежливо, как только может, ее красноречие прорывает плотину лояльности. Все видят, как нагло королева добивается своего и заставляет Эдуарда посадить ее друзей и родственников на места, принадлежащие другим людям; она использует право королевских сборов шире, чем любая королева до нее, и содержит своих братьев и сестер. Ричард не может и слова сказать поперек своему брату королю, но в Фотерингее никто не любит Элизабет Вудвилл, и та сияющая красотой молодая женщина, которую я впервые увидела в вечер ее великого триумфа, совсем скрылась за неприглядным образом, который усердно малюет ее недоброжелательная свекровь.

— Она никогда не должна была короноваться, — шепчет мне она однажды, когда мы сидим в ее солярии,[21] старательно вышивая манжеты рубашки, которую герцогиня собирается подарить на Рождество своему ненаглядному Джорджу.

— Почему нет? — спрашиваю я. — Я так хорошо помню ее коронацию, хотя была еще маленькой девочкой, я думала, что она самая красивая женщина, которую я когда-либо видела в жизни.

Пренебрежительная гримаса показывает, что эта стареющая красота теперь нуждается в хорошей реставрации.

— Ее нельзя было короновать, потому что ее брак незаконный, — шепчет она из-под руки. — Мы все знали, что до встречи с ней Эдуард уже был тайно женат. Он не был свободен, чтобы жениться на ней. Мы ничего не говорили, пока твой отец устраивал его союз с принцессой Боной Савойской, потому что его тайный брак мог помешать такой прекрасной сделке. Но, когда Эдуард дал клятву Элизабет, он заключил еще один тайный брак, попросту стал двоеженцем, и поэтому она совершенно не годится для короны.

— Ее мать была свидетелем…

— Эта ведьма поклянется в чем угодно ради своих детей.

— Но Эдуард сделал ее королевой, — замечаю я. — И их дети — принц и принцессы.

Она качает головой и перекусывает нить своими острыми зубами.

— Эдуард не имеет права быть королем, — очень тихо произносит она.

Я роняю свое шитье.

— Ваша светлость… — я в ужасе от того, что она собирается сказать дальше.

Это та старая сплетня, которую распространял мой отец, когда собирался отлучить Эдуарда от престола? Неужели герцогиня хочет обвинить саму себя в бессмысленном прелюбодеянии? И какие неприятности мне грозят, если я буду посвящена в эту огромную, страшную государственную тайну?

Она смеется над моим ужасом.

— Ох, какой ты еще ребенок! — недовольно говорит она. — Кто будет доверять тебе что-то серьезное? Кто собирается рассказывать тебе важные секреты? Напомнить, сколько тебе лет?

— Мне шестнадцать лет, — я пытаюсь собрать остатки достоинства.

— Маленькая девочка, — насмехается она. — Я тебе ничего больше не скажу. Просто знай, что я люблю Джорджа не потому, что я сумасшедшая старуха. Я люблю Джорджа не просто так. Этот мальчик родился, чтобы быть королем. Только этот мальчик — и никакой другой.

Глава 2

Виндзорский замок, Рождество 1472–1473


Эдуард всегда любил рождественские праздники, и в этом году он отмечает их с особой пышностью. Вернувшись вместе с Ричардом ко двору, я участвую в развлечениях всех двенадцати дней. Каждый день приносит новые увеселения и новые маски. За каждым ужином исполняются новые песни, нас развлекают трубадуры, актеры и жонглеры всех мастей. Каждый день травлю медведей сменяет охота на берегах холодных болот. Не считаясь с расходами, король устраивает даже трехдневный рыцарский турнир, где каждый дворянин королевства поднимает свой штандарт. Брат королевы Энтони Вудвилл объявляет битву поэтов, где каждый из них должен прочитать свой куплет; все встают в круг, и каждый, кто не может подыскать рифму, делает шаг назад, пока в центре зала не остаются только двое; один из них — Энтони Вудвилл, и вот он выигрывает. Я вижу гордую улыбку его сестры: он всегда побеждает. В одном из дворов, затопленных по этому случаю, организуют представление морского боя, а однажды ночью мы смотрим танец с факелами в лесу.

Мой муж Ричард всегда рядом со своим братом. Он один из членов ближнего круга: товарищи, бежавшие с Эдуардом из Англии и вернувшиеся с триумфом. Он, Уильям Гастингс и Энтони Вудвилл, брат королевы, истинные друзья короля и братья по крови на всю жизнь; они никогда не забудут ту дикую скачку, когда им казалось, что мой отец гонится за ними; не забудут плаванье, когда они с тревогой вглядывались с кормы маленькой рыбацкой лодки на огни кораблей, следующих за ними. Когда они вспоминают, как блуждали на лошадях по темным дорогам, отчаявшись найти Линн и не зная, найдется ли там лодка, которую они могли бы нанять или украсть; когда они хохочут, рассказывая, что карманы их были пусты, и королю пришлось расплатиться с лодочником своим меховым плащом, а затем идти пешком до ближайшего городка, Джордж переминается с ноги на ногу, надеясь, что разговор примет другой оборот. В ту ночь Джордж был врагом, хотя предполагается, что теперь все они стали друзьями. Я думаю, что люди, которые брели в темноте по ночной дороге и в страхе оглядывались, прислушиваясь к стуку копыт в ожидании погони, никогда не забудут, что Джордж в ту ночь был их врагом, что он продал своего брата и семью, предал собственный Дом в надежде захватить трон. Забыв старые обиды, дружески улыбаясь, они знают, что в ту ночь были добычей для охотников, и что Джордж убил бы их, если бы настиг. Они сознают свой путь в этом мире: быть убитым или убивать, даже если это твой брат, или король, или старый друг.

Каждый раз, когда они заговаривают о тех временах, я вспоминаю, что именно мой отец был их главным врагом, в страхе перед которым ковалось их товарищество, их добрый опекун и наставник, вдруг в одночасье ставший смертельной опасностью. Он разбил их и выкинул из королевства — они вынуждены были бороться с ним. Иногда, думая о своем возвышении, а затем поражении, я чувствую себя при этом дворе такой же чужой, как рядом со своей первой свекровью Маргаритой Анжу, заключенной ими в лондонском Тауэре.

Я точно знаю, что королева никогда не забывает своих врагов. Я подозреваю, что она до сих пор считает нас своими врагами. По просьбе мужа она встретила нас с Изабель с прохладной вежливостью и предложила места при себе. Но ее улыбка, когда она видит, что мы обе сидим рядом друг с другом в каменном молчании, или когда Эдуард призывает Джорджа вспомнить бой, а потом запинается, потому что в тот день Джордж был на другой стороне, показывают мне, что королева никогда не забывает своих врагов и никогда не прощает их.

Я имею право отклонить предложение королевы, так как Ричард сообщает мне, что большую часть времени мы будем жить на Севере. Моя доля наследства наконец передана ему. Джордж забирает другую половину, и Ричард хочет принять управление обширными северными землями, чтобы заниматься ими лично. Он хочет заменить моего отца на Севере и подружиться с моими родичами Невиллами. Они будут расположены к нему из-за моего имени и любви к моему отцу. Если он будет относиться к северянам хорошо, честно и открыто, как требует их гордость, он станет на Севере Англии независимым князем, и мы превратим наши замки в Шериф Хаттоне и Миддлхэме, а так же дома в Йоркшире в настоящие дворцы. Я принесла ему в приданое красивый замок Барнард в Дареме, и он обещает, что мы будем жить за могучими стенами, которые возвышаются над рекой Тис и Пеннинскими горами. Город Йорк, который носит имя его семьи и всегда был для него домом, станет нашей столицей. Мы принесем величие и богатство на Север Англии людям, которые готовы любить Ричарда за то, что он принц Дома Йорков, и которые уже любят меня, потому что я Невилл.

Эдуард поощряет его замысел. Он искал человека, который защитит границы Англии против шотландцев и сохранит мир на Севере, и нет никого, кому бы он доверял больше, чем младшему брату.

Но у меня есть еще одна причина отказаться от приглашения жить при дворе, самая лучшая из причин. Я делаю реверанс королеве и говорю:

— Ваша светлость, извините меня, но я…

Она кивает головой.

— Конечно. Я понимаю.

— Понимаете? — мне сразу приходит в голову мысль, что она увидела наш разговор в колдовском зеркале, и я не могу сдержать дрожь.

— Леди Анна, я же не дурочка, — говорит она спокойно. — У меня самой было семь младенцев, и я вижу, когда женщина не может проглотить свой завтрак, но при этом толстеет, как хлеб в печи. Мне было интересно, когда вы захотите сообщить мне. Ваш муж уже знает?

Я чувствую, что все еще задыхаюсь от страха перед ее всеведением.

— Да.

— И он очень доволен?

— Да, Ваша светлость.

— Он будет надеяться на мальчика, для такого большого наследства ему нужен граф, — удовлетворенно говорит она. — Это будет благословением для вас обоих.

— Но если родится девочка, я надеюсь, вы станете крестной матерью?

Я должна попросить ее об этом, ведь она королева и моя сестра, а она должна согласиться. Я не чувствую ни малейшей искры любви к ней, и не думаю, что она искренне благословит меня и моего ребенка, но я удивляюсь выражению доброты на ее лице, когда она кивает:

— Я была бы рада.

Я поворачиваюсь так, чтобы ее фрейлины могли слышать меня. Среди них, склонившись над шитьем, сидит моя сестра. Изабель старательно делает вид, будто она не слышала ни слова из нашего разговора, но я уверена, что она жаждет поговорить со мной. Я не могу поверить, что Изабель останется равнодушной при новости о моем первом ребенке.

— Если у меня родится девочка, я назову ее Элизабет Изабель, — я сама слышу, как спокойно и ясно звучит мой голос.

Голова моей сестры поворачивается к окну, она смотрит на снежные вихри, делая вид, что совершенно безразлична. Но, услышав свое имя, она оглядывается.

— Элизабет Изабель? — повторяет она.

Впервые она заговаривает со мной, с тех пор, как я явилась ко двору в качестве самозваной невесты.

— Да, — смело отвечаю я.

Она приподнимается со своего места, а затем садится обратно.

— Ты назовешь свою дочь Изабель?

— Да.

Я вижу, как меняется ее лицо; наконец она встает и идет ко мне от королевы и ее дам.

— Ты назовешь ее в мою честь?

— Да, — говорю я просто. — Ты будешь ее тетей и, надеюсь, будешь любить ее и заботиться о ней. И… — я не решаюсь продолжить. Конечно, Изабель лучше всех в мире знает, как я должна бояться родов. — Если со мной что-нибудь случится, я надеюсь, ты вырастишь ее, как собственное дитя, и… расскажешь о нашем отце, Иззи… обо всем, что произошло. О нас… и как все пошло не так…

Изабель на мгновение отворачивает лицо, пытаясь сдержать слезы, но потом она раскрывает объятия, и мы бросаемся друг к другу, смеясь и плача одновременно.

— Ох, Иззи, — шепчу я. — Я так не хотела воевать с тобой.

— Извини, Энни, мне так жаль. Я не должна была так себя вести, я не знала, что мне делать, все произошло так быстро. Мы должны были получить целое состояние… так сказал Джордж… и потом ты убежала…

— Мне тоже очень жаль, — говорю я. — Я знаю, что ты не могла идти против своего мужа. Теперь я лучше понимаю тебя.

Она кивает, но не хочет говорить о Джордже. Жена обязана повиноваться мужу, она обещала ему это в день свадьбы перед Богом; муж может распоряжаться ею, как угодно, ему на это дал право священник и весь мир. Изабель принадлежит Джорджу так же, как его слуги и лошади. Я тоже обещала повиноваться Ричарду, как своему господину наравне с последней кухаркой. Женщина слушается мужа, как холоп своего сюзерена — таков закон людской и Божий. Даже если она считает, что он не прав. Даже если она уверена, что он не прав.

Изабель осторожно кладет руку туда, где мой живот затвердел и увеличился под пышными складками платья. Я понимаю ее, и не убираю ее ладонь.

— Энни, он уже такой большой! Как ты себя чувствуешь?

— Сначала была немного больна, но теперь все хорошо.

— Не могу поверить, что ты мне сразу не сказала!

— Я хотела, — признаюсь я. — Действительно, хотела, но не знала, как начать.

Мы отходим в сторону.

— Ты боишься? — тихо спрашивает она.

— Немного, — я вижу, как темнеет ее взгляд. — Очень, — признаюсь я.

Мы обе молчим, вспоминая как штормовые волны бросали наш корабль из стороны в сторону; как мама кричала, что я должна вытащить ребенка из нее; ужас, который я ощутила, нащупав внутри нее крошечное тельце. Это ощущение настолько явственное, что я цепляюсь за стену, чтобы устоять на ногах, словно под новым ударом волны. Она берет мои руки в свои, как тогда, когда мы только-только вышли на берег, и я рассказала ей о маленьком гробе, который наша мать опустила в море.

— Энни, нет ни малейшего основания думать, что с тобой что-то может случиться, — горячо шепчет она. — Ни одной причины, чтобы с тобой случилось то же, что и со мной. Тогда мы были в море, среди опасности и шторма. А ты будешь у себя дома, и твой муж…

— Конечно, он любит меня, — говорю я. — Он обещал отвезти меня в Миддлхэм и нанять лучших акушерок и врачей. — Я замолкаю, не решаясь спросить. — Ты могла бы… Я думаю, может быть, ты…

Она ждет. Она хочет услышать, о чем я собираюсь попросить ее.

— У меня больше никого нет, — просто говорю я. — Никого, кроме тебя. Что бы ни произошло между нами, Иззи, у нас нет никого, кроме друг друга.

Ни одна из нас не упоминает нашу мать, которая все еще находится в заключении в аббатстве Болье, пока наши мужья, сговорившиеся ограбить ее, делят ее земли, а потом ссорятся друг с другом. Она шлет нам обеим письма, наполненные угрозами и жалобами, клянясь, что не напишет больше ни строчки, если мы не пообещаем повиноваться ей и добиться для нее свободы. Она знает, что мы бессильны что-либо сделать против наших мужей.

— Мы сироты, — мрачно говорю я. — Мы позволили сделать нас сиротами. У нас нет никого, кроме друг друга.

— Я приеду, — говорит она.

Глава 3

Замок Миддлхэм, Йоркшир, весна 1473


Запертые вместе с Изабель на целых шесть недель в женской башне замка Миддлхэм, мы словно заново переживаем дни нашего детства. Мужчинам не разрешается входить в женские покои, поэтому дрова для очага, блюда с кухни и все, что нам требуется, приносят к подножию башни и передают в руки моих служанок. Священник переходит через деревянной мост от главной крепости замка и стоит за дверью, чтобы прочитать мессу; он передает святые дары через железную решетку, не глядя на меня. Мы почти не слышим новостей. Изабель иногда выходит в большой зал пообедать вместе с Ричардом, и по возвращении рассказывает нам новости, например, что маленький принц Уэльский занял свой дворец в Ладлоу. На мгновение я вспоминаю своего первого мужа: титул принца Уэльского принадлежал ему, так же как и красивый замок Ладлоу; Маргарита Анжуйская предполагала, что мы будем жить там в течение нескольких месяцев после победы, чтобы привести к покорности народ Уэльса — но потом я с облегчением понимаю, что прошлое развеяно по ветру; я принадлежу Дому Йорков и буду рада, что их принц вырос достаточно большим, чтобы самостоятельно жить в Уэльсе. Хотя, на самом деле, он находится под опекой своего дяди Энтони Вудвилла, вдовца, который сейчас возвысился не благодаря знатности рода, а унаследовав титул умершей жены — баронессы Весы.

— Надо ожидать, что теперь все реки потекут в Уэльс, — шепчет мне Изабель. — Король отдал под их опеку своего единственного наследника, Энтони Вудвилл стал главой Совета при принце, а королева управляет ими всеми. Это уже не Дом Йорков, а Дом Риверсов. Думаешь, Уэльс будет стоять за него? Они всегда держали сторону Ланкастеров и Тюдоров.

Я пожимаю плечами. В последние недели беременности я плыву в теплых водах безделья и спокойствия. Я смотрю на зеленые поля за окном, на пастбища вдали и слушаю плач чибисов на болотах. Лондон кажется таким далеким, а Ладлоу вообще не существует.

— А кто же должен управлять своим сыном, если не королева? — спрашиваю я. — Нельзя найти для него лучшего управляющего, чем его дядя Энтони. Что бы мы ни думали о королеве, Энтони Вудвилл один из самых прекрасных мужчин Европы. И они близкие родственники. Энтони Вудвилл будет охранять своего племянника ценой собственной жизни.

— Вот подожди, — предсказывает Изабель. — Очень многие боятся усиления Риверсов. И очень многие предостерегают короля не доверяться во всем одной-единственной семье. Джордж против них, даже твой муж Ричард не хотел бы видеть Уэльс под властью Риверсов. — она делает паузу. — Отец говорил, что они оказались плохими советниками, — напоминает она.

Я киваю.

— Так и есть, — признаю я. — Король был не прав, предпочитая их отца нашему.

— И она по-прежнему ненавидит нас, — категорически заявляет Иззи.

Я киваю снова.

— Да, полагаю, так будет всегда. Но она ничего не сможет нам сделать. Пока Джордж и Ричард рядом с королем, она может только демонстрировать нам свою холодность, как женщина-рыба на гербе ее семьи. Она даже не сможет игнорировать нас, как раньше. И в любом случае я не собираюсь возвращаться ко двору после рождение ребенка. — я с удовлетворением прикасаюсь к мощной стене рядом с застекленным окном. — Здесь никто не сможет причинить мне зла.

— Я тоже уеду от двора, — говорит Изабель. Она улыбается мне лукаво и загадочно. — У меня есть для этого веские основания. Ты заметила что-нибудь во мне?

Я поднимаю голову и смотрю на нее более внимательно.

— Ты стала… — я подбираю фразу повежливее, — …Красивее.

Она хохочет.

— Я стала толще, — радостно говорит она. — Я отлично себя чувствую и толстею. И прошу тебя приехать ко мне в августе. — она искоса смотрит на меня. — Ты у меня в долгу за то, что я сижу с тобой здесь.

— Иззи, — я наконец понимаю, что она имеет ввиду, и беру ее за руки. — Ты ждешь ребенка?

Она сияет.

— Да, наконец-то. Я уже начала бояться…

— Конечно, конечно. Но тогда тебе надо больше отдыхать. — я тащу ее к очагу и усаживаю в кресло, а потом пододвигаю под ноги скамеечку и, улыбаясь, смотрю на нее. — Как замечательно! Ты не должна поднимать ничего тяжелого, и не ездить верхом, только в повозке.

— Со мной все хорошо, — говорит она. — Я чувствую себя намного лучше, чем в прошлый раз. И я не боюсь, то есть не очень боюсь… и еще, о, Энни! Они будут двоюродными братьями, наши дети, двоюродными братьями, родившимися в один год.

В молчании мы думаем о дедушке наших детей, который никогда их не увидит, но который посчитал бы их венцом своих амбиций и сразу начал бы строить для них планы, не считаясь с тем, что его внуки еще лежат в колыбели.

— Отец бы уже планировал их браки и составлял геральдику, — с усмешкой говорит Изабель.

— Он бы добился разрешения и поженил их, чтобы сохранить состояние в семье, — замечаю я. Я делаю паузу. — Ты собираешься написать маме? — спрашиваю я осторожно.

Она пожимает плечами, ее лицо замкнуто и холодно.

— Что толку? — спрашивает она. — Она никогда не увидит внука. Она не сможет выйти на волю, и она написала мне, что если я не смогу добиться свободы для нее, то я ей не дочь. Что толку даже думать о ней?

* * *

Боли начинаются в полночь, когда мы с Изабель спим рядом в большой кровати. Я начинаю тихо стонать, и через несколько мгновений она вскакивает, натягивает платье, зажигает свечи от огня в очаге и отправляет служанку за акушерками.

Я вижу, что она боится за меня, ее резкий голос, которым она требует принести эля и позвать повитух, пугает меня. У нас есть дароносица со святыми дарами, она стоит на маленьком алтаре в углу комнаты. Вокруг моего напряженного живота повязывают пояс, специально благословленный для первых родов Изабель. Акушерки приносят для всех нас пряный эль, на кухню посылают служанку разбудить повара и приготовить нам обед, ночь будет длинная, и нам нужно будет подкрепиться.

Когда мне приносят фрикасе, а затем жареную курицу и вареного карпа, от запаха пищи у меня крутит живот, я отсылаю все прочь из комнаты и хожу, не останавливаясь, от окна к изголовью кровати, пока за дверью женщины жадно едят и пьют эль. Со мной остается только Иззи и пара горничных. У нас совсем нет аппетита.

— Боли сильные? — с тревогой спрашивает она.

Я качаю головой.

— Они приходят и уходят, — говорю я. — Но мне кажется, что они постепенно усиливаются.

После двух часов ночи становится хуже. Акушерки, раскрасневшиеся и веселые от еды и питья входит в спальню и заставляют меня ходить вместе с ними. Когда я хочу лечь и отдохнуть, они кудахчут и толкают меня. Боли начинают приходить все чаще, и только тогда они позволяют мне опереться на одну из них и стонать.

Примерно через час я слышу шаги на мосту, в дверь стучат, и раздается голос Ричарда:

— Я герцог! Как себя чувствует моя жена?

— Весело, — грубовато отвечает акушерка. — Ей весело, милорд.

— Как долго это продлится?

— Несколько часов, — она бодро игнорирует мои протестующие стоны. — Идите спать, милорд. Мы сообщим вам, когда она ляжет в постель.

— Почему она сейчас не в постели? Что она делает? — недоуменно спрашивает он у двери, ничего не зная о науке родов.

— Мы ходим с ней, — отвечает старшая. — Водим ее туда-сюда, чтобы облегчить боль.

Бессмысленно объяснять им, что это «туда-сюда» совсем не облегчает боли, потому что они будут делать то, что привыкли, а я буду слушаться их, ибо вообще с трудом понимаю, что со мной происходит.

— Вы ходите с ней? — мой муж не собирается так просто отступить. — Это помогает?

— Если ребенок не поторопится, мы будем подбрасывать ее на одеяле, — с жестким смехом отвечает младшая. — Она довольна, что мы ходим с ней. Это женская работа, Ваша светлость. Мы знаем, что делаем.

Я слышу приглушенную ругань и удаляющиеся шаги, мы с Иззи мрачно смотрим друг на друга, в то время как женщины берут меня за руки и ведут от камина к дверям и обратно.

Наконец они оставляют меня, чтобы позавтракать в большом зале, я снова понимаю, что не могу есть, а Иззи сидит рядом со мной на кровати и гладит по лбу, как в детстве в дни болезни. Боли такие частые и сильные, что мне кажется, я уже не выдержу. В этот момент дверь открывается, обе акушерки возвращаются на этот раз с кормилицей, которая ставит около кровати колыбель и расстилает подо мной чистые простыни.

— Осталось недолго, — бодро заявляет одна из повитух. — Вот, — она подает мне деревянную палочку со следами зубов. — Прикусите ее, — говорит она. — Видите эти отметки? Многие добрые женщины кусали ее, чтобы спасти свой язык. Вы будете прикусывать ее, когда станет больно, а потом хорошенько потянете вот за это.

Они привязывают веревку к нижним перекладинам моей большой кровати, и когда я упираюсь ногами в спинку, я могу тянуть веревку, словно вожжи.

— Вы будете тянуть на себя, а мы в другую сторону. Вы прикусите палочку, когда придет сильная боль, а мы будем кричать вместе с вами.

— Можете дать ей что-нибудь для облегчения боли? — требует Изабель.

Молодая женщина открывает глиняную бутылочку.

— Вы можете выпить капельку вот этого, — предлагает она, выливая жидкость в мой серебряный кубок. — Нам всем не помешает глотнуть по чуть-чуть.

Напиток обжигает горло и наполняет глаза слезами, но заставляет почувствовать себя смелее и сильней. Я вижу, как Иззи кашляет после глотка и улыбается мне. Она наклоняется вперед, чтобы прошептать на ухо:

— Это просто две жадные пьяные старухи. Бог знает, где Ричард откопал их.

— Они лучшие в Англии, — отвечаю я. — Помоги, Боже, тем, кто рожает с худшими.

Она смеется, я вторю ей, но мой смех пронзает живот острой болью, и я издаю громкий крик. Обе женщины сразу преображаются, они деловито встают у меня в ногах, вкладывают веревочную петлю мне в руки и приказывают горничной принести кувшин горячей воды. Потом долгое время я настолько поглощена болью, что не помню ничего, кроме бликов огня на стенке кувшина, жары в комнате и прохладной руки Изабель, обтирающей мое лицо. Я борюсь с болью в моем теле, и от этой боли у меня перехватывает дыхание. Я думаю о моей матери, которая должна быть здесь, но находится так далеко, о своем отце, который воевал всю жизнь и познал последний ужас поражения и смерти. Как ни странно, я думаю о Миднайте, подбрасывающем свою большую голову, когда меч входит ему в сердце. При мысли о моем отце, поклявшемся не отступить с поля при Барнете, чтобы я могла стать королевой Англии, я сильно тужусь, и потом слышу плач и быстрые слова:

— Осторожно, теперь осторожно. — я вижу лицо Изабель, залитое слезами и слышу, как она говорит мне: — Энни! Энни! У тебя мальчик.

Теперь я осознаю, что совершила ту единственную вещь, о которой мечтал мой отец, которую желал Ричард: я подарила внука отцу и наследника моему мужу, Бог благословил меня мальчиком.

Но он не очень сильный. Акушерки бодро заявляют, что многие хрупкие дети вырастают в смелых мужчин, а кормилица уверяет, что от ее молока он в считаные дни станет толстым и красивым, но все шесть недель моего заключения после его рождения до самого моего воцерковления,[22] мое сердце трепещет, когда я слышу, как он тоненьким голосом плачет в ночи, когда я смотрю на его ладошки, напоминающие бледные листья.

* * *

После моего воцерковления и крещения ребенка Изабель возвращается к Джорджу в Лондон. Мы называем сына Эдуардом в честь короля, и Ричард говорит, что у нашего мальчика большое будущее. Крещение проходит тихо и скромно, король с королевой не могут приехать, и хотя никто ничего не говорит, не похоже, чтобы ребенок выглядел здоровым и крепким, вряд ли он заслуживает роскошного крестильного наряда и трехдневного праздника в замке с ужином для всех вассалов.

— Он будет сильным, — успокаивающе шепчет мне Изабель, выходя на конный двор. Она не хочет уезжать, но ее живот растет. — Мне кажется, сегодня утром он выглядел значительно лучше.

Это неправда, но ни одна из нас не хочет этого признать.

— И по крайней мере, теперь ты знаешь, что можешь родить живого ребенка, — продолжает она.

Мысль о маленьком мальчике, который ни разу не вскрикнув, умер посреди моря, преследует нас до сих пор.

— Ты тоже можешь родить живого ребенка, — уверенно говорю я. — Уж этого-то точно. И я приеду к тебе. На этот раз все будет хорошо. У Эдуарда появится маленький кузен, и с Божьего позволения они оба будут здоровы.

Она смотрит на меня, и в ее глазах горит тревожный огонек.

— У мальчиков из Дома Йорков крепкое здоровье, но я никогда не забуду, что наша мать смогла зачать только тебя и меня. Я уже родила одного ребенка и потеряла его.

— Теперь ты будешь храброй, — я приказываю ей, словно старшая сестра. — Ты соберешь всю свою смелость, и с тобой все будет хорошо, как и со мной. Я обязательно приеду к тебе.

Она кивает.

— Благослови тебя Бог, сестра. Благослови и храни тебя Бог.

— Благослови тебя Бог, Иззи.

* * *

После отъезда Иззи я решаю уведомить мою мать, что ее первый внук родился мальчиком, как мы все и мечтали. Я пишу ей короткую записку, чтобы сообщить, что я родила сына и что он жив и здоров; потом я жду ответа. Она отвечает мне взрывом ярости. Для нее мой ребенок, мой дорогой мальчик незаконный отпрыск; она называет его ублюдком Ричарда, потому что не дала мне разрешения на свадьбу. Замок, где он родился, принадлежит не ему, а ей, поэтому она называет его узурпатором, как и его отца с матерью. Я должна оставить ребенка мужу и присоединиться к ней в Болье. Или же я должна ехать в Лондон и ходатайствовать перед королем об ее освобождении. Или я должна потребовать ее освобождения у моего мужа. Джордж с Ричардом должны вернуть ее состояние и признать себя ворами. Если я не выполню ее приказа, я буду нести на себе холод проклятия матери, она отречется от меня и никогда больше не напишет снова.

Медленно, медленно я рву письмо на части, а затем иду в большой зал, где всегда горит огонь, кидаю бумагу на дрова и смотрю, как она превращается в пепел. Ричард подходит ко мне, смотрит в мое печальное лицо, а потом на язычки пламени в камине.

— Что это было?

— Ничего, — с сожалением говорю я. — Уже ничего.

Глава 4

Замок Миддлхэм, Йоркшир, июнь 1473


Больше всего я люблю ранний вечер перед ужином, когда мы с Ричардом идем по стене вокруг нашего большого замка; эта долгая неспешная прогулка начинается и заканчивается в башне, где устроены покои моего маленького любимого Эдуарда. Мы медленно идем сначала на север, потом запад, юг и восток, глядя на раскинувшийся перед нами мир. Справа от нас под стеной лежит глубокий ров. Посмотрев вниз, я замечаю, как из воды тянут сеть, наполненную блестящей извивающейся рыбой. Я подталкиваю Ричарда локтем в бок:

— На ужин получишь карпа.

Сразу за рвом теснятся каменные, крытые сланцем домики городка Миддлхэм, окруженного богатыми пастбищами, раскинувшимися до самых болот. Я вижу доярок с коромыслами и ведрами на широких плечах; они со своими трехногими стульчиками выходят доить коров прямо в поле, и коровы поднимают морды из травы, когда слышат ласковое «Ах ты, красавица моя!» и медленно идут к хозяйкам. Подножия дальних холмов заросли темно-зеленым папоротником, а на их вершинах клубятся аметистовые облака цветущего вереска. Этот дом всегда принадлежал моей семье, и пусть так будет и впредь. Большинство мальчиков в домах городка носят имя Ричарда в честь моего отца и деда. Большинство девочек названы Анной и Изабель, в честь нас с сестрой. Почти каждый житель принес присягу на верность мне и моему мужу — новому Ричарду. Когда мы сворачиваем за угол стены, и город исчезает из поля зрения, я вижу белую, как снег, сипуху, бесшумно и плавно скользящую вдоль густой изгороди, словно увядший лист. Солнце опускается на подушку розовых и золотых облаков, моя рука покоится на локте Ричарда, и я склоняю голову ему на плечо.

— Ты счастлив? — спрашиваю я.

Он улыбается в ответ на вопрос, как будто никогда не задумывался о счастье.

— Мне хорошо здесь.

— Хочешь сказать, подальше от двора?

Я надеюсь, он скажет что-нибудь о любви ко мне, о том, что ему хорошо здесь со своей женой и ребенком в нашем самом красивом доме. Мы до сих пор чувствуем себя молодоженами, мы еще молоды, и у меня не исчезает ощущение, что мы играем в землевладельца и его леди, словно я еще недостаточно взрослая, чтобы занять место моей матери. Для Ричарда все иначе. Его жизнь полна трудов; на его плечах лежит ответственность за управление севером Англии. Я с детства мечтала стать его женой и жить здесь своей семьей; часто я не могу поверить, что моя мечта сбылась.

Но Ричард отвечает просто:

— В наши времена жизнь при дворе превратилась в схватку, как на рыцарском турнире. Риверсы наступают, а Джордж с другими лордами пытаются сдержать их напор. Идет постоянная молчаливая борьба. Ни один лоскут земли, ни одна монета в кармане не могут оставаться в безопасности. Всегда найдется какой-нибудь родственник королевы, который захочет заполучить их.

— А король…

— Эдуард всегда соглашается с каждым, кто обращается к нему. Он улыбается и никому ничего не обещает. Он проводит все дни на охоте и в танцах, играет в азартные игры, а по ночам бегает по улицам Лондона за шлюхами вместе с Уильямом Гастингсом и своими пасынками — я уверен, что они стали его верными спутниками только чтобы услужить своей матери. Они следуют за своим отчимом повсюду, водят его во всякие похабные дома и бани, а потом докладывают обо всем королеве. У него не осталось друзей, только шпионы и подхалимы.

— Это нехорошо, — я сурово осуждаю безнравственную молодежь.

— Совсем нехорошо, — соглашается Ричард. — Король должен быть примером для своего народа. Эдуарда любят, и жители Лондона хотят его видеть почаще, но не пьяным и не в компании женщин… — он прерывает себя. — Во всяком случае, это не предназначено для твоих ушей.

Я подстраиваюсь под его походку, и не пытаюсь напомнить, что большая часть моего детства прошла в военных лагерях.

— А Джордж постоянно ищет преимущества, — говорит Ричард. — Он не может остановиться, он думает только о короне, которую у него отнял Эдуард, и удаче, которая уплыла ко мне. Его жадность ненасытна, Энн. Он просто рвется вперед и вперед, пытаясь заполучить больше земель и должностей. При дворе он плавает, как огромный карп с открытым ртом, и проглатывает зазевавшихся. И живет он, как независимый князь. Один Бог знает, сколько он тратит в своем лондонском доме на подкуп друзей и поддержку своего влияния.

Жаворонок взмывает из травы, он поет, поднимаясь вверх, потом замолкает на миг, а затем рывками поднимается все выше и выше, словно собирается добраться до небес. Я помню, как отец объяснял мне, что надо внимательно следить, когда птичка сложит крылья, замолчит и камнем упадет вниз; если запомнить место, где она приземлилась, там можно будет найти маленькое гнездо с четырьмя пестрыми яйцами, уложенными точно в центре гнезда; жаворонок очень аккуратная птичка, как, наверное, все небесные жители.

Мы спускаемся по винтовой лестнице в надвратной башне замка и выходим на главный двор; ворота распахиваются и занавешенная повозка, окруженная всадниками, проезжает под аркой ворот.

— Кто это? — спрашиваю я. — Это леди? У нас гости?

Ричард выходит вперед и приветствует командира отряда, как будто ждал именно его.

— Все прошло хорошо?

Всадник снимает шапку и вытирает потный лоб. Я узнаю Джеймса Тиррелла, одного из самых доверенных людей Ричарда, за его спиной маячит Роберт Бракенбери.

— Все хорошо, — подтверждает он. — Насколько я знаю, никто не преследовал нас и не пытался остановить.

Я касаюсь руки Ричарда.

— Кто это?

— Вы быстро доехали, — замечает Ричард, не обращая на меня внимания.

Из-за занавески появляется рука, и сэр Джеймс спешивается, чтобы помочь леди. Она откидывает ковер, который защищал ее от ветра в пути, и принимает его руку. Он стоит перед ней, опустив лицо.

— Это не твоя мать? — шепчу я Ричарду в ужасе при мысли об официальном визите.

— Нет, — говорит он, наблюдая, как женщина выходит из повозки и с коротким стоном распрямляет спину. Сэр Джеймс отходит в сторону. С ощущением, близким к обмороку, я узнаю мою мать, которую не видела в течение двух долгих лет; она явилась из аббатства Болье, как из могилы, словно живой призрак, и с торжествующей улыбкой смотрит на меня, свою дочь, которая оставила ее умирать в тюрьме.

* * *

— Почему она здесь? — требовательно спрашиваю я.

Мы одни в кабинете Ричарда, дверь в большой зал, где нас ждут, чтобы идти к ужину, закрыта; повара внизу на кухне ругаются, потому что мясо слишком долго жарится на огне, и выпечка уже подгорает.

— Я спас ее, — спокойно говорит он. — Я думал, что ты будешь рада.

Я вскакиваю со стула, чтобы посмотреть на него. Он не может верить, что я обрадуюсь. Его внимательный взгляд говорит мне, что он знает, как мать в течение двух долгих лет пыталась развязать войну внутри нашей семьи потоком своих яростных писем, болезненных извинений и оправданий. После ее последнего письма, в котором она назвала моего сына, своего собственного внука ублюдком, а моего мужа вором, она не написала мне ни слова. Она заявила, что я опозорила своего отца и предала ее. Она сказала, что я ей больше не дочь. Она прокляла меня материнским проклятием и пообещала, что я останусь жить без ее благословения, что она не назовет моего имени даже на краю могилы. Я ничего ей не ответила, ни одного слова. Выйдя замуж за Ричарда, я решила, что теперь у меня нет ни отца, ни матери. Он погиб на поле боя, она бросила меня и оставила одну среди воюющих армий. Мы с Изабель считали себя сиротами.

До сегодняшнего дня.

— Ричард, ради Бога, почему ты привез ее именно сюда?

Наконец он решает говорить прямо.

— Джордж собирался забрать ее, — говорит он. — Я в этом уверен. Джордж собирался ее похитить, обжаловать королевское решение поделить ее состояние между вами двумя и потребовать правосудия для нее. Спасти ее, словно странствующий рыцарь, а после того, как она получит обратно все земли Уориков, отобрать их у нее силой. Он собирался держать ее в своем доме, как тебя когда-то, и он забрал бы все, что у нас есть, Энн. Я должен был опередить его.

— Значит, ты забрал ее, чтобы это не успел сделать Джордж, — сухо говорю я. — Совершил преступление, потому что подозревал своего брата в таких же намерениях.

Он хмуро смотрит на меня.

— Когда ты выходила за меня замуж, я пообещал защищать тебя. Сейчас я защищаю наши общие интересы.

Напоминание о наших клятвах обезоруживает меня.

— Я не имела в виду ничего подобного.

— Я тоже, — говорит он. — Но я обещал защищать тебя, и сейчас нужно было сделать именно это.

— Где она будет жить? — моя голова кружится. — Она ведь не может снова пойти в святилище?

— Она останется здесь.

— Здесь? — я почти кричу.

— Да.

— Ричард, я боюсь даже увидеть ее. Она отреклась от меня. Она сказала, что никогда больше не благословит меня. Что я не должна была выходить за тебя. Она написала такие вещи, которые ты бы никогда не простил. Она назвала нашего сына… — я замолкаю. — Я не могу повторить. Я не могу думать об этом.

— Мне не нужно слышать этих слов, — говорит он весело. — И мне не нужно ее прощение. А тебе не нужно ее благословение. Она будет жить здесь, как наша гостья. Ты никогда не увидишь ее, если сама не захочешь. Она может ужинать в своих покоях и молиться в своей часовне. Видит Бог, у нас здесь достаточно места. Она сможет жить здесь своим отдельным домом. Тебе не о чем беспокоиться.

— Как мне не беспокоиться? Это моя мать! Она сказала, что до самой могилы не назовет меня по имени.

— Думай о ней, как о нашей пленнице.

Я падаю в кресло, глядя на него.

— Моя мать — наша пленница?

— Она была в плену в аббатстве Болье. Теперь она в плену здесь. Она никогда не получит обратно свое состояние, она все потеряла в тот момент, когда, узнав о смерти твоего отца, решила спрятаться в святилище. Она по собственной воле бросила тебя одну на войне. Теперь она живет жизнью, которую выбрала. Она стала нищей и заключена в тюрьму. Просто теперь ее тюрьма здесь, а не в Болье. Возможно, ей здесь даже будет лучше. В конце концов, это был ее дом.

— Это был дом ее семьи, она приехала сюда еще невестой, — спокойно говорю я. — Здесь каждый камень будет напоминать ей о ее правах.

— Ну, что ж…

— И он все еще принадлежит ей. — я смотрю в его красивое решительное лицо и понимаю, что мои слова не имеют никакого значения. — Мы живем здесь, как воры, и теперь истинная владелица будет наблюдать, как мы собираем ренту и творим суд под защитой ее стен и под ее крышей.

Он пожимает плечами, и я замолкаю. Я знаю, что он человек внезапных решений, человек, способный — как и его братья — на быстрые, мощные, решительные действия. Мальчики Дома Йорков провели все детство на войне против короля, видя, как их отец, а затем брат, рискуют всем ради победы. Все братья-Йорки способны на бесстрашную смелость и выносливое упорство. Я знаю, что он будет отстаивать собственные интересы без малейшего угрызения совести. Но я не знала, что он способен арестовать свою тещу и удерживать ее против ее воли, украсть ее земли, пока она спит под его крышей. Я знала, что мой муж человек жесткий, но не догадывалась, что он тверд и холоден, как гранит.

— Как долго она будет жить здесь?

— Пока не умрет, — ласково отвечает он.

Я думаю о короле Генрихе в Тауэре, который умер в ту самую ночь, когда братья-Йорки вернулись с победой из Тьюксбери и поставили окончательную точку в своей борьбе. Я представляю, как они втроем тихо входят в его комнату, пока король спит. Он спит под их защитой и никогда больше не проснется снова; я открываю рот, чтобы задать вопрос, но молча закрываю, не сказав ни слова. Я понимаю, что боюсь спросить своего молодого мужа, как долго проживет моя мать.

* * *

Неохотно, с болью в животе, я в тот же вечер после ужина иду в комнаты, выделенные моей матери. Ей доставили с кухни лучшие блюда, слуги подают ей пищу, встав на колени, оказывая все уважение, на которое имеет право графиня. Она плотно поела, к моему приходу со стола уже убирают пустые тарелки. Ричард решил, что она должна жить в северо-западной башне, как можно дальше от нас. От ее угловой башни к главной крепости нет моста; если она захочет покинуть свои комнаты, ей придется спуститься вниз по лестнице, пройти через двор, а затем снова подняться вверх, чтобы попасть в главный зал. А у каждой двери стоит стражник. Она никогда не сможет посетить нас без приглашения, и она никогда не покинет свою башню без нашего разрешения. Всю оставшуюся жизнь она будет видеть из окна один и тот же пейзаж: крыши маленького городка, пустынное серое небо, широкие луга и темную воду под стеной.

Я опускаюсь в реверансе, ведь она моя мать, и я должна оказать ей уважение, но потом я встаю и поднимаю подбородок. Наверное, я похожа на дерзкого ребенка. Но мне совсем недавно исполнилось семнадцать, и я ужасно боюсь своей матери.

— Твой муж намерен держать меня взаперти, — холодно говорит она. — Ты, моя родная дочь, служишь ему еще и как тюремщик?

— Вы знаете, что я не могу его ослушаться.

— Ты должна подчиняться мне.

— Ты бросила меня, — говорю я, охваченная внезапным порывом. — Ты оставила меня с Маргаритой Анжуйской, и она привела меня к страшной битве, к поражению и смерти моего мужа. Я была почти ребенком, а ты бросила меня на поле боя.

— Такова цена чрезмерным амбициям, — говорит она. — Нас всех уничтожило честолюбие твоего отца. Теперь ты по-собачьи следуешь за другим честолюбцем, как раньше за своим отцом. Ты не знала своего места и захотела быть королевой Англии.

— Мое место было рядом с тобой, — протестую я, — А не в тюрьме у Изабель, моей собственной сестры. — я чувствую, как вместе с гневом приходят слезы. — Рядом со мной не было никого, чтобы защитить меня. Ты спряталась в святилище, а меня оставила среди смерти и крови. Кто угодно мог убить меня.

— Ты позволила своему мужу и мужу Изабеллы украсть у меня мое состояние.

— Как я могла их остановить?

— А ты пыталась?

Я молчу. Я не пыталась.

— Верни мне мои земли и освободи меня, — говорит мама. — Скажи своему мужу, что он должен это сделать. Скажи королю.

— Леди Мать, я не могу, — мой голос звучит слабо.

— Тогда скажи Изабель.

— Она тоже не сможет. Она ждет ребенка, она сейчас даже не при дворе. И в любом случае, король не услышит нашего с ней обращения. Он никогда не предпочтет нас своим братьям.

— Я должна стать свободной, — голос матери дрожит. — Я не могу умереть в тюрьме. Ты должна помочь мне.

Я качаю головой.

— Я не могу. Нет смысла даже просить меня, Леди Мать. Я бессильна. Я ничего не могу сделать для вас.

На мгновение ее глаза вспыхивают, она все еще может напугать меня. Но на этот раз я выдерживаю ее взгляд и пожимаю плечами.

— Мы проиграли, — говорю я. — Я вышла замуж за моего спасителя. У нас нет никакой власти, ни у меня, ни у тебя с Изабель. Я ничего не могу сделать для тебя против воли моего мужа. Вам придется примириться с поражением, как это сделали мы с Изабель.

Глава 5

Замок Фарли Ньюбери, Сомерсет, 14 августа 1473


Я с облегчением покидаю свой дом с молчаливой и задумчивой мамой в северо-западной башне, и уезжаю к ожидающей ребенка Изабель в Сомерсет. К моему приезду Изабель уже находится в уединении, и я присоединяюсь к ней в полутемных покоях. Роды проходят быстро, за два дня она не успевает почувствовать по-настоящему сильную боль, хотя к моменту рождения ребенка Изабель сильно устала. Повитуха кладет ребенка мне на руки.

— Девочка, — говорит она.

— Девочка! — восклицаю я. — Посмотри, Иззи, какая у тебя красивая девочка.

Она едва бросает взгляд на прелестное личико ребенка; ее собственное лицо гладкое и белое, как жемчуг, а ресницы черны, словно уголь.

— Ох, девочка, — тупо повторяет она.

— В следующий раз повезет больше, — сухо говорит акушерка; она связывает в узел окровавленное белье и, вытирая руки о грязный передник, оглядывается в поисках кружки пива.

— Но это же прекрасно! — протестую я. — Посмотри, какая она красивая. Иззи, посмотри, она даже не заплакала!

Ребенок открывает крошечный ротик и зевает, она хорошенькая, как котенок. Но Иззи даже не протягивает к ней руки.

— Джордж ждал мальчика, — говорит она вскоре. — Он не поблагодарит меня за дочь. Он сочтет это поражением, моим поражением.

— Может быть, мальчик будет в следующий раз?

— Зато она рожает одного за другим, — раздраженно замечает Изабель. — Джордж говорит, что ее здоровье скоро будет разрушено постоянными родами. Она приносит по ребенку почти каждый год. Наверняка следующий младенец убьет ее?

Я делаю знамение от дурного глаза.

— У нее одни девочки, — напоминаю я, чтобы утешить сестру.

— Один мальчик уже есть. Им достаточно иметь одного принца Уэльского, а второй ребенок родится в этом месяце. Что, если она принесет второго мальчика? Тогда у нее будет целых два сына, чтобы унаследовать трон, который узурпировал их отец. А Джорджа опять оттолкнут на один шаг прочь от короны. Как Джордж сможет занять трон, если она нарожает еще роту сыновей?

— Тише, — быстро говорю я. Акушерка возвращается к нам, кормилица входит в родильную комнату, горничные собирают белье и меняют простыни на большой кровати; я боюсь, что нас подслушают. — Тише, Изабель. Не говори о таких вещах, особенно при людях.

— Почему нет? Джордж был наследником Эдуарда. Таков был их договор. Но она поросится детьми, как племенная свинья. Почему Бог дал ей мальчика? Почему Он сделал ее такой плодовитой? Почему Он не наслал мор и не сверг ее и ее детей в ад?

Я так потрясена приступом ее внезапной злобы сразу после родов, что ничего не в силах сказать. Я отворачиваюсь и передаю девочку в руки кормилицы, которая устраивается в кресле и прикладывает ребенка к груди, воркуя над темной пушистой головкой.

Как я могу помочь Изабель, лежащей в этой большой кровати?

— Я знаю, ни ты ни Джордж на самом деле так не думаете, — твердо говорю я. — Ибо это измена королю и его семье. Ты устала от родов и пьяна от эля. Иззи, ты никогда не должна говорить подобных вещах даже при мне.

Она манит меня наклониться ближе и шепчет в ухо.

— А ты не помнишь, как наш отец хотел поддержать Джорджа против его брата? Разве ты не знаешь, что наш отец верил, что даже врата рая откроются в день, когда Джордж примет корону и сделает меня королевой? И тогда твой муж станет наследником престола. Этот ребенок девочка, она не имеет никакого значения. Если Джордж займет трон, Ричард станет следующим. Разве ты забыла, что наш отец больше всего на свете желал увидеть одну из нас королевой Англии, а своего внука принцем Уэльским? Можешь себе представить, как горд и счастлив был бы он, видя меня королевой, тебя моей наследницей, а твоего сына следующим королем после нас обеих?

Я отталкиваю ее.

— Это стоило ему жизни, — жестко возражаю я. — Он пошел на смерть, а наша мать находится в заключении. Мы с тобой стали сиротами, вот все наши достижения.

— Если Джордж победит, это оправдает все наши жертвы, — упрямо говорит она. — Если Джордж получит трон, душа отца упокоится в мире.

Я вздрагиваю от мысли, что мой отец может быть не в мире сейчас.

— Нет, Иззи, — шепчу я торопливо. — Я заказала достаточно служб по его душе в каждой из наших церквей. Не говори таких страшных вещей. Тебе надо отдохнуть, у тебя помутилось в голове от эля. Я замужем за верным братом короля, и ты тоже. Это единственная правда, все остальное приведет нас к опасности и поражению. Все остальное словно меч в сердце.

* * *

Больше мы не вспоминаем этот разговор, и когда я покидаю их, Джордж лично помогает мне сесть на лошадь, благодаря за заботу об Изабель, а я желаю ему всяческого счастья и здоровья его ребенку.

— Может быть, она родит мальчика хоть в следующий раз, — говорит он.

Его красивое лицо выглядит недовольным, уголки рта опущены, обаяние омрачено неудачей. Он надулся, как избалованный ребенок.

На мгновение мне хочется напомнить ему, что у нее уже был мальчик, красивый мальчик, который был бы его желанным сыном и наследником, сейчас бы он мог бегать по залу на крепких ножках от своей няни. Но Иззи была так разбита ударами волн о борта корабля, что не смогла родить живого ребенка; и у нее не было никакой другой акушерки, кроме меня, вот почему маленький гробик его сына бросили в серую морскую пучину.

— Может быть, в следующий раз, — успокаивающе говорю я. — Но теперь у тебя есть очень красивая девочка, она будет хорошо питаться и скоро станет сильной.

— Сильнее твоего мальчика? — злобно спрашивает он. — Которого ты назвала Эдвард? Не в память ли своего покойного мужа? Забавная дань памяти.

— Мой сын получил свое имя в честь короля, — говорю я, прикусив губу.

— И наш ребенок сильнее, чем твой?

— Да, я так думаю. — мне больно говорить правду, но маленькая Маргарет крепкий ребенок с хорошим аппетитом, она сразу родилась здоровенькой, а мой мальчик тихий и слабый.

Он хмурится.

— И все же, она бесполезна. Девочка ни на что не годна. Она не сможет занять трон, — ворчит он, отворачиваясь.

Я почти не слышу его слов, но уверена, что он сказал именно так. На мгновение мне хочется бросить ему вызов и заставить повторить эти слова, а потом предупредить его об опасности измены. Но потом я смотрю на поводья в моих похолодевших руках и думаю, что лучше бы ему никогда не говорить таких слов. Лучше мне никогда их не слышать. Лучше мне уехать домой.


Замок Байнард, Лондон, лето 1473


Я встречаюсь с Ричардом в замке Байнард, лондонском доме его семьи; к моему облегчению двор уехал из Лондона, и в городе тихо. Королева Елизавета отправилась в Шрусбери, чтобы родить своего нового ребенка, второго сына, появления которого так боялась Изабель; заботливый король уехал вместе с ней. Без сомнения, сейчас они радостно празднуют рождение мальчика, укрепившего их династию. Для меня не имеет значение, будет у них два мальчика или двадцать — Ричард отодвинулся от престола на три шага, у четвертого наследника очень мало шансов — но я не могу подавить приступ раздражения при мысли о ее неизменной плодовитости.

Они называют его Ричардом в честь деда и дяди, моего мужа. Ричард рад за них; он любит своего брата и восхищается его успехами. Я радуюсь только тому, что они находятся далеко в Шрусбери, и мне не придется вместе с другими фрейлинами ворковать над кроваткой и поздравлять королеву со вторым здоровым сыном. Я сочувствую ей, как любой женщине, перенесшей роды, но не хочу видеть ее триумфа.

Остальные лорды и придворные отправились на лето в свои земли, никто не желает проводить в Лондоне жаркие чумные месяцы; мы с Ричардом тоже не собираемся задерживаться здесь надолго, прежде чем отправиться в долгое совместное путешествие на север в Миддлхэм, к нашему мальчику.

В день отъезда я иду сказать Ричарду, что буду готова через час, но дверь его приемного зала закрыта. Это большая комната, где Ричард принимает ходатайства и прошения, требующие его решения или щедрости; его двери всегда открыты, как символ доброй воли его светлости. В сущности, это его тронный зал, где люди всегда могут видеть младшего Йорка, занимающегося делами своих подданных. Я открываю дверь и вхожу. Дверь в его кабинет тоже затворена. Я подхожу, чтобы повернуть ручку, но останавливаюсь при звуках знакомого голоса.

Там его брат Джордж, герцог Кларенс, он говорит с моим мужем очень тихо и очень настойчиво. Мои пальцы отпускают дверное кольцо, я молча прислушиваюсь.

— Так как он не является законным сыном нашего отца, а их брак, несомненно, заключен при помощи колдовства…

— Что? Опять? — Ричард презрительно перебивает своего брата. — Ты опять за свое? Он может выставить двух здоровых сыновей — один родился совсем недавно — и трех красивых дочерей против твоего мертворожденного мальчика и единственной девочки, и ты смеешь заявлять, что его брак не был благословлен Богом? Джордж, какие еще доказательства тебе нужны?

— Я говорю, что они все бастарды. Он и Элизабет Вудвилл не муж и жена в глазах Божьих, а все их дети ублюдки.

— А ты единственный в Лондоне дурак, кто об этом говорит.

— Это говорят многие. Среди них был и отец твоей жены.

— Говорил только по своей злобе. Все, кто это повторяет — вредные и опасные дураки.

Я слышу звук отодвигаемого стула.

— Ты называешь меня дураком?

— Вот именно, — в голосе Ричарда звучит все то же презрение. — Прямо тебе в лицо. Коварный дурак, если хочешь. Опасный дурак, если настаиваешь. Думаешь, мы не знаем, с кем ты встречаешься в Оксфорде? Мы знаем наперечет каждого идиота, лелеющего свою обиду, хотя Эдуард сделал все от него зависящее, чтобы рассчитаться с озлобленными претендентами, потерявшими свои места. Ты якшаешься с каждым ланкастерцем, который воевал против него. С каждым недовольным оруженосцем. Отправляешь секретные письма французам. Ты думаешь, мы не знаем, чем ты занимаешься?

— Эдуард знает? — голос Джорджа теряет свое бахвальство и звучит как-то скучно. — Ты сказал, что «вы знаете». Что знает Эдуард? Что ты ему наговорил обо мне?

— Конечно, он знает. Предположим, что он знает все. Сделает ли он что-нибудь? Нет, не сделает. Что сделал бы я на его месте? Не колебался бы ни минуты. Потому что у меня нет терпения сносить скрытую вражду, и я предпочитаю ударить быстро и внезапно. Но Эдуард любит тебя, как только может любить брат, и у него больше терпения, чем я смогу собрать за всю жизнь. Но, брат мой, придя сюда, ты не сообщил мне ничего нового; я всегда помню, что ты был предателем раньше и можешь стать им снова. Это знаю я, это знаем мы все.

— Я пришел сюда не для этого. Только сказать…

Я снова слышу скрип стула, кто-то вскакивает на ноги, а затем звучит возмущенный голос Ричарда:

— Что здесь написано? Прочитай вслух! Что это означает?

Мне не надо открывать дверь, чтобы увидеть, я знаю, что Ричард указывает на свой девиз, вырезанный на массивной дубовой доске над камином.

— Ради Бога!

— Loyalty — my essence, — цитирует Ричард. — Верность — моя суть. Тебе этого не понять, но я посвятил мое сердце и душу моему брату, когда он стал королем. Я верю в идеалы рыцарства и я верю в то, что король является представителем Бога на земле, моя честь связана с ними обоими. Не тебе разубеждать меня. Ты и понятия не имеешь о чести и достоинстве.

— Я всего лишь говорю, — в голосе Джорджа появляются скулящие нотки, — Что если законность брака короля и королевы вызывает сомнения, то, возможно, мы должны разделить королевство — как мы с тобой разделили наследство Невиллов — и править все вместе. Он отдал тебе Север и позволил управлять им почти единолично. Почему он точно так же не может отдать мне Мидлендс, а себе оставить юг? Принц Эдуард уже получил Уэльс. Разве это не было бы справедливо?

За дверью становится тихо. Я знаю, как соблазнительна для Ричарда мысль стать единоличным правителем Севера. Я делаю маленький шаг к двери. Я молю Бога, чтобы он не поддался искушению, сказал «нет» своему брату и остался верен королю; чтобы он не привлек гнев короля на наши головы.

— Ты хочешь разделить королевство, которое он завоевал в честной борьбе, — Ричард решает говорить без обиняков. — Он завоевал всю Англию в тяжелой битве с оружием в руках, с моей и даже с твоей помощью. Но он не разделит ее. Он не уничтожит наследство своего сына.

— Я удивлен тем, как ты защищаешь сына Элизабет Вудвилл, — вкрадчиво говорит Джордж. — Ты стоишь за людей, которые вытеснили тебя из сердца твоего брата. Ты был его самым близким и любимым другом, но теперь она отодвинула тебя на последнее место после ее брата, святого Антония, ее простолюдинов-сыновей Томаса и Ричарда, которые шляются вместе с ним по всем публичным домам Лондона. Оказывается, ты предан ублюдку Вудвиллов. Надо же, какой ты любящий дядя.

— Я защищаю своего брата, — отвечает Ричард. — Я ничего не говорю о семье Риверсов. Мой брат женился на женщине по собственному выбору. Она не нуждается в моей защите, но я всегда буду стоять за своего брата. Всегда.

— Ты не можешь быть преданным ей, — категорически заявляет Джордж. — Просто не можешь.

Я слышу, как мой молодой муж вздыхает, он действительно не может быть на ее стороне.

— Мы поговорим с тобой потом, — наконец говорит Джордж. — Позже, не сейчас. Когда мальчишка Вудвиллов захочет занять трон. Вот тогда и поговорим. Когда бастард из Графтона захочет занять престол Англии и принять корону нашего брата, которую мы завоевали для него и нашего Дома, а не для Риверсов — придет время нам поговорить обо всем этом. Я знаю, что ты верен Эдуарду, я тоже. Но только моему брату, моему Дому и крови королей. А не этому незаконному щенку.

Я слышу, как он поворачивается на каблуках и идет к двери, и делаю шаг назад к эркеру. Когда они откроют дверь, я оглянусь с удивленным видом, как будто совсем не ожидала обнаружить их здесь. Джордж едва кивает мне и направляется к лестнице, а Ричард стоит в дверях и задумчиво смотрит ему вслед.

Глава 6

Замок Миддлхэм, Йоркшир, июль 1474


Ричард держит свое слово, и хотя мы с матерью живем под одной крышей, я никогда не вижу ее. Ее покои расположены в северо-западной башне, недалеко от караульни для удобства охранников, и выходят окнами на соломенные крыши и каменные фронтоны маленьких домов Миддлхэма, в то время как наши комнаты находятся в высокой главной башне с круговым обзором, словно в орлином гнезде. Мы в сопровождении нашей охраны и друзей приезжаем и уезжаем в Лондон, Йорк, Шериф Хаттон, замок Барнард, а она остается все в тех же комнатах, изо дня в день наблюдая, как лучи восходящего солнца проникают в одно и то же окно, падают на стену а потом отступают перед вечерними тенями.

Я приказываю, чтобы наш сын Эдуард никогда не выходил на прогулку на ту часть стены, где его может увидеть его бабушка. Я не желаю, чтобы у них осталось что-то общее. Это внук, о котором мечтал мой отец, и он носит королевскую фамилию. Сейчас он далеко отстоит от престола, но я хочу, чтобы он получил образование и воспитание, достойное короля — как хотел мой отец, как должна была желать моя мать. Но она предубеждена против меня, и она прокляла мой брак, так что я не позволю ей бросить ни одного взгляда на моего прекрасного сына. Она будет мертва для него, как я стала мертва для нее.

В середине лета она просит разрешения увидеть нас с Ричардом одновременно. Сообщение приносит ее старшая фрейлина, и Ричард смотрит на меня, как бы спрашивая, не хочу ли я отказаться.

— Мы должны увидеть ее, — неловко говорю я. — А вдруг она больна?

— Тогда она должна послать за врачом, а не за тобой, — отвечает он. — Она знает, что может потребовать врача даже из Лондона, если пожелает. Она знает, что я не скуплюсь на ее содержание.

Я поворачиваюсь к леди Уорф.

— Чего она хочет?

Она качает головой.

— Она сказала только, что хочет видеть вас, — говорит она. — Вас обоих.

— Пригласите ее к нам, — разрешает Ричард.

Мы сидим в высоких креслах, почти тронах, в главном зале замка Миддлхэм и не поднимаемся, когда мама входит в двери, хотя она останавливается, словно ожидая, что я встану на колени ради ее благословения. Она оглядывается, как будто собирается оценить, какие изменения произошли в ее доме, и приподнимает бровь, не одобряя наши гобелены.

Ричард щелкает пальцами слуге.

— Поставь стул для графини, — говорит он.

Мама садится перед нами, и я замечаю скованность ее движений. Она стареет, может быть, она больна. Если она захочет жить с Изабель в замке Уорик, может быть, мы сможем отпустить ее? Я жду, когда она заговорит, я почти надеюсь услышать, как она попросит отвезти ее в Лондон для поправки здоровья, и что она будет жить со старшей дочерью.

— Речь пойдет о документе, — говорит она Ричарду.

Он кивает.

— Я этого ожидал.

— Вы, должно быть, понимаете, что я узнала бы о нем рано или поздно.

— Я предполагал, что кто-нибудь вам расскажет.

— Что такое? — вмешиваюсь я. — Что за документ?

— Я вижу, вы держите жену в неведении ваших дел, — язвительно замечает моя мать. — Или вы боитесь, что она помешает вашим планам? Я удивлена. Она не пыталась отстаивать наши интересы. Или вы догадываетесь, что такую новость не сможет проглотить даже она?

— Нет, — холодно отвечает мой муж. — Я не боюсь ее осуждения. — он коротко говорит мне. — Это решение относительно земель твоей матери, чтобы мы с Джорджем смогли наконец договориться. Эдуард подтвердил его. Мы провели его, как парламентский акт. У правоведов ушло немало времени, чтобы согласовать этот документ и сформулировать его в виде закона. Это единственное решение, удовлетворившее нас всех: твоя мать объявлена юридически мертвой.

— Мертвой! — я смотрю на свою мать, которая отвечает мне высокомерным взглядом. — Как ты мог назвать ее мертвой?

Он нетерпеливо стучит ногой по полу.

— Это специальный юридический термин. Он позволяет нам решить проблему с наследством. Другим способом мы не смогли бы их получить. Ни ты, ни Изабель не могли бы наследовать земли при жизни матери. Поэтому мы объявили ее мертвой, а тебя с Изабель ее наследницами, вступившими в свои права. Никто ни у кого ничего не украл. Она умерла, вы получили наследство. Земли передали нам с Джорджем, как вашим мужьям.

— Но что будет с ней?

Он смотрит на мою мать, почти смеясь.

— Ты же видишь, вот она: живое доказательство провала дурных начинаний. Так можно любого человека заставить поверить в колдовство. Все считают ее мертвой, но вот она, крепкая и бодрая, в боевом настроении и с хорошим аппетитом. Отличная тема для проповеди, кстати.

— Я сожалею, что ввожу вас в расходы, — ответ моей матери звучит хлестко. — Но прошу не забывать, что вы отобрали мое состояние, чтобы запереть меня в башне.

— Только половину его, — поправляет Ричард. — Ваш зять и старшая дочь получили вторую половину. Вам не нужно во всем винить одну Энн, Изабель так же приняла участие в разделе. Но мы полностью взяли на себя оплату вашего содержания и охраны. Не стоит благодарности.

— Я и не собираюсь благодарить.

— Вы предпочли бы заключение в монастыре? — спрашивает он. — Я могу это устроить. Если желаете, я могу отправить вас обратно в Болье.

— Я желаю жить свободной на собственных землях. Я желаю, чтобы вы не злоупотребляли законом в своих интересах. Во что превратилась моя жизнь? Что со мной будет после объявления меня мертвой? Меня отправят в чистилище? Или я уже там, черт побери?

Он пожимает плечами.

— Вы представляли собой большую проблему. Теперь она решена. Я не хочу, чтобы все вокруг считали, что я обворовал мою тещу, и честь короля была поставлена на карту. Вы были беззащитной женщиной, укрывшейся в святилище, и мы не могли допустить, чтобы нас считали грабителями. Все было решено очень деликатно. Парламентский акт объявил вас мертвой, а мертвецу не нужны земли, замки и даже свобода. Теперь вы можете выбирать, где вам находиться: здесь, в монастыре или в могиле.

— Я останусь здесь, — устало говорит моя мать. — Но я никогда не прощу вам этого, Ричард. Я заботилась о вас, когда вы в детстве жили в нашем замке, а мой муж учил вас всему, что вы теперь знаете о войне и управлении государством. Мы были вашими опекунами, мы были добры к вам и вашему другу Фрэнсису Ловеллу. И вот как вы отплатили мне.

— Ваш муж научил меня действовать решительно и убивать без угрызений совести на поле боя, а иногда и вне его; я хорошо усвоил его уроки и был хорошим учеником. На моем месте он поступил бы так же, как я сейчас. Хотя его целью было большее. Я взял только половину ваших земель, а он собирался положить в карман всю Англию.

Она больше не может сопротивляться.

— Я устала, — говорит она, поднимаясь на ноги. — Анна, дай мне руку и проводи в мои покои.

— Не думаю, что вам удастся подкупить ее, — предупреждает Ричард. — Анна верна своему долгу. Вы бросили ее в дни вашего поражения, а я спас, сделал богатой наследницей и герцогиней.

Я беру руку матери, и она тяжело опирается на меня. Я нехотя веду ее из приемного зала вниз по лестнице через другой большой зал, где слуги сдвигают столы к ужину, потом по мосту, который ведет к наружной стене, и дальше в ее комнаты.

Она останавливается под аркой ворот.

— Я знаю, что в один прекрасный день он предаст тебя, и ты будешь чувствовать себя, как я сейчас, — неожиданно говорит она. — Ты окажешься одинокой и беззащитной в чистилище, и будешь ждать, когда тебя столкнут в ад.

Я вздрагиваю и пытаюсь отпрянуть в сторону, но она держит мою руку, как в тисках, тяжело повиснув на ней.

— Нет, он никогда не предаст меня, — возражаю я. — Он мой муж и наши интересы связаны воедино. Я люблю его, мы поженились по любви и любим друг друга до сих пор.

— Так вот в чем дело, ты еще не знаешь, — говорит она тихим удовлетворенным голосом. Она вздыхает, словно наслаждаясь дорогим подарком. — Я так и думала, что ты ничего не знаешь.

Очевидно, что она не собирается идти дальше, и я вынужденно останавливаюсь рядом с ней. Теперь я понимаю, что именно ради этой минуты наедине она попросила моей руки. Она не надеется на примирение, и ей не хочется находиться в обществе нелюбимой дочери, но она собирается сказать мне что-то ужасное, чего я не знаю и, наверное, не захочу знать.

— Закон, который признает меня мертвой, дает право считать тебя блудницей.

Я так поражена, что замираю на месте и молча смотрю на нее.

— Что вы говорите? Это безумие, мама.

— Это закон о земле, — она смеется тонким кудахчущим смехом. — Новый закон. Разве ты не знаешь?

— Что именно?

— Закон, который признает меня мертвой, а тебя наследницей, также гласит, что в случае вашего развода, твой муж удерживает за собой твои земли.

— Развода? — я повторяю страшное слово.

— Он оставит себе замки и дома, корабли на морях, сундуки с казной, шахты и зернохранилища, все, что у тебя есть.

— Зачем ему разводиться? — спрашиваю я, запинаясь на этом ужасном слове.

— Как это может случиться? Разве вы можете развестись? — кричит она. — Ведь ваш брак совершен, ты не бесплодна, ты подарила ему сына. Ведь ты не видишь никаких оснований для развода, верно? Но в этом парламентском акте Ричард предусмотрел возможность развода. Зачем бы ему это делать, если он не хочет развода?

Моя голова идет кругом.

— Леди Мать, если вы решились говорить со мной о таких вещах, то говорите прямо.

Она соглашается. Она наклоняется ко мне, словно желая сообщить добрые вести. Она ликует, видя мою растерянность.

— Он предусмотрел возможность отмены вашего брака, — говорит она. — Законный брак не может быть отменен, для этого нет должных оснований. Поэтому я думаю: ты так торопилась замуж, что не дождалась разрешения папы? Я права? Я права, моя предательница дочь? Вы с ним кузены, родственники по браку брата и сестры, я его крестная мать. Ричард приходится родственником даже твоему первому мужу. Для вашего брака нужно полное разрешение папы по очень многим вопросам. Но не думаю, что у вас было время дождаться его. Мне кажется, Ричард предложил тебе пожениться и сказал, что папское разрешение вы сможете получить позже. Это так? Я думаю, что я права, и это доказывает, почему он женился на тебе — ради богатства — и потому же он добился законного разрешения оставить себе твои земли, если захочет выкинуть тебя за порог. Теперь все встало на свои места!

— Если есть такой закон, — дико выкрикиваю я, — То с Джорджем и Изабель будет то же самое.

— Нет, не будет, — говорит она. — Для них не предусмотрен пункт об аннулировании брака. Джордж знает, что не сможет расторгнуть брак с Изабель, и не попытался добиться его. Джордж знает, что они получили разрешение на брак для родственников, и их союз действителен. Он не может быть отменен. А Ричард помнит, что на его брак разрешение не получено, и его брак не действителен в полной мере. Его руки развязаны. Я читала документы так тщательно, как любая женщина будет читать свидетельство о собственной смерти. Думаю, если бы я написала папе и спросила его насчет юридической стороны вашего брака, мне ответили бы, что его вообще не просили о полном разрешении. Вот так получается, что вы вообще не женаты, твой ребенок ублюдок, а ты шлюха.

Я так ошеломлена, что продолжаю молча смотреть на нее. Сначала мне кажется, что она бредит, но потом разрозненные куски общей картины один за другим встают на свои места. Наше поспешное венчание, когда Ричард говорил мне, что мы поженимся без разрешения, а получим его позже. А потом я просто, как дурочка, поверила, что брак действителен. Я совсем поглупела в свой медовый месяц и больше не думала, что брак, заключенный архиепископом с разрешения короля совсем не так прочен, как благословленный папой. Когда я была проклята матерью, принята двором, когда родила своего сына и унаследовала земли, я полагала, что все идет, как и должно быть, и забыла спросить его о разрешении на брак. И теперь я знаю, что мой муж ничего не забыл, он просто предусмотрел возможность удержать за собой все наше состояние, если захочет выбросить меня из игры. Когда он захочет избавиться от меня, ему будет достаточно сказать, что наш брак никогда не был в силе. Наш с ним брак основан на наших обетах, данных перед Богом, но их недостаточно. Наш брак зависит от его прихоти. Мы будем мужем и женой только до тех пор, пока этого желает Ричард. В любой момент он может признать наше венчание обманом, он станет свободен, а я буду отвергнута и останусь жить в позоре.

Я изумленно качаю головой. Все это время я думала, что сама стала игроком и передвигаю пешки по полю, но оказалось, что никогда до сих пор еще не была настолько бессильна и зависима от чужой игры.

— Ричард, — шепчу я, словно прошу спасти меня еще раз.

Моя мать смотрит на меня со спокойным удовлетворением.

— Что мне делать? — шепчу я себе. — Что я теперь могу сделать?

— Оставь его, — слова моей матери звучат, как пощечина. — Оставь его и езжай со мной в Лондон, мы опровергнем акт, расторгнем ложный брак и заберем свои земли обратно.

Я поворачиваюсь к ней.

— Неужели ты не понимаешь, что никогда не получишь свои земли обратно? Неужели ты думаешь, что сможешь бороться с самим королем Англии? Что сможешь бросить вызов трем братьям-Йоркам, действующим заодно? Разве ты забыла, что они были врагами моего отца и Маргариты Анжуйской? Ты не помнишь, что мы потерпели поражение? Ты сможешь добиться только одного: тебя бросят в тюрьму в Тауэре и меня вместе с тобой.

— Ты никогда не будешь в безопасности, как его жена, — предсказывает она. — Он бросит тебя, когда захочет. Если ваш сын умрет, а ты не сможешь родить еще одного, он найдет более плодовитую женщину, и свяжет с ней свою судьбу.

— Он любит меня.

— Возможно, — признает она. — Но больше всего на свете он хочет иметь эти земли, этот замок и наследника. Ты не можешь верить, что находишься в безопасности.

— Я не могу быть в безопасности, пока я твоя дочь, — я сопротивляюсь ей изо всех сил. — Это я уже знаю точно. Ты отдала меня замуж, когда отцу понадобился претендент на английский трон, и бросила меня перед решающим сражением. Теперь ты склоняешь меня к новому предательству.

— Оставь его! — шепчет она. — Теперь я буду с тобой.

— А что насчет моего сына?

Она пожимает плечами.

— Ты никогда больше его не увидишь. Но ведь он бастард… разве это имеет значение?

В отчаянии с хватаю ее за руку и тащу в ее покои, где у дверей стоит охранник, чтобы отпереть нам дверь, а потом закрыть ее, чтобы она не смогла выйти.

— Не смей, — говорю я. — Никогда не смей так его называть. Я останусь со своим сыном и мужем. А ты можешь гнить здесь.

Она вырывает руку.

— Предупреждаю тебя, я расскажу всему миру, что ты не жена, а блудница, и ты будешь повержена, — она словно выплевывает слова из горла.

Я толкаю ее в дверь.

— Нет, — говорю я. — Тебе не будут давать ни чернил ни бумаги, и тебе запретят отправлять письма. Ты доказала мне, что стала моим врагом, и я прослежу, чтобы тебя содержали в строгости. — я перевожу дух. — Идите к себе, Леди Мать. Вы больше не выйдете отсюда и не скажете никому ни слова, ничто не выйдет за пределы этих стен. Идите к мертвым — мир умер для вас, а вы для него. Идите и умрите!

Я захлопываю дверь и поворачиваюсь к охраннику.

— Никого не допускать к ней, кроме слуг, — приказываю я. — Она предательница и лгунья. Она наш враг. Враг мой, герцога и нашего сына. Герцог не щадит своих врагов. Проследите, чтобы ее строго охраняли.

Глава 7

Замок Миддлхэм, весна 1475


Наверное, мое сердце окаменело. В детстве я боялась неодобрения своей матери, подражала старшей сестре и любила отца, как своего господина; теперь я восемнадцатилетняя герцогиня, управляющая хозяйством замка, охраняющая свою мать, как неприятеля и пишущая осторожные письма сестре. Ричард предупреждает, что Джордж слишком открыто критикует короля, а Изабель, как известно, во всем с ним соглашается; мы не должны показывать, что близки с ними.

Ему не нужно уговаривать меня. Если моя сестра с мужем идут навстречу опасности, я буду держаться подальше от них. Когда Изабель сообщает мне, что снова собирается удалиться от мира перед родами и просит меня приехать к ней, я отказываюсь. Кроме того, я не могу встречаться с Изабель, потому что наша мать живет в моем доме, как пленница, и останется в заключении до конца своих дней. Я не могу видеться с сестрой после страшных угроз матери, которые каждую ночь звучат в моих ушах. Изабель теперь знает, как и я, что мы объявили нашу мать мертвой, чтобы забрать ее земли и передать их своим мужьям. Я чувствую себя почти убийцей с окровавленными руками. А что я отвечу, если Изабель спросит, как себя чувствует наша мать? Терпеливо ли она переносит заключение? Что я скажу, если она попросит отпустить нашу мать?

Я никогда не смогу рассказать, как заперла маму в башне, чтобы она ни с кем не говорила о моем браке. Я не смогу признаться, что не только наши мужья признали ее мертвой, но даже я сама желаю ей смерти. Это правда, я хочу, чтобы она замолчала навсегда.

Теперь я стала бояться того, что может подумать Изабель. Я спрашиваю себя, прочитала ли она акт, признающий нашу мать мертвой, так же внимательно? Если Изабель заподозрит что-то недоброе о моем браке, она сможет в один прекрасный день сказать Джорджу, что я шлюха герцога так же, как Элизабет Вудвилл шлюха короля, что только один из сыновей Йорков имеет честную жену. Я не посмею смотреть в глаза Изабель с этими мыслями, поэтому сообщаю, что не могу приехать к ней в эти смутные времена.

В марте Изабель отвечает, что очень сожалела о моем отсутствии, но у нее хорошие новости. Наконец она родила мальчика, сына и наследника. Его тоже назвали Эдуардом, но он получил свое имя в честь места своего рождения и деда. Он будет зваться Эдуардом Уориком, и она просит меня порадоваться за нее. Я пытаюсь, но мне не дает покоя мысль, что Джордж, задумав захватить трон, может породниться с любым предателем, который захочет создать с ним новую королевскую семью: теперь у него есть сын и наследник. Я пишу Изабель, что очень рада за нее и ее сына, и что желаю им всего хорошего. Но я не отправляю подарки и не хочу стать его крестной матерью. Я боюсь тех планов, которые Джордж может строить для этого маленького мальчика, этого нового Уорика, внука «Делателя королей».

* * *

Словно мне недостаточно было тревог за собственного сына и страха перед угрозами матери: страна поспешно готовилась к войне с Францией. Заботы мирной жизни забыты, налоги подняты, вербуются солдаты, куется оружие, шьются сапоги и мундиры. Ричард не в состоянии думать ни о чем, кроме набора армии в наших владениях из арендаторов, слуг, охраны и личной гвардии — всех, кто принес ему присягу на верность. Джентльмены приведут собственных арендаторов с ферм, города соберут деньги и пришлют учеников и подмастерьев. Ричард спешит набрать людей и присоединиться к братьям — обоим своим братьям — когда они отправятся воевать во Францию, чтобы вернуть богатые земли, манящие их своим изобилием.

Трое сыновей Йорков снова объединятся для славных побед. Эдуард заявил, что решил напомнить Европе о временах Генриха V. Он снова станет королем Франции и позорные поражения времен спящего короля и злой королевы буду забыты. Готовясь покинуть меня, Ричард становится холоднее. Он помнит, как король Людовик праздновал мою первую свадьбу, называл меня своей кузиной и обещал дружбу, когда я стану королевой Англии. Ричард дважды проверяет повозки, которые повезут его оружие во Францию; он берет с собой два комплекта доспехов и собственного оружейника. Наконец он садится на лошадь, чтобы возглавить тысячное войско.

Я иду попрощаться с ним.

— Береги себя, мой муж. — в моих глазах стоят слезы, но я стараюсь прогнать их.

— Я отправляюсь на войну. — он улыбается словно издалека, его ум уже занят предстоящими делами. — Сомневаюсь, что мне удастся держаться в стороне от опасности.

Я качаю головой. Мне так хочется сказать, что я боюсь за него, что я не могу не думать о своем отце, который так поспешно попрощался с нами, когда спешил к своим кораблям, отправляясь на войну. Я не могу не думать о своем первом муже, чья такая короткая жизнь оборвалась на поле боя, чья смерть была такой ужасной, что даже сейчас никто не говорит о ней.

— Я надеюсь, что ты невредимым вернешься ко мне и к нашему сыну, — спокойно говорю я. Я подхожу к его стремени и кладу руку ему на колено. — Ричард, я благословляю тебя, как твоя жена. Мое сердце будет с тобой в каждую минуту твоего пути, я буду молиться за тебя каждый день.

— Я вернусь живым и здоровым, — успокаивающе говорит он. — Я буду биться на стороне моего брата Эдуарда, а его никогда не побеждали в бою, только путем предательства. И если мы сможем отвоевать английские земли во Франции, это будет самая славная победа на много поколений вперед.

— Да, — отвечаю я.

Он низко наклоняется в седле и целует меня в губы.

— Будь храброй, — говорит Ричард. — Ты жена английского военачальника. Возможно, я вернусь к тебе с новыми замками и большими уделами во Франции. Охраняй свои земли и береги моего сына, и я вернусь домой, к тебе.

Я отступаю на шаг назад, мой муж пришпоривает коня, его знаменосец поднимает вымпел, трепещущий на ветру. При виде кабана, знака Ричарда, его люди оживляются, они получили сигнал следовать за ним. Он ослабляет вожжи и лошадь проворно выступает вперед. Колонна проходит под широкой каменной аркой, которая отражает звук многих шагов; они идут по разводному мосту над глубоким рвом, откуда в испуге разлетаются утки, затем вниз по дороге через Миддлхэм на юг, чтобы встретиться с королем, на юг к берегу Узкого моря, на юг во Францию, чтобы вернуть те дни, когда английские короли правили Францией, а английские фермеры выращивали оливки и виноград.


Лондон, лето 1475


Я переезжаю из Миддлхэма в наш лондонский особняк, замок Байнард, чтобы быть ближе ко двору и быстрее узнавать новости из Франции, где сейчас воюют мой муж и его братья.

Королева Елизавета держит свой двор в Вестминстере. Ее сын, маленький принц Эдуард, в отсутствие отца назначен правителем Англии, и она всячески демонстрирует свою важность с качестве жены короля и матери принца. Ее брат Энтони Вудвилл, опекун принца, уехал вместе с королем во Францию, так что сын полностью находится на ее попечении. Она возглавляет государственный Совет, все советники и наставники подчиняются ей. Предполагается, что наибольшей властью в королевстве обладает Совет, но так как его возглавляет кардинал Буршье, полностью обязанный своей красной шапкой королю, он всецело в ее распоряжении. При полном отсутствии соперников Элизабет Вудвилл становится главой Дома Йорков. Не имея титула регента, она сосредоточила в своих руках всю государственную власть. Эта женщина действительно совершила невероятное, проделав путь от жены простого помещика до правящей королевы.

Подобно половине жителей Англии я не могу представить себе глубину катастрофы, которая постигнет страну, если наш король умрет во Франции и престол должен будет унаследовать этот мальчик. Подобно половине англичан я вдруг осознаю, какую огромную силу набрала эта семья из Нортгемптоншира. Если король, подобно Генриху V, погибнет на этой войне, Англия навсегда перейдет в руки Риверсов. Они полностью подчинят себе принца Уэльского и шаг за шагом распространят свое влияние по все стране, назначая своих друзей и родственников на все вакантные должности. Наставник и опекун принца, любимый брат королевы Энтони Вудвилл возглавляет Совет принца. У принца множество сестер и братьев, а так же дядей и тетей, потому что Элизабет Вудвилл и ее мать, ведьма Жакетта, были неестественно, пугающе плодовиты. Родственники короля, в чьих жилах течет королевская кровь, не имеют доступа к принцу — он всегда окружен Риверсами, их друзьями и слугами. Мальчик приходится родным племянником моему мужу, и все же мы никогда не видим его. Он живет в Ладлоу с лордом Энтони Риверсом, а когда приезжает ко двору на Рождество или Пасху, попадает в плен к матери и сестрам, которые радостно встречают его и никогда не теряют из виду в течение всего визита.

Мы разрушили Дом Ланкастеров, но на его месте позволили возвести новый соперничающий с нами Дом Риверсов, Вудвиллов, которые пролезли во все органы власти и обзавелись собственным наследником.

Если король погибнет во Франции, Риверсы станут новой королевской семьей Англии. Ни Джордж, ни Ричард не будут иметь влияния при дворе. И потому можно будет наверняка ожидать новых и новых войн. Я ни минуты не сомневаюсь, что Джордж будет сопротивляться узурпации Риверсов, и будет прав, делая это. В них нет ни капли королевской крови, они никогда не будут поддержаны народом. Но я не могу догадаться, как поступит Ричард. Любовь и преданность брату Эдуарду проросли в нем очень глубоко, но, как и все остальные, кто видит ненасытность родственников королевы, он не стерпит власти жены брата и ее семьи. Я почти уверена, что два брата Йорка объединятся против Риверсов, и мир Англии снова будет расколот двумя соперничающими Домами.

Королева приглашает меня на ужин, чтобы отпраздновать хорошие новости о благополучной высадке и наших первых успехах во Франции, и я приезжаю в шумные и ярко освещенные дворцовые покои. Я удивлена и рада увидеть мою сестру Изабель среди придворных дам.

Я делаю реверанс королеве, а затем, когда она предлагает мне свою прохладную щеку, я целую ее, как свою невестку, затем я целую всех трех принцесс и делаю реверанс пятилетнему принцу и его маленькому брату. Только поздоровавшись со всеми членами этого обширного семейства, я могу наконец подойти к моей родной сестре. Я опасаюсь, что она будет сердиться на меня за то, что я не присутствовала при ее родах, но она нежно обнимает меня.

— Энни! Как я рада, что ты здесь. Я сама приехала совсем недавно, иначе уже навестила бы тебя.

— Прости, что не смогла приехать к тебе, Ричард не отпустил меня, — говорю я, обнимая ее во внезапном порыве радости, а затем, откинувшись назад, гляжу в ее улыбающееся лицо. — Я очень хотела, но он не позволил.

— Я знаю, — кивает она. — Джордж тоже не хотел тебя просить. Неужели они поссорились?

Я качаю головой.

— Не здесь, — тихо говорю я.

Я легким кивком предупреждаю Изабель, что королева Елизавета, наклоняясь к сыну, наверняка пытается подслушать каждое наше слово.

Она обвивает рукой мою талию, и мы отходим словно для того, чтобы полюбоваться на очередного королевского младенца: еще одну девочку. Няня показывает ее нам, а затем уносит в детскую.

— Я думаю, что мой Эдуард здоровый мальчик, — замечает Изабель. — Но у нее все дети такие красивые. Как ей это удается?

Я качаю головой. Пожалуй, мы не станем обсуждать опасные темы исключительной плодовитости королевы и ее успехов в воспитании детей.

Изабель понимает мой знак и меняет тему.

— Значит, между нашими мужьями что-то произошло? Думаешь, они поссорились?

— Я слышала их разговор, — признаюсь я. — Подслушала у дверей. Это не из-за денег, Иззи, не из-за наследства нашей матери. Все гораздо хуже. — я понижаю голос. — Я очень боюсь, что Джордж замышляет бросить вызов королю.

Она быстро оглядывается, но мы стоим посреди шума и суеты, и никто не может услышать нас.

— Он так и сказал Ричарду? Ты уверена?

— Разве ты не знаешь?

— К нему все время приходят разные люди, он заводит новых друзей и советуется с астрологами. Но я думала, что все это касается вторжения во Францию. Конечно, он не может думать о захвате престола, когда только что собрал большую армию, чтобы поддержать Эдуарда.

— Он действительно думает, что у Эдуарда нет права быть королем? — спрашиваю я с любопытством. — Он сам так сказал Ричарду.

Изабель хмурится.

— Мы все знаем, что болтают люди, — коротко отвечает она. — У Эдуарда нет ничего общего с его отцом. Он родился в Англии, когда его отец надолго уехал воевать с французами. Такие слухи о нем ходили всегда. — она оглядывается на королевскую семью, на королеву, смеющуюся над чем-то вместе со своей старшей дочерью Элизабет. — И кроме того, на его свадьбе не было свидетелей. Откуда нам знать, правильно ли было проведено венчание, с настоящим ли священником?

Я не смею говорить с Изабель о недействительных свадьбах.

— Мой муж не услышит ни слова об этом, — отвечаю я. — Я не могу это обсуждать.

— Твоя сестра уже рассказала тебе о своем маленьком сыне? — перебивает нас королева со своего места. — У нас большой урожай Эдуардов, не правда ли? Теперь у каждой из нас есть свой маленький Эдуард.

— Эдуардов много, но принц только один, — изящно отвечает моя сестра. — Бог благословил вас с королем многочисленным потомством.

Королева Елизавета самодовольно оглядывает девочек, играющих со своим братом принцем Уэльским.

— Бог благословил нас всех, — вежливо говорит она. — Я надеюсь, что буду так же счастлива, как моя мать: она подарила мужу четырнадцать детей. Будем надеяться, что все мы плодовиты, как наши матери.

Изабель замирает, улыбка исчезает с ее лица. Королева отворачивается, чтобы поговорить с кем-то еще, а я быстро шепчу:

— Что такое? В чем дело, Иззи?

— Она прокляла нас, — тихо говорит она дрожащим голосом. — Ты ее слышала? Она пожелала нам иметь столько же детей, как у нашей матери. Двух девочек.

— Нет, не бойся, — возражаю я. — Она просто сказала о четырнадцати детях своей матери.

Изабела трясет головой.

— Она помнит, что Джордж унаследует трон, если ее сыновья умрут, — шепчет она. — И она не хочет, чтобы у меня был мальчик. Вот почему она прокляла нас. Она прокляла моего сына на глазах у всех. Она пожелала мне двух девочек, как у моей матери. И тебе тоже. Она желает зла нашим мальчикам, она хочет, чтобы они умерли.

Изабель так потрясена, что я увожу ее подальше от королевы, за круг придворных, обучающихся новому танцу. Они с шумом и смехом снова и снова повторяют сложные фигуры. На нас никто не обращает внимания.

Мы стоим у открытого окна, пока румянец не возвращается на ее щеки.

— Иззи, тебе незачем бояться королевы, — говорю я с тревогой. — Ты не должна выискивать проклятие и колдовство во всех ее словах. Не надо ее подозревать, в тебе говорят твои страхи. Мы живем у себя дома, король простил Джорджа и уехал вместе с ним воевать. Мы с тобой получили наше наследство. Ричард и Джордж могут ссориться сколько угодно, но у нас с тобой все будет хорошо.

Она мрачно качает головой.

— Я знаю, что мы не в безопасности. И теперь я боюсь того, что может произойти во Франции. Я думала, что мой муж собрал армию, чтобы поддержать короля. Теперь у него тысяча человек, и они во всем слушаются его. Что, если Джордж задумал повести их против короля? Что, если они с Ричардом сговорились? Вдруг они собираются убить Эдуарда во Франции, а потом вернуться и отобрать трон у Риверсов?

* * *

Мы с Изабель проводим неделю за неделей в тревоге, ожидая страшной новости, что английские армии перестали воевать с французами и обратили оружие друг против друга. Мы с ужасом вспоминаем, как мой отец учил Джорджа отвлекать авангард и неожиданно бросаться в атаку. Наконец Ричард присылает мне письмо, где рассказывает о крушении всех изначальных замыслов. Их союзник, герцог Бургундский, вместо того, чтобы осадить Людовика в его столице, воевал где-то далеко, чем полностью лишил всю кампанию какого-либо смысла. Его герцогиня, Маргарита Йоркская — родная сестра Ричарда — не имела ни малейшей власти, чтобы напомнить мужу об обещании поддержать братьев, когда они высадятся в Кале и двинутся маршем в Реймс, чтобы короновать Эдуарда, как короля Франции. Маргарет, верная и преданная интересам Йорков, находилась в отчаянии от того, что не смогла заставить герцога Бургундского встать на сторону ее братьев. Но герцог, заманивший их на войну во Францию, похоже, преследовал собственные интересы; оказалось, что каждый из союзников ведет свою тайную игру. Один мой муж стремился к выполнению первоначального плана, но его руки были связаны. Его письмо полно горечи:

«Бургундия следует собственным путем. Родственник королевы, наш прославленный союзник Сен-Поль поступает так же. Высадившись на берег и приготовившись к бою, мы обнаружили, что мой брат потерял всякую охоту воевать, а король Людовик предложил ему щедрый выкуп за то, чтобы оставить Францию нетронутой. Он получит золото и руку французской принцессы Елизаветы для своего сына, вот какова цена нашего возвращения домой. Они купили моего брата.

Анна, только ты одна будешь знать, как горек мне этот позор. Я хотел отвоевать для Англии французские земли, я мечтал о победах нашей армии на равнинах Пикардии. Вместо этого, мы как купцы торгуемся о цене. Я ничего не могу сделать, чтобы отвлечь Эдуарда и Джорджа от этого постыдного торга, так же как не мог увести своих людей из Амьена, где король Людовик кормил их мясом и поил вином, пока они не заболели от обжорства, а я не начал стыдиться, что они носят на мундирах мой знак. Мои люди отравлены собственным чревоугодием, а я болен от стыда.

Клянусь, я больше никогда не поверю Эдуарду снова. Он ведет себя не по-королевски и не по-рыцарски. Так может поступать только бастард, ублюдок лучника, и я не могу смотреть ему в глаза, когда вижу, как он за столом короля Людовика подносит ко рту кусок мяса на золотой вилке.»

Глава 8

Замок Байнард, Лондон, сентябрь 1475


В сентябре все они возвращаются домой, став богаче, чем мечтали, обремененные серебряными слитками, драгоценными камнями, золотыми украшениями и ожиданиями получить в будущем еще больше. За отказ от английских земель во Франции король Эдуард будет ежегодно получать в свою казну по семьдесят пять тысяч крон в течение ближайших семи лет, и по пятьдесят тысяч в последующие годы. Джордж, герцог Кларенс, всегда находящийся рядом с королем, когда в воздухе пахнет легкой наживой, признан хорошим советником, и тоже получает жирный кусок от этой бесчестной сделки. Общего воодушевления не разделяет один человек: из всех лордов, уехавших во Францию и вернувшихся разбогатевшими, только мой муж Ричард предостерегает Эдуарда, что это опасный способ победить французского короля. Он предупреждает, что простые люди Англии будут думать, что их налоги потрачены впустую, что жители Лондона и дворянство отвернутся от короля после этого бесчестья; он просит не продавать первородство Англии за французское золото. Мне кажется, Ричард — единственный человек во всей армии, выступивший против этого договора. Все остальные слишком заняты подсчетом барышей.

— Он знал, что я не согласен с ним, он знал, что я хочу войны и могу принести ему французского короля на серебряной тарелке! — кричит Ричард в наших покоях за плотно закрытыми дверьми.

Его мать, слава Богу, находится в Фотерингее и не сможет присоединить свой голос к хору, восхваляющему короля.

— Ты подчинился ему?

— Конечно. Все остальные были подкуплены. Уильям Гастингс получит две тысячи крон в год. И это еще не все: Эдуард согласился освободить Маргариту Анжуйскую.

— Отпустить королеву?

— Она больше не будет называться королевой, она отказалась от титула и претензий на корону Англии. Но ее должны отпустить.

Меня сковывает жуткий страх.

— Она не явится к нам? Ричард, я боюсь увидеть ее у нас дома.

Впервые после возвращения он смеется громко и легко.

— Боже мой, нет. Она собирается во Францию. Там Луи присмотрит за ней, раз так хорошо за нее заплатил. Они стоят друг друга. Два бесчестных, жадных лжеца, позорящих свои короны. На месте Эдуарда я казнил бы ее и победил бы его. — он ненадолго замолкает. — На месте Эдуарда я не опустился бы до этого бесчестного перемирия.

Я кладу руку ему на плечо.

— Ты выполнил свой долг. Ты собрал людей и отправился воевать.

— У меня ощущение, что мой брат стал Каином, — горько признает он. — Вернее, они оба. Два Каина, продавшие свое первородство за чечевичную похлебку. Я единственный из них, кто заботился о чести. Они посмеялись надо мной и назвали рыцарствующим простаком; они сказали, что я мечтаю о сказках, пока все остальные стоят, уткнувшись рылами в корыто. — он поворачивает голову и целует мое запястье. — Анна, — тихо зовет он.

Я наклоняюсь к нему и целую в шею, где начинают расти волосы, а когда он тянет меня к себе на колени — его закрытые глаза, нахмуренные брови и горько сжатый рот. Когда он несет меня на кровать и берет меня, я хватаюсь за него скрюченными пальцами, я молюсь, чтобы он подарил мне еще одного мальчика.

Глава 9

Замок Миддлхэм, Йоркшир, лето 1476


Мой трехлетний сын Эдуард уже выпущен из детской комнаты, и переодет из младенческих платьиц в правильную одежду. Портной Ричарда изготовил для него маленькие копии костюмов отца, и я сама одеваю его каждое утро — зашнуровываю рукава, натягиваю на маленькие ножки сапоги для верховой езды и говорю ему спуститься вниз. Скоро его волосы будут подстрижены, но пока я заботливо расчесываю его каштановые локоны, накручиваю их вокруг моих пальцев и расправляю поверх кружевного воротника. Я каждый месяц прошу Бога дать мне еще одного ребенка, который станет для него братом, я молюсь даже о девочке, если на то будет Его воля. Но месяц идет за месяцем, мои крови приходят регулярно, и я не чувствую себя больной по утрам, не чувствую той прекрасной слабости, которая говорит женщине, что она носит дитя.

Я хожу к травнику и приглашаю врача. Травник дает мне пить самые мерзкие зелья, и еще мешочек травы, чтобы носить его на шее, а врач предписывает есть мясо даже по пятницам и обещает, что из холодной и сухой я стану горячей и влажной. Мои фрейлины шепчут мне, что знают одну мудрую женщину, женщину владеющую тайным знанием; она может высвистеть ветер и вызвать бурю, задуть огонь где-то вдали, она может оживить семя в чреве молодой женщины — но я останавливаю их.

— Я не верю в подобные вещи, — говорю я решительно. — Таких вещей не существует. А если бы они и были, они находятся за пределами человеческих знаний и противоречат Божьей воле; я не хочу иметь с ними ничего общего.

Каждое утро я прохожу вдоль внешней стены к башне, где расположены покои Эдуарда, и мое сердце бьется чуть быстрее от тревоги за его жизнь. Он пережил несколько детских недугов, его маленькие белые зубки выросли вовремя, он хорошо растет, но я всегда волнуюсь за него. Он никогда не будет высоким и ширококостным, как его дядя король. Он обещает стать таким же, как его отец — невысоким, гибким и худощавым. Его отец развил в себе большую физическую силу с помощью строгой жизни и постоянных тренировок, поэтому Эдуард тоже сможет стать сильным. Я очень люблю его, я не могла бы любить его больше, даже если бы жила в бедности и сын был бы единственным моим сокровищем. Но моя жизнь сложилась иначе. Наша семья очень богата; мы — величайшая семья Севера, и я ни на минуту не могу забыть, что он наш единственный наследник. Потеряв его, мы потеряем не только сына, но и залог нашего будущего. Все внушительное состояние, которое Ричард собрал из земель, пожалованных ему братом, и моего наследства, будет рассеяно между нашими родственниками.

Изабель повезло больше, чем мне. Я не могу отрицать, что завидую тому, как она легко зачинает крепких и здоровых детей. Я не могу обогнать ее в этом. Она писала мне, что боялась слабости нашей матери — всего две девочки, да и то после долгого ожидания. Она напоминала, что боялась проклятия королевы, пожелавшей нам женского бессилия. Но это проклятие не сказалось на Изабель, у которой уже есть два ребенка — красивая малышка Маргарет и сын Эдуард; и теперь она пишет восторженно, что снова беременна, и на этот раз у нее наверняка будет еще один мальчик.

Ее письмо, нацарапанное размашистым почерком, с чернилами, размытыми слезами радости, сообщает мне, что ребенок лежит высоко под грудью, что является верным признаком мальчика, и что он толкается, как маленький львенок. Она просит передать добрые новости нашей матери, но я холодно пишу в ответ, что хотя и рада за нее и жду с нетерпением рождения ее ребенка, но я не посещаю нашу мать в ее части замка. Если Изабель хочет передать новость нашей матери, она может написать от своего имени. Она пришлет письмо на мое имя, а я передам его адресату; Изабель хорошо знает, что наша мать не имеет права получать письма без нашего ведома и не может свободно писать кому угодно. Изабель давно известно, что наша мать умерла в глазах закона. Не собирается ли Изабель оспорить этот закон теперь?

Как я и ожидала, это заставляет ее замолчать. Она не меньше меня стыдится, что мы обворовали нашу мать и заперли ее в тюрьме. Поэтому я никогда не говорю с сестрой о матери, я ни с кем вообще не говорю о ней. Я не могу заставить себя признать, что она живет взаперти в башне нашего замка, и что я никогда не посещаю ее, а она никогда не присылает за мной.

У меня нет выбора, я должна держать ее в строгом заключении. Она не может жить во внешнем мире среди людей, ведущих обычный образ жизни, словно овдовевшая графиня — это превратит в посмешище парламентский акт, о котором договорились Ричард с Джорджем, и который объявил ее мертвой. Мы не позволим ей встречаться с людьми и жаловаться, что собственные дочери ограбили ее. Мы не можем разрешить ей писать, как она делала в аббатстве Болье, к каждой из женщин королевской семьи, жалуясь на свою участь и взывая к их состраданию. Мы никогда не посмеем рисковать нашей спокойной жизнью, подвергая опасности мое наследство, наше право собственности на этот замок, бесконечные акры земли, огромное состояние моего мужа. К тому же, где ей жить, если Ричард с Джорджем забрали у нее все? Где будет ее дом, ведь все дома перешли к Джорджу с Ричардом? После того, как она говорила со мной так страшно, после угроз объявить мой брак недействительным, после того, как она назвала меня, свою дочь, шлюхой, я больше не хочу видеть ее.

Я никогда не вхожу в ее комнаты; о ее здоровье я справляюсь один раз в неделю у ее фрейлины. Я проверяю, чтобы она получала лучшие блюда с кухни и лучшие вина из погреба. Она может гулять перед своей башней, во дворе, обнесенном высокой стеной, а у ее дверей всегда стоит охранник. Если я выглядываю из высокого окна своих личных покоев и вижу, как упрямо она кружит по каменным дорожкам, я отворачиваюсь в сторону. Она почти мертва, она словно похоронена заживо. С ней случилось то, чего я когда-то боялась — она замурована.

Я никогда не передаю Ричарду, что она сказала о нем; я никогда не спрашиваю, является ли наш брак действительным, а наш сын законным. И я никогда не пытаюсь узнать, уверена ли она в своих словах или просто пыталась напугать меня. Я никогда не дам ей возможности повторить, что она считает мой брак ложным, что мой муж обманул меня фиктивным венчанием, что моя жизнь с ним держится только на его деловых расчетах, что он женился на мне только из-за моего состояния и хладнокровно предусмотрел возможность ограбить меня, когда я больше не буду ему нужна. Я готова больше никогда не услышать ее голоса, только бы избежать повторения этих слов. Я никогда не позволю ей снова сказать их — ни мне, ни кому-либо другому — пока я или она живы.

Я сожалею, что вообще услышала ее, и теперь никогда не смогу забыть. Я словно заболела от ее ужасной догадки, потому что не могу опровергнуть ее. Она разъедает мою любовь к Ричарду. Не потому, что мы поженились без папского разрешения — я не забываю, как сильно мы любили друг друга и как были захвачены нашим желанием. А потому, что он вообще не запрашивал этого разрешения и скрыл это от меня, и что — а это самое страшное — он обеспечил себе права на мое имущество, даже если мой брак будет признан недействительным, и меня выкинут за дверь.

Я связана с ним моей любовью, подчинением его воле, моей первой страстью; с момента рождения нашего сына он стал моим господином. Но что я значу для него? Я хочу узнать это больше всего на свете, но из-за моей матери я никогда не осмелюсь спросить его об этом.

* * *

В мае Ричард приходит ко мне и сообщает, что мы должны оставить Эдуарда в Миддлхэме с его наставником и моими фрейлинами и ехать в Йорк. Оттуда мы начнем шествие к Фотерингею для торжественной службы: перезахоронению его отца.

— Маргарита Анжуйская отрубила головы ему и моему брату Эдмунду и приказала воткнуть их на колья над воротами Йорка, — мрачно говорит Ричард. — Вот такой она была женщиной, твоя первая свекровь.

— Ты знаешь, что у меня не было права выбора в моем первом браке, — спокойно говорю я, хотя и чувствую раздражение от того, что он не может забыть или простить ту короткую часть моей жизни. — Я была ребенком в Кале, а мой отец воевал с твоим братом и всеми Йорками.

Он выставляет вперед ладонь.

— Да, конечно. Теперь это не имеет значения. Важно то, что я собираюсь с честью перезахоронить моего отца и брата. Что ты об этом думаешь?

— Думаю, что очень хорошо бы сделать это, — отвечаю я. — Сейчас они лежат в Понтефракте, не так ли?

— Да. Моя мать хотела похоронить их вместе в нашем семейном склепе в Фотерингее. А я желаю, чтобы похороны были организованы должным образом. Эдуард доверяет мне устроить всю церемонию, он не хочет, чтобы этим занимался Джордж.

— Никто не сделает это лучше тебя, — искренне заявляю я.

Он улыбается.

— Благодарю тебя. И думаю, что ты права. Эдуард слишком небрежен, а Джордж не видит проку в рыцарстве и чести. Я буду гордиться, если сделаю все хорошо. Буду рад увидеть, что мой отец и брат похоронены правильно.

На мгновение я представляю, как тело моего собственного отца выносят с поля боя при Барнете, его голова болтается, кровь льется из-под шлема; его огромный черный конь лежит посреди поля, словно спит. Но Эдуард оказался благородным победителем, он никогда не осквернял тел своих врагов. Он показывал их публично, чтобы люди убедились, что они мертвы, а потом позволял похоронить. Тело моего отца лежит в семейном склепе аббатства Бишем, он похоронен с честью, но тихо. Мы с Изабель никогда не приходили отдать ему дань уважения. Моя мать ни разу не посетила его могилу, а теперь и не сможет. Аббатство Бишем не увидит ее, пока я сама не привезу ее тело, чтобы положить его рядом с отцом: она была лучшей женой, чем матерью.

— Чем я могу помочь? — вот все, что я говорю.

Он кивает.

— Ты можешь помочь нам спланировать маршруты и обряды на каждой остановке. И посоветовать, кто из людей должен идти за гробом, и какие службы заказать. Никто и никогда раньше не делал ничего подобного.

Мы с Ричардом и его мастером Хорсом вместе планируем весь путь до Фотерингея, а наш священник из Миддлхэма советует, какие церемонии проводить над телом и какие молитвы читать на каждой остановке. Ричард приказывает вырезать статую своего отца, которая будет лежать на крышке гроба, так чтобы каждый мог видеть этого великого человека, и добавляет к убранству катафалка серебряную статую ангела с золотым венцом. Она будет символизировать тот факт, что герцог, будучи королем по праву рождения, погиб в борьбе за трон. Это так же доказывает, насколько правильно поступил Эдуард, доверив организацию похорон Ричарду, а не его брату Джорджу. Когда Джордж присоединился к заговору моего отца, он отрицал законность его сына Эдуарда. Только мы с Ричардом знаем, что Джордж по-прежнему говорит это, но теперь он делает это тайком.

Ричард составляет красивую процессию, которая везет тела его отца и брата от Понтефракта к их дому. Кортеж идет из Йорка на юг целых семь дней, и на каждой остановке гробы вносят в самые большие церкви, которые лежат на нашем пути. Тысячи людей вдоль дороги в молчании встают на колени, чтобы засвидетельствовать свое почтение к государю, который никогда не был коронован, и вспомнить славную историю дома Йорков.

Шесть лошадей в черных попонах тянут повозку, а перед ними едет одинокий рыцарь со знаменем герцога, словно тот все еще идет в бой. Потом, опустив голову, едет Ричард, а за ним знатнейшие люди графства, чествующие наш Дом, нашего погибшего отца.

Для Ричарда все это значит больше, чем просто перезахоронение; он повторно заявляет о праве отца на корону Англии и Франции. Его отец был великим воином, сражавшимся за свою страну, славным военачальником, лучшим стратегом, чем даже его сын Эдуард. Этой длинной процессией Ричард чтит своего отца, подтверждает его право на королевство, напоминает стране о величии и благородстве Дома Йорков. Не Риверсы, а мы владеем Англией, это показывает Ричард в богатстве и благодати поминальных служб.

Ричард бдит у гроба каждую ночь, пока мы находимся в дороге, едет за ним каждый день на коне в траурной темно-синей сбруе, его штандарт приспущен. Он словно впервые в жизни позволил себе оплакать отца и то, что с его смертью потерял мир рыцарства и чести.

Я встречаю его в Фотерингее, он очень нежен со мной и задумчив. Он вспоминает, что наши покойные отцы были союзниками, друзьями и родственниками. Его отец умер задолго до катастрофического альянса моего отца со злой королевой, еще до того, как его сын взошел на престол, а Ричард пошел в свой первый бой. В ту ночь Ричард в последний раз встает на ночное бдение у гроба отца, и мы вместе молимся в красивой семейной церкви.

— Он был бы рад нашему браку, — тихо говорит Ричард, поднимаясь на ноги. — Он был бы рад узнать, что мы поженились, несмотря ни на что.

Мгновение я смотрю на него, и вопрос о действительности нашего брака крутится на кончике моего языка. Но я вижу в его лице серьезную печаль, а затем он поворачивается и занимает место среди четырех рыцарей, которые простоят у гроба, пока рассвет не освободит их от бдения.

* * *

Изабель приезжает с Джорджем в Фотерингей, и мы стоим с ней бок о бок в красивых темно-синих платьях королевского траурного цвета, пока мимо нас проходят король с королевой и вся их семья. Они провожают гробы на церковное кладбище. Я вижу, как Эдуард целует руку статуи, затем Джордж, потом Ричард следует их примеру. Джордж очень нежен и благочестив в этой сцене, но на него никто не смотрит, все не отрывают глаз от маленьких принцесс. Десятилетняя Елизавета, изысканно красивая, идет впереди; она ведет за руку свою сестру Мэри, а за ними следуют послы всех стран христианского мира, приехавшие почтить главу королевской семьи Йорков.

Эта пышная пантомима изобилует символами и знаками траура. Глядя на царственного Эдуарда и его братьев, на маленького принца, благоговейно замершего перед гробом, на очаровательную Элизабет с дочерями, никто не посмеет задуматься, имеют ли они право оказывать своему предку королевские почести. Я тоже не смогу решить этот вопрос, но думаю, что все они больше похожи на актеров, чем на настоящую королевскую семью. Королева Елизавета так величественна и красива, а ее дочери — особенно принцесса Элизабет — настолько уверены в себе и своей значимости. В ее возрасте я всегда боялась наступить на материнский шлейф, но маленькая принцесса идет, высоко подняв голову, не глядя ни налево ни направо, словно уже чувствует себя будущей королевой.

Я должна бы восхищаться ею — кажется, все вокруг обожают ее — и, возможно, если бы у меня была дочь, я указала бы ей на принцессу и сказала своей маленькой девочке, что она должна учиться самообладанию у кузины. Но сколько бы я ни молилась, девочки у меня так и нет, поэтому я не могу смотреть на принцессу Елизавету без раздражения и считаю ее испорченной и жеманной — не по годам развитой зверушкой, которой лучше бы сидеть в классной, а не выступать, словно в танце, в придворной церемонии, упиваясь всеобщим вниманием.

— Маленькая шлюшка, — тихо говорит мне на ухо сестра, и мне приходится опустить глаза, чтобы скрыть улыбку.

Все придворные церемонии у Эдуарда заканчиваются банкетом и отличным представлением. Ричард сидит рядом с братом, мало пьет, а ест и того меньше, а вокруг в зале и красиво убранных палатках пируют больше тысячи гостей. В течение всего ужина играет музыка и рекой льется хорошее вино, а между сменами блюд поет хор и подают фрукты. Королева Елизавета в короне и синем покрывале на голове сидит по правую руку от своего мужа, словно его первый советник; она смотрит по сторонам с безмятежностью красивой женщины, уверенной в своей безопасности и отсутствии соперниц.

Она ловит мой взгляд и дарит мне ледяную улыбку, которой всегда дает понять нам с Изабель, что даже посреди торжественных похорон своего свекра не забывает, что ее отец умер позорной смертью от руки нашего отца. Мой отец вывел ее отца на городскую площадь в Чепстоу, обвинил его в государственной измене и публично обезглавил без суда и следствия. Его старший сын Джон умер рядом с ним, последнее, что он видел в этой жизни, была окровавленная голова его отца на плахе.

Изабель, сидя рядом со мной, вздрагивает, словно кто-то прошел по ее могиле.

— Ты видишь, как она смотрит на нас, — шепчет она.

— Ах, Иззи, — упрекаю я ее. — Чем она сможет навредить нам теперь? Когда король так сильно любит Джорджа? Когда Ричард в такой чести при дворе? Когда мы стали герцогинями королевского Дома? Наши мужья вместе воевали во Франции и вернулись оттуда добрыми друзьями. Не думаю, что она сильно любит нас, но ничего поделать с нами не может.

— Она может наслать на нас порчу, — тихо говорит Изабель. — Ты сама знаешь, что она умеет вызывать бурю. И каждый раз, когда у моего Эдуарда режется зуб или начинается лихорадка, мне кажется, что она сглазила нас или воткнула булавку в магическую куклу. — ее рука тревожно ощупывает живот под платьем. — Я ношу специально благословленный пояс, — продолжает она. — Джордж получил его от своего астролога. Он должен отвести дурной глаз и защитить меня от нее.

Конечно, мои мысли сразу обращаются к Миддлхэму и моему мальчику, который может упасть с пони, или пораниться на уроке фехтования, простудиться или заразиться лихорадкой, надышаться миазмами или выпить гнилой воды. Я качаю головой, чтобы отогнать страх.

— Я сомневаюсь, что она вообще думает о нас, — твердо говорю я. — Бьюсь об заклад, что она думает только о своей собственной семье, двух драгоценных сыновьях, братьях и сестрах. Мы для нее ничто.

Изабель не соглашается.

— У нее есть шпионы в каждом доме, — возражает она. — Поверь мне, она думает о нас. Одна фрейлина сказала мне, что она каждый день молится, чтобы не оказаться снова в убежище, и чтобы ее муж не потерял свой трон. Она молится за уничтожение своих врагов. И не только молится. За Джорджем следят постоянно и повсюду. Я знаю, что она шпионит за мной в моем собственном доме. Наверняка она подослала кого-нибудь и к тебе.

— Ох, Иззи, ты говоришь совсем как Джордж!

— Потому что он прав, — она в это искренне верит. — Он прав, что не доверяет королю и боится королевы. Вот увидишь. Однажды ты услышишь, что я умерла внезапно и без уважительной причины, и это случится от того, что она пожелала мне зла.

Я прерываю ее.

— Замолчи! — я оглядываюсь на высокий стол.

Королева моет пальцы в золотой чаше с розовой водой и вытирает их льняным полотенцем, которое на коленях протягивает ей слуга. Она не похожа на женщину, которая подсылает шпионов в дома невесток и втыкает булавки в детские изображения. Она выглядит совершенно безобидной.

— Иззи, — мягко говорю я. — Мы боимся ее, потому что помним, как много зла причинил ей наш отец. Его грех лежит бременем на нашей совести, и мы боимся своих жертв. Мы боимся ее, потому что она помнит, как мы собирались украсть у нее трон — мы обе — и мы обе были замужем за мужчинами, которые подняли против нее оружие. Она знает, что и Джордж и мой первый муж хотели убить Эдуарда и заключить ее в башню. Но, когда мы потерпели поражение, она приняла нас. Она не обвинила нас в измене и не бросила в тюрьму. Она никогда не проявляла к нам ничего, кроме уважения.

— Это верно, — отвечает сестра. — Ничего, кроме вежливости. Ни гнева, ни жажды мести, ни доброты, ни тепла, никакого человеческого чувства. Разве она не говорила нам, что никогда не забудет того, что совершил наш отец? Разве ты не помнишь, как ее мать вызвала холодный ветер, который задул все свечи?

— Одну свечу, — поправляю я.

— Разве она говорила тебе, что чувствует ярость? Что никогда не простит нас? Разве она хоть раз говорила с тобой или со мной, как говорят друг с другом женщины?

Я нехотя качаю головой.

— Нет. Ни одного неосторожного слова. Ее злоба хранится глубоко в ее душе, как ледяная глыба. Она смотрит на нас рыбьими глазами, как та самая Мелюзина, эмблема ее Дома, полурыба-полуженщина. Она холодна, как рыба, и я клянусь, что она замышляет мою смерть.

Я качаю головой слуге, который подносит нам новое блюдо.

— Прими его, — с тревогой подсказывает Изабель. — Она прислала нам это с высокого стола. Не отказывайся.

Я зачерпываю ложку соуса.

— Ты не боишься, что оно отравлено? — спрашиваю я, пытаясь посмеяться над нашими страхами.

— Смейся, если хочешь, но одна из придворных дам рассказала мне, что у нее есть секретная шкатулка с эмалью, а в ней клочок бумаги с двумя именами. Эти имена написаны кровью, и она поклялась, что эти люди не будут жить.

— Что за имена? — шепчу я, опуская ложку, мой аппетит исчез. Я больше не могу притворяться, что не верю Изабель и не боюсь королеву. — Какие имена она хранит в тайне?

— Не знаю, — ее голос звучит совсем тихо. — Фрейлина тоже не знает. Она видела только бумагу, но не слова. Что делать, если там наши имена? Что, если там кровью написано «Анна и Изабель»?

* * *

Мы с Изабель можем вместе провести неделю в Фотерингее, прежде чем отправиться в Лондон ко двору. Изабель собирается родить ребенка в их лондонском доме Л'Эрбере, и на этот раз я смогу разделить с ней ее затворничество. Ричард не возражает против моего желания остаться с Изабель, если я буду время от времени посещать с ним двор, чтобы сохранить хорошие отношения с королевой и показать, что мы не говорим ни одного дурного слова о королевской семье.

— Как хорошо нам будет снова побыть вместе, — говорит Изабель. — С тобой я чувствую себя лучше.

— Ричард говорит, что я могу остаться только на несколько недель, — предупреждаю я. — Он не желает, чтобы я слишком долго жила под кровом Джорджа. Он говорит, что Джордж снова злословит о короле, и не хочет, чтобы я оказалась под подозрением.

— В чем король может его подозревать? Или это она подозревает?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Иззи, Джордж открыто грубит ей. И после похорон он стал вести себя еще хуже.

— Потому что именно он должен был организовать похороны отца, но король не доверяет ему, — обиженно отвечает сестра. — Это он должен был сидеть рядом с королем, но его не пригласили. Как думаешь, он не замечает, что им пренебрегают? Ущемляют его каждый день!

— Они поступают так, потому что он стал невыносим, — возражаю я. — И с каждым днем становится все хуже и хуже. Он косится на королеву и шепчется о ней, прикрывая рот рукой, он неуважительно обращается к королю и небрежен с его друзьями.

— Потому что она никого не подпускает к Эдуарду. Рядом с ним всегда либо она, либо ее сыновья Греи, либо Уильям Гастингс. — вспыхивает Изабель. — Король должен держаться своих родных братьев. Правда в том, что хотя он и говорит, что простил Джорджа ради их отца, на самом деле он ничего не прощает и не забывает. А если и забудет на одну минуточку, она обязательно напомнит все-все-все.

Больше мне нечего сказать. Хотя королева демонстративно равнодушна к нам с Изабель, с Джорджем она холодна, как лед. Ее главный поверенный, ее брат Энтони Вудвилл, всегда улыбается при виде Джорджа, словно находит забавной и не заслуживающей внимания вспыльчивость своего родственника.

— Ну, во всяком случае, я смогу побыть с тобой целых три недели, — говорю я. — Но обязательно пошли за мной, если почувствуешь себя хуже. Я приеду сразу же и пробуду с тобой до рождения ребенка.

— Ты говоришь о ребенке «он»! — радостно говорит Иззи. — Ты тоже думаешь, что это будет мальчик?

— Как же иначе, если ты все время говоришь о мальчике? Как вы его назовете?

Она улыбается.

— Конечно, мы назовем его Ричардом в честь деда, — отвечает она. — И надеемся, что твой муж станет его крестным.

Я смеюсь и хлопаю в ладоши.

— Тогда у тебя тоже будут свои Эдуард и Ричард, тезки принцев, — замечаю я.

— Джордж говорит то же самое! — радостно восклицает она. — Он говорит, что если король с королевой и всей их семейкой исчезнут с лица земли, все равно у нас останется принц Эдуард Плантагенет, чтобы занять трон, и принц Ричард Плантагенет, чтобы наследовать ему.

— Не могу представить, какая катастрофа сможет уничтожить короля с королевой, — говорю я, осторожно понизив голос.

Изабель фыркает.

— Думаю, мой муж воображает ее себе каждый день.

— Тогда кто желает зла окружающим? — спрашиваю я, выиграв очко. — Уж точно не она.

Изабель сразу становится серьезной и отступает.

— Джордж не желает зла королю, — тихо говорит она. — Это было бы предательством. Я пошутила.

Глава 10

Вестминстерский дворец, Лондон, осень 1476


Конечно, я была предупреждена, но после возвращения в Лондон и поражена тем, как Джордж ведет себя при дворе. Изабель редко выходит из своих покоев, и это тоже создает впечатление, что она пренебрегает королевой и ее семьей. Джордж всегда выходит, только окруженный своими друзьями, никто никогда не видит его без свиты; они окружают его, словно стража, как будто он опасается внезапного нападения за высокими стенами Вестминстерского дворца.

Как и все мы, он выходит на ужин в большой зал, но сидит на своем почетном месте за высоким столом, не прикасаясь к еде. Перед ним одно за другим ставят новые блюда, но он с негодованием отворачивается от них и даже не прикасается к ножу и ложке. Он смотрит на слуг, словно боится, что пища отравлена, и громко заявляет, что ест только то, что готовит его собственный повар в личных покоях.

Можно не сомневаться, что двери в комнаты Кларенсов заперты на засов и охраняются двумя стражниками, словно кто-то может взять их штурмом и похитить Изабель. Когда я навещаю ее, мне приходится называть свое имя через дверь, а потом ждать снаружи, пока его не передадут по эстафете, не получат разрешение впустить меня, и стражники наконец не опустят пики, позволяя мне пройти.

— Он ведет себя, как дурак, — объясняет мне муж. — Его подозрительность не более чем маска; но если Эдуард заступается за Джорджа по лени и снисходительности, можно быть уверенным, что королева его не простит.

— Неужели он на самом деле думает, что ему что-то угрожает?

Ричард пожимает плечами.

— Анна, я действительно не знаю, о чем он думает. Он не говорит со мной об Эдуарде, так как я предупредил, что приму его слова, как измену. Но он много чего говорит другим людям. И очень плохо отзывается о королеве.

— Что он говорит о ней?

— Что она плохо влияет на короля.

— Да, но как именно?

Ричард отворачивается и смотрит в стеклянное окно.

— Я вряд ли смогу повторить его слова, — говорит он. — Я не унижусь повторением этой грязи. Позволь мне заверить тебя, что он говорит худшее, что можно сказать и о мужчине, и о женщине.

Я не пытаюсь настаивать, потому что помню, как требователен мой муж к своей чести. Кроме того, мне незачем спрашивать, я могу догадаться и сама. Джордж заявляет, что его брат Эдуард незаконнорожденный — в попытке дотянуться до престола он опускается до клеветы, позорящей его мать. И, конечно, он говорит, что Элизабет пролезла в постель короля с помощью колдовства, что их брак не освящен и не действителен, и поэтому все их дети тоже ублюдки.

— И еще я боюсь, что Джордж берет деньги у Людовика Французского.

— Множество людей берет деньги Людовика.

Ричард коротко смеется.

— Даже сам король. Но я имею в виду не контрибуцию; я говорю, что Луи тайно платит, чтобы Джордж вел себя подобным образом, вербовал сторонников и заявлял претензии на корону. Боюсь, Луи заплатил Джорджу за государственный переворот. Это снова ввергнет нашу страну в войну. Один Бог знает, о чем думает Джордж.

Я знаю, что Джордж всегда думает только об одном — как получить максимальную выгоду для себя.

— Что об этом говорит король?

— Он смеется, — отвечает Ричард. — Он смеется и говорит, что Джордж всегда был сукиным сыном, что наша мать поговорит с ним, и что, в конце концов, Джордж не сможет сделать ничего, разве только ругаться и скалить зубы.

— А что говорит королева? — спрашиваю я, точно зная, что она набросится на любого, посмевшего бросить тень на ее детей.

За своего сына она будет бороться до самой смерти, и ее голос будет решающим для короля.

— Она молчит, — сухо отвечает Ричард. — Во всяком случае, мне она не говорит ничего. Но я думаю, если Джордж будет продолжать в том же духе, она станет считать его своим личным врагом и врагом своих детей. И тогда я бы не хотел оказаться на месте Джорджа.

Я думаю о клочке бумаге в шкатулке с эмалями и о двух именах, написанных кровью.

— Я тоже.

* * *

Когда я снова иду в покои Кларенсов, я нахожу двери распахнутыми; слуги спускают сундуки вниз по лестнице из башни на конный двор. Изабель в дорожном плаще сидит о очага, положив руку на большой живот.

— Что происходит? — спрашиваю я, входя в комнату. — Что ты тут делаешь?

Она поднимается на ноги.

— Мы уезжаем, — говорит она. — Проводи меня до конного двора.

Я беру ее за руку и пытаюсь удержать на месте.

— Ты не можешь сейчас отправляться в дорогу. Куда ты собралась? Я думала, что ты уединишься в Л'Эрбере.

— Джордж говорит, что мы не можем оставаться при дворе, — отвечает она. — Это опасно. Мы не будем в безопасности даже в Л'Эрбере. Я буду рожать в аббатстве Тьюксбери.

— На полпути в Уэльс? — я прихожу в ужас. — Иззи, ты не можешь!

— Я должна идти, — говорит она. — Помоги мне, Энн.

Я беру ее руку в свои, она тяжело опирается на меня, и мы спускаемся по извилистой каменной лестнице в холодный конный двор. Она коротко вздыхает от укола боли в животе. Я уверена, что она не сможет перенести путешествие.

— Изабель, не уезжай. Это слишком далеко. Пойдем ко мне домой, если ты не хочешь остаться у себя.

— Нам опасно находиться в Лондоне, — шепчет она. — Она пыталась отравить нас с Джорджем. Она прислала нам отравленную пищу.

— Нет!

— Это правда. Джордж сказал, что нам опасно оставаться при дворе и даже в Лондоне. Он считает, что вражда королевы слишком губительна для нас. Энни, тебе тоже надо уезжать. Попроси Ричарда отвезти тебя домой в Миддлхэм. Джордж говорит, что она настроила Эдуарда против обоих братьев. Он предупреждает, что она нанесет удар в нынешнее Рождество. Она пригласит всех ко двору на праздники, а затем обвинит Джорджа и Ричарда и прикажет арестовать их.

Мне так страшно, что я почти не могу говорить. Я беру обе ее руки и крепко сжимаю их.

— Изабель, это безумие. Джорджу все время снится война, он постоянно оспаривает право короля на престол и нашептывает гадости о королеве. Он сам стал опасен для всех вокруг.

Она печально улыбается.

— Ты действительно так думаешь?

Кучер подгоняет ее повозку, запряженную красивыми мулами, подобранными по масти. Фрейлины отдергивают занавески, а я помогаю сестре удобнее устроиться на кожаных подушках. Горничные подкладывают ей под ноги горячие кирпичи, а поваренок ставит закрытую жаровню с раскаленными угольями.

— Конечно, — отвечаю я. Я пытаюсь подавить в себе страх за нее, беременную, едущую по тряским и грязным дорогам. Я не могу забыть, как однажды она взошла на корабль, и это закончилось смертью, горем и потерей новорожденного сына. Я наклоняюсь, чтобы поправить меховую полость и шепчу ей на ухо. — Король с королевой будут веселиться, демонстрируя свои новые одежды и бесчисленных детей. Они упиваются тщеславием и роскошью. Ни нам, ни нашим мужьям ничто не угрожает. Они братья короля и герцоги королевской крови. Король любит их. Мы в безопасности.

Ее лицо странно бледнеет.

— Моя болонка украла кусок курицы с моей тарелки и сдохла, — говорит она. — Говорю тебе, королева желает мне смерти. И тебе тоже.

Мое горло сводит от страха. Я держу ее руку и пытаюсь согреть в своих ладонях.

— Иззи, не уезжай.

— Джордж все знает. Его кто-то предупредил. Она прикажет арестовать и казнить обоих братьев.

Я целую ее руки и щеки.

— Дорогая Иззи…

Она обнимает меня за шею и прижимается ко мне всем телом.

— Уезжай в Миддлхэм, — шепчет она. — Ради меня, прошу. Ради твоего мальчика, сбереги его. Прочь отсюда, Энни. Я клянусь, что она хочет убить нас. Она не остановится, пока мой муж, твой муж и мы обе не будем мертвы.

* * *

Все эти морозные дни, которые становятся все темнее и холодней, я жду новостей от Изабель. Я представляю себе, как она в комнате в Тьюксбери ждет своего будущего ребенка. Конечно, Джордж найдет ей лучших акушерок, рядом будет дежурить врач, фрейлины будут развлекать ее, а кормилица ждать около колыбели; в ее комнатах будет тепло и чисто. Но все-таки я очень хотела бы находиться сейчас рядом с ней. Рождение еще одного ребенка в семье герцога очень важное событие, и Джордж не упустит ни одной мелочи: ведь если родится мальчик, то у Джорджа будет два наследника, не меньше, чем у его брата короля. И все же я так хочу быть с ней. Еще больше я хочу, чтобы муж позволил Изабель остаться в Лондоне.

Я иду к Ричарду, сидящему за столом в своем кабинете, и прошу отпустить меня в Тьюксбери, но он отвечает мне отказом.

— Джордж замышляет государственную измену, — резко говорит он. — Я видел несколько листовок и памфлетов, которые пишут нанятые им люди. В них они ставят под сомнение законнорожденность моего брата, называют мою мать шлюхой, а отца рогоносцем. Они заявляют, что королевский брак недействителен, а королевские дети ублюдки. Джордж навлекает позор на всю семью. Я не могу простить его, а Эдуард больше не может закрывать глаза на его интриги. Королю придется принять меры против него.

— Не пострадает ли при этом Изабель?

— Конечно, нет, — нетерпеливо отвечает Ричард. — Она не отвечает за его делишки.

— Значит, я могу поехать к ней?

— Мы не можем сейчас общаться с ними, — возражает Ричард. — Джордж невыносим. Мы не можем показываться на людях рядом с ним.

— Она моя сестра! И она ни в чем не виновата.

— Может быть, после Рождества. Если Эдуард не арестует его до этого.

Я иду к двери и кладу руку на латунную ручку.

— Мы можем уехать домой в Миддлхэм?

— Только не до рождественских праздников, это оскорбит короля и королеву. Достаточно того, что Джордж сбежал так внезапно. Я не могу усугубить ситуацию. — его перо замирает на подготовленными для подписания документами. — Что такое? Соскучилась по Эдуарду?

— Я боюсь, — шепчу я ему. — Изабель сказала мне кое-что, предупредила меня…

Он не пытается меня успокоить. Он не спрашивает, о чем предупреждала Изабель. Когда я позже вспоминаю наш разговор, это кажется мне самым худшим. Он просто кивает.

— Тебе нечего бояться, — говорит он. — Ты под моей защитой. И, кроме того, если мы уедем, это будет свидетельствовать о том, что мы тоже боимся.

* * *

В ноябре я получаю письмо от Изабель, доставленное по раскисшим от грязи и затопленным дорогам. Свое ликование моя сестра изливает на трех исписанных каракулями страницах.

«Я была права. У меня еще один мальчик. Он довольно большой, крепкий, с длинными ручками и ножками, и красивый, как его отец. Он хорошо ест, а я уже встала с постели. Роды были быстрыми и легкими. Я сказала Джорджу, что запросто рожу еще парочку. Столько, сколько он захочет! Я написала королю и королеве, и она прислала свои поздравления и несколько красивых пеленок.

Джордж приедет ко двору на Рождество, в конце концов, он не хочет, чтобы все вокруг считали его трусом. После праздников он встретится со мной в замке Уорик. Отец был бы рад узнать, что я, его любимая дочь, принесла ему второго внука, и уже строил бы новые планы на будущее…»

И так далее на трех мятых страницах с запоздалыми дописками на полях. Я откладываю письмо в сторону и прижимаю руку к своему мягкому животу, как будто тепло моей ладони способно отогреть новую жизнь в моем чреве, словно цыпленка в скорлупе. Изабель имеет право радоваться и гордиться своими удачными родами, и я счастлива за нее. Но, возможно, она не догадывается, как ее слова могут ранить меня, ее младшую двадцатилетнюю сестру, у которой в детской живет только один ребенок, и это после четырех, почти пяти лет брака.

И все же ее письмо содержит не только хвастовство, потому что в конце она добавляет несколько слов, показывающих, что она не забыла о своем страхе перед королевой.

«Позаботься о себе, когда будешь праздновать Рождество, моя дорогая. Ты знаешь, что я имею в виду. Иззи.»

Дверь моей гостиной открывается, и входит Ричард в сопровождении полудюжины друзей, чтобы проводить меня и моих дам на ужин. Я встаю и улыбаюсь ему.

— Хорошие новости? — спрашивает Ричард, глядя на письмо на столе.

— Да, — говорю я, продолжая улыбаться. — Очень.

Глава 11

Вестминстерский дворец, Лондон, Рождество 1476–1477


Все праздники королевская семья будет сверкать новыми драгоценностями и нарядными тканями, которые они приобрели, истратив целое состояние, в Бургундии. Эдуард разыгрывает короля в вихре золотой парчи, а королева всегда следует рука об руку с ним, словно прирожденная монархиня, а не ловкая выскочка, какой она в действительности является.

В этот святой день мы рано встаем к утренней мессе в королевской часовне. В моей спальне перед огнем стоит большая деревянная кадка, выстланная тонкой простыней. Горничные приносят кувшины с теплой водой и выливают их мне на плечи, пока я мою тело и волосы розовым мылом, которое Ричард купил для меня у мавританского торговца.

Меня заворачивают в нагретую простыню и раскладывают на постели мое дневное платье. Я буду одета в темно-красный бархат, отделанный мехом куницы, ее блестящая темная шкурка так хороша, что достойна любой королевы. Мой новый головной убор плотно охватывает голову, а пряди над ушами будут убраны в жесткую золотую сетку. Фрейлина расчесывает мне волосы перед огнем, пока они не высыхают, а потом заплетает их и укладывает под убор. Я надеваю новую льняную рубашку, вышитую моими дамами этим летом, а из сокровищницы мне приносят мою шкатулку, и я выбираю темно-красные рубины, гармонирующие с цветом платья.

Ричард, пришедший в мои комнаты, чтобы проводить меня к мессе, одет в черное, свой любимый цвет. Он выглядит таким красивым и счастливым, что, приветствуя его, я чувствую знакомую вспышку плотского желания. Возможно, сегодня вечером он придет ко мне, и мы сможем зачать еще одного ребенка. Какой день может подойти лучше для того, чтобы сделать еще одного наследника герцогства Глостер, как не день рождения младенца Иисуса?

Он предлагает мне руку, а рыцари его семьи, все богато одетые, сопровождают моих дам в часовню. Мы выстраиваемся вдоль прохода и ждем — король часто заставляет нас ждать — но раздается шелест, вздохи дам, и вот он идет, одетый в белое с серебром, ведя ее под руку. Она тоже облачена в белое с серебром и сияет в сумраке часовни, словно освещенная лунным светом. Ее бледно-золотые волосы гладко причесаны под короной, ее шея над низким квадратным вырезом обнажена и обрамлена лучшим кружевом. За ними следуют их дети: сначала принц Уэльский, уже шестилетний, с каждым визитом ко двору становящийся все выше ростом, одетый в копию отцовского костюма. Затем идет няня, держа за руку младшего королевского сына, все еще в детском платьице, расшитом белым и серебряным шнуром, потом принцесса Елизавета, тоже в белом с серебром, как ее родители, держащая в руках требник в переплете из слоновой кости, улыбающаяся придворным, не по годам самоуверенная, а за ней все остальные — красивые богато одетые девочки с очередным королевским младенцем. Я не могу смотреть на них без зависти.

Я напоминаю себе, что должна улыбаться, как весь двор, любующийся этой изысканной королевской семьей. Серые глаза королевы мерцают передо мной, я чувствую холодок в ее приветствии и замечаю проницательный взгляд, как будто она знает, что я завидую, как будто она знает, что я боюсь; а затем приходит священник, и я могу встать на колени, закрыть глаза и не видеть их.

* * *

Вернувшись в наши покои, мы видим человека в забрызганной грязью одежде, его мокрая шляпа лежит на каменном подоконнике. Охранник удерживает его перед закрытыми дверями, ожидая нашего возвращения.

— Что такое? — спрашивает Ричард.

Человек падает на одно колено и протягивает письмо. Я вижу красную восковую королевскую печать. Ричард ломает ее и читает письмо, всего несколько строк на одной странице. Я вижу, как его лицо темнеет, затем он смотрит на меня и опять опускает глаза к бумаге.

— Что это? — я не могу показывать свой страх, но с ужасом думаю, что письмо пришло из Миддлхэма и касается нашего сына. — Что это, Ричард? Милорд? Прошу вас… — мое дыхание прерывается. — Скажи мне, скажи сразу.

Он все еще медлит с ответом, потом кивает через плечо своим рыцарям.

— Ждите здесь. Задержите гонца, я хочу потом поговорить с ним. Проследите, чтобы он ни с кем больше не говорил.

Он берет меня за руку и ведет в гостиную, потом через мой кабинет в спальню, где нам никто не сможет помешать.

— Что? — шепчу я. — Ричард, ради Бога, что такое? Это наш мальчик, Эдуард?

— Это твоя сестра, — говорит он. Его тихий голос звучит удивленно, словно он сам не может поверить тому, что только что прочитал. — Речь идет о твоей сестре.

— Изабель?

— Да, моя любовь. Не знаю, как тебе сказать. Джордж сам написал мне, это его письмо, и он просил передать тебе; но я не знаю, как сказать…

— Что? Что с ней?

— Моя любовь, моя бедная любовь. Она умерла. Джордж пишет, что она умерла.

Несколько мгновений я не могу расслышать его слов. Потом они обрушиваются на меня, как железный лязг, словно удар колокола, прямо здесь, посреди моей спальни, где я всего два часа назад надевала платье и выбирала рубины.

— Изабель?

— Да. Джордж пишет, что она мертва.

— Но как? С ней все было хорошо, она сама написала мне, она сказала, что роды были легкими. У меня есть ее письмо. Все было хорошо, она была здорова и звала меня приехать и посмотреть…

Он медленно качает головой, словно знает ответ, но не хочет говорить.

— Я не знаю, что произошло. Вот почему я хочу поговорить с посыльным.

— Была ли она больна?

— Я не знаю.

— Не было ли у нее родильной горячки? Кровотечения?

— Джордж не написал.

— Что он вообще написал?

Мгновение мне кажется, что Ричард не станет отвечать мне, но потом он разворачивает письмо, разглаживает его на столе, передает мне и наблюдает за моим лицом, когда я читаю эти несколько строк.

«22 декабря 1476

Брату и сестре Анне.

Моя любимая жена Изабель умерла сегодня утром, прими Господь ее душу. Я не сомневаюсь, что она была отравлена шпионами королевы. Береги свою жену, Ричард, и берегись сам. Я точно знаю, что нам угрожает опасность со стороны фальшивой семьи, захватившей нашего брата. Мой маленький сын еще жив. Я молюсь за тебя и твое дитя.»

Ричард берет письмо из моих рук, наклоняется к огню и бросает его на багровые угли; он стоит у очага, наблюдая, как бумага скручивается в черные завитки, а потом вспыхивает пламенем.

— Она знала, что это случится. — я чувствую, что дрожу всем телом, даже кончиками пальцев на ногах, словно от этого письма на меня повеяло ледяной стужей. — Она сказала, что так и будет.

Ричард подхватывает меня и усаживает на кровать, потому что ноги подгибаются подо мной.

— Джордж говорил то же самое, но я не верил ему, — задумчиво говорит он.

— Она сказала, что у королевы есть шпионы в каждом доме, даже в нашем.

— Я в этом не сомневаюсь. Это почти наверняка правда. Королева никому не доверяет и платит слугам за шпионаж. Как и все мы. Но зачем ей убивать Изабель?

— Из мести, — громко говорю я. — Потому что наши имена написаны на клочке бумаги, который она хранит в шкатулке с эмалями вместе со своими драгоценностями.

— Что?

— Изабель знала, но я не хотела ее слушать. Она сказала, что королева поклялась отомстить убийце своего отца, то есть нашему отцу. Изабель сказала, что она написала наши имена кровью и спрятала бумагу. Изабель предупредила, что однажды ее найдут мертвой, и она будет отравлена.

Рука Ричарда тянется к поясу, где он обычно носит меч, словно ему кажется, что нам придется защищать свою жизнь здесь, в Вестминстерском дворце.

— Я не слушала ее! — осознание потери вдруг наваливается на меня страшной тяжестью, и рыдания сотрясают мое тело. — Я не верила! А ее ребенок? А Маргарет? А Эдуард? Как они будут расти без матери? Я не поехала к ней! Я сказала, что ей ничего не грозит.

Ричард идет к двери.

— Я поговорю с гонцом, — говорит он.

— Ты не отпустил меня к ней, — кричу я.

— И правильно сделал, — сухо говорит он и берется за ручку двери.

Я пытаюсь подняться на ноги.

— Я пойду с тобой.

— Нет, если ты собираешься плакать.

Я быстро отворачиваюсь и вытираю руками мокрое лицо.

— Я не буду плакать. Клянусь, не буду.

— Я не хочу, чтобы эта новость распространилась при дворе. Джордж наверняка написал так же и королю. Я не хочу выдвигать обвинения, и тебя не должны видеть плачущей. Ты должна молчать. Постарайся выглядеть спокойной. Тебе придется встречаться с королевой и не показывать своих подозрений. Мы должны вести себя так, словно ни в чем ее не обвиняем.

Я сжимаю зубы и поворачиваюсь к нему.

— Джордж прав, это королева убила мою сестру. — я больше не дрожу и не плачу. — Если обвинения Джорджа правдивы, то она собирается убить и меня. Если это так, то она является моим смертельным врагом, чью еду мы едим и под чьим кровом живем. Смотри — я не обвиняю и не плачу. Но я буду защищаться и заставлю ее заплатить за смерть моей сестры.

— Если это правда, — спокойно говорит Ричард.

Я слышу предостережение в его словах.

— Если это правда, — соглашаюсь я.


Вестминстерский дворец, Лондон, январь 1477


Весть двор носит темно-синий траур по моей сестре, а я стараюсь оставаться в моих покоях как можно дольше. Я не могу видеть королеву. Я уверена, что под ее прекрасной маской скрывается убийца моей сестры. И я боюсь за свою жизнь. Ричард наотрез отказывается что-либо обсуждать, пока мы не встретимся с Джорджем и не узнаем больше. Но он посылает своего верного Джеймса Тиррелла в Миддлхэм с подробными указаниями по охране нашего сына; он соберет сведения о каждом из наших слуг, в особенности тех, кто не был рожден в Йоркшире, и будет следить, чтобы всю пищу Эдуарда пробовали, прежде чем он съест хоть кусочек.

Я приказываю, чтобы мою еду тоже готовили в наших покоях, и ем у себя. Я почти никогда не сижу с королевой. Когда однажды я слышу внезапный стук в дверь, то вскакиваю с кресла; чтобы успокоиться, мне приходится опереться на стол перед камином. Охранник распахивает дверь и объявляет о приезде Джорджа.

Он тоже одет в темно-синее, его лицо бледно и печально. Джордж берет мои руки в свои и целует меня. Когда он выпрямляется, чтобы посмотреть мне в лицо, я вижу слезы в его глазах.

— О, Джордж, — шепчу я.

Вся его самодовольная уверенность испарилась, но похудевший и измученный, он кажется в своем горе еще красивее. Он прислоняется лбом к резному камню над очагом.

— Когда я вижу тебя сейчас, я не могу поверить, что ее с нами нет.

— Она писала мне, что хорошо себя чувствует.

— Так и было, — нетерпеливо отвечает он. — Она была здорова. И так счастлива! И наш ребенок родился таким же красивым, как всегда. Но потом она вдруг внезапно ослабела, слегла, а утром умерла.

— Может, это была лихорадка? — спрашиваю я, отчаянно надеясь, что он скажет «да».

— Ее язык был черным, — говорит он мне.

Я в ужасе смотрю на него: это верный признак отравления.

— Кто мог это сделать?

— Мой врач допросил слуг на кухне. И кроме того, я знаю, что одна из фрейлин Изабель должна была сразу сообщить королеве, родился ли у нас мальчик или девочка.

Из моего горла вырывается тихий стон.

— Это ничего. Я уже несколько месяцев знаю о ней. Наверняка за тобой тоже наблюдают, — говорит он. — Кто-то из слуг или конюших, чтобы предупредить ее, если ты соберешься уехать; кто-то из фрейлин, чтобы подслушать разговоры в твоих личных комнатах. Она шпионила за нами с первого дня, как мы явились ко двору. Она будет следить за тобой так же, как за Изабель. Она не доверяет никому и никогда.

— Эдуард верит моему мужу, — протестую я. — Они любят друг друга и верны братской дружбе.

— А королева?

Он смеется, видя мою растерянность.

— Будешь ли ты говорить с королем? — спрашиваю я. — Будешь ли предъявлять обвинение королеве?

— Думаю, он предложит мне взятку, чтобы купить меня, — говорит Джордж. — Я знаю, что так и будет. Он захочет заткнуть мне рот и убрать с глаз подальше. Он не допустит, чтобы я называл его жену отравительницей, а его детей ублюдками.

— Тише, — говорю я, поглядывая на дверь.

Мы подходим к камину и склоняемся голова к голове, как заговорщики; наши слова улетают в трубу вместе с серым дымом.

— Я не могу говорить с Эдуардом, иначе он уберет меня.

Я вздрагиваю.

— Что он сделает? Он ведь не может арестовать тебя?

Улыбка Джорджа больше похожа на гримасу.

— Он прикажет мне жениться снова, — предсказывает он. — Именно это он и замышляет. Он отправит меня в Бургундию, чтобы женить на Марии Бургундской. Ее отец умер, а наша сестра Маргарет предложила этот брак. Мэри приходится ей падчерицей, она вполне может выйти замуж за меня. Эдуард видит в этом способ выдворить меня из страны.

Я чувствую, как слезы начинают течь у меня по щекам.

— Но Изабель умерла меньше месяца назад, — плачу я. — Неужели ты так быстро забудешь ее? Новая жена займет ее место всего через несколько недель после похорон? И что будет с вашими детьми? Ты заберешь их с собой во Фландрию?

— Я откажусь, — твердо говорит Джордж. — Я никогда не оставлю своих детей, я никогда не покину мою страну и, конечно, я не оставлю убийцу моей жены безнаказанной.

Не в силах сдержаться, я уже рыдаю в голос, мысль о том, что Джордж примет новую жену кажется невыносимой. Я чувствую себя такой одинокой без нее в этом опасном мире. Джордж кладет руку на мое дрожащее плечо.

— Сестра, — ласково говорит он. — Моя сестра. Она так сильно тебя любила, ей так хотелось защитить тебя. Я обещал ей, что позабочусь. Я буду тебя защищать.

* * *

Как обычно, за час до ужина я должна прийти в покои королевской семьи и ждать, когда мы вместе отправимся в большой зал. Фрейлины королевы считают, что я стала молчалива и замкнута от горя, и оставляют меня в покое. Одна только леди Маргарет Стэнли, недавно прибывшая ко двору со своим новым мужем Томасом, берет меня под руку и говорит, что от всей души молится за душу моей сестры и благополучие ее детей. Странно тронутая ее добротой, я стараюсь улыбнуться и благодарю ее за молитвы. Она отослала своего сына Генриха Тюдора за границу ради его собственной безопасности, потому что не доверяет нынешнему королю и его советникам. Молодой Тюдор из Дома Ланкастеров очень многообещающий молодой человек. Она никогда не допустит, чтобы его отдали под опеку йоркистов, и хотя сейчас она замужем за одним из сторонников Йорков, высоко ценимым королем и королевой, она по-прежнему не настолько доверяет королевской семье, чтобы привезти мальчика домой. Из всех придворных она лучше всех понимает, что значит бояться короля, которому служишь, каково приседать в реверансе перед королевой, которую считаешь своим врагом.

Все улыбаются, когда входят Ричард с братом-королем; муж берет меня за руку, чтобы вести к столу, и пока мы идем рядом друг с другом, я шепотом сообщаю ему, что Джордж вернулся ко двору и пообещал мне найти убийцу моей сестры.

— И как же он собирается сделать это из Фландрии? — язвительно спрашивает Ричард.

— Он не поедет туда, — отвечаю я. — Он откажется.

Ричард смеется в ответ так громко, что король оглядывается и улыбается ему.

— Хорошая шутка? — спрашивает он.

— Неплохая, — кивает Ричард брату. — Жена пошутила о Джордже.

— Нашем герцоге? — спрашивает король, улыбаясь мне. — Нашем герцоге Бургундском? Нашем принце Шотландском?

Королева громко смеется и бьет короля по руке, как бы порицая за публичное глумление над собственным братом, но ее серые глаза блестят от удовольствия. Кажется, я здесь единственный человек, не понимающий намека. Ричард отводит меня в сторону, пропуская торжественное шествие мимо нас.

— Это не правда, — говорит он. — Это обратная сторона правды. Джордж сам заявляет претензии на герцогство Бургундское. Он надеется стать герцогом одной из богатейших стран Европы, женившись на Марии Бургундской. А если не на ней, то на принцессе Шотландской. Он неуютно себя чувствует без богатой жены и шансов на корону.

Я сжимаю руки.

— Он сам сказал мне, что не поедет. Он оплакивает Изабель и не хочет уезжать во Фландрию. Это король хочет удалить его из страны, чтобы заставить замолчать.

— Ерунда. Эдуард никогда не позволит. Он не может допустить такого усиления Джорджа. Земли герцогов Бургундии огромны. Джордж станет слишком опасен с такой властью и богатством.

Я поражена.

— Кто тебе это сказал?

Через его плечо я вижу, как королева усаживается за высокий стол в большом зале. Она поворачивается и видит, как мы с Ричардом беседуем голова к голове. Она наклоняется к королю и говорит ему несколько слов, тогда он тоже поворачивается и смотрит на нас. Это выглядит так, словно она указывает мужу на меня, предупреждает его. Ее равнодушный взгляд заставляет меня вздрогнуть.

— В чем дело? — спрашивает Ричард.

— Кто тебе сказал, что Джордж пытался уехать во Фландрию или Шотландию, но король не позволил?

— Брат королевы Энтони Вудвилл, лорд Риверс.

— О, — вот все, что я могу сказать. — Тогда это должно быть правдой.

Она смотрит на меня через весь большой зал и дарит мне свою красивую загадочную улыбку.

* * *

Двор бурлит сплетнями, кажется все только и говорят, что обо мне, Изабель и Джордже. Всем известно, что моя сестра умерла внезапно, благополучно пройдя через испытание родами, и люди начинают спрашивать себя, уж не была ли она отравлена, и кто мог осмелиться на подобное. Слухи растут, как снежный ком, обрастая новыми страшными подробностями после того, как Джордж отказывается от ужина в большом зале, не желает говорить с королевой, снимает шляпу, но не склоняет голову, когда она проходит мимо, перекрещивает пальцы за спиной так, чтобы всем окружающим было видно, что он делает защитный знак от колдовства в присутствии королевы.

Он пугает ее не меньше. При виде его она бледнеет и смотрит на мужа, словно спрашивая, что ей делать с проявлениями этой безумной грубости. Она оглядывается на брата Энтони Вудвилла, который раньше смеялся при виде шествующего по галерее Джорджа, но сейчас задумчиво рассматривает его, как будто принимая вызов противника. Весь двор разделился на тех, кто извлек выгоду от внезапного возвышения Дома Риверсов, и тех, кто ненавидит их и готов подозревать в чем угодно. Все больше людей смотрит на королеву, словно задаваясь вопросом, какова ее реальная власть, как она позволит обращаться с собой.

Я вижу Джорджа каждый день, потому что мы остаемся в Лондоне, хотя я давно мечтаю уехать в Миддлхэм. Но дороги сейчас совсем раскисли от дождей, а в Миддлхэме уже выпал снег. Я вынуждена оставаться при дворе, хотя каждый раз, когда я вхожу в комнату королевы Елизаветы, она принимает мой реверанс с выражением холодной вражды, а ее дочь принцесса Елизавета отдергивает подол платья, точно копируя свою бабушку-ведьму.

Теперь королева знает, как я боюсь ее. Я не знаю силы ее колдовства, и что она собирается сделать со мной. Я не знаю, действительно ли она сыграла роковую роль в смерти моей сестры, или это не что иное, как страшная фантазия Изабель — а теперь и моя собственная. И я осталась один на один со своими страхами. Я чувствую себя ужасно одинокой среди этого красивого и нарядного двора, полнящегося слухами и шепотами. Я не могу говорить со своим мужем, который не желает слышать ничего против своего брата Эдуарда, и я не смею довериться Джорджу, который клянется мне в одной из наших тайных бесед, что он найдет и уничтожит убийцу моей сестры — говоря об убийце, он всегда употребляет слово «она» — и тогда все узнают, на что способна эта злобная колдунья.

Джордж приезжает к нам в замок Байнард попрощаться с матерью-герцогиней, которая завтра уезжает в Фотерингей. Он на несколько часов запирается с ней в ее гостиной; он ее любимый сын, и ее неприязнь к королеве хорошо всем известна. Герцогиня Сесилия не мешает ему плохо говорить о своем брате короле и его жене. Она многое повидала за свою жизнь и убежденно клянется, что королева вышла замуж за Эдуарда не иначе, как с помощью колдовства, и что она прибегла к черной магии, чтобы заманить владыку Англии к себе в постель.

Возвращаясь через большой зал, Джордж видит меня в дверях моих покоев и спешит вернуться.

— Я надеялся, что увижу тебя.

— Я рада видеть тебя, брат.

Я делаю шаг назад в мою гостиную, и он следует за мной. Мои дамы отходят в сторону и приседают перед Джорджем: он такой красивый и, я с болью понимаю, совершенно свободный мужчина. При мысли, что, возможно, на месте Иззи я скоро увижу другую женщину, мне приходится опереться рукой о подоконник. О ее детях будет заботиться другая женщина, а они станут называть ее матерью. Они еще такие маленькие, они забудут, как Изабель любила их.

— Ричард сказал мне, что ты не собираешься жениться на Марии Бургундской, — говорю я ему спокойно.

— Нет, — отвечает он. — Но как ты думаешь, кто может жениться на сестре шотландского короля? Шотландцы предложили мне свою принцессу, но как ты думаешь, какую кандидатуру предпочитает наш король?

— Не тебя? — спрашиваю я.

Он горько смеется.

— Мой брат считает, что безопаснее держать меня под рукой. Он не отпустит меня ни во Фландрию, ни в Шотландию. Шотландская принцесса предназначается для Энтони Вудвилла.

Теперь я поражена до глубины души. Брат королевы, сын средней руки помещика мечтает жениться на принцессе? Неужели нет вершины, на которую эти Риверсы не рассчитывают вскарабкаться? Осталось ли в этом мире хоть что-то, что Риверсы еще не прибрали к рукам?

Джордж улыбается моему изумленному лицу.

— Дочь помещика из Графтона на троне Англии, а ее брат на шотландском престоле, — сухо говорит он. — Риверсы лезут все выше и выше. Элизабет Вудвилл намеревается поднять свой штандарт на вершине мира. Что дальше? Может быть, ее брат станет архиепископом? Или папой? Где она остановится? Может быть, она подарит нам нового императора Священной Римской империи?

— Как она этого добьется?

Его темные глаза напоминают мне, как именно королева добивается своих целей. Я качаю головой.

— Король слушает ее, потому что очень любит, — говорю я. — Сейчас он сделает для нее что угодно.

— И мы знаем, каким образом эта женщина завладела сердцем короля, который мог выбрать любую из принцесс.


Замок Байнард, Лондон, январь 1477


Рождественские праздники закончились, но многие остаются в Лондоне в плену непогоды. Дороги на север непроходимы, Миддлхэм все еще закрыт снежными завалами. Наш дом неприступен под охраной бури, скрытый метелями, окруженный рвами глубоких северных рек; а мой сын в тепле и безопасности за толстыми стенами нашего дома, около ревущего в очаге огня, окруженный подарками, которые я отправила ему на Рождество.

В середине января кто-то тихо стучит в дверь моей гостиной, так тихо, что этот звук можно принять за топот крысиных лапок. Я поворачиваюсь к моим дамам.

— Я собираюсь в часовню, — говорю я. — Я пойду одна.

Они опускаются в реверансе и стоят так, пока я не выхожу из комнаты. Я беру молитвенник и четки и иду по галерее. Я чувствую, что Джордж следует в шаге от меня, и мы тихо проскальзываем в темноту часовни. В дальнем углу церкви священник слушает, как пара оруженосцев что-то бормочут о своих грехах. Мы с Джорджем отступаем в темную нишу и наконец я поворачиваюсь к нему. Он бледен, как утопленник, его глаза кажутся черными провалами на белом лице. Его жизнерадостная красота вылиняла, словно старая тряпка. Наверное, так выглядит человек на краю пропасти.

— Что такое? — шепчу я.

— Мой сын, — судорожно выдыхает он. — Мой сын.

Моя первая мысль обращена к моему собственному сыну, моему Эдуарду. Я каждый день молюсь Богу, чтобы он был в безопасности в замке Миддлхэм, катался на санках по снегу, как все дети, и пил свой рождественский эль. Молюсь, чтобы он был здоров и счастлив, храним Господом от яда и чумы.

— Твой сын? Эдуард?

— Мой маленький Ричард. Мой сын, мой любимый Ричард.

Я прижимаю руку ко рту и чувствую, как губы дрожат под похолодевшими пальцами.

— Ричард?

После смерти матери о ребенке Изабель заботятся его кормилицы, женщины, выкормившие Маргарет и Эдуарда, которые любят герцогского ребенка, как своего родного. Нет причин, по которым третий ребенок не может хорошо себя чувствовать под их заботой.

— Ричард? — повторяю я. — Что с ним?

— Он умер, — говорит Джордж. Его шепот почти не слышен. — Мертв. — слова застревают у него в горле. — Я только что получил письмо из замка Уорик. Он умер. Мой мальчик, мальчик Изабель. Он ушел на небеса к своей матери, благослови, Боже, его маленькую душу.

— Аминь, — шепчу я.

Я чувствую ком в горле, глаза нестерпимо жжет. Мне так хочется упасть на кровать и плакать, не переставая, целую неделю о моей сестре и маленьком племяннике, оплакивая жестокость этого мира, забирающего у меня одного за другим всех, кого я люблю.

Джордж находит мою руку и сжимает ее.

— Они написали мне, что он умер внезапно, неожиданно, — продолжает он.

Несмотря на мое горе, я отшатываюсь назад, пытаясь вырвать руку из его хватки. Я не хочу слышать того, что он собирается сказать.

— Неожиданно?

Он кивает.

— С ним все было в порядке. Он хорошо ел, набирал вес, спал почти всю ночь. Его кормилица Бесси Ходжес, я никогда не оставил бы его с ней, если бы не верил, что она будет заботиться о нем, как родная мать. Все было хорошо, Энн. Я никогда не уехал бы от своего сына, будь у меня хоть малейшие сомнения.

— Дети иногда умирают внезапно, — слабо возражаю я. — Ты сам знаешь.

— Они пишут, что он был здоров еще вечером, а умер до рассвета.

Я всхлипываю.

— Дети могут умереть во сне, — повторяю я. — Бог щадит их.

— Это правда, — отвечает он. — Но я должен знать, случайна ли его смерть. Я еду в Уорик сейчас. Я добьюсь истины, и если кто-то вылил яд в рот спящего ребенка, я заберу жизнь убийцы, даже если она сидит на самом высоком из престолов, и кем бы ни был ее муж. Клянусь, Энн. Я должен отомстить за смерть моей жены и сына.

Он поворачивается к двери, но я цепляюсь за его плечо.

— Напиши мне сразу, — шепчу я. — Пришли мне что-нибудь вместе с запиской, фрукты, например. Напиши так, чтобы поняла одна я и никто другой. Убедись, что Маргарет и Эдуард в безопасности.

— Хорошо, — обещает он. — И, если будет нужно, я пошлю тебе предупреждение.

— Предупреждение? — я не хочу понимать смысла его слов.

— Ты сама в опасности, и твой сын тоже. Я не сомневаюсь, что это больше, чем заговор против меня и моей семьи. Всем сердцем я надеюсь, что ее месть направлена против меня, но это заговор против дочерей «Делателя королей» и его внуков.

Его слова звучат так зловеще, что я холодею. Теперь я бледна так же, как он, и мы шепчемся в темноте часовни, словно два привидения.

— Против дочерей «Делателя королей»? — повторяю я. — Зачем кому-то убивать его дочерей? — спрашиваю я беспомощно, хотя уже знаю ответ. — Он умер шесть лет назад. Все его враги уже забыли о нем.

— Есть враг, который ничего не забывает. Она хранит в шкатулке два имени, написанные кровью, — говорит Джордж. Ему не нужно называть имени «ее». — Ты это знаешь? — чувствуя себя совершенно несчастной, я киваю. — Ты знаешь, чьи это имена? — он ждет, когда я покачаю головой. — Кровью написано: «Анна и Изабель». Изабель уже умерла, я не сомневаюсь, что она собирается отправить тебя к сестре.

Я дрожу с головы до ног.

— Из мести? — шепчу я.

— Она хочет отомстить за смерть своего отца и брата, — отвечает он. — Она поклялась им в этом. Это ее самое сильное желание. Твой отец забрал у нее отца и брата, она взяла Изабель и нашего сына. Я не сомневаюсь, что она убьет тебя и твоего Эдуарда.

— Возвращайся скорее, — прошу я. — Вернись ко двору, Джордж. Не оставляй меня здесь одну вместе с ней.

— Я клянусь, — говорит он.

Джордж целует мне руку и уходит.

* * *

— Я не могу ехать ко двору, — категорически заявляю я Ричарду, когда он стоит передо мной в дорогом черном бархате, готовый ехать в Вестминстер, куда нас пригласили на ужин. — Клянусь, я не могу.

— Мы договорились, — тихо говорит он. — Мы договорились, что пока не узнаем правду о слухах, ты будешь выезжать ко двору, сидеть с королевой, когда пригласят, и вести себя так, словно ничего не случилось.

— Но кое-что случилось, — отвечаю я. — Ты слышал, что малыш Ричард умер?

Он кивает.

— Он был здоров, родился сильным и теперь умер, всего через три месяца после своего рождения. Умер во сне, разве не странно?

Мой муж поворачивается к огню и сапогом пинает в огонь откатившееся полено.

— Младенцы часто умирают, — говорит он.

— Ричард, я думаю, что это она убила его. Я не могу ехать ко двору и сидеть в ее гостиной, чувствуя, как она смотрит на меня, словно знает все мои мысли. Я не могу идти на ужин и есть пищу с ее кухни. Я не могу заставить себя встретиться с ней.

— Потому что ты ненавидишь ее? — спрашивает он. — Жену моего дорогого брата и мать его детей?

— Потому что я боюсь ее. И, возможно, тебе тоже надо ее бояться.

Глава 12

Лондон, апрель 1477


Джордж возвращается в Лондон и сразу приезжает в дом своей матери, чтобы увидеться с Ричардом. Мои дамы сообщают мне, что братья заперлись в зале Совета. Через некоторое время один из доверенных слуг Ричарда приходит в мою гостиную и просит меня прийти к милорду. Я оставляю взволнованных фрейлин строить догадки и иду через большой зал в кабинет Ричарда.

Меня поражает внешность Джорджа. Он похудел еще больше, его лицо усталое и изможденное, он выглядит, как человек, измученный своей тяжкой ношей. Ричард поворачивается на звук моих шагов и протягивает мне руку. Я встаю рядом с его креслом, положив ладонь ему на плечо.

— У Джорджа плохие новости из Уорика, — говорит Ричард.

Я жду молча.

Лицо Джорджа мрачно, он кажется намного старше своих двадцати семи лет.

— Я нашел убийцу Изабель. Я арестовал ее и отдал под суд. Она была признана виновной и казнена.

Мои колени слабеют, Ричард встает и усаживает меня на свое место.

— Соберись с духом, — говорит он. — Есть новости и похуже.

— Что может быть хуже? — шепчу я.

— Я также нашел убийцу моего сына. — голос Джорджа звучит монотонно и отстраненно. — Суд присяжных признал его виновным и велел повесить. Теперь эти двое не представляют опасности для вас.

Я сжимаю холодными пальцами руку Ричарда.

— Я допросил всех слуг Изабель, чтобы найти ее убийцу, — тихо говорит Джордж. — Ее звали Анкаретт, Анкаретт Твинхо, она была служанкой моей жены. Она служила Изабель за столом и приносила вино в ее комнаты.

Я зажмуриваюсь, представляя, как Изабель принимала пищу из рук служанки, не зная, что та является ее врагом. Я должна была быть рядом с сестрой. Я распознала бы злодейку.

— Она была на содержании у королевы, — продолжает он. — Бог знает, как долго она шпионила для нее. Но когда Изабель готовилась к родам, была так счастлива и верила, что у нее будет еще один мальчик, королева приказала своей шпионке использовать порошок.

— Порошок?

— Итальянский порошок, яд.

— Ты уверен?

— У меня есть доказательства, а присяжные признали ее виновной и приговорили к смерти.

— У него есть только доказательство того, что Анкаретт служила королеве, — вмешивается Ричард. — Мы вовсе не уверены, что королева приказала убить твою сестру.

— Кто еще мог желать зла Изабель? — спокойно говорит Джордж. — Все, кто ее знал, любили ее.

Я киваю, мои глаза наполняются слезами.

— А ее маленький мальчик?

— Анкаретт уехала в Сомерсет сразу после смерти Изабель, потому что ее уволили из дома, — отвечает Джордж. — Но она оставила порошок своему приятелю Джону Терсби, служившему в Уорике. Он дал яд ребенку. Присяжные признали обоих виновными, они оба казнены.

Я судорожно вздыхаю и смотрю на Ричарда.

— Вы должны быть осторожны, — предупреждает меня Джордж. — Не есть пищи с ее кухни, пить вино только из собственного погреба; и проследите, чтобы бутылки открывали прямо у вас на глазах. Не доверяйте никому из слуг. Вот все, что вы можете сделать. Мы не можем защититься от ее колдовства, разве только нанять свою собственную ведьму. Если она захочет использовать против нас злые чары, мы бессильны.

— Вина королевы не доказана, — упрямо возражает Ричард.

Джордж хрипло смеется.

— Я потерял жену, безупречную женщину, потому что королева ненавидела ее. Мне не нужно других доказательств.

Ричард качает головой.

— Мы не можем разделиться, — настаивает он. — Мы трое сыновей Йорков. Три солнца — вот знак Эдуарда. Мы поднялись так высоко, раскол очень опасен для нас.

— Я верю Эдуарду и тебе, — Джордж начинает злиться. — Но жена Эдуарда стала моим врагом, и она так же является врагом твоей жены. Она забрала у меня лучшую женщину, которую может иметь мужчина, и моего маленького сына. Теперь я буду следить, чтобы она не смогла навредить мне больше. Всю мою еду будут пробовать слуги, я удвою число охранников, я найму колдуна, чтобы защититься от ее злого глаза.

Ричард отворачивается от камина и смотрит в окно, словно пытается найти ответ за струями дождя.

— Я пойду к Эдуарду и поговорю с ним, — медленно говорит Джордж. — Я не знаю, что еще можно сделать.

Ричард склоняет голову, принимая этот долг, как настоящий сын Йорков.

— Я пойду с тобой.

* * *

Ричард так и не рассказал мне подробно, что произошло между тремя братьями, когда Эдуард обвинил Джорджа в манипуляциях законом, запугивании присяжных, ложном обвинении и смерти двух невинных людей, а Джордж ответил своему брату, что Элизабет Вудвилл подослала убийц к Изабель и ее мальчику. Ричард сказал мне только, что пропасть между Джорджем и Эдуардом стала так смертельно широка, что его преданность одному брату грозит потерей любви другого, и он опасается, что эта вражда может погубить нас всех.

— Можем ли мы уехать домой в Миддлхэм? — спрашиваю я.

— Мы едем ко двору ужинать, — мрачно говорит он. — Мы должны. Эдуард должен видеть, что я поддерживаю его, и пусть королева убедится, что ты ее не боишься.

Мои руки так дрожат, что я обхватываю себя за плечи.

— Пожалуйста…

— Мы должны ехать.

* * *

Королева выходит к ужину с бледным лицом и искусанными губами; взгляд, который она бросает на Джорджа, выдает ее страх. Он отпускает ей низкий поклон и с ироничной улыбкой оглядывается вокруг, словно предлагая придворным оценить его новую шутку. За столом королева отворачивается от Джорджа, она, не умолкая, говорит с королем, словно не хочет позволить ему даже взглянуть на брата, близко наклоняется к плечу мужа, сидит рядом с ним, пока Эдуард смотрит на развлечения, не позволяя никому приблизиться к ним, а тем более Джорджу, который стоит, прислонившись к стене, и смотрит на нее, словно уже осудил королеву в своих мыслях. Двор взбудоражен скандалом и со сладким ужасом ждет обвинения. Энтони Вудвилл расхаживает среди придворных, запустив большие пальцы под пояс с мечом, тяжело ступая на пятки, словно готовясь защитить честь сестры. Больше никто не смеется над Джорджем, даже беззаботные Риверсы, которые всегда воспринимали все так легко. Ссора братьев зашла слишком далеко: все мы ждем, что сделает король, позволит ли он злобной ведьме обмануть его еще раз.


Замок Байнард, Лондон, май 1477


— Я не боюсь, — говорит мне Джордж.

Мы сидим у камина в моей гостиной в замке Байнард. За окном льет дождь, небо низкое и серое. Мы близко пододвинулись друг к другу, но не для тепла, а из страха. Ричард сегодня при дворе, он совещается с Эдуардом, пытаясь примирить своих братьев, пытаясь перекрыть бесконечную капель ядовитых советов сторонников королевы, пытаясь обезвредить нескончаемый поток слухов, исходящий из Л'Эрбера, где семья Джорджа говорит об ублюдке, цепляющемся за трон, короле, очарованном ведьмой, и отравителями, нанятыми королевской семьей. Ричард считает, что братья смогут договориться. Ричард верит, что Дом Йорков с честью выдержит испытание — несмотря на козни семьи Риверс, несмотря на интриги злодейки-королевы.

— Я не боюсь, — говорит Джордж. — У меня есть защита.

— Защита?

— От ее черной магии меня защищает мой собственный колдун. Я нанял одного астролога по имени Томас Бардетт и двух астрономов из Оксфордского университета. Они очень опытные, серьезные ученые, они даже предсказали смерть короля и падение королевы. Бардетт проследил влияние королевы, он видит ее путь через нашу жизнь в виде серебристой слизи. Он предсказал мне будущее, он заверил меня, что Риверсы падут от собственной руки. Королева сама отдаст своих сыновей в руки убийцам. Их линия прервется.

— Предсказывать смерть короля незаконно, — шепчу я.

— Незаконно травить ядом герцогиню, что королева проделала совершенно безнаказанно. Я хотел бы видеть, как она бросит мне вызов. Теперь я вооружен и не боюсь ее. — он поднимается, чтобы идти. — Ты всегда носишь крестик? — спрашивает он. — А тот амулет, который я тебе дал? Четки всегда с тобой?

— Всегда.

— Я прикажу Бардетту написать для тебя заклинание, если держать его при себе, оно отведет любое колдовство.

Я качаю головой.

— Я не верю в подобные вещи. Мы не должны бороться с ней с помощью магии, это будет значить, что мы не лучше нее. До чего тогда мы сможем дойти? Начнем вызывать дьявола или сатану?

— Я готов был бы договориться с самим сатаной, лишь бы он защитил Изабель, — с горечью говорит он. — Из-за отравительницы королевы я потерял любимую жену, ее сообщник убил моего сына, а еще раньше моего первенца унес ведьмовской шторм. Она колдует, она в сговоре с силами зла. Мы должны обратить ее собственное оружие против нее.

Я слышу стук в дверь.

— Послание для герцога Кларенса! — выкрикивает кто-то снаружи.

— Я здесь! — кричит Джордж в ответ.

Дверь открывается, посланник входит в комнату, за ним следует мой муж Ричард.

— Я не знал, что вы здесь, — замечает он Джорджу, одновременно бросая на меня хмурый взгляд.

Ричард настаивал, чтобы мы сохраняли нейтралитет в борьбе двух братьев. Джордж не отвечает, он снова и снова перечитывает письмо. Затем он поднимает голову.

— Ты знаешь, что это? — требовательно спрашивает он Ричарда. — Или ты на ее стороне? Ты пришел арестовать меня?

— Арестовать тебя? — повторяет Ричард. — За что? Если болтовня, грубость и сплетни считаются преступлением, то тогда, конечно, мне придется это сделать.

Джордж не откликается на шутку.

— Ричард, ты все знаешь: да или нет?

— За что? Ты можешь объяснить?

— Король арестовал моего друга Томаса Бардетта, моего защитника и советчика. Его арестовали по обвинению в измене и колдовстве.

Лицо Ричарда мрачнеет.

— Черт побери. Он это сделал?

— Арестовал моего слугу? Да. И теперь угрожает мне.

— Не говори так, Джордж. Не усугубляй своего положения. Я знал только, что он думает об аресте. Ты оттолкнул его так далеко, что теперь он не знает, что ему с тобой делать.

— И ты не предупредил меня?

— Я предупреждал, что твои обвинения, клевета и распространение слухов вызовут неприятности.

— Он носит траур по своей жене, — вмешиваюсь я. — Он знает, что она была убита. Как он должен был себя вести?

— Ричард, ты должен был поддержать меня. — Джордж поворачивается к нему. — Конечно, у меня есть советники, чтобы защитить меня от ее колдовства и яда. Почему бы нет? Весь двор знает, что она сделала с моей женой. Я виноват не больше, чем ты.

— Не так быстро! Я не обвинял королеву в убийстве.

— Нет, но ты усилил охрану своего дома? Своей кухни? Своей жены? Своего сына?

Ричард закусывает губу.

— Джордж…

— Брат, ты должен заступиться за меня перед ней. Она убила мою жену и следит за мной. Потом она убьет твою жену, а потом тебя самого. Она злая и мстительная женщина. Ричард, я призываю тебя, как брата, встать рядом со мной. Она не остановится, пока мы все трое не умрем вместе с нашими детьми.

— Она наша королева, — говорит Ричард. — Твои обвинения не имеют никакого смысла. Бог видит, она жадная, она слишком настойчиво влияет на Эдуарда, но…

Джордж бросается к двери.

— Король не коснется ни одного волоса на голове этого невинного человека, — кричит он. — Это ее рук дело. Она хочет отплатить мне за смерть Анкаретт. Она собирается забрать у меня моего честного слугу в обмен за смерть шпионки и отравительницы. Но она увидит, что на меня нельзя покушаться. Я герцог королевской крови — она думает, что моих слуг можно бросить в тюрьму?

* * *

Джордж скачет, чтобы спасти Бардетта, но ничего не может сделать. При обыске у Бардетта и его коллег — Джордж нанял двух или более советников — находят бумаги с заклинаниями и предсказаниями, исполненными угроз и ужасных обещаний. Многие мудрые люди не верят ни одному слову обвинения, но Томас Бардетт, доктор Джон Стейси и Томас Блейк, капеллан Джорджа, признаны виновными в государственной измене и приговорены к казни через отсечение головы. Томас Блейк спасен от эшафота после личного обращения к королю, но двое других отправлены на смерть, хотя они до последней минуты настаивают на своей невиновности. Они отказываются от традиционного признания своей вины, чем преступники обычно покупают себе более легкую смерть и обеспечивают семье сохранение наследства. Вместо этого они идут на эшафот, как невинные жертвы, крича, что не занимались ничем дурным, кроме науки, что они не виновны в каких-либо нарушениях закона, что королева боится их знаний и хочет убить их, чтобы обеспечить их молчание.

Джордж плачет перед Советом короля в Вестминстере, заявляя о собственной невиновности и невиновности убитых, а его секретарь зачитывает последнее слово обоих казненных под виселицей — мужественные слова людей, готовых встретиться с создателем и заявляющих о своей невиновности перед лицом любых обвинений.

* * *

— Это объявление войны, — говорит Ричард.

Мы едем вместе с ним по дорогам Лондона, чтобы ужинать при дворе. Королева снова собирается удалиться от мира, чтобы подготовиться к рождению еще одного ребенка, это прощальный ужин в ее честь. Ей приходится удалиться, когда весь двор гудит от слухов о колдунах, магии и отравителях. Должно быть, она чувствует, как разваливается на части весь красивый и элегантный мир, который она так долго создавала. Может быть, она даже чувствует, как ее истинная суть рыбы в теле женщины бьется чешуйчатым телом под тонкой белой кожей.

Стоит жаркий майский день, и я одета в богатые красные шелка, а моя лошадь идет под седлом из красной кожи с красной уздечкой. Ричард облачен в новый дублет из черного бархата и белую вышитую сорочку. Мы едем на ужин, но я уже сыта. Теперь я ни принимаю пищу с кухни королевы, и когда она оглядывается на меня, она может видеть, как я держу вилку, ломаю хлеб или зачерпываю ложку соуса, а затем отодвигаю свою тарелку в сторону. Я притворяюсь, что ем, а она делает вид, что не замечает нетронутую еду на тарелке. Мы обе знаем, что я опасаюсь смерти от ее руки. И мы обе знаем, что я не похожа ни на Джорджа, ни на мою сестру; у меня не хватит смелости бросить ей вызов публично. Мой муж ведет себя как ее друг. Я стала легкой добычей для ее ненависти.

— Объявление войны? — повторяю я. — Почему?

— Джордж открыто говорит, что Эдуард не является сыном и наследником нашего отца. Он заявляет, что брак Эдуарда заключен под действием колдовства, и его дети бастарды. Он на каждом углу кричит, что Эдуард помешал ему жениться на Марии Бургундской, потому что считал, что с ее армией Джордж сможет захватить трон Англии. Он уверен, что многие люди поддержат его, потому что его любят больше, чем самого короля. Теперь он громко повторяет все то, что шептал раньше. Это так же опасно, как объявление войны. Эдуарду придется заставить его замолчать.

Мы въезжаем во двор Вестминстерского дворца, герольд объявляет наши титулы и трубы взрываются приветственным ревом. Знаменосцы поднимают флаги, оповещающие о прибытии герцога и герцогини. Моя лошадь останавливается, двое слуг в ливреях помогают мне сойти с седла, и я присоединяюсь к Ричарду, уже стоящему в дверном проеме.

— Как король сможет заставить замолчать своего брата? — настойчиво спрашиваю я. — Половина Лондона говорит то же самое. Как Эдуард заставит замолчать их всех?

Ричард кладет мою руку на свой локоть и улыбается людям, толпящимся на галерее над конным двором. Он ведет меня внутрь.

— Эдуард сможет заставить Джорджа замолчать. Я думаю, что он наконец начал действовать. Он собирается предупредить его в последний раз, а потом обвинит в государственной измене.

Измена карается смертным приговором. Король Эдуард собирается убить своего родного брата? Пораженная, я останавливаюсь, чувствуя, как кружится моя голова. Ричард берет меня под руку. Несколько мгновений мы стоим, как дети, прижавшись друг к другу в этом новом страшном мире. Мы не замечаем слуг и проходящих мимо придворных. Ричард смотрит мне в глаза, и я понимаю, что мы опять должны отстаивать свое право на собственную судьбу в этом враждебном к нам мире.

— Королева сказала Эдуарду, что не будет чувствовать себя в безопасности, пока Джордж на свободе. Она потребовала его ареста для защиты ее собственной жизни. Эдуарду придется удовлетворить ее. Она поставила жизнь своего ребенка против жизни его брата.

— Это тирания! — я словно выдыхаю это слово, и на этот раз Ричард не защищает своего брата.

Его молодое лицо темнеет от тревоги.

— Бог знает, к чему мы придем. Бог знает, на что толкает нас королева. Мы сыновья Йорка, Эдуард видел в небе три наших солнца. Как нас может разделить одна женщина?

Мы идем через большой зал Вестминстерского дворца, и Ричард поднимает руку, отвечая на приветствия и улыбки придворных, собравшихся в зале и на галерее, чтобы наблюдать торжественный выход королевской семьи.

— Ты ешь ее пищу? — тихо спрашивает он.

Я качаю головой.

— Я давно не ем за столом королевы, — шепотом отвечаю я. — Я не доверяю ей с тех пор, как Джордж предупредил меня.

— Я тоже не верю ей, — говорит он со вздохом. — Больше не верю.

Глава 13

Замок Миддлхэм, Йоркшир, лето 1477


Мы уехали из Лондона, не дождавшись решения судьбы Джорджа. Я бы даже сказала, что мы бежали из Лондона. Мы с Ричардом уехали на Север из города, оскверненного слухами и подозрениями, чтобы вернуться домой к чистому воздуху и людям, высказывающим свою точку зрения не ради выгоды, к высокому северному небу над зелеными холмами, где мы будем в безопасности вдали от двора, от семьи Вудвиллов и сторонников Риверсов, подальше от смертельных тайн английской королевы.

Наш сын Эдуард встречает нас с радостью, у него для нас множество новостей, и он рассказывает о них с забавной гордостью четырехлетнего малыша. Он научился скакать на маленьком пони; это надежная и спокойная лошадка, которая знает свое дело и идет равномерной рысью, позволяя Эдуарду держать копье под нужным углом и точно поражать цель. Его наставник смеется и хвалит его, а мальчик смотрит на меня, чтобы увидеть мою радость. Мой сынок хорошо продвинулся в учебе и уже начинает читать по-латыни и по-гречески.

— Это очень сложно! — испуганно говорю я его наставнику.

— Чем раньше начать, тем легче будет учиться, — уверяет он меня. — Он уже знает молитвы и выучил мессу на латинском. Это послужит основой для его будущих знаний.

Наставник освобождает Эдуарда от учебы на несколько дней, так что мы можем вместе с ним поехать в город и выбрать маленького сокола по имени Мерлин; теперь мой сынок может выезжать с нами на охоту с собственной птицей. Верхом на пони, с красивым соколом на руке, он выглядит настоящим маленьким вельможей; он проводит в седле весь день, заявляя, что совсем не устал, хотя дважды засыпает при возвращении домой, и Ричард, сидящий на высоком охотничьем коне, берет сынишку на руки, а я веду его пони в поводу.

По вечерам он ужинает с нами в большом зале, сидя между мной и Ричардом, глядя вниз на наших стражников, солдат и слуг. Местные жители приходят в Миддлхэм посмотреть, как мы ужинаем, и унести остатки еды, и я слышу, как они называют своего маленького лорда: наш Эдуард. После ужина, когда Ричард уходит в свой кабинет и садится почитать у огня, я иду с Эдуардом в его детскую башню, чтобы проследить, как его разденут и уложат в постель. Наконец, когда он умыт и благоухает мылом, я целую его гладкий белый лоб, почти такой же белый, как его подушка, и понимаю, что значит любить кого-то больше жизни.

Перед сном он читает короткую молитву на латыни, которой его научила сестра, с трудом понимая ее смысл. Но он очень серьезно просит Бога благословить его отца и мать, а когда его темные ресницы опускаются на румяные щеки, я встаю на колени у его постели и молюсь, чтобы он вырос здоровым и сильным, чтобы мы смогли уберечь его от всех опасностей. Потому что во всем Йоркшире — нет, во всем мире — нет более драгоценного мальчика.

Каждый летний день я провожу с моим маленьким сыном, слушая, как он читает в залитой солнцем детской, выезжаю с ним на болота, хожу на рыбалку к реке, играю с мячом и битой во внутреннем дворе, пока он не устает до такой степени, что засыпает у меня на коленях, когда я рассказываю ему вечернюю сказку. Для меня это счастливое и беззаботное время, я гуляю, хорошо ем и засыпаю в большой кровати под богатым пологом в объятиях Ричарда, словно в первый год брака, а утром я просыпаюсь, чтобы услышать болтовню чибиса на болоте и непрерывный щебет ласточек, слепивших гнезда под каждой выступающей балкой.

Но новая беременность не приходит ко мне. Я обожаю своего сына, который еще долго будет маленьким мальчиком, но я тоскую по новым детям. Деревянная колыбель спрятана под лестницей в детской башне. Эдуарду так нужен брат или сестра, чтобы играть с ним, но больше детей у нас нет. Специальное разрешение папы дает мне право есть мясо в любой день Великого поста и во все постные дни. За ужином Ричард отрезает для меня лучшие куски весеннего ягненка, жирного мяса, жареной курицы, но я не чувствую искры новой жизни в моем животе. В наши долгие страстные ночей мы сливаемся воедино в каком-то неистовом и отчаянном порыве, но я остаюсь пустой, дитя так и не начинает расти в мне.

* * *

Я надеялась провести все лето и осень в наших северных землях, может быть, навестить замок Барнард или проверить ремонтные работы в Шериф Хаттоне, но Ричард получает срочное сообщение от своего брата Эдуарда, призывающее его срочно вернуться в Лондон.

— Я должен ехать, Эдуард нуждается во мне.

— Надеюсь, он не болен? — я чувствую мимолетный укол страха, на мгновение представив немыслимое: неужели она отравила своего мужа?

Ричард бледнеет.

— Эдуард здоров, но вражда с Джорджем зашла слишком далеко. Он пишет, что должен положить конец бесчисленным обвинениям. Он решил обвинить Джорджа в государственной измене.

Я кладу руку на горло, где отчаянно бьется мое сердце.

— Невозможно… так нельзя… он ведь не собирается казнить брата?

— Нет, нет, просто арестует его, а затем задержит на некоторое время. Конечно, я буду настаивать, чтобы его содержали достойно, в его собственных покоях, где Джорджу будут служить собственные слуги. Но ему придется молчать, пока мы не придем к соглашению. Эдуард действительно должен заткнуть его. Джордж совсем вышел из-под контроля. Не вызывает сомнений, что он собирался жениться на Марии Бургундской только для того, чтобы организовать вторжение против Эдуарда из Фландрии. Эдуард собрал все доказательства. Как мы и подозревали, Джордж брал деньги у французов. Он вступил в заговор с Людовиком против своей собственной страны.

— Это неправда, я могу поклясться, что он не хотел жениться на ней, — пылко говорю я. — Изабель только-только умерла, Джордж был вне себя. Помнишь, каким он был, когда впервые приехал ко двору и говорил с нами? Он сам сказал мне, что таков был план Эдуарда, чтобы удалить его из страны, ему помешал только запрет королевы, которая хотела выдать Марию за своего брата Энтони.

Молодое лицо Ричарда искажено беспокойством.

— Я не знаю. Я больше не могу определить, где правда, а где ложь. Есть только слово одного брата против другого. Господи, удержи королеву и ее семью подальше от управления делами государства. Если бы она занималась только своими детьми и оставила Эдуарда править Англией по своему усмотрению, ничего подобного не случилось бы.

— Но тебе придется уехать… — жалобно говорю я.

Он кивает.

— Я должен проследить, чтобы Джорджу не нанесли ущерба, — отвечает он. — Кто, кроме меня, сможет защитить моего брата от наветов королевы?

Он поворачивается и идет в спальню, где слуги уже упаковывают его вещи в сундук.

— Когда ты вернешься? — спрашиваю я.

— Как только смогу, — его лицо темнеет от тревоги. — Я должен быть уверен, что все не зайдет слишком далеко. Я должен спасти Джорджа от мести королевы.

Глава 14

Замок Миддлхэм, Йоркшир, осень 1477


Летние дни закончились, пришла осень, и я посылаю в Йорк за портным, чтобы подготовить Эдуарду зимнюю одежду. Он сильно вырос за лето, и все мы удивленно восклицаем при виде его новых и таких длинных штанов для верховой езды. Сапожник привез новые сапоги, и я соглашаюсь, несмотря на все мои страхи, что сынок должен пересесть на пони повыше, а маленького пони, который так хорошо послужил ему, мы отправляем на выпас.

Я чувствую себя лишенной свободы, когда вернувшийся домой Ричард говорит мне, что мы должны ехать в Лондон, чтобы присутствовать при дворе на Рождество. Королева Елизавета вышла после родов из своих покоев матерью третьего мальчика; и, словно желая придать особый блеск своему триумфу, она обручила своего младшего принца Ричарда с великолепной наследницей, самой богатой девочкой королевства, моей кузиной Энн Моубрей, наследницей обширных земель в Норфолке. Маленькая Энн была бы отличной партией для моего Эдуарда. Их земли граничат друг с другом, они создали бы мощный союз, мы обе дальние родственницы, я давно заинтересована в ней. Но я даже не стала предлагать ее семье рассмотреть кандидатуру моего сына. Я знала, что королева Елизавета никому в мире не отдаст маленькую Энн. Конечно, она закрепит ее состояние за семьей Риверс, за своим драгоценным маленьким Ричардом. Их поженят младенцами, чтобы удовлетворить жадность королевы.

— Ричард, мы не можем остаться здесь? — спрашиваю я. — Давай хоть раз встретим Рождество дома.

Он качает головой.

— Я нужен Эдуарду, — говорит он. — Теперь, когда Джордж под арестом, истинные друзья нужны Эдуарду еще больше, а я единственный брат, который у него остался. Конечно, есть его правая рука, Уильям Гастингс, но с кем еще, кроме Уильяма, он сможет поговорить, только с ее родственниками? Она окружила его Риверсами и Вудвиллами. И все они хором советуют ему отправить Джорджа в изгнание и запретить ему когда-либо возвращаться в Англию. Он конфисковал имущество Джорджа и собирается разделить его земли. Он почти решился.

— Но их дети! — я не могу удержаться от восклицания при мысли о маленькой Маргарет и ее брате Эдуарде. — Кто позаботится о них, если их отец отправится в изгнание?

— Они станут сиротами, — мрачно говорит Ричард. — Поэтому мы должны ехать ко двору, чтобы защитить их с Джорджем. — некоторое время он колеблется. — Кроме того, я должен видеть Джорджа, чтобы поддержать его. Я не хочу оставлять его одного. Он очень одинок у себя в башне, никто не смеет навещать его, и он стал бояться будущего. Я уверен, она не сможет заставить Эдуарда навредить своему брату, но я боюсь… — он останавливается.

— Боишься? — повторяю я шепотом, хотя за толстыми стенами замка Миддлхэм мы в полной безопасности.

Он вздыхает.

— Я не знаю. Иногда мне кажется, что я стал суеверным, как женщина или как Джордж с его разговорами о некромантии, колдовстве и Бог знает о каких мерзостях. Но… Я стал бояться за Джорджа.

— Бояться чего? — спрашиваю я снова.

Ричард качает головой, словно не может подобрать нужных слов.

— Несчастного случая? — спрашивает он меня. — Болезни? Что он съест что-то плохое? Что выпьет слишком много? Я даже не хочу думать об этом. Что если он настолько помешается от своего горя и страхов, что захочет покончить с жизнью, и кто-то принесет ему нож?

Я вздрагиваю.

— Он никогда не убьет себя, — шепчу я. — Это такой страшный грех…

— Джордж больше не похож на себя прежнего, — печально говорит Ричард. — Вся его уверенность, все обаяние, которое ты помнишь, исчезли без следа. Я боюсь, что он видит ее во сне и теряет последнюю храбрость. Он говорит, что просыпается по ночам от ужаса и видит, как она выходит из его спальни; он говорит, что на приходит к нему по ночам и льет ему на сердце ледяную воду. Он чувствует боль глубоко под ребрами и в животе, и никто из врачей не может его вылечить.

Теперь моя очередь покачать головой.

— Это невозможно, — решительно заявляю я. — Она не может входить в чужие сны. Джордж скорбит по жене и сыну, он находится под арестом, этого достаточно, чтобы напугать любого человека.

— Во всяком случае, я ему нужен.

— Я так не хочу оставлять Эдуарда, — говорю я.

— Я знаю. Но здесь у него лучшая жизнь, какую можно дать ребенку. У меня самого было такое детство. И он остается не один; его наставник и экономка хорошо присматривают за ним. Я знаю, он любит тебя и будет скучать, но лучше оставить его здесь, чем тащить в Лондон. — он снова колеблется. — Анна, ты должна согласиться: я не хочу показывать его при дворе…

Больше ничего говорить не надо. Я содрогаюсь при мысли, что холодный взгляд королевы может коснуться моего мальчика.

— Нет, нет, мы не повезем его в Лондон, — поспешно отвечаю я. — Мы оставим его здесь.

Глава 15

Вестминстерский дворец, Лондон, Рождество 1477–1478


Рождественские праздники великолепны, как никогда; ликующая королева везде появляется в сопровождении кормилицы с третьим принцем на руках, о ее новом мальчике упоминают в каждом разговоре, за его здоровье поднимают почти каждый тост. Мой рот наполняется горечью, когда я вижу ее с ребенком на руках, окруженную шестью другими детьми.

— Она назвала его Джорджем, — сообщает мне Ричард.

Я поражена.

— Джорджем? Ты уверен?

Его лицо мрачно.

— Абсолютно уверен. Она сама мне сказала. Она сказала, и улыбнулась так, словно я должен был обрадоваться этому.

Я цепенею от ее ядовитой насмешки. Она настояла на аресте дяди этого невинного дитяти только за то, что он плохо отзывался о ней, угрожает ему обвинением, которое влечет за собой смертный приговор, и называет в его честь своего сына? Это почти безумие, если не хуже.

— Что может быть хуже? — спрашивает Ричард.

— Может быть, она решила заменить одного Джорджа другим, — тихо говорю я, чувствуя, как мое лицо холодеет от ужаса.

На Рождество при дворе собрались все ее дети. Она демонстрирует их при каждом удобном случае, и они, словно танцуя, следуют за ее шлейфом. Старшая дочь, одиннадцатилетняя Елизавета, уже доросла до плеча матери; высокая и стройная, как лилия, она является любимицей двора и безусловной фавориткой своего отца. Эдуард, принц Уэльский, становящийся все выше и сильнее с каждым своим приездом в Лондон, идет бок о бок с братом Ричардом, маленьким мальчиком; но даже этот маленький мальчик сильнее и выносливее моего собственного сына. Я смотрю, как они идут друг за другом в сопровождении кормилицы с младенцем Джорджем на руках, и напоминаю себе, что должна восхищенно улыбнуться.

Королева умеет отличать притворные улыбки от теплых и подлинных, и потому, равнодушно кивнув мне, подставляет для поцелуя свою гладкую щеку. Приветствуя ее, я спрашиваю себя, может ли она чувствовать запах страха, холод моих вспотевших рук; знает ли она, что сейчас все мои мысли обращены к Джорджу, запертому в башне; догадывается ли, что я не могу выносить ее счастье и плодовитость, опасаясь за моего единственного сына, вспоминая мою погибшую сестру.

В последние дни Рождественских праздников происходит постыдный спектакль обручения четырехлетнего принца Ричарда с шестилетней наследницей Анной Моубрей. Маленькая девочка получит все состояние герцогов Норфолков: она их единственная наследница. Вернее, была их единственной наследницей. Теперь принц Ричард в любом случае получит эти богатства, потому что королева подготовила для них брачный контракт, который гарантирует, что принц получит все состояние маленькой девочки, даже если она умрет в детстве, прежде чем достигнет совершеннолетия, прежде чем они станут достаточно взрослыми, чтобы узаконить свой брак. Когда мои фрейлины рассказывают мне об этом, мне приходится крепко сжать руки, чтобы не задрожать. Я ничем не могу помочь, но думаю, что Норфолки сами подписали ей смертный приговор. Если смерть Анны принесет королеве такое огромное состояние, как долго проживет маленькая девочка после подписания брачного договора?

В честь помолвки назначен пышный праздник, на котором должны присутствовать мы все. Няньки приносят маленькую девочку и маленького принца в большой зал и ставят их бок о бок на высоком столе, словно пару кукол. Видя это торжество жадности, ни один человек не может усомниться, что королева находится в зените своей власти, не считаясь ни с чем, кроме собственной воли.

Риверсы, конечно, в восторге от этой сделки, и отмечают ее пиршеством, танцами, маскарадом и замечательным рыцарским турниром. Возлюбленный брат королевы Энтони Вудвилл выступает на этом турнире, замаскированный под неизвестного рыцаря в белых доспехах и на коне с черной бархатной сбруей. Мы с Ричардом прибываем на помолку в наших лучших одеждах и пытаемся выглядеть счастливыми, но стол, где обычно сидели Джордж и Изабель со своими приближенными, пуст. Моя сестра мертва, а ее муж брошен в тюрьму без суда и следствия. Когда королева бросает взгляд на меня, я улыбаюсь ей в ответ и скрещиваю под столом пальцы в знак против колдовства.

— Нам не обязательно присутствовать на турнире, если ты не хочешь, — говорит мне Ричард тем же вечером.

Он пришел ко мне в спальню и сидит перед очагом в своем черном бархатном халате. Я забираюсь на кровать и натягиваю на плечи одеяло.

— Почему мы можем не приходить?

— Эдуард сказал, что может освободить нас.

Я задаю вопрос, все более и более значимый при дворе в эти дни.

— А что она? Она не будет возражать?

— Не думаю. Ее сын Томас Грей один из претендентов, а ее брат первый рыцарь. Риверсы в полном разливе. Ее мало интересует, придем мы или нет.

— Почему Эдуард решил отпустить тебя? — я слышу нотки настороженности в своем голосе.

Сейчас всем страшно при дворе.

Ричард поднимается, сбрасывает халат, откидывает край одеяла и падает на кровать рядом со мной.

— Потому что он видит, как мне плохо, что мое сердце болит при мысли о Джордже и от страха, что может случиться с ним, — говорит он. — Ему самому поперек горла встали все эти игрища, когда наш брат сидит в лондонском Тауэре, а королева Англии настаивает на его смерти. Обними меня, Энн. Мне так холодно.


Вестминстерский дворец, Лондон январь 1478


Джорджа держат в башне без суда, без посетителей, в комфортабельных покоях, но как предателя, до конца года. В январе королева наконец добивается, чтобы его привели в суд и предъявили обвинение в государственной измене. Сторонники Риверсов разыскали присяжных из суда над отравительницей Анкаретт и убедили их сказать, что те не считали ее виновной, даже приговаривая к виселице. Теперь все они заявляют, что моя сестра умерла естественным путем от последствий родов. Теперь все уверовали в родильную горячку, хотя раньше клялись, что Изабелла была отравлена. Теперь присяжные говорят, что Джордж превысил свои полномочия в суде над Анкаретт и действовал, словно король, приговорив ее к казни; они считают, что он покушался на государственную власть, и называют его предателем за наказание убийцы своей жены. Одним блестящим ходом Риверсы скрыли сам факт убийства, обелили убийцу-королеву, реабилитировали орудие своей мести и переложили вину за все случившееся на Джорджа.

Королева контролирует каждый шаг разбирательства, предупреждает короля об опасности, нежно жалуется, что Джордж не имел права выступать в качестве истца и судьи в своем городе Уорик, обвиняя его чуть ли не в узурпации. До чего он дойдет, если будет командовать присяжными и самостоятельно выносить приговор? Что будет, если не остановить его вовремя?

Наконец король поддается на уговоры жены и берет на себя ответственность за судебное преследование собственного брата, и никто — ни один человек — не смеет выступить в защиту Джорджа. После последнего слушания Ричард возвращается домой с опущенными плечами и мрачным лицом. Мы с его матерью встречаем его в большом зале, он приглашает нас в свой кабинет и закрывает дверь перед любопытными лицами слуг.

— Эдуард обвинил его в попытке уничтожить королевскую семью ради собственных притязаний на трон. — Ричард смотрит на мать. — Это доказано, Джордж сам говорил повсюду, что король незаконнорожденный. Я сожалею, Леди Мать.

Она машет на него рукой.

— Это старая клевета. — она оглядывается на меня. — Это старая ложь Уорика. Это придумал он и никто другой.

— У них есть доказательство того, что Джордж платил людям, чтобы они разнесли по стране слухи о том, что Томас Бардетт невиновен и убит королем за предсказание его смерти. Эдуард выслушал свидетелей, и они говорили убедительно. Конечно, Джордж нанимал людей выступать против короля. Джордж заявлял, что король находится под воздействием злых чар, это предполагает, что он обвинял королеву в колдовстве. Наконец, и это хуже всего, Джордж получал деньги от Людовика Французского, чтобы поднять восстание против Эдуарда. Он собирался убить брата и занять его трон.

— Он не хотел, — говорит его мать.

— У них есть письма Людовика, адресованные Джорджу.

— Подделка, — упорствует она.

Ричард вздыхает.

— Как знать? Но я боюсь, Леди Мать, что некоторые из них — вернее, большинство из них — настоящие. Джордж нанял сына арендатора, чтобы поставить его на место своего сына Эдуарда Уорика. Он хотел спрятать маленького Эдуарда во Фландрии.

Теперь вздыхаю я. Сына Изабеллы, моего племянника отправили во Фландрию, чтобы уберечь от опасности.

— Почему он не привез сына к нам?

— Он говорит, что не мог оставить мальчика в Англии, где злоба королевы доведет его до смерти. Они приводили этот факт, как свидетельство его измены.

— Где сейчас находится Эдуард? — спрашиваю я.

— Королева угрожает ребенку, — говорит его бабушка. — Это не доказывает вину Джорджа. Это доказательство вины королевы.

Ричард отвечает мне:

— Шпионы Эдуарда арестовали мальчика в порту, когда он собирался сесть на корабль, и привезли его обратно в замок Уорик.

— Где он сейчас? — повторяю я.

— В Уорике, со своей сестрой Маргарет.

— Ты должен поговорить со своим братом королем, — заявляет герцогиня Сесилия Ричарду. — Ты должен сказать, что Элизабет Вудвилл уничтожает нашу семью. Я ни минуты не сомневаюсь, что она отравила Изабель и хочет убить Джорджа. Ты должен заставить Эдуарда понять это. Ты должен спасти Джорджа и защитить его детей. Эдуард Уорик твой племянник. Если в Англии ему угрожает опасность, ты должен спрятать его.

Ричард поворачивается к своей матери.

— Прости меня, — говорит он. — Я пытался. Но королева полностью завладела Эдуардом, он больше не слушает меня. Он не принимает моих советов. Я ничего не могу сказать против нее.

Герцогиня начинает ходить по комнате, опустив голову. Впервые она кажется мне усталой измученной старухой.

— Неужели Эдуард вынесет смертный приговор своему брату? — спрашивает она. — Неужели я потеряю Джорджа, как потеряла его брата Эдмунда? Его предадут бесчестной смерти? Его голову выставят на пике? Неужели Англией опять правит волчица, такая же жестокая, как Маргарита Анжу? Разве Эдуард забыл своих друзей, своих братьев?

Ричард качает головой.

— Я не знаю. Он снял меня с должности Верховного судьи Англии, так что не мне придется выносить смертный приговор.

Она резко поворачивается при этой неожиданной новости.

— Кто этот новый судья?

— Герцог Букингем. Он сделает все, что прикажет его жена Риверс. Пойдешь ли ты к Эдуарду? Будешь ли обращаться к нему?

— Конечно, — говорит она. — Я пойду к моему любимому сыну, чтобы выпросить жизнь для другого. Я не должна была это делать. Это злая воля нечистой женщины, плохой жены, ведьмы в короне.

— Тише, — устало говорит Ричард.

— Я не буду молчать. Я встану между ней и моим Джорджем. Я спасу его.

Глава 16

Замок Байнард, Лондон, февраль 1478


Мы должны ждать. Мы ждем весь январь и февраль. Члены обеих палат парламента направляют к королю делегации и просят его вынести приговор и закончить дело против его брата. И вот приговор вынесен, Джордж признан виновным в государственной измене. Наказанием за измену является смерть, но король все еще колеблется осудить своего брата на казнь. Никому не разрешается видеть Джорджа, который из тюрьмы обращается с требованием о божьем суде — праве доказать бесчестность обвинения в рыцарском поединке. Это последняя надежда невинного человека. Король, который считает себя и своих братьев цветом английского рыцарства, отказывает ему. Кажется, он уже вышел за пределы чести, как и за пределы справедливости.

Герцогиня Сесилия, как и обещала, отправляется к Эдуарду, уверенная, что сможет убедить его заменить смертный приговор на изгнание. Когда она возвращается от двора в замок Байнард, слугам приходится на руках вынести ее из повозки. Ее лицо бело, как ее кружевной воротник, она едва держится на ногах.

— Что случилось? — спрашиваю я ее.

Она цепляется за мои руки на ступенях нашего большого лондонского дома. Никогда прежде она не нуждалась в моей помощи и поддержке.

— Анна, — вот все, что она может выговорить. — Анна.

Я зову моих фрейлин, они помогают мне довести ее до гостиной, сажают в кресло перед камином и приносят ей бокал мальвазии. Внезапным взмахом руки она вышибает стекло из моих рук, осколки разлетаются по каменному полу.

— Нет! — кричит она с неожиданным гневом. — Не смей! — сладкий запах вина наполняет комнату, я встаю на колени у ее ног и беру ее ладони в свои. Мне кажется, герцогиня Сесилия бредит, потому что она дрожит и плачет. — Только не вино! Не вино!

— Леди Мама, что случилось? Герцогиня Сесилия? Успокойтесь!

Эта женщина осталась при дворе, когда ее муж поднял самое великое восстание против королевской власти, которое когда-либо видела Англия. Эта женщина стояла у креста на рынке Ладлоу, когда ее муж бежал, а солдаты Ланкастеров захватили город. Эта женщина не заплачет от пустяка и никогда не признает своего поражения. Но сейчас она смотрит на меня, как слепая, ничего не видя за пеленой слез. Затем она испускает тяжкий вздох.

— Эдуард сказал, что все, что он может сделать — это предложить Джорджу самому выбрать способ казни. Он сказал, что Джордж должен умереть. Эта женщина была там все время и не позволила мне ни слова сказать в защиту Джорджа. Я смогла добиться для него только частной смерти в комнатах его башни, и выбор средства.

Она прячет лицо в ладонях и рыдает так, словно никогда не сможет остановиться. Я смотрю на моих фрейлин. Все так потрясены зрелищем плачущей герцогини, что стоим вокруг скорбящей матери, беспомощно опустив руки.

— Мой любимый сын, мой самый лучший сын, — шепчет она. — И он должен умереть.

Я не знаю, что делать, и нежно кладу руку на ее плечо.

— Постарайтесь выпить хоть глоток, Ваша светлость.

Она смотрит на меня, ее красивое лицо опухло от слез.

— Он решил, что его должны утопить в мальвазии, — говорит она.

— Что?

Она кивает.

— Поэтому я не хочу пить вина. Я до самой смерти не прикоснусь к нему. И не потерплю его в своем доме. Пусть мой подвал очистят сегодня же.

Я дрожу от ужаса.

— Почему он выбрал такой способ?

Она горько смеется, кажется, эти отрывистые звуки отскакивают от каменных стен, словно горошины.

— Это его последняя шутка: заставить Эдуарда заплатить за вино. Посмеяться над правосудием короля и до смерти напиться любимого вина королевы. Он хочет показать, что его смерть — дело ее рук. Она убьет его своим вином, как убила Изабель своим ядом. Он смеется над судилищем фарисеев, над своим смертным приговором. Он с смеется над самой смертью.

Я отворачиваюсь к окну и смотрю вдаль.

— Дети моей сестры станут сиротами, — шепчу я. — Эдуард и Маргарет.

— Сиротами и нищими, — резко говорит герцогиня Сесилия, вытирая усталое лицо.

Я оглядываюсь на нее.

— Что?

— Их отец был осужден за измену. Земли предателей подлежат конфискации. Как думаешь, кому они достанутся?

— Королю, — тупо отвечаю я. — Король отдаст их королеве и ее ненасытному семейству, конечно.

* * *

Весь наш дом погружен в глубокий траур, но мы не можем носить синий цвет. Джордж, красивый неугомонный герцог, умер. Он умер, как и просил, утонул в бочке любимого вина королевы. Это его последний блестящий жест неповиновения женщине, разрушившей его дом. Она сама больше никогда не прикасалась к мальвазии, словно боялась почувствовать вкус мокроты из его легких, захлебнувшихся в сладком вине. Мне жаль, что я не смогла увидеть Джорджа перед смертью и сказать, как сочувствую ему. Он навсегда отбил любовь королевы к мальвазии. Дай Бог ей когда-нибудь захлебнуться в ней тоже.

Я еду ко двору и жду возможности поговорить с королем. Я сижу в покоях королевы вместе с ее дамами и говорю с ними о погоде и вероятности снега. Я восхищаюсь их тонким кружевом, рисунок для которого придумала сама королева и хвалю ее тонкий вкус. Хотя она обращается ко мне коротко, я неизменно вежлива с ней. Ни выражением лица, ни единым жестом, даже кончиком моей туфли, я не покажу никому, что считаю ее убийцей и отравительницей, виновной в смерти моей сестры и ее мужа. Она не просто убийца, она ведьма, забравшая у меня всех любимых людей, кроме мужа и сына. Я не сомневаюсь, что она лишит меня их, если сможет поссорить короля с моим Ричардом. Я никогда не прощу ее.

Король входит, как всегда, веселый и улыбающийся, и приветствует всех дам по имени. Он подходит ко мне и целует в обе щеки, как сестру, а я говорю тихо:

— Ваше величество, я хотела бы попросить вас об одолжении.

На этот раз он оглядывается на нее, и я вижу их настороженный обмен взглядами. Она приподнимается, как будто хочет перехватить меня, но я готова к этому. Я не собираюсь дожидаться разрешения этой ведьмы.

— Я хотела бы взять под опеку детей моей сестры, — быстро говорю я. — Сейчас они находятся в Уорике. Маргарите четыре года, а Эдуарду почти три. Я очень любила Изабель и хотела бы заботиться о ее детях.

— Конечно, — легко соглашается Эдуард. — Но ты знаешь, что у них нет состояния?

Конечно, как я могу этого не знать. Я знаю, что вы ограбили своего брата, обвинив его самого в измене. Если бы опека над ними хоть чего-нибудь стоила, ваша жена уже наложила бы на них лапу. Если бы они были богаты, брачный контракт с одним из ее детей уже был бы составлен и подписан.

— Я обеспечу их, — отвечаю я.

Ричард подходит ко мне и подтверждает мои слова:

— Мы их обеспечим.

— Я буду растить их в Миддлхэме вместе с моим сыном, — продолжаю я. — Если Ваше величество позволит. Это будет для меня величайшей милостью. Я любила мою сестру и обещала ей заботиться о ее детях, как о своих собственных, если с ней что-то случится.

— Разве она думала, что может умереть? — спрашивает королева, притворяясь обеспокоенной. Она подходит к королю и кладет руку на его локоть, ее прекрасное лицо встревожено и полно сочувствия. — Неужели она боялась родов?