Повелители сумерек (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Повелители сумерек

Генри Лайон Олди Остров, который всегда с тобой

Мост между духом и миром, ключ к замку всех знаний, телесное отражение души в мельчайших, багряно-солёных корпускулах, эманация сознания — вот что, о наивные, течёт в ваших жилах! Попробуйте на вкус: мудрец и безумец истекают разным соком. И чем больше крови потеряно зря, тем дальше отдаляется рассудок…

Антонио далла Скала из Тосканы. Грааль Обретённый

Отвори Створы жил!

Скрип двери.

Мы внутри.

Кто здесь жил?

Говори!

Ниру Бобовай

«Неаполь — рай на пороховой бочке», — думал Петер, вздыхая.

Для таких выводов были веские причины. В окрестностях города обреталась армия вулканов во главе с генералом Везувием, что делало каждый прожитый день особенно солнечным, а каждую ночь — исключительно страстной. Сьлядек вначале никак не мог привыкнуть к бесшабашности неаполитанцев, хохочущих над мелкими землетрясениями, словно над шалостями любимого ребёнка. А потом взял да и привык. Чего тут привыкать? — смейся, паяц! Только чашку придерживай, не то ускачет лягушкой по столу. Далее, здесь все, от герцогини Элеоноры, дочери вице-короля Педро Метастазио, и до мелкого контрабандиста Джузеппе по прозвищу Сизый Нос, пели «Санта-Лючию». Хором, соло, под струнные и духовые, а капелла; днём и ночью. Одноимённый рыбацкий квартал, давший жизнь знаменитой баркароле, заманивал дурачков-лютнистов ароматом жареной рыбы — и не отпускал живыми, требуя раз за разом: «Venite all'agile barchetta mia… Santa Lucia! Sa-a-anta Luci-i-i-ia-a!» Ох, трудно петь ртом, набитым сардинками в масле!

Добрые рыбачки, щедрые рыбаки, чумазые рыбачата…

Сейчас Петер Сьлядек гвоздём торчал на набережной, любуясь мрачной громадой Кастель-дель-Ово. Историю «Замка Яйца» он успел вызубрить наизусть. Во время недавних боёв, когда Фердинанд Католик и Максимилиан Вояка, поддержав крылатого льва Венеции и миланского змея-людоеда, пинками вышибали из Неаполя французишку Карла Мародёра, «Замок Яйца» сильно пострадал, но был отстроен заново. Впрочем, местное население плевать хотело на текущую политику, предпочитая дела давно минувших дней. Своим прошлым неаполитанцы гордились ещё больше, чем вулканами, «Санта-Лючией» и презрением к слову «завтра». Всякий лодочник считал себя наследником славы Римской империи; всякая торговка тыкала жирным пальцем в «Замок Яйца» и тараторила без умолку. В седой древности на месте Кастель-дель-Ово стояла вилла патриция полководца Лукулла, более славного обжорством, нежели военными подвигами. Там, на берегу, под рокот волн, поэт-чародей Вергилий сочинял «Энеиду», готовясь сойти в ад и ждать в гости флорентийца Алигьери. В свободное от подвигов Энея время Вергилий рассуждал о связи судьбы Неаполя с волшебным яйцом. Здешняя легенда гласила: яйцо спрятано в амфору, амфора — в сундук из холодного железа, сундук замурован в фундаменте, а поверх клада, верным стражем, воздвигнут «Замок Яйца». Пока, значит, какой-нибудь безмозглый герой замка не снёс и яйца не разбил — стоять Неаполю в веках.

Петеру всё время казалось, что эту историю он уже где-то слышал. Только там вроде бы речь шла про иглу в яйце. Или в зайце. А рядом рос дуб зелёный со златой цепью.

Ещё мышка бежала, что ли…

— Con questo ziffiro
Cost soave
Oh! com'e bello
Star su la nave!
Su passaggieri
Venite via!
Santa Lucia!
Santa Lucia!

Увы, иглу с цепным дубом неаполитанцы гневно отвергали. Зато охотно соглашались на звон цепей и стенания погибших в замке узников. Любимцем местной детворы, особенно мальчиков, был Сарацин-без-Головы: бедняге отрубили голову, швырнув её в море, и теперь сарацин шлялся по коридорам, разыскивая пропажу. Девочки предпочитали госпожу Тофану, которая в Кастель-дель-Ово продала душу Вельзевулу в обмен на тайну ядов. Ах, сколько пылких красоток ухитрились благополучно овдоветь при помощи отзывчивой госпожи! Девочки млели и мечтали поскорее выйти замуж. А старики поминали Ромула Августула, последнего римского юношу-императора, убитого всё там же, на вилле приснопамятного Лукулла. По их шамканью и ухмылкам выходило, что каждый был очевидцем, если не участником убиения. Лично размахивал кинжалом, вонзал в сердце и так далее.

А ещё здесь пили очень много кьянти.

— Здравствуйте, госпожа Франческа!

Дама кивнула, не останавливаясь. Сьлядек долго смотрел ей вслед. Робевший женщин, он был готов тряпкой стелиться под ноги Франческе Каччини, которую поклонники ласково звали: Ла Чеккина. Редкость много большая, нежели чудесное яйцо и безголовый сарацин: женщина-композитор! Сочинительница «Балета цыганок», «Mascherata della Bufola» и оперы «Небеса ликуют». Разумеется, бродяга не имел счастливой возможности числиться в списке гостей герцога Тосканского, дабы любоваться премьерой «Балета цыганок» в Палаццо Питти, танцевать павану и есть сладости из посеребрённых ивовых корзинок. Но мелодии Ла Чеккины (в паузах между вечной «Санта-Лючией») ему посчастливилось услышать от здешних музыкантов, помнивших ещё Джузеппе Bеликолепного, отца Франчески и мастера жанра dramma per musica.

Короче, если есть в мире любовь с первого слуха, то это была она!

— Вы сегодня… чудесно…

Нет, прошла мимо. Ясное дело, ослепительную Франческу не для того Господь наградил красотой и талантом, чтобы она слушала комплименты бродяг. От глухой тоски Петер сел прямо на булыжник, привалясь спиной к парапету, расчехлил «Капризную Госпожу» и заиграл «Мадригал Скотного Двора». Этой пародии, сложной резкими переходами от возвышенной гармонии к мяуканью, вою собак и кудахтанью кур, лютниста обучил Антонио Тосканец — отнюдь не герцог, как его тёзка, а самый настоящий сумасшедший. В юности мастер виолы, после трагической смерти матери Антонио рехнулся на идее человеческой крови как субстанции, связанной более с рассудком, чем с животворными эманациями тела. Последние годы Тосканец бродил по дорогам Италии, в основном излагая зевакам свои теории и очень редко берясь за виолу. Сьлядек познакомился с ним во Флоренции, в таверне под вывеской «Благие намерения». И сбежал от разговорчивого Антонио через день, несмотря на уважение к его таланту: после бесед с Тосканцем снились толпы румяных, одинаковых людей, чьи жилы срослись между собой.

Закончив «Мадригал», бродяга равнодушно собрал брошенные монетки и ушёл с набережной. Он не видел, как Ла Чеккина, задержавшись у цветущей пинии, украдкой провожала взглядом нищего лютниста. Впрочем, хорошо, что не видел. Надежда — отрава хуже «аква-тофаны»: её не надо тайком подливать в вино.

Глупцы сами спешат отхлебнуть.

А в спину неслось, искушая:

— Под ветром гнётся,
Шуршит осока,
Над тёмным морем
Луна высоко.
О ты, что душу
Мне излечила, —
Санта-Лючия!
Санта-Лючия!

В Неаполе, надо сказать, Петер Сьлядек проживал в самой настоящей гостинице «Декамерон», близ улицы Увядших Роз. На вывеске заведения какой-то местный Рафаэль да Винчи изобразил ключ к запертому сердцу, напоминавшему ворота цитадели, а ниже содержатель гостиницы, почтенный Джованни Боккаччо-младший, размашисто вывел доброжелательную сентенцию: «Оставь сомненья, всяк сюда входящий!» Неаполитанцы так и говорили приезжим: «Где остановиться? Без сомнений, в «Декамероне»!..» Петер угодил туда случайно: труппе comedia dell'arte, которая днём выступала на площади близ Палаццо Гравина, а вечерами развлекала постояльцев гостиницы в уютном внутреннем дворике, требовался музыкант. Простак Бригелла, а в жизни — хитрец-капокомико, руководитель труппы, чуть ли не в ноги кинулся: «Выручай, La Virtuozo! Иначе tre milioni diablo, нам presto finita la comedia!» Его поддержали Скарамуччо и Пульчинелло, милашка Коломбина прижалась к жертве пылким бедром, и дело было сделано.

Если ты не привык к комплиментам и женским чарам — всё, пропал. Купят тебя, братец, и продадут. Поэтому мудрецы привыкают заранее. Ну хотя бы сперва выясняют у синьора капокомико: отчего сбежал их предыдущий музыкант…

Вместо гонорара Бригелла оплачивал «La Virtuozo» кров и стол, от щедрот добавляя пять-шесть лир в неделю «на цветы синьоритам». Петер искренне считал, что он для труппы — чистое разорение, и очень стеснялся брать деньги; ушлый капокомико, глядя, как в гостиницу зачастили зрители неаполитанцы, ранее избегавшие посещать «Декамерон», лишь ухмылялся, поддерживая Сьлядека в его полезном заблуждении. Несмотря на маску Простака, Бригелла чудесно умел отличать мелкие лиры чеканки дюка Николы Трона от серебряных сольдо и золотых скудо, не говоря уж о венецианских цехинах.

— Bambino idioto! — говорил он приятелю Скарамуччо, лысому верзиле с таким густым басом, что от его монологов лопались бокалы. Разумеется, в минуты подобных откровений Сьлядека поблизости не наблюдалось. — Клянусь Santa Maria Novella, я направлю его страсть к бродяжничеству в нужное русло! Милан, Генуя, Ливорно, Флоренция, Рим! Mamma mia, я уже вижу, как нам рукоплещут толпы!

— Я всегда ценил твой талант руководителя! — утирал слезу Скарамуччо. Здесь верзила ничуточки не кривил душой, поскольку актёрский талант Бригеллы он в грош не ставил.

— А какой хорошенький! — вздыхала Коломбина.

— И как поёт «Santa-Lucia»! — добавляла стареющая Серветта, незаменимая на вторых ролях и в сводничестве. — Я всегда рыдаю, когда он выводит кантилену! А мне, между прочим, рыдать вредно, у меня грим плывёт…

Всё вышесказанное было чистой правдой.

— Ах, что ж ты медлишь,
Моя красотка!
Недвижны волны,
Надёжна лодка.
Тебе от сердца
Отдам ключи я…
Санта-Лючия!
Санта-Лючия!

Сегодня вечером в «Декамероне» шёл «Лорд поневоле, или На четыре кулака».

Злодей Тарталья, демонически ухмыляясь, убеждал простака Бригеллу, сержанта городской стражи, что бедняга чудом угодил в волшебную страну Фруттинбрасс-Фейри, и отныне Бригелла — великий маг, воитель, лорд и кумир пылких фруттинбрассок. Злодею в обмане доверчивого сержанта помогали Скарамуччо с Пульчинелло — один учил жертву «метать огонь-икру», употребляя внутрь натощак Знойный Артефакт, а другой фехтовал с Бригеллой на метёлках и канделябрах, будучи неизменно сражён наповал. Целью сего розыгрыша служило традиционное желание кудрявого Леандра жениться на Коломбине, дочери сержанта, но хитроумный Тарталья оттягивал заключение брака, демонстрируя выходки безумца добрым неаполитанцам по пять сольди за выходку.

Короче, здесь было всё, что нужно почтенной публике.

Во дворике гостиницы полукругом стояли лёгкие кресла-плетёнки. Часть зрителей — в основном постояльцы и приглашённые ими дамы — оккупировала балкончики второго и третьего этажей. Ещё кое-кто сидел прямо на бордюре фонтана, наслаждаясь прохладой. Сбоку на импровизированной сцене, стараясь не попасть под ноги темпераментным актёрам, ютился Петер Сьлядек. Он наигрывал всевозможные гальярды, чаконы и виланеллы, украшая действие, а временами, в паузах, даже исполнял собственные песенки, ранее снискавшие одобрение руководителя труппы. В антракте он перешёл к более серьёзным вещам, например, к сюитам Винченцо Галилеи из «Флорентийской Камераты». К сожалению, жизнь оказалась неласкова к гению-композитору: его любимый сын вместо музыки, предав фамильное искусство, увлёкся астрономией и прочими скучными до зевоты вещами. Бродяга никак не мог понять преступное легкомыслие этого молодого человека. Променять отцовский «Dialogo della musica antica et della moderna» на какие-то фазы Венеры и спутники Юпитера?! Удивляясь человеческому безрассудству, Петер иногда мечтал: ах, доведись мне родиться от чресел вдохновенного Винченцо Галилеи! Я бы никогда! ни за что!.. Лютня, лютня и ещё раз лютня!..

Увы, мечты оставались мечтами. Ни один из корифеев музыки не спешил разыскать бродягу, крича в исступлении: сын мой, блудный сын, обними своего отца! Разве что дама в полумаске бросила ему розу с балкона.

И на том спасибо.

Темнота вкрадчиво заглатывала Неаполь. Маленький дворик «Декамерона» не был исключением: в сумерках сцена, освещённая висячими лампами и троицей смоляных кувшинов по бокам, выглядела таинственно. Комичные злоключения Бригеллы, над кем потешалась вся труппа, измышляя новые проказы на радость зрителям, выглядели уже не фарсом, а скорее трагедией маленького человека, поверившего в иллюзорное, дармовое величие. Сержант искренне сражал драконов, освобождал принцесс и расколдовывал замки, не слыша хохота за спиной, не замечая насмешек, с равнодушием снося побои и щипки разыгравшейся Серветты. Ночной горшок, вылитый из-за кулис ему на голову, внезапно вызвал у зрителей возгласы сочувствия вместо предполагавшегося веселья. Актёр из Бригеллы был никудышный, но сейчас это работало на представление: простая, незамысловатая искренность добавляла щепотку перца в приевшееся блюдо.

Впрочем, Сьлядека скоро утомило наблюдать за изменениями, что внёс в спектакль режиссёр-вечер. Во втором действии лютнист был занят меньше, получив возможность перевести дух. Скучая, он разглядывал публику. «Лорда поневоле» смотрели почтенные, состоятельные господа: члены городской джунты с семьями; компания брюзгливых скептиков-адвокатов из Болоньи, которые таким образом развлекали стайку куртизанок, помиравших от восторга; сборщики «фруктовой пошлины»; откупщики из Ливорно; мрачный хирург с аптекарем — оба в пунцовых одеждах, свойственных лекарскому сословию; некая весёлая вдова под вуалью, в кокетливом траурном плаще, окружена множеством поклонников, судя по их кафтанам на стёганой подкладке, — купцов из Брешии и Падуи…

Даму в полумаске видно не было. Лишь из тени балкона сверкал жемчужный венчик с зубцами, украшавший её причёску. Да ещё блестела цепочка блохоловки, выполненной из красиво отделанной шкурки хорька.

— А если спросят:
Мол, где гуляла?
Ответь: «Стояла
Я у штурвала,
Искала к дому
Пути в ночи я…»
Санта-Лючия!
Санта-Лючия!

В первом ряду на складном табурете сидел некий синьор, привлёкший внимание Сьлядека. Высокий, неестественно прямой, хищными чертами лица он напомнил бы корсиканца или даже алжирца, не будь это лицо таким бледным. Прямая линия носа почти сливалась со лбом; глаза блестели пронзительно и живо, а под чёрными как смоль усами сверкал белоснежный ряд зубов. Неподалёку от него, ближе к решётке, за которой начиналась гостиничная ресторация, играл песком безумец — юноша лет четырнадцати. Сидя прямо на земле, несчастный набирал целую горсть песка из ведёрка, принесённого расторопным слугой, и с животным, чтоб не сказать — растительным, удовольствием любовался песчинками, текущими меж пальцев обратно в ведёрко. Скорбный рассудком, он был тих и безобиден. Надо сказать, Петер Сьлядек всё равно удивился бы: отчего сумасшедший допущен в «Декамерон»? — не встреться лютнист с безумцем и бледным синьором утром в холле гостиницы.

Благоволивший к Сьлядеку хозяин позже рассказал, что бледный синьор — это сам Андреа Сфорца, известный целитель, с пациентом. Единственный, кто брался лечить помрачение рассудка, даже если пациент вёл такой образ существования со дня рождения, синьор Сфорца помимо частых случаев исцеления прославился методом действий, верней, странностями и тайнами последнего. В частности, он предпочитал крайние стадии помешательства.

— О, отцы инквизиторы давно взяли бы его в оборот, — делал большие глаза Джованни, вытирая о фартук вечно замасленные руки, — но Святой Трибунал никогда не был популярен в Неаполе! Сам понимаешь, вечные раздоры между нашими государями и римской курией… Вот синьор целитель и пользуется!..

Из дальнейшего рассказа выходило, что, условившись с семьёй безумца о плате за лечение и взяв задаток, Андреа Сфорца отправляется странствовать вместе с пациентом. Генуя, Ливорно, Милан, Тоскана… Обычно год или чуть больше. Самый буйный умалишённый в обществе Андреа делается смирным, как ягнёнок. Правда оставаясь по-прежнему не в своём уме. Все содержатели гостиниц это знают и не препятствуют, когда синьор Сфорца останавливается с подопечным в их заведениях. Да и платит мудрый целитель не скупясь. Многие лекари пытались выудить секрет: что делает хитрец Андреа с сумасшедшими?! — но попытки проникнуть в тайну исцеления оказались тщетны. Синьор Сфорца не делал ровным счётом ничего, кроме как ездил из города в город, ведя самый обычный образ жизни.

По истечении срока, ведомого лишь ему одному, он возвращал пациента в семью. С этого момента, впитывая знания, будто губка — воду, всего за два-три года бывший безумец превращался в нормального человека, догоняя в развитии сверстников, а временами и превосходя их.

Андреа же начинал переговоры с новыми клиентами, быстро приходя к согласию.

— Учеников не берёт! — брызгал слюной Джованни. — Кое-кто душу бы продал, лишь бы попасть к Сфорца в науку! Нет, говорит, моя тайна умрёт вместе со мной…

Лекарское искусство мало интересовало Петера. Он быстро забыл историю целителя и безумца, вспомнив её лишь сейчас, под финал спектакля. Словно почуяв чужое внимание, бледный синьор взглянул сперва на лютниста, но быстро перевёл взгляд на безумца. Висячая лампа, выполненная в форме османской чалмы, хорошо освещала лицо синьора. «Ромео! — одними губами шепнул Андреа Сфорца. — Спокойней, друг мой!», и безумец сразу начал аккуратней сыпать песок: минутой раньше он трижды промахнулся мимо ведёрка.

— Заснул?! Играй!

Нервный шёпот Бригеллы вернул лютниста к действительности. Живо вступив с легкомысленным «Passamezzo», Сьлядек дождался, пока труппа спляшет заключительный танец, символизирующий окончательное посрамление глупца-сержанта, а также счастливый брак Леандра и Коломбины, после чего тихонько удалился в свою комнату. Ужин он попросил подать наверх. Сыр, оливки, лепёшка, кувшин кислого вина. Щедрость Бригеллы приводила Петера в трепет. Скажи кто про обаятельного капокомико: жмот! скупердяй! — бродяга в жизни бы не поверил.

Блаженны неприхотливые!

А над городом, над мухой-проказницей, упавшей в пьяные чернила вечера, неслось:

— О dolce Napoli,
О soul beato,
Ove sorridere
Volleil creato…

Луна катилась вниз с гребня полуночи, когда он сидел на балкончике, сочиняя новую песню. Клочок бумаги с записью первой строфы, припева и краткой табулатуры был зажат в руке. Ловя за хвост сквозную рифму, ускользавшую от охотника, Петер не заметил, как разжал пальцы. Белая бабочка вспорхнула с его руки; подхвачена ветром, взлетела над витой решёткой ограждения. Кинувшись ловить беглянку, Сьлядек опоздал: бабочка отлетела дальше, словно дразня, зависла в воздухе и опустилась на балкон соседней комнаты, увязнув в завитушках тамошней решётки.

Вспомнить?

Записать ещё раз?

Увы, быстро стало ясно: память сохранила далеко не все. С тоской бродяга глядел на чёртов клочок, раздумывая: взять у слуги палку и дотянуться? Слуга начнёт задавать вопросы, потом долго искать палку… К тому же если неудачно зацепить — высвободится и улетит без возврата. Обратиться к хозяину с просьбой открыть комнату? Искать постояльца, который живёт там?! Ни один из вариантов не вызывал радости. А запись дразнила, трепетала от вздохов ночи, грозя снова уйти в полёт. Неизвестно, выпитый ли кувшин вина был тому причиной, или это сказалась общая бесшабашность неаполитанцев, отравив душу ядом отваги, но минуту спустя храбрец Петер Сьлядек уже карабкался через огражденье своего балкончика, намереваясь по узкому карнизу перебраться на соседний.

Возбуждение находило в сердце привычный отклик, делаясь словами и музыкой. Любовник лез на балкон к вожделенной синьорите. Песня продолжалась, делаясь серенадой, мольбой о страсти; её средоточьем и окружающим миром, ядром и целью был дьявольский, божественный беглый клочок бумаги. Обладать им — достичь рая. В комнате темно, постоялец наверняка пьёт кьянти в кабачках набережной, ни одна живая душа не заметит ловкого бродягу…

Он стоял на чужом балконе. Он сжимал беглянку-бабочку, стараясь не отряхнуть пыльцу слов с нежных крылышек, переводя дух, прежде чем отправиться восвояси, — когда в замке щёлкнул ключ.

Дверь в комнату отворилась.

Пожалуй, впервые идея «Да будет свет!» вызвала столько безмолвных проклятий. Скорчась в углу, прижавшись к решётке, которая вдруг стала горячей адской сковороды, Петер не видел ничего, кроме огонька свечи. Огонёк плыл в комнату из коридора гостиницы, на миг задержавшись в дверном проёме. Поверх слепящего язычка качнулось бледное марево, обретая черты. Лицо Андреа Сфорца сейчас походило на карнавальную маску-баула: белый лик из фарфора, белый, неестественно длинный нос, белые зубы. Сравнение нарушала лишь чёрная линия усов. Комната вокруг целителя впитывала жалкий свет, чтобы наполниться тенями. Немо распевая «Санта-Лючию», тени следили за постояльцем едва ли не пристальней, чем Сьлядек с балкона.

Разве что тени не молили Господа о возможности удрать.

Синьор Сфорца остановился у стенного кенкета, но поджигать свечи, специально укреплённые в этом приспособлении, раздумал. Наклонился, открыл крышку дорожного сундучка. Извлёк чашу в форме венчика лилии, сделанную из благородного узорчатого серпентина и оправленную в серебро. Ножку чаши обвивал ужасный аспид, наклонив головку над распахнутым венчиком, словно намеревался излить туда яд. Достав, помимо чаши, нечто продолговатое, завёрнутое в чистое полотно, Андреа направился к столу и сел в кресло.

— Ромео! — позвал он. — Мой мальчик, я жду!

Юноша-безумец, прежде топтавшийся в коридоре, вошёл — нет! вбежал! — в комнату. Укоризненно качнув головой, целитель встал, тщательно запер входную дверь на засов и опять вернулся к столу. Тени делали лицо сумасшедшего Ромео почти разумным, но жуток был сей искусственный разум, не в силах наполнить смыслом поведение юноши. Люди с ясным рассудком не умеют так приплясывать, дрожать в нетерпении, издавать молящие звуки; люди с ясным рассудком делают всё это, но иначе, совсем по-другому…

Развернув полотно, Андреа Сфорца взял ланцет.

Прокалил лезвие над огнём свечи.

Безумец стоял без движения. Лишь слабо застонал, будто в экстазе, когда ланцет надрезал жилу на запястье. В чашу, смачивая головку аспида, потекла чёрная струя. Крови целитель взял немного; почти сразу он поднёс руку сумасшедшего к своему рту.

Окаменев, пытаясь срастись с вензелями решётки, Петер Сьлядек умирал от страха. Перед ним был самый настоящий стрега. В Афинах такой колдун звался стригес, у валахов — стригой, но везде его гнусная родословная уходила корнями в древнеримского стрикса, оборачивавшегося совой, чтобы ночами сосать кровь у невинных детей. Упыри подобного рода не знали границ и рубежей, встречаясь всюду под разными именами, но лишь тонкие духом итальянцы додумались до стреги-кровопийцы, делающего своё мерзкое дело элегантно, не без доли изящества. Добавь кошмару привлекательности и ты получишь армию фанатиков-последователей. Некий Пико делла Мирандола из Болоньи даже написал учёный труд «Стрикс», где описывал дюжину недавних судебных процессов, имевших место в Бреции и Сондрио. К сожалению, обвиняемые пошли на казнь, так и не сознавшись в своём грехе, поэтому Мирандола всячески сетовал на лживость и запирательство колдунов.

Сквозняк качнул пламя свечи.

Рука безумца и лицо колдуна над ней вдруг сделались невероятно отчётливы, и Петер не сумел сдержать крика. Почему-то увиденное оказалось много страшнее предполагаемых клыков, впившихся в плоть. Тем более что никаких клыков не было и в помине. Андреа Сфорца отнюдь не пил кровь из отворённой жилы.

Он зализывал ранку.

Целитель двигался быстро, как дьявол или, если угодно, как опытный солдат. Мгновенно оказавшись на балконе, он встал над Петером и долго, в молчаливом раздумье, смотрел на незваного гостя. В молчании крылся приговор. Ланцет синьор Сфорца крутил в пальцах с крайне неприятной ловкостью.

— Ты хорошо играешь на лютне, — сказал целитель. Голос у него был не один, как у обычных людей. Складывалось впечатление, что говорят два человека: певучая, мелодичная речь внезапно прерывалась хриплым, лающим тоном. — А лазутчик из тебя никудышный.

В ответ Петер ткнул вперёд кулаком с зажатой бумажкой. Дескать, я… вот… это самое… Нелепое, дурацкое оправдание: милейший синьор стрега, я не хотел подглядывать, как вы вскрываете жилы у сумасброда Ромео! Я случайно, я сейчас уйду…

Взяв у бродяги листок, целитель прочёл запись. Ночь, похоже, не являлась для него помехой.

— Ты плохой лазутчик, а я скверный знаток поэзии. Идём в комнату.

Заранее прощаясь со всей кровью, текущей в его тщедушном теле, Сьлядек проследовал за колдуном. Но синьор Сфорца не торопился. Раздёрнув занавеси над кроватью, он знаком велел «гостю» присесть на краешек ложа. Затем взял со стола чашу. Медленно, в три глотка, выпил содержимое.

Петер зачем-то кивнул и смутился.

— Смотри, — бросил Андреа через плечо. — Подглядывал? Теперь смотри до конца.

Слово «конец» в его устах звучало однозначно.

— Лекари Генуи и Милана продали бы душу сатане за этот секрет. И, замечу, продали бы зря: у них всё равно ничего не получилось бы. У завистливых лекарей нет острова, который всегда с тобой…

Слушая эту абракадабру, бродяга глядел, как синьор Сфорца вскрывает свою собственную жилу на левой руке. Цедит кровь в чашу. Зализывает ранку, отчего кровь быстро свёртывается и перестаёт течь. Безумный Ромео стонал рядом, захлёбываясь от вожделения. Вскоре Андреа передал чашу подопечному. Безумец не был столь аккуратен, как целитель: он проглотил свежую кровь залпом и даже попытался вылизать чашу изнутри. Буквально сразу Ромео потерял к происходящему интерес, упал на маленькую лежанку возле двери и заснул мёртвым сном.

— Знаешь, что я сейчас сделаю? — спросил Андреа Сфорца у бродяги.

— Знаю, — обречённо кивнул Петер. — Сейчас вы расскажете мне какую-то историю.

Теперь настал черёд удивляться целителю. Судя по выражению его лица, он ждал любого ответа, кроме этого. Лазутчик никогда бы не ответил таким нелепым образом. Стоя у балконной двери, Андреа глубоко задумался, нимало не боясь, что Петер кинется прочь из комнаты. Видимо, знал: страх — лучшие в мире кандалы. Или не сомневался, что догонит.

В комнате был ещё один человек, который в этом не сомневался.

— Ты или храбрец, или дурак. В любом случае…

Петер глубоко вздохнул и приготовился слушать последнюю историю в своей непутёвой жизни.

* * *

Гость, заявившийся под вечер в дом дядюшки Карло, ничем особо примечателен не был. Однако дядюшка сразу насторожился, подобрался и стал похож на кошку, учуявшую мышь, или, напротив, на воробья, заметившего кошку. Два противоречивых желания — закогтить добычу и удрать в кусты — боролись внутри старого моряка. Победило, как всегда в таких случаях, третье: хозяин щедро набулькал граппы в две жестяные кружки, пригласив гостя за стол. Граппу Карлуччи Сфорца, как и большинство жителей Корсики, делал сам, благо винограда кругом росло — хоть залейся. Опять же, разделяя гордыню земляков, свой напиток дядюшка полагал лучшим если не на всём острове, то уж во всей Алерии — как пить дать.

Вот именно что пить дать!

А кто усомнится, тот дня не проживёт!

Гость не усомнился. Но и восторга особого не выказал. Вежливо пригубил угощение и поставил кружку на стол. Жест окончательно убедил хозяина: гость — оборотень. Не настоящий, какой бегает ночами в обличье волка, а тот, кто при свете дня выдаёт себя за другого человека. Длиннополый кафтан миланского сукна, башмаки из телячьей кожи, какие на побережье носит каждый второй, и массивный, явно дутый перстень на среднем пальце не ввели в заблуждение тёртого контрабандиста. Этот синьор привык носить парчу и брокат, пить «Лакрима Кристи», а не крепчайшую граппу, и вообще — на Корсике он, видимо, впервые.

Приплыл с материка. Скорее всего, из Рима, судя по произношению.

Личина не смутила дядюшку. Мало ли народу плывёт на Корсику, обтяпать разные делишки. Сплавить левую партию шёлка или пряностей, доставить куда надо человечка, желающего избежать назойливого внимания властей… Работа как работа. Вези подальше, сгружай поближе, держи язык за зубами и прячь денежки. Заказ незнакомца тоже выглядел вполне заурядным. Требовалось забрать трёх людей с одного из островков Тосканского архипелага. Да, доставить в Неаполь. Нет, самого гостя там не будет. Не всё ли равно моряку, кого забирать?

Дядюшка Карло подумал, что всё равно. Тирренское море он знал лучше, чем норов покойной супруги. Царство ей небесное, и храни Господь святых в раю от причуд тётушки Бьянки!

— Ваша цена, уважаемый?

Незнакомец едва заметно усмехнулся и назвал сумму. Сумма была приличной. Но далеко не столь огромной, чтобы вызвать подозрения. Это тоже настораживало. Слишком умён пришелец, похоже, он всё тщательно просчитал заранее. Такая тщательность могла означать лишь одно: заказ очень важен, но гость старается это скрыть.

Отказываться от заработка было не в привычках дядюшки Карло. Но и напрасного риска он не любил. У дельца имелся душок. Едва ощутимый, но пакостный. Словно ворона нагадила в граппу.

— С какого именно острова надо забрать почтенных синьоров?

Карлуччи Сфорца вдруг сделался необычайно вежлив, что случалось с ним редко. И всегда — при вполне определённых обстоятельствах.

Едва прозвучало название острова, дядюшка Карло понял: его опасения не напрасны. Дурной славой пользовался островок, и след её тянулся далеко в глубь времён, словно клочья грязной пены за кормой «Летучего голландца».

— Это обойдётся вам значительно дороже. — Старый моряк уставился в свою кружку.

Гость слегка приподнял бровь:

— Почему же, друг мой?

— Потому. Говорят, в пещере под островом живёт дракон. А рыбаки ночами слыхали детские крики на его скалах.

— В вашем возрасте нелепо верить сказкам.

— За сказки — отдельно. За возраст — отдельно. Раскошеливайтесь, синьор, иначе не возьмусь.

— Ох уж эти корсиканские суеверия… Ладно. Сколько вы хотите?

В первую голову дядюшка Карло хотел, чтобы гость убрался из его дома ко всем чертям. С каждой минутой дело всё больше смердело гнильцой.

— Дюжину венецианских дукатов.

— Хорошо.

— Сверх названной вами цены!

— Хорошо.

— Дукаты подлинной чеканки?

— Обижаете, друг мой. Только учтите: людей требуется забрать вечером. Из бухты Кала Маэстра. Надеюсь, вы не боитесь ходить в море ночью? Мимо Неаполя не промахнётесь?

«Сатана разъешь тебе печёнки!» Моряку понадобилось допить граппу залпом, чтобы не разразиться проклятиями. Цену он назвал совершенно несуразную, будучи уверен в отказе. Гость плюнет и уйдёт, унося с собой весь ворох припасённых неприятностей, а он, дядюшка Карло, вздохнёт с облегчением и как следует выпьет граппы во славу собственной осторожности…

Теперь слово сказано, нельзя терять лицо.

— Половину вперёд!

— Разумеется.

«Что ж, деньги есть деньги, — думал Карлуччи Сфорца через пару часов, взвешивая на ладони тяжёлый кошель. — Заберём эту чёртову троицу, доставим в Неаполь… Не впервой. Санта Мария де ла Чертоза, молись за нас, грешных!»

Сладкий звон монет гнал с горизонта тучи дурных предчувствий.

— Эй, Роберто, Андреа! С утра начинайте готовить тартану. Идём на Монте-Кристо.


Попутный ветер бился в парусах, унося судёнышко прочь от родной Корсики. Вода за бортом подмигивала юному Андреа солнечными бликами: эй, улыбнись, жизнь чудесна, парень! Каждая волна в кружевном лифе пены напоминала грудь красотки Виланчелиты, каждый порыв ветра походил на страстный вздох. Вспомнишь — озноб по коже. Сладкий, ледяной.

Даже ворчание дядюшки, стоящего у румпеля, не могло омрачить красоту дня.

— Выбирай брасы втугую! Булиня прихватить! Бездельники…

Это старик больше так, для порядку. Тоже, нашёл бездельников. Роберто, сын ворчуна, с младых ногтей в море, да и Андреа не вчера на борт ступил. Давно, давненько его отец упросил Карлуччи Сфорца, своего старшего брата, взять мальчишку на тартану. Посудинка у дядюшки ладная, ходкая. Трёх человек вполне хватает, чтобы бегать туда-сюда. Наберёшься опыта — и айда на большой корабль. Ходи себе в Барселону, Лиссабон, Марсель, в Танжер, что на марокканском берегу, в Стамбул. А со временем, быть может, — в неведомые страны, где люди с глазом на пузе говорят тарабарщиной, перец растёт на деревьях, а золотые самородки рассыпаны под ногами: бери — не хочу!

Правда, пока что Андреа дальше Генуи не ходил. Но это пустяки. Вот к вечеру они приплывут на Монте-Кристо. Оттуда — прямиком в Неаполь, где у куртизанок для любого молодца сто улыбок про запас. Погода — благодать, работёнка — не бей лежачего. Что ж ты брови супишь, Карлуччи Сфорца, лихой корсиканец? Наверное, потому, что ты старый.

В сорок лет Андреа тоже ворчать обучится.

Было ещё светло, когда тартана, обогнув зелёное блюдо Пианозы, оказалась в виду острова. Дядюшка решил перестраховаться и вышел в море загодя: чтоб не опоздать к сроку, если ветер переменится. В паре миль к северу, чайкой на волнах, мелькала уходящая прочь шебека, держа курс на Ливорно. Странно, идя в этом направлении, шебека должна была пересечь курс тартаны прямо по траверзу — и вряд ли Андреа не заметил бы её раньше. Разве что прямо от острова отплыла…

Бросив на шебеку короткий злой взгляд, дядюшка Карло принялся внимательно изучать каменного великана, вставшего на пути. Не остров, а чистая беда: угрюмые скалы, круто обрываясь вниз, зубом исполина торчали из воды. Вершина пламенела кровавым отблеском, в серо-чёрной плоти утёсов местами чудились вскрытые жилы. Конечно, это были всего лишь жилы местного мрамора-багрянца, но день мигом утратил очарование.

Воистину: Монте-Кристо! Mons Christos.

Гора Христова.

Голгофа.

Хребты скал щетинились зеленью пиний и миртов, что несколько скрашивало общую мрачность.

— Обойдём остров с юга. Зарифить парус! — распорядился старший Сфорца.

Матросы кинулись выполнять команду. Дядюшка Карло налёг на румпель, и тартана пошла правым галсом. Когда перед командой открылась восточная оконечность Монте-Кристо, юный Андреа ахнул от восторга. Словно завёрнутая в грубую паранджу красавица-турчанка, вопреки заветам Пророка, вдруг откинула покрывало, явив свою прелесть потрясённому миру. Укромная бухта с песчаным пляжем распахнулась подобно вратам сказочного дворца. Волны цвета египетского гиацинта лениво гладили золото берега. А выше, на утёсах, — тёмный изумруд вереска и фриганы, где без страха паслись дикие козы.

На самого Карлуччи Сфорца сия идиллия, надо сказать, не произвела никакого впечатления. Он явно бывал здесь раньше: вход в бухту удавалось обнаружить, только находясь прямо на траверзе, а старый контрабандист знал заранее, куда идёт. Дядюшка хмурился, кашлял, едва заметными движениями подправляя курс тартаны. Он явственно бормотал под нос заклятия от злых духов и сглаза.

Видимо, не слишком полагался на силу доброй молитвы.

— Вот так, сопляки, выглядят ворота в ад, — буркнул он, когда тартана входила в горловину бухты.

И, поймав взгляды сына и племянника, пояснил:

— Снаружи думаешь: в рай иду! А окажешься внутри…

Несмотря на этот многообещающий намёк, ветер не стал вонять серой. Закопчённые черти не объявились на скалах, стонов заблудших душ и скрежета зубовного тоже слышно не было. Разве что орали вездесущие чайки, расклёвывая живое серебро в волнах. На краю одной из расселин вроде бы мелькнули фигурки людей, тащивших что-то тяжёлое, но люди сразу исчезли, оставив Андреа недоумевать: померещилось или нет?

В отличие от наивной молодёжи Карлуччи Сфорца сразу кое-что смекнул и отложил в сундучок памяти.

Интересно девки пляшут. По утёсам с сундуком…

Под днищем заскрипел песок. Тартана ткнулась носом в берег. Роберто спрыгнул за борт, зашлёпал по мелководью, таща за собой пеньковый канат-чалку. Неподалёку из песка с наглым похабством торчал гранитный «палец», самой природой назначенный для моряцких стоянок. Андреа тоже сошёл на берег, зато дядюшка Карло медлил. Сперва он огляделся по сторонам, приметив за крохотным мыском то, что ускользнуло от юнцов: корму чужой лодчонки. Почесав затылок, Сфорца-старший не поленился слазить в трюм и выбрался оттуда с любимым мушкетом в руках. На поясе контрабандиста висели пороховница, мешочек с пулями и широкий тесак — излюбленное оружие искателей удачи, в изобилии бороздивших местные воды.

Лишь экипировавшись подобным образом, дядюшка счёл возможным оставить тартану.

— Ждите здесь. Они всё равно спустятся к бухте: больше некуда. Начинайте готовить ужин. А я пойду подстрелю козу — здесь их тьма-тьмущая. И глядите в оба! Мало ли…

Умостив мушкет на плече, дядюшка принялся взбираться по склону. Прежде чем исчезнуть в зарослях маквиса, он оглянулся, и Андреа показалось, что глаза дяди хищно блеснули в свете закатного солнца. Хотя нет, солнце уже скрылось за утёсами, на остров текла сирень близких сумерек.

— Чего это он? — спросил Андреа. — Глядите, мол, в оба…

— Отец — человек осторожный. А остров этот — дурное место.

— Да ладно тебе! Я слышал, тут монахи живут. Чудотворцы. Твой отец что, по святым отцам из мушкета палить собрался?!

— А козу он, по-твоему, пальцем подстрелит?! — внезапно окрысился Роберто.

Возразить было нечего. Да и редко отваживался Андреа возражать двоюродному брату. Но тут вдруг накатило упрямство.

— А тесак зачем? С козлами рубиться?

— Mamma mia, откуда берутся такие придурки?! — возопил Роберто. — Горло козе перерезать! Или такому дурню, как ты!

Андреа обиделся, но счёл за благо сменить тему, дабы не злить раздражительного кузена.

— Ладно, давай ужин готовить…

И первым сунулся в трюм за котлом, подавая пример.

Позже, собирая дрова, он оступился и, падая, до крови ободрал локоть о ствол ближайшей пинии. Грязно ругаясь, хотя раньше презирал сквернословов, и давая клятву под корень срубить злосчастное дерево (что было уж и вовсе глупо!), Андреа вернулся на берег. Где Роберто не замедлил воспринять проклятия брата на свой счёт, кинувшись на ругателя с кулаками. С трудом удалось объясниться. В молчании, дуясь друг на друга и мысленно припоминая былые обиды, братья развели огонь, укрепили котёл на двух рогульках. Вскоре аромат густой похлёбки с чесноком защекотал ноздри; весело трещал костёр, в сгустившейся темноте по скалам метались причудливые тени.

Бриз с моря заметно посвежел.

«Как бы не началась буря», — подумалось мельком.

Дядя задерживался. И выстрелов не слыхать: грохот мушкета наверняка долетел бы сюда. Не так уж велик Монте-Кристо, да и эхо в здешних скалах должно быть отменное. Таинственные пассажиры также не объявлялись.

— Где шляется этот старый хрыч?! — нарушил молчание Роберто.

Андреа покоробило: впервые сын Карлуччи Сфорца столь грубо отзывался о родном отце.

— Я тебе язык вырву, ублюдок! — ответила темнота. — И в задницу засуну!

У костра возник дядюшка Карло, вне себя от гнева. Казалось, его сейчас хватит удар. Роберто подался назад, тем не менее дерзко поинтересовался:

— Как охота, папаша? Где наша жирная коза?

Вместо ответа наглец огрёб такую затрещину, что кубарём покатился по песку. Вскочив, он бросился на родителя, и лишь Андреа, успев схватить брата за ноги, спас его от удара прикладом в лицо. Роберто снова упал, набив полный рот песку; вместо благодарности он накинулся на младшего родственника, вымещая злость. Юноша защищался, однако кузен был старше, сильнее и в драках знал куда больший толк.

Внезапно град ударов прекратился. Сквозь звон в ушах пробился довольный хохот дядюшки Карло:

— Ну, паршивцы! Ну, волчата! Показал бы я вам, как дерутся на Корсике, да лень. А ты, сопливец, гляди у меня: вякнешь на отца — линьком выдеру. И ты, племяш: сунешься ещё раз к моему сыну…

Карлуччи выдержал многозначительную паузу, после чего утратил всякий интерес к молодым людям. Сел к котлу, обжигаясь и чертыхаясь, стал жадно есть похлёбку. У Андреа от обиды слёзы на глаза навернулись: это он-то «сунулся» к Роберто?! Спас брата от отцова гнева, получил за это тумаков — а теперь ещё и виноват?! Врезать бы поленом по затылку старому борову! Ничего, он им обоим это припомнит: и гаду-дядюшке, и мерзавцу Роберто! Он им устроит…

— О, мы как раз к ужину!

Едва отзвучал насмешливый голос, как в круг света, отбрасываемый костром, вступили трое. Блики пламени танцевали на лице человека, шедшего первым, превращая лицо в маску уроженца геенны. Узкая бородка клинышком усиливала сходство с дьяволом, каким его изображают комедианты. Имелись ли у пришельца рога, оставалось тайной: голову венчала шляпа с высокой тульёй и пряжкой из серебра. Густые чёрные локоны падали на плечи, шевелясь от ветра. Одевался незнакомец богато, но без излишеств; на боку — короткая шпага. Его спутники разительно отличались от предводителя. Хмурые лица, сальные кудри, грубость черт лица. Сходство выдавало в них братьев. Одежда обоих была в грязи и заляпана строительным раствором. Словно в подтверждение догадок, один тащил кирку, а другой — заступ.

Никакого груза с пришельцами не оказалось.

— Добрый вечер, синьоры, — засмеялся предводитель. — Весьма любезно с вашей стороны, что вы озаботились ужином для нас. Признаться, мы изрядно голодны.

— Это вас надо доставить… э-э-э…

Карлуччи Сфорца с намёком уставился на троицу.

— В Неаполь, — понимающе кивнул насмешливый «дьявол».

— Вот и доставим. А об ужине уговора не было, — хрипло каркнул дядюшка Карло. — Ничего, пост душу спасает.

«Дьявол» сдвинул брови, а братья перехватили инструменты поудобнее.

— Мне не по душе ваш тон, любезный. Не забывайтесь.

В ответ дядюшка хмыкнул, молча переложив мушкет себе на колени. Правильно! Сфорца-старший, конечно, скотина ещё та, и Андреа ему всё припомнит при случае, но сейчас грех не одёрнуть зарвавшегося наглеца! Если что — справимся! У дяди мушкет… Парни бочком-бочком, как бы невзначай, придвинулись к родичу. Роберто не замедлил воспользоваться выгодами новой позиции, запустив ложку в котёл. Угрюмо косясь на пришельцев, Андреа последовал примеру кузена.

— У нас на Корсике, синьор, с манерами плохо! А с дармовщинкой и того хуже!..

— Ловите! — Незнакомец брезгливо швырнул монету, которую моряк не погнушался поймать на лету. — Думаю, с вас хватит.

Жестом приглашая гостей к котлу, Карлуччи весь кипел. Ему не нравился хлыщ в шляпе, ему не нравилась эта затея, ему не нравился остров. Ему вообще ничего не нравилось. Ладно, синьор насмешник, поглядим, кто будет смеяться последним!..

— Эй, бездельники! Хватит набивать брюхо! Живо в трюм за харчами — тут шестерым на один зуб…

Молодёжь без радости убрала ложки, исполняя приказ. Ох, дядя! Деньги увидел — наизнанку вывернется, лишь бы угодить…

Вскоре братья вернулись мокрые и злые, как черти. Дядюшка Карло почесал затылок.

— Прошу прощения, синьоры, но ужин откладывается. Если мы сейчас не вытащим тартану на берег, утром нам не на чем будет уплыть с острова.

— Утром? Мы договаривались отплыть ночью! Или вы трусите?!

— Шторм любит храбрецов. На дне много таких смелых людей, как вы. Говорю, отправимся утром. А покамест займёмся тартаной.

И усмехнулся. Покорячьтесь-ка, синьоры, по пояс в водичке, охладите спесь!

Как ни странно, обладатель шляпы и шпаги, успевший представиться синьором Алонсо — испанец?! — раздумал кочевряжиться. Впрочем, в воду не полез: скрестив руки на груди, молча наблюдал с берега, как пятеро людей, выбиваясь из сил и бранясь на чём свет стоит, возятся с судном. Позже, в злой тишине, изредка обмениваясь скупыми репликами, поужинали всухомятку: ветер опрокинул стойки, похлёбка из котла залила огонь, костёр пришлось разводить по новой… Удалясь от ревущего прибоя шагов на сто, начали устраиваться на ночлег. Небо заволокло тучами: ни луны, ни звёзд. Подсвечивали себе головнями, взятыми из костра. Ветер остервенел: тушил головни, швырял в лица песок. От мокрой одежды тело закоченело. Не сговариваясь, люди сбились по трое: моряки отдельно, наниматели отдельно.

Дядюшка Карло вдруг без объяснений двинул куда-то в темноту.

— Куда вы, любезный?!

Слова прозвучали как окрик. Вслед за таким обычно гремит мушкетный выстрел. Вот только мушкет сейчас был у Карлуччи Сфорца, а не у надменного испанца.

— Нужду желаю справить, синьор. Большую. Хотите сопроводить?!

Мужчины замерли, сверля взглядами друг друга. Наконец испанец плюнул и отвернулся, а контрабандист сгинул в миртовых зарослях. По возвращении он поманил к себе Роберто и Андреа.

— Сдаётся, наши красавчики в скалах клад зарыли! — горячо зашептал дядюшка Карло. — И вот что я думаю: отвезём их в Неаполь, а на обратном пути вернёмся сюда, поищем. Присматривайте за мерзавцами! Как бы они не сочли нас лишними…

Роберто ощерился крысой:

— Ещё увидим, кто здесь лишний!

— Верно мыслишь, сынок! Значит, спим вполглаза… Ножи держите под рукой!

Стоит ли говорить, что сон отныне бежал Андреа?! Какое там вполглаза, хоть бы в четверть глаза задремать! В вое ветра чудились неясные шорохи, крадущиеся шаги, далёкий (детский?!) шёпот… Мучил озноб, сырая одежда была тому виной или дурная погода, а вернее всего, крайнее напряжение сил души. Юноша ворочался, проверял, сумеет ли быстро выпростать наружу руку с ножом, и в конце концов не выдержал.

Поднялся и, настороженно озираясь, побрёл по берегу к скалам.

До измученного рассудка не сразу дошло, что ветер, всю ночь завывавший стаей диких псов, стихает. Тьму проредили серые мазки. Хвала Господу: никто не напал на молодого корсиканца, пока он лежал! У этих головорезов такие рожи… Следовало бы напасть первым: первому легче. Ещё не поздно: утренний сон самый крепкий. Если тихо подобраться… Расквитаться за липкий страх, трясущиеся поджилки, за презрение в глазах испанца…

Словно в ответ, за спиной всхлипнул дремотный шёпот Алонсо: «Монсиньор Спада, клянусь!., в задержке нет моей вины!., эти дерзкие плебеи…» Даже во сне, отчитываясь перед неведомым монсиньором, Алонсо бредил гордыней.

— Куда собрался, щенок?!

Сейчас Андреа был подобен заряженной аркебузе. Достаточно искры, чтобы порох на полке вспыхнул. Окрик одного из звероподобных «каменщиков» спустил курок.

— Тебя забыл спросить, собака! — рявкнул юноша, выхватывая нож.

К счастью, удар заступом пришёлся плашмя. По уху. Он всего лишь швырнул корсиканца на камни, а не отсёк голову. Затылок взорвался петардой, зрение рухнуло в дьявольский костёр: сполохи, языки пламени… Брызнуло горячим, красным, жгучий вкус соли течёт по губам… Кровь? Море?! В мозгу агонизировала пасхальным звоном колокольня Святого Павла, сознание мутилось, и Андреа не знал, что новый грохот раздался отнюдь не в его многострадальной голове. Это выпалил дядин мушкет! «Каменщик» с заступом стоял, изумлённо глядя, как из страшной дыры в груди хлещет живое кьянти. Пуля пробила тело навылет.

Вскоре ноги его подкосились, и мертвец ничком упал в песок.

Дальнейшее запомнилось смутно. Вопли ярости, чей-то хрип, глухой лязг металла, проклятия и над всем этим непотребством — далёкие детские голоса на утёсах. Словно ангелы спустились с небес, в ужасе и изумлении глядя на бессмыслицу кровопролития. Словно бесы выбрались из пекла, дразнясь раздвоенными язычками. Трижды Андреа пытался встать, но под островом, очевидно, пробудился спавший доселе дракон. Клочок суши ходил ходуном, всякий раз опрокидывая жалкого, смешного муравьишку. Правда, муравей оказался упрямцем: встал. Шатаясь, сделал несколько шагов, споткнулся о Роберто. Лицо двоюродного брата хранило следы безумия; живот был распорот. Такие раны оставляет матросский тесак. Хороший добрый тесак.

«Как у дяди», — отстранённо подумал юноша, смеясь.

Происходящее не имело к нему никакого отношения. Он тут чужой. Он случайно. Он сейчас уйдёт… уже уходит!.. по воде, домой, шлёпая босыми ногами… Клыки безумия терзали рассудок; юноша подумал, что хорошо было бы сейчас кого-нибудь убить. Возможно, он так и сделал, но не успел это заметить. Утёс по имени Алонсо налетел на валун по имени Андреа, больно зацепив висок гранитным кулаком. Это тоже вышло смешно. Очень. Хохоча во всё горло, утратив последние крохи разума, весёлый матрос следил, как испанец, хромая и зажимая ладонью кровоточащий бок, бежит к тартане. Ведь правда же, потеха: утёс бежит! Ведь верно, забава: ночью забыли вытравить чалку, и буря стянула судёнышко в воду. Тартана качалась у самого берега; Алонсо осталось лишь рассечь кинжалом канат и перевалиться через борт.

Отлив сразу потащил тартану прочь, к выходу из бухты.

Но смешнее всего, не считая богохульств раненого дядюшки Карло, были скелеты в рясах. Пятеро, шестеро Смертей с крохотными косами в руках. Спустившись с утёсов, они бродили меж телами, и Андреа Сфорца, не утирая слюней с влажного подбородка, присоединился к хороводу. Душа его была далеко отсюда. Душа вернулась домой, по воде, аки посуху. А телу… отчего бы пустому телу и не сплясать на рассвете?

Наконец одна Смерть подошла к несчастному и ласково взяла за плечо.

— Ego autem dico vobis: diligite inimicos vestros, — сказала Смерть.

Дикий хохот прозвучал в ответ.


…Остатки ночного кошмара быстро таяли. Распадаясь клочьями тумана, ужас бежал под натиском пробуждения. Веки ещё оставались сомкнуты, но Андреа уже понимал: он спал. Ему привиделся дурной сон. Вот проснулся. Всё будет хорошо.

Не зная, что сейчас мечтательно улыбается, он открыл глаза.

Вместо неба над головой нависал грубо обтёсанный камень.

Свод пещеры.

Эти простые и оттого безусловно верные умозаключения заставили юношу снова улыбнуться. Интересно, как он оказался в пещере? Да ещё и на тюфяке, набитом соломой? Без особого усилия он сел, опершись руками о жёсткое ложе. В голове отдалась тупая боль, но это нисколько не обеспокоило молодого корсиканца. Напротив Андреа, прямо на гранитном уступе, сидел незнакомый старик. Похожий на сухую оливу, у которой попущением небес вдруг объявился человеческий взгляд: ясный и добрый. Засучив рукава дерюжной, подпоясанной вервием рясы, старик чинил сандалию. Шилом и дратвой он орудовал умело, точно заправский сапожник…

— Святой отец! Где я?

— В обители Монте-Кристо, сын мой. Хвала Господу за то, что он вернул тебе рассудок!

— Воистину хвала, святой отец!

— Зови меня: отец Джованни. Я аббат нашего скромного монастыря.

На аббата старик походил мало. Скорее уж на нищенствующего монаха. Возможно, он дал соответствующий обет?

— Отец Джованни, я — Андреа Сфорца… Матрос, с Корсики. Скажите, что со мной случилось?

— Ты всё забыл, сын мой?

Юноша напряг память. Кажется, они с дядей и Роберто высадились в бухте. Дождались пассажиров. Началась буря… дядя велел заночевать на берегу…

— Не помню, отче! Клянусь Мадонной!

— Этого следовало ожидать, — задумчиво пробормотал аббат. — Оперившиеся птенцы плохо помнят себя прежних.

Подобный комментарий мало способствовал просветлению.

— Мы нашли тебя на берегу, сын мой. Принесли сюда. Ты был болен, но теперь благодаря Господней милости поправился. Всё позади.

— А мой дядя? Кузен Роберто? Где они?

— Этот буян — твой дядя? Он здесь, в обители. В другой келье.

— Я могу их увидеть?

— Не сейчас, сын мой. Ты слишком слаб. И твой дядя тоже не вполне пришёл в себя. Думаю, ты голоден?

В ответ живот юноши заурчал с редким красноречием.

— Да, отец Джованни! Очень!

— Сумеешь дойти до трапезной? Или принести ужин сюда?

Андреа поднялся на ноги:

— Сумею, святой отец.

— Вот и хорошо. Обожди меня здесь. Я ненадолго отлучусь: время доить птенцов. А потом вернусь и провожу тебя в трапезную.

«Доить птенцов»? А, мало ли, что могли значить слова аббата на самом деле! Небось услышь святой отец, как изъясняются меж собой контрабандисты с Корсики… Разговаривая, старик успел закончить починку сандалии и теперь начал медленно обуваться. Андреа тем временем осмотрел келью. В пещерном монастыре он был впервые. Стены и потолок хранят следы зубила, но местами сохранился дикий, ноздреватый камень. Открытый проём входа золотят ласковые лучи солнца. Деревянная лежанка с ветхим тюфяком. Посуда из глины: два горшка, кувшин в углу. Свечные огарки на полке, вырубленной прямо в стене. Выше сушатся связки трав и кореньев, пропитав всю келью ароматом, похожим на запах ладана в церкви.

Жилище аскета.

Когда аббат двинулся к выходу, юноша последовал за ним, невзирая на предложение обождать. Старик возражать не стал. На всякий случай Андреа придерживался рукой за стену. Камень был приятный на ощупь: тёплый и шершавый. Голова больше не кружилась. Корсиканец отнял руку от стены и невольно зажмурился: в глаза полыхнул закат.

— Ты проспал почти весь день, — ответил аббат на немой вопрос.

— …убийцы! Кровососы! На костёр!!!

Чёрная волна крика. Жгучая ненависть ладонями ударила по ушам. Юноша покачнулся, теряя равновесие.

— Колдуны! Будьте прокляты! Гореть вам в аду!

— Дядя! Это же кричит мой дядя! Что с ним?

— Прочь от меня, прочь! Убью!!!

— С твоим дядюшкой всё будет в порядке. — Аббат говорил тихо, но речь старика легко просачивалась сквозь вопли Карлуччи Сфорца, как вода сквозь сито, достигая ушей юного матроса. — Увы, бедняга не в себе. Это пройдёт. Мы оказали ему необходимую помощь, но проклятие епископа пребудет с ним, пока он не покинет Монте-Кристо. Здесь нельзя долго оставаться посторонним. Не бойся, сын мой, в самом скором времени мы переправим вас домой. А пока обитель рада таким гостям, как вы…

Простые, искренние, безыскусные слова. Они обволакивали, смиряли, наполняли душу спокойствием до краёв. Андреа даже не сразу сообразил, что настоятель идёт прочь, оставив его одного у кельи-пещеры. Тропинка, по которой спускался сейчас отец Джованни, вилась вдоль склона утёса, петляя меж смоковниц и мастиковых деревьев. Ниже тропа скрывалась в колючих зарослях фриганы. Стрекотали тысячи кузнечиков, листья над крохотными певцами трепетали, шурша по-змеиному. Вдали шумело море; этот звук был здесь настолько обычен и повседневен, что чувства отказывались его воспринимать. Так бывает с молодостью: замечаешь её преимущества, лишь утратив навеки.

Вскоре фигуру аббата поглотила тёмная зелень.

Юноша огляделся по сторонам. Совсем рядом, прилепившись к скале, расположилась малая часовенка с двумя статуями у входа. Ветер и время изрядно поработали над изваяниями: определить, кого именно из святых они изображали, не представлялось возможным. Скорее уж статуи напоминали языческих идолов. Вокруг часовни всё было чисто подметено. Далее, утонув в вереске, скорбно молчали руины какого-то здания: крыша просела, ближайшая стена наполовину обвалилась, в зияющих провалах окон росла трава. Наверное, раньше община жила здесь, но дом обветшал, и монахи покинули былой приют. Зато отвесный склон горы напротив был, словно оспинами, испещрён входами в кельи. К части из них вели ступени, грубо высеченные в камне.

— Кара! Кара небесная! В ад, поганые стреги! Охвостье дьявола!

Кузнечики не обращали на вопли ни малейшего внимания. Щебетали птицы. Шумело море.

— Я своими руками перережу вам глотки!

Не в силах далее слушать дядину брань, Андреа поспешил вниз по тропинке, следом за аббатом. Видеться с родственником резко расхотелось. Дядюшка Карло в помрачении рассудка не вызывал особой любви. Оставалось верить отцу Джованни и надеяться, что вскоре бедняга поправится. О судьбе Роберто, как и о том, куда делась троица нанимателей, Андреа старался не думать вовсе.

Так дитя прячет голову под одеялом, боясь совы-оборотня.

Миновав оливу, тревожно зашелестевшую вслед, он сперва заблудился и едва не угодил в ласковые объятия можжевельника. Растерянно озираясь, отыскал-таки хитрюгу-тропу. Дальше, за растрёпанной шевелюрой маквиса обнаружились огородики — аккуратные, любовно ухоженные. Выше имелся загон для домашних коз. Уж не их ли отец Джованни назвал «птенцами», намереваясь доить? Нет, аббата поблизости не оказалось. Тропа стала шире, расплескалась зеленью речного устья, превращаясь в лужайку, — и на другом краю её Андреа увидел ещё один загон под навесом.

В загоне толпились люди! Голые, грязные, в драных набедренных повязках, а кто и вовсе нагишом. Все они, будто овцы, сгрудились вокруг отца Джованни. Аббат что-то ласково приговаривал, трепал по волосам самых настойчивых, а голые люди норовили подобраться ближе, получить свою долю ласки, потереться о святого отца плечом, боком — чем удастся. Ни следа мысли нельзя было прочесть на лицах этих людей. Дикари? Блаженные? Слюнявые рты, отвислые губы, безвольно болтающиеся руки. Ничего человеческого. Скот сгрудился вокруг хозяина. Ждёт. Чего? Корма? Ласки?

Дойки?

Как ни странно, безумцы выглядели здоровыми, крепкими и довольными жизнью, насколько может быть довольна жизнью овца или корова. Монахи дали обет заботиться о несчастных? Содержать, кормить? Разве забота о нищих духом не есть богоугодное дело, вполне подобающее святым отцам?

Андреа собрался окликнуть аббата, но сдержался. Лишь сейчас он обратил внимание, что загон открыт, но никто из безумцев и не думал убегать. Пастырь и овцы… Настоятель тем временем отвязал от верёвки, заменявшей ему пояс, холщовый мешочек, извлёк сверкнувший на солнце (олово? серебро?) кубок с крышкой в форме змеиной головы и хирургический ланцет. Стадо заволновалось, каждый стремился к аббату, отталкивая конкурентов. Умалишённые пускали слюни в предвкушении, умильно заглядывали отцу Джованни в глаза. Настоятель же вёл себя с предельной доброжелательностью. Деликатно, но с уверенностью он отстранил двух ближайших безумцев (те ничуть не обиделись) и оказался лицом к лицу с третьим. Человек задрожал от возбуждения, торопясь протянуть левую руку ладонью вверх.

Это, пожалуй, был первый едва ли не осмысленный жест.

Аббат наклонился, припав к запястью «птенца» ртом. Поцелуй? Укус?! Напрягая зрение, Андреа всматривался в творящуюся мистерию. Пресвятая Дева! — святой отец вылизывал руку безумца языком, очищая от скопившейся грязи. Затем протёр запястье мягкой тряпицей, привычным движением сделал узкий косой надрез. Подставил кубок, откинув крышку. Безумец радостно угукал и смеялся без смысла, однако вёл себя смирно, не мешая «дойке».

Взгляд намертво прикипел к каплям жидкого рубина, звонко падающим на дно кубка. Захоти юноша отвернуться — не смог бы. Вид крови делал разум холодным и острым, обкладывал больную память льдом, срывая коросту. Багряный сполох метнулся навстречу, оглушил, опрокинул. Упала ночь. Высвечены беззвучными молниями, замелькали: распоротый живот Роберто, «каменщик» с дырой от мушкетной пули в груди… спешит к тартане синьор Алонсо… собственная рука юноши, нож зажат в белом, восковом кулаке… Возможно, он застонал или попытался бежать. Но скорее всего просто врос в камень, застыл соляным столбом, женой Лота, оглянувшейся на горящий Содом.

Когда приступ закончился, он увидел, как отец Джованни зализывает рану на руке безумца.

Тогда Андреа закричал по-настоящему. Вопль извергнул всё негодование на судьбу, столь жестоко обидевшую невинного юношу. Больше сил не осталось, и тупая покорность снизошла на Андреа Сфорца, «оперившегося» птенца. Не смея поднять взор на аббата, он сердцем чувствовал, как к нему близится престарелая смерть в рясе, с ланцетом в руке. Это уже было — там, на ночном берегу…

— Зря ты последовал за мной. — В мягком голосе аббата звучали укоризна и искреннее сожаление. — Тебе не следовало видеть кровь. По крайней мере сегодня.

— Святой отец! Роберто… он погиб? И те, другие люди — тоже?!

— Да, сын мой. Мы похоронили их. Проклятие епископа настигло вас. Выжили двое: ты и твой дядя. Ах да! — ещё, наверное, тот дворянин, который уплыл на вашей тартане. Как только твой дядя окрепнет и если ты изъявишь такое желание, мы переправим вас на Корсику. Не веришь? Зря. Я не желаю зла вам обоим.

— Что с моим дядей?

— Он ранен. И проклятие епископа кричит его устами. Но оставь страх: он поправится, душой и телом. Надеюсь, Господь простит ему чёрную брань, ибо не ведает сей человек, что творит. Мы будем молиться об этом. А сейчас идём в трапезную. Время ужинать.

Андреа покорно следовал за аббатом, не отважась и словом заикнуться о «дойке». Аббат тоже не стремился заводить разговор на эту тему. Сердце замирало в груди юноши. Что ждёт его на ужасном острове, где монахи цедят кровь из умалишённых? Какому сатанинскому ритуалу он стал невольным свидетелем? Быть может, аббат нарочно успокаивает наивного матроса, предупреждая побег? А там придёт время, и ланцет колдуна отворит его жилы! Что если дядя здоров? Карлуччи Сфорца в плену, он не устаёт призывать гнев небес на головы святотатцев…

Но стоило в очередной раз глянуть на шагающего впереди аббата, как страшные мысли уходили прочь. Душу переполняло безграничное доверие. Разве может этот отшельник лгать?! Спокойствие и благодать, исходя от монаха, бальзамом проливались в истерзанное сердце.

Ничего плохого здесь, на Монте-Кристо, случиться не может.

Трапезная располагалась под открытым небом: простой деревянный навес на четырёх столбах. Под навесом — дощатый стол и длинные скамьи. На скамьях уже сидели монахи: человек десять, в одинаковых рясах, ничем не отличавшихся от одежды аббата. Ещё за столом скучал молодой парень, примерно одних с Андреа лет. Крепкий, румяный, босой и голый по пояс. Когда аббат с корсиканцем появились из кустов, парень возбуждённо вскочил и с детским изумлением уставился на гостя. Будто заморскую диковину увидал. Встречая настоятеля, все члены общины встали, и аббат занял место во главе стола. Указав Андреа: садись рядом с полуголым парнем. Тот без стыда таращился на моряка — едва ли не с восторгом! — чем изрядно смущал юношу. Кубок с кровью отец Джованни водрузил на стол перед собой, нараспев читая молитву на латыни. Монахи склонили головы, каждый взялся пальцами правой руки за запястье левой, словно вместе с молитвой вслушивался в биение пульса.

Закончив, настоятель трижды перекрестил кубок и поднёс ко рту.

С ужасом и странным волнением смотрел Андреа, как аббат делает крохотный глоток, передаёт кубок ближайшему брату… Неужели его, Андреа Сфорца, доброго христианина, тоже принудят к такому причастию?! Ужас и вожделение смешались воедино; страшась, он одновременно желал этого! В своём ли ты уме, матрос?! Да минует нас чаша сия!..

Миновала. Ни ему, ни босому парню кубка не предложили. У Андреа невольно вырвался вздох облегчения; простодушный сосед оказался куда менее сдержанным.

— А мне? — капризно заявил он, потянувшись к кубку. — Дай!

Аббат мягко убрал кубок, покачав головой:

— Тебе это не нужно. Когда станешь взрослым, сможешь сделать выбор. Но не сейчас.

Парень надулся от огорчения: обиженный мальчишка, которого обделили горстью изюма.

— Господь да благословит нашу трапезу. Аминь.

Андреа опасливо заглянул в ближайшую миску: мало ли что там окажется?!

— Оливки! — просиял парень, заискивающе глядя в лицо гостю. — Вкусно! Будешь с нами жить?

Юноша пожал плечами:

— Не знаю…

И, ощутив зверский голод, принялся набивать брюхо снедью.

Если не считать кровавого причастия, ужин был постным: мясо или рыба на столе отсутствовали. Пиво и вино — тоже. В глиняных кувшинах пенилось свежее козье молоко. Грудами лежали маслины, сыр, дикий виноград, зелень и орехи. Андреа с трудом сдерживался, чтоб не запихивать еду в рот без разбору. А вот его сосед чавкал, хватая всё подряд. Лишь время от времени, ловя на себе снисходительные взгляды монахов, ненадолго вспоминал о приличиях. Наконец он сыто рыгнул и вновь повернулся к Андреа:

— Ты где был раньше?

— Как это «где»? — опешил юноша. — На Корсике жил. С дядей в море ходил.

— Кор-си-ка. Дя-дя, — старательно повторил парень, пробуя слова на вкус. — Глупый, в море ходить нельзя! У-то-нешь!

— Мы на тартане ходили, — как маленькому, объяснил Андреа.

— Тар-та-на? Кто это «тар-та-на»?

«Да он просто дурачок!» — дошло наконец до юноши. На всякий случай он отодвинулся от соседа подальше. И чуть не свалился со скамьи.

— Такая большая лодка, — сообщил он, вставая. — Под парусом.

Глаза дурачка округлились:

— Лод-ка! Большая! У нас тоже есть лод-ка!

— Идём, сын мой, я провожу тебя в келью, — подошёл отец Джованни. — Темнеет, ты можешь не найти дорогу…

Дурачок увязался следом, и аббат не стал его прогонять. На остров стремительно рушилась ночь, в лиловом небе зажигались тёплые лампадки звёзд. Кузнечики сходили с ума, в кронах деревьев перекликались ночные птицы, над головами бесшумно мелькали силуэты летучих мышей. Андреа не покидало ощущение сказочности происходящего. Это сон; утром он проснётся и…

Тёмный провал входа в келью.

Воплей Карлуччи Сфорца не слышно: похоже, угомонился.

— Можно мне проведать дядю?

— Конечно. Идём.

У проёма дальней кельи теплился масляный светильничек. Взяв его, аббат пригласил Андреа войти. Дурачок остался снаружи. Дядя лежал на такой же лежанке, на какой сегодня очнулся Андреа. Левая нога контрабандиста была тщательно перевязана. На повязке темнела проступившая кровь.

— Спит. Не стоит его тревожить, — шепнул настоятель.

Андреа молча кивнул. Они чуть-чуть постояли, глядя на спящего, и тихо вышли прочь.

Ни аббат, ни юноша не видели, как дядюшка Карло из-под ресниц проводил их взглядом, где стыло коварство змеи и ликование волка. «Явился поглядеть на родича, гадёныш? Как тебе твои новые дружки, племянничек?! Стрега-кровопийца! Не дамся… не дождётесь…»

Карлуччи Сфорца осторожно пошевелил раненой ногой.

Ничего, сойдёт.

— Я вижу, ты о многом хочешь спросить, сын мой. Спрашивай, не бойся.

— Как… как вы можете?!

— Что именно?

— Пить кровь! Доить несчастных безумцев! Ведь это же грех! Смертный грех!

— Грех? — Казалось, аббат был слегка удивлён. — Почему ты так решил, сын мой? Где в Писании сказано, что творить добро есть грех? Не напомнишь ли?

Андреа растерялся. Разумеется, юноша не мог привести аббату соответствующую цитату из Святого Писания, даже если таковая и имелась. Тем не менее он был уверен в своей правоте.

— Безумцы ближе к Господу, сын мой. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное». Вкушая добровольно отданную кровь, мы и сами становимся ближе к Небу. Эти люди с радостью жертвуют нам часть себя, и телесное здоровье их ничуть не страдает. Мы же в ответ несём исцеление их скорбному разуму. Давай присядем здесь, на ступеньках. Это долгая история…

— Кровь дракона стучит в моё сердце. Кровь Монте-Кристо, Голгофы, горы смерти и воскресения, поднявшейся из тирренских вод. По-арамейски Голгофа — Голголет.

Череп.

Опустевший храм рассудка.

Это ядовитая кровь. Дракон мстителен. Коварен. Злоба разъедает ему печень; подозрения кишат в лёгких, отравой клубятся в мозгу. Дай змею волю — он выжжет остров изнутри, выгрызет сердцевину, когтями выцарапает дымящиеся потроха, оставив пустую оболочку там, где раньше была жизнь. Череп вместо головы. На скалах зачахнут оливы, рыба уйдёт от берегов, заросли мирта обглодает шершавая короста. Козы станут шакалами, а люди обратятся в демонов, с наслаждением пожирая себе подобных.

У дракона много имён. Одно из них — Проклятие Епископа.

Но остров всегда со мной.

Я топчу змея, и да поможет мне Джорджио Каппадокийский, святой великомученик!

Это началось давно. Так давно, что моя кровь не в силах дать ответ. Я берусь правой рукой за запястье левой. Каждый толчок пульса — десять лет. У меня в запасе немного: полсотни ударов, пятьдесят птенцов, клюющих в пальцы. Птенцы хотят есть. Мне нечем накормить их: Проклятие Епископа свершилось раньше, чем из скорлупы Черепа вылупился первый птенец.

Будем довольствоваться догадками вместо памяти, замешанной на крови.

Легендами.

Будем, как все.

Это случилось, когда Рим шёл к гибели, думая, что идёт к новой славе. Возможно, священником, проклявшим зловредный остров, был Януарий, по венцу святого великомученика — собрат Джорджио из Каппадокии. Епископ Беневентский, он посмел в страшные годы Диоклетиана Гонителя, императора-упыря, протестовать против ареста своего дьякона. В ответ на такую дерзость наместник области Драконций — имя! имя!!! — вынес Януарию смертный приговор. Епископа казнили близ местечка Поццуоли, и некая женщина собрала в два флакона кровь несчастного. Спрятанная в реликварий, эта кровь до сих пор хранится в кафедральном соборе Неаполя.

Каждый год, в сентябре, на глазах у тысяч неаполитанцев, сухой сгусток вновь обращается в живую, тёплую кровь. Оставаясь соком жизни в течение девяти дней.

Реликвия, судя по свидетельствам очевидцев, бывает разного цвета. Тёмная. Алая. Ржавая. Как скалы Монте-Кристо на закате. Мало кто знает, что незадолго до ареста Януарий с малой общиной укрывался на острове. Солдаты Драконция не стали бы искать его здесь. Но иной дракон объявился в общине: дьявол. Переходя от человека к человеку, искуситель нашёптывал строгим о грехах братьев, указывал мнительным на косые взгляды, напоминал яростным о былых обидах, раскрывал гордым чужие насмешки — и настал день гнева, когда община пожрала самое себя. В одиночестве покидая пустынный остров, плывя навстречу смерти, более желанной, нежели воспоминания о резне внутри общины, епископ Януарий проклял кровавые утёсы. Навеки. Слово святого на пороге мученичества живёт долго. Дольше сгустка плоти в соборном реликварии. С восходом и заходом солнца оно проливается на скалы, напоминая: я здесь! Отныне всякий, ступив на отмеченный берег, достаётся дракону, как достался палачу Драконцию мятежный священник. Гордыня, месть, злоба и бешенство — безумие клыками рвёт сердце, толкая на ужасные поступки. Рассудок мутится, окрашиваясь багрянцем.

Беги, глупец!

Впрочем, всё могло быть совсем иначе.

Я беру левой рукой запястье правой. Пульс отвечает. Толчок за толчком: дракон в недрах бесится, смиряемый великой силой. Год за годом, век за веком.

Шестьсот лет после гибели епископа Януария остров был необитаем. Редкие гости Монте-Кристо либо успевали вовремя покинуть проклятую гору, либо истребляли друг друга. Но однажды скромная община монахов приплыла сюда на парусных лодках с целью основать аббатство Монте-Кристо. Монастырь на Голгофе. Им повезло — дракон спал, подарив братьям лишнее время; им не повезло — дракон проснулся. Змей ликовал, слыша из-под груды камня, как монахи, словно умалишённые, поодиночке терзают слабых и сообща губят сильных. Монахи плохо умеют убивать, значит, история затянулась. Рыча зверем, аббат гибнущей общины зубами вцепился в тело последнего оставшегося в живых брата. И едва кровь хлынула в горло отца настоятеля, едва он сделал первый глоток, как безумие покинуло аббата. В ужасе глядел пастырь на дело питомцев своих, не ведая, что творит, встал на колени, надкусил собственную вену и дал раненой жертве «причастие Голгофы».

Эти двое сохранили монастырь.

Впрочем, всё могло быть совсем иначе. Слишком давно, слишком туманно: я спрашиваю кровь, тронув её пальцами, но кровь откликается еле слышно. Первые толчки глохнут в монолите времени. Так эхо крика ещё живёт в ущелье, но не всякому путнику дано понять слабый отзвук.

Проклятие острова Монте-Кристо — тяжкий крест. Обычным людям не снести его. Наполнить опустелый Череп, где кишат черви, заново? — нет. Вернуть разум жертвам дракона? — вряд ли. Вам, пришедшим из большого мира, не сделать чуда. Чудо делаем мы. Пять веков аббатство Монте-Кристо держит змея в цепях. Избывает грех, обращая зло в добро. Нас мало: дюжина. Иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Время от времени мы ездим на побережье: Неаполь, Генуя, Ливорно, Маречана. Или на острова: Корсика, Сицилия, Сардиния. Дальше мы не ездим, боясь опоздать, не вернуться к сроку. Монахи нашей общины сходят с ума, если долго не возвращаются домой, в эти скалы. Монахи нашей общины ищут безумцев, чтобы привезти сюда.

Что происходит дальше, ты видел.

«Причастие Голгофы» возвращает свет пустым глазам.

Остров всегда с нами.

Часть птенцов, за год-два восстановив разум до обычного, покидает Монте-Кристо, возвращаясь в мир. Другая, малая толика, остаётся здесь навсегда, принимая постриг. Кровь дракона льётся в моих жилах. Все мы, члены общины, — бывшие птенцы, обделённые судьбой, лишённые разума, чтобы обрести его на Монте-Кристо. Сумасшедшие в пятом, шестом колене. Триста лет назад община получила статус ордена; в Ватикане нас зовут стриксианцами. Ты спросишь, почему таким, как мы, дозволяют сохранять сан? Почему инквизиция ещё не бросила грешников в застенки? Не возвела на костёр?! Юноша, безумие слепо. Разум может утратить кто угодно, и родители отдадут жизнь, лишь бы возвратить сыну рассудок! Властители мира слишком многим обязаны скромным стриксианцам. В частности, пока жив Его Святейшество Александр Шестой, в миру — Родриго Ленцуоли Борджиа, — нам нечего бояться.

Родной сын понтифика, Чезаре Борджиа, а спустя три года и дочь Лукреция в раннем детстве провели некоторое время на острове. Родившись безумными, нашими заботами они возвратились к новой жизни герцогом Валентинуа и герцогиней Феррарской.

Сын мой, ты полагаешь, твой разум, утраченный на кровавом берегу, был возвращён каким-то иным способом? Там, в бухте, я взял твою кровь и в ответ дал тебе свою. Рассудок ушёл недалеко и быстро вернулся от первых же глотков. С урождёнными безумцами это происходит куда медленнее. О птенец, прими дар судьбы с благоговением и останься с нами или вернись домой, отказавшись от суетных размышлений и благодаря Господа за оказанную милость.

Помни: остров отныне всегда с тобой.

Дракон больше не властен над добычей.

— Если я вернусь домой, — спросил Андреа Сфорца, — что будет со мной дальше?

Аббат пожал плечами, глядя на юношу ясно и светло:

— Я не знаю. Один Господь всеведущ.

— Вы никогда не интересуетесь, что стало с птенцами, вылетевшими из гнезда?

— Нет. Зачем?

Кряхтя, он наклонился: поправить сандалию на левой ноге.


Спал Андреа плохо. Юноше снилось, что к нему возвращается рассудок. Блудный сын, рассудок хромал, тяжело ступая на сбитые в кровь ноги; лицо рассудка, знакомое до дрожи, также было в крови. «Отец! — кричал рассудок издалека, рыдая. — Я согрешил против неба и пред тобою! Я недостоин называться рассудком твоим! Прими меня в число наёмников твоих!..» Хотелось заколоть тучного тельца, накормить бродягу, раскрыть для него родные объятия — но что-то мешало. Сердитое безумие, брат-близнец рассудка, ворчало рядом: «Вот, я столько лет служу тебе, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими…» Внезапно Андреа обнаружил, что стоит на камне, на голом куске мрамора-багрянца, словно на застывшей волне алого моря, раскинувшегося кругом. Рассудок продолжал идти по волнам, разбрызгивая кармин и пурпур; чайки кричали голосом дядюшки Карло: «Проклятые стреги! Убью!» Безумие погрозило им пальцем, и птицы умолкли, хитро щёлкая клювами. Лишь Святой Януарий, сидя вдали на голом черепе, держал в руках флакон со своей нетленной кровью и улыбался таинственно. Качаясь на алой зыби, шёл трёхмачтовый корабль из Неаполя и Смирны в Марсель; на палубе стоял высокий, стройный юноша, очень похожий на самого Андреа. Юношу обнимал за плечи маркиз де Ла Пайетри, помимо сочинительства славный тем, что в трёхлетнем возрасте, после смерти отца, мулата-генерала, схватил ружьё и сказал матери: «Я иду на небо: убить Боженьку, который убил папу!» Потом корабль утонул и воскрес, рассудок затерялся в морских просторах, и корсиканец Андреа Сфорца забылся сном, лёгким и ясным, как взгляд аббата Монте-Кристо.

Утром юноша обнаружил, что выздоравливающий — или, как говорили на острове, «оперившийся» — птенец, с которым он познакомился в трапезной, всю ночь так и проспал на пороге кельи. Будто преданный пёс, обогретый мимоходом. Едва юноша сел на ложе, бывший безумец тоже сел и с детской радостью пробуждения уставился на нового друга.

— Идём гулять? — спросил птенец. — Да?

Сегодня он говорил куда отчётливей и внятней, нежели вчера.

Андреа не стал долго размышлять над причинами столь удивительной привязанности с первого взгляда. Птенец был ему симпатичен: в этом сильном молодом человеке жил ребёнок, впитывавший новое знание о мире с ненасытностью губки. Малыш, нуждавшийся в опеке, дитя, пробующее на ощупь возможности обретённого рассудка. Сердце Андреа Сфорца тянулось к бывшему безумцу, возможно, ещё и потому, что они были братьями по несчастью — или, если угодно, по счастью.

Снаружи их ждал аббат.

— Вы не сможете увидеться с вашим дядей, сын мой.

Страшные подозрения закрались в душу.

— Что с дядюшкой Карло? Он жив?!

— Разумеется. Он настолько жив и здоров, что ночью сумел покинуть келью, украсть лодку, спрятанную в бухте, и оставить остров. Всё, что ни делается, к лучшему. Вдали от Монте-Кристо ваш дядюшка избавится от драконьего яда: не сразу, исподволь — но день-два, и он станет прежним.

— А я?

— Поскольку мы остались без лодки, сын мой, тебе придётся задержаться. Либо твой дядя, вернувшись на Корсику, пришлёт за тобой знакомых моряков, либо мы обождём, пока кто-нибудь не завернёт к нам. Такое случается: родители приезжают просить за несчастных детей или наши поверенные в Неаполе сообщают, что нашли замену выздоровевшим птенцам… Куда тебе спешить?

Птенец тронул рукав юноши:

— Не уезжай… Ой! Коза! Коза бежит!

Двигаясь с невероятной скоростью, птенец кинулся вверх по склону, стараясь поймать удравшую из загона козу. Андреа бросился следом: не столько желая помочь в поимке беглянки, сколько радуясь бодрости тела и выгоняя из головы остатки неприятного сна. Было радостно ловить козу вместо сбежавшего дядюшки. Скоро прибудет корабль, лодка или тартана, скоро он вернётся домой, на Корсику, и забудет Монте-Кристо навсегда. Разве что изредка с благодарностью, проплывая в виду острова, станет молить Господа простить отцу Джованни и всем братьям общины их грехи, творимые во благо…

Камни шуршали под ногами. Цепляясь за ветви олив и стволы миртов, Андреа поднимался всё выше. Козу и птенца он почти сразу потерял из виду, только слышал вопли: «Стой! Козочка, стой!» Ящерицы, похожие на пластинки изумруда, шарахались прочь, оставляя нагретые солнцем лежбища. Мшистые бока утёсов источали острый, пряный запах. Обогнув скалу, похожую на дремлющего пса, корсиканец оказался на вершине. Внизу, обрывая кружева пены о бастионы валунов, играло море. Густо-лазоревое, оно открывало взгляду свой простор с бесстыдством опытной куртизанки; можно было различить родную Корсику, позволив сердцу забиться от радости.

Юноша не обратил внимания, что тесно сжимает пальцами правой руки запястье левой. Толчок пульса. Один, другой. Десятый. Море не менялось: десять, двадцать, сто лет назад его воды оставались прежними, равно как очертания островов архипелага. Если бы Андреа, например, в это время смотрел на часовню, продолжая слушать голос крови, он, пожалуй, сумел бы обнаружить много интересного, проникая в глубь времён, но море… о, море!..

И пальцы когтями вцепились в колокол зачастившего пульса, когда на юге он заметил стайку хищных силуэтов. Две мачты: на носу и посредине. Жилая надстройка на полуюте. Парус со звёздами и полумесяцем. Двадцать шесть могучих вёсел по каждому борту. Батарея из семи пушек на полубаке; лёгкие пушки по бортам. Острый нос, похожий на клюв альбатроса.

Гроза Средиземноморья.

Галеры алжирских пиратов.

Судьба одарила украденную лодку верным курсом и милостью случая. Дракону в дядюшке Карло повезло: он нашёл достойных слушателей. А рассказ о сокровищах, наверняка зарытых в тайниках упырей-монахов с Монте-Кристо, вызвал живейший интерес у людей Барбароссы II, берлербея османской Порты.

Стоя на носу и глядя на приближающийся остров, Карлуччи Сфорца хохотал.

Даже не слыша этого хохота, юноша ощущал его всем телом.

Так смеялась ночь, утонувшая в забытьи безумия.

* * *

— Жалко, — сказал Петер.

— Кого жалко?!

Андреа Сфорца опять стоял у балконной двери, спиной к единственному слушателю. За время рассказа он часто выходил на балкон, всматривался в небо, словно ожидая знака свыше или просто рассвета. Дождался: первые яркие мазки легли на холст, простёртый над Неаполем. Ночь шла к концу. Спали прекрасные синьориты и пылкие синьоры. Дремал «Замок Яйца»; усталые призраки бродили по его коридорам, тихо звеня цепями и разыскивая отрубленные головы. Сладко посапывали Палаццо Гравина и Кастель Нуово, древняя резиденция неаполитанских королей. Полной грудью дышал залив, впитывая прохладу утра. На берегу готовился к дневной суете порт Капуана, качая галеры, бригантины и рыбачьи лодки. В маленькой комнате гостиницы «Декамерон» еле слышно храпел безумец Ромео, нимало не интересуясь тайнами своего опекуна.

— Всех жалко, — честно ответил Петер, сморкаясь в платок от избытка чувств. — Монахов жалко. Сокровищ жалко. Умалишённых жалко. А пуще всего — вас, синьор Сфорца. Несчастный вы человек…

Целитель улыбнулся:

— Меня, юноша, жалеть не стоит. Впрочем, как и сокровищ. Алжирцы ничего не нашли. Ни единого сольдо. Плохо искали; а скорее всего, не было на острове никаких сокровищ. Пираты решили: аббат карту кладов проглотил, чтоб не достались иноверцам. Мучили его… Потом дядюшку Карло убили. За лживую наводку. И оставшихся в загоне птенцов: всех. До единого. Зачем возить лишнюю обузу?! — сумасшедших рабов не купят на рынках Египта или Туниса…

— А вас?

Не сразу до Сьлядека дошла глупость заданного им вопроса. Разумеется, Андреа Сфорца оставили в живых: вот он, живёхонек! А если кровь иногда пьёт, так это ничего, это из лучших побуждений…

— После дядиной казни алжирцы кинули нас на вёсла.

— Кого — вас?

— Андреа Сфорца и того птенца, что привязался к юноше. Оба в здравом уме, пускай даже один — сущее дитя… Зачем молодым, сильным рабам пропадать? Вышли в море, а в проливе Святого Бонифация напоролись на эскадру генуэзца Дориа, знаменитого охотника на пиратов. Во время боя нам удалось заполучить топор и расковаться. Андреа и я выскочили на палубу… какой-то солдат из команды Дориа попытался ткнуть в меня саблей, и я раскроил ему череп!.. Дальше уже не было выбора, за кого сражаться. Нашей галере удалось уйти, пираты с удовольствием пополнили экипаж, вернув нам свободу, — во время схватки многие алжирцы погибли…

Целитель обернулся к Петеру, донельзя изумлённому этим монологом.

В особенности словами «Андреа и я».

Бледное лицо рассказчика окрасилось розовым, но это были проказы рассвета.

— Ты что, ещё ничего не понял? Нет, я не племянник дядюшки Карло. Не корсиканец Андреа Сфорца, мир его честному праху. Я — птенец острова Монте-Кристо. Тот самый безумец из трапезной. Мы с Андреа долго плавали вместе на галерах Хайраддина Барбароссы, величайшего из пиратских султанов. Это мы захватили Бизерту в Тунисе, это наши флотилии грабили острова в Ионическом и Эгейском морях. При одном упоминании о Хайраддине тряслись Неаполь и Венеция! Неукротимый генуэзец Дориа разбил нас под Мессиной, но мы взяли реванш, разгромив его эскадры в заливе Превеза. Три года, тысячу постыдных дней христианские государи не могли оправиться от поражения, нанесённого им грязными пиратами! На четвёртый год пятьсот кораблей императора Карла и герцога Альбы навязали нам бой на подступах к Алжиру. Казалось, оружие плавится в руках, не выдерживая горячки боя! Господи, как мы дрались! Дьяволы в пекле поджали хвосты от страха, боясь идти за душами грешников! Когда победа сошла на наши палубы, мы не сразу заметили её!..

Взор целителя пылал, зажжённый факелом памяти. Пальцы рук сжимались, хватая воображаемый тесак, губы шептали грозные слова, но Петер Сьлядек не знал арабского и не мог понять бывшего пирата.

Бывшего безумца.

Птенца острова Монте-Кристо.

— И всё это время вы пили кровь?

— Что?! — Целитель уставился на бродягу, словно дурацкий вопрос силой вырвал его из сладостных воспоминаний. Сталь и огонь с неохотой покидали взгляд синьора Сфорца. — А-а… нет, не пил. Мне это было не нужно. Зато при абордаже я опять сходил с ума. Алжирцы старались в такие минуты находиться где-нибудь подальше. Только Андреа, один Андреа… Всегда рядом, всегда спиной к спине. Его я не тронул бы, даже будучи трижды безумен. Но под Джербой корсиканец Андреа Сфорца погиб в сражении. У меня не было имени, не было прошлого, я ничего не знал о своих родителях. И я подумал, что Андреа Сфорца — имя не из худших. Так он продолжил жить — во мне. Его историю я знал наизусть — он часто рассказывал о своей жизни на Корсике, о злополучной поездке на Монте-Кристо. А кровь… Нет, не пил. И никому не давал пить свою. Потом великий Хайраддин состарился и умер в Стамбуле, я бросил ремесло пирата, перебравшись в Геную… Вот, с тех пор возвращаю разум несчастным умалишённым. Может, Господь в милости своей простит грешнику хоть часть свершённых им злодеяний?

— Простит! Обязательно простит! — заверил Петер.

И опять смутился, сообразив, от чьего имени даёт такие удивительные, а главное, беспочвенные обещания.

Впрочем, целитель не обратил внимания на промах бродяги.

— Уходи, — приказал он тихо и властно. — Уходи, пока я не раскаялся в своей болтливости!

На краю забытой чаши, под убийственной головкой аспида, сидела муха. Суча лапками, она была похожа на крохотного монашка во время молитвы.

Змея из серпентина с интересом изучала крылатого святошу.

Поначалу Сьлядек двинулся к балкону, но быстро вспомнил, что приличные люди выходят из комнаты иным образом. Даже если пришли по карнизу. Возле двери, рискуя вызвать страшный гнев экс-пирата, он задержался у лежанки: безумец Ромео проснулся, глядя на гостя заспанными глазами. Лицо сумасшедшего поразило Петера. Что-то новое рождалось в этом лице, являлось на свет в крови и нечистотах, как приходит в мир любой младенец — будущий король, пират или лекарь.

Солнце вставало в потёмках чужой души.

— Здравствуй, — кивнул юноше лютнист. — Меня зовут Петер. А тебя?

Безумец нахмурился, словно вспоминая. Шевельнулись пухлые губы:

— Р-р… Р-ромео.

Петер обернулся к синьору Сфорца:

— Он будет… э-э… делать то же, что и вы?

— Этот юноша? Нет. Я узнавал: никто из моих пациентов, восстановив рассудок, не нуждается больше в чужой крови.

— Синьор, вы уверены?

Между бродягой и целителем лежала комната, — нет! — палуба, где бился с врагами безымянный пират, бешеный, безумный, страстный, пьяный от крови, от ударов и воплей, впитывая живительную влагу насилия всеми порами своей измученной души. Между лютнистом и врачом лежала пропасть, на дне которой шевелились скользкие вопросы.

— Я не уверен, — шепнул птенец Монте-Кристо, — Убирайся!


Спустя много лет, оказавшись в Неаполе, Петер Сьлядек остановится в «Декамероне». Хозяин Джованни, глубокий старик, сохранивший тем не менее ясность рассудка, не вспомнит гостя. Зато с удовольствием поддержит разговор о знаменитом целителе Андреа Сфорца. Выяснится, что лекарь в один прекрасный день стал чрезмерно интересоваться жизнью своих бывших пациентов. Их семьи с радостью отвечали благодетелю: Гвидо Байоцци продолжил дело отца, став банкиром, Кане далла Скала пошёл в кондотьеры, Паоло Кастракани — отец-инквизитор, святой человек, добившийся приговора малолетним ведьмам в Пистойе, Христиан Байони — хирург, сумевший провести через Совет Венеции специальный декрет, что давал разрешение на вскрытие трупов, Томмазо Аньело — бывший торговец рыбой, на гребне бунта против грабительских пошлин получил от герцога Д'Аркоса титул «командира верноподданнейшего народа» и златую цепь…

Синьора Сфорца такие сведения не удовлетворят.

Он продолжит исследования с упорством маньяка.

Встречаясь с «массари», крупными землевладельцами, разорёнными банком «Байоцци и сын», расспрашивая бывших наёмников из отряда кондотьера далла Скала, подымая архивы суда над пистойскими ведьмами, беседуя с хирургами, утверждавшими, что врач Байони не зашивал разрез на матке, отчего сделанные его рукой кесаревы сечения неизменно влекли за собой смерть роженицы, изучит приказы рыбника Аньело, породившие волну арестов и казней…

— Он жив? — спросит Петер.

Старик Джованни наморщит лоб:

— Синьор Сфорца? Надеюсь, что да. Однажды он, собрав меж бедняками Неаполя дюжину сумасшедших, отплыл из нашей гавани. Куда? Точно сказать не могу, но ходили слухи, что в Алжир. Чудо Господне! — кровожадные пираты даже пальцем не тронули целителя. Наверное, сочли святым. Капитан «Милашки Чикитты» рассказывал, будто ему позволили основать общину на Джербе, островке близ алжирских берегов. Если капитан не врал, думаю, синьор Сфорца до сих пор живёт там, в окружении столь любимых им безумцев.

Петер наклонится к старику:

— Он кого-нибудь вылечил с тех пор?

— Нет, — ответит хозяин гостиницы. — Говорят, что нет.

— Ни одного человека?

— Ни единого.

Уже перебравшись в Болонью, лютнист и бродяга Петер Сьлядек узнает, что все попытки властей Неаполитанского королевства — вместе с иными государями Южной Италии — заселить остров Монте-Кристо, сделав его обитаемым, окончились трагедией. В первый раз взаимная резня среди поселенцев никого не удивила: на остров были сосланы амнистированные преступники, по извращённой природе своей склонные к насилию. Но когда история без видимой на то причины повторилась с мирными добровольцами из Тосканы и Романьи, власти решили больше не рисковать.

Господь свидетель, в Тирренском море хватает других, более гостеприимных островков.

А «Санта-Лючия» по-прежнему бесподобна.

ТИХАЯ БАЛЛАДА
Я плыву на корабле, Моя леди,
Сам я бел, а конь мой блед,
То есть бледен,
И в руке моей коса
Непременно.
Ах, создали небеса
Джентльмена!
Нам не избежать молвы,
Моя леди,
Я ведь в саване, а вы —
В старом пледе,
То есть оба не вполне
Приодеты.
Я скачу к вам на коне:
Счастье, где ты?!
На крыльцо ступлю ногой,
Моя леди,
Вот для леди дорогой
В рай билетик,
Попрошу вас неглиже
В кущи сада…
Что? Ошибся? Вы уже?!
Ах, досада!
Расседлаю я коня,
Моя леди,
Не сердитесь на меня,
Мы не дети.
Над могилкою звезда,
Ночь покойна…
Ну, бывает. Опоздал.
Что ж такого?

Кирилл Бенедиктов Объявление

1

«СДАМ КОМНАТУ в этом доме СТУДЕНТКЕ медицинского училища. НЕДОРОГО. Звонить ПОСЛЕ 19.00».

Клочок бумаги с размытой надписью прилепился к углу нового семнадцатиэтажного красавца-дома, облицованного розоватым кирпичом. Объявление было напечатано на принтере, скорее всего на струйном, — буквы расплылись и отрастили неряшливые хвосты, так что написанный от руки в самом низу номер телефона наполовину скрылся под грязными потёками. Неудивительно: всю последнюю неделю августа шли проливные дожди, природа со вкусом мстила за долгое засушливое лето. «Опоздала, — подумала Жанна, протягивая руку к объявлению. — Если оно висит здесь хотя бы с двадцать пятого, кто-нибудь из девчонок наверняка уже сориентировался». 25 августа всех первокурсников проинформировали, что свободных койко-мест в общежитии значительно меньше, чем поступивших в этом году в училище иногородних студентов. Жанна собрание пропустила — у сестры случилась свадьба, не присутствовать было невозможно — и узнала о том, что осталась ни с чем, только первого сентября. То есть сегодня.

— Опоздала, — произнесла она вслух, срывая объявление со стены. На пижонском розовом кирпиче остался сероватый, похожий на лишай след.

«Ну и пусть. Всё равно позвоню. Домик-то какой классный. И училище в двух шагах. «После 19.00». Может, попробовать прямо сейчас? Всё равно уже опоздала. Ну и пусть».

Жанна дошла до ближайшего таксофона, порылась в карманах накинутой прямо на белый халат куртки, извлекла карточку, на которой вроде бы оставалось ещё пять или шесть единиц, и набрала номер. В трубке потекли медленные ленивые гудки. До 19.00 оставалось ещё пять часов, понятное дело, никто не собирался бежать со всех ног, чтобы ответить на одинокую телефонную трель. «Ну и пусть», — повторила Жанна, показав тупому аппарату язык, и в этот момент трубку сняли.

— Алло, — сказал сонный, пробивающийся словно сквозь вату голос. — Алло, говорите…

Мужчина. Почему-то Жанна с самого начала была уверена, что комнату сдаёт предпенсионного возраста тётушка, заинтересованная в студентке-медичке главным образом в силу накопившихся за долгую трудовую жизнь проблем со здоровьем. Девчонки рассказывали про такие варианты — некая Верка вообще два года ухаживала за полупарализованной старушкой, меняя ей памперсы и собственноручно стирая вонючие простыни, и в результате стала счастливой владелицей отдельной московской жилплощади. Мужской голос испугал Жанну. Она оторвала трубку от уха и несколько секунд смотрела на неё, как на случайно попавшую ей в руки ядовитую змею, не зная, что с нею делать — отбросить подальше или попытаться свернуть шею. Потом ей пришло в голову, что, возможно, комнату действительно сдаёт женщина, но она появляется после 19.00, а сейчас она разговаривает с её мужем, сыном или кем-нибудь ещё в этом роде. Жанна глубоко вздохнула и вновь поднесла трубку к уху.

— Я по объявлению, — сказала она, забыв от волнения поздороваться. — Это вы сдаёте комнату?

2

— Лучше сиреневый костюмчик надень, — посоветовала Альмира. — Ты в нём не так по-блядски смотришься.

До ответа Жанна не снизошла. Она сосредоточенно подводила губы помадой «Watershine». Действительно классная помада, но стоит совершенно запредельных денег — каждый день такой пользоваться не станешь. Впрочем, сегодня не совсем обычный день. Кажется.

— Смотри не теряйся там, — продолжала гнуть своё Альмира. — Если крендель нормальный, сострой из себя девочку-целочку, подинамь его недельку-другую, а потом ставь условие — или так, или никак. Сделаешь всё по-умному, к новому году станешь полноценной москвичкой, на нас, лимиту позорную, даже и взглянуть не захочешь…

«Это ты-то лимита», — вздохнула про себя Жанна, но вслух ничего говорить не стала. Альмира и вправду происходила из местечка с гордым названием Мухосранск-Верхневолжский, но в Москве у неё жила родная тётка. При этом незамужняя тётка, работавшая в каком-то крутом холдинге, регулярно уезжала в таинственные командировки, и Альмира оставалась одна в совершенно роскошной трёхкомнатной квартире рядом с метро «Коньково». Вела себя там нагло, по-хозяйски. Вот сейчас валялась голая на гигантском итальянском лежбище, пялилась на себя в непонятным образом вделанное в потолок зеркало, беспрестанно щёлкала семечки, сплёвывая их в какую-то фарфоровую вазу, украшенную дворцами и павлинами, и издевалась над Жанной. Хорошо хоть, позволила попользоваться своими шмотками. Судя по количеству сумок, которые Альмира притащила с собой из Мухосранска-Верхневолжского, она всерьёз рассчитывала открыть в Первопрестольной мелкооптовую торговлю турецким и китайским тряпьём.

— А если увидишь, что парнишка урод или с прибабахом, — даже в квартиру не заходи, — продолжала свои наставления Альмира. — Ноги в руки и бегом обратно. Тётушка моя приезжает только через неделю, так что до понедельника — знай мою доброту — живи здесь. А за это время или ещё чего найдёшь, или с девчонками договоришься — сейчас многие снимают втроём однокомнатные хаты, чтоб дешевле. Ну, будете вместе спать, подумаешь, велико дело! Особенно если ещё соседки попадутся симпатичные, так и вообще красота — мужики не нужны…

Терпение Жанны кончилось.

— Альмирка, — сказала она, — достала уже, слышишь? Ты лучше скажи, мне серёжки какие надеть — гвоздики или висюльки?

— Эй, я не поняла, подруга, ты комнату идёшь смотреть или на свидание?

Добьёшься нормального совета от такой лахудры. Жанна критически осмотрела своё отражение в стеклянной дверце шкафа-купе. Ну причёска вроде ничего — длинные белые волосы волнами падают на плечи, почти красиво. Блонда натюрель, как выражался Пашка Васильев, друг туманной юности. Тушь у Альмирки тоже оказалась классная, ресницы выглядят раза в два длиннее, чем на самом деле. Вот дальше хуже — на щеке выскочила какая-то гадость, типа маленького нарывчика, но это он сейчас маленький, а через пару дней может вызреть в полноценный фурункул. Пудра, конечно, скрывает основное безобразие, но всё же, всё же… Так, спускаемся ниже — кофточка с надписью «Two my best friends», как объяснила Альмира, имеется в виду то, что скрывается под тканью. Жанна собиралась надеть топик, но подруга запретила. Не на Тверскую идёшь, сказала. Ну что ж, кофточка так кофточка.

Ещё ниже — не очень короткая кожаная юбочка. Не очень короткая с точки зрения Жанны. Возможно, у хозяина квартиры будут свои соображения на этот счёт. Пояс с большой золочёной пряжкой — в просвете пряжки был бы виден пупок, если бы его не закрывала навязанная Альмиркой кофточка. С топиком выглядело бы сногсшибательно, но нет топика, нет и пупка. Колготки решила не надевать — во-первых, жарко, во-вторых, летом удалось загореть почти дочерна, обидно будет, если никто этого не оценит. Босоножки на пятисантиметровой платформе, с модными в этом году перевязочками до икры.

Непонятно, зачем я так вырядилась, в который раз сказала себе Жанна. Если там живёт его мама, она меня и на порог в таком виде не пустит. Если он живёт там один, у меня есть хороший шанс быть изнасилованной на журнальном столике в прихожей. Чего я хочу добиться? Чтобы он цену снизил? Да ведь и без того написано: НЕДОРОГО. Специальные скидки для одиноких блондинок? Фу, дурочка.

«Подходите к половине восьмого, — сказал ей сонный голос в телефонной трубке. — Раньше, пожалуйста, не надо. Посмотрим, подходят ли вам мои условия…»

Он специально не договорил фразу, подумала Жанна. Слова «…и подходите ли вы мне» просто звенели у неё в ушах, когда она выходила из кабинки таксофона. Но ведь не произнёс же он их. Разве что мысленно.

Но именно из-за этих непроизнесенных слов она помчалась к подруге Альмире, упросила её поделиться кофточкой, юбочкой и косметикой, а потом два часа сидела перед огромным зеркалом, наводя марафет. Кажется, успела — на часах без двадцати семь, от «Коньково» до училища сорок минут на метро. А до розовато-кирпичного дома ещё ближе. На минуту, но ближе. Почти центр. «Девушка, где вы живёте?» — «В центре!» Звучит потрясающе.

Жанна ещё раз прошлась взад-вперёд перед зеркальными панелями шкафа, крутанулась на каблуках так, чтобы волосы разлетелись Пушистым Белым Облаком, и, послав Альмирке воздушный поцелуй, отправилась договариваться насчёт комнаты. Или встречаться с хозяином квартиры. Это как посмотреть.

3

— Добрый вечер, — произнёс человек, открывший ей дверь. — Вы Жанна?

— Жанна, — храбро сказала Жанна. — А вы?..

— Леонид. Очень приятно, Жанна. Проходите, пожалуйста.

«Слава богу, интеллигент, — решила она, — Изнасилование на столике отменяется».

Вошла независимой походочкой, обдуманным движением сняла с плеча сумочку, опустила её на застеленную циновкой калошницу. Головой не вертела, но прихожую срисовала мгновенно: низкий, изогнутый сводом потолок, на стенах — светильники в форме факелов, очень прикольные. Никаких шкафов, только стойка для обуви и крючки для одежды, вбитые прямо в стену. Крючки в форме оскаленных волчьих голов. Не страшных, но как-то неприятно ухмыляющихся. Неуютно под взглядом таких волков стаскивать с себя куртку…

— Вы позволите? — Леонид потянулся за курточкой, ухватил за петельку и повесил на клык одной из морд. — Тапочки?

«Зануда», — подумала Жанна. Присела на калошницу и принялась распутывать ремешки своих босоножек. При желании это тоже можно делать достаточно выразительно. Леонид стоял и терпеливо ждал, пока она закончит, тактично глядя куда-то в сторону. Жанна, наоборот, воспользовалась случаем, чтобы получше его рассмотреть, пусть даже из такого неудобного положения. Лет тридцать — тридцать пять. Высокий, где-то под метр девяносто. Красавцем не назовёшь, но и уродом тоже. Ни бороды, ни усов. Лицо бледное, вытянутое, обрамлённое длинными — до плеч — тёмными волосами. Карие глаза, крупный, с горбинкой, нос. Красные, немного припухшие губы. Твёрдый подбородок. Что ж, очень хорошо.

— Пойдёмте, — сказал он, когда Жанна закончила переобуваться (и пришла к выводу, что внешность хозяина квартиры не вызывает у неё рвотного рефлекса). — Я думаю, беседовать нам будет удобнее в гостиной.

Квартира оказалась большой. Направо по коридору располагалась кухня, прямо — гостиная, но была ещё и дверь слева. «Неужели один живёт? — подумала Жанна, вспомнив родную двухкомнатную квартирку в Софрино, где она провела лучшие годы своей юности в компании с матерью, бабушкой и сестрой. Везёт же некоторым…»

В гостиной два широких, мягких на вид кресла, как сторожевые псы, расселись по бокам огромного уютного дивана. Окна были плотно занавешены тёмно-фиолетовыми, подметающими пол шторами, но изгибавшаяся под потолком люстра заливала гостиную живым тёплым светом.

— Вы хотите снять комнату, так? — Леонид указал ей на кресло.

Жанна с некоторой опаской опустилась на краешек мгновенно просевшей под ней подушки.

— Хотелось бы. В общаге мест нет, а училище наше тут, за забором…

— Я знаю, — мягко перебил он. — Сам я врач, и проблемы студентов-медиков мне близки. Потому и дал объявление.

— Там было написано «СТУДЕНТКЕ». — Жанна лукаво улыбнулась. — Значит, проблемы студентов мужского пола вас не волнуют?

— Почти все они много пьют. — Леонид поморщился. — А я не переношу пьяных, тем более у себя дома. К тому же у меня есть определённые причины сдавать комнату именно девушке.

— Да, и какие же?

Леонид не стал спешить с ответом. Он рассеянным жестом убрал назад упавшую на глаза прядь волос, засунул руки в карманы своего замшевого жилета и некоторое время шевелил пальцами, словно пытаясь сосредоточиться.

— Видите ли, Жанна, — наконец сказал он. — В объявлении я написал «недорого», но на самом деле я готов сдавать эту комнату бесплатно. Мне нужно, чтобы кто-нибудь вёл моё хозяйство и ходил за продуктами, — вот, собственно, и всё.

— Нормально, — усмехнулась Жанна. — Вы домработницу себе ищете, что ли? Так студенты для этого народ неподходящий, им учиться надо, а не хозяйство вести…

— Вы меня не поняли, — перебил её хозяин. — Ничего такого, что требовало бы от вас больших затрат времени и сил. Пару раз в неделю сходить в магазин — да вы в любом случае это сделаете, даже если будете жить одна. Поддерживать чистоту — только не говорите, что если бы вам пришлось снимать квартиру, вы не стали бы там убираться. Нет, нет, ничего сверх того, что вы сделали бы для себя сами, я от вас не потребую. Взамен — живите бесплатно в отдельной, запирающейся на ключ комнате. По-вашему, это несправедливо?

— Да нет, — сказала Жанна, подумав, — отчего же… Вопрос можно?

Леонид развёл руками и неожиданно тепло улыбнулся:

— Сколько угодно.

— А зачем вам домработница? Сами не справляетесь?

По вытянутому лицу хозяина пробежала тень. Или ей показалось?

— Понимаете, Жанна, у меня несколько необычный распорядок дня. Вы же наверняка слышали, что с точки зрения биологических ритмов люди делятся на сов, жаворонков и голубей? Так вот, я сова в квадрате. Я ложусь спать с петухами и просыпаюсь только под вечер. Мне приходится тяжело, но изменить годами сложившийся распорядок означает навлечь на себя угрозу тяжёлого нервного расстройства. Я вынужден работать дома, в основном по ночам. Как это ни печально, остальной мир придерживается иного расписания, и это сильно осложняет мне жизнь. Многие магазины ночью закрыты, даже уборку дома не сделаешь — пылесос жужжит слишком громко, соседи жалуются. Вот поэтому мне самым драматическим образом не хватает помощника. Помощницы. Впрочем, если вы считаете мои требования излишне суровыми, я готов извиниться за то, что отнял у вас столько времени…

Жанна помотала головой.

— Нормальные требования… А комнату посмотреть можно?

— Разумеется, — Леонид извлёк из кармана серебристый брелок с висящими на нём ключами. — Бросьте взгляд на ваше будущее обиталище. Надеюсь, оно вам понравится…

«Шустрый какой, — подумала Жанна. — Я его ещё словом не обнадёжила, а туда же — «бросьте взгляд», «обиталище»…»

Грациозно поднялась с кресла, чуть подняла брови — ну куда идти, показывайте. Думала, что придётся возвращаться назад, в прихожую — ничего подобного. Дверь в «обиталище» оказалась спрятанной за тяжёлой тёмно-фиолетовой портьерой, драпировавшей одну из стен гостиной. Плоский блестящий ключ два раза провернулся в замке. Щёлк. Дверь открылась.

«Я хочу здесь жить, — подумала Жанна, перешагнув порог. — Этот тип определённо с прибабахом, но я буду последней дурой, если откажусь от такой комнаты. Альмирка обзавидуется. Я очень хочу здесь жить».

В отличие от гостиной здесь было очень светло. Закатное солнце пробивалось сквозь лёгкий, похожий на золотистую паутинку тюль, расцвечивало кремовые, праздничные обои. В луче, падавшем на медового цвета паркет, плясали пылинки. Жанне захотелось отбросить тапочки и пройтись по медовым дощечкам босиком — они, должно быть, тёплые-тёплые, чуть шершавые на ощупь. Великолепно.

У окна, выходившего на унылое серое здание медучилища, стоял большой письменный стол с понтовым кожаным креслом на колёсиках. Жанна представила, как откидывается в этом кресле, вытягивает длинные загорелые ноги, кладёт их на стол… Почему-то хотелось, чтобы Леонид тоже это представил. Она обернулась. Хозяин стоял в полутёмной гостиной, наблюдал за ней, покачивал на пальце брелок с ключами.

— Осматривайтесь, осматривайтесь, — поощрительно улыбнулся он. — Мне почему-то кажется, что вам тут понравится.

— А вы не зайдёте? — спросила Жанна, представив на секунду, как Леонид с хищной ухмылкой захлопывает за ней дверь, поворачивает ключ и оставляет сидеть взаперти, как какую-нибудь кавказскую пленницу. Нет, глупость, конечно, окно-то вот оно. С пятого этажа, конечно, не распрыгаешься, но позвать на помощь всегда можно.

— Нет, — твёрдо ответил Леонид. — Если вы согласитесь, это будет ваша, и только ваша комната. Ключ от неё существует в единственном экземпляре, и я отдам его вам.

Надеюсь, это успокоит вас. Некоторые девушки опасаются жить под одной крышей с незнакомым мужчиной, тем более обладающим такими странными привычками, как я.

— А вы уже сдавали её… раньше?

Леонид неожиданно замялся.

— Да… сдавал один раз. В прошлом году. Неделю назад тоже приходили две девушки из вашего училища, но они хотели жить вместе, а я категорически исключаю такие варианты.

— Почему? Боитесь, с двумя не справиться? — Фраза прозвучала двусмысленно, но хозяин, кажется, этого не заметил.

— Не терплю шума. Не терплю пустопорожней болтовни. К тому же мне не нужны две помощницы по хозяйству. И потом, вам не кажется, что два человека в одной комнате — это немного тесновато?

Жанна снова вспомнила свою софринскую квартиру и возмущённо фыркнула.

— А сколько всего у вас комнат?

— Четыре, — буднично сказал Леонид. — Но вам придётся убирать только в двух, ну и, конечно, ещё на кухне. Одной комнатой я никогда не пользуюсь, а в моём кабинете я вам хозяйничать не позволю. Ваша задача таким образом упрощается.

«Красиво говорит, — подумала Жанна. — И хорошо, что врач. Может, подскажет чего-нибудь полезное перед экзаменом».

В этот момент она поняла, что решение принято окончательно. Для порядка прошлась по своей — да, теперь уже точно своей — комнате, оценила заваленный мягкими подушками диван, изящный напольный светильник, похожий на поджавшего ногу фламинго, серебристый телевизор в углу. Такая роскошь — и бесплатно? Одно из двух, дорогая, сказала себе Жанна, либо тебе сказочно повезло, либо тебя где-то очень крупно накололи.

— Устраивает? — спросил от дверей Леонид. За порог он так и не перешагнул, лицо его пряталось в тени, но Жанне показалось, что он снова улыбается.

— Так не бывает, — решительно сказала она. — Вы наверняка захотите от меня чего-нибудь ещё. Комната мне нравится, но если…

— Вы правы, — перебил хозяин. — Есть ещё несколько мелких деталей. Я сообщу вам их прямо сейчас и обещаю, что никогда позже не попрошу от вас ничего сверх этих условий. Первое: вы никого сюда не приводите. Никого. Ни подруг, ни мальчиков, ни родителей, если они вдруг решат вас навестить. Ключ от квартиры, который вы получите, всегда будет храниться только у вас. Не отдавайте его никому и ни при каких условиях. Согласны?

Жанна почувствовала, как по спине её пробежали мурашки. Вроде бы ничего страшного, подумаешь, она и не собиралась сюда никого водить… Хотя здорово было бы посмотреть, как вытянется Альмиркина физиономия…

— Согласна, — выдавила она, проглотив застрявший в горле комок.

— Очень хорошо. Второе: вам нельзя заходить в мой кабинет в моё отсутствие. Кроме того, есть ещё запертая комната… вы, наверное, заметили, налево по коридору. Туда вы тоже никогда не будете заходить. Даже пытаться не стоит. Договорились?

— Договорились. — Это условие показалось Жанне смешным. — А можно узнать — почему?

— Можно, — легко согласился Леонид. — В моём кабинете ужасный беспорядок, но я в нём великолепно ориентируюсь. Если вы случайно переложите что-нибудь с места на место, мне придётся это очень долго разыскивать, и моя работа, таким образом, пострадает. Что же касается комнаты, то в ней вам просто нечего делать. Я не пугаю, просто предупреждаю. Собственно, это всё. Если вы боитесь, что я начну требовать интимных услуг, могу вас заверить, что не начну. Видеться мы с вами будем редко, в основном по вечерам. Да, приходить вы можете в любое время, главное, делать это следует тихо и ни в коем случае не будить меня днём. Как видите, всё просто. Теперь слово за вами.

Жанна вздохнула. В голове вертелась слышанная где-то фраза «бесплатный сыр бывает только в мышеловке», но, вместо того чтобы произнести её вслух, она спросила: — Если я завтра перевезу вещи — нормально будет?

4

Первую неделю, проведённую в новой комнате, Жанна постоянно нервничала. Вздрагивала от малейшего шороха, подпрыгивала до потолка, если у соседей начинала вдруг гудеть вода в кранах, ловила себя на том, что бессознательно прислушивается к звукам, доносящимся из глубин квартиры. Масла в огонь подливала подруга Альмира, затаившая обиду после решительного отказа взять её с собой посмотреть доставшееся на халяву жильё. «Да маньяк он, точно тебе говорю, — зудела над ухом, как комар. — Тихий-тихий, а потом как прыгнет… Вон, я в «Спид-инфо» читала, один тоже девчонку пригласил к себе на палочку чая, а потом в ванной к батарее наручниками приковал и держал полгода, опарышами кормил…» — «Чем-чем кормил?» — не поняла Жанна. «Опарышами! И голубями сырыми… по праздникам». — «А зачем?» — «Ну так маньяк же!» Но видно было, что Альмира пытается нагнать на неё страху в основном от злости.

Жанна разыскала девчонок, приходивших к Леониду до неё. «Да ну, шизанутый какой-то, — отмахнулись девчонки. — Вдвоём, говорит, не поселю. У самого хата — хоть на танке езди, а двоих не поселит. Ну и пошёл он, козёл. Мы себе нормальное место нашли, далеко, правда, но дёшево. И хозяйка нормальная, без прибабахов. Шестьсот в месяц и две бутылки».

Но с каждым новым днём Жанна всё больше убеждалась в том, что ей на самом деле неправдоподобно повезло. Леонид действительно был странным, это факт, и отрицать это она не могла. Но его странности носили вполне безобидный характер, и на маньяка он совершенно не походил. Леонид просыпался не раньше семи часов вечера, шёл в ванную, а затем возвращался к себе в кабинет. Из кабинета он выходил около десяти — поесть. Жанна довольно быстро приноровилась к этой его особенности и стала готовить ужин на двоих. В еде Леонид оказался очень неприхотлив, с одинаковым аппетитом поглощая яичницу, пельмени или тушёное мясо с грибами, и никогда не забывал похвалить Жанну за качество её стряпни. Прокол вышел только однажды: Жанна купила на рынке чудесные розовые крымские помидоры (деньги на продукты Леонид оставлял ей на калошнице в прихожей, никогда не скупился и отчёта не спрашивал) и, нарезав их кружочками, украсила сверху сыром, перетёртым с чесноком. Получилось очень неплохо, такое блюдо она пробовала на свадьбе сестры. Но реакция Леонида оказалась поразительной. Он рассеянно поднёс вилку с наколотым розовато-белым кружком ко рту и вдруг, сильно дёрнув рукой, отбросил помидор в сторону, так что он с влажным шлепком разбился о стену над разделочным столиком. В этот момент он показался ей похожим на эпилептика — длинное бледное лицо искажено гримасой, руки дрожат. Жанна перевела взгляд с прыгающей прямо перед глазами вилки на расплывающееся на стене розовое пятно и почувствовала, как ледяные пальцы паники дотрагиваются до её шеи. Впрочем, в следующую секунду Леонид уже пришёл в себя.

— Извини, пожалуйста, — попросил он. Жанна ещё в первый день настояла, чтобы Леонид звал её на «ты», — ещё не хватало, чтобы взрослый мужик обращался к семнадцатилетней соплюхе по имени-отчеству. — Это моя вина… я забыл предупредить… у меня страшная аллергия на фитонциды. Лук, чеснок — я не переношу даже запаха. Особенно запаха. Не обижайся, ладно? Не сомневаюсь, что вкус у этих помидоров наверняка потрясающий.

Было обидно, но по крайней мере понятно. Будущему врачу не стоит объяснять, чем опасна аллергия. Отёк Квинке, удушье, анафилактический шок… Разумеется, это крайние случаи, но кто знает, что пришлось пережить Леониду в прошлом. Больше Жанна чеснок не покупала, а тот, что остался после неудачного кулинарного опыта, выкинула в мусоропровод.

Чем Леонид занимался ночью, Жанну не очень интересовало. Наверное, работал у себя в кабинете. В тех редких случаях, когда ей приходилось выбираться из своей комнаты по ночам, — как правило, если накануне пили пиво с Альмирой, — она видела полоску света, пробивающуюся из-под плотно закрытой двери кабинета. Иногда после ужина (а для Леонида, соответственно, завтрака) он куда-то уходил. Облачался в строгий тёмный костюм, надвигал на глаза широкую шляпу-борсалино, брал плоский чёрный «дипломат» с двумя кодовыми замками и исчезал, не говоря Жанне ни слова. Она не слышала, когда он возвращался. Леонид вообще был очень тихим — передвигался почти бесшумно, никогда не повышал голоса, не чихал и не кашлял, не сморкался, не срыгивал — не производил ни одного из тех звуков, к которым волей-неволей привыкаешь, если приходится жить в большом коллективе, ограниченном небольшим жизненным пространством. И он действительно ни разу не попытался к ней пристать. Жанну это даже немного разочаровало.

Конечно, он был старым — наверняка годился ей в отцы. Но, с другой стороны, в нём чувствовался шарм — особый шарм одинокого, но следящего за собой мужика, явно немало повидавшего в этой жизни. В отличие от всех известных Жанне мужчин в Леониде крылась какая-то загадка, и иногда ей казалось, что, если эту загадку не разгадать, жизнь пройдёт зря. К концу первого месяца она перестала ждать от хозяина квартиры неприятных сюрпризов, а потом всерьёз стала задумываться над тем, что небольшая доза внимания с его стороны ей бы не повредила. В конце концов, это свинство — жить с молодой красивой девушкой и обращаться с ней только и исключительно как с домработницей. Альмирка постоянно допытывалась, как продвигается процесс приобретения московской прописки, но Жанна предпочитала отшучиваться. А что она могла ей ответить? Что за всё время он ни разу до неё и пальцем не дотронулся, пусть даже случайно? Что, увидев однажды, как она выходит из ванной, завёрнутая лишь в большое пушистое полотенце (недостаточно, впрочем, большое, чтобы скрыть всё, не предназначенное для посторонних глаз), Леонид покраснел, как неопытный школьник, и тут же ретировался, спрятавшись за дверью своего кабинета? Что какие бы наряды она ни надевала, он продолжает смотреть на неё одним и тем же взглядом? И смешно, и грустно.

В конце октября Альмирка потащила Жанну на ночную дискотеку в какой-то центровой клуб. Там подруги познакомились с тремя нормальными с виду пацанами, один из которых, как оказалось, жил недалеко от училища. Они довольно весело провели время, а когда в половине четвёртого утра уставшая и полупьяная Жанна заныла «хочу домой», пацан сказал, что без проблем доставит её прямо к подъезду. Доехали действительно быстро, вот только подъездом дело не ограничилось. Пацан, которого, кажется, звали Мишей, по-хозяйски взял пошатывающуюся Жанну под локоток и повёл к лифту. На лестничной площадке Жанна полезла в сумочку за ключами и вдруг вспомнила свой договор с Леонидом.

— Постой, — сказала она, отпихивая обнимавшего её за талию кавалера. — Погоди. Я не могу… там хозяин, он не разрешает мне никого приводить, понятно?

— Да и хрен бы с ним, с хозяином, — весело ответил Миша. Он поднял руку, покрытую синими наколками, и сжал её в кулак размером с небольшую астраханскую дыню. — Будет выеживаться, огребёт звездюлей. Давай, киска, открывай скорее, не томи мою нежную душу…

— Нет, — твёрдо повторила Жанна, трезвея просто на глазах. — Ты ему наваляешь, а мне потом на улице жить? Больно надо…

Она уронила ключи обратно в сумочку, и тут Миша больно схватил её за плечи.

— Ладно, киска, уговорила. Не хочешь в койку, твои проблемы. Для этого дела и подоконник сойдёт.

Придерживая Жанну за отворот куртки, он потащил её вниз по лестничному пролёту, туда, где между этажами располагалось высокое смотровое окно. Грубо развернул лицом к заглядывающей в стекло ночи, бросил грудью на подоконник.

— Ну, киска, сама напросилась… И смотри, чтоб не орать, — на куски порежу.

Что-то острое и холодное коснулось Жанниной шеи, и она протрезвела окончательно. Миша проворно расстегнул молнию на её джинсах, свободной рукой стащил их вниз. Лезвие у шеи опасно подрагивало, и Жанна зажмурилась, представив, что будет, если этот кретин в самый ответственный момент начнёт дёргаться.

— Ах, какие мы загорелые, — промурлыкал Миша, отпустив наконец её куртку. Теперь Жанна могла бы попробовать убежать, но далеко ли ускачешь по лестнице со спущенными штанами. — Где же мы так загорели, а, киска? Ну что, трусики сама снимешь или помочь?

Трусики-танго Жанна купила за большие деньги у Альмиры (на которую они не налезали). Козёл Миша наверняка порвёт их, это уж как пить дать. Она уронила руки, просунула непослушные пальцы под тугую резинку, потянула вниз…

— Отставить, — прозвучал за её спиной чей-то негромкий голос.

Жанна почувствовала, как опасный холод перестал леденить шею. Преодолевая страх и внезапно накатившую слабость, вывернула голову вбок, чтобы увидеть, кто пришёл к ней на помощь.

Леонид. Он поднимался вверх по лестнице, как всегда, очень тихо, в своём кожаном плаще, неизменной шляпе-борсалино, с плоским «дипломатом» в руке. Лицо у него было бледное-бледное и усталое, полные красные губы смотрелись на нём инородным пятном, словно он сжимал во рту бутон алой розы.

— Вали отсюда, чмо болотное, — добродушно посоветовал Миша. В руке у него блестел хирургический скальпель. — Не видишь — я делом занят.

— Отпусти её, — сказал Леонид равнодушным, холодным голосом. В глазах его не было ни страха, ни даже обыкновенного волнения — казалось, он разговаривает не с вооружённым ножом амбалом, а со старушками у подъезда.

К своему огромному удивлению, Жанна увидела, что Миша шагнул в сторону, давая ей возможность оторваться от подоконника и натянуть джинсы. На большее у неё не хватило сил — едва застегнув молнию, она почувствовала, как подгибаются ноги, и опустилась на корточки, привалившись спиной к батарее.

— Брось скальпель, — произнёс Леонид всё тем же невыразительным голосом. Жанна увидела, что Миша сделал какое-то движение ему навстречу, но вдруг остановился, словно налетев на невидимую стену. Кулак разжался, блестящий серебристый скальпель, звеня, покатился по ступенькам. — Вот так, молодец. А теперь уходи и забудь об этой девушке. Навсегда.

Глаза Жанны неожиданно стали мокрыми от слёз. Сквозь туманную пелену она видела, как коренастая фигура её ночного знакомого, покачиваясь, медленно спускается по лестнице, ударяясь боком о перила. Потом она почувствовала, как сильные руки подхватывают её под мышки, и поняла, что Леонид собирается тащить её до дверей.

— Я сама, — выговорила она, глотая слёзы. — Сама…

Леонид легко, словно ребёнка, взял её на руки и поднялся на лестничную площадку. Там аккуратно, будто хрустальную вазу, поставил между собой и дверью и, повозившись немного с замком, впустил Жанну в квартиру.

— Он… он войти хотел, — пролепетала Жанна, внезапно испугавшись его гнева. Ей вдруг представилось, что Леонид может обвинить её в нарушении договора и выгнать на улицу. — Я не разрешила, я думала, он только проводит, и всё… Честно, я даже не думала…

Он приложил ладонь к её губам. Сухая, гладкая и тёплая кожа почему-то пахла табаком, хотя Жанна ни разу не видела его с сигаретой.

— Тсс, — сказал он мягко. — Я всё знаю, девочка. Я всё знаю.

Он помог ей снять куртку и ботинки, отвёл в гостиную и усадил в кресло. Включил приглушённый свет.

— Посиди минутку, я сейчас.

Вернулся из кухни с высокой керамической кружкой, сунул ей в ледяные ладони. Жанна подумала было, что это какой-то алкоголь, и хотела уже отказаться, но из кружки поднимался густой травяной запах. Глотнула — вкус оказался необычным, но приятным, по телу сразу же разлилось дурманящее тепло. Дрожь в коленях постепенно проходила.

— Постарайся выпить всё, — посоветовал Леонид. — И выспись как следует. В училище можешь не ходить, справку я тебе нарисую.

— Какой ты заботливый, — глупо хихикнула Жанна. — Прямо как папочка…

Отца своего она не помнила, но мысль о том, что он мог быть похож на Леонида, показалась ей смешной. Леонид улыбнулся.

— Я тебе сейчас и папочка, и мамочка. Ты хорошо выспишься, а когда проснёшься, то, что случилось сегодня, не будет тебя больше беспокоить. Договорились?

— Договорились. — Она сделала большой глоток и икнула. — А ты гипно… гипнотизёр? Как ты Мишку… заставил нож бросить?

Леонид выпрямился во весь рост — оказывается, всё это время он сидел рядом с ней на корточках — и погладил её по голове. Провёл своей твёрдой, пахнущей ароматным табаком ладонью по её гордости — Пушистому Белому Облаку. Ну не чудеса ли?

— Об этом мы ещё успеем поговорить, девочка. Допила? Вот и умница.

Жанна подумала, что заснёт сейчас прямо в кресле, — травяная настойка, оказывается, валила с ног получше любого коктейля. Она хотела попросить, чтобы Леонид помог ей добраться до дивана, но тут произошло странное. Леонид зашёл ей за спину, наклонился и поцеловал Жанну в макушку, прямо в центр Пушистого Белого Облака. Точнее, почти поцеловал. Жанна чувствовала, что он замер прямо над ней, видела его тень, падавшую из-за спинки кресла и пересекавшую комнату, кожа её ощущала тепло его дыхания. Однако на этом всё и закончилось. Его губы так и не коснулись прекрасных белых волос, а сам Леонид, резко распрямившись, бросился прочь из гостиной.

— Шиза, — пробормотала Жанна, закрывая глаза.

Последние силы покинули её, и она заснула прямо в кресле, так и не добравшись до своей комнаты.

5

Перед ноябрьскими праздниками Жанна решила провести генеральную уборку вверенной ей территории. За работу принялась прямо с утра — в училище идти не надо, впереди четыре выходных, почему бы не посвятить пару часов общественно полезному труду. Сначала убирала валявшиеся повсюду случайные вещи — книги, лазерные диски, каким-то образом попавшие в гостиную из кухни чашки и блюдца. Потом взяла пылесос и добросовестно прошлась по всем углам и закоулочкам, а под конец сменила щёточку и вычистила шторы и портьеры. Пылесос, конечно, шумел, но Жанну это не слишком беспокоило — Леонид как-то сказал ей, что, поскольку днём всё равно никуда не деться от посторонних звуков, он пользуется берушами.

Немного передохнув, Жанна набрала в таз воды, взяла чистую тряпку и принялась мыть пол. Вот тут-то всё и произошло.

Она стояла во второй позиции, пытаясь оттереть пятно с паркетной доски в прихожей, когда серёжка-гвоздик выскочила из мочки правого уха и, весело брякнув о паркет, укатилась под дверь. Не иначе как замочек разболтался, подумала Жанна, и тут до неё дошло, что серёжка нашла себе убежище в запретной комнате. Той самой, про которую Леонид говорил «я не пугаю, я просто предупреждаю». Вот ведь подлянка: серёжка была Альмиркина, рано или поздно её пришлось бы отдавать. Можно, конечно, дождаться вечера и за ужином попросить Леонида достать пропажу… Только вот как-то глупо беспокоить человека из-за сущего пустяка. Наверняка лежит на самом пороге, даже в комнату заходить не придётся. Ключ от комнаты висел на большой связке, которую Леонид обычно оставлял в прихожей, на волчьих клыках. Нельзя сказать, чтобы у Жанны ни разу не возникало соблазна нарушить запрет и заглянуть в запретную комнату, но до сегодняшнего дня она успешно с этим соблазном боролась. Возможно, предчувствуя, что рано или поздно настанет момент, когда она сможет придумать себе оправдание.

Ключ повернулся в замке, оглушительно щёлкнула пружина. Дверь, безжалостно скрипя плохо смазанными петлями, отворилась.

Беглая серёжка действительно лежала в пяти сантиметрах за порогом. Жанна наклонилась, чтобы поднять злополучный гвоздик, и взгляд её зацепился за что-то, блеснувшее тусклым эмалированным боком под низкой, застеленной грубошёрстным одеялом кроватью.

Судно. Обыкновенное больничное судно. С казённым чёрным номером на зелёной эмали.

Жанна быстро окинула взглядом комнату. Небольшая, темноватая. Окна завешаны зелёными шторами, под потолком — белый шар дешёвой люстры. Ничего похожего на роскошь гостиной, на изысканный уют её обиталища. Простой фанерный шкаф, заваленный какими-то узлами и пакетами, стул, кровать с высокой спинкой.

И запах. Едва ощутимый, но вполне реальный. Запах болезни, разложения, тлена.

«Я не пугаю, я просто предупреждаю».

Стараясь производить как можно меньше шума, Жанна аккуратно закрыла дверь и повернула ключ в замке. На цыпочках вернулась в прихожую, зацепила брелок за клык. Волчьи морды скалились в беззвучной усмешке.

6

На Новый год она поехала домой, в Софрино. Теснота и убогость квартиры, в которой прошли первые пятнадцать лет её жизни, поразили Жанну. Правда, сестра, выйдя замуж, переселилась в соседний подъезд, но всё равно постоянно толклась у матери. Четыре человека на две комнаты — это слишком, решила Жанна и, едва придя в себя после новогодней пьянки, отправилась обратно в Москву.

Стояли жуткие, сорокаградусные, как водка, морозы. Дыхание замерзало в сантиметре от губ. Пока добиралась от метро до дома, уши и кончик носа превратились в хрупкие ледышки.

Отмороженные пальцы не слушались Жанну. Ключи два раза вываливались из рук, вставить их в замочную скважину и повернуть казалось непосильной задачей. Наконец, отчаявшись справиться с ключами, Жанна решительно надавила кнопку звонка. Без десяти семь, пора вставать.

Леонид открыл почти сразу же, словно и не спал вовсе. Скорее, только что вышел из душа. Чисто выбрит, чёрные волосы влажно блестят, благоухает какой-то туалетной водой. Пушистый банный халат аккуратно запахнут на груди. Жанна ужасно обрадовалась, увидев этот халат. Ей почему-то почудилось, что в халате Леонид не будет таким холодным и бесстрастным, как обычно.

— Привет, — сказала она, с трудом подавив желание вытянуться на цыпочках и чмокнуть его в щёку. — С Новым годом! Я тебе подарочек привезла.

Подарочек она заготовила ещё в середине декабря, но предусмотрительно прятала его у себя в комнате, а уезжая в Софрино, забрала с собой. Ничего особенного — просто красиво упакованный набор для бритья: бритва, пена, гель. Но Леонид, кажется, обрадовался.

— Спасибо, Жанночка. И тебя с Новым годом. Подожди, у меня для тебя тоже кое-что есть…

Повернулся, достал откуда-то из-за спины коробочку. Протянул ей с таким смущённым видом, будто там лежало что-нибудь из ассортимента магазина «Интим».

Ничего подобного. Серебристый плоский CD-плеер. Офигенно дорогая штука, Жанна о такой и мечтать не смела..

— Ой, прелесть какая! Леонид, ты лапочка!

Не удержалась, чмокнула всё-таки куда-то в район подбородка. Он благожелательно улыбнулся и вдруг побледнел.

— Ты что, обморозилась? Ну-ка, дай посмотреть…

Развернул (довольно бесцеремонно), дотронулся до одного уха, до второго…

— А ну марш в ванную. Быстро, быстро, сапоги потом успеешь снять. Или хочешь без ушей остаться?

Ошеломлённая Жанна даже не слишком сопротивлялась. Леонид приволок её в ванну, открыл горячую воду, сунул под струю руки, а потом схватил за уши. Сначала она вообще ничего не чувствовала, но постепенно обморожение прошло, и боль вцепилась в уши раскалёнными щипцами.

— Пусти, — пискнула Жанна, — больно же!

— Ах, больно? — удивился Леонид. — Кто бы мог подумать!

Он открыл шкафчик и извлёк оттуда пузырёк со спиртом, плеснул в пластиковый стаканчик.

— Не пить! — строго предупредил он. — Только растирать. Если не хочешь, чтобы это делал я, изволь спасать себя самостоятельно. Я буду консультировать.

Потом отвёл Жанну обратно в прихожую, усадил на калошницу, заставил вытянуть ноги и стащил с неё сапоги. Было безумно приятно, всё время вспоминался какой-то старый фильм, где вроде бы показывали нечто подобное. Леонид растёр остатками спирта узкие Жаннины ступни, вытащил откуда-то толстенные шерстяные носки и натянул ей на ноги.

— Что ж, — усмехнулся, — воспаления лёгких вам, сударыня, всё равно не избежать, но с ампутацией конечностей, пожалуй, пока повременим.

— Давно хотела спросить, — обрела дар речи Жанна. — Ты какой врач? Хирург или ортопед? А может, ветеринар?

— Изначально я педиатр, — серьёзно ответил Леонид. — По узкой специализации — вирусолог, а кандидатскую защитил по некоторым инфекционным заболеваниям, встречающимся в странах тропического пояса. Впрочем, моих профессиональных навыков вполне достаточно, чтобы безболезненно отрезать обмороженное ухо или пятку в домашних условиях.

— Опа, — сказала Жанна. — Ну, тогда я в надёжных руках. Кандидат наук. Ничего, что я сижу?

— Сиди, сиди. Только лучше тебе, пожалуй, будет переместиться в гостиную, а я покуда сварю чего-нибудь согревающего.

7

Пока Леонид гремел на кухне чашками и кастрюлями, Жанна пришла к выводу, что в гостиной ей оставаться совсем не хочется, и перебралась к себе в комнату. Удобно устроилась на диване, подоткнув под спину подушку и завернувшись в тёплый клетчатый плед, включила светильник-фламинго и принялась ждать, рассматривая новенький плеер.

— Ты здесь? — удивился Леонид, останавливаясь на пороге. Он уже успел переодеться — вместо халата облачился в бежевые спортивные брюки и голубую рубашку из тонкой джинсовой ткани. В руках у него был поднос, на котором стояли две высокие керамические кружки. Над кружками витал ароматный парок. — Почему не в гостиной?

— Так, — мотнула головой Жанна, — захотелось. Здесь уютнее. Проходи, располагайся, чувствуй себя как дома..

«Стоп-стоп-стоп, — осадила она себя, — Не зарывайся, девочка. Ты тут ещё не хозяйка».

— Ты меня приглашаешь? — неуверенно спросил Леонид.

— Да ты прости, я пошутила. — Жанна состроила виноватую гримаску. — Ну как я могу тебя приглашать или не приглашать? Это же…

— Это твоя комната, — перебил он. — Мы договорились, помнишь? Я обещал не заходить к тебе без приглашения…

— Ну, тогда я тебя приглашаю. Проходи, дорогой Леонид, располагайся поудобнее. Хочешь — в креслице, хочешь — на диванчик. Я бы лично предпочла на диванчик, согреешь бедной девочке ножки…

— Спасибо за приглашение. — Леонид наклонил голову и переступил порог. В первый раз с тех пор, как Жанна стала жить у него в доме. — Вот, это тебе горячительное. — Он протянул ей тяжёлую дымящуюся кружку.

— Выпьем за Новый год? — Жанна принюхалась и поняла, что и на этот раз обошлось без алкоголя. Сплошные травы, одна другой душистее. Ну и ладно, подумала она, вспомнив родное Софрино, не век же водку глушить.

— Давай, — кивнул Леонид. Поднял кружку и отсалютовал Жанне. — Пусть он принесёт нам больше удачи, чем старый.

Жанна рассмеялась:

— Ещё больше? Да у меня такой прухи, как в прошлом году, в жизни не было. В училище поступила, классное жильё за бесплатно нашла, с человеком интересным познакомилась…

Леонид поднял бровь.

— С тобой, с тобой, не надо шлангом прикидываться. Кстати, мне знаешь как хочется про тебя узнать побольше? Где ты учился, как жил, кого лечил? Расскажешь, а? А то про меня-то ты всё знаешь, а я про тебя — ноль…

— А ты уверена, что хочешь это услышать? Обычно дети твоего возраста не слишком-то жалуют стариковские рассказы…

— Ха! — сказала Жанна. — Ха! Дети моего возраста! Дети моего возраста, если хочешь знать, вообще предпочитают слушать только слова любви, желательно произносимые страстным шёпотом им на ушко. Но если говорить конкретно обо мне, то я с детства обожала всякие страшные истории. Слабо развлечь замёрзшую девушку страшилкой?

Леонид усмехнулся странной, словно бы обращённой внутрь себя улыбкой. Осторожно присел на край дивана.

— Жизнь и без того страшная штука, моя милая. Пока я был маленьким, мне казалось, что в мире полно всяких ужасных созданий, о которых так любят рассказывать дети, — ну там, Чёрные Перчатки, Красная Рука, Пиковая Дама, Глаза-в-Зеркале… Всё время боялся открыть дверь чулана и увидеть за ней Буку… А потом, когда подрос, понял, что дети, конечно, ничего не знают наверняка, но очень о многом догадываются. И все их наивные страшилки — только попытка объяснить сумрачные ужасы взрослого мира.

— Ой, а можно то же самое, только по-русски? Я девушка простая, к тому же обмороженная… Мне, как менту, всё надо объяснять — медленно и два раза…

— Чудовища существуют, — почему-то шёпотом сказал Леонид. — Не такие, как в детских сказочках, — намного страшнее. Вот представь — ты идёшь но улице, у тебя падает перчатка, а навстречу идёт человек, быстро её поднимает и с улыбкой протягивает тебе. Ты её берёшь, благодаришь, и невдомёк тебе, что ты только что встретилась с монстром. А между тем есть такие, с феноменальной памятью. Им достаточно один раз заглянуть тебе в глаза — и всё, ты уже у него в коллекции. Теперь, стоит ему захотеть, он припомнит твоё лицо в мельчайших деталях и придёт к тебе во сне. А там уж сможет делать с тобой всё, что захочет, — просыпаться будешь вся в синяках, избитая, исцарапанная, а то и вовсе пойдёшь на его зов ночью, глаз не раскрывая… Слышала про лунатиков? Думаешь, они просто так по крышам гуляют? Просто так, девочка, в этом мире ничего не происходит — каждое движение продиктовано чьей-то волей. Или твоей собственной, или чужой. И тут уж чья сильнее…

Жанне стало зябко. Она обхватила ладошками высокую кружку и сделала несколько обжигающих глотков. Почему-то вспомнилось прикосновение чего-то невыносимо холодного к шее пониже уха, ощущение чужого тяжёлого дыхания, щекочущего волосы на затылке, ноющая боль в груди от врезавшегося в рёбра подоконника…

(На грязной, растрескавшейся от времени краске — выцветшие пятна дешёвого, скверно пахнутцего вина, следы засохших плевков, отполированные чьими-то задницами лепёшки жевательной резинки… Чья-то сильная рука пригибает её всё ближе к выцарапанной лезвием надписи «ЦСКА — кони», она чувствует, как её ноги, завязшие в спущенных джинсах, покрываются гусиной кожей — то ли от холода, то ли от ужаса… И предчувствие чего-то невыносимо мерзкого застревает в горле комком смёрзшейся слизи…)

— А ещё есть такие создания… людьми их назвать трудно, хотя они появляются на свет у обычных родителей, которые похищают человеческие души…

— Зачем это?

— Чтобы жить. Питаясь душами, можно прожить неограниченно долгое время, особенно если выбирать себе доноров помоложе. Энергетический метаболизм помогает таким… созданиям… развивать их необычные способности, превращаясь во всё более совершенных существ, хотя сам процесс трансформации протекает довольно болезненно, а главное, долго.

— А что за способности они от этого получают?

— Не смогу объяснить. Если ты слеп от рождения, ты не поймёшь, что значит «видеть». Если у тебя нет ног и рук, ты вряд ли представишь себе, каково это — играть в футбол. Люди изредка сталкиваются только с внешними проявлениями. Например, с подчинением чужой воле. В этом нет ничего сложного или таинственного — для изменённого, я имею в виду. Так же как для тебя — в том, чтобы протянуть руку и взять с тумбочки кружку… Вот, молодец… Теперь сделай два глотка — два маленьких глоточка… Видишь, как просто?

— Ну, так не интересно… Расскажи хотя бы, как они это делают…

— Что? Похищают души?

— Ну да, да!

— Очень просто. Могу показать.

8

На мгновение Жанне показалось, что горячая кружка, которую она по-прежнему сжимала в руках, стала обжигающе ледяной. Леонид оставался серьёзен и спокоен — слишком спокоен для мужчины, делящего один диван с девушкой, которая то и дело дотрагивается до него пальчиками ног, пусть и одетыми в толстые шерстяные носки.

— Ты шутишь, Лёнечка?..

Голос её затерялся в невыносимой тишине, повисшей в комнате. Неожиданно Леонид поднял руку и положил ладонь Жанне на темечко.

— Вот здесь есть место, — произнёс Леонид неожиданно севшим голосом. — Особое место. Сюда сходятся все каналы, по которым циркулирует жизненная энергия организма. И именно здесь в защите энергетической системы человека зияет брешь.

Его ладонь едва заметно шевельнулась, поднялась, и Жанна почувствовала, как поднимаются вслед за ней примятые его рукой волосы.

— Давным-давно древние лекари, шаманы и колдуны, научились использовать эту точку для излечения всевозможных болезней. Из этой бреши, из этой дыры можно высосать любой, даже самый страшный недуг. Но, видишь ли, за всё приходится платить. Вместе с болезнью человек теряет какой-то кусочек той энергетической субстанции, которую люди привыкли называть душой.

Леонид по-прежнему держал ладонь над головой Жанны. От ладони исходило тепло, приятное, расслабляющее тепло.

— Первоначальный метод был очень прост. Болезнь высасывалась вместе с кусочком души. Потом болезнь выплёвывали, а душу проглатывали. Тут всё дело в мере. Если высосать душу из человека быстро и без остатка, он умрёт, хотя, умирая, будет испытывать несказанное блаженство. Если высасывать медленно и постепенно, тело начнёт довольно интенсивно стареть. Иногда случается так, что душа ещё почти вся на месте, а тело уже скукожилось, как кожаная перчатка в кипятке. А если брать быстро и понемногу, то тело остаётся прежним, а вот душа… Ну, это уже зависит от человека. Может постепенно засохнуть сама по себе, словно дерево, у которого подпилили корни. А бывает, что человек превращается в монстра, вроде тех, которые в глаза тебе заглядывают…

— Брр. — Жанна поёжилась. Травяной настой уже не согревал, ноги и руки покрылись гусиной кожей. — А откуда ты вообще об этом знаешь?

— Ты просила страшилку? Я тебе её рассказал…

— Да уж… — Зубы Жанны стукнули о край кружки. — А правда, ты всё это придумал?

Что-то произошло. Что-то неуловимо изменилось в комнате, словно бы лежавшая за пределами светлого круга от лампы тьма сгустилась и приготовилась броситься на них.

— Мне довелось поколесить по миру, — странным голосом ответил Леонид. — Я же занимался тропической медициной, ты не забыла? Повидал всякого…

Замолчал. Ей показалось, что он хотел сказать что-то ещё, но остановился, словно зачарованный каким-то воспоминанием. Глаза его стали похожи на два тёмных, суживающихся коридора.

— Иногда я тебя боюсь, — тихо сказала Жанна. Она не собиралась произносить это вслух — просто подумала. Но слова прозвучали — и ударили Леонида невидимым бичом.

Он вздрогнул и вдруг быстро спрятал лицо в ладони. Пальцы у него были длинные, тонкие, как у музыканта. Сначала Жанне показалось, что он плачет, но Леонид просто сидел, закрыв глаза руками. Наверное, боялся, что из глубины тёмных коридоров появится что-то жуткое.

— Лёня, — тихо сказала Жанна, впервые назвав его мальчишечьим именем. — Лёня, ты чего? Ну, что с тобой?

Она поставила кружку на пол и, не выбираясь из-под пледа, передвинулась поближе к нему. Взяла его руки в свои, прижалась щекой. На этот раз его пальцы пахли не табаком, а каким-то тёплым металлом. Жанна подумала, что так должен пахнуть ещё не остывший после выстрела ствол пистолета.

— Лёнечка, ну что ты… Ну, прости, я не хотела тебя обидеть… Ты иногда бываешь… очень странный, да… но я же знаю, что ты хороший…

Он осторожно высвободился. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Глупенькая ты девочка, Жанна. «Хороший»… Неужели ты думаешь, я не понимаю, каким выгляжу со стороны? Да я вообще был уверен, что ты здесь и двух недель не протянешь — сбежишь куда подальше… А ты осталась. И терпишь меня, со всеми моими привычками…

Жанна решилась. Мазнула взглядом наискось — был бы взгляд лезвием, у Леонида на бледном лице немедленно расцвела бы длинная алая царапина, — отвернулась и сказала негромко:

— Не только терплю…

Замолчала на полуслове. Главное произнесено. Теперь, по всем правилам, его очередь. Если только не откажется поймать подачу. Ну раз, два…

И поймал-таки. Посмотрел на неё так пронзительно-пронзительно да и спросил:

— Ты — меня?

Жанна ответила не сразу. Вспомнила их первую встречу, все свои страхи и переживания, вспомнила, как он залился краской, увидев её в полотенце, какими сильными были его руки, когда он нёс её вверх по лестнице, прокрутила всё это в памяти и тихо сказала:

— Тебя.

Обняла его за шею и ткнулась лицом в тёмные, пахнущие порохом волосы. Сама, не дожидаясь, пока он раскачается. Хватит, три месяца ждала.

Почувствовала, как напряглись мускулы под тонкой тканью рубашки. Здоровый мужик, мышцы, как канаты. Приятно будет просыпаться утром и видеть рядом такое красивое тело… Ну что же ты так напрягаешься, дурачок, я же тебя не съем… Ну расслабься, пожалуйста, Лёня, милый, что ж ты дрожишь, как малолетка на первом свидании?..

Он пытался ей что-то сказать, но Жанна запечатала ему губы своим маленьким жадным ротиком и проглатывала слова вместе с его дыханием. Он всё ещё сопротивлялся, пытаясь вырваться из её объятий, но делал это слишком нерешительно, видимо боясь причинить ей боль. Сопротивление его слабело с каждой минутой, и вот наступил момент, когда Леонид наконец ответил на её поцелуй. Когда спустя минуту — или час — они оторвались друг от друга, до Жанны дошло, о чём он всё это время пытался её спросить.

— Что «зачем», милый? — улыбнулась она, уверенная в том, что услышит в ответ.

Но на этот раз она ошиблась.

— Зачем ты пригласила меня войти? — с усилием выговорил он. — Это твоя комната… Зачем ты меня впустила?

— Теперь это наша комната, Лёня. Чего ты боишься, дурачок? Иди ко мне… вот так… ты мне очень нравишься, потому и впустила… и вообще, кого хочу, того впускаю… и туда в том числе…

— Не пожалеешь? — странно улыбнулся Леонид.

Она готова была поручиться, что в глазах его плеснулась боль.

— А это уже от тебя зависит… Постой, ты куда это собрался? Довёл бедную девушку до белого каления и в кусты? Эй, я так не играю!

— Помнишь, я говорил тебе, что в твоих волосах хочется утонуть? Вот я и иду… топиться. Можно?

Леонид осторожно высвободился из её объятий. Выпрямился — Жанна немедленно ткнулась носом между пуговиц его рубашки — и обхватил ладонями её голову. Жанна почувствовала, как его лицо погружается в Пушистое Белое Облако, как мягкие губы слегка дотрагиваются до нежной кожи на темечке…

— Так ты на мою душу нацелился? Ну, попробуй… — хихикнула Жанна, и вдруг её тело изогнулось в судороге небывалого, почти мучительного наслаждения. «Молния, — промелькнула мысль, — это была молния. Только почему-то бьющая снизу вверх».

— Лёня, что это? — спросила она слабым голосом. Голова кружилась, в ушах стоял звон. Коленки дрожали, хорошо хоть под пледом это не слишком бросалось в глаза. — Что ты со мной делаешь?

— Тебе нравится? — спросил он, вынырнув из Белого и Пушистого. — Хочешь ещё?

«Нет, — хотела сказать Жанна. — Второго раза я не переживу», — хотела сказать Жанна. Вместо этого она зажмурилась и замотала головой — скорее утвердительно, нежели наоборот. Замерла, ожидая второго прикосновения, как удара. Сжалась в комок, когда его губы вновь дотронулись до неё там, наверху.

На этот раз всё было немного по-другому. Вместо молнии, ударившей откуда-то из-под земли и ушедшей в потолок, накатила волна, тёплая, тугая, захлёстывающая с головой. Жанна растворилась в ней, а когда волна схлынула, обнаружила, что её трясёт как в лихорадке, сердце готово выскочить из груди, а трусики мокры насквозь. «Ничего себе оргазм, — подумала она, с трудом приходя в себя. — Что же дальше-то будет, подумать страшно…»

Дальше, однако, не случилось ничего. Леонид уложил дрожащую, всхлипывающую от пережитого наслаждения Жанну на диван, заботливо укрыл пледом и нежно погладил по волосам. Затем до её слуха донёсся слабый щелчок — это Леонид выключил светильник-фламинго. Всё погрузилось в темноту, и Жанну мгновенно закрутил водоворот сна.

9

— Классный плеер, — сказала Альмира, впервые увидев Жанну после новогодних праздников. — Откуда такая роскошь?

— Лёня подарил, — небрежно ответила Жанна. — Правда, понтовый?

— Лё-ня, — со значением протянула Альмира, — Уже Лёня. Когда же это случилось, моя милая? Под звон курантов?

— Отстань, — отмахнулась Жанна. — Каждый празднует, как может.

— По тебе видно, подруга. Ты, похоже, целую неделю бухала. Похудела, под глазами круги, бледная, как девушка с косой… Ну-ка дыхни… Странно, а выглядишь так, словно тебя насквозь проспиртовали…

Жанна отвернулась и отгородилась от зануды Альмирки наушниками плеера. После возвращения из Софрина она не брала в рот ни капли спиртного. А круги под глазами… Не так уж они и заметны, особенно под слоем пудры. Конечно, если не спать ночи напролёт, урывая минуты для отдыха только днём, между приготовлением еды и уборкой, появятся и круги… А что делать, если Лёня уже к семи утра становится сонным и вялым, не способным даже на то, чтобы самостоятельно завесить окно шторами. Однажды под утро они уснули прямо на диване в её комнате и проспали почти до обеда. Жанну вырвал из забытья полный боли и гнева крик. Кричал Лёня — он сидел на диване, с головой закутавшись в одеяло, а на лице у него распухал огромный розовый волдырь. Такие же волдыри покрывали его руки и плечи. Перепугавшаяся Жанна отвела его в ванну, дрожащими пальцами нанесла на кожу прозрачный гель из тюбика (тюбик был странный, весь исписанный какими-то замысловатыми иероглифами), забинтовала поражённые места стерильным бинтом и помогла добраться до кабинета. Внутрь он ей войти не позволил. Выговорил странным, похожим на звук зажеванной магнитофонной кассеты голосом: «Спасибо» — и исчез за дверью. Жанна немного постояла на пороге, прислушиваясь, но в кабинете царила тишина. Целый день ей было не по себе из-за этого странного происшествия, она перерыла все свои учебники, но так и не поняла, что же спровоцировало аллергию. Вечером, однако, выяснилось, что от страшных волдырей не осталось и следа — кожа Лёни вновь стала чистой и мягкой, как у младенца, он вообще выглядел лучше, чем обычно, словно помолодел. Объяснил, что иногда такую реакцию могут вызвать обыкновенные солнечные лучи, и предложил повесить в Жанниной комнате плотные шторы. Теперь там было сумрачно даже днём, как и везде в квартире, но Жанне это не мешало. Дни для неё слились в одну плотную серую завесу, скрывавшую фантастическое великолепие ночных праздников. Целый день, возясь по хозяйству, пытаясь листать учебники или проваливаясь в короткий, не приносящий отдыха сон, она думала о том, как наступит вечер и её мужчина выйдет из своего кабинета, подтянутый, свежий и элегантный, поцелует ей руку и скажет что-нибудь ласковое… Потом они сядут ужинать, и она будет любоваться ловкими движениями его тонких пальцев, ломающих хлеб, управляющихся с ножом и вилкой, смотреть, как двигаются его пухлые красные губы, когда он пережёвывает мясо, подавать ему салфетку… и чувствовать себя счастливой, абсолютно, нереально счастливой… А потом они пойдут в гостиную и поставят какую-нибудь тихую музыку, и он расскажет о своих странствиях в далёких краях, а ещё позже они окажутся в её комнате, и там, в полутьме, её мужчина вновь прикоснётся к ней и подарит Жанне мгновения никем до того не испытанного блаженства…

Но Альмире этого не объяснишь. Даже если попытаться рассказать всё как есть — ну что она может понять? Тупая, серая скотинка, как и все вокруг… Так что и пробовать-то не стоит.

10

До зимних каникул Жанна дотянула с огромным трудом. Заниматься днём удавалось всё меньше и меньше, в сон тянуло после первой прочитанной страницы. Если бы не Лёня, написавший за неё две курсовые и подтянувший по биологии, сессию она завалила бы.

А так — ничего, обошлось. Альмирка звала с собой, в славный город Мухосранск-Верхневолжский, обещала массу развлечений и толпу мальчиков, но Жанна только слабо отнекивалась. Какие там мальчики, какие развлечения… И ведь миллионы людей всерьёз считают, что все знают о счастье, подумать страшно…

Все каникулы Жанна не выходила на улицу. Попыталась как-то сходить за продуктами на рынок, но на полдороге ей стало плохо, и она, чтобы не упасть, прислонилась к фонарному столбу. Тут же подскочил прилично одетый господин средних лет, участливо наклонился к ней. «Женщина, вам плохо?» Жанне, несмотря на обморочное состояние, стало смешно — её ещё никогда не называли женщиной. Помотала головой — нет, мол, нормально, отвали, дядя, — кое-как отдышалась, приплелась домой. Было очень муторно и обидно, хотелось выплакаться Леониду в плечо, но он, как обычно, спал в своём кабинете. Жанна едва удержалась, чтобы жалобно, побитой собакой, не поцарапаться в дверь. Вечером, когда она по возможности с юмором поведала ему эту историю, Леонид сказал:

— Всё, Жанночка, похоже, ты перетрудилась. Давай-ка избавим тебя от походов за продуктами. В квартале отсюда недавно открыли ночной магазин, всё необходимое я буду закупать там. А тебе надо побольше спать, ты совсем вымоталась за эту сессию.

Тут Жанна разнылась, что ей не в кайф спать одной, что она хочет всё время чувствовать его рядом, и упросила Леонида переехать из кабинета в её комнату. Он довольно долго сопротивлялся, но потом всё же уступил, напомнив ей про необходимость плотнее закрывать шторы.

С этого момента для Жанны наступил вечный праздник. Днём она, сделав несложные домашние дела, ощупью пробиралась в свою комнату, где на широком диване бесшумно спал Лёня, раздевалась и забиралась к нему под одеяло, обнимала его, прижималась длинными горячими ногами и, успокоившаяся и умиротворённая, засыпала. Просыпалась Жанна обычно от лёгкого прикосновения его ладони к своим волосам — как правило, Лёня не целовал её в темечко, когда она спала, но однажды такое всё же произошло, и пробуждение показалось ей сказочно прекрасным. Правда, встать после этого она не сумела — в ноги словно натолкали ваты, от низа живота к шее распространялось обессиливающее тепло. Леонид принёс ей ужин в постель, покормил с ложечки, как младенца, а потом убаюкал, держа её окутанную Пушистым Белым Облаком голову у себя на коленях.

Есть Жанне почти не хотелось. Иногда она могла ограничиться одним апельсином в день — желудок не протестовал, принимая такую диету как должное. Лёня готовил ей свои травяные отвары, помогал держать тяжёлую кружку в ставших словно прозрачными ладонях. Жанна стала проводить в кровати почти всё время, поднимаясь только для того, чтобы умыться и сходить в туалет. Ей впервые пришло в голову, что квартира могла бы быть и поменьше — путь через гостиную и коридор отнимал слишком много сил.

В один из бесконечных однообразных дней она не смогла заставить себя слезть с дивана и сходила под себя. Было очень стыдно, тем более что Леонид не проснулся и продолжал тихо спать рядом. Большое мокрое пятно расползалось по простыне всё шире, так что, когда наступил вечер и Лёня открыл наконец глаза, весь диван уже пропитался мочой. Подушка тоже была мокрой — от слёз, — и тогда он взял Жанну на руки, отнёс в ванну, налил горячей воды, взбил пахнущую какими-то цветами пену и осторожно опустил Жанну в облако сверкающих пузырьков. Там она и заснула — прямо в воде, а когда проснулась, поняла, что лежит не на диване, а на жёсткой и довольно узкой кровати, Леонида рядом нет, а в воздухе витает смутно знакомый запах лекарств.

Мысли её путались, она не могла точно определить, что её окружает — явь или сон. «Я заболела, — подумала Жанна и неожиданно обрадовалась такому простому объяснению. — Я заболела, а Лёня меня лечит…» Она позвала: «Лёня», но из горла вырвался только слабый жалобный стон. Тогда Жанна снова закрыла глаза и попыталась заплакать. Слёз не было.

Лёня разбудил её, проведя ладонью по её волосам. Она замерла от счастья, глядя в его сияющие, искрящиеся жизнью глаза. «Ты красивый, — хотела сказать ему Жанна. — Я люблю тебя». Но голос по-прежнему не слушался её. Она шевельнула губами, и Леонид тут же поднёс к её рту дымящуюся кружку с травяным настоем.

— Я не хочу пить, — попыталась сказать Жанна, но он не услышал.

Она сделала несколько глотков, чувствуя, как горячая жидкость прожигает её истончившееся тело насквозь. Потом закашлялась, и Лёня заботливо вытер ей губы пахнущим валерьянкой платком.

Когда стало ясно, что больше она пить не станет, Леонид бережно взял её на руки и поднял с кровати. Жанна вздрогнула, ощутив прикосновение холодного металла к своим тёплым ягодицам. Её шатнуло, но Лёня сильной рукой придержал её за плечи.

— Пс-с, — произнёс он, смешно выпячивая пухлые губы, — пс-с…

«Это судно, — догадалась Жанна. — Я сижу на горшке… позор какой…» В следующую секунду она почувствовала, как горячая струйка со звоном ударила о металлическое дно судна, и ей сразу стало легче. Леонид снова перенёс её на кровать, уложил, затем взял горшок и вышел. Жанна испугалась, что он не вернётся, но он вернулся, постоял немного, глядя на неё сверху вниз, наклонился, обхватив её голову ладонями, зарылся лицом в волосы и безошибочно нашёл губами то самое место на темечке.

Над миром, сузившимся до размеров полутёмной, пропахшей лекарствами комнаты, поднялась сияющая всеми цветами радуги волна.

Опрокинулась и гремящей лавиной обрушилась вниз, поглотив плавающую в океане блаженства Жанну.

11

Голоса доносились откуда-то издалёка, с трудом пробиваясь через вязкий, глушивший звуки туман.

Жанна открыла глаза — это движение почти обессилило её. Но с открытыми глазами она почему-то слышала лучше.

— …полгода у вас жила… — Высокий женский голос, почему-то смутно знакомый. — И теперь вы не знаете, где она?..

— …уверяю вас… — Мужской голос, тихий, но внятный, его она тоже знала когда-то. Вспомнить, кому он принадлежал, казалось непосильной задачей. — …Давно ничего не знаю…

Жанна вздохнула — глубоко, в лёгких, что-то засвистело, в горле неприятно булькнуло. Пересохшие губы трескались от горячего дыхания.

— …с февраля в училище не была, — женщина почти кричала, — мне уж на работу педагоги обзвонились… Вот и Альмира подтвердит — после каникул ни разу её не видела…

Альмира. Миллион лет назад Жанна слышала это имя. Кого же так звали? Она попыталась сосредоточиться — бесполезно. В голове была вата — много-много белой, пушистой и мягкой ваты. Очень хотелось спать. Спать и не слышать этого грубого, громкого, визгливого голоса, бесцеремонно врывающегося в её покой. Как же громко они кричат! Что им здесь нужно? Почему он их не прогонит? Кто? Кто не прогонит? Жанна старалась вспомнить, имя ускользало, словно различимая лишь уголком глаза лёгкая тень…

— Ты, дядя, нас за лохушек-то не держи, — вмешался молодой, энергичный и наглый голос. — Ты думаешь, мне Жанна про тебя ничего не рассказывала? Вот пойдём сейчас в милицию и заяву на тебя накатаем — мол, педофил ты, дядя, заманиваешь молоденьких девочек к себе под видом бесплатной сдачи комнаты, а потом, может, на кусочки разделываешь и в унитаз спускаешь… Ой, извините, Ольга Сергеевна…

Ольга Сергеевна? Ещё одно имя за завесой темноты… Жанна опустила веки — глаза почему-то стали влажными…

— Да где ж это вообще видано — бесплатно комнату сдавать! — взвизгнул первый голос. — Знаем мы, что за бесплатно бывает… А ну говори, что с моей доченькой сделал, гад! Куда мою Жанночку подевал?

— Если я не брал с Жанны денег, это ещё не значит, что она жила здесь бесплатно, — спокойно возразил тихий голос. — Мы сразу договорились, что она будет помогать мне…

— В чём? — перебила молодая и наглая. — Постельку по ночам согревать?

— …ухаживать за моей больной матерью, — невозмутимо продолжал мужчина. — Это очень нелёгкое занятие, уверяю вас, и оно, безусловно, стоит тех денег, которые я мог бы получить от сдачи внаём одной комнаты…

— Что ж она мне про твою мать ничего не рассказывала? — ехидно поинтересовалась молодая, — Всеми секретами делилась, а про то, как за больной ухаживает, — ни слова?

— Это входило в наш договор, — терпеливо объяснил тихий голос. — Жанна не должна была никого сюда приводить. Не должна была никому рассказывать о том, что здесь делает…

— Почему, интересно знать?

— А вам не кажется, что каждый человек имеет право на свою частную жизнь? Предположим, мне не хочется, чтобы окружающим было известно, в каком состоянии находится моя мать. Она действительно очень тяжело больна, и обслуживать её тяжело. Скажу откровенно: я думаю, Жанна уехала, потому что не выдержала свалившегося ей на плечи бремени. Мне она ничего не объяснила. Просто собрала вещи и уехала, пока я спал. Вы, разумеется, можете обратиться в милицию — я думаю, вы просто обязаны это сделать, хотя я надеюсь, что с вашей дочерью не случилось ничего страшного…

Голос вдруг растянулся, поплыл, слова стали слышны нечётко.

— Не выспался, дядя? — с угрозой спросила молодая и наглая. — Всё зеваешь? В милицию мы и без твоих советов обратимся, а для начала покажи-ка ты нам квартирку — где тут Жанна жила, где матушка твоя немощная обитает…

— Постарайтесь обойтись без хамства, Альмира, — посоветовал мужчина. — Оно вам не к лицу… Что ж, не могу сказать, что мне это будет приятно, но, входя в ваше положение… Я покажу вам, где жила Жанна.

Голоса удалялись, затихали. Тишина снова обволакивала Жанну, затягивала в глубокие белые пустоты сна. Но заснуть не получалось — под веками копилась, набухала влага, непрошеная слеза выкатилась из-под ресниц и задрожала, словно приклеившись к горячей щеке…

Скрипнула дверь. Этот звук вырвал Жанну из забытья, в которое она всё-таки провалилась. Сердце тяжело бухало в груди, как часто бывает при внезапных пробуждениях, безжалостно разрывающих радужную ткань сна. Что ей снилось? Какие-то обрывки — женщина с усталым лицом, склонившаяся над её кроватью, пёстрые куклы, пляшущие на тонких нитях над занесённой снегом деревянной эстрадой… высокий темноволосый мужчина, протянувший руки к багровой, похожей на недобрый глаз луне…

— Вы хотели видеть мою мать, — услышала Жанна. — Смотрите, только очень прошу вас, тихо. Она сейчас спит…

— А вот спросить бы у неё, — свистящий шёпот, судя по интонации, принадлежал всё той же молодой девушке, которую звали Альмира, — когда в последний раз она видела Жанну…

— Спросить вы, разумеется, можете, — мужчина был по-прежнему терпелив и вежлив, — но ответа никакого не получите. Моя мать, к сожалению, страдает очень тяжёлой формой болезни Альцгеймера, в просторечии называемой склерозом… Кроме того, она уже давно ничего не говорит…

Кто-то подошёл почти вплотную к кровати Жанны. Скрипнули половицы.

— Эй, вы меня слышите? Слышите меня, а?

— Да не лезь ты к больному человеку, — сказала женщина, стоявшая, судя по всему, у самой двери. — Видишь же — спит она… Ох, старенькая она совсем у вас, седая совсем… Сколько же ей лет?

— Меньше, чем кажется, — сухо ответил мужчина. — Ну, ваше любопытство удовлетворено наконец? Вы убедились, что никакой Жанны здесь нет?

Он снова зевнул. «Бедный, — подумала Жанна, — ему, наверное, также до смерти хочется спать, а эти женщины прицепились к нему с какой-то Жанной… Жанной… Это же меня звали Жанна — когда-то давным давно, когда я жила совсем в другом месте, где было светло и красиво и всегда пахло цветами и свежестью… и я любила кого-то… Почему же я ничего не помню?»

— Пойдём, Альмира, — сказала женщина у двери. Голос её погас, стал бесцветным и тихим, словно из него ушла вся жизнь. — Пойдём, не тревожь больного человека…

Жанна открыла глаза. Ярко горела лампочка под потолком, и в её безжалостном свете она увидела девушку со смутно знакомым скуластым лицом, сидевшую на корточках напротив кровати, высокого мужчину, стоявшего у неё за спиной, и худую сутуловатую женщину с измученными, больными глазами. Все трое смотрели на неё, словно чего-то ожидая.

— Проснулась, — громко прошипела скуластая, обернувшись к остальным, и снова повернулась к Жанне. — Здравствуйте, меня зовут Альмира, я подруга Жанны. Вы помните Жанну?

Жанна медленно опустила ресницы. Почему эта девушка задаёт ей такие глупые вопросы? Ей показалось, что какие-то смутные воспоминания понемногу проступают сквозь пелену белого забвения. Вот та женщина с усталым и несчастным лицом… сколько раз она склонялась над кроваткой маленькой Жанны?..

— Мама, — прошептала она, чувствуя, как из глаз начинают литься крупные неудержимые слёзы, — мама…

— Ничего она нам не скажет. — Женщина отвернулась. — Пойдём, Альмира, только время зря тратим…

— Неужели не помните? — не сдавалась скуластая Альмира. — Такая красивая, с пушистыми белыми волосами, классная такая девочка?

— Это я. — Жанна постаралась произнести это как можно более отчётливо, но получился неразборчивый шёпот. — Это я — Жанна…

— Ну, извините, — с сожалением сказала Альмира, выпрямляясь во весь рост и зачем-то отряхивая колени. — Да, не хотелось бы мне заболеть склерозом…

— В милицию мы всё равно обратимся, имейте в виду, — повернулась она к мужчине. — Так что для вас это так просто не закончится, не надейтесь…

— Не буду вам препятствовать, — ответил мужчина и снова зевнул. — Но на сегодня, надеюсь, у вас всё?

— До свидания. — Альмира вдруг вновь наклонилась и заглянула Жанне прямо в глаза. — Не сердитесь на нас, хорошо?

Скрипнули половицы, щёлкнул выключатель — свет погас. Мама, Альмира и зевающий мужчина исчезли из мира Жанны.

Где-то невообразимо далеко стукнула, закрываясь, тяжёлая дверь. На мгновение Жанну посетило странное, пугающее видение — оскаленные волчьи морды, ухмыляющиеся в спину незваным гостям. «Заснуть, — подумала она, — скорее заснуть и убежать от этого тягостного, непонятного бреда в покой, тишину и пустоту…»

Видимо, ей это удалось, потому что, когда Жанна вынырнула из забытья в следующий раз, во рту у неё было сухо и мерзко, как случается после долгого сна. Жанну разбудили странные звуки — кто-то, сидевший у неё в ногах, всхлипывал, закрыв лицо руками. Сначала она не могла разобрать ни слова, но временами прерывистое бормотание становилось понятнее, и тогда ей казалось, что она различает целые фразы.

— Прости, прости меня… я не хотел этого… не хотел… всё получилось совсем не так… я не смог остановиться… Почему, ну почему ты разрешила мне войти?..

Он хныкал, подвывая, словно обиженный ребёнок, и Жанне вдруг стало смешно. Когда-то, миллион лет назад, совсем маленькой девочкой она играла во дворе с соседским мальчишкой в снежки и случайно засветила ему твёрдым белым шариком в глаз. Мальчишка заплакал, поскуливая, словно щенок, прижав обледеневшую варежку к пострадавшему глазу, и, глядя на него, Жанна не смогла удержаться от смеха. Почему она вспомнила об этом сейчас?

— Мне казалось, что, если я люблю тебя, тебе ничего не грозит… С другими было не так, они всегда оставались просто едой… а ты… ты была такой чистой, такой светлой… Я боялся за тебя… не хотел заходить на твою территорию… берёг… Я берёг тебя! — с обидой воскликнул он. — Охотился по ночам, ел только на стороне… А ты… ты сама, своими руками… — Он снова всхлипнул.

«Уходи, — сказала ему Жанна. — Я не люблю плачущих мужчин».

Она произнесла это мысленно — язык не слушался её, из горла вырывалось только прерывистое горячее дыхание. Но он каким-то образом услышал — прекратил рыдать, выпрямился и быстрым, плавным движением переместился поближе к ней. Теперь она видела его лицо. Красивое, бледное лицо, обрамлённое длинными чёрными кудрями. Огромные, широко распахнутые глаза.

— Жанна, — сказал он очень ласково. — Жанна, девочка моя…

Ледяная ладонь легла ей на обтянутый пергаментной кожей лоб, взъерошила высохшие, словно солома, седые волосы. Рука чуть заметно вздрагивала, и это было неприятно Жанне.

— Прости меня, моя любимая. Как жаль, что источник почти иссяк…

Он наклонился и легко коснулся губами её морщинистой кожи.

— Сейчас ты заснёшь, девочка. Заснёшь и увидишь очень хороший сон. Ты будешь спать долго… и увидишь себя самой красивой, самой счастливой и любимой девушкой на Земле… Спи, моя хорошая… Я буду с тобой… я буду с тобой всегда…

И она послушно закрыла глаза.

12

«ПРИГЛАШАЮ сиделку для ухода за тяжёлой больной. Требования: МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА, медицинское образование желательно, возможна подмосковная прописка или регистрация. Звонить ПОСЛЕ 19.00. Спросить Леонида».

Владимир Аренев «Мечтают — и не только об электроовцах…» ([д]озорное)

— Впусти меня, — попросила она, и он, конечно, впустил, не мог не впустить.

Эта игра началась ещё на концерте «Грязных удальцов», ещё там он заприметил её, да и она, она тоже выделила его из толпы: высокий, пышущий здоровьем мужчина, такие чаще встречаются на обложках модных журналов, чем в жизни. Последовал обмен взглядами: сперва оценивающими, потом будоражащими кровь, слишком откровенными. Он сделал вид, что смутился, и ушёл, не дожидаясь, пока закончится концерт, но прежде ещё раз посмотрел на неё.

Она поняла. Она не устояла. Она — здесь.

— Входи. — Дверь нараспашку, в мягко освещённом коридоре его силуэт. — Входи, входи!

Она перешагивает через порог — невысокая, в маняще декольтированном платье, с лёгкой улыбкой на губах. Многие бы отдали жизнь за эту улыбку.

Дверь захлопнулась с лёгким щелчком.

— Как зовут тебя, красавица?

— Зачем звать? Я прихожу сама. — Её изящные тонкие пальчики скользят по его запястьям и выше, ласкают напрягшиеся стальные бицепсы. — «Что в имени тебе моем? Ведь роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет».

Объятия становятся всё сильнее, касания — откровеннее, её губы и язычок пахнут ванилью и на вкус чуть горьковаты.

— Ох, как бьётся твоё сердце! — Она просовывает правую ладошку под одежду, поближе к его разгорячённому телу, а губы скользят ниже, зубы легонько покусывают за шею, — ах, остренькие какие! — проступает кровь. «Прости, дорогой». — Ещё укус, теперь уже точно в цель, кровь брызжет, заливает ей лицо, она кричит, и сердце бьётся, бьётся!.. — не сердце, кол осиновый, который пробил его рубашку, её правую ладошку, пиджак, ночное платье, вошёл наконец в её тело и уже (он чувствует это пальцами) вышел с той стороны, между лопатками.

— Ты?!. — удивлённо-растерянное, обиженное; последнее, что она говорит.

— Я.

Он отстёгивает специальный «нашейник», из которого уже вытекла вся свиная кровь. Касается пальцами того места, где её острые зубки поцарапали сталь; в мастерскую идти не придётся, но вот на досуге самому надо будет подлатать.

Костюм, разумеется, безнадёжно испорчен, но это обычное дело, по-другому не бывает.

Он бережно снимает с кола её ставшее вдруг очень лёгким тело, отвинчивает кол; дверца на груди с лёгким клацаньем становится на место. Теперь — прибраться в комнате и отправить отчёт об ещё одной обезвреженной охотнице.

И до завтра можно отдыхать: подзарядиться, сходить в мойку, устроить себе плановое «сон»-отключение. А потом — снова на работу, снова выслеживать и обезвреживать.

При этой мысли он испытывает некое непонятное чувство, похожее на то, которое возникает при резких перепадах напряжения в сети. Человек бы сказал: «Я волнуюсь, предвкушая», — но он ведь не человек.

* * *

— Отстреливать таких надо! — горячился хозяин автозаправочной станции.

Двое полицейских зевали и с недоумением осматривали испорченные машины. Густой рассветный туман клубился над заправкой, казалось, в нём скрывается нечто… нечто опасное.

— Вы уверены, что это не обыкновенное хулиганство? — спросил старший патруля.

— Уверен ли я?! А вы почитайте доклады ваших коллег, я же не в первый раз заявление делаю! Каждый месяц по десятку машин…

— Сливают бензин? — предположил младший.

— Но зачем так?! И главное — это же какая наглость должна быть! Пока клиент отошёл на минутку, а машина заправляется… — Хозяин только рукой махнул.

Старший патруля присел на корточки и коснулся пальцем двух круглых отверстий в бензобаке.

— Вот и он, как вы, приседал.

— Что? Вы видели преступника?!

— Говорю же, почитайте доклады. Один раз видел, случайно. Высокий мужчина, как только углядел меня, дал дёру. А сперва, когда я его заметил, он как раз присел и… хм…

— Что?

— А-а, ладно. Всё равно смеяться будете. — Хозяин перехватил хмурый взгляд полицейского и решился-таки: — Ну, этот хмырь, он будто лизал машину. И бормотал что-то вроде «овечка ты моя, овечка». Бывают же такие психи! Так вы его поймаете, сержант?

— Обязательно поймаем! — бодро солгал старший. — Куда он денется!

Николай Калиниченко Дождь над Ельцом

Эта история случилась со мной давно, ещё при Советах. Я учился тогда во втором классе, а точнее, готовился перейти в третий. Летние каникулы мне довелось провести в старинном городе Ельце — бабушка хотела показать внука родне.

Скорый поезд отправился из Москвы в полночь, чтобы достичь ранним утром пустынного елецкого перрона. Мы неторопливо спустились на платформу, распрощавшись с весёлым пожилым проводником. Тот отвернулся было к другим пассажирам, но вдруг схватил меня за плечо.

— Ну-ка, держи, — и сунул мне в ладошку надорванный оранжевый билет.

— Это зачем? — удивился я.

— На счастье, — подмигнул проводник. — Храни его и не выбрасывай, пока не сядешь в обратный поезд.

Я сунул билет в карман шортиков и поспешил навстречу бабушке, которая с недовольным видом шла ко мне по платформе. Ребёнком я был тих и мечтателен, постоянно витал в облаках и часто терялся, за что был неоднократно наказан старшими. В этот раз тоже не обошлось без нравоучений. Я был схвачен за руку и препровождён в здание вокзала. Посреди гулкой мраморной залы нас ожидала тётя Клава. Маленькая, плотненькая, облачённая в строгое чёрное платье и белую сорочку, она походила на престарелую школьницу. Из скромного туалета выделялась только массивная брошь, скрепляющая ворот тёткиной рубашки. В оправе потемневшего серебра покоился крупный овальный камень цвета грозового неба, рассечённый сверху вниз ослепительно-белой прожилкой, ветвящейся у основания, точно самая настоящая молния.

Лицо Клавдии напоминало плакат «дары пекарни»: между сдобными булочками щёк прикорнул маленький калачик носа, поляницу большого лба венчала короткая шевелюра седых волос, торчащих как попало, точно рожь после дождя, — и всё это было обильно посыпано толстым слоем пудры. Из центра хлебного великолепия доброжелательно поблёскивали глазурованные конфетки блекловатых голубых глаз. Губы тётка всё время держала поджатыми, и это сильно портило её образ, внося фальшивую нотку в положительный экстерьер.

Родственницы обнялись и расцеловались. После этого Клавдия переключилась на меня и, так как от лобзаний я категорически отказался, сразу принялась охать и ахать: «Как подрос! Как подрос! И глаза мамины, а нос-то, Люба, нос-то твой!» Как видно, ритуал встречи был отработан годами и жёстко протоколирован, потому что, обсудив с поддакивающей в нужных местах бабушкой мой внешний вид, Клава совершенно успокоилась, «выключила» улыбку и вполне будничным, даже суховатым тоном пригласила нас в машину.

Обшарпанная жёлтая «Волга» стояла на парковочном пятачке прямо перед зданием вокзала. Смуглый водитель в тёмно-коричневых брюках и светлой клетчатой рубашке с коротким рукавом стоял, прислонившись к капоту, и обстругивал перочинным ножом деревянную дощечку. Его глаза скрывались за стрекозиными окулярами старомодных тёмных очков. Большая клетчатая кепка бросала тень на прямой нос и пухлые губы. Завидев нас, он с недовольством отбросил палочку и открыл дверь машины.

— Доброе утро, прошу.

Его голос был тихим и странно воркующим, без громких московских гласных или нарочитого вологодского оканья, словно каждое слово завернули в мягкую рогожу.

Тётя Клава с бабушкой забрались на заднее сиденье, а я, как большой, устроился впереди. Водитель опустился рядом. От него исходил резкий запах табака, смешанный с чем-то ещё, едва уловимым и очень знакомым. Мужчина опустил правую руку на рычаг переключения передач, и тут я заметил, что на правой руке у него не хватает безымянного пальца.

— Можешь опустить стекло. А то у меня тут, как на складе, — милостиво разрешил он. — Крути эту ручку на себя. Сильнее! Вот молодец.

— До конца не открывай — простудишься, — всполошилась бабушка. Она, как видно, ещё переживала, что не уследила за мной на перроне.

Мы тронулись неожиданно плавно и устремились по пустынной в этот час дороге в направлении города.

— Извините, пожалуйста… — обратился я к водителю, не решаясь сразу задать беспокоящий меня вопрос.

— Про палец спросить хочешь? — улыбнулся тот краешком рта и, не дожидаясь ответа, сунул мне под нос искалеченную руку. — Это фашист меня пометил.

— Вы воевали? — удивился я, пытаясь сопоставить бодрый вид водителя с отдалёнными событиями Великой Отечественной.

— А то, — ухмыльнулся водитель. — Всю оккупацию в подвале с крысами провоевал. Да только любопытство замучило. Страсть как хотелось на немца живого поглядеть. Вот и поплатился. Схватили меня, значит, ладонь к столу прижали и палец — чик.

— Яша, — в голосе тёти Клавы слышалась лёгкая укоризна, — ты зачем мальчика пугаешь? На заводе он руку повредил. Лет пять уже прошло.

* * *

За окнами машины тянулись однообразные панельные дома, точно такие же, как и на окраинах столицы. Я даже слегка заскучал. На заднем сиденье бабушка с тёткой громко обсуждали последние новости — телевидение сблизило центр и провинцию.

Наконец типовая застройка осталась позади, мы выбрались на открытое пространство. Впереди показалась акватория широкой спокойной реки. Её блестящее зелёное тело было рассечено сразу двумя мостами. Дальний берег, высокий и обрывистый, пестрел разноцветными треугольниками двускатных крыш, над которыми царил белый утёс большого собора. Пять глав, увенчанных куполами цвета январской ночи, четыре малые по краям и одна большая в центре представились мне неусыпной стражей, хранящей заповедную землю от посягательств внешнего мира.

— Сосна, — проворковала тётка.

Я принялся оглядываться в поисках упомянутого дерева.

— Река, — водитель закашлялся, — так называется.

«Волга» прибавила скорость и резво влетела на мост, стремительно пронеслась по нему, подпрыгивая на обитых металлом балочных швах, преодолела крутой подъём и ворвалась в город. Я прилип к окну, разглядывая старинные дома с высокими оштукатуренными цоколями и ветхими деревянными поверхами.

Время словно застыло здесь и даже как будто потекло вспять, медленно поглощая редкие современные постройки.

«Волга» миновала центральную площадь, окружённую приземистыми коробками общественных зданий с неизменным каменным Ильичом в центре. Дальше потянулись узкие проулки, угрюмые фасады за глухими заборами. Вскоре я уже не мог точно сказать, с какой стороны мы приехали. Наконец, сопровождаемые громогласными напутствиями братии цепных псов, мы покинули этот лабиринт и оказались на относительно широкой улице. Машина, скрипя подвеской, неловко подпрыгивала на неровной щебёночной дороге.

— Обещались положить асфальт ещё весной, а воз и ныне там. Бесхозяйственность! Сталина на них нет! — пожаловалась тётка и тут же, почти без перехода: — Ну, вот и приехали. Слава богу!

Дом, в котором выросло не одно поколение моих предков, выглядел надёжным и основательным, точно зажиточный пожилой крестьянин. Ровно оштукатуренные стены цвета яичного желтка были отделены от крыши узким резным карнизом. Единственный ряд окон располагался на высоте человеческого роста и был снабжён внушительными ставнями из толстых крашеных досок, укреплённых железными полосами. Ставни по большей части оказались открыты, за мутноватыми стёклами виднелись горшки с геранью. Исключение составляли только три окна небольшой ротонды, выступающей из плоскости фасада.

Неизгладимое впечатление произвели на меня ворота. Выкрашенные в тёмно-зелёный цвет еловой чащи глухие створки, слегка провисшие на массивных кирпичных столбах, имели не менее трёх метров в высоту и создавали ощущение нерушимой твердыни. Калитка была под стать воротам. Поперечная щель почтового ящика наводила на мысль о крепостных бойницах.

Тётка извлекла из потрёпанного ридикюля огромную связку ключей и принялась выискивать нужный. Наконец ключ от калитки был обнаружен.

— Вот, возьми открой. — Клава протянула связку бабушке. — Я пока с водителем закончу.

Старинный замок оказался механизмом своенравным. С характером. Прежде чем открыть путь в родовое гнездо, он заставил нас изрядно попотеть. Я пропустил бабушку вперёд и оглянулся. В светлом прямоугольнике дверного проёма были видны жёлтый багажник «Волги» и тётя Клава, стоящая перед долговязым шофёром. Слов я расслышать не мог, но, похоже, тётка была чем-то недовольна и сейчас отчитывала водителя. Одной рукой она нервно теребила ворот рубашки, а другой беспрестанно жестикулировала, словно регулировщик на перекрёстке. Мужчина стоял перед ней, ссутулившись и опустив голову. Смуглые руки безвольно висели вдоль тела. В дорожной пыли дымилась недокуренная папироса.

За воротами обнаружился просторный двор, выстланный квадратами сероватого песчаника. Щели между камнями давно заполнила трава. В местах, где редко бывало солнце, плиты покрывал изумрудный мох. Ступени крыльца также были сделаны из камня, будто я и в самом деле оказался в какой-нибудь старинной крепости. Напротив жилого дома возвышался мрачный овин. Почерневший от времени сруб густо зарос крапивой. Одной стеной сооружение упиралось в соседский забор, с другой стороны овин обнимала большая груша. Узловатые руки дерева-старожила были настолько велики и протяжны, что давно обломились бы под собственным весом, не поддерживай их упёртые в землю рогатки.

Сине-зелёная тень древесной кроны бесплотным фронтиром отделяла внутренний двор от освещённого солнцем участка земли в глубине тёткиных владений. Там, нежась в лучах летнего солнца, топорщились зелёным холмом листы какого-то бахчевого растения, не то тыквы, не то кабачка. В огородное царство от дома вела прямая стёжка, выложенная блестящим булыжником. На границе тьмы и света, устроившись прямо на дорожке, невозмутимо вылизывал промежность толстый белый кот.

— Какой пушистый! — восхитился я.

— Это не мой — соседский. — Тётя Клава наконец присоединилась к нам. — Я животину не держу. Хлопотно.

* * *

И тяжкие «крепостные» ворота, и мшистый каменный двор, и чёрный овин, несмотря на свою внешнюю чуждость, оказались всего лишь привратниками на пороге иной реальности. Переступив избитый ногами порог старого дома, пройдя тёмные сени, загромождённые садовым инвентарём, ветхими плащами и обувью, я оказался в мире удивительных вещей и запахов. Ничего из привычных моему обонянию ароматов не было здесь и в помине. Всё иное, всё незнакомое и какое-то пугающе самобытное. А что за архитектура? Что за странная неравномерность размеров и форм, где каждый угол на особицу, каждая половица со своим неповторимым скрипом? Музей? Кунсткамера, где собраны ветхие химеры прошлого? Нет, это было что-то другое. Всё ещё живое, дышащее. Городское дитя, я оробел, впервые встретившись с домом предков. Медленно, будто погружённый в странную грёзу, ходил я по комнатам, едва прикасаясь к пыльным предметам, назначение которых мне было известно лишь отчасти. И они отвечали мне: может, бранились на чужака, а может, пытались подбодрить. Но, увы, я не знал их наречия. Ведь на выщербленных пыльных боках не было заводских пометок и оттиснутых ценников.

Дом имел форму буквы «Г». В районе крыльца располагались несколько подсобных помещений и большая темноватая кухня, посреди которой возвышалась железная колонна АГВ. Сейчас этот алтарь огня мирно спал, но когда нужно было принимать душ или мыть посуду, в глубине его с рёвом поднималась волна синего пламени. Направо от кухни располагалась продолговатая трапезная с длинным массивным столом, накрытым ослепительно-белой скатертью: на тонкой, полупрозрачной основе были вышиты небывалые цветы и райские птицы. Из столовой я попал в большую пустоватую комнату. Из мебели здесь имелись две старинные кровати с мощными металлическими спинками, тёмный от времени стул и небольшой комод. На стенах не было ни картин, ни фотографий. Сквозь открытые окна лился солнечный свет. А вот и горшки с геранью! Значит, за стеклом улица! Я подошёл поближе. Действительно. Вот кусты сирени у ворот, а вот грунтовая дорога — ещё дымится Яшина папироса.

— Спать будете здесь, в горнице. Светло, просторно, очень хорошо, — безапелляционно заявила тётя Клава. — Горница, столовая, кухня. В другие комнаты ходить не надо. Там не прибрано.

В большую комнату выходила ещё одна дверь. Она была плотно закрыта. И конечно же, я не утерпел, ведь ключ торчал в замке. За дверью клубилась темнота, из которой медленно, словно нехотя, выступали контуры предметов. Вот письменный стол, чернильница, стул с высокой спинкой. Поблёскивают стёклами огромные шкафы.

Когда я перешагнул порог, то почувствовал странное сопротивление. Словно кто-то незримый мягко, но настойчиво выталкивал меня из тёмной комнаты.

Рядом со столом располагался старинный секретер, на обитой зелёным сукном столешнице полукругом стояли забавные резные фигурки. Я подошёл, чтобы рассмотреть их поближе.

— Что ты здесь делаешь? — Я вздрогнул. На пороге, поджав губы и уперев руки в бока, стояла рассерженная тётя Клава. — Я же сказала не ходить в другие комнаты! Здесь пыльно, не прибрано, ещё, чего доброго, подхватишь какую-нибудь инфекцию.

— Но чья это комната?

— Это комната Вари, моей сестры. — Клавдия как будто смягчилась. — Она умерла три года назад. Раньше дом принадлежал ей. А теперь марш мыть руки и завтракать!


День прошёл незаметно. В небе над городом ещё горели отблески вечерней зари, а уединённый каменный двор перед домом уже заполнил густой зрелый сумрак. На фоне нежно-голубых вечерних небес тёмная громада овина казалась мрачным вестником грядущей ночи. Над коньком острой крыши игриво выгибался тонкий серебряный зубчик молодого месяца. Из тёмного сада потянул прохладный сквознячок, заставляя листву старой груши отозваться чуть слышным шуршащим вздохом.

— Ну что засмотрелся? — Жёлтый прямоугольник дверного проёма заслонила плотная фигура тёти Клавы. Обтекая её округлые бока, из кухни стремился на волю аромат свежей сдобы. — Заходи в дом и дверь на щеколду закрой. Я пирожков напекла. Сейчас сядем телевизор смотреть.

— Зачем закрывать? — Я удивлённо посмотрел на тётку. — Калитка на замке.

— Закрой, — упрямо повторила Клавдия и вдруг зябко поёжилась, — мало ли…

Я пожал плечами: надо так надо. Вошёл в дом и, ухватившись за край массивной двери, потянул его на себя, отгораживаясь от внешней темноты. Когда дверь со скрипом стала на место, я с удивлением отступил от неё. Обитая кожей панель от пола до потолка была покрыта разнообразными запорами от примитивных крючков и засовов до вполне современных задвижек и цепочек. Некоторые из них казались новыми, другие давно покрыла ржавчина. В замочных скважинах на разной высоте торчало не менее десятка ключей.

— Это всё Варя, — тихо проговорила тётка, предвосхищая мой вопрос. — Последние-то годы она совсем плохая была. Вот и мерещилось ей бог знает что. Только спать ляжет — вскакивает. «Воры! — кричит. — Цыгане! Лезут к нам!» Я ей: «Спи! Никто к нам не лезет». А она: «Ой, лезут, лезут. Дверь открыть хотят». Бывало, до утра по дому металась, воров искала. Даже когда при смерти была, лежмя лежала, и то про воров шептала. А пока сама ходила… Как пенсия — Варя в магазин и обязательно задвижку новую купит. Боялась она очень. А всё потому, что одна была. Муж-то у неё давно помер. Вот и маялась.

* * *

На следующий день мы отправились в центр города за посылками. В то время некоторые вещи и продукты проще было приобрести в столице и отправить себе же по почте. Колбаса «Сервелат» и прочие деликатесы в елецких магазинах либо отсутствовали, либо моментально сметались страждущими горожанами прямо в день завоза.

Когда мы вышли на улицу, жёлтая «Волга» уже ожидала перед воротами. Меланхоличный Яша терзал перочинным ножом очередную дощечку.

— Опять насорил! — возмутилась тётя Клава. — А кто убирать будет?

— Простите, — как-то тускло ответил долговязый.

Он убрал нож, схватил искромсанную деревяшку двумя руками и сломал её об колено. Лицо его при этом приобрело очень странное выражение. В свои неполные десять я мало что мог сказать о физиогномике, но в тот момент мне показалось, что Яша сейчас заплачет.

— Ну, ладно, — милостиво кивнула Клавдия. — Когда вернёмся, уберёшь.

На площади было людно и жарко. Лавочки оккупировали подростки в футбольной форме. В тени Ильича примостились несколько мальчишек моего возраста. Юные аборигены с упоением поглощали мороженое. Мимо курсировали пожилые ельчане и флегматичные мамаши с колясками. По площади важно расхаживали жирные серые голуби. Бронзовые плечи вождя несли на себе отпечаток внимания этих вездесущих птиц.

Вместе с Яшей мы проследовали к неказистому, выкрашенному в красный цвет зданию почтамта. Полчаса вялых дебатов с почтовым чиновником, и мы обрели вожделенные коробки. Все четыре, как и гласила сопроводительная телеграмма. Мне вручили одну коробку, Яша взялся за две. Бабушка с тёткой решили нести оставшуюся кладь по очереди.

Когда мы вернулись на площадь, то увидели, что диспозиция у памятника поменялась. Мамаши с колясками куда-то пропали, а место футболистов заняли смуглые черноволосые женщины в просторных ярких юбках и пёстрых платках.

— Цыганки, — проворчала тётя Клава, — только их не хватало.

Бабушка тоже фыркнула что-то соответствующее. Взрослые часто предостерегали меня от общения с цыганами. Правда, большая часть предостережений очень походила на сказки-страшилки. Мол, «не ходите, дети, в Африку гулять». Пока мы шли через площадь, я с интересом наблюдал, как ведут себя цыганки. Их действия напоминали движение пчелиного роя, о котором недавно рассказывал Николай Дроздов, ведущий моей любимой программы «В мире животных».

Из плотной группы женщин в разные стороны выдвигались «разведчицы». Перемещаясь по площади, они выбирали человека, приближались и обрушивали на прохожего водопад вопросов. Если «жертва» реагировала, к ней подходили ещё несколько цыганок, а затем перемещалась вся группа. Увлечённый наблюдением, я слегка отстал от бабушки с тёткой и вдруг заметил, что Яша уже не идёт за мной. Водитель отчего-то оставил коробки прямо посреди площади и двигался навстречу молодой цыганке, пытавшейся «обработать» пожилого мужчину с орденской планкой на пиджаке. Девушка, завидев, что клиент сам идёт к ней, оставила несговорчивого ветерана и устремилась к Яше. Последовал короткий обмен фразами, и вот уже гадалка держит ладони водителя в своих руках. Несколько секунд девушка внимательно вглядывалась в линии судьбы, а затем вдруг громко вскрикнула и отшатнулась. Она смотрела на неподвижно стоящего мужчину так, словно увидела что-то жуткое. Что-то небывалое. В тот же миг пёстрая стая придвинулась, обтекая молодую женщину. Яша, однако, совершенно не испугался — он попытался подойти поближе. Цыганки вдруг ощетинились, зашипели. Глаза горят, зубы оскалены, мне даже показалось, что у некоторых женщин в руках блеснули ножи.

— Capo![1]

Громкий окрик, точно удар кнута, разметал пёструю тучу. С соседней скамейки поднялся невысокий плотный человек. В кожаной жилетке, надетой поверх чёрной рубашки, в чёрных брюках и чёрных ботинках с острыми носами он был похож на ворона, ворвавшегося в стаю тропических птиц. Лицо незнакомца скрывала широкополая шляпа. Ворот рубашки был расстёгнут, и солнце играло на толстой золотой цепочке, обнимавшей шею мужчины. В тот же миг цыганки подобрали юбки и все как одна устремились к дальнему концу площади. Яша ещё некоторое время постоял, слегка раскачиваясь, точно пьяный, а затем развернулся и, как ни в чём не бывало, направился к коробкам. Куда подевался «чёрный человек», я так и не понял.

Удивительно, но бабушка и тётка вовсе не заметили нашей задержки. Они стояли у «Волги» и увлечённо обсуждали судьбу какого-то дальнего родственника. Когда Яша открыл им дверь, обе пожилые женщины, продолжая болтать, смирно влезли на заднее сиденье машины. В моей голове роилась куча вопросов, но я почему-то промолчал всю дорогу, так ничего и не спросив у шофёра.

* * *

В следующие несколько дней ничего примечательного не случилось. Я осваивал дом и окрестности. Обширный участок земли, принадлежащий тёте Клаве, за исключением дворовой части был полностью отдан под огород. Овощи в Черноземье достигали чудовищных размеров. Из мощной ярко-зелёной ботвы выпирали крутобокие туши великанских кабачков и оранжевые сферы гигантских тыкв, а в капустных кочанах могла укрыть свою ношу целая стая аистов. Картофельные грядки прятали в земле грозди продолговатых клубней. Растущие прямо на грунте, без всяких парников, огуречные лозы могли прокормить целый полк. На самом краю тёткиных владений, словно войска на параде, выстроились ровные ряды помидоров. Мощные стебли гнулись под тяжестью светло-красных тугих плодов.

Границы огородной латифундии охраняли заросли малины и крыжовника. Здесь было много укромных уголков, изучение которых заняло у меня не один день. Одиночество и отсутствие сверстников никогда не тяготили меня. Я с удовольствием погружался в иллюзорные миры, которые сам же и придумывал.

Дом тёти Клавы стоял на возвышенности. Внизу, укрытый зелёной тенью старых ив, стыдливо пряча своё русло в зарослях болотной растительности, тихонько журчал мелкий дремотный Ельчик. На том берегу просматривались между деревьев ветхие постройки заброшенного монастыря. Из округлого каменистого взлобья, точно шип на монгольском шлеме, торчала обшарпанная колокольня — прибежище стаи нахальных, шумных ворон.


Тётя Клава время от времени уезжала в свою квартиру на том берегу Сосны. И всякий раз Яша ждал её у ворот, а затем привозил обратно.

Я начал постепенно привыкать к ночным шорохам и скрипам старого дома. Меня не пугал ни мрачный чёрный овин, который поначалу казался прибежищем неведомых страшных тварей, ни вечно закрытая комната тёти Вари, ни страшный пламенный АГВ. Я подружился с белым котом, и теперь он регулярно встречал меня ранним утром в ожидании блюдечка с молоком. Соседи показывались редко. Раз в три дня к нам приходила Карина Андреевна. Пожилая женщина, в прошлом водитель автобуса, занималась разведением кур. Каждый раз отправляться на рынок ей было трудно, и она продавала яйца соседям. Иногда по вечерам в ворота стучался алкаш Егорка из дома напротив. Просьбы Егорки разнообразием не отличались — он хотел забыться.

Время от времени мы выбирались в город навестить своих дальних родственников Пичугиных. Они жили большой дружной семьёй в получасе ходьбы от тёткиного дома. Младший сын Пичугиных Вовка был на полтора года младше меня, но это совершенно не мешало нам общаться. Весёлое открытое лицо младшего Пичугина всегда было готово расплыться в улыбке, а в глубине ярких голубых глаз сверкали шкодливые искорки, приглашая к озорным шалостям и авантюрам. Вовка бывал в старом доме. Он знал про обросшую замками дверь и странное помешательство тёти Вари.

— Они под старость все с катушек съезжают, — авторитетно заявил Вовка.

— Кто съезжает? — удивился я.

— Известно кто. Сёстры из старого дома. Десять их было и ещё восемь братьев. Мужики-то все померли или погибли в войну, а сёстры жили долго. До тёти Вари была тётя Надя, до тёти Нади — тётя Света. И у каждой свой бзик. Прабабка моя говорит, это всё потому, что проклятие на них висит. Дескать, отец их землемер был, по окрестностям Ельца лазил, под железную дорогу место подбирал. Во все норы, во все болота залез и как-то раз клад нашёл.

— Какой клад?

— Да кто его знает? Монгольский вроде. И будто бы заговорённый он. Если возьмёшь — кранты. — Вовка выпучил глаза и принялся делать руками пассы, как будто накладывал заклятие.

— Врёшь ты всё, — сказал я.

Мне стало обидно за родственниц.

— А вот и не вру!

— Как же тогда тётя Клава? Она вполне нормальная. Знаешь, какие пирожки вкусные печёт?

— Это она пока нормальная. Скоро тоже свихнётся, — поставил диагноз Вовка.

— А водителя её видел? — Я решил переменить тему, чтобы не поссориться, — Который на «Волге» ездит? Странный какой-то.

— Беспалого? Конечно видел. Он и у Варвары работал.

— Он говорил, что ему палец фашисты отрезали, а потом тётя сказала, что на заводе станком отрубило.

— Вот брехун! А мне сказал, что зимой на рыбалке отморозил.

— Может, он преступник или шпион, — предположил я. — Всё время врёт — раз, в тёмных очках ходит — два, неизвестно где живёт — три.

— Живёт-то он, вестимо, недалеко от вас.

— Точно! Не успеет тётя Клава позвонить, а Яша уже у ворот.

— Позвонить? — нахмурился Вовка. — Как позвонить?

— По телефону, балда!

— Сам балда! В старом доме телефона нет. Туда провода ещё не дотянули. — Вовка показал мне язык.

— Что значит — нет? — опешил я. — А как же тогда она его вызывает?

— Может, по рации, — растерянно предложил сын подполковника Пичугина. — Ты не видел в доме рацию?

Дни стояли жаркие и безветренные. Холмы и взгорки, извивы рек окутала плотная пелена излишнего, довлеющего тепла. С раннего утра над огородами и дорогами плыло и переливалось мутноватое марево горячего воздуха.

Листья растений печально обвисли, белый кот изменил своей привычке греться на крыше сарая и скрывался где-то под овином, в холодке. Старый каплун в соседском курятнике уже не кричал по утрам, а как-то смешно не по-петушиному кряхтел. Люди искали спасения у воды. Берега Сосны оккупировали страждущие прохлады горожане.


Всё началось, когда в городе стали умирать воробьи. Маленькие коричневые клочки перьев усеяли улицы Ельца, точно опавшие листья. Жители объясняли страшноватый феномен по-разному. Большинство сходилось во мнении, что виновата небывалая жара, но некоторые поговаривали о выбросе на химзаводе. Правда, в Ельце никакого химического производства отродясь не было, и сплетники грешили на ядовитое облако, принесённое ветром аж из самого Липецка. Однако, глядя на величественные белые громады, неспешно фланирующие по синему проспекту июльских небес, трудно было представить, что одна из них стала причиной гибели мелких пернатых проказников, которые так любили купаться в пыли у тёткиных ворот.

Ещё одна напасть — бродячие собаки. Целая стая барбосов появилась неизвестно откуда и принялась терроризировать окрестности, избрав своей «штаб-квартирой» тенистую пойму Ельчика вблизи нашего дома. Соседка говорила, что уже кого-то покусали и что давно пора вызвать «душегубку». Эта таинственная «душегубка» беспокоила меня куда больше, чем одичавшие дворняги. Зато на тётку весть о появлении собак произвела неожиданно сильное впечатление. Теперь с заходом солнца все двери и окна в доме наглухо запирались. А на большие ворота вместо ненадёжного замка был наложен тяжкий дубовый засов. Вечерами тётка надолго засиживалась в трапезной. Когда я ходил на горшок, то мог видеть её сквозь неплотно прикрытую дверь. В комнате тускло светила лампа. Клавдия сидела неподвижно, положив свои пухлые руки на белую скатерть. Перед ней на столе стояли маленькая иконка Божьей Матери и трёхлитровая банка с водой, заряженной на телесеансах Алана Чумака, а чуть ближе, между ладонями, покоилась «грозовая» брошь. Её выпуклая поверхность матово поблёскивала в мёртвом электрическом свете.

Мне, однако, все эти странности и страхи были нипочём. Я представлял, что нахожусь в замке, осаждённом врагами, и очень жалел, что в тёткином доме нет хотя бы одной завалящей башни, с которой можно кидать камни и лить горячее масло на головы ненавистных слуг «душегубки».

За башню, впрочем, могла сойти запертая ротонда. Не бог весть что, но для детского воображения нет ничего невозможного. Интерес к комнате тёти Вари разгорелся в моей душе с новой силой.


Несмотря на свою внешнюю строгость и подозрительность, тётя Клава отличалась удивительной наивностью. Ключ от комнаты покойной сестры она хранила в самом ненадёжном тайнике, под подушкой. Я прекрасно знал об этом.

Легко справившись с упрёками совести, — ведь впереди ждало приключение, — я дождался, пока тётка уедет в город, а бабушка отправится огородничать, и завладел ключом. Старый замок поддался не сразу, но вот препоны пали, и я оказался в запретной комнате.

Меня встретила всё та же пыльная тьма. С первого моего посещения здесь ничего не изменилось. Та же старая мебель, те же странные вещи. Вдруг всё сжалось у меня внутри. На широкой кровати кто-то лежал. Неподвижная чёрная фигура раскинула в стороны руки. А где же голова? Её не было. Я уже готов был дать стрекача, когда понял, что мой незнакомец — всего лишь старое чёрное платье. Наверное, оно принадлежало тёте Варе.

Не собираясь больше испытывать своё живое воображение, я подскочил к окну и отдёрнул тяжёлую бархатную штору, впуская в комнату свет летнего полдня. Однако сквозь внешние ставни едва пробивались отдельные лучи. Мне пришлось взобраться на подоконник и отворить створки настежь. Улица дохнула на меня жарким ветром. И всё же это было лучше, чем затхлый воздух закрытой комнаты. Пространство, в темноте выглядевшее внушительным и полным тайн, под воздействием яркого дневного света немедленно сжалось до размеров скромной комнатушки. В высоких шкафах обнаружился скучный старый фарфор и мутный, запылённый хрусталь. В углу за кроватью притулился маленький туалетный столик. Рядом на стене висел потемневший от времени холст в золочёной раме. На ткани были закреплены фотографии. В центре супружеская пара. Мужчина лет сорока, облачённый в строгий чёрный мундир с круглыми блестящими пуговицами, и красивая статная женщина в старинном платье. Вокруг располагались овалы портретов. Всего восемнадцать штук. Под каждым, прямо на холсте, имелась подпись. «Так это же семья землемера!» — догадался я. Вот они, проклятые сёстры. Прямо под фотографией родителей висело изображение старшей сестры Зинаиды Николаевны, красивой молодой женщины лет двадцати семи. Зинаида была очень похожа на мать, но черты её лица были тоньше и благороднее. Взгляд казался мечтательным и отстранённым. Я быстро нашёл упомянутых Вовкой Светлану и Надежду. На фото были запечатлены юные девушки, которых с трудом удавалось представить сумасшедшими старухами. Зато Варвара, несмотря на внешнюю молодость, казалась суровой и даже мрачной. Видно было, что за этим застывшим сосредоточенным лицом скрывается непростой характер. Но больше всех меня потрясла тётя Клава — белобрысый щекастый ангел с огромными невинными глазами и губами бантиком. На фото ей было не больше шести лет.

Стол с зелёным сукном выглядел не просто старым, а ветхим. Одной ножки не хватало, и вместо неё была подложена деревянная коробка с едва видимой надписью: «Т. е.о.д. оли.т. ъ». Вот и фигурки, которые привлекли моё внимание в первое посещение. Я устроился на высоком стуле с прямой жёсткой спинкой и принялся изучать костяные поделки. В основном это были животные: вороны, куры, коты. Особняком стояла целая стая собак. Встречались и люди: баба в платке с коромыслом и вёдрами, пузатый священник в высокой шапке с большим крестом поверх одежды, солдат, присевший на барабан. Однако больше всего мне понравились лошади. Их было не меньше двух десятков. Неведомый резчик постарался на славу. В костяном табуне не было ни одной похожей лошадки. Иные из них были вырезаны очень подробно, другие более примитивно. И всё же каждый скакун нёс в себе частичку буйной силы, присущей этим благородным созданиям. Казалось несправедливым, что вольные животные скрыты в тёмной комнате, далеко от света и ветра. Я собрал лошадок и перенёс их на подоконник. Здесь играть было куда веселее. Кажется, я увлёкся, придумывая истории для каждого костяного конька. А потом некая странная иррациональная дверца приоткрылось в моём сознании. Подозреваю, что именно оттуда берутся все мальчишеские шалости. Мне очень сильно захотелось выбросить одного из коней за окно. Аккуратно взяв одну из фигурок, я вытянул руку над подоконником и осторожно разжал пальцы. Белый конёк упал на газон под окном. Он отлично смотрелся в низкой зелёной траве. Мне было немного совестно, ведь чужое брать нехорошо. Но я убедил себя в том, что в любой момент смогу достать выброшенную фигурку и вернуть её обратно. Решив, что пора закончить игру, я собрал остальных коньков и принялся расставлять их там, где они стояли раньше, постаравшись придать фигуркам положение, в котором их обнаружил.

Едва я закончил, как у ворот послышался знакомый звук мотора. Приехала Тётя Клава. Хлопнула дверь машины, послышался недовольный тёткин голос, в ответ что-то неразборчивое пробурчал Яша. Я опрометью бросился к выходу из комнаты, захлопнул дверь и быстро повернул ключ в замке. Когда Клавдия вошла в дом, я уже преспокойно сидел за столом и рисовал рыцарей, штурмующих неприступный замок. Вот сейчас она всё поймёт и устроит скандал. Однако тётке было не до меня.

Тут я вспомнил про «отпущенного» конька. Его нужно было срочно вернуть! Я выбежал в прихожую, сорвал с гвоздя связку ключей и бросился к калитке. На улице висела всё та же душная пелена, лишь подолы кучевых облаков едва уловимо потемнели. Собиралась долгожданная гроза.

Я с трудом отворил тяжёлую скрипучую калитку, выскочил на улицу, сделал несколько шагов по направлению к ротонде и вдруг застыл как вкопанный. Спину обожгло внезапным ознобом. Под окном, лицом ко мне, стоял Яша. Он был неподвижен, словно манекен. На широкой четырёхпалой ладони белела костяная лошадка.

Странные метаморфозы творились с лицом водителя. Оно текло и бурлило, точно марево над горячим асфальтом. Под знакомыми чертами проступал совершенно другой «рельеф». Лоб разгладился, а нос заострился, чётко обозначились дуги бровей, волосы потемнели и удлинились. Вместо побитого жизнью пожилого мужчины передо мной предстал молодой человек лет двадцати пяти. Яша снял очки, и тут железный цветок ужаса расцвёл в моём желудке.

На меня уставились два мутных бельма цвета перебродившей сметаны. Зрачков не было и в помине, но в глубине этих белёсых буркал угадывалось какое-то смутное движение, какая-то чуждая, зловещая жизнь.

Я словно заледенел, привалившись к стене тёткиного дома, и неотрывно глядел на пугало, стоящее в каких-то восьми метрах от меня.

Не знаю, сколько продлилась эта немая сцена, но вот Яша моргнул, водрузил стрекозиные окуляры на переносицу и, резко развернувшись, неуклюже зашагал вниз по улице. В крепко сжатом кулаке он уносил костяного конька.


Человеческая вера в привычный ход вещей — очень сильная вещь. Не прошло и десяти минут с памятной встречи, а я уже убедил себя, что Яша просто был пьян. Я вспомнил, как прошлым летом мы с мальчишками дразнили алкоголика Петровича, спящего в канаве.

Пьяница, пьяница!
За бутылкой тянется,
А бутылка далеко,
Нужно ехать на метро,
А метро сломалось,
Пьяницо взорвалось!

Повторяя дразнилку как заклинание, я постепенно успокоился. За то, что Яша банально «нагрузился», говорили и его неровная вихляющая походка, и жёлтая «Волга», оставшаяся стоять у тёткиного дома. В схему не укладывались жуткие глаза водителя и внезапная молодость его лица. Но об этом я старался не думать.

Повесив ключи на гвоздь, я решил, что инцидент полностью исчерпан, и с детской непосредственностью погрузился в воображаемый мир средневековых баталий.


Наступил вечер, а гроза так и не началась, хоть временами и был слышен отдалённый гром. Меня позвали ужинать. Пока я расправлялся с исходящей паром рассыпчатой картошкой и двумя румяными котлетами, тётка и бабушка как-то странно посматривали на меня, а когда приступил к чаю, заговорили одновременно. Оказывается, тётка заходила в комнату Вари и каким-то образом поняла, что я там был.

Меня принялись допрашивать с пристрастием, нудно, настырно, дотошно, как умеют только старые женщины. В конце концов я не выдержал и признался в нарушении запрета, но только в том, что заходил в комнату. Про лошадку я не сказал ни слова. Клавдия, как видно, что-то подозревала и ещё долго бросала в мою сторону подозрительные взгляды. Её румяное полное лицо будто окаменело. Думаю, если бы не бабушка, тётка точно меня выпорола бы.

Тем не менее страсти постепенно улеглись. Клавдия совершенно успокоилась, включила телевизор и приготовила банку с водой. Наступало время очередного сеанса Алана Чумака.

* * *

Едва я закрыл глаза, мне привиделись мёртвые воробьи. Они сидели на спинке моей кровати и скрипели противными голосами на манер соседского петуха. Глаза птиц были затянуты точно такими же мутными бельмами, как и глаза Яши.

Едва в моём угнетённом кошмаром сознании возникла мысль о водителе, как тот не замедлил явиться. Выступил из темноты, окружающей кровать, и протянул ко мне искалеченную руку. Обрубок безымянного пальца во сне выглядел ужасно. Рана была свежей и постоянно кровоточила. Багровые, светящиеся, точно кремлёвские звёзды, капли с тихим шипением падали во мрак. Воробьи с радостным урчанием срывались со спинки кровати и подхватывали капли на лету. От мёртвых птиц веяло холодом и затхлой водой. Внезапно они показались мне огромными, точно орлы или альбатросы. А я, наоборот, съёжился до размеров червяка. Мне хотелось крикнуть, отогнать химеру. Но черви не умеют кричать.

Внезапно из темноты донёсся собачий лай, а затем громкий, отчаянный крик. В то же мгновение наваждение распалось на части, которые скомкались и почернели, точно кусок газеты на костре.

Я проснулся. Холодный пот тёк по спине. Едва я успел вздохнуть, как страшный крик раздался снова, уже наяву.

Я вскочил. На соседней кровати заворочалась бабушка.

Крик повторился. Он был очень отчётливым и доносился из комнаты тёти Клавы! Неуверенно ступая в темноте по старым скрипучим половицам, натыкаясь на столы и шифоньеры, я направился на звук. Остановившись перед дверью тёткиной комнаты, я робко постучал. Однако новый крик заставил меня потянуть ручку на себя.

Тётка сидела на кровати, прижавшись к спинке. Её руки непрестанно двигались, голова моталась из стороны в сторону. Ноги, согнутые в коленях, были накрыты одеялом.

Я включил свет и увидел, что глаза Клавдии закрыты, а губы постоянно шевелятся. Я прислушался.

— Кусают, кусают, кусают, — быстро шептала тётка, — ноги сгрызли совсем, руки грызут-грызут. Пролезли и кусают. Нет! Пошли прочь! Фу! Фу! — Тут она снова издала такой же жуткий вопль, какой и разбудил меня.

В комнату, оттеснив меня, ворвалась бабушка. Подскочила к тётке, принялась трясти её за плечи.

— Клава! Что случилось? Клава!

Тётка открыла глаза.

— Они как-то пролезли, Люба! Наверное, через подпол. Кусали меня, рвали. Насилу отогнала их.

— Да кого ж ты отогнала?

— Собак, Люба. Собак! Здоровенные, лютые псы. Нетто ты их не видала?

— Клава, — строго сказала бабушка, — дом закрыт. Какие ещё собаки?

— Да как же закрыт. А ноги-то мои? Смотри, все в крови! — Тётка задрала одеяло. Её ноги покрывала сеть синих вен, демонстрируя обычные проблемы пожилых людей. Однако никаких ран или синяков не было и в помине.

— Да как же это? — пролепетала Клавдия. — Кровь-то ручьём лилась!

— Это был сон. Вот как, — сказала бабушка.

— Нет, — заупрямилась тётка, — я их видела, они где-то здесь.

Внезапно её лицо застыло, точно внезапная догадка поразила женщину до глубины души.

— Это ОН! — прохрипела тётка. — Он натравил. За что? За что? Что я ему?.. — Её голос прервался протяжным всхлипом, рука поднялась, и пухлый палец упёрся…

Сначала мне показалось, что Клавдия указывает на меня, и, ошарашенный, отшатнулся, но обвиняющий перст искал цель несколько левее того места, где я стоял. Я скосил глаза и увидел небольшой, потемневший от времени комод. На его крышке покоилась аккуратно сложенная белая сорочка, а поверх неё, точно причудливое пресс-папье, лежала «грозовая» брошь. Овальный камень был непроницаем и тёмен, словно февральская полынья, по серебряной оправе гуляли холодные блики.

Бабушка резко повернулась и подошла ко мне.

— Тебе ни к чему тут стоять, — яростно зашептала она. — Тёте Клаве нездоровится. Немедленно ступай в постель!

Очевидно, бабушка решила, что тётка винит в своих бедах меня.

Я послушно отправился в горницу. Лёг, но сразу заснуть не смог. Было слышно, как бабушка водит тётку по дому и, словно маленькую, убеждает: «Смотри, на кухне никого нет… и в прихожей никого. Видишь — дверь закрыта. Хорошо, эту щеколду мы тоже закроем. Да, и эту…» В ответ слышалось бессвязное лепетание Клавы. Из невнятного потока слов то и дело всплывали «собаки» и загадочный «ОН». Похоже, «пророчество» Вовки начинало сбываться. Тётка помешалась. Но как насчёт собачьего лая, который я слышал спросонья? Зловещие загадки продолжали множиться.

* * *

Всё утро Клавдия не выходила из своей комнаты. Она часто звала к себе бабушку, просила пить «заряжённую» воду. На почве ночных кошмаров у тётки разыгралась лихорадка.

Настало время вызвать доктора. Однако ближайшая поликлиника располагалась там же, где и почтамт. На главной площади, под защитой бронзового вождя.

— Я пойду схожу за врачом, а ты помогай тёте Клаве. Не отходи далеко, — велела бабушка. — Приноси ей компот — на кухне стоит, в бидоне, я с водой развела. Вставать не давай. Вот марлевая повязка. Повяжи, а то ещё, чего доброго, заразишься.

Продолжая бомбардировать меня инструкциями, бабушка собралась, накрасилась и наконец отправилась за врачом, распространяя вокруг густой запах дешёвых духов.

В каменном дворе стало пусто. Сверху вновь опустилась тяжкая пята полдневного зноя. Блекло-синее небо нависло над крышами Ельца, безрадостное и однообразное, точно одинокая старость.

Я оглянулся вокруг и на мгновение словно вынырнул из океана мальчишеских грёз, ощутив под ногами твердь нашей скорбной реальности.

Я представил себе, как шумный, заполненный жизнью двор постепенно возвращается к тишине, как ветшает старый дом, пустеют амбары и флигеля. Больше не шлёпают по каменной стёжке босые ноги маленьких проказников. Протяжный стол, за которым вечерами собиралась вся семья, становится сначала верстаком, потом просто ветхой развалиной в глубине заброшенного овина, а затем, в одну из голодных страшных зим, превращается в растопку для печки. Я представил, как один за другим обитатели этого старого оплота уходят во внешний мир, и он убивает их: постепенно, истощая стареющие тела, или мгновенно, посредством воды, огня или фашистской пули. «У землемера было восемнадцать детей. Клава — самая младшая», — вспомнил я слова Вовки Пичугина. Младшая и последняя.

Мне стало очень жалко тётку. Я бросился в дом. Нужно как-то помочь, поддержать. Что там бабушка говорила про компот? Я вихрем влетел на кухню. С трудом наклонил тяжёлый бидон и до краёв наполнил большую эмалированную кружку красноватой жидкостью.


Я застал Клавдию в состоянии странной ажитации. Предметом волнения тётки была «грозовая» брошь. Пожилая женщина тянулась к ней так, словно в чёрном овале заключался корень всех её желаний и помыслов. И в то же время что-то не давало ей добраться до броши. Что это было? Сомнение, слабость или страх? Я не мог сказать.

Завидев меня, Клавдия прекратила свои попытки подняться и вцепилась в предложенную кружку с компотом. Опорожнив её до половины, тётка как будто немного успокоилась.

— Послушай, дружок… — Клавдия сделала ещё один большой глоток, — послушай, мне нужно… нужно вот это, — Она указала на брошь. — Я… мне кажется, я должна… Должна попросить…

— Вы хотите, чтобы я принёс?

— Да-да, дай мне её. Понимаешь, я бы и сама взяла, да ноги на пол мне не спустить. Иначе найдут, разорвут. Люба говорит, нет никого, да я-то знаю: здесь они где-то. Прячутся. Ждут. А я так рассудила: извинюсь перед ним, попрошу прощения, он их и прогонит. Только вот до брошки никак не дотянусь. Дай мне её! Дай мне её сейчас!

Мои опасения подтвердились. Тётка была совершенно безумна. Однако я решил не расстраивать её ещё больше и, подойдя к комоду, взял брошь. Тёмный камень был холодным на ощупь. Я хотел передать украшение тётке, как вдруг что-то врезалось в оконное стекло снаружи. От неожиданности я разжал пальцы, и тяжёлое украшение с глухим стуком упало на пол. Я наклонился подобрать брошь и увидел, что «грозовой» камень поднялся над плоскостью серебряной оправы, точно хитиновый покров на спине жука-рогача. Очевидно, от удара об пол сработала пружина, скрытая под корпусом. Я поднял украшение и, конечно, не смог удержаться от того, чтобы взглянуть на содержимое секрета.

Я не сразу осознал, что передо мной, а когда понял, то чуть снова не выронил брошь. На красной бархатной подкладке лежал иссохший, почерневший палец. Похожая на гнилой пергамент кожа собралась складками, обнажая жёлтую кость в месте, где палец отделили от тела.

Перст был принуждённо согнут по форме своего странного вместилища. Вокруг длинного, загнутого внутрь ногтя выступила мутно-зелёная субстанция. Не то запоздалый гной, не то иные выделения, свойственные мёртвой плоти.

Я с ужасом воззрился на тётку, но та, как будто ничего не замечая, продолжала тянуть руки к шкатулке. Мне оставалось только передать ей «грозовую» брошь.

Клавдия приняла подношение чуть ли не с благоговением. Положила перед собой на простыню и принялась разглядывать, словно перед ней была великая драгоценность. Затем потянула за цепочку, что висела у неё на груди. На конце цепочки оказалось кольцо жёлтого металла. Это простое украшение было слишком велико для тёткиных пальцев и, по всей видимости, предназначалось мужчине.

Клавдия извлекла почерневший отросток из шкатулки и тут же окольцевала его, приговаривая: «Кольцо на пальце — жених у ворот. Кольцо на пальце — жених у ворот». Все эти действия были проделаны совершенно автоматически, словно завязывание шнурков или чистка картофеля.

— И что теперь? — спросил я, хотя уже начал догадываться.

— Нужно ждать. Он придёт. — Тётка сняла кольцо и быстро убрала под рубашку. Страшный секрет скрылся в недрах «грозовой» броши.

Минут через десять под окном раздался звук клаксона. Яша явился к своей хозяйке.

— Впусти, впусти его, — жарко зашептала тётка. — Он поможет, прогонит собак. — С этими словами Клавдия без сил откинулась на подушки.

Что мне было делать? События последних дней совершенно не укладывались в принятые правила игры. Будь я старше, наверное, сошёл бы с ума или просто отключился. Однако сознание ребёнка куда гибче, чем у взрослого.

Я вспомнил жуткие белёсые глаза водителя, его изменчивое текучее лицо и понял, что ни за какие сокровища не позволю ему войти в нашу «крепость». Тётка просто бредит, а когда придёт в себя, скажет мне спасибо.

Сначала я решил подождать в надежде, что Яша уедет, но потом отказался от этой мысли. А вдруг он будет стоять там до вечера? Придёт бабушка с доктором и тогда… Я не знал, на что способен белоглазый человек. Когда два года назад я ездил с родителями на Кавказ, то слышал там легенды о вурдалаках. Днём они походили на людей, а ночью набрасывались на прохожих и пили кровь. Что если Яша вурдалак? Правда, тётка как-то управляла им. Однако просить Клавдию прогнать страшного водителя сейчас не имело смысла. Ведь она сама позвала его. И тут я вспомнил про комнату тёти Вари и костяные фигурки. Я боялся, что Клавдия забрала ключ, но мне повезло. Он всё так же торчал в замке.

* * *

Яша ждал в своей обычной позе, прислонившись к капоту. В стрекозиных очках отражались кусты сирени и зелёные створки ворот.

— Здравствуйте… — неуверенно начал я, стараясь не думать о том, что скрывается за зеркальными стёклами.

— О малец! Ты чьих будешь? — удивлённо воскликнул водитель. Его интонация странно изменилась. В ней появились нотки, не свойственные прежнему безразличному Яше.

— Тётя просила передать… — попытался я снова.

— Тётка? Так ты Зины племяш? Ну, здравствуй, молодой-красивый! А где ж сама хозяйка? Зина-то где, а?

— Э… Зина? — удивился я и тут же припомнил: Зиной звали одну из сестёр. Но ведь она умерла? Неужели Яша не знает? И меня он, кажется, тоже не узнал. — Её… её нет, — наконец выдавил я.

— Да ну? А кто ж меня звал тогда?

— Тётя Клава.

— Клава? Младшая? — Яша запнулся, словно натолкнулся на стену, и проговорил уже совершенно другим голосом: — Вон как. Вон оно как. — Потом тряхнул головой. — Ну, Клава так Клава, лишь бы лодка плавала. — И легонько стукнул по капоту «Волги», — Зови её, малец! Прокачу в лучшем виде, по-барски, на особицу да с бубенчиком!

— Тёте Клаве нездоровится. Она просила передать, чтобы вы ехали домой. — Я сказал то, что задумал, и с ужасом ждал ответа.

— Э-э… нет, погоди, — протянул водитель. — Как же это получается? Сама звала, а теперь гонит. Уговор есть уговор. Постой-ка, сокол. А может, ты всё врёшь? Пойдём-ка в дом, разберёмся.

Он надвинулся на меня, заслоняя солнечный свет.

— Вам нельзя внутрь! Нельзя! Уходите! Пожалуйста! — отчаянно завопил я, а затем изо всех сил бросил в Яшу то, что до этого сжимал в кулаке. Белая фигурка отскочила от груди водителя и упала в дорожную пыль.

Реакция мужчины была потрясающая. Он рванулся за костяным коньком, точно утопающий за спасательным кругом. Рухнув на дорогу, Яша подхватил фигурку. При падении очки свалились с переносицы, и я вновь увидел мутный свет его ужасных глаз.

Водитель баюкал фигурку, разговаривал с ней, точно она была живая.

Потом посмотрел на меня.

— Откуда… — прохрипел Яша, — откуда ты взял это? Там есть… ещё? — Он начал медленно подниматься на ноги.

Я бросился к воротам, юркнул в калитку и налёг на дверь.

Едва я успел повернуть ключ в замке, как толстые дубовые доски прогнулись от страшного удара.

Не став дожидаться, пока монстр сломает ворота, я кинулся в дом и принялся закрывать входную дверь на все многочисленные крючки и запоры. Затем бросился в трапезную — баррикадировать окна, потом метнулся в горницу. Я осторожно подкрался к окну и выглянул, прячась за горшками с геранью. Вопреки моим ожиданиям, Яша вовсе не ломился в ворота, а просто стоял и неотрывно смотрел на старый дом, словно увидел его впервые. Я мысленно повторял про себя: «Уезжай, уезжай. Пожалуйста!»

К моему удивлению, заклинание сработало. Яша повернулся, открыл дверцу машины, и вскоре о том, что он был здесь, напоминали только облако дорожной пыли перед воротами да шум мотора, удаляющийся в сторону Ельчика.

Я подождал ещё немного, удостоверившись, что белоглазый не собирается возвращаться, и отправился в комнату тёти Клавы. Я не знал, что ей сказать. Как объяснить, почему Яша уехал?

К моему облегчению, лгать мне не пришлось. Тётка мирно спала, смешно причмокивая во сне. «Грозовая» брошь мёртвым жуком покоилась у неё на груди. Я облегчённо вздохнул. Скорее всего, Клавдия и не вспомнит о том, что «звала» водителя. Чтобы обезопасить себя, я забрал брошь.

Я подошёл к окну тёткиной спальни, выходящему на соседский двор, пытаясь понять, что за звук заставил меня выронить брошь. На оконном карнизе лежал мёртвый воробей.

* * *

Бабушка с доктором явились часа через два. К этому времени я уже почти успокоился. Они разбудили Клавдию. Горбоносый долговязый врач напоминал худого, нервного грача-альбиноса. Неряшливый, всклокоченный, он метался вокруг кровати, наклоняя большую голову то вправо, то влево. За его спиной, точно два крыла, поднимались и опадали полы белого халата. Когда дело дошло до стетоскопа, меня из комнаты, конечно, выставили. Из-за неплотно прикрытой двери доносились обрывки малопонятных фраз: «Тремор верхних конечностей… аритмия… верхнее давление в норме, а вот нижнее… вот-с… подозрение на микроинсульт… галлюцинации вызваны спазмом… постельный режим».

Дверь заскрипела, открываясь, и я поспешил спрятаться в трапезной.

— И запомните, вам ни в коем случае нельзя волноваться. Ни в коем случае, понимаете? — Теперь голос доктора был слышен отчётливо.

Вскоре они с бабушкой вышли во двор, и я последовал за ними.

— …Вас я понимаю, — говорил доктор, — отдых — дело святое. Но вот Клавдия Николаевна, это же совершенно другое дело! Человек пожилой, одинокий. Всё что угодно может случиться. Поразительно, как она беспечна! Ведь у неё же квартира за рекой, со всеми удобствами. На дворе двадцатый век, люди в космос летят, а здесь Средневековье какое-то, право слово. Даже телефона нет. А зимой? «Скорая» сюда не доедет. Это я вам заявляю со всей ответственностью.

— Да ведь это её дом. Здесь она выросла. Как же его оставить? А вдруг разворуют всё? — тихонько возразила бабушка.

— В её возрасте не об имуществе надо беспокоиться, а о здоровье! — отрезал носатый эскулап. — Вот не хотел вам говорить, а теперь скажу. Сегодня ночью к нам доставили вашего соседа Егора Тимофеевича Толстопальцева. Множественные ранения горла, рук и ног. Вот-с.

— Это кто ж Егор Тимофеевич? — удивилась бабушка. — Я вроде таких не знаю. Постойте! Это Егорка, что ли? Он к Клаве за бутылкой ходит.

— Он самый. Только в этот раз не дошёл ваш Егорка.

— Что ж с ним случилось?

— Собаки, — доктор поднял чемоданчик, — собаки его порвали. Та стая, что у Ельчика живёт. Повезло ему, что пьяный был. На трассу сам выбрался. Первый же водитель его и подобрал. Народ у нас добрый.

* * *

— Это кто ж такой — вурдалак? Упырь, что ли? — заинтересованно спросил Вовка, демонстрируя неожиданные познания в классической литературе.

Мы сидели на старых телеграфных столбах, сложенных поленницей у Вовкиного дома, и ели мороженое.

— Вроде того. Только на вид не страшный. Будто обычный человек, а на самом деле — нет.

— Не, Яша на упыря не похож. — Вовка глубокомысленно поковырял в носу. — Вот Егорка ваш — этот точно упырь, или как там — бурдалак.

— Да при чём тут Егорка?! — разозлился я.

— А давай за ним проследим? — неожиданно предложил Вовка.

— На фига? Он же в больнице лежит.

— Не за Егоркой, балда! За Яшей. Вдруг он и правда шпион? — Глаза младшего Пичугина горели охотничьим азартом. Видно, он представил себя бравым контрразведчиком из мультфильма «Шпионские страсти» и от версии о том, что водитель тёти Клавы — вражеский резидент, отказываться не желал.

— А что? Давай! — Я совсем не был уверен, что хочу снова встретиться с белоглазым, но спасовать перед Вовкой не мог.

— Если что найдём, дяде Стёпе из шестой квартиры расскажем. Он майор милиции.

— Может, сразу расскажем? — с надеждой предложил я.

— Не, сразу нельзя, — покачал головой рассудительный Вовка. — Ты «Следствие ведут знатоки» видел? Мы ему про Яшу скажем, а он тут же спросит: «Какие у вас доказательства? Где улики?» А у нас ничего и нет. Вот если бы рацию найти или ещё чего-нибудь. Ну, пистолет там, паспорт фальшивый или парашют прикопанный. Тогда можно.

— Ну хорошо. Давай проследим. — Я почувствовал, как проникаюсь Вовкиным энтузиазмом. — Завтра вечером бабушка на почту пойдёт. Ей в Москву позвонить надо. Вот тогда и приходи.

* * *

Идти по незнакомой улице без взрослых было непривычно. Чувство свободы смешивалось с робостью, радость со страхом. Совсем не так ведут себя настоящие борцы со шпионами. Я утешался только тем, что Вовка тоже был не в своей тарелке.

Мы спускались по улице и с каждым шагом всё явственнее ощущали на своих разгорячённых щеках влажное дыхание реки. Запахи тины, прели и болотных растений будоражили ноздри. Пойма надвигалась на нас в буйстве зелени, криках птиц и гудении насекомых. Впереди изумрудными полусферами вспухали кроны старых ив, сторожащих берег. Природа, питаемая водным источником, властно брала здесь своё, а человеческое присутствие, напротив, умалялось. Жалкие полуразрушенные лачуги у подножия холма покосились и вросли в землю. Почти невидные под гнётом плюща и дикого хмеля, чернели провалы окон. Вороньим глазом поблёскивали редкие сохранившиеся стёкла.

— Вот сюда он сворачивает. Мы прошлой осенью за грушами к тёте Клаве приходили, и я видел. — Вовка указал на малозаметный проулок.

— А ты уверен? — Я недоверчиво взглянул на узкий проход, отделяющий последний перед прибрежными зарослями ряд домов от остального массива зданий. — Здесь едва машина пройдёт, и дома как будто нежилые.

— Точно здесь. Честное октябрятское! — заупрямился Вовка. — Вон, смотри. Следы колёс свежие.

Решив довериться елецкому пинкертону, я свернул с улицы в проход. В этом месте ещё явственней ощущалось проклятие запустения. Почерневшие щербатые заборы не скрывали заросшие сорняком дворы и ветхие постройки.

— Здесь парк хотели разбить, уже года три как, обещали даже хоккейную коробку поставить, — отчего-то шёпотом сказал Вовка. — Да вот не разбили.

Следы шин вывели нас к небольшому пустырю. На его краю возвышалась куча песка, обильно поросшая дикой ромашкой и львиным зевом. Рядом бесформенной массой темнел наваленный как попало рубероид. Из буйных кустов, окаймлявших пустое пространство, торчали серые туши бетонных плит. Похоже, здесь действительно собирались что-то строить. Следы огибали кучу песка и терялись в прибрежной зелени.

Мы неуверенно замерли на краю этого своеобразного «фронтира» цивилизации.

— Ну что встал? Трусишь? — воинственно поинтересовался Вовка.

— Вот ещё! — Я первым шагнул в неизвестность.

В молчании пробирались мы через заплоты крапивы и репейника, цепляясь за торчащие из земли древесные корни. Под ногами постоянно что-то хлюпало, трещало и крошилось. И от этого казалось, что мы идём по кишащим насекомым, как в фильме «Индиана Джонс и Храм Судьбы», который втайне от родителей показывал мне одноклассник-мажор. Кроны ив наконец сомкнулись над нашими головами. Город ещё купался в солнечных лучах, а здесь уже царили влажные прохладные сумерки.

На «Волгу» мы наткнулись внезапно. Жёлтый багажник вынырнул из высокой травы, точно ждал в засаде. Казалось, машина стояла здесь не один день, засыпанная листвой и древесным мусором, недвижная, мёртвая. Даже трава в колее поднялась.

— Смотри! — Вовка махнул рукой куда-то вперёд.

Оказалось, что машина закрывает собой едва заметную тропинку. Пройдя по ней, мы выбрались на поляну, образованную давно пересохшей старицей Ельчика. От водного потока, некогда бежавшего здесь, остались только обширные мутные лужи. Впереди, на естественном островке, виднелись остатки какой-то постройки. Из травы поднималась неровная кирпичная стена. Сиротливо зиял оплетённый вьюнком дверной проём. Чуть в глубине угадывалась покосившаяся башня печной трубы.

— Никого нет, — разочарованно и в то же время облегчённо проговорил Вовка. — Наверное, он здесь машину оставляет, чтоб не украли.

— Надо посмотреть в доме. — Я перепрыгнул лужу и, крадучись, направился к руинам.

— Зачем? Видишь, какая там трава высокая? И следов никаких нет, — засопел мне в спину недовольный «сыщик».

— Я только взгляну и назад. — Я не стал говорить Вовке, что заметил на дне лужи едва видный отпечаток подошвы.

Чем ближе подбирался я к разрушенному дому, тем меньше было во мне уверенности. Может, Вовка прав и лучше вернуться? Однако что-то влекло меня к пустому дверному проёму.

Я приблизился к руинам вплотную. Запустение было полным и очевидным. Здесь давно никто не жил. Я вошёл и огляделся. Судя по обводам кирпичного фундамента, дом был достаточно большим и вполне добротным. Из-под слоя земли кое-где выглядывали массивные доски пола. Остатки стен и покосившаяся труба казались закопчёнными, наводя на мысли о пожаре. Я представил себе, как давным-давно их лизало жадное пламя, и поёжился. Я прошёл руины насквозь и наконец увидел Ельчик, который до того выдавал своё присутствие только приглушённым журчанием. Разрушенный дом буквально нависал над рекой. Темнеющий поток огибал островок и устремлялся по коридору, образованному древесными стволами. Из глубины этого сумрачного тоннеля медленно наплывал туман. Белёсые щупальца реяли над водой, неторопливо поглощая видимое пространство. Мне подумалось, что глупо было приходить сюда вечером и что идти назад в сумерках будет куда труднее. Я развернулся, собираясь покинуть руины, и тут увидел кресты.

Два покосившихся деревянных знака возникли, словно по волшебству. Похоже, огонь, бушевавший здесь, не затронул их. Когда я входил, то не заметил могил из-за того, что они находились в углублении, зато теперь отчётливо различал низкие холмики. Мне стало жутко. Кто и зачем похоронил здесь людей? На негнущихся ногах я приблизился и почти сразу обнаружил третье захоронение, а точнее, просто яму в земле. Странное любопытство овладело мной, и, хотя всё моё существо противилось этому, я встал на краю и посмотрел вниз.

Из влажной темноты последнего приюта на меня уставились страшные белёсые глаза. Яша лежал на спине совершенно неподвижно. В открытом углублении скопилась вода, которая, точно саван, укрывала нижнюю часть туловища и ноги водителя. Над чёрной хлябью поднимались только лицо и грудь, на которой прямо под сердцем покоились две костяные фигурки.

Я отшатнулся и хотел броситься прочь, но тут за моей спиной раздалось угрожающее рычание. Крупная лохматая собака легко перемахнула низкую стену и теперь стояла в шаге от меня, наклонив голову и обнажив клыки. Широкая грудь и мощные лапы наводили на мысли о волкодаве, однако морда была слишком узкой. Засохшая зеленоватая грязь, покрывающая шерсть вокруг пасти и на лбу, выглядела точно чешуя, превращая собаку в исчадие ада. Дикарь снова зарычал, и, словно в ответ на этот рокочущий грозный звук, плеснула вода в могиле. Я в ужасе скосил глаза и увидел, как над краем ямы поднялась облепленная ряской искалеченная рука, вся в потёках чёрной болотной жижи.

* * *

Кажется, никогда я не бегал быстрее. Далеко впереди меня ломился сквозь кусты перепуганный Вовка. За спиной был слышен собачий лай. Стая настигала нас. Дышала в затылок.

Я буквально вывалился из кустов. Пробежал по бетонной плите и хотел прыгнуть на землю, но зацепился рубашкой за предательскую ветку. Несколько мгновений ушло у меня на то, чтобы освободиться, однако было уже поздно. Разномастные дворняги, всего около десятка, выступили из травы, охватывая меня полукольцом. Я оглянулся, ища глазами товарища. Но Вовки и след простыл. Вместо этого на площадку выбрался узкомордый вожак. Псы начали медленно приближаться. Я весь сжался. Вот сейчас, сейчас они набросятся на меня…

— Нат! Нашты![2] — Резкий повелительный окрик обрушился на собак сверху.

Я поднял голову. На куче песка стоял «чёрный человек» в шляпе и остроносых башмаках. Тот самый, что прогнал цыганок на рынке. Похоже, что его удивительные способности помогли и здесь. В ответ на слова человека в шляпе вожак зарычал, но совсем не так, как тогда в развалинах. В голосе зверя слышалось признание чужой силы. Пёс развернулся и бесшумно исчез в кустах. Другие собаки также покинули поле боя.

Тем временем мой спаситель спустился с кучи. Он оказался на удивление невысок ростом, едва ли выше меня. Изящный, худощавый, смуглый. Одежда сидела на нём идеально и смотрелась очень гармонично, однако было в ней что-то необычное, нездешнее. Словно «чёрный человек» сбежал с массовки к историческому фильму.

Его волосы, длинные, иссиня-чёрные, с едва заметным серебром седины, вольно раскинулись по плечам. Я поймал себя на том, что никак не могу рассмотреть лицо мужчины. Его черты ускользали от взгляда, словно я смотрел на них издалека или сквозь туман.

— Рад встрече. — Незнакомец, я прозвал его Цыганом, легонько коснулся полей своей шляпы.

— Здравствуйте, — робко ответил я. — Спасибо… спасибо, что спасли.

Словно в подтверждение моих слов, из глубины прибрежных зарослей послышался отдалённый лай. Я вздрогнул.

— Час поздний, а место здесь нехорошее. — Цыган указал рукой на узкий проулок, освещённый лучами заходящего солнца. — Давай-ка я тебя до дому провожу, а то мало ли…

Мы медленно двинулись вдоль трухлявых заборов.

— А вы… вы кто? То есть я хотел сказать… в тот раз на площади это же были вы и теперь… Вы ведь всё знаете, да?

— Всё, пожалуй, только Боженька знает. А я… я просто старый ром, хожу по земле, истории собираю. — Цыган усмехнулся.

— Вы писатель?

— Писатель? Да нет, скорее, сказитель… э… сказочник. — В голосе моего неожиданного собеседника было что-то неуловимо знакомое.

Внезапно меня осенило: точно так же мягко и плавно говорил Белоглазый!

— Вы знакомы с Яшей? Вы родственники?

— Его знаю. — Некоторое время мужчина шёл молча. Потом повернул голову и пристально посмотрел на меня. На мгновение пелена, укрывающая его лицо, стала прозрачной, и я увидел внимательные чёрные глаза, большой нос с горбинкой и тонкие губы. — Вот послушай, что люди говорят.


Рассказ старого цыгана

Случилось это давно. Ещё до большевиков. Цыгане тогда за рекой табором стояли — приветил их местный помещик Бахтеев. Долго стояли. Слишком долго. Старикам-то оно, может, и лучше. Не надо в кибитке кости растрясать, не надо думать, как хлеб добывать. А молодым скучно. Кровь играет. Вот и повадились в город шастать. И пошло-поехало: что ни день, то скандал, что ни ночь, то драка. Народ городской цыган не терпит. Случается, правда, и так, что влюбится какой купчина в цыганку без памяти. Прикипит, что твой блин к сковороде, — обухом не отшибёшь. Однако в тот раз по-другому вышло. Влюбился парень из наших в дочь кожемяки Нила. И она ему не противилась. Прошла зима, и родила Ниловна мальчика. Сам смуглый, черноволосый — цыган цыганом, а глаза синие, как васильки. Как июньское небо глаза. Прошли годы, и вырос парень, что надо. Высокий, статный, красивый. Родители-то его умерли, стало быть, самому надо решать, какой путь выбрать, какой дорогой по жизни катиться. Вот только никто его, бедное сердце, к себе принимать не хочет. Кожемяки, что вдоль Ельчика издавна селились, «чёртовым выблядком» обзывали. И бить не били, но и знаться не хотели. Сунулся он в табор. И вроде бы взяли его уже. У нас-то народ подобрее будет. Да только увидела парня старая гадалка Гайтана и ну волосы на себе рвать, об землю биться. «Зло! — кричит. — Зло от таких глаз нам будет, ромалы! Страшное лихо!» И правда, есть у цыган поверье. Ежели у человека от роду с лицом что не так: губа заячья, к примеру, или глаз косой абы волосы рыжие — значит, после смерти будет он из могилки подниматься. Суждено ему стать муло, не живым и не мёртвым. Днём такой мертвец ходит себе среди людей и ничем от живых не отличается, кроме запаха. Мужчины-жг/ло миндальной косточкой пахнут, женщины — дынным жмыхом. А только запах этот не вдруг разберёшь. Ночью же начинает муло озоровать, из живых соки тянуть. Если сильно голодный — может насмерть загрызть. Вот Гайтана и подняла крик. Из-за глаз его васильковых. На шум пришёл ром-баро, старший цыган, стало быть. Посмотрел на пришлеца, головой покачал: «Уходи. Нет тебе здесь приюта». И пошёл полукровка, несолоно хлебавши, куда глаза глядят.

В то время под Аргамачьей кручей трактир стоял. Днём вроде обычное заведение. Мастеровые туда захаживали рюмочку опрокинуть, и даже иные купцы не брезговали, но как только солнце за Вознесенский собор прятаться начинало — тянулись к трактиру люди тёмные, лихие. Под питейным залом тайная камора имелась. Там всю ночь игра шла. Трактирщик Акзыр, старый татарин, человек тёртый, бывалый, с городскими набольшими как-то договорился, так что городовые в подвал нос не совали. Ну а если б всё же случилась облава — сбежать оттуда, ежели что, проще простого. Вся Аргамачка-то, вестимо, ходами подземными ещё с Тамерлановых времён изрыта.

И случилось нашему полукровке к этой недоброй компании пристать. Сделался он знатным игроком: и в карты ему удача, и в кости. Стали у парня деньжата водиться. К деньгам и гордость пришла. Куда ж без неё? Как-то с крупного куша выкупил парень дом своей матушки в кожевенной слободе и поселился там. Может, просто от доброй памяти, а может, чтобы соседей позлить. Бог его знает. Вот только доход в кубышку парень складывать не умел. Всё спускал подчистую. Прогуливал, пропивал и босым домой возвращался. Ну а если начинал проигрывать — злился страшно. Потому азартен был не в меру. Последние портки на кон поставит, а всё ж отыграется. Так его и прозвали Закладом.

Жил Заклад весело, но как-то нехорошо, навзрыд. Видно было: тяготит его то, что застрял он меж двух жизней, оседлой и кочевой, словно душа непокойная меж двух осин. Ни на небо ей, ни в землю хода нет.

Вот однажды приехал в город аж из самой Москвы серьёзный человек, хитровский большак, по своей фартовой надобности. Как вечер, отправляется гость в тот самый трактир. Ставит всей лихой братии по чарке «Царской» и зовёт в карты переведаться. Подтянулись к нему шулера всех мастей. Расселись. И пошла игра. Да такая, что не в сказке сказать. Гость ночной будто заговорённый. Ни одного проигрыша. Словно сам чёрт ему карту нужную в руку кладёт. Народ уже шептаться начал: «Нечисто тут что-то. Надо бы гостя тряхануть как следует да посмотреть, что у него под одёжкой спрятано. Нет ли хвоста». Да только всё без толку, потому что гость не один приехал. За спиной у него два брата мордоворота. Поперёк себя шире. Руки что стволы, ноги что колоды. Не подступиться.

Тут спускается в подземную камору Заклад. Весёлый, пьяный, при всём параде. Кудри чёрные по плечам вольно лежат, глаза синие, что два камня драгоценных. Рубаха шёлковая, как огонь красна, брюки лучшей ткани в смоляные сапоги заправлены. На пальцах золотые перстни. В зубах папироска дымит. Спускается красивый по лестнице, точно барон выступает. Идёт прямиком к тому столу, где фартовый карты мечет. «Дозволь, — говорит, — батюшка, с тобой партейку перекинуть». Тот кивает. Садись, мол.

Начали играть. Удачей мериться. В первый раз Заклад гостя обыграл. И во второй. Народ лихой — не чета простым людям; делают вид, что игра их не интересует, а самим страх как любопытно, что дальше будет. Глядь, и третья партия за полукровкой. Парень раскраснелся, грудь выпятил: вот тебе, москаль, — знай наших! А фартовый даже бровью не ведёт, только ассигнации достаёт и на кон опять ставит. Сыграли по четвёртой, а на пятой проиграл Заклад. Крепко. Почти всё, что было. Но он не унывает. Перстни давай ставить, рубаху, даже крест нательный и тот в игре. Фартовому всё едино — крест так крест, только сдавай. И случилось так, что ничего у парня не осталось. Всё проклятый хитрован у него вытянул. Улыбнулся глумливо. Ставь или уходи, с нищими не играю. Взыграла в Закладе цыганская кровь. «Не уйду! — кричит, — Хочешь, режь меня, а дай отыграться!» Тут фартовый нехорошо так улыбается, к людям, что за игрой следят, голову воротит.

«Все слышали?» — спрашивает. Те кивают — слышали, мол. «Это, — говорит гость, — чтоб потом промеж нас противоречиев никаких не было. А теперь слушай: если и впрямь хочешь игру продолжить, ставь на кон свой палец». Побледнел Заклад. Вон как дело-то обернулось. Отступи он тогда — никто бы его не осудил. Деньги что? Их отыграть или украсть можно. Палец — дело другое. Но не отступил парень. «Эх, была не была! Давай на палец играть!» Вот сели, карты сдали. А вокруг тишина такая, что слышно, как у трактирщика в животе щи бродят. Игра-то нешуточная. Смотрит Заклад — масть пошла, и уж совсем было решил, что победил чёрта московского, да вышло иначе. Сильна у парня удача, да у фартового опыта больше. Проиграл Заклад свой палец. Тут же подельники гостя подоспели, хвать парня за руку, к столу прижали и враз палец от тела отняли.

Я ахнул. Слёзы навернулись на глаза. В историях, которые я привык слушать, всё кончалось хорошо или, во всяком случае, добро торжествовало. Однако определить, где же в сказке старого цыгана была «правильная», а где «неправильная» сторона, тоже оказалось непросто.

— А что же было потом? — настойчиво спросил я, втайне надеясь, что продолжение истории расставит все точки над «i».

— Вместе с пальцем ушла от Заклада вся картёжная удача. Играть он почти перестал. В трактире появлялся редко. Порвал связь с друзьями и подельниками. Денег у него не осталось, и, чтоб не умереть с голоду, начал парень фигурки из дерева и кости резать да на базаре продавать. Вот так нежданно-негаданно открылся в беспалом талант к ремеслу. Работал он много и жадно. В каждую поделку душу вкладывал. Покупали у него охотно. В особенности молодые вдовушки. Уж очень нравился им молчаливый синеглазый резчик. Кто знает, может, и сладилась бы у Заклада жизнь не с одной, так с другой. Но человек, известно, только предполагает.

Зимней ночью аккурат на Крещение вспыхнул в кожевенной слободе пожар. Горел дом покойного кожемяки Нила. Заливать огонь бросились не сразу. Кому охота в пламя соваться, за чёртова сына головой рисковать. Однако потом всё же одумались, принялись тушить. Как только отпылало, стали мужики кости искать, да ничего не нашли.

Я шмыгнул носом, сдерживая слёзы. Вот так история! Да зачем такие вообще рассказывают? А как же «жили они долго и счастливо»?

Цыган только грустно улыбнулся и продолжил:

— Посмотрели кожемяки на пепелище в последний раз, плюнули и пошли себе по домам. Так и пропал Заклад без отпевания, без слова доброго. Канул в темноту. Словно и не было его.

Вот зима минула, весна прокатилась, лето отгуляло, а как осенняя распутица в дверь постучалась, поползли по Ельцу странные слухи. Мол, не умер резчик. Будто бы видели его у трактирщика Акзыра в подмастерьях. Будто служит он ему, словно раб, безмолвно и покорно. Скажет Акзыр «укради» — украдёт, скажет «убей» — убьёт. Другие говорили, работает он ночным ямщиком и вместо денег за извоз загадки загадывает. Отгадаешь — иди свободно, не отгадаешь — вопьётся в горло и кровь досуха выпьет. Начали поговаривать, что неспроста дом Нила запылал, что по умыслу резчик сгорел, а теперь не успокоится, пока убивцу своему не отомстит. Так народ сам себя застращал, что кожемяки, вину в душе ощущая, заупокойный молебен по резчику заказали. Да только всё без толку. Продолжает мертвец людям являться. Вот уже и у вдовушек в гостях его видели. Бабы после ночной встречи в томлении пребывают и бледные очень, но рассказывать ничего не желают, отпираются. Ещё говорили, будто на Илью-пророка средь бела дня беспалый через базарную площадь прошёл, да ещё с танцем. Бурлит город, слухами полнится. Собрались уже из монастыря иноков звать, чтоб те святостью своей упыря в могилке успокоили.

И снова вышло не так, как люди задумывали. Грянула на всю страну революция, и за ней война гражданская. Прошлась серпом, приложила молотом. Да так люто, что про историю с мёртвым резчиком уже и не вспоминали. Самим бы вживе остаться. Потом немец нагрянул. Начались бомбёжки. А как разбили врага — новая жизнь пошла. Поля за рекой домами застроили. Старое всё забылось.

— А фигурки, что Заклад вырезал? Какие они были?

— Размером невелики, сработаны искусно: люди, звери разные, птицы всех мастей… Однако же более всего любил Заклад коней вырезать. Да того они у парня хорошо выходили, что, кажется, вот сейчас в галоп сорвутся. Раньше-то почитай у каждого в доме такая поделка стояла.

Картина начинала проясняться, загадки одна за другой открывали свою скрытую суть. Но от этого становилось только страшнее.

— Эти… муло, с ними как-то можно справиться? — У меня перед глазами неожиданно возникли персонажи гоголевских сказок: бурсак Хома Брут с меловым кругом и требником, лихой кузнец Вакула, запросто скрутивший чёрта. Ещё смутно вспомнились детские страшилки, что-то про красные пятна и осиновые колы.

— Справиться с живыми можно, с мёртвыми поздно справляться, — развеял мои грёзы собиратель фольклора.

— Как же быть?

— Бежать. Цыгане, которым мертвяк досаждал, в другой табор просились. Муло к месту своей смерти накрепко привязан. Версты две-три — дальше ему хода нет. Раньше-то, когда пешками спасались, страшно было. Особенно под вечер. Теперь — дело другое: пароходы, еропланы, коляски скоростные — легко уйти.

— Ну а если нельзя уйти? — Я вспомнил тётю Клаву. Как она там? Всё так же безвольно лежит на кровати? Или уже встала, ищет спрятанную брошь?

— Тогда плохо дело. Ночью от мертвеца спасения нет. Правда, бывали случаи, когда муло успокоить удавалось.

— Как? Как его можно успокоить?

— Напомнить ему, что умер. Как же ещё? Только трудно это. У мертвеца голова, точно квашня. Мысли в ней все спутаны, скомканы. Одна на другую налезает. Поди-ка попробуй верную тропку отыскать. Вот и ходит он по земле, себя не помня, другим несчастья чиня, словно…

— Словно безумный робот, — вспомнил я диафильм «Охота на Сетавра».

— Робот? — удивлённо переспросил цыган. — Ну, хоть и робот. А что безумен он — это точно. И те, кто с мертвецом знается, безумием его прирастают.

— А если всё-таки удастся напомнить? Что тогда?

— Живёт муло против закона Божьего, словно камень в ручье. Поток не остановит, но и течь спокойно не даст. Будет вокруг него вода застаиваться, хороводы кружить, свернётся смертельными воронками, выроет предательские ямы, а то и вовсе зацветёт, заболотится. Течение мусора нагонит. Едва вспомнит муло про свою смерть — своротит ручей валун.

Цыган неожиданно остановился.

— Вот и дом твой. Ну что ж. Будь здоров. Может, когда и свидимся. — Он махнул на прощание рукой, повернулся и пошёл прочь — чёрный силуэт в зарождающихся сумерках.

Мне вдруг почудилось, что цыган уже невообразимо далеко, словно между нами легла бесплотная, но нерушимая преграда.

Я с удивлением обнаружил перед собой знакомые ворота.

— Постойте! — крикнул я вслед удаляющемуся человеку. — Скажите, что мне делать?

— Сердце слушай, — донёсся едва слышный шёпот.

Я некоторое время неподвижно стоял у калитки и таращился на ворота, точно так же, как недавно водитель жёлтой «Волги». «Мёртвый водитель», — услужливо подсказал невидимый суфлёр. Неужели Яша и впрямь муло? Может быть, это розыгрыш, галлюцинация? Рациональное сознание попыталось отвоевать оставленные позиции. Тщетно. Страшная сказка захватила меня.

Вдруг резко стемнело, косматая, сизая туча воцарилась над городскими крышами. Роскошный абрикосовый закат бесславно почил, раздавленный этим тёмным приливом. Сине-лиловые жадные пальцы протянулись на восток, стремясь скомкать жёлтую улыбку молодого месяца, задуть холодные лучинки вечерних звёзд. В сердце наползающей тьмы вспыхнул бледный огонь зарницы. Затем ещё раз и ещё… Я ожидал громового раската, но его не последовало. Вместо этого над мёртвой колокольней поднялась воронья стая, взбурлила, вытянулась невиданным мостом меж землёй и небом и с хриплым немолчным граем устремилась на восток, подальше от грозы.

Постоянно оглядываясь, каждую секунду ожидая почувствовать хватку мёртвых пальцев на своём плече, я подошёл к калитке. Таясь, словно вор, принялся открывать замок.

«Старая крепость» встретила меня тёплым дыханием полдня, пойманным в каменную ловушку двора. Здесь всё было спокойным, привычным и после пережитых мной приключений каким-то особенно умиротворённым.

Я отправился в дом и сразу же бросился проверять тайник. Брошь была на месте.

* * *

Бабушка вернулась минут через десять. Пожаловалась на очереди, поохала на долгий путь и принялась готовить ужин. Я отправился в трапезную, сел за стол.

— Телевизор не включай. Гроза идёт! — донеслось из кухни.

За окном опять сверкнуло. На улице по-разбойничьи засвистал ветер. В сочетании с разыгравшейся стихией сонный покой и уютное тепло старого дома стали почти осязаемы. Трудно было представить себе, что где-то рядом под мрачным грозовым небом бродит мертвец с бессонными белыми глазами.

Я вздрогнул. Прямо передо мной, откуда ни возьмись, возникла тарелка с рассыпчатой елецкой картошкой, исходящие паром котлеты и чашка густой домашней сметаны. Погружённый в страшную грёзу, я не заметил, как бабушка накрыла на стол.

Покончив с едой, я немного успокоился. Нужно было обдумать всё ещё раз. Понять, где правда, а где игра воображения, и наконец решить, что делать дальше.

Я вошёл в горницу, прилёг на кровать. Над входом в ротонду сквозняк легонько раскачивал серую кисею паутины. Вправо-влево, с постоянством маятника…

* * *

Что-то коснулось меня, и я открыл глаза. Горница преобразилась. Стены раздались в стороны, потолок вознёсся на необозримую высоту. Окна вытянулись и странно выгнулись, маслянисто поблёскивая чёрными стёклами. Это сон! Вот оно что! Я с ужасом ждал появления Белоглазого. Однако Яша так и не пришёл. Вместо этого начала медленно отворяться дверь запретной комнаты. Тёмная щель росла. В её раскрывающемся зеве засверкали частые вспышки. Похоже, внутри бушевала гроза. Наконец дверь полностью отворилась, и в горницу ступила тётя Варя. Бледная, худая, с аскетичным суровым лицом. Она была одета в то самое чёрное платье, что так напугало меня во время второго визита в ротонду.

Тётка остановилась посреди зала, в который превратилась горница, и поманила меня к себе. Я спустил ноги с кровати и тут же оказался рядом с покойной родственницей. Из темноты явились лица прочих детей землемера. Они то явственно проступали вокруг, то становились едва заметными, полупрозрачными, точно тень дыхания на оконном стекле.

Сверху, медленно кружась, принялись падать пушистые белые снежинки. Тётка подняла руку, и в тот же миг, разорвав чёрную поверхность оконных стёкол, к нам устремилась армия мёртвых воробьёв. Поток птиц поднял нас, точно прилив лодку, и повлёк вверх. Я испугался, что мы врежемся в потолок, но того не было и в помине. Мгновение — и мы уже парили в прозрачном морозном воздухе. Здесь во сне царила зима. Ярко сверкали невероятно крупные звёзды. В их свете заснеженный город внизу казался убежищем призраков.

Воробьи устремились вниз. Мы спускались по их маленьким холодным телам, точно катились с ледяной горы.

Вот промелькнул причудливый изгиб замёрзшей реки, показались холм и монастырская колокольня.

* * *

Мы стояли перед большим добротным домом. На высокий кирпичный цоколь опирался массивный сруб из мощных смолёных брёвен. Островерхая крыша была покрыта снегом. С карнизов и наличников живописно свисали сосульки. В доме светилось единственное окно, отбрасывая на сугробы золотистые блики.

— Ишь, в-волхвует, цыганская душа! — сказал человек, стоящий рядом со мной. — И чего б ему не спать? Слышь, кум, чего он не спит-то?

— Пусть его, — ответили из темноты. — Не ляжет сам — успокоим.

— Грех большой, как бы душу не п-погубить? — опасливо протянул сосед.

— Так чего ж ты шёл, раз боишься?

— Да я чего? Я ж завсегда с тобой. А вот ежели Акзыр не заплатит? Тогда как?

— Заплатит, как обещал, — уверенно ответил кум. — А не заплатит, мы и его… Да ты не боись. Это ж дела басурманские. Ежели один нехристь другого погубит, нам, православным, с того одна польза.

— Пошли, что ли? — раздался третий голос. — В кабак хочется, мочи нет.

— Тебе вечно хочется, — засопел кум. — Ну, добро, пойдём. Ты масло и запалы разложишь, а ты, Фролка, ступай сразу в погреб и яму копай. Ну а я в светлицу наведаюсь, с резчиком нашим потолкую.

Мы проникли в дом. Фролка и безымянный любитель кабаков утопали куда-то в темноту, а кум медленно стал подбираться к очерченной светом двери. Я, словно привязанный, неотрывно следовал за главарём. Вот он протянул руку и легонько толкнул дверь, открывая небольшую щель.

В комнате горела керосиновая лампа. Резчик сидел за столом, спиной к входу. Он был обнажён до пояса. Напряжённая спина блестела от пота. Чёрные кудрявые волосы, схваченные кожаной тесьмой, волнами опускались на плечи. Перед человеком на столе расположились знакомые костяные фигурки.

Кум принялся медленно открывать дверь. Я громко закричал, пытаясь предупредить мастера. Тщетно. В этом месте я был нем и бесплотен. Оставалось только наблюдать. Главарь тенью проскользнул в комнату, подкрался к резчику и ударил того в затылок. Мастер упал навзничь, и я увидел наконец лицо Яши. Красивое, молодое, с тонким носом, лихим изгибом бровей и полными чувственными губами.

— Я это, того… готово, короче. — В дверь просунулась голова «пропойцы». Увидев его при свете лампы, я с удивлением обнаружил разительное сходство разбойника и нашего соседа Егорки. — Ух ты! Сколько тут всего! — Он подошёл к столу и неожиданно принялся хватать и запихивать за пазуху костяные фигурки.

— Ты чего творишь, ошмёток квасной?! — взревел кум.

— Что сразу кричишь? На кой они ему теперь? А у меня пацан малой, играть будет, — испуганно заканючил псевдо-Егорка.

— Не было такого уговора! — зарычал вожак, но потом задумался и добавил: — Хотя… возьми, может, так оно и лучше. А теперь давай-ка поднимай его, понесли в подпол.

Свет внезапно померк, и вот мы с кумом уже стояли в темнеющем подвале. Главарь держал в руке факел, и в его неровном прыгающем свете было видно, как у разверстой в земле могилы суетятся Фрол и «пропойца». Вместе они подтащили обнажённое тело мастера к краю ямы и медленно опустили его туда. Послышался приглушённый хруст, затем всплеск.

— Вишь, воду уже ледком прихватило, — отдуваясь, пропыхтел Фролка. — Долго он так не протянет. Дело верное.

— Сделано, — выдохнул кум, — пора и честь знать.

— Постой, а закапывать как же? — удивился «пропойца».

— Не велено, — Главарь принялся подниматься по лестнице.

За ним, спотыкаясь в темноте, поспешили подельники.

— В-вот ведь басурманское семя! — прозвучал сзади ожесточённый шёпот Фролки. — Даже умереть нормально не могут. Всё у них с в-выкрутасами. Тьфу!

— Нечего болтать, про что не знаешь, — оборвал его кум. — Ну, робяты, поджигаем — и ходу.

— Жалко мастера, — вздохнул «пропойца». — Какой талант пропадает!

Тут что-то толкнуло меня в грудь, и я покатился вниз по лестнице обратно в погреб. В страхе, что так и останусь там, я беззвучно закричал. Наверху шумели, что-то переставляли и бранились. Затем всё стихло, и сквозь доски пола стал пробиваться дым пополам с языками пламени. Рыжие всполохи загуляли по стенам земляного мешка, ярко очертив чёрный прямоугольник могилы и чуть в отдалении два деревянных креста.


Я проснулся от собственного крика. За окном беспрерывно и всё так же бесшумно сверкали вспышки зарниц. Если не считать этого заполошного свечения, в комнате было совершенно темно. На соседней кровати похрапывала бабушка. Сколько же я проспал? Я встал и подошёл к настенным часам, силясь разобрать положение стрелок. Оказалось, что сейчас половина четвёртого.

Я остановился у окна, пытаясь собраться с мыслями. В отличие от обычных кошмаров все перипетии жутковатой грёзы плотно сидели у меня в голове и не собирались развеиваться. Я отлично запомнил мрачного кума, и пугливого Фролку, и загадочного двойника несчастного Егорки. А ещё я понял, что следует делать.

* * *

Тётя Клава не спала. Лежала на кровати и смотрела в окно на безмолвную грозу. В глазах тётки вспыхивали и гасли белёсые отблески.

Когда я вошёл в комнату, женщина резко повернулась в мою сторону, её лицо выражало смешение двух чувств: страха и ожидания. Увидев, что это всего лишь я, Клавдия тут же расслабилась, а через секунду сердито нахмурилась:

— Это ты? Чего не спишь? Вот смотри, Любе скажу — она тебя заругает!

— Ждали кого-то другого? — Мне важно было заставить тётку говорить со мной на равных, а не переходить к обычному диалогу взрослый — ребёнок.

— Ждала? Нет, я… просто я думала… — Обычно пожилые люди врут легко и с удовольствием, но, как видно, тётка не ждала от меня прямоты и теперь мучительно искала, что бы сказать в ответ.

— Думали, что Он придёт?

— Да! — с силой выдохнула тётка, но тут же спохватилась. — Что ты везде суёшь свой нос, гадкий мальчишка? Приехал тут и ходит, как король. В наше время дети скромнее были. Какое право ты имел врываться в мою комнату? Ишь…

— За мной гнались собаки, здоровенные псы. Десять, а может, и больше. Они живут там, где Он ставит свою машину. — Я поспешил прервать поток возмущения. О, это стариковское недовольство! Оно для них и щит, и меч, и единственная отрада. Нельзя было дать тётке распалить себя.

Как я и предполагал, упоминание о стае бродячих собак совершенно выбило Клавдию из колеи. Она страшно побледнела, прижала к груди руки, комкая одеяло в судорожно сжатых пальцах, нижняя губа старой женщины мелко затряслась, словно у младенца, собирающегося плакать.

— Собаки, — прошептала тётка, — собаки… Это моя вина. Я ведь всегда их боялась. Ещё с детства. Меня на ярмарке чуть не загрызли…

Мне было жаль родственницу, но промедление грозило бедой.

— Клавдия Николаевна! — сказал я как можно строже, стараясь копировать интонацию завуча Геты Аркадьевны, грозы младших классов. — Вы должны рассказать мне, как вам досталась брошь. — А затем добавил, гораздо мягче: — Это очень важно. Пожалуйста.

— Это всё Варя. — Тётка всхлипнула. — Как Борю моего схоронили, пришла я к ней в дом, еды сготовить, прибраться. Она-то сама уже не выходила. Очень воров боялась. Рассказала я Варе про своё горе, а сестра насчёт мужниного кольца интересуется. Осталось ли? И видишь, какое дело, кольцо-то у меня и в самом деле сохранилось. У Борьки артрит был. Он его и не носил, кольцо это. Сказала про то Варе, а она улыбается. Хорошо, говорит. Что ж тут хорошего, спрашиваю? Кормилец умер. А то хорошо, отвечает, что помощник у тебя будет, Клавка, на мужа твоего похож.

— Как это — похож? — удивился я.

— А так. Чьё кольцо на палец надеваешь, на того ОН походить и станет. Как в первый раз позвала, думала, удар хватит: точь-в-точь муж мой покойный. Потом, конечно, пригляделась и поняла: блазня, обман. Ну, так вот, рассказала мне Варя, что брошь эту сёстры давно хранили и промеж собой передавали. Старшая, Зина, её у татарина купила. Деньги, что мать с отцом отложили на «чёрный день», все потратила да ещё отцовский землемерный прибор отдала, трандолит этот или как его.

— Отчего так?

— Был у Зины жених из кустарей. Я-то его почти не помню. Чернявый, вроде как цыган, а глаза синие. Хотели они со старшей сестрой обжениться. Кольца уже купили, да, видно, не судьба. Погиб парень. Зина после этого сама не своя. И времени много прошло, а она забыть жениха никак не может. Снится он ей ночами и на улице средь бела дня является. Изнемогла вся, осунулась. Потом вроде притерпелась. Как раз и революция подоспела. Народ, из тех, что побогаче, начал с мест насиженных сниматься. Очень комиссаров боялись. Тут, ровно чёрт из омута, выскакивает этот прощелыга. Морда бандитская, глаза косые. Хочешь, говорит, жениха вернуть? Ну и пошло-поехало. Продал он Зине брошь и, что делать с ней, разъяснил. Так и появился в доме помощник. Что ни прикажешь ему — всё делает. Столы-стулья ладит, воду таскает, за огородом ухаживает. Сёстры ему одежду покупали, телегу отцовскую дали, чтоб он на ней дрова возил. Ещё всякие небылицы про батрака своего придумали. Чтоб соседей обмануть. И Яше велели так же говорить, если вдруг спросит кто. Только каждая сестра что-нибудь своё к этим басням добавляла, вот он теперь и путается. То ему палец фашист отрезал, то на рыбалке отморозил.

Как там у них с Зиной было, про то я не знаю. Меня в Липецк к родственникам отправили. Время-то голодное. Вернулась домой уже после войны. Зинаиду не застала. Умерла она в сорок пятом. Из всех нас она одна батрака любила. Остальные так… пользовались, даже имени не спрашивали. Яшей прозвали, заместо умершего пса. Вот через это нам и кара.

— А машина у него откуда?

— Это Вариного мужа «Волга». Она брошь прятала, пока супруг не преставился. Ну а как схоронили — принялась батрака звать. Думала, не придёт, а он тут как тут. В ворота стучит. Тут уж Варвара весь свой характер показала. Гоняла его каждый день, да ещё бранила на чём свет стоит. Муж-то, вишь как, от неё сначала в бутылку прятался, а потом и вовсе в могилке схоронился, так она себе нового нашла.

— Скажите, а те фигурки, что в Вариной комнате, вам батрак вырезал?

— Какие фигурки? — заморгала тётка. — Костяные, что ль? Да нет. Это мне Егорка притащил вместо платы за самогон. Говорил, семейная ценность, мол, от прадеда перешло. Хотел даже выкупить их потом. Да бутылка-то она, вестимо, сильнее мужика.

— Егорка ваш в больнице лежит. Его собаки порвали.

— Собаки! — ахнула тётка, — Да что ж это, да как же! Значит, теперь и ко мне придут.

— Те собаки настоящие были, всамделишные, им через забор не пролезть. А вот Яша ваш — мертвец, вроде упыря, и если его не успокоить, тогда он из вас точно жизнь вытянет, через страхи, через сны. Да кто его знает как?

— Может, и мертвец. Ведь не может человек столько по земле ходить, — часто закивала тётка.

— Вам нужно позвать его сюда. Прямо сейчас! — выпалил я и сам испугался своих слов. Однако что-то внутри меня говорило, что это были верные слова.

— Варя сказывала, нельзя его среди ночи звать, — испуганно прошептала тётка.

— Вот, возьмите. — Не слушая возражений, я протянул брошь женщине. — Вам нужно только позвать батрака, а затем уничтожить палец. Лучше всего сожгите его в АГВ. Дальше я сам справлюсь. Прошу вас, быстрее!

— Какой самостоятельный! — покачала головой тётка. — Весь в деда!

Я боялся, что она начнёт спорить, но Клавдия послушно открыла брошь, и я снова стал свидетелем отвратительного зрелища призыва мертвеца.


Не дожидаясь, пока жёлтая «Волга» окажется у ворот, я бросился в комнату тёти Вари. Мой план был прост: собрать все оставшиеся фигурки и разом передать их Белоглазому, а затем рассказать ему всё, что я узнал.

В темноте задевая за углы, я принялся собирать фигурки в кучу и тут только понял, что мне некуда их положить. Единственной подходящей ёмкостью была фанерная коробка из-под теодолита. С коробкой в руках я вернулся в горницу, и тут за окном раздался шорох щебня под колёсами авто. Мёртвые ездят быстро.

Я прошёл через тёмную трапезную, миновал коридор. За неплотно прикрытой дверью в кухню вспыхивали синие отблески. Тётка «оживила» АГВ. Интересно, она уже сожгла палец? Вот и поросшая замками дверь. Как же мне не хотелось выходить за порог. В этой чуждой темноте вся моя солнечная московская жизнь казалась чем-то невообразимо далёким, словно весёлая история из книжки-малышки. Там, на улице меня ожидало страшное, небывалое создание, чудовищное в своём всепоглощающем неприкаянном одиночестве. Забытое, искалеченное и… опасное.

Я отпер дверь и вышел в темноту. Зябкая влага тут же окутала меня так навязчиво и плотно, точно за ночь река поднялась в своём древнем русле и пошла на приступ прибрежных холмов.

В этом призрачном подобии воды я поплыл вниз по ступенькам и спустился во двор.

Что-то тёплое прикоснулось к ноге. Я опустил голову. Мой приятель белый кот явился на завтрак.

— А-а, это ты.

Я хотел погладить старого знакомого, но сделать это с коробкой в руках было непросто. Едва я наклонился, фигурки внутри издали глухой перестук. В то же мгновение пушистый зверёк у моих ног выгнулся дугой и яростно зашипел. Я резко выпрямился, всматриваясь в неясные контуры окружающих предметов.

Между чёрной громадой овина и причудливым извивом старой груши возникла чернильная тень. Вначале бесформенная, она быстро сгустилась, принимая контуры человеческой фигуры. Никаких подробностей видно не было, только силуэт в синем сумраке да жуткие светляки белёсых глаз. Муло пришёл сам. Трёхметровый забор больше не являлся для него преградой. Я не был готов к этому и совершенно не знал, что делать дальше.

Яша шагнул во двор и внезапно поблек, словно кадр на бракованной плёнке, а затем вдруг оказался в нескольких местах одновременно. Вот он стоит у груши, а вот идёт ко мне через двор, поднимается по ступеням и выступает из-за угла.

Я застыл в изумлении и страхе, выставив перед собой коробку, точно щит.

— Ты! Я знаю тебя! — Голос звучал у меня из-за спины, но я боялся обернуться.

— Ты — маленький лгун! — Муло сказал это мягко, даже нежно.

Тонкие пальцы сцапали меня за плечо. Ощущение было такое, словно в кожу вгрызается огромная ледяная пиявка. Естественное телесное тепло извлекли из меня, точно воду из чайника. Руки отнялись, чужие, холодные, упали вдоль тела, и коробка с надписью «Т. е.о.д.о. ли.т. ъ» рухнула на камни двора. С тихим печальным стуком белые фигурки покинули своё пристанище.

Сквозь наползающее студёное забытье я видел, как муло неряшливой чёрной кляксой стремительно перетёк к рассыпанным по двору поделкам. Тёмное пятно сгустилось и вдруг осыпалось, точно пыль или песок, открывая фигуру водителя. Яша протянул руки и осторожно коснулся одной из фигурок. Я разглядел мимолётную зелёную вспышку, подобие видимого электрического разряда, внезапно возникшую между мастером и его изделием.

Муло опустился на колени и принялся перебирать фигурки, одни откладывал, из других формировал маленькие группки. Сейчас он напоминал ребёнка, получившего подарок на кремлёвской ёлке и выбирающего конфеты повкуснее.

Водитель постоянно что-то бормотал:

— Этого? Этого за целковый отдам, а этих двух берите за четыре… — Он вдруг вскочил и с учтивым полупоклоном протянул фигурку кому-то невидимому. — Это тебе, принцесса. Подарок. На счастье, на лёгкую судьбу! Сестре своей старшей от Стёпы Василькова привет передай. Запомнила?

«Стёпа! Степан. Вот настоящее имя мастера!» Я попытался сдвинуться с места и почувствовал, что оцепенение постепенно отступает.

Муло тем временем взялся за другую фигурку и тут же отпустил её, с криком схватившись за голову.

— Больно! — всхлипнул мастер. — Ай, как больно! — Он отнял руки от затылка, разглядывая их. — Кровь! У меня голова в крови. Отчего, а?

— Это кум вас ударил! — прохрипел я, пытаясь совладать с непослушным языком. — А потом Фролка с прадедом Егорки дом подожгли, а вы… вас в яму положили.

— Помню… — тихо сказал муло, — помню холод, и темноту, и огонь высоко-высоко.

— Это пол горел, я видел. Вы тогда… вы умерли, Степан.

— Видел?! — взревел водитель, — Значит, ты был там? Ты виноват во всём!

— Нет! — в ужасе закричал я, — Это было не взаправду. Во сне!

— Жизнь — это сон, — сказал муло, — горький сон. Я проснулся. Сейчас и ты проснёшься!

Он мог двигаться куда быстрее, но шёл ко мне нарочито медленно. Тёмный покров окутал тело водителя до пояса.

Я попятился и упёрся в стену дома. «Не получилось», — пронеслось у меня в голове. В ужасе я стал шарить по карманам, пытаясь найти камень или мелкую монетку. Хоть что-нибудь. Кинуть в надвигающегося монстра. Отвлечь его, а затем бежать. Куда угодно, только подальше от этих холодных рук, от этих белых глаз. Внезапно пальцы нащупали в кармане тонкий уголок сложенной бумаги. Счастливый Билет! Я рефлекторно сжал этот ненадёжный оберёг. Где-то в глубине моего скованного ужасом сознания зародилась и окрепла беспочвенная детская надежда на счастливый финал. Я зажмурился, но оказалось, что мои веки вдруг стали прозрачными. Плоскость двора, контуры овина и груши исчезли. В серой пустоте ко мне приближался муло, молодой мастер в кожаном переднике, с перекошенным злобой лицом. В его руке холодно и хищно поблёскивал инструмент. Вот сейчас он подойдёт и начнёт вырезать по живому.

Внезапно между мной и мертвецом возникла маленькая девочка в голубом платьице и лёгкой белой шляпке, из-под которой выглядывали локоны коротких светлых волос.

— Принцесса? Клавдия? Неужели это ты? — Мёртвый резчик остановился. — Что ты здесь делаешь?

— Моя сестра просила позвать тебя в гости, — зазвенел валдайским колокольчиком голос маленькой модницы.

Мне показалось, что от её слов серый сумрак вокруг немного посветлел. Из пустоты проступили контуры овина, флигеля, каменная тропка. Они казались новыми, ухоженными.

— Зина? Зина звала меня, — неуверенно произнёс мастер.

— Идём со мной. — Девочка протянула ему тонкую, точно фарфоровую, руку.

Мужчина осторожно взял маленькую ладошку. Вместе они пересекли двор, направляясь к длинному столу, стоящему в тени старой груши. Там вокруг самовара собрались дети землемера. Я разглядел весёлые лица Нины и Светланы, Варвару с сурово поджатыми губами. А вот и глава семьи вместе с супругой. Они точно сошли с семейного фото. Навстречу мастеру поднялась статная, удивительно красивая женщина. Зинаида…


Крупная холодная капля упала мне на лоб, и я невольно открыл глаза. Странное видение исчезло. Я находился во дворе. Передо мной лежала пустая коробка. Фигурки исчезли вместе с мастером. Дождь усиливался, барабанил по камням двора, по крыше старого дома. Небо больше не держало слёз. Над долиной Ельчика хлестнула сверкающая плеть небесного огня. Тяжкий удар грома не заставил себя ждать. Вслед за этим на Елец, обгоняя рассвет, рухнула стена неистового ливня.

Я моментально промок до нитки и поспешил в дом. На кухне было тепло. Колонна АГВ излучала жар. В полумраке я увидел лежащую на полу тётю Клаву.

Я бросился к ней, наклонился, прислушиваясь. Клавдия была жива.


Карина Андреевна очень удивилась моему визиту. К счастью, она не спала и быстро поняла, что хочет от неё мокрый настырный мальчишка. На мой вопрос, умеет ли она водить машину, пожилая женщина даже немного обиделась. «Я ветеран труда! — с достоинством заявила она. — Двенадцать лет автобус водила, а с вашей «Волгой» как-нибудь справлюсь».

Мы мчались через просыпающийся город. Вдоль улиц, навстречу нам, бурля и вскипая водоворотами, струились бурые потоки воды. Казалось, что город ворочается под этим холодным душем, сбрасывая с натруженных плеч ношу застоявшегося, перебродившего времени. Внезапно сквозь пелену ливня пробились жемчужные лучи восходящего солнца, и мы — люди, машины, деревья, дома — на мгновение словно зависли в этой сверкающей прелюдии нового дня.

Я сидел на заднем сиденье. Голова тёти Клавы покоилась на моих коленях. Белый калач в завитках коротких седых волос. На виске пульсировала маленькая синеватая жилка.

* * *

Мы с бабушкой вернулись в Москву. Я вырос, окончил институт, устроился на работу. Давняя история почти забылась. Лишь изредка вспоминал я то странное лето, сонные улицы Ельца и могучий ливень, смывающий старое время. Вести от родственников доходили с редкими телефонными звонками и открытками к праздникам. Старый дом продали, и тётя Клава переехала в другой город. Вовка пошёл по военной стезе, стал офицером. О цыганском сказителе мне ничего узнать не удалось.

Вчера ко мне в дверь позвонили. Когда я вышел на лестничную клетку, там было пусто. Вдруг что-то привлекло моё внимание. На нижней ступеньке лестницы стояла маленькая костяная фигурка — бегущий конь.

Майк Гельприн Последний вампир

Я вхожу в класс, спотыкаюсь о порог и с трудом сохраняю равновесие.

В группе раздаются привычные смешки — в прошлый раз я, помнится, действительно-таки навернулся. Ловлю падающие очки, цепляю их на нос и иду к доске. На ней надпись: «Птицерон — болван». Птицерон — это я, Андрей Иванович Птицын. Кличку придумал душа группы, староста и гитарист Женька Басов, надпись сделана им же. Женька трижды пересдавал мне речи Цицерона, и, следовательно, надпись справедливая. Стираю её тряпкой и поворачиваюсь к аудитории. На мне синий пиджак, приобретённый в комиссионке пятнадцать лет назад, мятые брюки в клетку оттуда же и красно-жёлтый с обезьянами галстук. Рубашка фирмы «Ну, погоди» под стать галстуку и лакированные ботинки с острым носком времён НЭПа.

Я слегка неказист, немного лопоух, зато сильно плешив, с единственной прядью волос, зализанной на макушку. Довершают мой облик очки с перевязанной изолентой правой дужкой. Они, как правило, сидят на самом кончике носа и постоянно падают.

Такую внешность я использую последние восемьдесят — девяносто лет. Правда, когда в начале века я преподавал античную историю в Сорбонне, пиджак и брюки принадлежали одному и тому же костюму, французы более строги к таким вещам. На истфаке московского университета подобные тонкости этикета соблюдать не обязательно.

Сегодня я веду семинар в четвёртой А группе, моей любимой. Тема — Рим времён Тита Флавия. Традиционно начинаю с опроса.

На передней парте развалился красавчик Роберто Соуза по кличке Мучача. Он из Южной Америки, страны, впрочем, не помню, но это и не важно. Мучача — отменный кобель и гроза первокурсниц, влюбчивый, как мартовский кот. Если бы не я, количество абортов среди студенток, сделанных по его вине, могло бы побить все рекорды. Мучаче я предлагаю поделиться знаниями об отношениях Тита с иудейской принцессой Береникой.

Знаний у бедняги нет, но ему они и не обязательны, поскольку навряд ли производство конопли в Венесуэле или Боливии сильно зависит от деятельности Тита. Мучача тем не менее встаёт и героически пытается выплыть. В течение минуты я терпеливо выслушиваю версию о коварно соблазнённой Титом невинной Беренике. Мучача входит в раж, приплетая по ходу дела недоброй памяти императора Суллу и не менее недоброй памяти разбойника Спартака.

Наконец я прекращаю издевательство над истиной, ставлю Мучаче заслуженную четвёрку и передаю Беренику Леночке Кругловой. Леночка — отличница, она безукоризненно пересказывает учебник. Молодец, пять, несмотря на то что содержание учебника по достоверности недалеко ушло от версии латиноамериканца. Я сам отнял у Тита любовь к длинноволосой еврейке и поэтому могу свидетельствовать о происходящих событиях куда лучше, чем доморощенный историк, использовавший напрочь лживые воспоминания придворного шута Иоськи Флавия.

Тит любил иудейскую царевну самозабвенно, до безумия, отдавая этому чувству всю мощь своей незаурядной натуры прирождённого государственного мужа и полководца. Но любовь эта могла привести к непоправимым последствиям для империи, и, забирая её, я чуть не плакал от жалости. Любовь Тита была настолько сильна, что мне хватило её на несколько лет жизни, не то что похотливые потуги Мучачи, от которых уже на третий день можно с голоду загнуться.

Глядя поверх очков, я обвожу глазами группу и одновременно прикидываю, что в ней произошло по моей части. Во втором ряду справа сидит Натка Миклютина — моя любимица. Как жаль, что только моя. У Натки близорукие серые глаза вполлица, веснушки и склонность к полноте. Ещё у неё отличные стихи, которые она никому, кроме меня, не показывает. А ещё у неё удивительная способность чувствовать. Натка живёт недалеко от моего дома. Безотцовщина, мать работает библиотекарем в районке, они еле сводят концы с концами. Натка часто бывает у меня, я пою её жасминовым китайским чаем, и мы до хрипоты спорим об античных временах. Иногда Натка поражает меня — недавно она предположила, что Афродита, наградив Елену любовью к Парису, забрала эту любовь у кого-то другого. Я опешил и спросил, с чего она это взяла. Натка покраснела и долго молчала, размышляя, стоит ли меня посвящать и не сочту ли я её сумасшедшей. Я не торопил и ждал.

— Извините, Андрей Иваныч, — сказала она наконец, — я не могу ответить, я просто это чувствую.

Я перевёл разговор на другую тему, и вскоре Натка спохватилась и побежала домой. Допивая остывший чай, я вспоминал, как спешил тогда в Спарту, чтобы отнять у жены Менелая проклятый дар, и как успел лишь увидеть исчезающие на горизонте паруса троянских судов.

Да, у Натки по моей части ничего, как обычно. Зато вокруг Леночки Кругловой — хоть отбавляй. Да и немудрено. Профессорская дочка, отличница, морда лица — о-го-го, и фигурка — застрелись, а темперамент, как у течной сучки. Половина институтских жеребцов вокруг неё гарцует. Только и знает девка, что из постели в постель прыгать. А вот для меня у неё — ничего, пустышка бесчувственная. Нет, чувствует она, конечно, дай бог каждому, только не те эти чувства, что составляют мой рацион, — я не питаюсь похотью, вожделением и оргазмами, мне нужна только любовь. Ну на худой конец влюблённость, вон как у Мучачи. Но не чувственное наслаждение развратной самки — от него у меня только обмен веществ нарушается да сыпь по всему телу.

Женька Басов влюблён в Леночку по-настоящему, со страданиями, бессонными ночами и запоями. Я от него регулярно подпитываюсь, и ему легче становится. А то вон прошлой осенью, когда группа с летней практики вернулась, на Женьку смотреть страшно было. Высох парень весь от любви да Ленкиного непотребства.

Рассказываю про смерть Тита и перехожу на одну из самых отвратительных тем — Рим времён правления мерзавца Домициана. К счастью, в самом начале мою речь обрывает звонок.


Захожу в класс, зацепившись полой пиджака за дверной косяк и чудом поймав очки. Прохожу к доске, стираю надпись «Птицерон — козёл» и оглядываю присутствующих. В группе — новенький, и я невольно задерживаю на нём взгляд. Да, нечего сказать, красавец парень, смуглое волевое лицо, брови вразлёт. Смоляные, зачёсанные назад волосы открывают высокий лоб. Крепкий к тому же, мышцы перекатываются под рукавами спортивной рубашки.

— Представьтесь, — говорю, — вьюноша.

— Ринат Алаутдинов, — встаёт он, — переведён из башкирского универа, извините, университета в связи…

— Хорошо, Ринат, — прерываю я его, — останьтесь после занятий, пожалуйста, мы побеседуем. Надеюсь, у вас есть время.

— Да, конечно, — говорит он, — с удовольствием.

После звонка мы остаёмся в опустевший аудитории вдвоём. Ринат ко всему оказывается спортсменом, мастером спорта по дзюдо и разрядником по теннису. Мне всё больше нравится этот парень, хотя я подозреваю, что в античной истории тот же Мучача даст ему сотню очков форы. Я завожу разговор про древних историков. Он подхватывает, мы проходимся по Плутарху, переходим к Тациту, от него к Светонию. Парень обнаруживает знакомство со всеми тремя. Я не замечаю, как не на шутку увлекаюсь беседой. От римлян мы переходим к грекам, перемываем кости Софоклу и Еврипиду, после чего возвращаемся обратно в Рим. Дуэтом ругаем Тиберия, сочувствуем Отону и Гальбе и наконец умолкаем. Я в полном восторге и вижу, что Ринат тоже доволен. Я жму ему руку, и мы на этом прощаемся.


Захожу в класс, умудрившись ни обо что не споткнуться. Стираю с доски «Птицерон — деградант» и оборачиваюсь лицом к классу. У меня возникает чувство, как у голодного оборванца, неожиданно попавшего на вечеринку со шведским столом, ломящимся от жратвы. Я даже зажмуриваю глаза, пытаясь разобраться в насыщающих воздух чувствах. Этим немедленно пользуется Женька. Оттопырив уши на манер Чебурашки и приладив на нос невесть откуда взявшийся складной театральный бинокль, он строит страшную рожу и машет руками, изображая полёт. Это, конечно, я, Птицерон-деградант. Группа заходится со смеху, сквозь прищур я отлично вижу, что не хохочут только трое.

Ринат и Натка не вызывают у меня удивления, но вот почему так серьёзна обычно готовая прыснуть от выставленного указательного пальца Леночка? Причина, впрочем, находится сразу — Леночка влюблена. Объект приложения тоже определяется легко, и это, конечно же, не выделывающийся ради неё Женька. Я открываю глаза, бинокль падает с Женькиного носа и летит на пол. А я смотрю на Натку и не верю своим повидавшим крым и рым глазам — передо мной очевидный, сформировавшийся и набирающий силу любовный треугольник.

Отменяю опрос и начинаю разговор про императора Адриана. Похоже, эта тема представляет интерес разве что для меня самого. Бросаю Адриана на полдороге, сажусь за стол и вызываю к доске Мучачу. Даже тот бред, который он несёт, не способен отвлечь меня от того, что происходит в классе. Ставлю Мучаче дежурную четвёрку и вызываю Круглову. На моей памяти это первый раз, когда Леночка элементарно не готова. Я решаю пощадить Натку. Вышедший к доске Ринат бойко клеймит Домициана и его присных, но делает это на автомате. Под конец он начинает путаться в именах. Звонок.


Захожу в класс, пребольно ушибившись о ручку двери. Привычно иду к доске стирать надпись. Надписи нет. Причина налицо, и лицо это — Женькино, на нём красуется сказочный фингал, как раз под правым глазом. Атмосфера накалена до предела, у меня начинается лёгкое головокружение от избытка окружающей пищи. Ринат с Леночкой переместились на камчатку. Он держит её за руку, при всём честном народе. В классе присутствует всё что угодно, кроме интереса к Древнему Риму.

Я объявляю амнистию. Говорю, что семинар отменяется ввиду некоего моего недомогания. Распускаю группу.


Вечером у меня гостья. Я наливаю Натке дежурный чай и прошу её почитать стихи. Она отказывается, тогда я берусь за гомеровскую «Илиаду». На момент похищения Елены Натка уже с трудом сдерживает слёзы. Я захлопываю книгу.

— Рассказывай, девочка, — говорю я.

— Нечего рассказывать, Андрей Иваныч. — Наткины щёки становятся пунцовыми, даже веснушек не видно.

Только теперь я обращаю внимание, насколько она похудела — склонность к полноте исчезла без следа, передо мной стройная, даже худощавая девушка с огромными глазами на осунувшемся лице.

— Нечего рассказывать, — повторяет она. — Вас уже пригласили на свадьбу?

— Какую свадьбу? — делано удивляюсь я. — Ты что же, выходишь замуж, моя принцесса?

Эта фраза её добивает. Натка плачет в три ручья, а я смотрю на неё. Я могу освободить её от этого за минуту. Привычная для меня процедура, и всё — я исцелю её от первой и неразделённой любви, причём с несомненной пользой для себя.

— Свадьбы не будет, Ната, — говорю я.

— Что вы сказали, Андрей Иваныч? — Натка отнимает руки от заплаканного лица. — Что вы сейчас сказали?

— Я сказал, что свадьбы не будет, — твёрдо повторяю я. — Ты поняла? Не бу-дет. А сейчас иди, пожалуйста, домой, я должен подумать.

Она уходит. На манер утопающего, хватающегося за протянутую соломинку, Натка цепляется сейчас за слова старого чудака и маразматика. Я остаюсь один.


Я один вот уже больше пяти веков. Когда-то моя раса была многочисленна. Мы умели то, что было недоступно простым смертным. Мы умели брать человеческие чувства и, питаясь ими, жили вечно. Я и мои братья и сёстры. Одни из нас брали силу, другие — ненависть, третьи — стойкость, мужество, выносливость, отвагу. И лишь очень немногие брали любовь. Люди обожествляли нас, молились и строили нам храмы. Потому что мы умели не только брать, оборотная сторона также была в наших силах. Мы могли отдавать, но отдавали мы только избранным, самым достойным или тем, кто помогал нам достичь наших целей. Потому что, отдавая чувство, мы должны были взять его у людей в сотни раз больше, и основная часть исчезала бесследно во время передачи. Моя сестра Афродита отняла любовь у граждан трёх греческих городов для того, чтобы одарить ею Елену. Другие мои родичи отнимали силу у сотен троянских воинов, чтобы дать её Ахиллесу, и у сотен греков, чтобы одарить ею Гектора.

Нас больше нет. С упадком Греции и Рима нас объявили врагами рода человеческого. О нас слагали дурацкие легенды. Пошла злая молва, что мы якобы наводим порчи, пьём кровь, встаём из гробов по ночам. Нас стали называть вампирами, вурдалаками, упырями. Нас отлавливали и истребляли. Осиновые колья, серебряные пули… Я потерял последнего брата больше пятисот лет назад. И вот с тех пор я один, и шестой век скрываюсь под нелепой личиной, чтобы избежать разоблачения.


Я выхожу из дому и иду по сонному городу. Я забираю любовь. Беру у тех, кто её недостоин. Беру у неверных мужей, спешащих домой под женино крыло от не менее неверных любовниц. Беру у случайных клиентов дорогих и дешёвых шлюх. Беру у привалившегося к фонарному столбу сутенёра и запирающего водочный ларёк торгаша. Я беру любовь у сотен людей. У каждого понемногу — настоящей любви в них нет, есть только её суррогат, но я беру то, что есть.

Я хожу по городу всю ночь и под утро полон любовью почти под завязку. Тогда я направляюсь в университет.


Я вхожу в класс, нет, не вхожу, влетаю энергетическим вихрем. Они все передо мной, вся группа, моя любимая четвёртая А. Я прошу, нет, приказываю всем встать. Они подчиняются. Я вызываю их к доске одного за другим, смотрю им в глаза и выпроваживаю за дверь. И я забираю. Нет больше любви у Ленки Кругловой. Не меньше месяца пройдёт, прежде чем Мучача трахнет очередную первокурсницу. Поживи хотя бы несколько недель спокойно, Женька.

В результате в классе остаются только Натка и Ринат. И я забираю у Рината его любовь, забираю всю, без остатку. И возвращаю обратно вместе со всем тем, что забрал до этого.

Я спотыкаюсь на ровном месте и чуть не падаю. Очки слетают у меня с носа и разбиваются. Я хватаюсь за стол, чтобы не свалиться.

— Идите, дети, — говорю я, — идите.


На свадьбе шумно и яблоку некуда упасть. Гости уже порядком поднагрузились, да и я, признаться, не удержался. Женька встаёт, его качает из стороны в сторону. Он вынимает из кармана исписанный лист бумаги и требует тишины.

Женька произносит речь. Я не слушаю, я смотрю на молодых. Смотрю в ошалевшие от счастья огромные Наткины глаза, в не менее счастливые глаза Рината.

— Да будет ваш союз скреплён священными узами, — орёт между тем подвыпивший Женька, — узами Гименея!

Я вздрагиваю. Меня только что назвали по имени, впервые за последние две тысячи лет.

Сергеи Чекмаев, Пауль Госсен Готик-блюз

Сначала дорога петляла меж невысоких оград общинных выпасов. Пожухлая осенняя трава и изъеденные непогодой замшелые камни навевали уныние. Потом луга закончились, дорога пошла на подъём, с каждым новым поворотом становясь всё хуже и хуже. Вместе с ней на горные склоны карабкался лес. Осенний лес — тёмный и пустой, с голыми ветками, холодным туманным маревом у земли и запахом прелых листьев.

Тёмно-вишнёвый «мерседес» не первой свежести неспешно накручивал километры серпантина. В уютном, тёплом салоне совсем не хотелось думать, что вокруг царит промозглая осенняя сырость. Звук мотора глушило разухабистое диско местной радиостанции. Девушка, сидящая за рулём, покачивала головой в такт музыке.

Неожиданно приёмник замолк, послышался треск помех.

— Мартин! Оставь, пожалуйста. Хорошая музыка…

— Что в ней хорошего? От неё уже зубы ломит. Подожди, сейчас найду чего-нибудь получше.

Прокрутив ручку настройки почти до конца шкалы, Мартин остановился. Салон заполнили мрачные хоралы какого-то классического произведения.

— Вот, — удовлетворённо сказал он, — другое дело. Угадаешь, чья музыка?

— Ну-у… Вивальди?

— Да-а, Линда… Ты, конечно, моя старшая сестра, но иногда я поражаюсь твоей необразованности. Это Вагнер, опера «Гибель богов», тетралогия «Кольцо Нибелунга». Помнишь, как там начинается?

Линда поморщилась: опять Вагнер! Вот от кого зубы сводит! Но Мартин от него без ума. Сейчас ещё «Песнь о Нибелунгах» начнёт цитировать.

— …А Зигфрид Нидерландский созвал бойцов своих, собрались они вскоре в доспехах боевых…

Ну, точно!

— Ты прямо помешался на этих мифах!

— Тебя послушать, так я на всём помешался. На мифах, на путешествиях, на вампирах…

— А что, разве нет? Если б не твои вампиры, попёрлись бы мы в эту глушь, как же!

Линда тут же пожалела о своих словах. Доктор Валленштейн просил быть с Мартином помягче, не волновать его, стараться во всём потакать брату: «Когда медицина бессильна, любовь и внимание родных иногда творят чудеса, фрау Келлер…»

— Они не мои, Линда. — Холодный голос брата заставил её вздрогнуть. — Они просто есть. И это факт.

— Да нет никаких вампиров! Их не существует, пойми же наконец! — Линда уже не могла остановиться. Сколько раз возникал этот спор, и каждый раз она уступала, вспоминая слова доктора. Наверное, так будет и сегодня. Но ей просто нужно было выговориться. — Не су-ще-ст-ву-ет! Это не более чем старые европейские сказки, и в наше время верить в них по меньшей мере странно.

— Линда, ты же знаешь, у меня есть причины верить в существование вампиров.

— Ну да, старые хроники из разрушенной церкви, которые ты купил на распродаже в Аахене, и обгорелая копия какого-то трактата. Неизвестно, был ли он вообще, или тебе подсунули фальшивку. Ах да! Как я могла забыть! Плакаты деревенских ярмарок сорокалетний давности: «Усатая женщина, человек-дельфин и Настоящий Вампир»! Да ещё эти дурацкие объявления в газетах — вот и все твои свидетельства.

Мартин хмыкнул:

— Тебе кажется, что этого мало?

— Да! Из-за трёх пожелтевших бумажек мы пятый месяц ночуем по гостиницам! Тратим чёрт знает сколько сил неизвестно на что! Где мы только не побывали, разыскивая твоих разлюбезных вампиров! И в Германии, и во Франции, и в Дании, и в Италии… Даже на Готланде. И всё безрезультатно. Всякий раз вампиры оказывались фальшивыми. Нету их! Понимаешь — нет! Никто и никогда их не видел…

— Это ты так считаешь! А видели их многие. И тому есть доказательства.

— Многие — это кто?! Неграмотные суеверные крестьяне, которые считали сумасшедших старух ведьмами, а немых — пособниками дьявола?! Знаешь, я где-то читала, что когда медицина додумалась до кровопускания, практикующие в маленьких городках врачи не торопились пользовать больных этим способом лечения. Они вполне обоснованно боялись, что их примут за вампиров и недолго думая сожгут на костре.

— Но ведь с чего-то эти суеверия начались! — Мартин победно посмотрел на сестру. — Не могли же они родиться на пустом месте. Значит, кто-то когда-то действительно видел вампира в действии, рассказал сыновьям, внукам. А потом уже история обросла кучей ненужных подробностей. Думаешь, Брэм Стокер выдумал своего Дракулу? А Грэмбок? Фрэнк де Лорка, например, перед смертью…

Мартин запнулся на полуслове, судорожно выхватил из кармана платок, прижал к губам. Через секунду рвущийся из лёгких кашель согнул его пополам. Платок моментально окрасился кровью. Мартин украдкой глянул на сестру — не видит ли.

Линда смотрела вперёд: разбитая дорога петляла, то и дело под колёса попадались лужи, заполненные стылой осенней водой. Про платок она, конечно, знала. В такую погоду Мартину лучше было бы сидеть дома. А ещё лучше — в больнице, откуда он сбежал полгода назад, когда всё уже стало ясно. Но всё равно куда как легче умирать в тепле и уюте, под присмотром врачей.

Но вслух она сказала о другом:

— Не знаю, как ты, но я никогда не видела ни одного вампира. Мы исколесили пол-Европы…

— Линда! — Мартин кашлянул в последний раз и обернулся к сестре, пряча платок. На щеках снова алел нездоровый румянец.

Линда упрямо мотнула головой:

— Двадцать восемь лет Линда! Не перебивай, дай мне сказать! Мы мотаемся по Европе, тратим отцовское наследство неизвестно на что! Хотя в твоём положении лучше расходовать деньги на врачей и лекарства, чем на поиски несуществующих вампиров!

— Ты не хуже меня знаешь, — произнёс Мартин совсем тихо, — что лекарства мне не помогут.

Горный серпантин змеился по склонам, несколько раз машина ныряла в туннель. Вечереющее небо затянули тучи, видимость ухудшилась. Линда переключила фары на ближний свет и, несмотря на протесты Мартина, снизила скорость. Теперь старенький «мерседес» полз вперёд не быстрее пешехода.

— Дай я поведу! С такой скоростью мы и через неделю не приедем!

— Нет уж. За руль ты больше не сядешь. Забыл, что было в прошлый раз?

По крыше забарабанили первые капли, мокрые дорожки расчертили лобовое стекло. Через несколько минут дождь пошёл по-настоящему: обзор затянули косые струи. «Дворники» работали в полную силу и всё равно не справлялись.

— Где же этот чёртов замок? — выругался Мартин, вглядываясь вперёд. Развернул на коленях потрёпанную карту и, подсвечивая фонариком, принялся водить пальцем по бумаге. Кашель поймал его неожиданно — Maртин едва успел прикрыть рот ладонью. На полях карты расплылось несколько кровавых пятен.

Линда снова сделала вид, что не заметила.

В свете фар мелькнула стёршаяся вывеска.

— Останови!

Мартин опустил стекло, высветил фонариком угловатые, похожие на древние руны готические буквы. Указатель поставили очень и очень давно, дерево потемнело от времени, краска почти выцвела. Надпись читалась с трудом.

— Замок ван дер Моор, пятьсот метров. — Мартин довольно откинулся на сиденье. — Это он. Добрались.

Пожав плечами, Линда вздохнула. В смысле — ох уж эти твои вампиры!

Дорога вильнула ещё раз, и наконец из-за поворота показался старый, изрядно посечённый дождями дом. Фары осветили его: угловатый, с мощными стенами, увенчанный башенками и флюгерами, он словно пришёл из другой эпохи — Габсбурги, Тридцатилетняя война, ландскнехты… Узкие, как бойницы, окна закрыты ставнями. Лишь над парадной дверью горел одинокий фонарь.

— Какой же это замок? — сказала Линда. — Обычный дом, старый, конечно, но всё равно просто дом. Тебя опять обманули.

— Останови, — коротко приказал Мартин. В его голосе явственно прозвучала злоба.

Скрипнув тормозами, машина остановилась. Линда нажала на клаксон.

— Тихо! Ты что!

— Если нас ждут…

— Помолчи.

Мартин, прищурившись, рассматривал дом, ноздри его расширились.

— Ты сам как вампир, — сказала Линда. — Может, мне имеет смысл тебя дождаться?

— Линда! Мы же договорились!

— Да ты посмотри, какой дождь!

Мартин отмахнулся:

— Какая разница! Если у этой… ван дер Моор действительно есть настоящий вампир, то я останусь в доме надолго.

На секунду Линде показалось, что брат улыбается. Нет, ну что за ерунда мерещится в самом деле…

— А если вампира нет? — Она хотела добавить, что там, внутри точно нет никакого вампира, но сдержалась.

— Всё равно я должен проверить. Ты себе даже не представляешь, что это такое — живой вампир!

— И не хочу…

— Вот и отлично. Поэтому возвращайся в гостиницу и ложись спать. А утром приедешь за мной. И не беспокойся. Если что, я всегда смогу заночевать у хозяйки. Думаю, от лишней двадцатки она не откажется.

— Но…

— Всё, хватит! Не хочу больше ничего слушать! До завтра.

Мартин резко открыл дверь — в салон тут же ворвался сырой, холодный воздух, — схватил с заднего сиденья объёмистую сумку и пошёл к дому.

Линда некоторое время смотрела ему вслед. У самой двери Мартина снова согнул приступ кашля, она даже хотела выскочить на помощь. Но в этот момент брат обернулся, гневно махнул рукой: уезжай, мол.

Линда вздохнула, осторожно развернула «мерседес» на мокрой дороге и уехала.


Дождавшись, пока машина скроется за поворотом, Мартин позвонил в дверь. Где-то внутри дома задребезжал колокольчик — такие обычно ставят на входе в провинциальный паб. Минуты две ничего не было слышно, и Мартин хотел позвонить ещё раз, но тут послышалось приглушённое шарканье, что-то звякнуло, и на уровне груди открылось маленькое окошечко.

— Фрау ван дер Моор? — спросил Мартин.

— А кто же ещё! — Голос у хозяйки оказался хриплый, надтреснутый, как рупор довоенного патефона. — Слуг не держим. Это вы звонили мне вчера?

— Да, я, — нетерпеливо произнёс Мартин. — Могу я войти?

За дверью немного помедлили, звякнуло ещё раз, скрипнули петли, и дверь наконец отворилась. На пороге стояла заспанная, сердитая женщина лет сорока в самодельных бигуди и застиранном халате.

— Мартин, да? Что-то вы припозднились.

— Простите, — неискренне сказал Мартин, — до вас очень тяжело добираться.

— Ладно, коли уж вы здесь — заходите.

Фрау ван дер Моор чуть посторонилась, пропуская Мартина в дом. За спиной гостя звякнула накинутая щеколда. Хозяйка подняла повыше допотопную масляную лампу, оглядела Мартина с ног до головы. Наверное, его внешний вид доверия не вызывал, потому что она нахмурилась и спросила:

— У вас с собой сумма, о которой мы договорились?

— Да, — ответил Мартин. — Показать?

— Пойдёмте в гостиную.

Гостиная оказалась довольно большой комнатой, сверх меры захламлённой мебелью, какими-то коробками и сундуками, да ещё вдобавок довольно безыскусно драпированной дешёвыми гардинами. Мартин мельком подумал, что «гостиная» — это, пожалуй, слишком громко сказано.

Фрау ван дер Моор поставила лампу на стол, подкрутила фитиль, отчего по гардинам запрыгали причудливые тени, и спросила:

— Итак?

Мартин достал из кармана деньги, развернул их веером, чтобы можно было разглядеть номинал купюр. Глаза фрау ван дер Моор широко раскрылись, она протянула руку, но Мартин прихлопнул пачку ладонью.

— Прежде чем я заплачу, — сказал он, — я хотел бы убедиться, что ваш вампир настоящий.

— Конечно настоящий, — ответила хозяйка. — Он достался мне в наследство. Мой дядя показывал его на ярмарках. Тогда были хорошие времена, не то что сейчас.

Люди верили в чертей, русалок и вампиров, и на этом можно было хорошо заработать…

— А где доказательства? — спросил Мартин.

— Какие вам нужны доказательства? Вампир впервые попал в этот дом молодым, восемнадцатилетним парнем. Прошло тридцать лет, а вампир молод, как и прежде.

— Всё это, конечно, замечательно. Но это лишь слова. Я не могу их проверить. А мне нужны доказательства. Я не покупаю подделок.

— Хорошо. — Фрау ван дер Моор посмотрела на него, прищурилась и, как ему показалось, даже подмигнула. — Если вы удвоите сумму, я разрешу вам ударить вампира ножом прямо в сердце. Возможно, вы за этим сюда и приехали. Бывали такие случаи… Тогда вы убедитесь, что такие вещи ему не страшны.

Несколько секунд Мартин напряжённо размышлял.

— Хорошо, я вам верю, — сказал он наконец. — Но тогда у меня к вам есть другое предложение. Я заплачу не в два раза, я заплачу в двадцать раз больше той суммы, о которой мы договорились…

Фрау ван дер Моор немигающим взглядом следила, как он вынимал из кармана деньги. Много. Пачку за пачкой.

— И вы мне позволите вонзить в вампира осиновый кол.

Хозяйка опешила. Но Мартин видел, что жадность постепенно пересиливала в ней испуг и осторожность.

— Вы хотите убить вампира? — тихо спросила она.

— Да, — спокойно ответил Мартин. — Я не люблю вампиров. В детстве меня чуть не укусил один из них, и я посвятил свою жизнь борьбе с ними.

Фрау ван дер Моор дёрнулась, хотела что-то сказать, но Мартин не дал ей произнести ни слова. Он говорил быстро и настойчиво:

— Вампиры — это зло, а зло надо уничтожать. А вы пытаетесь на нём заработать. Не буду взывать к вашей морали, просто подумайте, что случится, если вампир случайно обретёт свободу. Вам несдобровать. Или, например, окрестным жителям на пивном празднике придёт в голову убить вампира и сжечь ваш дом.

Хозяйка вздрогнула ещё раз.

— Что? Вы об этом никогда не задумывались? Так подумайте. Вы даёте объявление в газетах уже тридцать лет. Согласен, газеты не местные. Но вы действительно уверены, что все ваши посетители после незабываемой встречи с вампиром держали язык за зубами? В любом городке у подножия достаточно дешёвых пивных. Полагаете, что о вашем вампире ещё не прослышала вся округа? Не знаю, не знаю… Я предлагаю решить этот вопрос раз и навсегда, да ещё получить хорошие деньги. Вряд ли такой случай представится вам ещё раз.

— Деньги действительно хорошие, — сказала хозяйка. — Но всё же этот вампир единственный источник моих доходов… Мой муж рано умер и оставил только долги, лавка в городе приносит одни убытки…

Мартин кивнул: раз дело дошло до торга, значит, хозяйка уже почти согласилась.

— Подумайте, фрау ван дер Моор. Так ли много людей посещают ваш дом с целью взглянуть на вампира? Особенно в последнее время. Два-три визита в год? А может, и того меньше. Вампир — не Эйфелева башня, их время прошло. А я… — Он сделал паузу, аккуратно разложив пачки на столе. Хозяйка следила за ними как заворожённая. — Я готов оплатить двадцать визитов. На десять лет вперёд. Не прогадаете.

Но фрау ван дер Моор всё никак не могла решиться. Ей почему-то казалось, что, поддайся она сейчас на уговоры странного незнакомца, — случится нечто непоправимое.

— Лавка приносит одни убытки… — повторила она. — Деньги разойдутся, а вампира больше не будет. И на что я тогда буду жить?

— Хорошо, — кивнул Мартин, — я удваиваю сумму.

Он достал из кармана ещё несколько пачек, положил сверху.

— Здесь сумма, которую вы получите за сорок визитов. Пятнадцать, а то и двадцать лет спокойной жизни.

Без ночных страхов, когда любой скрип или шорох заставляет вздрагивать, без ожидания разъярённой толпы с факелами.

Фрау ван дер Моор жадно притянула деньги к себе. Пересчитала их дважды, медленно, внимательно рассматривая каждую купюру.

— Хорошо, я согласна.

Мартин улыбнулся: как всегда, стоит чуть напугать их, прибавить денег, и они соглашаются.

— Где он? В подвале?

— Да, — кивнула хозяйка, пряча купюры. — Вас проводить?

— Нет. — Мартин расстегнул молнию сумки, перевесил её с плеча на шею, чтобы была под рукой. — Убийство, пусть и вампира, грязное дело. Мне не нужны свидетели.

— Вход в подвал справа за лестницей. Будьте осторожны. — Фрау ван дер Моор ничуть не выглядела обеспокоенной, но остатки воспитания, видимо, не позволяли ей молчать. — Вампир прикован к стене цепями. Но как-то ночью он смог вырваться и пытался проникнуть в дом. Мы завалили дверь мебелью и дождались рассвета. Когда взошло солнце, мы открыли все ставни и впустили в подвал свет. Ожоги заставили вампира сдаться.

— Спасибо. Я справлюсь. Как его зовут?

— Никак. Дядя звал его Мюке. Это значит…

— Комар. — Мартин усмехнулся. — Я знаю. Ваш дядя был шутник.


По тёмной каменной лестнице Мартин спустился в затхлый чулан. По стенам тянулись полки с жестяными банками, старой и сломанной домашней утварью, ржавым садовым инструментом. У самого входа громоздился древний комод, увенчаный внушительным, хотя и потемневшим от времени зеркалом. Судя по всему, им дядя фрау ван дер Моор смог загнать вампира обратно в подвал. Точно напротив зеркала находилась дверь, заваленная, как баррикадой, всяким хламом.

Мартин хмыкнул: этим барахлом вампира не остановишь. Пинками расшвыряв коробки, Мартин откатил две бочки, набитые, судя по весу, камнями или железными чушками, убрал подпирающие дверь доски.

Засов показался ему слишком тяжёлым. Он остановился перевести дух, и в этот момент раздирающий нутро кашель снова настиг его — Мартин едва успел прикрыть рот платком. Потеряв равновесие, он покачнулся вперёд и упёрся локтем в засов. Тот неожиданно поддался, и дверь распахнулась.

В подвале было темно. Мартин настороженно огляделся, повёл фонариком по сторонам. У дальней стены луч наткнулся на человеческую фигуру, прикованную цепями к стене. Наткнулся и остановился, осветив вампира целиком.

— Ты и есть Мюке? — громко спросил Мартин.

Вампир поднял голову, в свете фонарика блеснули воспалённые глаза с узкими, вытянутыми зрачками. Фрау ван дер Моор не обманула — выглядел он действительно лет на восемнадцать, не больше. Совсем мальчишка. Его даже можно было назвать красивым, если бы не бледная синеватая кожа и нечёсаные, свалявшиеся в колтуны волосы. На щеках багровели следы старых ожогов.

— У меня хороший слух, — сказал вампир. — Я слышал, как шёл торг. Оказывается, моя жизнь стоит не так уж и дорого.

— Но ведь сам ты не собираешься отдавать её задёшево? — Мартин положил фонарь на полку перед собой, порылся в сумке, и в его руках появился осиновый кол, — Ты будешь сопротивляться, ты будешь рвать цепи, рычать и скалить клыки… Так?

Вампир какое-то время молчал.

— Кто ты такой? — спросил он наконец.

— Я охотник на вампиров, — ответил Мартин. — Про детство я, конечно, наврал. Бывают любители охоты на уток, бывают любители охоты на слонов. А я охочусь на вампиров. Я убил тридцать семь вампиров. Ты тридцать восьмой. Ты последний вампир, хотя, наверное, даже не подозреваешь об этом. Я внимательно изучил все объявления в газетах, предложений больше нет.

— Но какая же это охота, если я прикован к стене?

— Не тебе рассуждать о справедливости. — Мартин взвесил в руке осиновый кол и посмотрел на вампира так, что того передёрнуло. — Мне важен результат. Зло должно быть мертво. Всё остальное не важно.

Мартин сделал шаг, другой, третий. Внезапно вампир дёрнулся, натянув цепи, в его глазах вспыхнула ярость.

— Да, — сказал Мартин, — я не ошибся. Ты будешь сражаться до последнего.

Вампир помотал головой.

— Это инстинкт. Вид твоей шеи вызывает слюноотделение. Вы, люди, — наша пища.

— Конечно. — Мартин улыбнулся. — На это я и рассчитывал. Я убил тридцать семь вампиров, и все они до последней секунды тянулись к моей шее. Так любовники тянутся друг к другу. Инстинкт размножения — главный инстинкт. А вы размножаетесь, кусая людей.

Глаза вампира продолжали гореть, но слушал он молча.

— Я убил тридцать семь вампиров, — снова повторил Мартин, — и ни одному из них я не позволил себя укусить. Это действительно несложно сделать, когда вампир прикован к стене. Но ты — последний, и сегодня всё будет иначе.

Мартин отложил кол в сторону и принялся расстёгивать ворот рубашки, внимательно следя за каждым движением вампира.

Тот отшатнулся от человека, испуганно прижался к стене.

— Что ты хочешь? — недоверчиво спросил он.

— Всего один укус, вот здесь, — ответил Мартин, хлопнув себя по шее.

Вампир зажмурился и помотал головой.

— Не отводи глаза. Не отводи глаза, я сказал! Ты укусишь меня, а потом я вобью в тебя кол. Я болен, вампир, неизлечимо болен. Мне осталось месяц, может быть, два. Став вампиром, я излечусь — вампиры не болеют.

Я буду бессмертен. Вот только мне не нужны конкуренты, и поэтому ты сегодня умрёшь. И не ты, а я стану последним вампиром. Ну же, кусай! Если ты всё сделаешь хорошо, я подарю тебе быструю смерть.

— Уходи, — ответил вампир. — Убирайся прочь. Я не сделаю этого.

Мартин рассмеялся:

— Ты боишься? Не стоит. Я всё равно убью тебя, но в первом случае ты умрёшь, зная, что вас больше не осталось, что ты последний. А во втором случае ты умрёшь не зря. Род вампиров будет продолжен.

Мартин медленно, шаг за шагом, двинулся к вампиру. Тот не отрываясь смотрел на человека, и чем дольше он на него смотрел, тем ярче разгорались его глаза, рот приоткрылся… и наконец стали видны клыки.

— Инстинкт размножения, — констатировал Мартин, всё ещё улыбаясь, но голос его казался холодным, как лёд. Он снова хлопнул себя по шее. — Ну же, ведь тебе хочется. Я знаю, хочется. — Он придвинулся к вампиру, тот зарычал, с клыков потекла слюна. — Я знаю, ты всё равно не сможешь удержаться…

Вампир резко оттолкнулся от стены…

— Спокойно, Мюке, — с презрением произнёс Мартин.

Осиновый кол упёрся вампиру в грудь: одно усилие, и он проткнёт сердце.

— Спокойно. Вот я и поймал тебя. Не понимаешь? Теперь я знаю — ты настоящий. Все те, кого я убил раньше, были подделками. Они играли свою роль до последнего, но они не были вампирами. Не знаю, на что они надеялись. Может, рассчитывали на помощь своих хозяев, которые должны были остановить меня в последний момент. Но этого так ни разу и не случилось — я слишком хорошо платил. Или считали, что у меня не хватит сил или смелости. Но все они всего лишь играли свою роль. А мне нужен был вампир. Настоящий вампир. Ты, Мюке. Ты действительно последний. И если я убью тебя сейчас, то смогу умереть спокойно. Мне действительно осталось недолго, но ты умрёшь раньше меня. И это будет хорошо.

Мартин упёр ладони в основание кола:

— Готов?


Фрау ван дер Моор проводила Мартина до самых дверей. Он видел, что хозяйка хочет что-то спросить, но никак не решается.

— Вампир мёртв. Всё кончено.

— Вы убили его?

— Да, фрау ван дер Моор, — ответил Мартин. — Это было потрясающе. И вампир самый настоящий. Вы были совершенно правы, простите, что не поверил вам с самого начала. Как странно, что люди почти разучились в них верить.

— Вы легко с ним справились?

— Без проблем, — ответил Мартин. — От него осталась только горстка пепла. В вашем подвале даже не нужно прибирать.

Они вышли на крыльцо.

— На улице такой дождь, — сказала хозяйка. — Вы можете дождаться утра в доме. Я постелю на диване в гостиной и не возьму с вас денег.

— Дождаться утра? — переспросил Мартин, подставляя лицо дождевым струям. — Нет, фрау ван дер Моор, утром я буду далеко отсюда.

— Что ж, тогда прощайте.

— Прощайте, фрау ван дер Моор.

С минуту за дверью грохотали засовы, наконец всё стихло.

Мартин оглянулся на дом — окна всё так же закрыты ставнями, но теперь погас даже фонарь у входа. Он усмехнулся, потёр шею:

— Успел, дурачок.

Достав из кармана платок, какие-то медицинские пузырьки, флакон с таблетками, Мартин с гиканьем зашвырнул их в темноту.

— Успел. Бедняга Мюке… Предпоследний вампир.

Далия Трускиновская Шлюха

Ресторанный столик был на двоих. За ним и сидели двое — старший бухгалтер одной скромной провинциальной фирмы Иван Антонович Соколов и экономист оттуда же Игорь Петрович Босягин. Соколов был солидный мужчина под пятьдесят, Босягин — столь же солиден, но чуть за сорок.

И поди ж ты — разница в возрасте у них была лет пять, а как сказалась на мировоззрении! Соколов пришёл в ресторан, желая просто пообедать, — сегодня истекал срок их совместной командировки в этот почти европейский город, и они, подбивая бабки, не успели вовремя поесть. Так вот, Соколов хотел вкусно пообедать и немедленно идти в гостиницу. Они вылетали домой завтра, самым ранним рейсом, и встать должны были не позже половины шестого.

А юный Босягин пришёл сюда не обедать, а ужинать. Вот так! Ужинать, наслаждаясь музыкой, обслугой, деликатесами, пивом… что там у них ещё в прейскуранте? Может, и потанцевать, если будет кого пригласить. Может, и познакомиться с партнёршей поближе. Может, и ещё чего обломится. Он ещё не чувствовал себя настолько дряхлым, этот шалунишка Босягин, чтобы в такой вечер мечтать о гостиничной тахте.

Оба командировочных заказали тем не менее один джентльменский набор, являвшийся для Соколова — обедом, а для Босягина — ужином. Салат «Летний», что-то экзотическое под майонезом, мясное ассорти, фирменный шницель с грибами, пива, фирменного же, два кувшина и одну на двоих мисочку с солёными орешками, которую и принесли им первой. Босягин грыз орешки и озирался охотничьим взором.

Вскоре он обнаружил искомое.

Неподалёку за таким же двухместным, прилепившимся к стене столиком сидели две нарядные женщины. Одна — маленькая блондинка, вся такая пушистая и шустрая, другая — тёмно-рыжая, с гладко зачёсанными волосами, в обтягивающем, как чулок, платье. Рыжая ему понравилась больше. Босягин, мужчина крупный, чтоб не сказать — пузатый, женщин предпочитал своего роста, но тонких до невозможности. А эта была как раз такая.

После небольшого перерыва на эстрадку взобрался оркестр и, дожёвывая, стал разбирать инструменты. Босягин, бросив шницель на середине, подобрался, готовясь к броску. Мало ли кто вздумает пригласить рыжую первым и оставить её за собой на следующий танец? Главное было — схватить её вовремя.

Ему это удалось.

Танцевали они молча. Странно, но лицо и повадка рыжей не располагали к заурядному трёпу, а незаурядного ему сказать было нечего. Положение спасла пушистая подружка. Когда Босягин отвёл свою даму на место, она встретила их, будто любимых друзей, вернувшихся из кругосветки. Босягин остался стоять у столика, а через несколько минут подозвал официанта и попросил поменять два двухместных столика на один нормальный.

Потом он знакомил с девочками Соколова. Соколов в восторг от этой затеи не пришёл, даже явственно покрутил носом, а когда подружки смылись на минутку, сказал Босягину, что он об этих дамах думает.

Собственно, Босягин и сам это заподозрил — когда блондинка потребовала шампанского. Рыжей оно не понравилось, блондинка велела подать другую бутылку, и при этом обнаружилось её близкое знакомство с официантами — она всех их звала по именам.

У Босягина было две логики. Одна — логика женатого человека, не обременённого лишними доходами. И другая — командировочная. Логика домашняя оперировала такими категориями, как репутация и покой домашнего очага, банкнотами (на личные расходы) — не более сотни. Командировочная логика была совершенно анархична, принципа придерживалась следующего: «Однова живём!», и Босягин хоть сутки, а проводил в гусарской гульбе, не заботясь о последствиях, тем более что обратный билет уже лежал в кармане.

Так вот, командировочная логика внушила Босягину, что подвыпившие подружки во хмелю тем более очаровательны и сговорчивы, что непременно нужно уложить Соколова в постель к пушистой блондинке и что раз тебе, только что выдувшему трёхлитровый кувшин пива, с зазывным хохотом предлагают коктейль из шампанского с коньяком, то нужно пить и не кочевряжиться.

Когда они вчетвером оказались на ночной улице, блондинка уже пела громким и довольно фальшивым голосом, рыжая непременно желала танцевать на проезжей части, Соколов хотел продекламировать какое-то с детства любимое стихотворение, и вся эта художественная самодеятельность безмерно радовала Босягина.

Была, правда, мыслишка о том, что номер-то они с Соколовым занимают один на двоих и что никакой швейцар просто так не пустит их в этот номер с двумя пьяными бабами. Денег же они просадили прорву, Босягин выложил всё подчистую, Соколов тоже шуршал последними бумажками, и сунуть швейцару в лапу уже было нечего…

Потом Босягин в каком-то сквере лез целоваться к рыжей, потом они оказались со своими поцелуями в телефонной будке и вообще за этим делом не заметили, куда это подевались Соколов и блондинка.

Босягин пытался прокрутить перед внутренним взором плёнку с послересторанными шатаниями, но видел только два лица — рыжей и блондинки, два лица, прижавшихся щекой к щеке, и губы рыжей шевельнулись беззвучно, а блондинка опустила глаза и чуть заметно кивнула. Соколова же в этом кадре не было вовсе.

Безмерно обиженный на Соколова за его эгоизм, Босягин побрёл туда, куда вела рыжая, — скорее всего, к ней домой. Девица же развлекала его как могла — тараторила и сплясала-таки на безлюдной улице. Странный и жутковатый был у неё пляс, и меньше всего понравилось Босягину, как он вдруг прервался. Рыжая замерла в закрученной позе, словно вслушиваясь в ночь, и с её лица сползла маска плясового пьяненького азарта, а прорезалось безумное напряжение — и обернулось гримасой нестерпимой боли. Но это длилось всего лишь две секунды, одну — напряжение, другую — боль.

Рыжая провела Босягина какими-то задворками и внезапно распахнула перед ним дверцу сарая. Без всяких раздумий Босягин вошёл.

Сарай был такой, какому место на самой что ни на есть окраине, — с рухлядью, небольшим окошком, застеклённым осколками, и поленницами вдоль стен. На полу лежал реликтовый матрас.

Если бы законная супруга Босягина предложила ему выполнить супружеский долг на таком вот матрасе, он бы потребовал развода. Но то была домашняя логика. А командировочная допускала и матрас, приютивший Бог весть сколько пьяных парочек. Потому Босягин сел, где велели, и только одна мысль смущала его — не раскочегариться бы настолько, чтобы раскидать по этой грязюке одежонку… И вообще — голым телом на такую мерзость?.. Брр…

Вдруг послышался гул, рёв, в окошко хлынул свет и побежал, понёсся по стенам. Босягин с трудом, но сообразил, что сарай стоит возле железной дороги и что это проносится ночной тяжёлый состав.

Видимо, рыжая хорошо знала про этот эффект летящего света. Она закружилась в дьявольских лучах, и её волосы, стянутые на затылке, вдруг оказались распущены и заплескались о плечи и спину. Потом и платье поползло с неё куда-то вниз, а под платьем не было решительно ничего, и Босягин нетерпеливо протянул руки. Он уже был готов! Но она всё кружилась, то приближалась, то отступала, и платье тоже то всползало выше, то соскальзывало, обнажая то играющую спину, то маленькую грудь.

Потом рыжая решительно подсела к Босягину, легко толкнула его, он со смехом откинулся и распростёрся на матрасе. Она же, прижимаясь, стала расстёгивать на нём рубашку. Босягин вздохнул и позволил шалой волне захлестнуть себя.

Но было что-то странное в том, как вела себя эта знакомая по многим командировочным подвигам волна.

Босягин, конечно же, притянул к себе рыжую, конечно же, закрыл глаза и наугад тискал то грудь, то бёдра, и раздвигал эти послушные бёдра, и одновременно дёргал молнию своих штанов… Всё это он проделывал в обычном для таких ситуаций темпе, горя от нетерпения, и всё же…

Должно быть, Босягин был недостаточно пьян. Он почувствовал, что та сила, которую он готовился сейчас употребить в дело, уже выходит из него ровными толчками, что его бёдра уже колеблются, что дыхание уже ускорено… Но он отлично сознавал, что близость ещё не наступила!

Босягин открыл глаза.

Он лежал на спине. Рубашка была расстёгнута и сдёрнута с плеч. Рыжая стояла над ним на коленях, оседлав, но не соприкасаясь. Глаза её были закрыты, но Босягин ощутил пронизавший накрашенные веки тяжёлый и давящий взгляд. Руки женщины трепетали над его ключицами. Он увидел растопыренные пальцы и ощутил сотрясение тоненькой прослойки воздуха между ними и своей кожей.

Вдруг этот трепет и эти два прохладных пятна от её ладоней на его коже сместились ближе к подмышкам. Босягин опять ощутил странные толчки, они и не прекращались, он продолжал с силой втискиваться в тело женщины, да только тела-то и не было! Ему стало страшновато, он захотел оттолкнуть рыжую, но рука не поднялась. Сила, сила с каждым толчком выходила из него! Силы оставалось ровно настолько, чтобы дышать и смотреть!

Босягин понял, что умирает.

Смерть была настолько некстати, не вовремя! Он не подготовился к мысли о ней долгими годами старости или месяцами болезни. Он был настолько здоров, что не считался с её возможностью, кроме как в шутку, — мол, меня из этой траханой конторы только ногами вперёд вынесут… В его жизни не было места этому жуткому, морозом по коже, словечку. Жена так же здорова и энергична, как он, бодры дети, бодры старики-родители и с той, и с другой стороны. Похоронных процессий — и то годами не встречал, они повывелись с улиц. Кладбище за городом… Чего же ещё?..

И вот она пришла и ехидно на него уставилась — не ждал, дружочек ты мой? Уходит силушка-то, а за ней уйдёт тепло из пальцев ног, из голеней, из бёдер. Последним уйдёт дыхание.

Босягин осознал всё это мгновенно. И так же мгновенно понял, что нужно бороться! Не может же так быть, чтобы здоровый мужик вдруг взял и отдал Богу душу только потому, что рыжая ведьма водит над ним ладонями!

Но оттолкнуть он не мог. Крикнуть он не мог. Прекратить в себе эти омерзительные толчки он тоже не мог. Они всё сильнее сотрясали безвольное тело.

Он уже не мог напрячь это тело.

Вдруг Босягин осознал, что он ещё владеет дыханием. Это был единственный шанс. Он мог задержать дыхание, мог его чуть-чуть ускорить, мог сделать вдох поглубже… До сих пор он никогда не думал, как именно дышит, что там у него внутри расправляет складочки и сморщивается, но сейчас, сейчас…

Босягин молился собственному телу.

— Вот так, вот так… — беззвучно приговаривал он. — Ещё, ещё, миленькие мои, ещё… Вот так, миленькие, держите, держите воздух… а теперь весь его, весь оттуда… набрались силы?.. Ну! Вот так, понемногу, вот так… до последнего уголочка… миленькие вы мои…

Перед его глазами возникла жуткая фигура из школьного кабинета гражданской обороны. Человеческий торс со снятой кожей и раздвинутыми пластами мускулов, чтобы можно было увидеть внутренности. Пользовались этой гадостью, чтобы преподать правила первой медицинской помощи.

Сейчас Босягин был безмерно благодарен торсу — он мог зримо представить собственные лёгкие, он знал, куда посылает струи и струйки воздуха.

Вдруг он понял, что это — ненадолго. А ничего больше у него не было.

Рыжая уже не водила своими узкими холодными ладонями над его телом. Она прижала руки к его коже, она вжимала их всё глубже. Босягин не мог стряхнуть их с себя, но, как ни странно, именно это движение ведьмы и не вызывало в нём особого протеста. Руки принялись слегка раскачивать его… Он почувствовал, что плывёт, плывёт…

Глаза сами закрылись.

Босягин понял, что смерть — это даже приятно. Боли нет, волнения нет, а есть лёгкое раскачивание, как в гамаке жарким летним днём, и такая же полнейшая бездумность, как в том гамаке.

И всё же это была смерть, а он был — человек, имеющий одну святую обязанность — бороться за жизнь. Пусть даже такую нелепую, с двумя логиками и суетой сует. Всё-таки это была его единственная жизнь. Другой не полагалось.

Босягин с трудом разлепил веки. Окошко посветлело.

Он не был суеверен, но его озарило — утро, крик петуха! Вот что спасёт его от ведьмы! Она высосала всю его силу, но на это ей потребовалось время! А раз он ещё жив, раз ещё поднимаются веки и работает дыхание, значит, ей не хватит времени с ним справиться!

Сила вернётся, всё вернётся, скорее бы утро! Ведь летняя ночь коротка… Они вышли из ресторана в полночь, с час слонялись непонятно где… сколько же теперь?

И тут ведьма открыла глаза.

Видимо, она не ожидала, что глаза Босягина тоже окажутся открыты. Её руки замерли, колыхание прекратилось.

— Отдай! — потребовал взглядом Босягин.

— Нет! — Она едва заметно покачала головой.

— Отдай! — Всё, что в нём оставалось от жизни, он вжал в этот неподвижный и настойчивый взгляд.

— Нет.

Его поразило её измученное лицо. Ни злости, ни сатанинской ярости, ни звериной жажды — только настороженность и безмерная усталость. Она стояла на коленях, чёрное платье уже всползло вверх и прикрыло грудь, волосы висели, обрамляя тонкое лицо. Она прислушалась… и вдруг зарычала.

Это был нечеловеческий, звериный рык. Наверно, так проклинает тигрица убийцу своих тигрят. Сверкнули острые зубы ведьмы, лицо исказилось… и Босягин увидел невероятное.

Женщина распрямилась. Её колени, упиравшиеся в его бока, поднялись вверх, и она повисла в воздухе, не касаясь пола, согнув в локтях дрожащие руки, сжав крошечные кулачки. Казалось, сейчас она резко оттолкнётся руками от воздуха и пронзит потолок хилого сарая.

Но острые зубы ведьмы закусили нижнюю губу с кантиком лиловой помады. Медленно опустилась женщина на грязный пол возле матраса, покачнувшись при этом, но устояв на высоких своих каблуках. Посмотрела на Босягина невидящим взглядом, повернулась и вышла.

Он не мог поверить в свою удачу. Вдруг дико забилось сердце. Перехватило дыхание, золотые солнца встали перед глазами. И тогда лишь он потерял сознание.

А женщина пересекала железную дорогу. Поблизости был разъезд, несколько веток стекалось и растекалось, женщина то и дело перешагивала через рельсы. Она могла преодолеть эти чёртовы рельсы одним плавным прыжком, могла!.. И не могла.

Потом она торопливо шла пустыми улицами. Она могла взмыть в воздух, лечь на него и лететь стрелой, закладывая крутые виражи. Тело просилось взлететь. Но она сжимала кулачки и ускоряла шаги, такие ничтожные, такие медлительные по сравнению с полётом. На полёт она сейчас не имела права.

Женщина шла и экономила каждое движение. Перекрёсток она пересекла наискосок. В парке прошла прямо по газону.

Наконец она остановилась перед высоким зданием с казёнными занавесками на окнах. Подняла голову, сразу нашла глазами полуоткрытое окно на четвёртом этаже.

Оттолкнуться и… Нет. Нельзя.

И она обошла это здание, и вошла в неприметную дверь, и спустилась в подвал, и долго шла каким-то коридором, и выбралась на лестничную клетку, и поднялась на четвёртый этаж пешком, хотя лифт здесь не выключали всю ночь. Но шум лифта мог привлечь внимание.

Она вошла в двухместную палату.

Одна постель была аккуратно убрана. На другой лежал человек лет тридцати, запрокинув голову, чуть заметно дыша. Рядом стояла капельница.

Ведьма взглянула на заотстрившееся лицо этого человека с влажной прядью тёмно-русых волос на лбу, на бледное любимое лицо, подошла, стала на колени и положила руки на грудь под больничной рубахой с лиловыми метками.

Всю силу, и свою, и того безымянного, брошенного ею в сарае, она вливала в обессилевшее, уставшее бороться со смертью тело, не допуская ни одной мысли, кроме мысли о спасительной силе. Её должно было хватить! Её было меньше, чем в прошлый раз, но должно было хватить!

Когда, открыв на секунду глаза, она убедилась, что синие тени уходят с любимого лица, мысль промелькнула, коротенькая, словно понимающая недопустимость сейчас долгих и плавных мыслей: «На сей раз успела…»

Когда он открыл глаза, она уже не в силах была пошевельнуться — отдала всё… Руки отяжелели, она и рада была бы убрать их с его груди, но никак не получалось.

— Это ты? — спросил он. — Как ты сюда попала, карантин же! Ты чего на коленях? Встань!

— Мне так нравится, — ответила она, боясь, что не услышит собственного голоса, однако он звучал, хоть и совсем слабо. — Как спал? Что тебе снилось?

— Чушь снилась. Во сне я чуть не умер. Такое ощущение, будто жизнь выходит из меня через две дырки — и угадай где! Возле подмышек. А потом жизнь вернулась через эти же дырки. Я совершенно чётко ощущал это.

— Дырки в подмышках? Логика сна! — ответила женщина.

Не в состоянии удержать голову, она прилегла и ощутила щекой жар больничной простыни, которой полагалось быть холодной…

— Наверно, я умру во сне, — помолчав, сказал он. — Ну и что же, ничего страшного. Это безболезненно. Если это со мной случится, ты знай, что мне не было больно. Хорошо?

Она хотела ответить, как было между ними принято, в комически-ворчливом духе, но для этого неплохо было бы хотя бы видеть глаза собеседника. А она не могла сейчас смотреть ему в глаза, и не только из-за слабости.

— Удивительно, как тебя пропустили.

— А я через подвал. Вот когда тебя прооперируют и переведут в реанимацию — тогда будет труднее.

— Да, главное — дотянуть до операции, — согласился он. — А что так рано?

— Почувствовала, что тебе плохой сон снится. Нет, правда. Обыкновенная телепатия.

— Ты очень боишься, что я умру? — спросил он.

— Не говори глупостей. Пока я люблю тебя, ты не умрёшь, — ответила она.

Сергей Жигарев Отцы и овцы

Где, укажите нам, отечества отцы…

Александр Чацкий

Жарким летом 1860 года, в один из августовских дней, экипаж без фамильных гербов и знаков почтовой службы остановился у придорожного кабака, манящего пешеходов и проезжих размашисто намалёванным на вывеске обещанием утолить голод «быстро, вкусно, недорого». Это традиционное заклинание неизбежно встречалось каждому, кому довелось узнать ухабы и ямы российских дорог. Сидящий в карете путешественник таких достопримечательностей знал в избытке, но сейчас он велел кучеру сделать остановку, ведомый то ли чутьём на вкусные обеды, то ли внезапно пробудившимся аппетитом.

После того как осела пыль, поднятая копытами и колёсами, из экипажа вышел молодой человек щеголеватого вида, и, случись здесь оказаться случайным зевакам, он непременно переменил бы тему их разговора с ходовых качеств кареты и пункта её назначения на собственную персону. Внушительного роста и, как говорят в народе, косой сажени в плечах, молодой человек был облачён в костюм заграничного фасона и шляпу, должно быть, модную в иных краях — иначе объяснить её наличие в гардеробе было никак невозможно. Путешественник чувствовал себя в модном европейском платье ещё неловко, отчего движения его имели нескладный характер, однако об опрятности внешнего вида заботился и потому выбрал путь к месту предполагаемого обеда не самый короткий, но самый чистый. Преодолев его в несколько размашистых шагов, молодой человек распахнул дверь и вошёл внутрь.

Вопреки ожиданиям, в доме стоял полумрак того распространённого вида, что сопутствует тайным сборищам и подозрительным лицам чаще, чем здоровой и вкусной пище. В тесном пространстве между стойкой и стенкой помещалось несколько дощатых столов, сейчас сдвинутых вместе и уставленных штофами разной величины. Сидевшие мужики были увлечены не столько питием, сколько спором, что путешественнику, пусть и вернувшемуся совсем недавно из-за границы, показалось сначала странным, а затем подозрительным.

Он не стал ждать, когда глаза привыкнут к слабому освещению, и, подойдя к стойке, окликнул, громко и властно, хозяина. Мужики изучающе смотрели на него и ждали — кто с любопытством, а кто уже и с нетерпением — того, что произойдёт дальше.

Трактирщик не спешил выйти к незваному гостю, и тот перевёл взгляд на уже смолкнувших спорщиков.

Верховодил ватагой старик, выделяющийся среди прочих седой курчавой бородой неухоженного вида, которая закрывала пол-лица. Из-под сросшихся широких бровей с вызовом глядели небольшие карие глаза, утомлённые не то пережитым, не то содеянным; косой шрам от сабельного удара шёл от левого уха, скрываясь под бородой.

Подле старика на лавке лежал мальчик. Спокойная поза выдавала в нём спящего, ничуть не потревоженного шумным застольным спором, разве что босые ступни время от времени заметно вздрагивали, будто мальчуган спотыкался во сне. Мужики, числом не более десяти, сидели за столами, уважительно освободив вокруг своего предводителя место. Одеты они были бедно. Впрочем, изношенная — местами до лохмотьев, местами до дыр — одежда их не тяготила. В отличие от пристального взгляда незнакомца.

Словно для острастки небольшой мужичок дикого вида и татарской наружности тайком от старика и прочих сотрапезников показал гостю из-под скатерти нож. Дело шло к забавам, касающимся не пищеварения, а кровообращения. Иной мог бы удивиться столь дерзкому поведению черни и поставить её на место или поскорее уйти, чтобы избежать неприятностей, но молодой человек придерживался широких либеральных взглядов.

— Уснул он, что ли, подери его чёрт? — громко выразил он своё недовольство.

— Дак ведь он енто… — сидевший рядом с дедом подельник решил завести разговор, — отошёл по хозяйству…

Нарочито угодливый, даже любезный тон его речи контрастировал со злой ухмылкой, показавшейся на щербатом лице. Ходить вокруг да около мужик не стал и тем же тоном прямо заявил:

— А вашей милости, если угодно чего поесть, дальше ехать надо — там по дороге будет где.

— А что же вы сидите? — Путешественник благоразумно принял условия игры и предложенный ему выход: дело, отправившее его в дорогу, было несоизмеримо важнее поучения мужланов и даже со всей очевидностью сорванного обеда, но уйти из кабака он хотел сам, уважительно и без спешки.

— Так сказывали, к вечеру вернутся. Вот сидим ждём. Нам спешить без надобности.

— Передавайте хозяину, что никакой он не хозяин, если гостей не встречает, а изрядный болван, — Молодой человек ещё раз окинул взглядом своих собеседников, встретился взглядом со стариком и улыбнулся, обнажив белые зубы. — А выдастся случай, я и сам его просвещу на сей счёт.

Путешественник развернулся и вышел из кабацкого полумрака на свет. Выяснилось, что он успел обзавестись последователями.

— А вы, барин, куда едете-то? — Татарин прислонился к дверному косяку и крутил в руках нож. — Может, вам и подмога нужна попутная? А то ведь места-то у нас дикие и разбойников много.

— Замучаются пыль глотать, — жёстко ответил молодой человек, раздосадованный несостоявшейся трапезой, и, положив себе при случае разобраться с этой странной гурьбой, велел кучеру трогать.

Имение, куда направлялся экипаж, находилось недалеко, и путешественник, которого подгоняли мысли о возможных результатах поездки, решил следовать далее без остановок.

Карета ехала по N-ской губернии, славной пасторальными видами, патриархальными нравами местного крестьянства и твёрдой губернаторской рукой, насаждающей порядок и одаряющей щедротами.

День был солнечным, безветренным и утомляюще душным. Разлитая в воздухе теплынь, более подобающая жаркому июлю, нежели последней декаде августа, теперь клонила в сон и оседала в пожухнувшей траве. Лесная полоса перешла в покошённые луга с россыпями запоздалых диких цветов. Поднимающийся ветер бередил верхушки деревьев, и тонкие берёзки провожали кронами его особо сильные порывы. Солнце близилось уже к горизонту, начинался закатный час, равноудалённый от дневных хлопот и ночных тревог.

Дорога ложилась под колёса, верстовые столбы скоро сменяли друг друга, и около полуночи экипаж прибыл в имение. Несмотря на поздний час, здание господского дома в усадьбе светилось яркими огнями. Вид дом имел малопримечательный и скорее архаический, нежели старинный. Однако впечатление он производил обустроенное и вполне живое.

Путешественнику приятно было бы думать, что огни и слышимые звуки хозяйственной суматохи имеют непосредственное отношение к его персоне, но он знал, что сейчас в доме были гости и поважнее.

Впрочем, его ждали. Когда карета подъехала к парадному крыльцу, навстречу ей вышли две фигуры. Та, что была пониже и поплотнее, бросилась к молодому человеку, едва он вышел из кареты, и заключила его в крепкие объятия. Облобызавшись с дороги, они отступили на шаг, чтобы окинуть друг друга цепкими взглядами.

— Ну здравствуй, Аркадий, — проговорил путешественник. — Не думал, что свидимся.

— Да, удивил ты нас своим сообщением. И обрадовал, конечно. — Встречавший улыбнулся. — Рад видеть тебя в добром здравии. Пойдём же в дом.

Он распорядился относительно багажа, и державшийся до сих пор поодаль слуга расторопно подхватил дорожную сумку и медицинский саквояж новоприбывшего. Они вошли в дом.

— Все ведь в сборе уже? — уточнил молодой человек.

— Все, все. Да нас немного. Главное, сам Фёдор Кузьмич пожаловал. — Аркадий особо выделил самого голосом, выразив крайнюю степень почтения. — Отдохнёшь с дороги?

— Отдыхать потом будем. А пока дело надо делать. Да и негоже такую почтенную компанию заставлять ждать. — Он усмехнулся. — А то ведь заскучают господа.

Аркадий велел лакею снести вещи в гостевую комнату и предложил следовать за собой. Скучающих господ в зале было трое. Николай Петрович, хозяин имения, выглядевший чуть увеличенной и изношенной копией Аркадия, встал, чтобы поприветствовать гостя.

— Что же, рады, стало быть, дорогому другу! — Голос его был искренне радушен. — Евгений…

Он замялся, не знаю, как продолжить представление.

— Пусть буду Васильев. Фамилию мою трепать не стоит, — ответил молодой человек. — Слухами, знаете ли, земля полнится. А у меня есть резоны в здешних краях сохранить инкогнито. Тем более что я здесь не единственный, кто скрывает свою персону.

Васильев посмотрел на сидевшего в углу старца благообразного вида. Тот опирался на посох, положив на него руки, и старательно изображал перехожего калику. Выходило плохо. Старец кивнул, приветствуя Васильева, но промолчал.

— Фёдор Кузьмич оказал нам честь, посетив наши края и наше имение, — объявил Николай Петрович. — А с братом моим вы уже, стало быть, знакомы.

— Знаком, — подтвердил Евгений, — Хотя события, последовавшие за нашим с Павлом Петровичем знакомством, нельзя признать располагающими к дальнейшему общению.

— Что бы там ни было между нами в прошлом, — Павел Петрович отложил сигару и встал из-за стола, так как счёл нужным прояснить свою позицию относительно упомянутых событий, — лондонские colleagues рекомендовали вас наилучшим образом и просили отнестись к вашим словам со всевозможным вниманием, а потому, господа, — он со свойственным ему изяществом поклонился в сторону старца, — можете быть уверенными, что на моё мнение это не повлияет.

Николай Петрович вздохнул с облегчением и, завидев с любопытством замершего у открытых дверей слугу, поспешил организовать для гостей чаепитие:

— Приготовь нам, Пётр, чаю. — Николай Петрович ненадолго задумался. — Что-нибудь из улунов. Тегуаньинь, стало быть.

Васильев осмотрелся в поисках стула и, выбрав один из числа стоявших у стены, выдвинул его на середину комнаты и уселся так, чтобы видеть и старца, и братьев.

— Что ж, господа, если с представлениями покончено, полагаю, мне следует перейти к сути дела. Я собрал вас здесь, чтобы обсудить некоторые вопросы, касающиеся будущности России и нашего сообщества.

Васильев выдержал театральную паузу, но ожидаемого эффекта от своих слов не дождался.

— Как вы знаете, английские друзья уполномочили меня представлять их интересы на территории Российской империи, и я надеюсь, что мы сможем принять здесь окончательное решение по тому предложению, которое…

Старец откашлялся, и чуткий Николай Петрович попросил перейти к сути дела.

— А дело, господа, заключается в том, что нам нужно решить, какое будущее мы хотим для нас и для России. Из Англии грядут большие перемены. Там был недавно опубликован научный труд, содержание которого произвело большое впечатление на английское общество и даже породило некоторые идеи, которые коренным образом изменят наше положение. И идеи эти я всецело разделяю…

— Об этих идеях мы с братом уже вдоволь наслушались. — Павел Петрович стряхнул пепел с сигары в стоявшую перед ним серебряную пепельницу в форме мужицкого лаптя. — Нигилист вы известный.

— Нигилизм предполагает отрицание, — Васильев помрачнел лицом, — а всё, что я отрицал, умерло вместе со мной. Я дарвинист, причём убеждённый.

На до сих пор безучастном лице старца отразилось непонимание, и Николай Петрович, на правах хозяина, попросил разъяснений.

— Суть дарвинизма, господа, заключается в том, что все живые существа на Земле, включая и человечество, и нас с вами, прошли тщательный природный отбор, который удостоверил наш статус лучших и наиболее приспособленных. Сильнейших.

И сейчас мы находимся на верхней ступени scala naturae, являя собой совершеннейшие создания. Мы венчаем ту пирамиду, в основании которой мизгирь ловит мух в свои тенёта и сам становится обедом для расторопного воробья.

— А на воробья, стало быть, охотится кошка, — продолжил мысль довольный собой Николай Петрович. — Складно у вас выходит.

Васильев кивнул ему и продолжил:

— Загвоздка заключается в том, что природные процессы продолжаются и появлению всё более совершенных, удивительных форм живых существ не будет конца. Уже в следующем веке или тысячелетии может появиться новый вид, который бросит вызов нашему господству.

— И на этот вызов мы непременно ответим. — В серебряный лапоть упала ещё горстка пепла. — Если таков закон природы.

— Закон этот нам невыгоден и даже для нас опасен, а потому должен быть отменён. — Васильев увлёкся и едва уже мог усидеть на стуле, — Зашоренное у вас мышление, так новых перспектив вам не увидеть.

— Вот вы нам эти перспективы, Евгений, и растолкуйте. — Николай Петрович, памятуя о прошлом, поспешил сгладить острые углы.

Васильев оглядел собравшихся, позволяя им проникнуться торжественностью момента.

— Если мы являемся в некоторой степени результатом природных воздействий, то, может быть, есть возможность и для воздействия обратной направленности. — Васильев возвысил голос, и сам впечатлённый величием замысла. — Природа не храм, а мастерская. И что если нам перестроить её под себя. Создать условия, оптимальные для нашего существования. Увеличить численность нашего вида.

— Перспективы, как я вижу, заманчивые — не поспоришь. — Павел Петрович кивнул, выражая крайнюю степень согласия, и отпил поданного лакеем чаю. — Вы, видно, Васильев, ждёте вопросов о том, как нам этого добиться. И я вам, пожалуй, подыграю. Что же нам надлежит предпринять?

Васильев отставил чашку на край стола, за которым сидел Павел Петрович.

— А нам почти ничего делать и не придётся. Сила, что под нами, сама всё сделает. Если мы лишь немного ослабим её узы.

— Это вы о крестьянском вопросе? Мужиков нам предлагаете освободить? — Павел Петрович, придерживающийся не столь либеральных взглядов, как его брат, изменился в лице.

— Не мужиков, народ. Все вы не хуже меня знаете, как нас кормит уставший, закабалённый, безропотный крестьянин. А дайте ему свободу, позвольте накормить себя досыта — и наш рацион незамедлительно улучшится. Снимите с него напрасные тяготы и покажите лучшее будущее для его детей, и он настрогает их целую кучу. Прирост же кормовой базы позволит в разы увеличить нашу численность. Разве не этого мы хотим?

— Дать мужику волю? — Фёдор Кузьмич окатил громким басом всю залу. — Ещё бунтов не хватает нашей многострадальной России и царствующей династии!

— Идеи эти сулят нам не бунты, а лишь усиление могущества и власти, — ответил Васильев. — Да и нет нужды иметь в собственности людей, если мы владеем и управляем их желаниями и помыслами. А это дело нам вполне по силам. Помяните моё слово, ещё в героях у них окажемся. На то мы и отцы отечества, чтобы пасти народы и невидимой рукой управлять людскими массами.

— Отец нашёлся! Больно молод для отцовства! — горячился старец. — Да вы не знаете русского мужика. А на уме у него лишь пить да воровать. Хотя дай мужику волю, и он воровать перестанет — начнёт грабить да жечь всё вокруг. И ни своей, ни чужой крови он не боится. Вам такие потрясения нужны?

— Да что ему остаётся, кроме чарок да стопок? — всколыхнулся было Васильев.

— Ваши идеи русскому человеку чужды. Всю жизнь крестьянин только и делает, что ищет, кому подчиниться. И чем строже барин взыщет, тем милее мужику. — Павел Петрович заговорил хорошими эластическими словами. — В жизни он бессмысленно трепыхается, словно мошкара в солнечном луче. А раз своего смысла в его жизни нет, пусть нам послужит.

— Смысл ведь через свободу обретается, — сказал Васильев. — Хотя что они вам? Пустяк, мёртвые души. А кто на самом деле мёртв-то? Помещики богатство своё не земельными угодьями, а в душах мерят. А позаботиться об основе своего благосостоянии им ни милосердия, ни ума недостаёт.

— Что же, вы их до последней капли крови защищать будете? — полюбопытствовал Павел Петрович. — Овцы они по природе своей. Смотреть не надо, что они упираются и чего они хотят. В качестве высших созданий мы имеем право действовать в своих интересах, без сострадания.

— Овцы сделали Англию великой европейской державой, — заметил Васильев. — И ради пользы дела пренебрегать ничем не следует.

Тем временем Фёдор Кузьмич взял себя в руки и примиряюще заявил:

— Вы меня поймите, я не сторонник крепостного рабства. В долгосрочной перспективе. Но сейчас это невозможно, недопустимо, преждевременно. Немедленное освобождение крестьян грозит России величайшими социальными катаклизмами и кровавой смутой. Мы должны воспитать в нашем крестьянстве моральное чувство и долг перед нами, и лишь тогда стоит нам задуматься об их освобождении. А до той поры предпочитаю видеть их в качестве овец, нежели убийц. Радоваться должны, что мы с них шерсть стрижём, — могли бы и на шубы пустить.

— Из романовских овец шубы хорошо делать, — блеснул практической смёткой Николай Петрович.

— Вы, вероятно, знаете, что и в высших кругах власти есть персоны, нам симпатизирующие. Отмена крепостного права неминуема. Так что перемены будут. Да, они будут постепенными, продуманными, поэтапными. Но неуклонными и последовательными, — твёрдо заявил Васильев. — Мы будем действовать прагматично, последовательно и терпеливо и создадим новую Россию. Мы всё преодолеем, и будущее будет принадлежать нам. А если кто — да хоть никем не правящие правители — нашей работе будет пытаться мешать…

— Знаете что? — Фёдор Кузьмич перебил Васильева, и его рука нарисовала в воздухе загогулину неопределённой формы и устрашающего вида. — А давайте на время прекратим наш спор. Опасным вольнодумцем вы себя уже отменно зарекомендовали. Спишем это на дорожную усталость. Мне сдаётся, что разговора у нас сегодня уже не получится. Я думаю, что разговор этот нам сейчас и не нужен. Вы ступайте, Николай Петрович, распорядитесь, чтобы нашего гостя покормили ужином. Вы ведь, Евгений, так и не ели с дороги? А вы, Павел Петрович, будьте любезны остаться. Есть у меня к вам дело весьма деликатного свойства.

Участники встречи стали расходиться. Васильев ещё раз окинул взглядом комнату перед уходом и остановил взор на благородного происхождения старце. Его красивая голова на белом фоне стены выглядела как голова мертвеца… Да он и был мертвец.

Лакей Пётр, как и обещал заботливый хозяин, ждал подле дверей в гостевую комнату. Завидев приближающегося Васильева, он принял подобострастный вид и зачем-то дёрнул себя за ухо, в котором поблёскивала изумрудная серёжка.

— Ждём-с! — доложил он. — Рад буду вашей милости услужить. Вы же относительно ужина? Так не извольте-с беспокоиться. Всё будет в лучшем виде.

Лакей потёр привычную тонкую шею.

— Извольтесь в апартаменты пройти, там-с и отужинаете.

Наскоро перекусив, Васильев обрёл благостное расположение духа и вспомнил события минувшего дня. Он панибратски шлёпнул Петра, побледневшего от проявления барской любви, по плечу.

— Скажи-ка мне, Пётр, — вальяжно вымолвил молодой человек, — что тут за шайка бродит? Шапки ни перед кем не ломают.

Он, как мог, описал встреченных им мужиков, и слуга от возможности угодить барину расплылся в довольной улыбке:

— Да как не знать-с? Их в наших краях все знают. — Пётр рад был выслужиться. — Трифон у них верховодит. Он у нас за героя.

Васильев кивнул, поощряя лакея продолжить рассказ.

— Везде был, и в сите, и в решете. Партизанил, когда француз пришёл. А потом к регулярной армии прибился. Вроде сына полка у них был. Родителей у него не было, сиротой рос. Так он с ними до самого Парижа дошёл. Посмотрел, значит, на их красивую жизнь, — Пётр с завистью вздохнул, — через это и пострадал. Заболел Трифон там. Воль… Вервь… Не помню, барин. Он сказывал, да я забыл. И мужиков заразил. Теперь вот с себе подобными по округе, как вы изволили метко подметить-с, шляется. И внучка своего немого таскает с собой. У того мамка здесь в усадьбе померла по малокровию, а отца и не видел никто. Теперь вот вместе гуляют, а я с ними по барским поручениям сношаюсь. Люди они дикие, но если подсобить в чём требуется, да за хорошую плату. Хорошо их знаю…

Васильев жестом остановил монолог, а потом придал ему другое направление:

— И как тебе, Пётр, новая служба?

— Интереснее стало, барин. От обязанностей прежних меня освободили, я же тюпюрь доверенное лицо. — Пётр дёрнул непокорный вихор, сплюнул в ладонь и старательно пригладил и без того зализанную причёску. — Большие я у этой службы для себя вижу пэрспективы.

— И не в тягость? — поинтересовался Васильев.

— Тяжело не жрамши-с землю пахать, а такая служба… — Лакей снова подёргал себя за ухо. — Сам бы себе завидовал, если б знал, что бывает такое.

— Вот и ступай пока. А завтра меня разбудишь к трапезе.

Васильев прилёг, не раздеваясь, на кровать, но сон не шёл ему. Он посидел немного в одиночестве, а затем резко поднялся и отправился искать Аркадия.

Народ в усадьбе ещё не спал, видимо привыкший к барским ночным бдениям. Дворовые бегали по каким-то хозяйственным надобностям. Аркадий с крыльца наблюдал за ними, опершись на деревянные перила. Васильев стал рядом.

— Не думал я, Аркадий, что свидимся с тобой, — повторил он. — А видишь, как оно вышло…

— Да я и вовсе думал, что ты уж на том свете. А ты, значит, выкарабкался… — Аркадий обратил к нему своё бледное лицо. — Впрочем, Катерина Сергеевна давно приметила, что ты хищник. И хоть ты, Евгений, в европейское платье переоделся, да суть прежняя осталась.

— Занятная наблюдательность. — Васильев ухмыльнулся. — Как, кстати, Катерина Сергеевна поживает?

— Спит Катерина, что с ней станется. И ты знай, мы от неё в тайне всё держим. Смотри, Евгений, не проговорись.

— Буду нем, как могила. А что же… — Васильев оборвал себя на полуслове.

Аркадий, знавший, о ком заговорил его собеседник, ожидал продолжения, но тот молчал. Они постояли немного в тишине, затем Васильев легко откашлялся.

— Я, Аркадий, пожалуй, прогуляюсь. — Он сошёл с крыльца и скрылся в тёмных аллеях.

Ночная прогулка среди садовых скульптур, белыми силуэтами указывающих ему дорогу по посыпанным гравием тропинкам, сняла дорожную усталость. Васильев подумал, что начало переговоров он провалил безоговорочно и бездарно. Не следовало так увлекаться обсуждением пустякового вопроса.

Размышляя о переговорной тактике, он незаметно для себя забрался в самые глубины сада. Послышалось тихое шевеление трав, и на тропу прямо перед Васильевым выпрыгнула крупная лягушка. Прежняя жажда опытов давно уступила место жажде иного рода. Знать не хотелось, требовалось действовать. Он ловко шагнул вперёд и придавил лягушку сапогом. Почувствовал ногой дрожание твари и надавил сильнее. Давил, пока оно не прекратилось. Затем Васильев вернулся в дом и крепко заснул.


Он проснулся вечером, бодрый и посвежевший. Наскоро перекусив с помощью Петра, Васильев прошёл в зал, где уже хозяйничал Николай Петрович. Прежде он не уделил месту встречи внимания и теперь решил осмотреться. Заметно было, что просторное помещение совсем недавно приводили в порядок: полы свежевыкрашенны, высокие потолки ладно побелены. Стоящая вдоль стен мебель большей частью была старинной, но не ветхой. А несколько стульев и пару кресел явно поставили специально к приезду гостей. Должно быть, Николай Петрович занялся приготовлениями сразу после того, как английское и российское общества согласовали дату и место встречи и кандидатуру посланника.

Васильев подошёл к книжному шкафу, надеясь узнать что-то новое о хозяевах дома. На полках преобладала русская периодика. В ожидании собеседников он наугад пролистал несколько книг.

За спиной деликатно кашлянули. Николай Петрович просил обождать ещё несколько минут: у Фёдора Кузьмича возникла насущная потребность наскоро переговорить с Павлом Петровичем, причём обязательно в уединении.

— Вот вы умные книги читаете. — Васильев потряс в руках дряхлое издание Вольного экономического общества. — Господина Нартова статья о посеве леса вся в карандашных пометках. А результат где? Где посадки? Ни деревьев, ни леса не вижу.

Он для убедительности махнул рукой в сторону окна, где место леса занимали широко раскинувшиеся луга.

— Очень красноречиво. Давно известно, что в России знаниям, намерениям и действиям трудно свести знакомство друг с другом.

— Помилуйте, Евгений! — горячо запротестовал хозяин имения. — Вы же понимаете, что для нас это соображение имеет стратегический характер. Нам же обзор и простор нужен!

Васильев смутился, сознавая, что попал в собственные силки, и попросил чаю.

— Сегодня без чая, — столь же смущённо ответил Николай Петрович. — Фёдор Кузьмич распорядился.

В залу вошёл старец, за ним следовал Павел Петрович, сменивший прежний костюм джентльмена на славянофильскую венгерку.

— Господа, — начал Васильев, — подозреваю, что вчера я невольно ввёл вас в заблуждение. В таком случае прошу меня извинить. Сбили меня с толку. А вопрос, который мне поручено обсудить, касается русского крестьянства лишь в той степени, в которой оно является силой для предстоящих преобразований. Именно грядущие изменения являются предметом нашей встречи и, я надеюсь, наших договорённостей.

Он продолжал, оглядев собеседников и убедившись, что к его словам прислушиваются:

— Взгляните вокруг. Разве что-нибудь стоит прочно? Стоит нам дать толчок развитию наук и механизмов, и весь мир придёт в движение. Он будет перестраиваться заново, что избавит нас от назойливой опеки окружающей среды. Сначала мы захватим её всю, не оставив на картах ни одного белого пятна, откуда нам могли бы бросить вызов. А затем обустроим по собственному вкусу. Для этого нам потребуется много рабочих рук — и умов. Пусть всё совершат люди. Они будут действовать, не зная тех сил, которые приводят их в движение, и не различая той цели, к которой они влекутся. А мы пожнём плоды их трудов и насладимся их вкусом.

Васильев посмотрел на Фёдора Кузьмича.

— Действия европейских обществ уже привели к взлёту науки и промышленности. А мы по-прежнему ютимся в своих лачугах из брёвен и соломы. Пора воспрянуть и действовать! Английское общество ожидает, что российские коллеги присоединятся к их плану, всячески содействуя прогрессу и модернизации.

— Судьбы мира вы заранее предрешили, — не стал спорить Фёдор Кузьмич. — А что же Отечество? А как же благо России, в отцы которой вы набиваетесь?

— А что Россия? Я полагаю, в новом мире эта любовь к своим гробам неминуемо станет бесполезным пережитком, — ответил Васильев. — Нам надлежит встать над национальными границами ради общего блага.

— Позвольте, цель вы предлагаете славную, — присоединился к разговору Павел Петрович, — однако пути к ней неисповедимы. А нам необходимо понимать, где мы есть, куда ведёт нас исторический путь, что будет за несколькими ближайшими поворотами. Чтобы не оказаться нам с этими идеями в глухом закоулке на сырой грунтовой дороге.

— А вы взгляните на это с другой стороны, — предложил Васильев Павлу Петровичу с опасной улыбкой. — Если мы не последуем примеру наших дальновидных коллег, сменится несколько людских поколений и отсталая Россия превратится в страну дикой охоты.

— И всё же спешить не стоит, — заключил Фёдор Кузьмич. — Когда впереди ещё столетия, можно спокойно ждать и не торопиться. Спешка и необдуманность в деле реформаторства не раз в нашей истории приводили к трагическим последствиям. Нам нужны стабильность и развитие без застоев и революций. А иначе овчинка выделки не стоит.

— Право слово, — снова начал горячиться Васильев, — складывается впечатление, что в русской крови есть нечто, отвергающее всякий настоящий прогресс. Ничего такого не чувствовали? — поинтересовался он.

— Это для англичан всё игра. А Россия — сила мирового масштаба. — Фёдор Кузьмич заметно рассердился. — И не считаться с нами нельзя: всё-таки растянулись от Одера до Берингова пролива.

— А тогда я вас спрошу: где наши мудрецы, где наши мыслители? Кто из нас когда-либо думал, кто за нас думает теперь? Это вам не в ералаш играть. Реализация озвученных мною планов — дело решённое, и цель наша договориться о совместных и согласованных действиях. А вы, по извечной российской традиции, всё сводите к силе и хотите посмотреть, кто кого одолеет, — с горечью высказал Васильев. — Договариваться надо, а не силой мериться. Ошибка и беда России не в том, что она считает себя силой, а в том, что она считает себя главенствующей силой.

— Таковы, стало быть, предложения и таков в самом общем виде план действий, — резюмировал Павел Петрович. — И кто же его помимо ваших английских друзей и наставников разделяет?

— Тут значение имеет, не кто разделяет, а кто и когда будет реализовывать. Впрочем, назову Александра Ивановича. Он сейчас в Лондоне и готов бить в колокол — будет поддерживать публично, насколько это в его силах. И граф вам небезызвестный. — Васильев двинул головой в сторону старца.

Фёдор Кузьмич оживился более чем за всё время разговора.

— Вам следовало упомянуть об этом сразу и без промедлений. Ответьте, где вы встречались с его представителями?

— Видел графа собственной персоной, — несколько резко ответил Васильев, — заезжал в гости по его личному приглашению. Так что мы теперь с ним, можно сказать, приятельствуем. Граф просил вам засвидетельствовать его почтение. Благодарит вас за последовательную позицию по балканскому вопросу и русско-турецкую кампанию.

— Он известен как игрок опытный, стратегически мыслящий и дальновидный. — Фёдор Кузьмич стал размышлять вслух. — И что же он намерен предпринять?

Старец был искренне заинтересован.

— Граф наши идеи всецело разделяет, — видно было, что Васильеву доставляет удовольствие вытаскивать из рукава козырного туза, — и полностью поддерживает.

В иной момент разговора васильевское «наши» не прошло бы мимо его собеседников незамеченным, но сейчас Фёдор Кузьмич был увлечён вновь открывшимися обстоятельствами, а Павел Петрович то посматривал на большие настенные часы, то вытаскивал из кармана золотой брегет. Что касается Николая Петровича, то он, как и прежде, почти не принимал в беседе участия, избрав для себя роль радушного хозяина.

— Он даже планирует в ближайшее время перебраться из своей карпатской глуши в Лондон, чтобы быть в центре разворачивающихся событий.

— Что ж, я дам распоряжения русскому консулу о всемерном содействии. — Фёдор Кузьмич заходил по комнате. — Если он решит отправиться морским путём, мы поможем ему быстрым кораблём и надёжным капитаном.

Старец остановился напротив Павла Петровича.

— Стоит ли в таком случае нам торопиться с превентивными мерами? Мы могли бы вступить с графом в переписку для выяснения всех обстоятельств и его мотивов. И уже после принимать решения о способе действий.

Павел Петрович стоял, демонстрируя превосходную военную выучку. Он начал было отвечать, когда в дверь постучали.

Следом за громкими тревожными звуками в залу ворвался запыхавшийся лакей подшалевшего вида.

— Покорнейше прошу прощения, — от волнения усовершенствованный слуга забыл свой новомодный говор, — в докторе срочная надобность!

Он посмотрел на удобно расположившегося в кресле Васильева, рядом с которым стоял старец, обменявшийся быстрыми взглядами с Павлом Петровичем.

— Жар у мальчонки… Вы его видели… Да я вам рассказывал. Мечется в горячке, кожа горит. Хрипит да молчит. Как бы не случилось чего. Ничего ведь не помогает. Хотели уже за священником посылать, да я про вас вспомнил. Доктор же у нас есть! Уж не обессудьте, не дайте пропасть мальцу!

Пётр закончил скороговорку и перевёл дух. Васильев кивнул ему и присоединился к стоящим.

— Господа, обстоятельства вынуждают меня временно вас покинуть. Одна из так называемых вами овец требует моего внимания, а я пастух добрый. — Он едва ли не выхватил шляпу из рук подавшего её Николая Петровича. — Вижу, дела наши пошли на лад. Надеюсь, мы обо всём договоримся по моему возвращению.

Фёдор Кузьмич невразумительно кивнул, то ли отпуская Васильева, то ли соглашаясь с ним, и проводил взглядом широкую спину доктора.

— Договоримся по возвращении, — повторил старец и посмотрел на Павла Петровича. — Дело решённое.

Между тем Васильев, выслушав сбивчивые извинения Петра за то, что прислали за доктором не экипаж, а телегу, и объяснения, какой он, доктор, их великодушный добродетель, уже отправлялся в путь.

Полная луна, повисшая в звёздном небе, освещала им дорогу. Прохлада ночи забралась под модный костюм Васильева, и он уже пожалел, что не захватил с собой ни чего потеплее, ни чего покрепче.

Звуков, за исключением скрипа плохо смазанного колеса, не было. Даже болтливый обычно Пётр молчал и сидел недвижимо, лишь изредка подёргивая вожжи. Васильев погрузился в размышления, и думал он тяжело и упорно, будто корчуя мёртвые старые пни.

Прибыли вскоре. Старик жил бирюком, изба его, крытая соломой, стояла у оврага поодаль от деревни. Васильев подхватил свой медицинский саквояж, пока лакей возился с каким-то длинным кожаным ящиком, должно быть, порядочного веса. Доктор вошёл в тёмные сени, куда пробивался робкий свет лучины, и громогласно вопросил:

— Где мальчик? Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого…

От открывшейся его глазам картины он замолчал на полуслове, но вряд ли успел осознать это до того, как ему нанесли первый, ещё не смертельный, удар.


— Барин, он личной аюдиенсии просит.

— Передай, что сейчас выйду. — Павел Петрович смочил лоб одеколоном и подхватил массивную трость с серебряным набалдашником. Разговаривать с чернью он не умел и не любил. Да и не понимал он её никогда, но дело было исключительное.

Павел Петрович вышел на крыльцо для слуг. Было ещё темно, мертвенно-бледный лунный свет истончался, растратив силу. Стоял тот предрассветный час, когда природа засыпает, давая недолгий покой дневным и ночным тварям. Российский джентльмен вдохнул воздушной свежести и снизошёл до Трифона.

Тот стоял с непокрытой головой, собрав в кулак бороду, и, озираясь по сторонам, переминался с ноги на ногу.

— Дело сделано, барин. Пора расплачиваться.

— Как положено, тридцать? — с лёгкой улыбкой спросил Павел Петрович, отсчитывая монеты и не отводя пристального взгляда от неожиданно побагровевшего мужицкого лица.

— Осинушек окрест нет, — невпопад ответил Трифон, пока монеты ссыпались с барской белоснежной ладони в холщовый мешочек. — Далече ходили.

— Ладно, ступай. — Разговор уже надоел Павлу Петровичу, и он взмахом указал мужику идти прочь.

— Согрешил я. Да и у вас, баре, руки и уста все в крови. Нам доктор сказывал перед тем… — Трифон запнулся, — о ваших порядках.

И тут руки мужика удивили Павла Петровича. Одна из них — но не та, которой следовало бы, с маленьким тугим денежным мешком, а другая — скользнула за пазуху. И выскочила наружу, потянув за собой деревянный кол. Острый, успел заметить Павел Петрович за мгновение до того, как что-то юрко и зло укусило его левый висок. Мимо внутрь скользнули быстрые серые тени.


Дом горел, подожжённый с подветренного угла по всем правилам партизанской науки. Вид огня обычно тревожил старика, и сейчас Трифон сидел к пламени спиной и старался унять ломоту в костях. Его ватага, не нуждавшаяся в наставлениях вожака, довершала дело. Мальчик, потрясённый пережитым и увиденным, тихо присел рядом. Старик положил руку, вновь почти безволосую, на плечо внуку и притянул его к себе, обнимая. Хотелось выть от неизбывного и, казалось, беспричинного горя, но Трифон сдержался. Он поднял глаза и посмотрел на кем-то расстеленное над ними бескрайнее небо, уже порванное вдали красными рубцами. Занималась алая заря.

Генри Лайон Олди Сказки дедушки-вампира

— Дедушка! Дедушка! Расскажи сказку! Дедушка!..

Крошки-упырешки весёлой гурьбой влетели в склеп, и тот мгновенно наполнился их звонкими, жизнерадостными голосами.

— Деда! Сказку!..

Дедушка-вампир, кряхтя, сдвинул утеплённую крышку гроба, с грустью посмотрел на недочитанную газету и послал всех к бабушке.

— А бабушка говорит, что она тебя в гробу видала, и ты там целый день лежишь со своей газетой и ничего ей по дому не помогаешь!..

— Ох, детки, — проворчал дедушка-вампир, садясь в домовине и поглаживая костлявой рукой кудрявые затылки внучат. — Сколько из меня крови ваша бабушка попила… Ну да ладно, это всё присказка, а сказка будет впереди…

…В некотором царстве, некотором государстве, в тридевятой галактике на спиральном витке, у далёкого созвездия Гончих Близнецов жили-были пришельцы. То есть сами себя они, конечно, пришельцами не считали и даже обижались, но раз уж к нам на Землю пришли — значит, пришельцы, и всё тут. Теперь не отвертятся.

Жили-были там неподалёку ещё одни, полупришельцы, из Сигмы Козлолебедя, только те шли к нам, шли, да так и не дошли, потому и зовут их — полупришельцы, или даже недошельцы, и больше мы о них вспоминать не будем.

Так вот, эти самые, которые из Гончих Близнецов, а в просторечье — гоблинцы, были сплошь членистоногие, членистоносые, членистоухие, и весь этот многочлен равномерно зелёного цвета. И хотели они, стервецы, матушку нашу Землю вставить себе в Галапендрию (Галактическую Империю, по-гоблинцовому) в виде членика, да такого маленького, что ни в сказке сказать, ни пером описать, а всё равно обидно.

Наши, земляне, их сперва послали куда следует — да только те слетали быстренько на подпространственных по указанному адресу и вернулись нервные, обозлённые и в сопровождении трёх крейсеров, двух линейных и группы мелкой поддержки. Вот тогда-то и пришлось по поводу членства принудительного собирать два секретных совещания.

Первое, ясное дело, в ООН. Русские с американцами кричат, что надо бы по агрессору ядерной дубиной шандарахнуть, а то сокращать дорого и жалко; а остальные ответных мер опасаются — и добро б ещё по русским или дяде Сэму, а так ведь сгоряча и Люксембург какой-никакой зацепить могут!..

А второе совещание в Ватикане состоялось. И собрались на него иерархи христианские, а также всякие прочие с правом голоса совещательного, и порешили святые отцы паству свою, без различия вероисповедания, немедля призвать к священной войне супротив антихриста членистого до победного конца, прости Господи…

Вот только гоблинцы, плесень зелёная, совещания эти оба просканировали и поразились немало, поскольку были поголовно отъявленные монархисты, атеисты, материалисты и полиморфисты.

Запросили они центральный бортовой компьютер, что по части примитивных культур считался большим докой, и с его подсказки объявили себя ангелами Господними — да иерархи тоже не лыком шиты! Мигом обман разоблачили, анафеме предали и по телевидению заявили, что наш Бог с нашим Дьяволом как-нибудь уж сами договорятся, без посредников самозваных!..

И созрел тогда у гоблинцов коварный план…

* * *

…В Риме, в соборе Святого Петра, шла проповедь. Его Святейшество папа Пий XXIV стоял на кафедре, и пятеро кардиналов шелестели вокруг понтифика малиновым шёлком сутан.

— Близится Судный день, дети мои, и грядёт…

Точную дату Судного дня папа Пий назвать не успел.

Входная дверь с грохотом распахнулась, лучи фонарей ударили в глаза главе христианского мира, и в проёме выросли гоблинцы с излучателями в верхних членах рук.

«Психообработка… — обречённо подумал папа Пий. — Галлюциногены, облучение, и через неделю я призову наивных верующих к отречению и смирению… Изыди, Сатана!..»

Его размышления прервал властный бас кардинала Лоренцо:

— На колени, дети мои!..

И когда агнцы божьи послушно рухнули на колени, его преосвященство неприлично задрал сутану и выхватил из-под неё старый добрый «узи» калибра девять миллиметров, оставшийся у кардинала со времён его службы в морской пехоте США.

— Аминь, сволочи!

Рука не подвела отставного сержанта Лоренцо. И святые с фресок Микеланджело с завистью покосились на новый аргумент в деле веры.

— Отпускаю тебе грехи твои. — Папа Пий торопливо осенил сообразительного прелата крестным знамением и нырнул в дверцу за кафедрой.

…А потом мелькали повороты, тайные переходы, липла на потное лицо паутина тоннелей, и в конце концов понтифик осознал, что он один. Группа прикрытия — три кардинала помоложе и епископ Генуи — осталась далеко позади, и папа Пий, задыхаясь, бежал по ночному Риму, спотыкался о вывороченный булыжник окраин, пока не остановился у чугунной ограды кладбища Сан-Феличе.

— Неисповедимы пути Господни… — хрипло прошептало загнанное святейшество и потянуло на себя створку ворот.

Зловещий скрип распилил ночь надвое…

* * *

…Вампир Джованни, старожил кладбища Сан-Феличе, был крайне удивлён, обнаружив у своего родного склепа странного незнакомца.

«Зомби…» — подумал Джованни. Он слыхал, что где-то в Африке у него есть родня, но внешний вид зомби представлял себе слабо, поскольку не выезжал никуда дальше Флоренции.

— Ты кто? — осторожно поинтересовался Джованни, прячась в тень и натягивая верхнюю губу на предательски блестевшие клыки.

— Папа я… — донёсся ответный вздох.

— Чей папа?

Джованни очень боялся шизофреников и маньяков, в последнее время зачастивших в места упокоения.

— Римский… Пий Двадцать четвёртый. В общем, моё святейшество…

Джованни расслабился и вылез из укрытия. К обычным психам он всегда относился с симпатией.

— Очень приятно. А я — Джованни. Вампир. Какие проблемы, папа?

И затравленный понтифик, повинуясь неведомому порыву, рассказал ему всё…

— Ну и что? — недоуменно пожал плечами Джованни в конце сбивчивого повествования. — Мне-то какая разница? Попил красной кровушки — теперь зелёную пить стану… Всё разнообразие, а то желудок что-то пошаливать стал. Ведь знал же, что нельзя наркоманов трогать…

— Креста на тебе нет! — озлился папа Пий, хлопая тиарой оземь. — Как у тебя только язык повернулся!..

— Ты за язык мой не беспокойся! Он у меня поворотливый!.. А креста, понятное дело, нет, откуда ж ему взяться, кресту, ежели я — вампир?

— Ну вот! А я тебе о чём толкую?! Ты же наш, здешний, земных кровей… В смысле — нелюдь. Я, значит, людь, а ты — нелюдь. Единство и борьба противоположностей. А эти — пришельцы! Чужие то есть, инородцы!

— Инородцы?!

Хриплый запойный бас колыхнул воздух склепа, и в дверях возникла нечёсаная голова с красным носом картошкой.

— Где инородцы?! Сарынь их на кичку!..

Надо заметить, что третьего дня к Джованни приехал погостить закадычный приятель — упырь Никодим из далёкой Сибири. Как он там сохранялся в вечной мерзлоте и чем питался в своей тундре — этого никто доподлинно не знал, но отношение Никодима к инородцам было в упыристической среде притчей во языцех.

Джованни едва успел ввести друга в курс дела, как темень кладбища Сан-Феличе прорезали ослепительные лучи прожекторов.

— Это за мной, — сказал папа Пий, грустно глядя на патруль гоблинцов. — Прощайте, ребята. Рад был познакомиться…

— Что?!

Грозный рёв Никодима сотряс решётки ограды, и из-под его распахнувшегося савана выглянул краешек тельняшки.

— Да чтобы мы своего, кровного, этим двоякодышащим отдали?! Век мне гроба не видать! Ваня, чего рот разинул — подымай ребят! Неча по склепам отсиживаться, когда Родина-мать зовёт!..

— Си, синьор колонело! — вытянулся во фрунт просиявший Джованни и сломя голову кинулся к ближайшей усыпальнице, откуда высовывалась чья-то любопытная физиономия.

А Никодим уже выцарапывал на извёстке стены крупными буквами: «МЁРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ!»

* * *

На следующее утро большинство газет вышло под заголовком: «Римское кладбище Сан-Феличе — последний оплот человечества!..»

И во многих газетных киосках мира по ночам слышались осторожные шаги, и отливающие алым глаза бегали по мелкому шрифту строчек…

Вскоре в Рим прибыла интернациональная бригада: Упырявичюс, Упыренко, д'Упырьяк, Упыридзе, Упыйр и интендант Вурдман. Последний немедленно переругался с Никодимом, не сойдясь во взглядах на распятие Христа, и папе Пию пришлось мирить скандалистов, ссылаясь на прецеденты из Ветхого и Нового Заветов.

Внутренние разногласия прервало появление полуроты гоблинцов, встревоженных пропажей патруля. Они рассыпались цепью и принялись прочёсывать кладбище в тщетной надежде найти и поставить на место строптивого наместника Святого Петра.

Понтифик был надёжно укрыт в одной из усыпальниц, а патриоты переглянулись и принялись за работу.

Мраморные ангелы надгробий с любопытством наблюдали за происходящим в ночи, напоминавшим сцену из эротического фильма, которые ангелам смотреть не рекомендовалось. Всюду мелькали тени, они сплетались, падали в кусты сирени, из мрака доносились сосущие звуки, причмокивание, стоны и слабеющие возгласы на трёх галактических наречиях…

Это повторялось несколько ночей подряд — дневные поиски неизменно терпели фиаско, а эксгумация не давала никакого результата, — и вскоре командование пришельцев забеспокоилось всерьёз.

И было отчего…

Укушенные гоблинцы на следующий день становились убеждёнными пацифистами, отказывались строиться по росту, вели пораженческую агитацию, топили в сортирах казённое оружие и ко всем приставали со своими братскими поцелуями — что грозило эпидемией.

Тем временем Никодим и компания успели убедиться в том, что зелёная жидкость, текущая в венах оккупантов, похожа на ликёр «бенедиктин» не только цветом. Это, видимо, было связано с системой кровообращения пришельцев, напоминавшей в разрезе змеевик.

Так или иначе вылазки участились, а в перерывах можно было видеть покачивающихся борцов за независимость и лично Никодима, пляшущего под колоратурное сопрано Джованни:

— Эх-ма, поживём,
Поживём, потом помрём!
После станем упырём —
В порошок врага сотрём!..

Потом Джованни сбивался на «Санта-Лючию» и лез к папе Пию с заверениями в дружбе до гроба.

На распоясавшихся упырей явно не было никакой управы, но понтифик понимал — долго так продолжаться не может. Слишком хорошо был ему известен алчный и вероломный характер рода человеческого…

* * *

Папа как в воду смотрел. Через неделю явилась к пришельцам некая склизкая личность. Разговор проходил при закрытых дверях, но кто-то из гоблинцов по незнанию забыл запереть окно, и большая летучая мышь с подозрительно невинными глазками впорхнула в комнату и притаилась в углу за портретом Леонардо да Винчи.

— …да ваши бластеры, господа, им ведь что мёртвому припарки! Пульку из серебра вам надобно, колышек осиновый да чесночка связку! Так что меняемся, ваше многочленство: — я вам технологию нужную, а вы мне — награду обещанную. Золотишко, брильянтики, а перво-наперво — цистерну коньяку самолучшего, да чтоб звёздочек на пол галактики хватило!..

Мерзкий человечишка хихикал, плевался слюной, и каждым своим члеником внимали гоблинцы словам предателя…

* * *

— Кто там?! — в страхе воскликнул человек, садясь на смятой постели.

— Кто там, кто там… — пробурчали из темноты. — Мы там… Только уже не там, а тут…

Предатель мгновенно протрезвел, да всё напрасно, потому что через секунду он сам уже был — «там».

Никодим отошёл от кровати и долго отплёвывался, полоща рот дарёным коньяком.

* * *

…Гоблинцы старались вовсю. Спешно отливались драгоценные боеголовки, лазерные пилы валили осины одну за другой, на глайдерах устанавливались реактивные колометы — приближалось время решающей битвы.

* * *

— Плохи дела, папаша, — мрачно возвестил Никодим, вваливаясь в склеп, служивший резиденцией опальному понтифику. — Продали нас. Вредитель один, земля ему пухом… Теперь жди неприятностей.

— Передатчик бы нам, — вздохнул папа Пий. — Подмогу бы вызвали. Только где её найдёшь, подмогу эту?..

— Подмогу? — задумчиво оскалился Никодим. — Дело говоришь, батя… Вот только поспеют ли? Ну да ладно, полезли наружу.

— А у вас что, и передатчик имеется?

— Имеется, имеется, — заверил папу вошедший Джованни. — Давайте, ваше святейшество, поторапливайтесь…

Через пять минут они уже стояли в западной части кладбища.

— Эй, Антонио! — постучал Джованни когтистым пальцем по одному из надгробий. — А ну вставай, проклятьем заклеймённый!..

— Чего тебе? — донёсся из-под земли недовольный голос.

— Говорю, вылезай! Голова твоя нужна!

— Как баб водить — так Антонио на стрёме, а как голова… — забубнил под плитой сердитый Антонио, но Никодим перебил его:

— Слышь, Тоша, если ты немедленно не угомонишься и не вылезешь, я тебя лично за ноги вытащу, и тебе тогда тот свет этим покажется…

Папа машинально перекрестился, и Джованни шарахнулся в сторону.

— Вот ведь приспичило, и отлежаться не дадут…

Плита приподнялась, и в чернильном проёме образовался сутулый скелет с кислым выражением черепа.

— Пойми, Тоша, — проникновенно заявил Никодим, — нам сейчас башковитый мужик во как нужен!..

— Да ладно, — застеснялся скелет. — Берите, раз надо…

И снял череп, протягивая его Никодиму.

— Где Вурдман?! — заорал довольный упырь, поглаживая Антонио по гладкой макушке. — Где эта морда…

— Сам дурак, — перебил его обидчивый Вурдман, появляясь невесть откуда. — Уже и родственников проведать нельзя… Держи, матерщинник!..

Никодим взял у него пару посеревших от времени берцовых костей и сложил весь комплект на плите.

— Связист! Давай сюда!

Прибежавший на крик тощий очкарик Упырявичюс ухмыльнулся, взял кости и принялся бодро отстукивать на широколобом черепе Антонио нечто среднее между морзянкой и тарантеллой.

— Да не колоти так — больно же! — поморщился череп, но на него не обратили никакого внимания, и он обиженно смолк.

Сигналы непокорного кладбища Сан-Феличе стремительно понеслись к Луне, отражаясь от её диска и достигая в падении многих областей Земли; и в тех местах зашевелился рыхлый грунт, дрогнули древние курганы, заскрипели прогнившие кресты и со скрежетом стали подниматься тяжёлые могильные плиты…

* * *

— Полундра! — внезапно прервал Никодим сеанс связи. — На подходе оккупанты! Папу — в укрытие, остальным занять позиции! Не боись, братва, — хлебнём зелёнки напоследок!..

Спустя мгновение глайдеры противника уже утюжили серебряными пулями последний бастион свободомыслия. Рявкали кассетные колометы, осина косила защитников одного за другим, и удушливое облако чесночного запаха поползло над трясущейся землёй. Героические нетопыри бились грудью в защитные колпаки машин, и в сполохах стала отчётливо видна фигура Никодима, стоявшего под пулями в полный рост и выкрикивавшего сорванным голосом:

— Ни шагу назад! Велика Земля, а отступать некуда! Кто знает заклятия — сбивай паразитов!..

Высунувшийся Вурдман торопливо забормотал что-то на иврите, но это не возымело особого действия.

— Раскудрить твою через коромысло в бога душу мать триста тысяч раз едрену вошь тебе в крыло и кактус в глотку! — взревел разъярённый Никодим.

— Аминь, — робко добавил из склепа папа Пий.

Гремучая смесь иврита и латыни с чалдонским диалектом вынудила два глайдера взорваться прямо в воздухе.

— Парни! — неожиданно крикнул из окопа охрипший Упыренко. — Они пёхом прут!..

— Вперёд! — заорал Никодим, вспрыгивая на бруствер и разрывая на груди полуистлевшую тельняшку. — За мной, братва! Покажем членисторогим, как надо умирать во второй раз!..

И за широкой спиной Никодима встали во весь рост черноволосые вампиры Флоренции и Генуи, горбоносые упыри Балкан, усатые вурдалаки Малороссии и Карпат…

Они шли в свою последнюю атаку.

Многоголосый рёв раскатился неподалёку за южными склепами, рёв сотен глоток, и Никодим на мгновенье обернулся — и застыл, недоумённо глядя на стройные колонны, марширующие к кладбищу Сан-Феличе от дальних холмов.

Они услышали. Они успели вовремя.

Якши Фуцзяни и Хэбея, зомби Бенина и зумбези низовий Конго, алмасты Бишкека и тэнгу Ямато, ракшасы Дели, гэ Ханоя, гули Саудовский Аравии, уаиги Осетии, ниррити Анголы, полтеники Болгарии, бхуты Малайзии и Индонезии…

— Наши… — шептал Никодим, закусив губу прокуренными клыками, и по небритым щекам его бежали слёзы, — Наши идут… Вот она, международная солидарность, вот он, последний и решительный…

Джованни молился.

Ряды гоблинцов смешались, и пришельцы стали беспорядочно отступать к своим кораблям.

— Ага, гады, не нравится! — Никодим мёртвой хваткой вцепился в обалдевшего от ужаса захватчика. — Пей до дна, ребята!..

Серое небо почти одновременно прочертило несколько огненных столбов — гоблинцы в панике стартовали, спеша унести дрожащие члены ног.

И тогда навстречу им побежал маленький лысый еврей, путающийся в длинных полах старомодного одеяния; а за ним, словно на привязи, неумолимо надвигался Огненный Столп Иеговы.

«Дядя…» — ошарашенно пискнул Вурдман, но великий каббалист раввин Арье-Лейб даже не обернулся, увлечённый преследованием.

Ослепительная вспышка озарила Землю, и с нашествием было покончено.

* * *

— А дальше?!

— Дальше…

Дедушка встал, и на его саване тускло блеснули медаль «За оборону Земли» и почётный знак «Вампир-ветеран».

— Дальше как обычно. И стали они жить-поживать…

— И гематоген жевать! — хором закончили сияющие внуки.

Дедушка счастливо улыбнулся и направился к наружной двери склепа, где в почтовом ящике его уже ждала корреспонденция: муниципальный еженедельник «Из жизни мёртвых», научно-популярная брошюра «Светлая сторона склепа» и письмо.

Забрав почту, дедушка прошлёпал к холодильнику и извлёк из него пузатую бутылку с надписью на наклейке: «Кровь консервированная с адреналином. Пить охлаждённой». Один из внуков потянулся было за другой бутылкой, с тёмно-зелёной жидкостью, но старый вурдалак строго одёрнул неслуха и захлопнул дверцу.

— Мал ещё! Нечего к хмельному приучаться! Это от тех… залётных… Вроде контрибуции. Этим самым и берём…

Он приложился к первоначально выбранной посудине и, сделав основательный глоток, довольно крякнул:

— Хорошая штука, однако, с адреналинчиком. Бодрит! И для здоровья полезно…

Обиженный внук включил телевизор, и бодрый голос диктора сообщил:

— А сейчас в эфире передача «Для тех, кто не спит вечным сном…»

Дедушка расположился в кресле, убавил звук и распечатал письмо, написанное неустойчивым детским почерком и начинавшееся словами:

«Дорогой дедушка Никодим! Пишет тебе девочка Варя из твоего родного села Кукуйчиково. Я хочу быть такой, как ты, и когда вырасту большой…»

Ника Батхен Будь человеком!

Дом купца Попеняки стоял на ушах. Жутко выл из своей конуры пёс, жалобно квохтали куры, скисло всё молоко в кладовке, и подгорел обед. Из прислуги в доме осталась одна кухарка — все остальные сбежали в страхе. Неделю назад полоумная старуха-кормилица впустила в дом неизвестного, благородного и прекрасного господина, приняв его за любовника покойной госпожи (коего батюшка нынешнего Попеняки сорок лет как тихонько утопил в нужнике). Господин сперва наградил старуху жадным поцелуем в обвисшую шейку, спустя двое суток явился снова — и очумевшие от ужаса слуги нашли поутру мёртвым молоденького шалуна-приказчика. А теперь наступила очередь Марыси, прелестной, как коробка конфет, полнокровной и розовой младшей дочки купца. Старшая дочка, тощая и желчная Эльжбета, очевидно, не привлекла бы даже вампира, а вот малышке можно было готовить гроб и осиновый кол заранее… И ведь ни один караван не возьмёт девчонку, которая приглянулась кровососу, ни один дом не откроет двери. А пока белорясники из городской управы примут и зафиксируют жалобу, пока соберут свой «летучий отряд», пока запасутся снадобьями и заточат серебряные кинжалы, клятая тварь высосет половину семьи так же смачно, как сам Попеняка высасывал (морщась и отплёвываясь тайком — но положение требует) склизких заграничных улиток на ежегодном банкете. Враз поседевший от переживаний купец ходил взад-вперёд по длинному коридору, уныло грыз семечки, спускался в подвал, любовался полными сундуками — деньги тлен, толку было всю жизнь копить. Каждый шорох, каждый скрип ставен, каждый стук в многострадальную, запертую на пять замков дверь заставлял несчастного отца вздрагивать…

Ночь сгустилась над черепичной высокой крышей купеческого жилища, крутанула громоздкий флюгер, шуганула мышей в кладовке, задула свечи в девичьих спальнях. Всё затихло — даже звонкоголосые соловьи в саду замолчали, словно им запечатали клювы. Колыхаясь, как персик в желе, выплыла на небосклон сияющая луна, резкие полосы света и тени рассекли сумрак. Железный засов на окошке разогнулся словно бы сам собой.

— Меня пригласили войти в этот дом. — Глубокий, бархатистый голос спокойно, даже с ленцой выпускал на волю слова ритуала. — И я воспользуюсь своим правом. Откройся!

Кружевные занавески распахнулись от взмаха крыльев. Элегантный, безупречно одетый вампир неуловимым движением проник в девичью спальню и остановился подле кровати, целомудренно завешенной балдахином. Лунный луч сверкнул в крупном брильянте перстня, пробежался по запонкам, подсветил безупречные белоснежные клыки и набриолиненные усики кровососа. Бледный язык тронул алые губы в предвкушении редкого лакомства. Нет напитка вкусней, чем кровь девственницы, а прекрасная дочка купца наверняка ещё не знала мужчины. Настоящего мужчины.

Алчущий вампир одним движением сдвинул балдахин к изголовью и замер, сражённый неземной, аппетитной прелестью. Золотые локоны девицы разметались по подушке, пышные перси круглились под ночной рубашкой тончайшего полотна, белая шейка выглядывала из выреза. Какое лакомство!

Девица открыла глаза:

— Наконец ты пришёл! Мой прекрасный герой, я ждала тебя целую жизнь!

Приосанившийся было вампир изумлённо раскрыл глаза. Он такого ещё не видел.

— Ты? Меня?

— Да, тебя, мой таинственный, предназначенный мне судьбой. — Девица улыбнулась и потупилась.

Заинтригованный вампир присел на край кровати. Он слыхал о человеческих женщинах, мечтающих о неземной страсти, ласках крылатого аманта и прекрасной любви, завершающейся поцелуем в шейку.

— И зачем же, очаровательное дитя, судьба послала тебе меня? Впрочем, ты ещё так невинна и даже не…

Девица заморгала пушистыми ресницами:

— Чтобы я спасла тебя, мой бесценный!

От разочарования вампир почувствовал себя ещё голоднее. Размечтался, конечно. Начиталась проповедей, дурочка, сейчас обращать будет. Хорошо, хоть чеснока не наелась.

— И от чего же ты собралась спасать меня, крошка? Впрочем, это не важно — я голоден, и давно пора приступать. Посмотри, какие у дяди большие зубы!

Ничуть не испугавшись, девица села на постели и обнажила шейку:

— Целуй, любимый! Твои жуткие зубы сразу станут нормальными.

— Это как?!

— Ты отведаешь нашей крови и станешь человеком. И конечно же, женишься на мне — своей спасительнице! — Продолжая улыбаться, девица спустила рубашку с плеч.

У вампира пересохло во рту.

— А п-п-подробнее?

Сияющая девица устроилась на постели, скрестив ноги, как Шахерезада.

— Наша фамилия — Попеняки. От «попенять».

— И?.. — Вампир уже с трудом говорил, ему хотелось поскорее вонзить клыки в эту нежную плоть, отведать пьянящей крови.

— Как-то ночью, сто двадцать шесть лет назад, в дом к нашей прапрапрабабушке Басе Пеняке, дочери почтенного продавца средств от всяческих кровососущих насекомых, явился некий прекрасный крылатый гость. Не сразу поняв своё счастье, прапрапрабабушка завизжала и обсыпала визитёра особенным секретным порошком от блох и вшей. А пока гость катался по спаленке и чихал — читала ему морали, объясняя, как дурно пить кровь и вламываться в опочивальни к незнакомым девицам. Он всё понял, полюбил бабушку, женился на ней, наплодил восемнадцать маленьких Попеняков, а когда деточки повзрослели, открыл секрет — что их кровь отныне стала волшебной. Она будет приманивать новых крылатых женихов девицам нашего рода и спасать их от пагубной тяги к нездоровому питанию. А чтобы кровь лучше подействовала, надлежит осыпать жениха тем самым порошком. — С этими словами девица добыла из выреза (где только помещался) пакетик с резким запахом чемерицы.

Вампир почувствовал, что аппетит у него почему-то пропал. Зато появилось сосущее, неприятное чувство тревоги.

— Ты воистину благородна, милая девица. Я навещу тебя завтра утром, а нынче отлучусь, дабы приготовиться к нашей свадьбе.

— Ты такой душка! — Девица попробовала поцеловать гостя, тот отшатнулся и отступил ближе к окну. — И застенчивый! А каким красавчиком ты станешь, когда отвалятся эти глупые крылья, и щёки порозовеют, и зубы станут нормальными, и твои прелестные глазки тоже!

Вампир попятился. Девица продолжала:

— А какое богатое приданое выдаст нам батюшка Попеняка! Мы сыграем свадьбу на весь квартал, созовём всех соседей, обвенчаемся в церкви. А когда закончится медовый месяц, откроем съестную лавку, будем торговать пирогами и булочками, продавать редкостную настойку «Кровь юной девы» — в память о нашей встрече. Я нарожаю тебе восемнадцать маленьких розовых Попенячек, и все они будут звать тебя папой. Ты научишься спать в постели…

— В гробу я видел твою постель, дура! — огрызнулся вампир и вспрыгнул на подоконник.

Девица всплеснула руками, пакетик упал, порошок рассыпался, по комнате распространился резкий запах (точнее, вонь). Вампир чихнул и вывалился во двор.

— Эй, куда ты, любимый?! Будь человеком, пришёл — женись! А поцелова-а-а-ать?!!

Ответом девице стали неразборчивая брань на вампирском и быстро удаляющееся хлопанье крыльев.

…Убедившись, что от вампира и следа не осталось, девица аккуратно закрыла окно на щеколду и быстро переоделась. Скинула ночнушку с подшитым бюстом, натянула светло-зелёную рубаху, тёмно-зелёные брюки, высокие сапоги. Из-под кровати достала походную куртку, рюкзачок и верный, окованный серебром меч. Маленький кинжальчик прятался в накладном бюсте, девица отцепила оружие и пристроила в ножны на поясе. Золотистые локоны полетели на кровать, коротко стриженные чёрные кудри шли молодой наёмнице куда больше.

Захлопнув дверь девичьей спаленки, воительница широким шагом прошлась по коридору, спустилась по лестнице и оговорённым образом постучалась в подвал, где среди груды порезанного чеснока дрожали, сморкались и утирали слёзы батюшка Попеняка, Марыся с Эльжбетой и верная кухарка.

— Пятьдесят золотых, хозяин. И гарантия — ни один вампир больше не войдёт в этот дом!

Даниэль Клугер Ночь Преображения

Пробуждение было мучительным.

Пробуждение всегда мучительно, ибо вырывает из одного состояния и вталкивает в другое. Разрушает тончайшую ткань мира сновидений и заставляет испытать почти физическую боль от вторжения в грубый мир реальности.

Пробуждение всегда мучительно.

Даже для человека.

Энеи Хьонгари не был человеком. Вернее сказать, когда-то, много веков назад, — был. Не просто человеком, но владетельным энси города Сатракк. Пока не встретил девушку удивительной красоты. С этого всё началось.

С той самой ночи, когда Хьонгари, владетельный энси Сатракка, отрёкся от всего — ради её красоты.

И ещё — ради бессмертия. Страшного бессмертия. В ту ночь её поцелуй — единственный поцелуй — погрузил его в сон. Спустя полвека наступило пробуждение — первое. Энси Хьонгари (мысленно он продолжал называть себя так) ощутил особого рода жажду. Он бодрствовал тогда до тех пор, пока новый энси Сатракка не устроил на него настоящую облаву, будто на дикого зверя. Это случилось после двенадцати дней бодрствования, постоянной жажды и попыток её утоления. Двенадцать дней — двенадцать девушек, в основном крестьянских дочерей из окрестностей Сатракка. Их кровь была восхитительна, их посмертные судороги — прекрасны.

Охотники нового энси загнали сиятельного Хьонгари в развалины его собственного замка, в подземелье. Здесь он уснул. Ещё на пятьдесят лет.

Потом новое пробуждение. Новая череда встреч. Новая охота и новый сон.

И так продолжалось уже свыше пятисот лет. Пятьсот лет — десять пробуждение. Вернее, девять.

Десятое наступило сегодня.

За долгий период он научился не поддаваться немедленному желанию инстинкта — скорее найти жертву, скорее утолить жажду, о нет! Теперь он научился обращать собственное нетерпение в источник наслаждения. Теперь он умел ждать, умел превращать собственную охоту (и охоту на него, которой заканчивалось каждое его возвращение в реальный мир) в изысканную игру.

Пора было начинать её.

Энси Хьонгари легко сдвинул каменную крышку саркофага и ступил на первую ступень полуразвалившейся каменной лестницы, ведущей из подземелья к новой жизни.

* * *

Солнце клонилось к закату. Вернее сказать, к закату клонилось первое солнце, Арсис — жёлтый карлик спектрального класса G2. Через четыре часа после того, как он скроется за грядой Больших Западных гор, должен взойти маленький бело-голубой Споур. И тотчас привычный, почти земной пейзаж преобразится в фантастический.

— Говорят, день Споура угнетающе действует даже на местных жителей, — сказала Марина.

Эл не ответил. Его безукоризненный профиль чётко вырисовывался на фоне кроваво-красного окна. Марина вздохнула. Конечно, Эл может считаться идеальным спутником. Но совершенство утомляет. Сейчас она бы предпочла, чтобы её сопровождал кто-то другой.

— Через три часа будем у замка, — сообщил Эл. — Рекомендую поспать.

Марина молча кивнула, послушно закрыла глаза. Дорога оказалась утомительной, более утомительной, чем она ожидала. Местные экипажи, весьма напоминавшие старинные земные кареты, выглядели подлинным произведением искусства. Но любоваться этим произведением в музее — одно, а протрястись на жёстких деревянных скамьях по бездорожью добрых полдня — совсем другое. Рессоры и пневматические шины местным каретникам были неизвестны. Марина чувствовала, что её тело превратилось в сплошной кровоподтёк. С завистью подумала она об Эле: всё-таки в некоторых случаях лучше быть андроидом, а не человеком. Увы, кому что суждено.

Карету продолжало трясти. Марина в некотором раздражении вспомнила Михая Эминеску, резидента Земли в этих местах. Резидент категорически возражал против её самостоятельной поездки, тем более — под видом местной жительницы. Услышав о её намерениях, он едва не задохнулся от возмущения. Марину тогда позабавил его гнев — учитывая, что у чиновника не было реальных возможностей ей помешать.

— Сравнительная этнография! Боже, какая чушь… Кто вам позволил всё это?

— Мой дядя, — ответила Марина несколько обиженно. — И потом, сравнительная этнография вовсе не чушь.

— Я не об этом… — пробормотал Эминеску.

— Кроме того, я вовсе не собираюсь путешествовать в одиночку. Эл! — позвала она. Андроид, безучастно стоявший у резной, покрытой позолотой двери кабинета, послушно сделал несколько шагов. — Вот мой спутник. В его обществе, думаю, мне нечего опасаться. Дядя считает точно так же. Вторично ввернув упоминание о дяде, Марина рассчитывала, что оно подействует. Дядя возглавлял спецотдел Управления планет, то бишь был непосредственным начальником Эминеску. Так и произошло. Резидент некоторое время молчал, а потом, с сомнением окинув взглядом стройную фигуру Эла, задержался на шпаге и пистолетах, пристёгнутых к портупее.

— Под чьим именем вы собираетесь путешествовать? — хмуро поинтересовался он, явно сдаваясь.

— Мне понравилось имя Кая. Кая дель Кай.

Лицо резидента выразило крайнюю степень изумления.

— Постойте, — сказал он, — и это тоже вам посоветовал ваш дядя?

— Нет, разумеется. — Марина засмеялась. — Я выбрала сама. А в чём дело? Что вам не нравится? По-моему, очень красивое имя. И звучит почти по-земному, разве нет?

— Вы сошли с ума, — убеждённо сказал Эминеску. — Вы знаете, кем была Кая дель Кай?

Кая дель Кай — так звали девушку, любовь к которой превратила блестящего правителя и прославленного воина в кровожадное чудовище. Кая дель Кай была дочерью мрака, проклятой душой, принуждённой вновь и вновь возвращаться за жертвами из чёрного пламени Преисподней. Марина прочла множество этих легенд.

— Я уверена в том, что она отнюдь не вымысел. Так же, как в земных легендах о вампире Дракуле лежит подлинная история трансильванского князя Влада Цепеша, в истории Каи дель Кай преломились подлинные события. Слишком много деталей, полностью соответствующих жизни тысячелетней давности…

— Пятисотлетней, — механически поправил резидент.

— Ну да, пятьсот лет здесь — то же, что тысяча на Земле… — Она взмахнула длинными локонами, завитыми по последней местной моде. — Послушайте, кому какое дело до моего псевдонима? В конце концов, я могу подписываться как угодно. Редактору потребовалось что-то экзотичное и привычное одновременно. Он предложил к моей первой статье в качестве подписи имя кого-нибудь из легендарных персонажей. А теперь я и сама привыкла… — Марина улыбнулась с некоторой долей раздражённости. — Как вы не понимаете? Ведь это удивительное явление, которое позволяет строить самые смелые гипотезы! Когда мы говорим о параллелях в фольклоре различных земных народов — это одно. Но сейчас уже накопился колоссальный материал, свидетельствующий о параллелях в мифологиях, возникших у обитателей разных планет! Например, о вампирах — кровососущих мертвецах — существуют легенды у всех народов Земли. Никто не предполагал, что этот персонаж присутствует и в фольклоре иных галактических рас, причём исключительно гуманоидных. Ничего подобного в преданиях негуманоидных существ не существует. На этом основана очень изящная теория, которой я сейчас и занимаюсь, — вот уже несколько лет…

Резидент явно слушал её вполуха, и Марина обиженно замолчала. Эминэску побарабанил пальцами по крышке стола.

— По крайней мере, постарайтесь не потерять персонатор, — хмуро произнёс он, сдаваясь. — Если случится что-то непредвиденное, я должен знать, куда высылать спасателей. Вы можете назвать конечную цель вашей… гм… экспедиции?

— Сатракк, — ответила девушка. — Город Сатракк. Я хочу успеть на праздник Преображения. Насколько мне удалось выяснить, во время этого праздника воссоздаются некоторые исторические эпизоды, бывшие источником легенд. — Она показала миниатюрную видеокамеру, встроенную в медальон.

Резидент выразительно пожал плечами и отвернулся.

— Делайте, что хотите, — угрюмо пробормотал он.

* * *

Добравшись до города, энси Хьонгари замер от неожиданности. Менее всего он ожидал увидеть праздничное гулянье. В прежние пробуждения Сатракк представал перед ним мрачноватым захолустьем. Хьонгари неслышной тенью скользил по пустым улицам, заглядывал в окна. Притихшие в тревожном ожидании дома казались пустыми, и он знал: их тревога и их ожидания были порождены страхом.

Страхом перед его появлением. Бывший энси Сатракка наслаждался этим чувством, оно было тонкой приправой к главному блюду. Даже охота, которой всегда заканчивалось Преображение, не лишала Хьонгари ощущения почти безграничной власти над горожанами. В том числе и над теми, кто преследовал его. На самом деле преследователи смертельно боялись преследуемого. Он всего лишь великодушно позволял им сопровождать его, великого властелина, на почтительном расстоянии — до порога подземелья.

Теперь же всё выглядело более чем странно. Фейерверки настоящими водопадами огней цвели над некогда принадлежавшим ему городом. Улицы были заполнены причудливо наряженными горожанами — поющими, смеющимися, то и дело пускающимися в пляс под звуки множества оркестров.

На него же никто не обращал внимания. Энси Хьонгари был поражён. Окончательно же вывело его из себя открытие, сделанное спустя какое-то время из обрывков подслушанных им разговоров. Оказывается, за последние пятьдесят лет, за пятьдесят лет последнего сна его историю превратили в повод для весёлого праздника. Нынешний энси Сатракка из собственной казны щедро оплачивал ставшее традиционным гулянье.

А кульминацией торжеств, привлекавших море туристов, была имитация Погони — его встречи с красавицей Каей дель Кай. Как и в подлинной истории, всё завершалось поцелуем на пороге замка — бывшего замка Хьонгари.

Открытие разозлило и в то же время рассмешило энси Хьонгари. Превратить его жизнь в пошлый спектакль! Хорошо же…

Почему бы ему не принять участие? Сыграть самого себя?

Он даже остановился на мгновение. Это была отличная мысль. Энси Хьонгари в роли энси Хьонгари.

И поцелуй — о, конечно же, девушка получит поцелуй… Хьонгари улыбнулся. Такой поворот событий показался не менее увлекательным и изящным, нежели прежний. Игра — это замечательно. Он ускорил шаги и смешался с толпой, спешившей на площадь у ратуши.

* * *

От воспоминаний о неприятном разговоре с резидентом Марину отвлёк тот факт, что экипаж поехал ровнее, реже подпрыгивая на колдобинах. Девушка выглянула в окошко. Оказалось, они свернули на широкий тракт, довольно оживлённый.

— Праздник уже начался, — с некоторым разочарованием сказала она.

— Похоже на то, — согласился Эл. — Но совсем недавно. Не более получаса назад.

Карета проехала под высокой, разукрашенной огнями и цветами аркой. На арке дугой выгибалась надпись, сделанная стилизованными под архаику буквами: «Добро пожаловать на Праздник Преображения!»

— Остановимся у гостиницы. — Марина указала на двухэтажное крепкое строение.

У высокого крыльца топтались несколько утомлённых на вид лошадей, чуть поодаль стояли дорожные коляски — добрый десяток.

Прежде чем согласиться, Эл внимательно осмотрел окрестности. Напротив гостиницы располагалось трёхэтажное здание с часами — городская ратуша. Он кивнул.

Выйдя из кареты, девушка с любопытством осмотрелась. Сатракк более всего походил на небольшой городок эпохи покорения американского Дикого Запада — с изрядной толикой южноевропейских черт.

Улицы, ведущие к ратуше, были запружены празднично одетыми людьми. Некоторые костюмы выглядели весьма причудливо и вызывающе старомодно. Те из гуляющих, кто нарядился таким образом, составляли особые группы. Кроме старинных платьев они носили ещё и маски — частью страшные, частью смешные.

Звучала музыка — для земного слуха непривычная. Высокие женские голоса составляли томительный, несколько заунывный фон, на котором вели прерывающуюся сухую дробь ударные инструменты. Каждый из инструментов вёл свою ритмическую линию; тем не менее музыка не превращалась в какофонию, сохраняя странную стройность.

Марина надела заранее приготовленную лёгкую пластиковую полумаску.

— Пойдём, — бросила она своему невозмутимому спутнику, — Только, пожалуйста, Эл, не надо вмешиваться каждую секунду. Я взрослая девочка, опека мне не нужна.

— Как угодно. — Эл послушно отстал на несколько шагов.

Через мгновение толпа разъединила их. Марина не беспокоилась, она знала: андроид ни на миг не выпустит её из поля зрения. Девушка приблизилась к одной из маскарадных групп. Её приняли, сунули в руку белый цветок на длинном изумрудном стебле.

Марина убедилась в том, что наряд был выбран правильно: в группе оказались ещё две девушки в точно таких же, как у неё, платьях и таких же белых полумасках. Одновременно она удовлетворённо отметила, что украшения соперниц изяществом заметно уступали её украшениям.

Внезапно музыка смолкла. Высокий мужчина в чёрном плаще, скрывавшем фигуру, и чёрной полумаске поднёс к губам раструб и громко прокричал:

— Преображение близко! Танцуйте, веселитесь! Он скоро явится!

На этот раз заигравшая музыка была ритмичнее и громче. Марину подхватили чьи-то руки, она закружилась в общем стремительном танце. Музыка становилась всё громче, количество огней, вспыхивавших на высоких столбах, рассыпающихся искрами, увеличилось настолько, что вся площадь перед гостиницей была буквально залита светом.

Танец становился всё быстрее, мелькающие огни превратились в бешено вращающиеся круги. Девушка почувствовала, что ноги её словно отрываются от земли, казалось, ещё несколько секунд такого танца — и она взлетит в воздух, над головами орущих, поющих, хлопающих горожан.

Она оглянулась на Эла. Андроид возвышался над толпой пляшущих на добрые полголовы. Его спокойные глаза неотрывно следили за ней.

Музыка внезапно оборвалась. Руки партнёра разжались, Марина едва не упала.

— Выбор сделан! — весело крикнул глашатай. — Погоня начинается!

Вновь загремела музыка, пары понеслись в новом танцевальном вихре — все, кроме трёх избранных. Подчиняясь указаниям глашатая в чёрном, Марина нырнула в ближайший проулок. То же сделали и остальные девушки в нарядах Каи дель Кай. Парни, изображавшие энси Хьонгари, ринулись за ними. Девушкам надлежало уйти как можно дальше от развалин старого замка, причудливой громадой нависавшего над площадью. С противоположной стороны, на одной из окраин был сооружён специальный, украшенный цветами и лентами помост, где победительницу (или победительниц) наградят памятным подарком от энси Сатракка.

Парни же должны были поймать избранниц и унести их к воротам замка Хьонгари. В этом случае пленница удостаивала своего похитителя поцелуем — под одобрительные крики присутствующих.

Всё это Марине было хорошо известно, так что теперь она могла участвовать в театрализованной погоне, одновременно фиксируя камерой всё происходящее. Идея использовать в качестве мини-камер шестые пальцы (обитатели Сатракка были шестипалыми) вполне себя оправдала. Прочие детали маскировки — зеленоватый отлив кожи, разрез глаз — разумеется, не были функциональными.

Хохочущие зеваки мешали преследователям, одновременно подсказывая девушкам, куда прятаться.

Происходящее больше напоминало детскую игру в прятки. Марина быстро утомилась и разочаровалась. Её партнёр-преследователь оказался неуклюжим и не весьма сообразительным увальнем.

Укрывшись за углом одного из домов на окраине, девушка наблюдала, как он растерянно топчется в нескольких шагах от неё, тяжело переводя дух. Сжалившись над ним, она уже решила выйти — тем более подходило время отъезда, — как вдруг чья-то рука крепко взяла её за плечо и чей-то голос шепнул:

— Не угодно ли госпоже укрыться в моём жилище?

Оглянувшись, она увидела высокого худого человека, одетого так же, как преследователь с площади. Разница была лишь в том, что незнакомец не надел маску. Не дожидаясь ответа немного растерявшейся девушки, он молча взял её за руку и быстро повёл за собой. Марина не сопротивлялась. Это приключение казалось ей более занимательным, чем предыдущая буффонада.

Она не заметила, что Сатракк с его огнями и праздничной музыкой остался далеко позади. Незнакомец остановился, когда они достигли развалин старого замка.

— Мы пришли, — сказал он и пристально посмотрел ей в глаза.

Марина попыталась улыбнуться. От взгляда немигающих глаз у неё закружилась голова.

— Как вас зовут? — спросил незнакомец. Он едва шевелил тонкими губами, почти незаметными на лишённом каких бы то ни было красок лице.

— Кая, — ответила она. — Кая дель Кай.

— Мы пришли, — повторил он. — Мой замок к вашим услугам, госпожа дель Кай.

Его рука была холодна как лёд. Марина попыталась освободиться. С тем же успехом она могла бы вырываться из стальных наручников.

Теперь ей вдруг стало страшно. Девушка беспомощно оглянулась. Тотчас на её безмолвный призыв из тени шагнула рослая фигура андроида. Энеи взглянул на нежданно появившегося защитника. Его брови удивлённо поднялись. Не отпуская Марины, он небрежно взмахнул свободной рукой.

Марина испуганно вскрикнула. Могучий андроид от этого отлетел в сторону, нелепо болтая ногами. Его голова оказалась повёрнутой к туловищу под неестественным углом. Он слабо двигал руками вверх вниз — видимо, при ударе вышли из строя серверы конечностей.

При этом выражение его лица не изменилось — спокойная улыбка, безмятежный взгляд.

Похоже, бывший энси Сатракка сам несколько смутился странным видом поверженного противника. Впрочем, от удивления он оправился быстро.

— Нам сюда, — сказал он и легко распахнул тяжёлую дверь.

Призрачный свет, лившийся изнутри, показался Марине куда страшнее всего остального. Повинуясь повелительному движению руки энси, девушка поднялась по винтовой лестнице наверх. Здесь ей стал понятен источник пугающе-призрачного света: он шёл из огромного — во всю стену — окна. Вместо стёкол в рамы были вставлены небольшие призмы, искрившиеся и переливавшиеся всеми оттенками голубого. Она отступила к окну. Хозяин жилища остановился у входа.

— Странно, — произнёс он, словно обращаясь к самому себе. — У вас необычные черты. Разрез глаз… Форма ушей… Вам кто-нибудь говорил, что ваш облик странен?.. — Энси улыбнулся. — Прошу меня простить, госпожа… госпожа Кая. Наверное, я произвожу впечатление невоспитанного и бесцеремонного мужлана. Большую часть времени я провожу в полном одиночестве. Так вы говорите, вас зовут Кая? И ваш спутник… Он показался мне весьма странным, весьма. Госпожа Кая дель Кай. Тёмная красавица. Любопытно. Я знавал одну даму, носившую такое же имя. Правда, это было чрезвычайно давно, чрезвычайно…

Его голос оказывал гипнотическое воздействие. Марина чувствовала, что тело наливается мягкой тяжестью, что она не может более сделать ни одного движения.

Она опустилась на ковёр, устилавший пол, с трудом удерживаясь, чтобы не закрыть глаза.

Улыбка склонившегося над ней энси была ослепительна и одновременно устрашающа. Остатками уходящего сознания Марина успела заметить выдающиеся чуть вперёд острые клыки. А через мгновение — самое страшное в её жизни — эти клыки впились в её шею, туда, где пульсировала сонная артерия.

Вслед за испугом Марина ощутила удивительную лёгкость. Её глаза закрывались, ей хотелось спать. И сон, протянувший к ней воздушные руки, был приятен и сладок. Теперь ей хотелось продлить это ощущение, клыки неземного вампира, сжимавшие её артерию, стали казаться ласковым, приятно возбуждающим прикосновением…

Какой-то частичкой уходящего сознания она понимала, что испытывает те самые чувства, которые предания приписывали укушенным кровососущими чудовищами. И это понимание было самым страшным в её ощущениях. Марина не могла противостоять болезненно-сладкому томлению. И анализировать она вскоре тоже уже была не в состоянии — только с нарастающим восторгом чувствовать, как тело её стремится к перерождению…

Внезапно всё закончилось. Хватка вампира ослабла. Марина услышала неясное восклицание и звук падающего тела. И тотчас ощутила сильную ноющую боль в шее. Она провела рукой. Пальцы испачкались кровью.

У неё закружилась голова. Она снова села на кровать, глядя на распростёртое у её ног тело.

По неподвижным глазам Марина поняла, что вампир мёртв. По-настоящему мёртв. На лице его застыло выражение странной смеси чувств — сильнейшей боли и не менее сильного удивления. Впрочем, лицо вскоре разгладилось и не выражало никаких чувств — полное равнодушие, столь характерное для лиц покойников, умерших тихо в кругу близких людей.

С трудом выбравшись наружу, Марина прислонилась к холодной шершавой стене. Только здесь сознание оставило её. Прежде чем провалиться в черноту глубокого обморока, она заметила два неподвижных огня — зелёный и красный, — но не успела понять, что они принадлежат зависшему над замком спасательному вертолёту.

* * *

— Метаболизм, — сказал доктор. — Всё дело в метаболизме. Кровь земных людей неприемлема для организмов расканцев. Собственно, и у нас бывают проблемы медицинского характера, когда человеку с одной группой крови переливают другую… — Он задумался. — Не удивлюсь, если в истории наших земных вампиров тоже обнаружится случай гибели какого-нибудь Дракулы оттого, что у его жертвы резус-фактор был положительным, в то время как у него самого — отрицательный. Или, скажем, четвёртая группа крови. А? Что скажете? — Он вопросительно посмотрел на Марину.

По лицу девушки блуждало отрешённое выражение. Не отрывая взгляда от бело-голубого заката Споура, она рассеянно улыбнулась. Видимо, её губы пересохли, она провела по ним кончиком языка и спросила, по-прежнему глядя в окно:

— А у вас какая группа, доктор?

— Что? — Доктор немного растерялся.

Марина рассмеялась, отошла от окна, приблизилась к врачу почти вплотную.

— Вы спасли мне жизнь. — Её голос звучал негромко и так проникновенно, что доктор вдруг почувствовал, что у него горят щёки.

— Н-ну… — Он откашлялся, — Ничего особенного, это…

Он не договорил. Девушка порывисто обняла его и прильнула губами к его губам.

Их поцелуй длился много дольше, чем того требовали обстоятельства.

Наталья Резанова Песнь крови

Qu' emissi fuy de fadatz

Sobr' un pueg au[3].

Гильем Аквитанский, сеньор де Ланже

Они остановились на опушке.

— Не стоит идти дальше. Не хочу, чтобы нас увидели, — сказала старшая из женщин.

— Что за беда! — фыркнула юная девушка. — Мы так одеты, что стража примет нас за простолюдинок.

В своей наивности она не догадывалась, что именно этого и следует опасаться.

Женщина, не сдвигая капюшон плаща, смотрела из-под руки на башни замка, высившегося перед ними. День был солнечный, но ветреный, тени башен, казалось, колыхались на траве.

— Когда-то вокруг росли деревья, — проговорила она, — на которых Людовик Одиннадцатый, Великий Паук, приказывал вешать тех, кто вызвал его гнев. А когда придворные жаловались, что в замке из-за этого невыносимая вонь, он отвечал: «Труп врага всегда пахнет хорошо».

— Ах, крёстная, что за ужасы вы говорите! К тому же это было так давно. Теперь Плесси-ле-Тур славен совсем другим.

— Ах да, ты начала рассказывать про королевские праздники, а я отвлеклась. Годы, дитя моё, берут своё…. Итак, это было летом тысяча пятьсот семьдесят седьмого года?

— Да, его величество праздновал победу монсиньора принца над гугенотами при Шарите-сюр-Луар. Ах, крёстная, если б вы не были за границей, вы бы непременно услышали. Во Франции только и толков было, что об этом празднике. Всем кавалерам было приказано нарядиться в женские платья, а дамам в мужские, и все наряды были пошиты из наилучшего зелёного шёлка…

— Но тебя, дорогая, там не было.

— Конечно, — с возмущением сказала девушка. — Я была тогда дитятею, да ни одна порядочная барышня и не могла показаться там. Представьте — они пировали в саду, а за столами прислуживали придворные дамы, обнажённые по пояс! А то и больше… И вот она, — голос девушки наполнился ядом, — была среди этих дам. Тогда-то её и стали называть Дианой, потому что сьер де Брантом сказал, будто тело у неё не хуже, чем у мраморной статуи Дианы-охотницы работы мастера Гужона. Диана, подумать только! И она ещё сумела убедить батюшку, будто до замужества с дядей Анри, а потом с бароном де Люс вела чистую, непорочную жизнь. Это она-то! Фрейлина «летучего отряда» королевы-матери! Даже я в своей глуши знаю, что это значит!

— Успокойся, дитя моё. Мы поговорим об этом позже. Значат ли твои слова, что празднества в честь победы над гугенотами превратились в настоящую оргию?

Девушка не ответила, не совсем уверенная в значении слова «оргия».

— А три года спустя, — продолжала крёстная, — в этом же замке была подписана конвенция с голландцами, по которой монсиньор принц становился протектором свободы Нидерландов… Правителем протестантского государства. Об этом слышала я и за границей.

— Но принц ещё не получил короны. Во Фландрии война.

— Между тем пред ним маячат три короны. Он наследник французского престола, ему обещана корона Фландрии, и он собирается жениться на королеве английской. И короны эти призрачны. Ибо король Генрих в добром здравии, во Фландрии испанцы и гёзы исправно режут друг друга, а с Англией… Но об этом также позже.

— Ах, крёстная, вы говорите о вещах, непонятных простой девушке.

— Ты — не простая девушка, Одиль.

— Я знаю. Я — старшая дочь графа де Монсоро, главного королевского ловчего.

— Что ещё важнее, ты — моя крестница. И я сделаю всё, дабы ты заняла подобающее тебе место.

* * *

Теперь Одиль де Шомб, дочери графа де Монсоро, казалось, что она была счастлива ровно до того дня, как её отец женился на Франсуазе де Люс, урождённой де Меридор, известной также под прозвищем Диана. Мачеха не только лишила её отцовской любви, но делала всё, дабы Одиль не получила доступа в светское общество, не бывала в гостях, на балах и приёмах и не нашла достойной партии. Между тем Одиль и раньше вела уединённый образ жизни, не покидая замка, окружённого лесами. Просто раньше, по малолетству, она не задумывалась о светских развлечениях и тем более о замужестве.

Однако Одиль была не так уж неправа. Мачеха действительно прилагала все усилия, чтобы достояние главного ловчего перешло к её детям. А приданое и достойная партия должны были достаться дочери графини — Одетте, тоже пока не покидавшей имения, но лишь по малолетству. Поэтому Одиль отселили из замка в лесной домик, дабы она как можно реже попадалась на глаза отцу. В её распоряжении была лишь одна старая, почти глухая служанка, ей приходилось перешивать обноски, оставшиеся от прежних времён, а уж о приличной обуви нечего было и заикаться. Словом, не жизнь, а пытка.

Однако и в этой тьме забрезжил луч света. Одиль почти не помнила свою крёстную, госпожу Сен-Этьен. После смерти мужа, бывшего старым другом Шарля де Монсоро, она уехала в Италию. Теперь, по возвращении, она разыскала крестницу. Одиль было очень стыдно, что эта строгая сухощавая женщина обнаружила её в столь неприглядном виде. Но, похоже, госпожа Сен-Этьен ничуть не была шокирована. Она была внимательна к Одиль, расспрашивала, что произошло за годы её отсутствия. Но рассказы Одиль непременно сводились к жалобам на ненавистную мачеху. Так было и после возвращения с прогулки к замку Плесси-ле-Тур, который крёстная почему-то непременно хотела увидеть. Большую часть пути они проехали верхом — у Одиль, разумеется, не было выезда, но у крёстной имелись лошади, которые появлялись и исчезали по её приказу, — должно быть, были очень хорошо обучены.

Когда они вернулись в маленький домик близ берега Луары, оказалось, что старой Жакмете нечего подать на стол, кроме варёной фасоли. Одиль вновь испытала жгучий стыд и принялась оправдываться:

— Это всё она! О, если бы вы знали, крёстная, какая это злая и порочная женщина! Ведь она и здесь не прекратила распутничать! Получилось так, что отец прознал про одного из её любовников — тот в письме своему сюзерену похвастался, а тот письмо передал его величеству, своему брату, а тот переслал его отцу. Отец, как и подобает, убил соблазнителя… ну, не сам убил, людей послал… Такая бойня была, ужас! А её решил убить сам… А она стала уверять, что этот Бюсси её оклеветал, похвастался ради красного словца. И отец её простил. Простил! После всего, что она сделала!

Но госпожа Сен-Этьен, казалось, выловила из сбивчивого рассказа лишь одно слово.

— Так сюзереном был принц.

— Да, монсиньор принц.

— Почему же он сам не сообщил о предательстве твоему отцу?

— А он в Англию тогда уехал… свататься к королеве. Все говорят, что они поженятся. А ведь она на двадцать лет старше его, совсем старуха…

Одиль осеклась. Её слова могли не понравиться крёстной. Впрочем, госпожу де Сен-Этьен трудно было назвать старухой. И молодой тоже. Одиль не смогла бы определить, сколько ей лет. Более того — она затруднялась сказать, какого цвета у крёстной глаза и волосы. Они словно бы постоянно меняли оттенки. Возможно, так представлялось из-за того, что госпожа Сен-Этьен не любила яркого света и предпочитала держаться в тени.

— От всей души надеюсь, что этот брак не состоится, — сказала она.

— Вам не нравится наш господин принц, крёстная?

— Напротив, я всегда питала наилучшие чувства к владетелям Анжу, даже к нынешним, пусть этот Анжуйский дом и не подлинный.

— Что значит «не подлинный»?

— Видишь ли, дитя моё, было три Анжуйских дома. Первый, истинный, впоследствии принявший прозвище Плантагенетов, владел всем этим прекрасным краем. Плантагенеты выстроили здесь первые замки — из них же главной твердынею был тогда Ланже. Благодаря им долина Луары стала называться садом Франции. Они стали королями Иерусалимскими и владыками Британии, но Анжу и Турень потеряли. Этот род пресёкся.

Всё услышанное было для Одиль внове, и она слушала с некоторым изумлением. Для неё история начиналась с Франциска I, при котором служил её дед.

— Второй Анжуйский дом происходил от корня Капетингов, — продолжала госпожа Сен-Этьен. — Он владел Сицилией и Неаполитанским королевством. Но род утратил свои владения и также вымер.

Валуа, придя к власти, придали титул герцога Анжуйского наследнику престола. Они — не настоящий Анжуйский дом, но могут им стать. Король Генрих Валуа обречён не иметь детей, стало быть, следующим королём станет его младший брат. Но только в том случае, если он не женится на королеве Англии. Елизавета, может, и не прочь пофлиртовать с молодым принцем, но её окружение, в первую очередь государственный секретарь Уолсингем, ненавидит его. Они готовы на любое преступление, дабы не допустить этого брака. Да если даже это было и не так… Нельзя, чтоб Анжуйский дом мешал свою кровь с кровью Тюдоров, этих валлийских выскочек, уничтоживших последнего законного короля из рода Плантагенетов!

— Вы говорите так непонятно, крёстная.

— О, если ты хочешь достичь чего-то, тебе предстоит многое узнать… и многое совершить. Или тебя устраивает та жизнь, которую ты ведёшь?

— Нет! — Одиль в гневе топнула ногой и тут же пожалела об этом — следовало поберечь обувь. — Я наследница старинного графского рода и должна получить всё, что причитается мне по праву.

— Это нетрудно сделать. Ты прекрасна собою, дитя моё. Стоит тебе появиться на одном из балов, которые устраивает принц, и все глаза будут устремлены на тебя.

— Но, крёстная, как я могу показаться на балу? У меня нет ни кареты, ни лошадей, ни свиты. Да что там! Посмотрите, в какие обноски я одета! Если каким-то чудом я попаду во дворец, слуги принца вытолкают меня, как замарашку.

— Это всё нетрудно исправить.

— Вы можете привести меня в Анжерский замок?

— Нет, дитя моё. Когда-то я бывала там и даже жила…. Но теперь дорога туда мне закрыта.

— Вы гугенотка, крёстная?

— Что? Ах, это… Ни в коем случае. Это учение отняло у нас, пожалуй, больше достойных, чем преследования инквизиции… Нет, дитя, я не могу привести тебя во дворец, но ты можешь заполучить всё сама, если проявишь достаточно смелости.

— Скажите мне, что нужно сделать.

— Сознаёшь ли ты, в каком краю живёшь? Долина Луары — сад Франции, но что питает сады?

— Не знаю.

— Вода. Без неё сад был бы пустыней. Этот край процветает благодаря Луаре и прочим рекам и источникам. Они для здешней земли — что кровь для тела. Люди знали это в древности и почитали источники вод, а также божеств-покровителей. Со временем мужчины забыли об этом, но женщины по-прежнему приходили на перекрёстки, свершали ритуалы и приносили жертвы.

Сердце Одиль болезненно сжалось. Язычество… Лучше бы крёстная оказалась гугеноткой.

— Известно, — продолжала госпожа Сен-Этьен, — что примерно полвека назад одна чужестранка, которая воспитывалась здесь и знала древний обычай, воззвала к Силам и попросила корону для себя и своих потомков.

— И получила?

— Дитя моё, имя «Анна Болейн» тебе ничего не говорит?

Одиль покачала головой. Её занимало совсем другое.

— Значит, просить можно обо всём?

— Да. Но ты получишь именно то, о чём просишь. Анна Болейн просила короны, а не благополучия и долгой жизни.

— Но вы так и не сказали мне, что я должна сделать.

— Я расскажу тебе об этом, когда ты придёшь ко мне.

— В ваше имение? Я там никогда не была.

— Ты отправишься туда в канун полнолуния. Я живу в лесу Веррер-ан-Форез.

Одиль не сразу представила себе, где это. Потом догадалась. Госпожа Сен-Этьен не зря носила такую фамилию; её владения располагались возле городка того же имени. Там же находился и лес Веррер.

— Это же так далеко!

— Не многим дальше, чем Плесси-ле-Тур.

— Но туда я ходила с вами.

— Там я тоже буду с тобой. Не бойся, тебя встретят и проводят. Если же испугаешься испить из чистого источника, пепел и зола на всю жизнь станут твоим уделом.

* * *

Дочь ловчего, привыкшая жить в глуши, Одиль не боялась леса. Но всё равно ей было страшно. Гражданские войны, терзавшие Францию, не миновали и благословенную долину. Однако во владениях главного ловчего никто бы не посмел тронуть его дочь, страшась сурового нрава графа. Но что будет, если она повстречается с солдатами, не важно чьими — короля, Лиги или гугенотов? Или просто с охотниками?

При всей своей наивности она знала, что будет. И никто не подтвердит, что Одиль знатного рода, и красота не будет ей защитой, наоборот… Лучше десять раз повстречать в лесу голодного волка.

Но ни волков, ни охотников не было, а вот подошвы у туфель окончательно отвалились. Идти в них было невозможно, оставаться на месте — тоже, и Одиль пришлось сбросить проклятую обувку. Ступив босыми ногами на палую листву, в которой, как змеи, таились острые сучья, Одиль едва не заплакала от боли и унижения. В какой-то миг она готова была повернуть назад. Но нет. Если она, дочь графа де Монсоро, пустилась в путь, то дойдёт до цели. И сделает всё, чтобы ей более никогда не пришлось брести по тёмному лесу в страхе и одиночестве, раня ноги в кровь.

Совсем стемнело, и Одиль не представляла, куда идёт. Проклятие! Ведь её должны были встретить! Она не допускала мысли, что крёстная обманула её. Неужели она заблудилась? Ей снова стало страшно, особенно когда с ветки ближайшего дерева сорвался ворон и закружился над её головой.

Одиль замахала руками, но настырная птица не улетала. Более того, словно бы на зов, слетелись другие вороны. Чёрный вихрь закружился во тьме, и кружилась голова от испуга… до того мгновения, когда Одиль вспомнила удивительно обученных лошадей крёстной. Что если она и птиц сумела также обучить? И, уверяя, что Одиль встретят, имела в виду вовсе не людей?

Карканье прекратилось, и луна выкатилась из-за туч. Одиль невольно подняла голову и увидела на фоне белого диска чёрные силуэты. Тоже птицы. Но не вороны. Дочь ловчего не могла не опознать лебедей. А чёрными они кажутся, потому что ночь.

Вороны и лебеди… как странно…. Может быть, это знак? Решившись, Одиль пошла в ту сторону, куда летели лебеди. Вороны устремились туда же, снова подняв грай, и в карканье их Одиль послышалось одобрение.

Путь не стал легче, но страх ушёл, и Одиль продвигалась гораздо быстрее. Временами ей чудилось, что она летит над травой. Да, под ногами была трава. Одиль выбежала на поляну… и вновь остановилась. Перед ней были развалины замка. Даже в сумраке можно было разглядеть, что разрушили его отнюдь не недавние войны. Древние камни заросли мхом и лишайником, оплетены плющом, выщерблены дождями и ветром.

— Это замок Веррер-ан-Форез, — услышала Одиль знакомый голос. — Он был построен Ренфруа Анжуйским восемьсот лет назад. — Госпожа Сен-Этьен вышла из-за разрушенной стены. — Здесь я нашла себе приют.

— Так ваш дом…

— Нет, не здесь…. Но ты выдержала испытание, и тебе нет нужды оставаться у этих развалин. Я провожу тебя и научу, что делать.

И они пошли вместе, и Одиль казалось, что кто-то ещё сопровождает их. Тени мелькали между деревьев, кто-то шуршал в траве. Куницы, лисы? Может быть, за деревьями и в самом деле волки? Почему-то Одиль уже ничуть не было страшно. Другое занимало её.

— Куда мы идём?

— К источнику… Сегодня ночь полнолуния. Луна правит приливами и отливами, а значит, всеми водами на земле, так же как она правит кровью в теле женщины. Нынешняя ночь — ночь обновления вод. Да станет она ночью обновления крови!

Серебристая полоса воды высветилась в лунных лучах. И ещё стоячий камень, на котором были выбиты какие-то странные знаки — не французский язык, не латынь, они даже на буквы не были похожи. На камне была чаша, тёмная, грубая, а в ней — нож с изогнутым лезвием.

— Ты должна войти в источник, — сказал крёстная.

Одиль послушалась приказа. Исколотым ступням было даже приятно прикосновение холодной воды. И ей не было жалко старого, истрёпанного платья, заполоскавшегося по течению.

— Кровь, — произнесла крёстная. — Кровь должна обновляться постоянно, иначе сила, заключённая в ней, исчезнет. Даже боги порой приходят к смертным, дабы смешать свою кровь с человеческой. И только клятвы на крови имеют силу.

Держа одной рукой нож, она зачерпнула воды из источника. Затем протянула нож и чашу Одиль.

— Ты должна пролить свою кровь в чашу.

Прежде чем принять дары, Одиль расстегнула ветхое платье. Задумалась, но лишь о том, где рана не будет видна. И полоснула себя под левой грудью. Охнула от боли, но тёмная кровь закапала в чашу, замутняя прозрачную воду.

Одиль сделала большой глоток и не почувствовала вкуса.

— А теперь проси, чего ты хочешь.

«Новое платье, — готова была перечислить Одиль, — новые туфли, карету, слуг, дворец, досыта есть каждый день…»

Но вместо этого она осипшим голосом произнесла:

— Я хочу стать принцессой.

Внезапно голова закружилась ещё сильнее, чем прежде, Одиль охватила страшная слабость, и она едва не выронила нож и чашу. Но крёстная забрала их и выпила то, что в чаше оставалось.

— Кровь обновилась, — выкрикнула она, — Жертва принята!

И полоснула ножом по завязкам своего плаща. Тот упал и растворился в воде, как чернильное пятно. Под плащом на госпоже Сен-Этьен ничего не было. И тело её поражало совершенной, нечеловеческой красотой. Кожа была столь бела, что луна, казалось, сияла её отражённым светом. И волосы, рассыпавшиеся до коленей, змеились по ветру, меняя оттенки в призрачном свете.

Затем она зачерпнула воды в чашу и плеснула её на Одиль. Холод пробрал девушку до костей, но в этом было некое наслаждение. Она чувствовала себя так, словно ей дали выпить лучшего вина с виноградников Анжу.

Крёстная воздела руки — и хлопанье множества крыльев было ей ответом. Птицы-провожатые, доселе парившие в вышине, по спирали стали спускаться к источнику. Они носились вокруг, вздымая воздух и воду, лебеди и вороны, и голова от этого кружилась ещё больше, и Одиль с трудом осознала, что лебеди не выглядят чёрными, они и в самом деле чёрные. А затем они устремились к женщинам, обхватывая, обнимая их распростёртыми крыльями; вороны — к госпоже Сен-Этьен, лебеди — к Одиль. Сердце Одиль забилось так отчаянно, что она потеряла сознание — или ей померещилось, а когда пришла в себя, то обнаружила, что не упала, а вот птицы исчезли. Самое же главное — одета Одиль была не в прежние обноски, а в роскошное чёрное платье из лионского шёлка. Волосы сами собой сложились в замысловатую причёску, увенчанную током с лебедиными перьями, шею охватывало ожерелье из чёрного жемчуга.

Госпожа Сен-Этьен, стоявшая напротив, была в платье из рытого бархата, тоже чёрном, расшитом рубинами и гранатами. Странным образом подолы платьев не намокали в воде, но всё же Одиль поспешила выбраться из ручья на берег.

При виде этой поспешности крёстная рассмеялась:

— Да, верно, нам нужно торопиться. Идём же!

Когда они вернулись на поляну, там дожидалась карета, роскошнее которой Одиль никогда не видела (впрочем, видела она не так уж много), запряжённая чёрными лоснящимися лошадьми. Её охраняли шестеро вооружённых слуг — нелишняя предосторожность в нынешнее опасное время. На боку у толстого кучера висел тесак, а за поясом был пистоль.

— Садись, дитя моё. Эта карета отвезёт тебя в Анжер, на бал, что нынче даёт принц Франсуа.

Один из слуг, спешившись, приоткрыл дверцу кареты. Одиль приподняла подол, чтобы ступить на лесенку, и остановилась.

— Всё пропало, крёстная. Я не могу ехать на бал босиком.

— Об этом мои слуги тоже позаботились. — Крёстная протянула Одиль пару крохотных туфелек.

— Какие лёгкие!

— Да, дитя. Твои ноги устали и изранены, потому я даю тебе туфли из меха и пуха. В них тебе будет покойно. Поезжай, но помни: чтоб осуществилось твоё желание, дано тебе три ночи, пока полная луна стоит высоко в небе. Обновлением крови моя сила увеличилась, но всё же она имеет пределы, поэтому с рассветом ты должна возвращаться. Только когда принц назовёт тебе своей невестой, чары закрепятся. Ты поняла меня? А теперь езжай.

* * *

Он не был писаным красавцем, Эркюль-Франсуа де Валуа, герцог Анжуйский и Алансонский, граф Фландрский, наследник французского престола. То есть от рождения, возможно, и был. Говорили, что в детстве он был сущим ангелочком и много превосходил миловидностью старших братьев. Но безжалостная оспа изрядно повредила этой миловидности. И столь же безжалостно смеялись над его рябинами враги, хотя, честно говоря, из каждой дюжины французов вряд ли у половины лица были не обезображены оспой. Да что враги! Королева английская прозвала своего молодого поклонника Принц-лягушонок. Но это его ничуть не смущало. Узкоплечий, рыжий, рябой, принц Франсуа не пропускал ни одной юбки. Ему даже приписывали связь с родной сестрой, прелестной, но легкомысленной Маргаритой Наваррской. Впрочем, то же самое болтали о Марго и других её братьях, в том числе нынешнем короле — до того, как тот стал категорически предпочитать мужчин. Говорили, что Франсуа не обошёл вниманием ни одну фрейлину «летучего отряда» своей матушки. А королеве Елизавете в знак галантного внимания он подарил подвеску в форме лягушонка, выточенного из изумруда. Надо сказать, что дамы не оставались равнодушны в ответ — ведь поведение принца составляло столь приятный контраст с нынешними привычками его величества! А королева в качестве ответной любезности не только украсила портретом Франсуа свой молитвенник, но и приказала отрубить руку наглому писаке, посмевшему выпустить против принца злобный памфлет.

Что же тогда говорить о провинциальных красавицах! Все они пытались заслужить благосклонность его высочества, когда он приезжал в свои владения, столь откровенно, что принцу Франсуа это уже несколько прискучило. Но когда в разгар бала в зале появилась никому не известная красавица, скука принца испарилась сама собой. Роскошный чёрный наряд гостьи как нельзя лучше оттенял белую кожу, тёмные волосы и зелёные глаза. Походка её была необыкновенно легка, и принц приглашал её на один танец за другим. На вопрос, кто она, красавица ответила лишь, что род её не уступит знатностью никому из собравшихся во дворце. Возможно, она преувеличивала, но в том, что незнакомка принадлежит к знати, у принца не было сомнений. Но почему же тогда он не встречал её раньше? Представительницы знатнейших родов Франции были известны ему наперечёт. Может быть, иностранка?

Дамы взирали на счастливицу, танцевавшую с принцем, с ревностью и завистью. Но некая пара глаз следила за Франсуа и его избранницей с особым вниманием. Статная белокурая дама прикрывала лицо маской — на балах это допускалось. Она не танцевала, хотя немало кавалеров старались пригласить её, в особенности на высокую вольту. Этот танец славен тем, что кавалер крепко обнимает даму и кружит её, подняв над полом. Блондинка в маске была несколько полнее, чем требовали каноны красоты, установленные Екатериной Медичи для своих фрейлин (как известно, та, чью талию нельзя было свободно обхватить двумя ладонями, безжалостно изгонялась из рядов «летучего отряда»), но кавалеров именно это обстоятельство и привлекало. Однако, встретив взгляд из-под маски, они неизменно отступали.

Когда под утро, утомлённый танцами, Франсуа отошёл, дабы освежиться вином, красавица исчезла так же неожиданно, как появилась. Принц послал разузнать о ней своего лютниста Орильи, который совмещал, помимо сугубо музыкальной, должности секретаря, сводника и главы шпионской службы, но тот не смог ничего сказать точно.

— Её выезд и в самом деле свидетельствует о богатстве и знатности. Но вот герб на карете стражники не смогли описать… Что вы хотите, монсиньор, солдатня… Одни утверждают, что на гербе была крылатая змея, а другие — чёрный лебедь. Крылатая змея, помнится, была в гербе у Лузиньянов, а лебедь есть в гербах многих родов, Баварского например… Правда, там он белый… Возможно, кто-то из католических князей Германии пытается начать с вами свою игру…

Но принц пропустил мимо ушей последнюю часть фразы.

— Лузиньяны? Короли Кипра? Но ведь род пресёкся сто лет назад?

— Кажется, потомки по женской линии ещё здравствуют… Если монсиньору угодно, я наведу справки.

Принц рассеянно кивнул.

— Странно. Ведь Лузиньяны всегда считались южанами, но они изначально из здешних краёв… В родстве с первым Анжуйским домом, Плантагенетами, сьерами де Ланже… Кстати, — его мысли сделали скачок, — какое отношение к ним имеет Юбер Ланже, которого присылает к нам Вильгельм Оранский?

— Насколько мне известно, никакого. Он низкого происхождения, но имеет большое влияние среди гугенотов.

— Порученец Вильгельма Молчаливого, как же…

— И наставник Филипа Сидни, одного из вождей английских протестантов…

— …а также зятя Уолсингема. Они оба беспрестанно настраивают против меня Елизавету. Если Ланже как-то сумеет повлиять на Сидни и Уолсингема, разъяснив им, что я — опора их единоверцев во Фландрии, возможно, вопрос о женитьбе сдвинется с мёртвой точки…

Погрузившись в пучину политики, принц забыл о неизвестной красавице. А вот она о нём не забыла.

* * *

— Он мне не нравится. У него руки холодные. — Одиль фыркнула. — Принц-лягушонок!

Девушка не помнила, как оказалась дома. Должно быть, задремала в карете. А когда проснулась, то была в собственной постели, Жакмета возилась у очага. Крёстная сидела в кресле, как прежде, кутаясь в плащ. Наряд из чёрного шёлка исчез, лишь меховые туфельки стояли у постели.

Уже давно наступил день, но окна были прикрыты ставнями, и в доме царил полумрак.

— Ты хотела быть принцессой, значит, тебе нужно выйти замуж за принца. Франсуа Анжуйский — единственный принц крови во Франции, и он не женат. А что руки холодные, что поделать — у нынешних Валуа разжижена кровь. Ведь они изначально были слабой ветвью рода. Так же, как урбинские Медичи. Если бы королева Екатерина принадлежала к ветви нынешних герцогов Тосканских, потомков Большого Сатаны, это могло бы спасти её детей. Но смешение двух слабых ветвей губительно…

— Сатаны? — с тревогой спросила Одиль.

— Успокойся, дитя, это всего лишь прозвище Джованни деи Медичи, храбрейшего полководца. Если б он не погиб молодым, судьба Италии, а то и всей Европы могла быть иной. В его жилах текла сильная кровь, кровь матери, Тигрицы Романьи. Младшие Медичи, его потомки, стали Великими герцогами…

Одиль подивилась, что крёстная с таким знанием говорит об истории чужой страны, но потом вспомнила, что госпожа Сен-Этьен долгое время прожила в Италии.

— Крёстная, зачем вы уезжали? — неожиданно для себя спросила она.

— Я искала… Говорили, будто в Аквиле живут потомки первого Анжуйского дома. Но — увы — это оказалось лишь легендой. И мои надежды создать новый Анжуйский дом связаны лишь с тобой, Одиль. Подумай, разве это не великое предназначение? А что до прочего… Ты ведь помнишь сказку о принце-лягушонке?

— Конечно помню… — Одиль хотела сказать, что это всего лишь сказка, но осеклась. После того, что произошло вчера, говорить такое было по меньшей мере глупо.

— Вот видишь. Быть может, твоя любовь сможет превратить лягушонка в прекрасного принца.

Из-за ставен они не услышали приближавшегося цокота копыт и не увидели всадника. Когда в дверь забарабанили, Одиль сжалась под одеялом. Но после того как Жакмета открыла дверь и на пороге показался крепкий мужчина с лицом, изрезанным морщинами, и копной седых волос, она обрадовалась. Тому, что исчезло чудесное платье. Теперь он не сможет донести той, кто его послал. На всякий случай Одиль приспустила с постели край одеяла, чтоб закрыть туфли.

— Госпожа графиня послала меня осведомиться о здоровье мадемуазель.

Жакмета прокаркала что-то в ответ насчёт того, что мадемуазель лежит в постели и негоже мужчине входить в дом.

— Всё равно я должен её видеть.

Жакмета растопырила руки, чтоб перегородить дорогу, но вошедший решительно оттолкнул её.

— Я здесь, Граншан, — слабым голосом отозвалась Одиль. — Я больна и не встаю с постели.

— Вот как? — Вошедший прищурился, словно пытался разглядеть, не подменили ли девушку. Затем его взгляд перебежал на госпожу Сен-Этьен. — А это ещё кто?

— А вы кто, сударь, осмелюсь спросить?

— Это Граншан, дворецкий моей мачехи, — вместо него ответила Одиль.

— Я, сударь, бедная странница, собирала в лесу целебные травы. Эта добрая старушка позвала меня на помощь, когда её госпожу поразила лихорадка. И я вторые сутки не отхожу от неё ни днём ни ночью.

— Стало быть, вторые сутки лежит… Что ж, моя милостивая госпожа выражает заботу о здоровье и пропитании своей подопечной. — Он извлёк из-под плаща небольшой полотняный мешок, бросил его на пол и вышел.

Жакмета, кряхтя, подняла мешок, водрузила на стол и развязала. Одиль, приподнявшись в постели, глянула ей через плечо.

— Горох! — с отвращением произнесла она. — Этим она меня и кормит — горох, фасоль… Её свиньи едят лучше, чем я.

— Ничего, дитя, тебе больше не придётся есть эту грубую пищу.

— Но… по правде говоря, я совсем не голодна. — Удивительно — прошли почти сутки с тех пор, как Одиль ела в последний раз.

Крёстная как будто угадала её мысли.

— Так и должно быть. Это вновь обретённая тобой сила поддерживает тебя. Поднимайся, скоро вечер, и тебе снова пора ехать в Анжерский замок. Но можешь ли ты показаться в одном и том же платье? Нам следует придумать что-то новое.

Одиль села, подняла туфельки с пола.

— Крёстная, если я буду идти через лес, они совсем износятся. И этот белый мех запачкается.

— Нет, ты уже прошла испытание, сегодня я буду с тобой, и тебе не придётся сбивать ноги. А платье… Я придумала! Этот гадкий горох найдёт себе применение. Прошлой ночью мы призывали моих птиц, но есть и другие, которых можно просто приманить. На балу на тебе будет новый наряд, переливчатый, как голубиная грудь!

* * *

— Он уже предложил тебе руку и сердце, дитя моё?

— Нет. Он только спрашивал, увидимся ли мы завтра… то есть уже сегодня.

— Странно. Раньше такие вещи делались быстрее. О чём же вы говорили?

— О разных вещах. О том, что он предполагал, будто я из Испании, ибо при испанском дворе принят чёрный цвет. Но теперь он так не думает. Спрашивал, не принадлежу ли я к одному из германских княжеских родов. Это его кровно затрагивает. Ведь Франсуа не только герцог Анжуйский и Туреньский и граф Фландрский, он ещё маркиз Священной Римской империи Германской нации и герцог Люксембургский…

— Вот как? Зигфрид тоже был герцогом Люксембургским.

— Какой Зигфрид?

— Он правил через двести лет после Ренфруа и за двести лет до Фулька… Впрочем, я перебила тебя.

— Он спрашивал, буду ли я на вечерней службе в Анжерском соборе. Он-то намерен там быть. Ведь враги вечно попрекают его тем, что он ради фламандской либо английской короны готов отречься от истинной веры. Потому принц вынужден поддерживать свою репутацию доброго католика. А потом приглашал меня в свои покои, говорил о каком-то кубке…

Госпожа де Сен-Этьен расхохоталась, запрокинув голову. Ибо поэты посвятили немало строк (процитировать кои не представляется здесь возможным) знаменитому кубку принца, на котором были изображены всевозможные любовные утехи людей, богов и животных, запечатлённых в самых замысловатых позах. Дамы и девицы, получившие приглашение посмотреть на кубок, хорошо знали, что их ожидает.

— Я должна отказаться? — с трепетом спросила Одиль.

— Ни в коем случае. Сегодня последняя ночь, когда луна пребывает в полной силе, дальше она начнёт убывать. Кубок — это хорошо, это правильно, он годится для обряда точно так же, как чаша на каменном алтаре.

— Мне что же, придётся дать ему приворотное зелье?

— Зелье — это для слабых, не для таких, как мы. Достаточно будет воды того источника.

— Но как же я смогу пронести туда воду? Сначала я должна быть в соборе, а потом — на балу.

— Об этом позабочусь я. Сегодня я надеюсь увеличить свою силу. В собор мне, правда, всё равно дорога закрыта, но во дворец я смогу проникнуть. А платье, — предвосхитила она очередной вопрос Одиль, — будет ярко-алым.

— Но, крёстная, во Франции этот цвет присвоен только принцессам крови.

— Крови! — Госпожа Сен-Этьен вновь рассмеялась. — Именно так. Принцессой крови предстанешь ты нынче — только это будет моя кровь. Идём, нам нужно повторить обряд у источника. Но сегодня в чашу прольётся моя кровь, не твоя. Она окрасит наряд принцессы лучше всякого пурпура.

* * *

Во Франции принцу приходилось доказывать, что он добрый католик, во Фландрии и Англии — что католическую веру он не ставит ни во что и ради пользы дела готов поступиться ею. В результате ему не доверяли ни католики, ни протестанты. И, пожалуй, не без оснований. В глубине души принц не имел никаких убеждений. Вообще-то это очень удобно. Но иногда утомительно. Ибо во время церковных служб, будучи не в состоянии предаться молитвенному экстазу, как его старший брат, Франсуа скучал. И когда неизвестная красавица, явившаяся на вечернюю мессу, выразила восхищение красотами собора, он был рад отвлечься.

— О да, в моём городе Анжере есть на что посмотреть. Хоть этот собор весьма стар и выстроен во времена, что получили имя от варваров-готов, витражи в нём очень красивы. Им пятьсот лет, представьте себе. Теперь уж не делают таких.

— Они прекрасны, — отвечала зеленоглазая красавица. — Хотя, может быть, это игра света, мне кажется, вот то окно, слева, как будто отличается от других.

— Вы заметили? С этим окном связана прелюбопытнейшая сказка… Если вас развлечёт это дурачество…

— Рада буду услышать от вас любую историю.

— Это было во времена Крестовых походов. Тогда один из графов, владевших этой долиной…

— Из первого Анжуйского дома?

— Верно. Имя его было Фульк, а который — не помню. Они чуть не все тогда брали это имя — Сокол.

Фульк Чёрный, Фульк Рыжий, Фульк Серый Плащ… Вечно я в этих Анжуйских Соколах путаюсь. И этот Фульк привёз себе из Святой земли жену. Имя её было Мелисанда, она была дочерью короля Иерусалимского. Говорят, по красоте не было ей равных в мире. И вообще не было у неё недостатков, кроме одного: она никогда не ходила к мессе. Когда после рождения третьего ребёнка люди стали об этом судачить, муж всё-таки принудил её появиться в соборе. И когда священник призвал паству отречься от нечистого, графиня обратилась в крылатое чудовище и с ужасающим криком вылетела в окно, выбив стекло… Потому что Мелисанда была на самом деле дочерью Сатаны, а каким образом она сумела подменить подлинную принцессу или принять её облик — никто не знает. А витраж пришлось, разумеется, заменить. Но вот что, сударыня, мне только что пришло в голову. Ведь потомки Плантагенетов от этого брака стали королями Англии. Неужели мне предстоит вступить в столь нечестивый союз?

— Храни вас от этого Господь, милый принц. К тому же Тюдоры не в родстве с Плантагенетами. Я это знаю точно.

— Вы слишком серьёзно отнеслись к услышанному, дорогая. Это всего лишь глупая сказка тёмных времён. Правда, в Анжере почему-то все в неё верят. А, вот и месса окончилась. Надеюсь, сегодня вы не лишите меня своего общества столь внезапно?

— Что вы, милый принц. Если вы не против, сегодня я вновь буду вашей гостьей.

— Как я могу быть против? И вы откроете мне своё имя? Обещаю сохранить его в тайне.

— Да будет так, мой принц. Нынче ночью всё откроется.

Она была исключительно хороша собой — и платье карминного цвета, присвоенного особам самого высокого ранга, красило её ещё больше. Рыжая Бесс тоже любила носить красное, и оно, надобно признаться, весьма ей к лицу, несмотря на возраст… Но сегодня принцу не хотелось думать о своей венценосной невесте. К тому же формальной помолвки ведь не было, да и будет ли? А зеленоглазая красавица… Если выяснится, что она и в самом деле представляет один из княжеских домов Германии — почему бы и нет? У императора Рудольфа нет детей, законных по крайней мере, здоровьем он не крепок, стало быть, через несколько лет германским князьям вновь придётся избирать императора. Франсуа входит в число этих князей, пока чисто формально, но, если закрепиться в Германии как следует, можно вытянуть из политической колоды карту посильнее, чем Англия и, уж конечно, раздираемая войной Фландрия. Не исключено, что электоры сами приглашают его вступить в игру. И приглашение это приятно во всех отношениях.

* * *

Теперь Одиль надеялась, что она уже освоилась во дворце. Ни скопление людей, взиравших на неё восхищённо или враждебно, ни пронзительная музыка, ни блеск свечей и факелов — ничто уже не смущало её. Но она понимала, что испытания не закончены. Необходимо окончательно подчинить принца своей воле. А это возможно только с помощью крёстной.

Она будет сегодня здесь. Но когда она появится? И как Одиль её узнает?

Когда секретарь сообщил принцу, что некий мэтр Ланже сегодня же отбывает, Франсуа оставил спутницу, клятвенно заверив её, что скоро вернётся. (Он практически не лукавил. Ибо почти принял решение. Пусть провалятся к дьяволу Вильгельм Оранский и его порученец заодно.)

Одиль отошла к окну. Она была даже рада передышке и хотела обдумать дальнейшие действия. Но не успела. Кто-то тронул её за руку. Одиль резко обернулась, и ей показалось, что она видит собственное отражение — черноволосую даму в багряном платье. Та протягивала Одиль хрустальный бокал.

— Крёстная?

— Да, дитя. Ступай. Никто не заметит твоего отсутствия, я подменю тебя. Мой слуга проводит тебя до покоев принца. Вот вода из источника Люсен, выльешь её в кубок, стоящий на столе. Когда придёт принц, делай всё, что он от тебя потребует. Не бойся утраты девства, это необходимо для достижения нашей цели. Когда это произойдёт, обновление крови завершится. Я стану тобой, а ты мной.

— Вы… употребите какие-то чары, крёстная?

— Да. Чары уже действуют. Ступай же, время не терпит.

И Одиль, взяв бокал, поспешила за провожатым — маленьким усатым человечком в ливрее цвета Анжуйского дома.

— Пусть уходит, — услышала госпожа Сен-Этьен незнакомый голос. — Несчастная идиотка, она думала, что я ни о чём не догадаюсь!

Перед крёстной стояла статная белокурая женщина в траурном лиловом платье. Она сняла маску, открыв лицо, бледное, с необычайно тонкой кожей — казалось, можно было видеть, как под ней переливается кровь. Глаза её сверкали, словно чёрная яшма.

— Да, — после краткого молчания произнесла крёстная. — Ты можешь видеть. На тебе печать.

— Я была избрана главой ковена долины Луары. И узнаю суккуба и вампира там, где их встречу.

Огни и музыка бала как бы отдалились на недосягаемое расстояние. Тьма сгустилась вокруг двух женщин. Только диск луны сиял в чёрном окне.

— Ты приносила жертвы на перекрёстках и потому получила прозвище Ди-Ана, в честь Трехликой.

— Это так. И я узнала тебя, Мелисанда.

— Среди множества имён, что я носила, есть и это. Но те, кто учил тебя, — лишь ученицы моих учениц. Я уходила надолго, но я вернулась. И обычная ведьма не может бороться с Мер-Люс, дочерью Гилли Сидхеона и Пресайн из Туата Де Даннан. Мои звери и птицы сметут тебя в мгновение ока.

— Ведьма не может, — согласилась графиня. — Я сказала тебе, что была избрана главой ковена, но разве я утверждала, что ею осталась? В Святой католической Лиге мне разъяснили всю греховность моей прежней жизни и дали возможность её искупить. Не только постом и ношением власяницы. — Она резко выбросила руку вперёд, приложив ко лбу противницы то, что сжимала ранее в ладони. Крест, освящённый самим папой, с сильнейшими реликвиями из хранилищ Ватикана, вправленными в его концы. — Изыди, Мелисанда, от лица Франсуазы де Монсоро, тайной сестры ордена госпитальерок!

И тьма пала на них обеих, тьма, в которой раздался звон разбиваемого стекла, а затем пронзительный вопль. Те, кто смотрел на луну в полночный час, могли бы разглядеть силуэт на её диске, но вряд ли сумели бы определить, чей это силуэт — чёрного лебедя или крылатой змеи.

А когда тьма рассеялась, гости принца сбежались полюбопытствовать, что произошло, и сам принц, расставшись с докучливым посетителем, также подошёл к разбитому окну.

— Что случилось?

— Не стоит беспокоиться, — сказала графиня. — Сильный порыв ветра разбил стекло. Должно быть, близится гроза.

— Да, гроза… — Принц приложил руку к виску. Он помнил, что собирался с кем-то встретиться… с женщиной… может быть, с этой блондинкой?

— Сударыня, — сказал он, — я поражён в самое сердце. Но сдаётся мне, я вас уже видел.

— Возможно, — улыбаясь, сказала она.

— При дворе?

— Поищите хорошенько в своих воспоминаниях.

— Во Франции, в Наварре, во Фландрии?

— Может быть, вы видели меня во сне?

— Да, сударыня, такие ангельские лица, как ваше, встречаются только в сновидениях.

— А теперь дайте мне руку, и продолжим нашу беседу за танцем… А потом, может быть, где-нибудь ещё.


И бал продолжался, и одни слуги спешили смести с паркета осколки стекла, а другие выгоняли из спальни принца невесть как затесавшуюся туда оборванку со всклоченными патлами. Она рыдала, прижимая к груди грубую глиняную плошку, и лепетала что-то насчёт своего высокого происхождения. Но ей, разумеется, не поверили и спустили с лестницы, да так резво, что она оставила на ступеньке стоптанную меховую туфлю.

Эпилог

19 июня 1584 г. принц Франсуа Анжуйский скоропостижно скончался. По официальной версии — от малярии. Однако ходили слухи, будто ему поднесла отравленный персик графиня де Монсоро.

Лорда Фрэнсиса Уолсингема, главу «Интеллидженс сервис», никогда не подозревали в причастности к данному событию.

В любом случае это стало концом династии Валуа. Бездетный Генрих III завещал престол Генриху Наваррскому, который установил гражданский мир и поддержал политический союз с Англией.

Достоверно известно, что графиня де Монсоро дожила до преклонных лет, в полном согласии с супругом, окружённая многочисленным потомством.

Что касается Одиль, то, говорят, она стала одной из фавориток Генриха IV и получила титул принцессы. Но у весёлого короля Анри было так много любовниц, что проверить, верно ли это, невозможно.

Юрий Гаврюченков Упырь

Если бы не тяжёлые финансовые обстоятельства, последовавшие за развалом фирмы, я бы никогда не оказался в этой деревне, в грязном, тесном домишке с безнадёжным названием «изба». Пищей мне служат картошка и вермишель, а чтением — толстенькая чёрная Библия, вручённая на вокзале свидетелем Иеговы. Другого имущества, кроме гардероба, от прошлой жизни у меня не осталось, а посуду и кухонную утварь я купил вместе с домом. Приходится жить здесь, деваться некуда, и теперь я медленно становлюсь крестьянином.

Поселение, где я обречённо вложил средства в недвижимость, относится к разряду переживших пик расцвета лет сто назад и ныне естественным образом угасающих. Тому есть памятные свидетельства. У реки, за околицей, изъязвлённым перстом царской эпохи тычет в небо колокольня сгоревшей церкви. Красный кирпич и вымытые дождями остатки побелки придают ей отвратительное сходство с больной плотью, отчего церковь кажется живой. Её осквернили и сожгли приехавшие на уборку урожая пэтэушники. Говорят, раскалённые купола две ночи светились во тьме, пока не рухнули прогоревшие железные балки. Случилось это в шестьдесят девятом году, а в семидесятом появился Пётр Кузыка.

Этого нелюдимого старика я успел застать, при мне он и окончил дни жизни своей. Лет тридцать назад пришелец с диковинной румынской фамилией был злым и энергичным мужчиной, и председатель совхоза сразу назначил его бригадиром. Кузыка отстроился на окраине деревни, женился, и через год жена родила ему сына. Василий Кузыка характером удался в мать. Говорят, добрая была женщина, смирная, она умерла задолго до моего переезда. Василий вырос тихим. Учился он в школе-интернате, отслужил в армии, однако в город не подался, а возвратился к родителям. Было ему двадцать семь, когда он женился. Два года светились в потёмках души молодой невестки накалённые яростью купола её терпения, пока железные балки нервов, подточенные огнём зловредности престарелого свёкра, не рухнули. При каких обстоятельствах испустил дух Пётр Кузыка, никому не ведомо. Приехавший из райцентра врач засвидетельствовал смерть от инфаркта. Старика похоронили на заброшенном кладбище у осквернённой церкви, где не погребали уже давно. Так меж покосившихся заржавевших оград, покрытых мхом и серым лишайником надгробий, возник свежий холмик с пахнущим смолою временным деревянным крестом. Поминки были смурными. Даже водка не веселила мужиков. Никто не любил Кузыку, и, кажется, со смертью старика надо всей деревней нависла туча неуверенности и боязни.

Месяца примерно полтора прошло со дня смерти Петра Кузыки. Мы справили по нем поминки на девять дней и на сорок. Василий оказался совестливым сыном. Он чтил память отца. Или, как будто заранее зная, ждал и опасался чего-то… Сейчас можно многое напридумывать, всё будет соответствовать правде. Хотя кто будет читать записки коммерсанта, которого в своё время «окучили» бандиты и теперь он сам вынужден окучивать картошку на скудной почве Нечерноземья средней полосы России? Меня больше нет в сети Интернет, я ношу ватник и кирзовые сапоги, а кожаное пальто надеваю только зимой. Тогда ватник не продувает холодным злым ветром. Я пал очень низко. Мой скорбный пример может служить наукой другим желающим вкусить сомнительную сладость предпринимательского хлеба. А то, что я здесь наблюдаю и участником чего невольно стал сам, является в определённом смысле расплатой за непростительную беспечность, проявленную мной в лучшие дни.

Казалось бы, что может нарушить пасторальную скуку маленького села? Ни пожара, ни прочих бед. Главный скандалист — Пётр Кузыка умер и не ругался больше ни с кем. Только жаворонки пели над могилой мерзкого старика. Но жарким летом високосного года смерти суждено было собрать обильную жатву. Нежданно-негаданно умер Иван Хомутов, здоровый мужик тридцати восьми лет. Тихо усоп. Жена его повторяла, что спать легли они вместе, а проснулась она одна. Иван был уже холодный. Должно быть, всю ночь на подушке рядом с её головой лежала голова мёртвого мужа, и бедная женщина, не подозревая, привычно обнимала рукою его коченеющую грудь.

Мы и поминок справить не успели, как почил старик Михайлов. Буквально угас, истаял, как свеча, всего недели за две. Кладбище под стенами осквернённой церкви запестрело свежими могилами. Следом скончалась тётка Наталья. Прямо на огороде. Ткнулась лицом в грядку, райцентровский врач сказал — острая сердечная недостаточность. Скорбь накрыла деревню своей серой пеленой. В большом городе люди мрут куда чаще, но здесь напасть ощущается острее, всё на виду. И одна смерть — событие, а тут сразу четыре! Горести обошли меня стороной. Я не жил десятилетиями рядом с этими людьми и не был, как многие из них, никому роднёй, пусть даже дальней. Однако я заметил то, чему никто не придал значения: умирали соседи Кузыки, чьи дома стояли на краю деревни, у леса, будто коса смерти опустошающим взмахом — против часовой стрелки — выкосила жильцов трёх ближайших участков. Пора было всерьёз задуматься над причиной, как вдруг пастух Гена огорошил нас вестью, что видел Петра Кузыку.

Заночевав со стадом на дальнем выгоне, Гена перед рассветом откочевал к деревне. Овцы шли тихо, и он обогнал их. На опушке Гена заметил странную фигуру, бредущую от дома Кузыки в сторону церкви. У пастуха был острый глаз, и он отчётливо разглядел старого Кузыку, удаляющегося на кладбище. Гене никто не верил. Решили, что спьяну померещилось. Я самым внимательным образом выслушал его сбивчивый рассказ и спросил, крещёный ли он. Пастух закивал и показал серебряный крестик на грязном капроновом шнурке. По его словам, водки он не видел уже неделю. Я купил у него парной баранины и спровадил суеверного пастуха к совхозному стаду. А потом я пошёл к Хомутовой.

Она старалась не показывать, что ей неприятны мои странные расспросы. Тем более что она и не знала ничего. Нет, Иван на сердце не жаловался. Недомогание? Да, появилась слабость дня за три до кончины… О Петре Кузыке не вспоминал? Нет!

От неё я направился к братьям Михайловым, недавно схоронившим отца. Там на меня поглядели неприветливо, поговорили коротко и сурово. Женатые братаны обитали в домах по соседству, так что беседа состоялась в большом семейном кругу. Суть её можно свести к простому резюме: «А кому какое дело?» Рассказу глупого пастуха мне настоятельно порекомендовали не доверять. Спорить я не стал — Игнат и Валера были ребята крепкие. К родне Натальи Филатовой я заглядывать не стал.

Результат моих визитов последовал быстро и оказался совершенно не таким, как я предполагал. Я копался в огороде, пропалывал огурцы, когда со стороны леса быстрым шагом подошла к моему забору Валентина, супруга Василия Кузыки.

— Ты чего народ мутишь? — вместо приветствия спросила она.

Я счёл нужным промолчать.

— Ходишь, вынюхиваешь, — запальчиво продолжила Валентина. — Городская дурь из тебя не вышла, вот что. Будоражишь людей почём зря. Всё тебе неймётся. Из города выгнали, мало тебе? Нос суёшь… Генки наслушался, и теперь баламутите на пару. Хватит. О себе подумай лучше.

— А что о себе? — спросил я.

— А ничего. Не простудись смотри. А то зачахнешь да помрёшь! — Валентина рассмеялась, оскалившись, и вдруг, резво отпрянув от забора, пошагала назад нервной, припрыгивающей походкой.

Разумеется, после такой беседы ни о какой прополке и речи быть не могло. Я занялся плотницкими работами. Забил гвоздями окна и вставил вторые рамы. Укрепил входную и внутреннюю двери. Смазал на них задвижки, а для внутренней вытесал крепкий засов. Успел до темноты. Ночь я встретил за чтением Ветхого Завета. Нет более душеспасительного занятия для одинокого мужчины в сельской глуши, где двигатель внутреннего сгорания и телевизор плотно соседствуют с древними суевериями, о которых не рекомендуется говорить вслух, потому что иногда они воплощаются. Под рукой был топор. Я с трудом разбирал мелкий шрифт карманной Библии, когда почувствовал, что на меня смотрят. Я поднял голову. В окне, еле видимое, белело страшное лицо мёртвого Петра Кузыки, на него падал отсвет настольной лампы. Он поднял руку. Костяшками пальцев настойчиво побарабанил по стеклу. Требовал, чтобы его впустили. Я покачал головой. Наши взгляды встретились.

Однажды мне довелось видеть глаза трупа, это был мой компаньон, его застрелили. Но глаза Кузыки вовсе не были мёртвыми. Они были застывшими, не влажными, но сухими глазами трупа, блестевшими, словно хорошо отполированный камень, и глядели сквозь меня, однако в них не было пустоты. Они выражали мысль! Существо, стоявшее по ту сторону окна, думало, чувствовало, хотя и не жило. Оно даже двигалось и, вероятно, было способно на осмысленные действия. И оно хотело общаться со мной.

— Я тебя не впущу. Уходи! — приказал я.

Старик как-то странно помотал головой. Изо рта его вырвалось невнятное мычание.

Я вдруг подумал, что мертвецу ничего не стоит сильным ударом проломить хрупкие двойные стёкла и вторгнуться в мой дом, но именно этого он почему-то не мог. Ему требовалось моё разрешение. Осознание этого нахлынуло на меня освежающей волной, я глянул вниз и увидел, что вместо топора моя рука лежит на Библии, подаренной на вокзале свидетелем Иеговы. «Нет уж, — решил я, — что-что, а приглашать к себе в дом упыря я не буду!»

Я медленно поднял руку и перекрестил окно.

Кузыка ещё некоторое время смотрел на меня, словно крёстное знамение не оказывало на него никакого воздействия, а потом медленно отступил в темноту. Я слышал его шаги за стеной, как он, шурша травой, обходил дом, зачем-то скрёбся в дверь, потом перестал. Он не уходил, будто выжидал чего-то. Подмоги? Не знаю. Наконец его старческая поступь замерла вдали. Я представил, как он ходит по пустынной ночной деревне, освещённой луной, а в избах не спят люди, дрожат и молятся, справляя нужду под себя. И ещё я понял, почему такая нервная стала Валентина. У неё почти до истерики дошло, а ведь она прибежала меня предупредить, но не могла сказать от чего. Каково ей сейчас?

Утром я помчался к Михайловым. Валеру я застал во дворе. Он посмотрел на меня чуточку с удивлением и — виновато. Он знал! Такое покорное умолчание меня взбесило, и я заорал. Можно сказать, что благим матом, если мат используется на благое дело. На вопли выскочил весь клан Михайловых, к забору приплёлся Игнат и встал рядом со мною, глядя в землю. Вскоре я выдохся и охрип.

— Пошли к Василию, — сказал я.

К дому Кузыки мы шли молча. Говорить не хотелось, да и сказано было уже всё. Зашли в сени, Валера постучался.

— Можно к вам? — требовательно спросил он и, не дожидаясь ответа, дёрнул дверь.

— Можно, — ответил Василий.

На кухне, у свежевыбеленной русской печи, нас ждали Василий и Валентина.

— Давай рассказывай, — хмуро обронил Валера.

То, что Василий Кузыка поведал об отце, ужасало своей умопомрачительной сельской обыденностью. На третий день после смерти Пётр Кузыка явился ночью к сыну и попросил впустить. Тот, естественно, не мог отказать. Старый Кузыка зашёл в дом и сказал, что голоден. Валентина быстро накрыла на стол. Старик поел с хорошим аппетитом и ушёл, ни сказав ни единого слова. Он стал приходить каждую ночь, его впускали и кормили. Об этом вскоре узнала вся деревня, но ничего не говорили между собой — боялись. Пётр Кузыка при жизни был скверным человеком, а после смерти стал и вовсе упырём. Соседей он угробил за то, что они нередко вздорили раньше.

— Оправдание можно найти даже вурдалаку, — подвёл я итог. — До других он пока не добрался, но это вовсе не значит, что не доберётся и впредь. Вы намерены терпеть его и дальше? Вижу, намерены… Ну подумаешь, завёлся в деревне упырь! Можно ночью из дома не выходить, можно переехать, в конце концов! Верно?

— Ты прав. Извини за вчерашнее, — сказала Валентина.

— Сегодня он к вам опять придёт. Что думаете делать?

— Да ничего. Покормим, как всегда, — ответил Василий. И добавил: — Отец же.

Словно это его оправдывало.

Я поглядел на братьев Михайловых.

— А мы что? — потупился Игнат. — Надо, конечно, чего-то делать.

— Вы хоть на могилу к нему ходили? — осведомился я. — Землю смотрели? Может, он и не умер вовсе, а просто живёт в лесу.

— Я часто хожу, — вступился Василий. — Нормальная земля, не тронута. Как мы его закопали, так и осталась.

— Ты сам в милицию пойдёшь? — набрался храбрости Валера.

Я только сплюнул. Определённо, в милицию я больше не ходок. Я ей не верю. А наших тихих поселян туда на аркане не затащишь, у них вечные отговорки: ехать далеко да хозяйство не на кого оставить… то да сё… Вместо милиции я отправился на кладбище. Могила Петра Кузыки уже поросла травой. Просевший холмик был заботливо выровнен, у креста лежали чуть увядшие цветы. Высокие красные стены церкви нависали пугающей кирпичной громадой. Без купола и креста она казалась большой грозной башней, скрывающей до наступления темноты злобный, тупой и почти осязаемый сгусток тени. Возвращаясь с погоста, я подумал, что только в земле осквернённого храма из недобрых умерших стариков выводятся упыри. Дома я стал торопливо заниматься хозяйством — надвигалась ночь.

Они пришли ко мне вчетвером: Пётр Кузыка и его злокозненные соседи. Даже после смерти вурдалак сколотил в загробном мире свою бригаду. Они мотались под окнами белёсыми чучелами. В деревне даже собаки не лаяли. Я понял, что им тоже страшно. И ещё я понял, что мне надо возвращаться в город. Пусть без денег, но там я буду ходить по улицам без опаски. А работу себе найду…

Перед рассветом вурдалаки сгинули. Вслед за тем раздался великий грохот и сотрясение земли. «Уеду!» — окончательно решил я.

Утром, напоследок посетив кладбище, я надел кожаное пальто и отправился пешком на станцию. Идти было шестнадцать километров, но я надеялся поймать попутку. У околицы ко мне присоединилась Валентина. Она отправлялась в милицию. Это было уже бесполезно, потому что на рассвете рухнула церковь, навеки погребя под развалинами могилу упыря и всех его безвинных жертв, лунными ночами стремящихся прочь из своих тесных гробов.

Сергей Удалин Большая разница

Гайдуки нагрянули в Решинари в канун Георгиева дня перед самым рассветом. Быстренько окружили село, зажгли факелы и принялись под заливистый, захлёбывающийся собачий лай сгонять народ на площадь перед церковью. Впрочем, даже матёрые сторожевые псы умолкали и пятились от плетня, когда мимо них проезжали два всадника на холёных мадьярских жеребцах.

Передний — кряжистый, усатый мужчина средних лет в ярко-красной бекеше и высокой меховой шапке — на ходу отдавал приказания. Но по тому, как он оглядывался на спутника, закутанного в чёрный шерстяной плащ безусого молодого человека с непокрытой головой, сразу становилось ясно, кто здесь главный. Волосы у безусого были ярко-рыжего цвета, и когда мимо пробегали гайдуки, казалось, что именно от головы начальника они и зажигали свои факелы.

Безусый всю дорогу молчал и лишь одобрительно кивал, наблюдая за действиями подчинённых. По всему видать, что управляться с селянами им не впервой. Угроза поджечь дом подгоняла даже самых неторопливых, и через четверть часа все жители села, от малых детей до немощных стариков, собрались на площади. Тут рыжеволосый спешился и наконец-то заговорил:

— Радуйтесь, селяне! С кровавыми убийцами Батори покончено навсегда. Новый господарь Трансильвании князь Ференц Ракоци скоро наведёт здесь порядок, и вы заживёте спокойно и счастливо. И в первую очередь он повелел извести всякую нечисть, которая развелась по всей стране при попустительстве злокозненного негодяя Габора Батори. Для этого он и прислал нас сюда из Клуж-Напоки.

Ну, старик, — обернулся он к старосте, не такому уж и дряхлому на вид бородачу, не успевшему впопыхах надеть безрукавку и теперь поёживающемуся от утренней прохлады, — рассказывай, есть ли у вас в округе морои?

— Как не быть, — хмуро ответил тот. — Чай, не где-нибудь, а в Трансильвании живём.

— Чего ж ты тут стоишь? Показывай, где они хоронятся.

— Так, господин хороший, кабы мы это знали, давно бы сами справились, — виновато пробасил староста. — А те, кто знал, уже не расскажут.

Рыжеволосый зыркнул на него пронзительно-голубыми глазами, но затем самодовольно усмехнулся:

— Ну, старый, ты, видать, просто спрашивать не умеешь. Гляди, как это делается. — И он кивнул усатому, стоявшему по правую руку. — Начинай, хорунжий!


Разъяснений не требовалось. Дело было нехитрое и уже привычное. Гайдуки по одному подводили селян к хорунжему, а тот доставал из мешка головку чеснока и выдавал по дольке каждому испытуемому. Крестьяне морщились, но старательно прожёвывали, после чего стражники отводили их в сторону.

Вдруг одна довольно миловидная девица с длинной чёрной косой, седьмая или восьмая по счёту, поперхнулась, закашлялась и выплюнула чеснок на землю. Все замерли в испуге, даже собаки на мгновение перестали брехать. От неподвижного хищного взгляда рыжеволосого у многих по спине пробежал холодок.

— Повторить! — коротко распорядился он.

Хорунжий буквально вбил в рот несчастной новую порцию. Всхлипывая и пряча глаза, она всё-таки разжевала едкую чесночину и после пристального осмотра — не утаила ли чего за щекой — заняла место среди прошедших испытание.

Зато следующий за ней тщедушный паренёк даже не попытался попробовать чеснок на вкус. Отвернул голову, дёрнулся было бежать, но тут же забился в цепких руках гайдуков. По толпе прошёлся ропот, но тут же утих от зычной команды рыжеволосого:

— Проверить!

Один из стражников поднёс нож к горлу паренька, чтобы и не думал рыпаться, а второй резко дёрнул за ворот рубахи. На бледной, с синими прожилками шее только намётанный глаз смог бы разглядеть крошечные красные точки. Но гайдуки как раз и были народом бывалым.

— Укушенный, ваше благородие, — чётко доложил тот, что рвал ворот.

Парнишка сразу обмяк и повалился бы на колени, если бы его всё ещё не удерживали под локти.

— Показывай, кто тебя кусал.

Крестьяне опять загудели, многие стали оглядываться по сторонам, но острые пики гайдуков убедили их, что лучше оставаться на месте. Да и укушенный в сопровождении четырёх стражников, к всеобщему облегчению, направился не к ним, а в сторону кладбища.


Рыжеволосый с ними не пошёл. Уже рассвело, и ему и отсюда было прекрасно видно, что творится за кладбищенской оградой. Паренёк указал на старую, уже осыпавшуюся могилу с завалившимся набок крестом. Хорунжему принесли заранее заготовленный осиновый кол. Усатый воин долго примеривался, а потом воткнул заострённую палку в могильный холмик. Дюжий гайдук поднял над головой прихваченный в кузне молот. В этот момент с бугорка вновь посыпалась земля, крест накренился ещё сильнее, и кое-кому из собравшихся на площади почудился короткий и глухой стон.

Гайдуку, видимо, тоже почудился, потому что ударить как следует у него не получилось. Кол углубился едва ли на локоть. Раздосадованный силач замахнулся снова и на этот раз приложился от души, с оттяжкой и уханьем. Но его голоса никто не расслышал.

Ни одна трембита не смогла бы издать звук такой высоты, какой разнёсся над сельским кладбищем. И уж конечно, не было бы в нём такой боли, отчаяния, ярости, злобы и ещё чего-то трудно уловимого. Наверное, обиды. Хотя кому и на кого тут следовало обижаться?

Народ на площади ещё долго не мог прийти в себя. Мужчины и женщины одинаково тяжко вздыхали и истово крестились на купол церкви. И только появление гайдуков с укушенным вернуло их к действительности.

— Больше никого не знаешь? — со зловещей ухмылкой спросил у паренька рыжеволосый.

Тот отчаянно затряс головой, но так и не смог произнести ни слова.

— А если ещё чесночку?

— Н-н-нет, н-не знаю, — выдавил-таки из себя несчастный.

— Ну и ладно, — с неожиданным равнодушием заключил предводитель гайдуков. — Уберите его, он мне больше не нужен.

Паренёк приободрился и почти радостно зашагал за конвоирами. Но дошёл только до хорунжего. Бывалый воин плавным бесшумным движением выдернул из ножен саблю и с одного удара снёс бедняге голову. Очень аккуратно, отработанным, точным движением, так что даже кровь брызнула в противоположную от него сторону. Гайдуков тоже не замарало, привычные ко всему ребята на замедлили шаг и теперь направлялись к притихшей толпе, продолжающей осенять себя крёстным знамением. Возмущаться жестокостью хорунжего никто и не думал. Всё правильно — укушенный мороем после смерти сам мороем становится. А жить пареньку и так оставалось недолго — чахотку ни с чем не спутаешь.


Дознание продолжалось ещё около часа. Выявили троих укушенных, обезвредили ещё одно логово мороя. Но каждый раз толпа вздыхала всё тише, крестилась не так истово и замерзала под взглядом рыжеволосого на всё меньшее время. Наконец ему и самому надоело. Стариков и детей проверять и вовсе не стали.

— Заканчивай, — вполголоса приказал безусый хорунжему. — Скажи только, пусть хвороста принесут побольше и трупы жгут подальше от села. Не хватало ещё аппетит себе испортить.

Он повернулся к старосте, подмигнул ему и весело спросил:

— Ну, старый, в дом-то пригласишь, за стол посадишь? Проголодался я что-то. А она, — рыжеволосый указал тонким пальцем с длинным, чуть загибающимся ногтем на ту девушку, что закашлялась от чеснока, — она мне за столом прислуживать будет. Ну, что встал-то? Дорогу показывай!

Он шутливо подтолкнул старика в спину и двинулся за ним следом, наступая чёрными остроносыми сапогами на длинную утреннюю тень, тянущуюся от проводника. И только тут все заметили, что сам рыжеволосый тени не отбрасывает.

— Пресвятая Дева! — охнула немолодая дородная крестьянка, стоявшая у него за спиной. — Да он же сам… морой!

— Ты, тётка, о том, чего не понимаешь, лучше не болтай! — одёрнул её дюжий гайдук, тот самый, что забивал кол в могилу. — Какой же он морой? Морои — это мёртвые кровопийцы, из могил по ночам встающие. А их благородие — стригой. Стригои — они живые, солнечного света не боятся, и чесноком их не проймёшь. И у нового господаря они в большой чести. Так что помалкивай, если хочешь до преклонных лет дожить.

— Да как же это? — не унималась женщина. — Он же дочку мою с собой увёл! А ежели укусит?

— Знамо дело, укусит, — согласился гайдук. — Сам же сказал, что проголодался. А какой же барин кровушки крестьянской не любит? Так ведь не убьёт же небось! Ничего, стерпится, привыкнет.

И стражник направился вслед за начальником. Пожилая крестьянка хотела ещё что-то сказать, но передумала, подняла глаза к нему и зашептала молитву.

А в небе над освобождённой Трансильванией поднималось солнце новой счастливой жизни.

Виктор Точинов Мальчик-Вампир

Утро, похожее на ночь, — светает поздно.

В подъезде старого фонда — пещерная тьма. Лампочка разбита или вывернута. Свет фонарей сочится с улицы и вязнет в липком тёмном воздухе.

Женщина. Немолодая, в руках две кошёлки.

Спотыкается, глаза не приноровились к смене освещённости. Ступает осторожно, вытянутая рука шарит, ищет стенку. Спотыкается снова — на мягком. Испуганно вздрагивает. Кошка? Пьяный?

Проворно поднимается, нащупывая ногами ступени. Площадка, первая дверь — её. Отпирает неловко, одной рукой, кошёлки в другой. Шаг — и она на своей территории. Вспыхивает свет, груз опускается на пол. Оборачивается закрыть дверь и — зачем? зачем? ей ведь это не нужно, не интересно, она дошла, она дома… — поневоле бросает взгляд назад. Где споткнулась.

Рвущийся из двери неправильный прямоугольник света. В нём — там, на семь ступенек ниже — ноги. Пьяный?.. Нет. Ноги женские — ажурные колготочки, изящные полусапожки. Или пьяная, или…

Женщина не хочет этого, но делает шаг. Обратно, за порог. Граница света и тьмы резка, как шрам от бритвы. Шорох сзади и слева. «Кто, кто здесь?» Это не крик — испуганный шёпот. Тот, кто во тьме, не отвечает. Он прыгает. Женщина сбита с ног. Успевает увидеть клоунскую маску лица — красное на белом. Огромный красный рот. Клоун грустен, и это не улыбка — это оскал. Больше женщина не успевает ничего.


За три квартала оттуда. Накануне. Вечер.

Левый угол рта приподнимала неприятная усмешка, обнажая длинный жёлтый, слегка изогнутый клык. Вниз по подбородку тянулась струйка тёмной венозной крови. Лицо — смесь туповатого инфантилизма и зверской, исконно животной жестокости.

Словом, клёвая маска — Мальчик-Вампир, герой одноимённого сериала, ничем не отличался от своего экранного прототипа. И стоила игрушка, надо думать, денег немаленьких. Но Эдик Захаров, щедрая душа, деньги никогда не считал и не жалел (отцовские, разумеется).

Оказалось, что снаружи маска Мальчика куда привлекательней, чем изнутри. Внутри она воняла резиной и липла к лицу. А глазные отверстия никак не хотели совпадать с глазами надевшего…

Посему игра в Мальчика-Вампира не затянулась — Борис и Танька, примерив личину, наотрез отказались исполнять главную роль. Подавляющим большинством голосов (три «за» при одном воздержавшемся) Вампиром был назначен Димка, сосед Эдика по площадке. Щуплый, невысокий парнишка — он был самым тихим и безответным в их маленькой компании.

Вдохнув, Димка снял очки и натянул маску.

Эдик погасил свет — игра началась. Со стороны это напоминало жмурки: Димка, и без того близорукий, мало что видел из-под маски в слабом свете уличных фонарей, сочащемся с улицы. И монстр в его исполнении неуверенно ковылял по Эдиковой квартире, расставив руки. Натыкался на мебель. Уныло завывал вампирским голосом. Сюжету это, в общем, соответствовало — теле-Мальчик был силён и свиреп, но несколько медлителен и неповоротлив.

Остальные прятались по углам, визжали и делали вид, что до смерти напуганы. Квартирка у Эдика была не очень (по мнению Таньки и Бориса) — всего четыре комнаты. Но просторная, в старом фонде, чуть не полторы сотни метров общей площади — играющим было где разгуляться.

Но главные герои подростковых игр и сериалов обязаны, попереживав и вдоволь натерпевшись страхов, побеждать прожорливую нечисть… Эдик, укрывшийся в тесном закутке между музыкальным центром и компьютерным столиком, выбирал удобный момент для атаки малолетнего упыря.

— Ральф! Спаси меня, спаси, спаси-и-и… — Томным голоском Танька процитировала положительную героиню Луизу, отобедать которой Мальчику-Вампиру всё никак не удавалось в добром десятке серий кряду.

Она, завизжав, увернулась от вурдалачьей лапы и протиснулась в убежище Эдика.

— Спаси-и-и!!! — Пронзительный визг перешагнул ультразвуковой барьер.

А Танька постаралась как можно плотнее прижаться грудью к плечу Эдика.

— Возвращайся в ад! — выкрикнул Ральф-Эдик ритуальную фразу и пронзил острым колом сердце ненасытного кровопийцы.

Ну не совсем пронзил и не совсем колом… Но конец принадлежавшей фокстерьеру Чарли палки-поноски весьма чувствительно ткнулся Димке в рёбра, отбросив его и заставив совсем не наигранно вскрикнуть.

— Вампир повержен! — радостно объявил Борис и включил свет. Ему душераздирающий визг сестры успел порядком надоесть, и он мрачно-торжественным голосом добавил финальную реплику: — Но иногда они возвращаются…

— Ещё разочек? — бодро предложил Эдик.

Димка, пытающийся восстановить дыхание после удара, молча покачал головой и стал стягивать маску.

— Ну ты салабон… — презрительно процедил Эдик. — Подумаешь, горе-то, тыкнули палкой разочек…

Других желающих побыть Мальчиком не нашлось.

Димка, кривясь от боли и массируя грудь, подошёл к столу, низко наклонился и стал искать свои очки среди индийских статуэток, поиск которых в антикварных магазинах был любимым увлечением матери Эдика.

В прихожей раздался звонок.

— Ну вот… — обиженно надула губы Танька.

— Слишком рано, — усомнился Борис, бросив взгляд на украшавший запястье «Ролекс» (подарок отца на окончание седьмого класса). — И обещали позвонить, подъезжая…

Их с Танькой родители должны были приехать вместе с Эдиковыми с какой-то презентации и забрать чад от Захаровых. Эдик прислушался к доносящемуся из необъятной прихожей свирепому лаю Чарли и безапелляционно заявил:

— Не они. Чарли знаете какой сторож? Через две двери своих от чужих отличает!

Дверь приоткрылась на длину мощной хромированной цепочки. Бесцветный мужичок неопределённого возраста, щеголяющий в майке, шлёпанцах и вытянутых на коленях тренировочных штанах, попытался подозрительно заглянуть в квартиру:

— У вас тут, эта, всё в порядке? А то, эта, никак кричали…

— Играли мы. Иг-ра-ли. — Эдик повторил последнее слово с разбивкой на слоги, словно объяснял дефективному, и, широко распахнув глаза, уставился на пришельца: дескать, есть ещё вопросы? А если нет, то проваливай.

Мужичка явно распирала длинная тирада о неуместности шумных игр в десять часов вечера, об общей развращённости молодого поколения вообще и дурных наклонностях Захарова-младшего в частности. Но связываться с Эдиком и его родителями он не решился.

— Ну ладно… — понуро начал что-то мямлить сосед, когда дверь с лязгом захлопнулась перед его носом.

— Чем займёмся? — Проделав ряд хитрых манипуляций с многочисленными замками, Эдик повернулся к компании.

— Может, кино посмотрим? — робко поинтересовался Димка.

Вне зависимости от показываемых фильмов ему нравился сам процесс созерцания огромного плоского экрана домашнего кинотеатра.

— Да сколько ж можно на него пялиться?.. — недовольно протянул Борис.

Действительно, два с половиной часа из этого субботнего вечера у них занял просмотр очередных серий Мальчика-Вампира. (Отец Эдика, посмотрев как-то случайно минут пять любимый сериал сына, категорически запретил отпрыску даже приближаться к телевизору в часы и дни показа. О том, что можно купить подборку дисков и заниматься просмотром в любое удобное время, папа как-то не подумал.)

— Точно, у нас ещё час с лишним… Сыграем ещё во что-нибудь? — жизнерадостно предложил Эдик.

Танька промолчала. Уже несколько месяцев ей всё сильнее хотелось поиграть с Эдиком в другие игры. Особенно после того, как задушевная подруга Иришка, раздуваясь от гордости и используя романные обороты, рассказала, как у неё произошло это. Танька же считала, что всегда и во всём первой среди подруг может быть только она…

Но Эдик, её ровесник, оставался ещё пацан пацаном — целовался с ней пару раз, но, похоже, просто из детского любопытства, — и всё. Вот и сегодня: заманил с необычайно таинственным видом в чулан-кладовку и… продемонстрировал извлечённые из какого-то тайника два кошачьих скальпа — охота с подаренной отцом мощной пневмашкой увлекала его куда больше, чем общение с прекрасным полом в лице Таньки…

— Бли-ин, совсем забыл! — хлопнул себя по лбу Эдик и выскочил в соседнюю комнату. — Во! В это мы и сыграем! — гордо объявил он, вернувшись через минуту-другую.

В руках у него была книга — старая, пожелтевшая, в мягкой потрёпанной бумажной обложке.

— Что это? — подозрительно спросил Борис.

Книги как форма проведения досуга его совсем не привлекали.

— «По Флауэру и Тарханову», понял? — прочитал Эдик наверху обложки, где обычно ставится имя автора, и наставительно поднял палец вверх. — «Самоучитель гипнотизма» — прикинь, а? Самому можно научиться! «Какъ стать гипнотизеромъ. Заставьте окружающихъ подчиниться вашей воле», — с расстановкой, значительно, прочитал он ещё ниже на обложке.

Заинтересованный Борис потянул самоучитель у него из рук. Подчинять других своей воле ему очень даже нравилось. Ещё ниже на обложке змеились загадочно изогнутые буквы: «Таинственныя сила внушёнiя». И совсем внизу, мелким шрифтом:

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

Типографiя 1-ой Спб. Трудовой Артели. — Лиговская, 31

1912

— Древняя, может, ещё дореволюционная… — уважительно сказал Борис.

— Ты че, дурной? До революции царь был. А тут — трудовая артель. Сталинская, факт, — Эдик говорил твёрдо и уверенно.

Димка, смотревший на самоучитель из-за плеча Бориса, с сомнением покачал головой, но оставил мнение при себе. Он вообще предпочёл бы сыграть во что-нибудь спокойное и безобидное. В шахматы, например.

— Я тут в главное уже въехал. Всё просто… Берём блестящий предмет…

Выступать в роли гипнотизируемого (по книжке — медиума) Борис наотрез отказался. Он не слишком внимательно, перелистывая при этом книгу, смотрел, как Эдик водит взятой с отцовского стола золочёной зажигалкой перед носом глупо хихикающей Таньки, первого добровольца.

Взгляд Бориса зацепила картинка — несколько человек в старомодной одежде (дамы в юбках до пола, мужчины в светлых летних костюмах) окружили гипнотизёра, вперившего магический взгляд в одного из них. Дело происходило на большой открытой летней веранде; гипнотизёр выделялся среди всей компании чёрным фраком и необычайно внушительным видом — Эдику, в его тренировочном костюме, было до этого салонного мага далеко.

…Танька, одеревенело уставясь в одну точку, поднялась со стула и неподвижно застыла.

— Ты балерина! Ты… ну эта… Волочкова, во! Танцуй! — Эдик командовал голосом повелительным и более низким, чем обычно разговаривал.

Танька начала выполнять какое-то движение, но не выдержала, громко расхохоталась, смеялась долго, до выступивших слёз; не в силах ничего сказать, упала на диванчик и показывала на Эдика пальцем.

«…Выбрать одного, показавшегося по внешности наиболее способным к восприятию внушения…» — прочитал про себя Борис, спотыкаясь на ятях и твёрдых знаках.

Да уж, Танька у нас только по внешности и способная, да всё что-то не на то способная, подумал Борис скептически, он вообще не сильно верил в гипноз, телепатию и прочую медитацию-левитацию…

— А что так слабо заказал, Эдичка? — Танька наконец просмеялась и игриво поглядывала на Эдика. — Мог бы уж попросить сразу танец со стриптизом…

«Тебе бы только сиськи кому показать, дура… — мысленно констатировал брат не состоявшейся Волочковой. — Достал этот придурок со своими идиотскими играми… Сейчас Димку начнёт гипнотизировать, куда тот денется… Будет изображать для Эдика всякие фортели, он и без всякого гипноза тут по стойке «смирно» стоит и по струнке ходит…»

Борис как в воду глядел. Эдик, не разочарованный первой неудачей, принялся за Димку. Новые опыты по проверке внушаемости прошли успешно: после уверений доморощенного мага в своей над ним власти Димка сначала не смог поднять руки с подлокотника кресла, а потом расцепить сцепленные пальцы — и весьма успешно при этом, по мнению Бориса, изображал лёгкий испуг и удивление. Довольный Эдик снова начал шаманить с отцовской зажигалкой.

— Смотри внимательно. Не отводи взгляда. Ты видишь только этот предмет и слышишь только мой голос. — Эдик говорил настойчиво, но монотонно; блестящая зажигалка покачивалась перед глазами Димки, медленно приближаясь к ним. — Твои руки отяжелели, ты не можешь их поднять. И не пытайся, твои глаза закрываются, ты засыпешь, но продолжаешь слышать мой голос…

Димка послушно прикрыл глаза и ровно задышал.

«Да уж, — решил Борис, чего бы ему не потешить Эдика, пока тот ещё какую игру покруче не придумал…»

— Ты спишь, но продолжаешь слышать мой голос… Сейчас ты откроешь глаза и встанешь, но будешь продолжать спать… Встань! Открой глаза! Ты не видишь и не слышишь ничего вокруг, только мой голос, и делаешь только то, что скажу я…

Димка встал и открыл глаза. Танька, с любопытством наблюдавшая за этим камланием, удивилась, как он умудрился изобразить такой невидящий, абсолютно отсутствующий взгляд — глаза смотрели не на что-то одно в комнате, а вообще на все сразу и ни на что конкретно.

— Вытяни руки ладонями вперёд! — (Димка вытянул.) — Сейчас я положу на них два предмета, они лёгкие, ты можешь держать их сколько угодно!

Эдик метнулся к подоконнику, тут же вернулся с двумя цветочными горшками и поставил их на подставленные ладони.

«Точнёхонько по третьей главе шпарит, прямо из книжки», — догадался Борис.

А Эдик гордым жестом показал на застывшего статуей Димку.

— Ну и что тут такого? — разочарованно спросила Танька.

— А вот сама попробуй!

Эдик принёс ещё один горшок и поставил на её ладонь.

Горшочек, как и те два, был не особенно большой и тяжёлый, но верхушка цветка (Борис не знал его названия) колебалась из стороны в сторону, делая видимой мельчайшую дрожь ладони. Два первых стояли абсолютно неподвижно.

— Поняла? Под гипнозом знаешь сила какая? Цепи рвать можно…

Цепей, для проверки, под рукой не оказалось. Борис решил разоблачить шарлатанство иным способом.

— Значит, ничего не видишь и не слышишь, — зловеще протянул он, надвигаясь на Димку; осторожно, двумя пальцами, снял с него очки и положил на стол. — Не видишь, значит…

Он широко размахнулся и ударил Димке в глаз, остановив летящий кулак в паре сантиметров от его лица. Никакой заметной реакции у Димки не было, и ни один листочек на цветах не дрогнул.

«Сейчас я его отучу прикидываться», — подумал Борис.

И сказал, подражая повелительному тону Эдика:

— Ты — собака! Вставай на четвереньки и лай!

Димка никак не отреагировал.

— Он сейчас только мой голос слышит, факт, — самодовольно объявил Эдик, снимая горшки.

В отличие от Таньки и её брата он ничуть не сомневался в своих талантах гипнотизёра. И прежним командным голосом повторил приказание Бориса.

Димка лаял размеренно, как заведённый, — один «гав» в две секунды. И, как ни странно, очень правдоподобно получалось: даже Чарли в прихожей захлебнулся в ответном лае, уверенный, что в доме чужая собака.

Эдик выбежал из комнаты, потащил упирающегося пса на кухню. И прикрыл все двери, находящиеся между Чарли и гостиной, где они развлекались.

— Замолкни, хватит, он ушёл, — раздражённо сказала Танька, которой происходившее всё меньше нравилось. — Замолкни, я сказала!

Димка продолжал монотонно тявкать, из угла его рта тянулась липкая ниточка слюны… Вернулся Эдик; звуки, производимые Чарли, были теперь почти не слышны.

— Встань и не лай! Ты теперь не собака! — скомандовал Эдик и добавил нормальным голосом, обращаясь к друзьям: — Что бы ещё придумать? Может, положим пятками и затылком на два стула — будет лежать прямо, не прогибаясь.

— Надо огнём прижечь. Он не должен ничего почувствовать… — громко и злорадно сказал Борис, внимательно вглядываясь в лицо Димки.

Он всё-таки надеялся разоблачить шарлатанство. Но на лице и в пустых глазах Димки ничего не дрогнуло.

— А что, можно… легонько так, сигаретой… — оживился Эдик, двинувшись было к бару, где лежали отцовские запасы. Но тут его осенило: — Ты — Мальчик-Вампир! — заорал Эдик, — Сожри нас! Сожри!!!

И захохотал, жутко довольный выдумкой.

Плечи Димки опустились, он весь как-то сгорбился, ссутулился — кисти рук со скрюченными пальцами теперь почти касались коленей. Левая половина губы приподнялась, и Борису показалось, что появившийся клык длиннее обычного. Совсем чуть-чуть, но длиннее.

А Димка медленно, всё с тем же пустым взглядом, двинулся на Эдика; пластика его движений напоминала сейчас теле-Вампира гораздо больше, чем полчаса назад, когда он был в маске. Эдик ухмыльнулся и приготовил свой «осиновый кол» — в смысле палку-поноску… Борису это совсем не понравилось, он почувствовал лёгкую тревогу, непонятно за кого: за Эдика? за Димку?

— Хватит! — Борис несколько даже неожиданно для себя самого шагнул вперёд и преградил Димке дорогу.

Тот оттолкнул его в сторону. Оттолкнул? Чёрта с два, отшвырнул, как тряпичную куклу. Борис, на два года старше и на пятнадцать килограммов тяжелее Димки, с хрустом врезался в сервант, отлетев на три с лишним метра.

Звон разбитого стекла; сверху сыплются, чувствительно бьют по плечам и голове всякие безделушки; и боль, резкая боль в боку и плече.

«Убью урода…» Борис пытается вскочить на ноги резко, рывком и немедленно приступить к расправе — и стонет, едва удержавшись от крика, — что-то острое там, внутри, реагирует на каждое движение — пронзает грудь беспощадной болью, тут же отдающейся во всём теле…

По ушам бьёт истошный визг Таньки. Борис поднимается — медленно, прижимая ладонь к рёбрам. Боится даже глубоко вздохнуть и, только поднявшись, смотрит на Димку и Эдика.

Эдик лежит на спине. Не шевелится. Лица его не видно, лицо закрывает затылок Димки, стоящего над ним на четвереньках. Голова Димки быстро мотается из стороны в сторону. (Чарли, мелькает неуместная мысль, так Чарли, ещё щенком, трепал шнурки на ботинках гостей…)

Борис шагает к ним, кривясь от боли и сильно наклонясь направо. И застывает… Нет! Не может быть! Показалось…

Не показалось.

Борис видит это, видит в неестественно ярких красках, как на экране разрегулированного телевизора: из-под Димкиной головы, снизу, там, где Эдик, далеко в сторону ударяет тугая ярко-алая струя, расплескавшись лужицей по паркету.

«Как же… надо скорей… это ведь… спятил… «скорую»… родители… скорей… заткнись, дура… зачем… спятил, точно спятил…»

Мысли Бориса мечутся стремительно, как рикошетящие от стен пули, — осколки, обрывки, обломки мыслей. Но сам он застывает, парализованный нереальностью происходящего. Струя слабеет быстро, но кровавая лужа под головой Эдика растёт…

Танька замолкает мгновенно и неожиданно, словно кто-то дёрнул рубильник воющей сирены, за спиной стук её каблуков. Борис не оглядывается. Когда она смолкла, стали слышны другие звуки — причмокивание на фоне утробно-низкого урчания…

Борис хорошо помнит их — именно с таким звукорядом пожирал своих жертв Мальчик-Вампир в темноте подвала, чердака или кладбища (цензура не пропускала слишком натуральных кровавых сцен в подростковые сериалы).

Борис кричит — бессвязно, высоким голосом:

— Димка-а! Мудак! Ты… — Он осекается, потому что…

…Димка резко мотает головой, и кусок чего-то красного отлетает в сторону. С сырым шлепком прилипает к полу.

Взрывной позыв рвоты — в доли секунды она проходит путь от желудка к пытающимся что-то крикнуть губам. Борис корчится, пытаясь согнуться, но зазубренные ножи боли рвут грудь, и он стоит почти прямо, когда рот наполняется горячей едкой жижей, и она, лопнув на губах зловонным пузырём, льётся на рубашку и на пол…

Мальчик-Вампир поднимается.

Залитое кровью лицо поворачивается к Борису.

Глаза пусты — ни следа ярости, гнева, ненависти или бешенства.

И это ещё страшнее.

Окровавленный рот улыбается. Улыбка похожа на оскал. Рот полуоткрыт и внутри — на зубах, на языке, на дёснах — тоже кровь. Борис хрипит, выплёвывая остатки рвоты, разворачивается и бежит… нет, ковыляет… Сломанные рёбра вновь включают свою мясорубку. Он спешит, сам не понимая куда, лишь бы не видеть эту кровавую маску и то, что лежит на полу…

Прихожая. Танька у дверей.

Она, как ни странно, не впала в безумную панику, застилающую всё вокруг и не позволяющую бежать или сопротивляться. Она торопливо, ломая ногти, но вполне осмысленно возится с замками, запирающими входную дверь. Слышит за спиной шаги, вскрикивает коротко и отчаянно. Оборачивается, видит брата и, не теряя времени, вновь хватается за замки.

К Борису при виде сестры возвращается хоть какая-то способность говорить и думать — Танька реальная, настоящая, привычная. Не похожая на двух оставшихся за спиной персонажей фильма ужасов.

— Эдик… там… Димка его… — Он пытается выкрикнуть это, но голос звучит слабо, затравленно; Борис не может набрать полную грудь воздуха и выплёвывает короткие полуфразы.

Танька, не слушая его, распахивает дверь — за ней другая, железная…

Слышны шаги в коротком, ведущем в гостиную коридорчике, — медленные, шаркающие, но уверенные шаги Мальчика-Вампира. Он никогда не соревновался с преследуемыми в спринте — страх, вяжущий по ногам и рукам страх позволял ему всегда добираться в конце концов до горла визжащих от ужаса жертв…

«Ну открывай же… — мысленно торопит Борис сестру. — Эдик не запирал, просто захлопнул… быстрей… быстрей же, дура…»

Замок с каким-то секретом, или же просто Танька не знает, где нажимать и что в какую сторону крутить; она бы разобралась, она бы обязательно разобралась, будь у неё хоть чуть времени, но времени нет.

— В комнату! Запрёмся, позвоним… — Она хватает Бориса за рукав (он оцепенело смотрит на дверь, на несколько миллиметров стали, отделяющих их от свободы) и буквально тащит за собой.

Он бежит медленно, ещё сильнее кривясь на бок и шипя от боли.

Спальня родителей Эдика. Заперта! Дальше…

Они заскакивают в его комнату, в последнюю по коридору. Дверь довольно прочная, из морёного ореха, и (спасибо Эдику, отстоявшему у родителей святое право на личную жизнь) на ней тоже замочек — немудрёный, запирающийся изнутри одним движением латунной шишечки — она поблёскивает в сочащемся с улицы свете, искать на ощупь не приходится.

Танька запирается, едва ввалившись в комнату, — вовремя — за дверью шаги.

Радоваться рано, преграда хилая — верх двери застеклён. Стекло не сплошное — маленькие разноцветные толстые и мутные кусочки в прихотливо извивающемся деревянном переплёте. Прежнему Димке не преодолеть бы эту преграду, но… Припереть чем-нибудь? Она не додумывает эту мысль…

— Свет, дура, свет!!! — задушенно, но достаточно громко хрипит брат, и Танька шарит у дверей в поисках выключателя.

«Телефон, бля, где у него телефон…» — Борис знает, что аппарата в комнате нет, но труба, Эдиков коммуникатор, его не разрешали таскать в школу и большую часть времени он болтался здесь…

Специальный держатель на стене, справа от учебного стола, пуст. Раздолбай херов… Борис лихорадочно сбрасывает со стола кучу наваленной там всячины — бумаги разлетаются по комнате, дорогие игрушки падают и хрустят под ногами — и нет среди них только одной, самой сейчас нужной…

У Таньки, включившей свет, это действие словно отняло последней остаток воли — она стоит у двери, не в силах отойти и помочь Борису в поисках…

Дверная ручка яростно дёргается вверх-вниз. Танька сбрасывает оцепенение.

— Димка! Ты меня слышишь?! Очнись, Димка, игра закончилась… Ты слышишь меня?!! Проснись, ты же Димка, ты не Мальчик-Вампи-и-и-ир!!!

Её голос, сначала трогательно-умоляющий, срывается на бешеный крик… И тут Борис смеётся — жутким, квакающим смехом, перешедшим в стон боли:

— Хе-хе-хе-у-уй-а-а, бес… бесполезно… Он слышит только Эдика… а Эдик… хе-хе-ох-х…

Он перебрался от стола к стеллажу и бесцеремонно скидывает с него всё на пол. Едва успевает поймать падающий кожаный футлярчик с коммуникатором — взрыв боли от резкого движения не может заглушить радость: сейчас, сейчас, он наберёт две знакомые цифры, и всё встанет на свои места, всё вернётся, психа заберут куда следует, через пару недель Эдик выйдет из больницы и с гордостью станет показывать украшающие мужчину шрамы, когда они со смехом начнут вспоминать происшедшее…

Коммуникатор у Эдика навороченный: хочешь — фотографируй, желаешь снять видеоролик — нет проблем, Интернет — легко и просто, гуляешь в незнакомом месте — не заблудишься, система глобального позиционирования всегда укажет правильный путь…

Но самое-то главное: как же по этой хрени звонить?!

«Сука-а-а!!! В вампиров ему играть… Не мог нормальной мобилой обойтись…» Борис безнадёжно давит кнопки незнакомой модели, но на экранчике мигает лишь стандартная заставка «Яндекса»… Господи, ну всего-то набрать две цифры, всего прокричать десять слов…

Маленькое витражное стекло влетает внутрь комнаты. Рука с загнутыми крючками-пальцами ползёт вниз, к замку…

Танька визжит. Отскакивает от дверей. Борис с размаху швыряет проклятый коммуникатор в окно — ни трещинки. Небьющиеся стеклопакеты, пропади они пропадом…

«Надо напасть, надо напасть сейчас, — мелькает у Бориса мысль при виде руки, с трудом проползающей, втискивающейся в узкое отверстие, — пока он застрял, неужели мы вдвоём…»

Он сам не верит себе и знает, что даже вдвоём они ничего не сделают.

— Кладовка, — выдыхает Танька в ухо жарким шёпотом. — Он не найдёт, он же ничего не соображает…

Кладовка — не то сильно разросшийся встроенный шкаф, не то чулан-недомерок — набита всяким барахлом. Здесь тесновато, могут стоять рядом двое, самое большее трое. На дверях, цельных и массивных дверях, ровесниках квартиры, — ни замка, ни задвижки…

…Танька жмётся к нему в темноте, не обращает внимания на липкую, заблёванную рубашку; он отталкивает её и шарит руками по стоящему на полу и на полках хламу…

«Подпереть… подпереть дверь… родители совсем скоро приедут… не сожрёт же он их четверых разом…»

Под руки попадаются лыжные палки, Борис лихорадочно пихает их в массивную дверную ручку, а в комнате щёлкает замок и снова звучат шаги, — удивительно тяжёлые для худенького двенадцатилетнего мальчика.

Может, он и не соображал ничего, этот Мальчик-Вампир, но инстинкт привёл его безошибочно, прямиком к убежищу…

Дверь содрогается, с потолка сыпется мелкая штукатурная крошка.

«Дёргай, дёргай, только ручку оторвёшь… — успокаивает себя Борис. — Попробуй-ка прогрызть эту дверку… Лишь бы выдержали палки… лишь бы выдержали…»

— Кол! — выкрикивает Танька, уже не таясь. — Нужен кол, он его не убьёт, но хоть остановит…

Остановит… до следующей серии… Борис снова шарит по кладовке, ничего подходящего нет (а дверь ходит ходуном от постоянных рывков), пытается отломать доску от полки, но приколочено всё на совесть. Ему кажется, что в кладовке стало светлей, он видит теперь то, что лихорадочно ощупывают пальцы. Он оборачивается — старые алюминиевые лыжные палки заметно изогнуты, дверь чуть приоткрылась, свет льётся в щель шириной в два пальца… С каждым рывком щель растёт…

Борис видит и хватает с пола маленькую, в три ступеньки, деревянную лесенку (доставать вещи с верхних полок? — не важно!) и с размаху бьёт ею о стену. Потом ещё, ещё, ещё… На боль в сломанных рёбрах не обращает внимания. Радостно всхлипывает, когда в руках остаётся обломок лестницы с острым расщеплённым концом.

Щель уже достаточно широка, можно просунуть хоть руку, хоть голову, но Мальчик-Вампир не спешит.

Борис сжимает кол, готовясь воткнуть его в тварь — не в Димку, слабака и неудачника, — в поганую кровожадную тварь. В Мальчика-Вампира. За секунду до того, как выпадают палки, согнутые в ломаную дугу, Борису представляется удивительно яркая картина: он стоит над проткнутым тщедушным тельцем и пытается объяснить приехавшей милиции, кого ему пришлось убить…

Мальчик-Вампир низко, очень низко пригибается и ныряет в полутьму кладовки. Борис промахивается и кричит, тут же захлебнувшись слабеющим хрипом. Танька вопит громко и долго, минуты две… Потом смолкает и она.

…Скрюченные окровавленные пальцы на удивление ловко справились с замком, не поддавшимся Таньке; Мальчик-Вампир бесшумно выскользнул на лестничную площадку. Он был очень несчастен — ничего не знающий и не помнящий о себе, не знающий вообще ничего, кроме терзающего голода, причиняющего постоянную невыносимую боль — боль, которую могла на короткое время приглушить только горячая человеческая кровь…

Внизу, у входной двери подъезда, раздались голоса, два мужских и два женских, — беззаботные, весело перекликающиеся… Левый угол рта Мальчика приподнялся в очень неприятной усмешке, обнажая длинный жёлтый, слегка изогнутый клык.

Елена Первушина Убежище. Ночь и день

Часть первая НОЧЬ. ГОНЕЦ

Замёрзший повод жжёт ладонь,

Угроз, команд не слышит конь,

И в лужах первый лёд трещит,

Как в очаге огонь.

Иосиф Бродский. Старинные английские песни

Даже здесь, в Лангедоке, весенние ночи бывают на удивление холодны. Я забыл перчатки, и сейчас руки так закоченели, что я не могу даже как следует дёрнуть за повод, и мой мерин плетётся неторопливо, предоставленный сам себе. Нет, неправда. Всё я могу. Просто я не хочу спешить, не хочу приезжать на место, не хочу передавать то, что мне поручено передать, и поэтому растираю руки и окоченевшие колени, но не подбираю повод и не даю коню шенкелей. Бывают вести, которые нелегко принести, даже если они тебя не касаются.

Впрочем, дорога здесь такая, что торопиться и в самом деле не стоит. Узкая каменистая тропа вьётся по склону горы, взбираясь к каменному замку на утёсе, и лучше дать волю коню — пусть сам решает, куда поставить ногу. Так что я не тороплюсь.

Но любая дорога рано или поздно кончается. Меня встречают с почётом и ведут сразу же наверх, в башню, в личные покои графа. Ему, в отличие от меня, не терпится выслушать новости. Мы проходим мимо большого зала, и я успеваю увидеть сидящую на возвышении графиню в алом платье, в ореоле золотистых волос, перехваченных тонким обручем, юношу в голубой накидке, с лютней, стоящего у камина, полудюжину гостей за длинным столом, нарядных мальчиков-слуг, снующих с чашами для омовения рук. Графиня тоже видит меня и привстаёт в кресле, но я поспешно делаю ей знак рукой, и она не менее поспешно отводит взор и вновь опускается на подушки.

Граф — мужчина во цвете лет, у него суровое лицо, твёрдый подбородок, осанка бывалого наездника и мозолистые руки настоящего воина. И ещё я не вижу у него никакой магической ауры. Должно быть, он просто Защитник. Защитник существа, которое я видел внизу. И когда я понимаю это, я понимаю также, как трудно мне будет сказать те слова, что я привёз с собой.

— Для меня большая честь приветствовать в своём доме посланника из Тулузы, — говорит он. — Садитесь ближе к огню, вы, верно, устали и продрогли с дороги. Сейчас я велю принести горячего вина.

Он отдаёт распоряжения слуге, и мы остаёмся одни. Граф недовольно хмурится, потом улыбается.

— Прошу вас не судить о всей нашей семье по мне, — говорит он. — Я сознаю, что с моей стороны ужасно неучтиво торопить вас. И всё же я так долго ждал известий из Тулузы. Надеюсь, вы простите мне моё нетерпение.

Что ж, оттягивать дальше нельзя.

— Я привёз вам два известия, — говорю я. — Первое таково: в Лионе и Креси собираются войска. Лионским войском предводительствуют аббат Арно Амори, архиепископ Санса, епископы Отёна, Клермона и Невера, а также герцог Бургундский, графы Невера и Сент-Поля, Монфора и Бар-сюр-сен. Войско в Креси возглавляют архиепископ Бордо, епископы Ажена, Базаса и Каора, а также граф Овернский и виконт де Тюренн. У них под началом около шести тысяч воинов, численность же лионского войска мне неизвестна доподлинно. Они горят желанием очистить Тулузу и Лангедок от катарской ереси, а также покарать сеньоров, которые укрывают еретиков-альбигойцев.

— Чушь! — Граф раздражённо поводит головой. — Мы просвещённые люди и добрые католики. Зачем нам ввязываться в эту свару, что длится уже не первый десяток лет? Может быть, в одной из моих деревень и живут несколько этих, как там они их называют, совершенных, но это дело моих крестьян, а не моё.

— Боюсь, мой господин, что рыцари из Иль-де-Франса придерживаются иного мнения. Они раздражены убийством легата Пьера Кастельно и винят во всём графа Раймонда Тулузского. Кроме того, их, вне всяких сомнений, манят богатства Тулузы и Лангедока. Они намерены привести этот край к повиновению. Монфор — один из лучших полководцев нашего времени. Мне кажется, благоразумно было бы подготовиться к обороне и загодя подумать об отступлении.

— Чушь! — снова говорит граф. — Поверьте мне, мой любезный гость, это старая свара, и она снова кончится ничем. Мой дед присутствовал на диспуте в Ломбере, а отец — на диспуте в Альби. Они выпили немало вина, услышали немало красивых песен, уладили несколько тяжб и договорились о нескольких свадьбах. А до чего там договорились катарские проповедники с папскими легатами, им и дела не было. Бросьте пугать меня вашим Монфором и епископами, лучше скажите мне, каково второе известие.

— Повинуюсь вашей воле, мой господин. Совет Высших Магов Тулузы даёт вам дозволение выступить против Джафрюэ де Палазоля из замка Зелёная Лоза. Ваш иск к нему признан законным и подлежащим удовлетворению. — Это те самые слова, которые мне так не хотелось произносить, и я, будь что будет, осмеливаюсь на неслыханную дерзость и добавляю к посланию Совета Магов Тулузы несколько слов: — Но ради безопасности и благополучия вас и вашей супруги молю вас также подумать о военном союзе против французов.

И я замолкаю. Я не могу сказать: «Мой господин, забудьте о вашей ненависти к соседу и о причинах, вызвавших её. Мой господин, забудьте о вашей чести и добром имени вашей семьи, которые требуют не опускать меч, пока вы не покараете вашего соседа. Мой господин, не затевайте свару с возможным союзником, когда у ваших ворот враг». Только он сам может сказать это себе. А я и так уже сказал слишком много.

Но граф не замечает моей дерзости — он просто не слышит меня:

— Ну наконец-то, дружище! Вы не пожалеете, что доставили эту весть, — я щедро награжу вас. Наконец мои руки развязаны. Этот проклятый мужеложец Палазоль больше не будет позорить наш край! Мы сожжём его заживо, вместе со всеми его любимчиками, а тех, кто попытается бежать, мы вздёрнем на деревьях вокруг его замка или четвертуем!

* * *

Полчаса спустя, согретый вином, насытившийся жарким из зайца и одарённый прекрасным плащом на куньем меху, я спускаюсь во двор. Я тороплюсь уехать, что бы там себе ни думал мой мерин. Скоро рассвет, и я не хочу терять времени.

Но когда я прохожу по нижней галерее, графиня снова замечает и даёт мне знак остановиться. Я вхожу в зал и останавливаюсь на пороге, а она спускается с возвышения и идёт ко мне. Пол усыпан тростником, но среди тростинок спрятались сухие стебельки цветов. Когда графиня наступает на них кончиком остроносой вышитой туфельки, они оживают, наполняются соком и раскрывают лепестки.

— Вы уже покидаете нас, господин посланник? — Её голос нежен, как дыхание весны.

— С величайшим сожалением, госпожа моя.

Я кланяюсь и отступаю на шаг назад. Мне очень не хочется, чтобы она подошла слишком близко, чтобы моя способность подавлять магию вступила в свои права, чтобы мимолётное волшебство рассеялось и цветы под её ногами увяли. Не хочется, чтобы она испугалась. Хотя вскоре ей всё равно придётся испугаться, но не сейчас.

— Вы привезли добрые вести моему супругу?

— Не мне об этом судить, госпожа моя.

— И всё же очень жаль, что вы вынуждены уехать так быстро.

— Если бы не клятвы, данные мною ранее, госпожа моя, я почёл бы за величайшую честь остаться здесь и служить вам.

Когда я выезжаю из ворот замка, рассветное солнце бьёт мне прямо в глаза. Несмотря на это, я от души пришпориваю коня. Мне хочется уехать отсюда как можно скорее. Есть вещи, которые ты обязан сделать. Есть вести, которые ты обязан передать. Но когда всё сделано, ты не обязан оставаться и смотреть, что из этого получится, иначе я давно уже превратился бы в соляной столб. Каждому дню — свои заботы. А у меня впереди ещё очень много дней.

Часть вторая ДЕНЬ. УБЕЖИЩЕ

Дорога в даль вольна бежать,

Кустам сам Бог велел дрожать.

А мы должны наш путь держать,

Наш путь держать, наш путь держать.

Иосиф Бродский

Петербург — холодный город. Мне приходилось бывать за Полярным кругом в самый разгар полярной ночи. Там, конечно, тоже не жарко. Но стоит надеть шубу, и мороз бессилен. Разве что пощиплет щёки и заставит тереть нос. В Петербурге не то. Липкая влажная взвесь, которая вместо воздуха проникает сквозь рукава под одежду и не успокаивается, пока не прохватывает тебя холодом до костей. На улице ноябрь, за окном плюсовая температура, но холод выматывает так, что впору заплакать.

Я возвращаюсь с ночного дежурства. Мой троллейбус ползёт по Невскому в сером рассветном полумраке. С Васильевского — к Лавре, «на Пески», как говорили в позапрошлом веке. Открывая на секунду глаза, я вижу в створе канала Грибоедова Спас на Крови — холодный камень сливается с холодным небом. Мне давно кажется, что в Петербурге дома, особенно старые, в союзе с болотом и против людей.

Я засовываю руки поглубже в рукава, обхватываю ладонями локти и вновь засыпаю. Несколько секунд полной тьмы и забытья. Пробуждаюсь, лишь когда троллейбус сворачивает с перспективы в плотную сеть Советских, бывших Рождественских, улиц. Сквозь ресницы вижу бедный по-осеннему, грязный садик, где некогда стоял на эшафоте Чернышевский. Наконец троллейбус делает широкое кольцо по площади и замирает у дома с башенкой. Приехали.

* * *

И всё же я люблю эти утренние часы после дежурства, когда наша огромная коммунальная квартира пустеет и можно почувствовать себя одинокой и свободной — час плескаться в горячей ванне, петь под душем, рассекать по коридору в розовом купальном халатике с тюрбаном из полотенца на голове, не торопясь готовить себе завтрак — греческий салат, гренки, кофе, и всё это без чужих взглядов в спину, без въедливых вопросов, неизбежных ответов, надоевших и всё же необходимых шуточек, разруливания назревающих кухонных разборок. Пустота! Свобода!

Поэтому, когда раздаётся звонок домофона, я от души надеюсь, что это очередной распространитель рекламных листовок — они дальше почтовых ящиков не поднимаются. Или на худой конец какой-нибудь проповедник — этих просто можно не дослушивать до конца. Но всё не так. Я снимаю трубку, и незнакомый мужской голос, задыхаясь, произносит: «Убежище».

Пока он поднимается по лестнице, я успеваю натянуть спортивные штаны и футболку. При этом желудок уже крутит, а во рту появляется знакомый железистый привкус — и это плохо, это очень плохо, у меня было тяжёлое дежурство в больнице, я устала, я хочу кофе и спать и совсем не хочу вписывать у себя очередного беглеца. Но разве у меня есть выбор?

Я открываю дверь. На вид моему гостю лет двадцать семь — тридцать. Бледное лицо с тонкими чертами, светлые волосы, светлые глаза.

— Как вас зовут?

— Андрей. Сомов, Андрей Васильевич. Паспорт… сейчас…

— Паспорт оставьте при себе. Идите за мной.

Я веду его в свои комнаты. Маленькая, та, что всецело принадлежит мне, выглядит довольно обжитой — диван-кровать, книжная полка, маленький телевизор на прикроватном столике, старинный будуарный столик с зеркалом (остался от предыдущей хозяйки комнаты), флакончики с духами, помадой и тушью, коробочки теней, цветы в вазе на холодильнике. Большая комната — собственно Убежище — расположена в башне, поэтому у неё пять стен и три больших окна. Здесь есть только раскладушка с матрасом, она стоит у стены, три стула да большой стол посреди комнаты. Сейчас на нём красуется мой бедный завтрак.

— Ну вот, Андрей, здесь вы будете жить, — говорю я. — Постельное бельё получите позже. Ванная, туалет в конце коридора. А сейчас, если не возражаете, я всё-таки поем. Кофе не предлагаю, уж не взыщите. Даже из вежливости.

— Да, конечно, нет, кофе не надо. — Он садится на раскладушку.

Вид как у пса, которого привезли из деревни в город, — обалделый и покорный. Интересно, как скоро за ним явятся? День сегодня пасмурный, может, и не будут дожидаться сумерек. Хорошо бы, а то вернутся с работы мои соседи, сразу догадаются, что у меня в комнате постоялец, начнутся расспросы, а мне это уже во как надоело.

— Так, Андрей, запомните. Правило номер один для таких, как вы: не кормиться в квартире, где живёт хозяин Убежища. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже если будете умирать от голода — ползите на улицу, через два квартала есть пустой дом, там ночуют бомжи, всегда можно поживиться. О своей безопасности во время кормёжки, само собой, вы заботитесь сами. Но если попробуете выпить кого-нибудь здесь, вылетите сию же минуту. И больше того, всему вашему клану будет закрыт доступ в Убежища ближайшие триста лет. Это понятно?

— Да, спасибо, но… я не пью кровь.

Я встаю из-за стола, подхожу к двери в прихожую, распахиваю её и говорю как можно спокойнее:

— Вон!

— Что? Но я…

— Вон! Правило номер ноль: никогда не держать хозяина Убежища за дурака, никогда не пытаться его обмануть. Вы его только что нарушили. Вон!

— Но я… говорю правду.

— Угу, правду? Знаете, где мне эта ваша так называемая правда? Вот здесь. — Я провожу ладонью по горлу. — Думаете, хозяин Убежища не в состоянии распознать вампира? Хотела бы я, чтобы всё было именно так. Потому что пока вы здесь сидите, мне гарантированы и постоянная тошнота, и вкус кошачьей мочи во рту, хоть и не беременна и не пила вчера ни грамма. Так избавьте меня хотя бы от своего вранья.

В глубине души я чувствую жесточайшую обиду. Ну почему выжили именно они? Дело даже не в том, что в двух шагах от моего дома Институт переливания крови, и они там по ночам табунами пасутся. Поскандалят в очереди, порежут друг друга и — бегут в Убежище, опасаясь мести клана. Посидят, отдохнут, дождутся секундантов, договорятся о выкупе — и снова в очередь. Дело в другом — приходят только они. Духи леса, воды, полей давно уснули, я не ощущаю их присутствия последние сто лет, оборотни ютятся в заброшенных деревнях и редко сходятся, чтобы принести потомство. Ещё лет сто, вымрут и они. А эти — пожалуйста, жиреют и процветают. Они даже стали модными. Гламурными и готичными. Не знаю, как там насчёт гламура, а вот готские короли — что Теодорих, что Дезидарий — восстали бы из своих мраморных саркофагов, услышав, как имя их народа мешают с этой грязью, — это уж я вам гарантирую. Ну почему с каждым веком, с каждым новым воплощением моя работа становится всё труднее и омерзительнее?

— Я говорю правду, — упрямо повторяет гость. — Да, вы правы, я вампир, но я не пью кровь. Уже три месяца.

* * *

Через пару часов их всех прорывает, и они начинают исповедоваться. Это по-любому, к бабке не ходи. Кто бы ни сидел у меня в Убежище — старый домовой, отказавшийся уступать место молодому, когда в дом перебралась новая семья, волк-оборотень, задравший добычу на чужой территории, водяная дева, которую едва не окрестил чересчур ретивый пастор, — все они, отдохнув и переведя дух, возникают на пороге моей комнаты и, заглядывая в глаза, начинают рассказывать, как дошли до жизни такой. Как будто мне интересно!

Правда, на этот раз мне действительно интересно. Потому что мой гость доказал свои абсурдные заявления делом — я принесла из кухни головку чеснока, протянула ему дольку, и он хоть и морщился, но покорно сжевал. И тогда у меня появилась надежда, настолько тонкая, чистая и безумная, что я даже облекаю её в слова. Правда, когда я пригласила гостя разделить со мной завтрак, он отказался.

— Овощи, сыр, хлеб — это для меня слишком. Я так до рассвета из туалета не выйду. Вегетарианцем мне никогда не бывать. В основном питаюсь слабо прожаренным мясом. Но могу обходиться без живой крови — это уже что-то, не так ли?

— И как же вас угораздило?

— Ну вообще-то это недёшево стоило. К счастью, я в своё время сумел припрятать кое-что из семейных сбережений, вот и потряс копилку. Это генетическая терапия. Слышали про генномодифицированные овощи? Ну вот, я такой овощ. Один мой хороший приятель из Института переливания крови разработал вирус. Точнее, сначала он начал работать над генными модификациями, а потом стал моим хорошим приятелем. Словом, сейчас я заражён вирусом, он внедряется в мои клетки и меняет геном, так что мой желудочно-кишечный тракт начинает вырабатывать те же ферменты, что и у обычных людей. Но на V-инфекцию он не влияет. И… в общем, я то, что я есть. Повышенная чувствительность к прямому солнечному свету, сильная сонливость днём, аллергия на серебро. Но я не пью кровь. Это уже кое-что.

Тогда я не стала спрашивать больше, хоть мне и было любопытно. Знала, через час-другой, когда его немного отпустит, он мне выложит всё в подробностях. И, разумеется, не ошиблась. Я давно уже не ошибаюсь в таких делах. Я пошла к себе, забралась под плед и попробовала уснуть. Разумеется, совершенно без толку, потому что эта подлая живучая надежда уже звенела у меня в ушах комариным звоном: «Неужели-неужели-неужели? Неужели впервые за много тысяч лет кто-то из них наконец понял, что нельзя жить, питаясь чужой кровью, даже если называть это «особой культурой», «ночной охотой» или «иной стороной реальности»? Неужели ему хватило храбрости и упорства, чтобы придумать способ и вернуться сюда, на эту сторону? И неужели (неужели-неужели-неужели?) он сумел добраться невредимым до моего Убежища?»

* * *

Тут наш герой и возник на пороге. И начал рассказывать. Без предисловия и, что само собой разумеется, без приглашения. И конечно, не про то, про что мне действительно хотелось услышать, а про свою горькую судьбину. Был он мальчиком из хорошей семьи и родился что-то около 1790 года. Родовое имение под Орлом, матушка, сёстры, качели в саду, рыжий пёс по кличке Верный. Потом, само собой, — Петербург, офицерство, манеж, балы, шпоры, страстное пожатие нежной ручки между второй и третьей кадрилью, котильонная болтовня. Потом была война, был Смоленск, были кочковатое поле, обжигающе-холодная земля, обжигающий свинец где-то под сердцем.

И была Она. Она была славной маркитанткой славной французской армии, звали её Жюли. Она подалась вслед за победоносными войсками, потому что предположила, что в общей суматохе никому не будет интересно, что она будет делать с ранеными, оставшимися на поле боя под покровом ночи. Первое время всё так и было. Однако она была не слишком разборчива, пила кровь и у своих, и у чужих, и солдаты стали что-то подозревать. Тогда она решила удариться в бега, и юный граф Андрей Сомов стал для неё пропуском в новую жизнь. Она утащила его с того холодного поля, где он уже совсем было собрался честно отдать Богу душу, спрятала в разорённой деревне, выходила, выпоила своей кровью, сделала его тем же, кем была сама, охотилась для него, пока он ещё был слаб, и, как ни крути, спасла ему жизнь. Поэтому, когда война закончилась, он увёз её в своё имение, и она стала его «мадамой», его «бариновой барыней», потом они начали переезжать с места на место, чтобы замести следы, а так как след за ними тянулся кровавый и вонючий, то переезжать приходилось довольно часто и выбирать для житья всё более глухие места.

«Это было по-настоящему тяжело, — говорит Андрей. — Возможно, вы слышали о селе Старый Мултан и про того нищего — кажется, его фамилия была Матюнин. Одиннадцать крестьян-вотяков обвинили в ритуальном жертвоприношении. Некий вятский священник даже выступил в печати с якобы собранными им доказательствами распространённых человеческих жертвоприношений у вотяков. «Московские ведомости», «Новое время» и другие издания, занимавшиеся травлей инородцев вообще, тут же принялись раздувать эту историю. Было невыносимо стыдно читать всё это да ещё обсуждать с важным видом где-нибудь на балу у генерал-губернатора. И ещё эта шестилетняя грузинская девочка, в её смерти обвинили евреев. Это было действительно тяжело, отвратительно тяжело. Юлия воспринимала это проще, но, в конце концов, это была не её земля, не её соплеменники, да и жила она уже достаточно долго такой жизнью, чтобы привыкнуть ко всему. И всё же я ещё тогда решил, что так не может продолжаться всю мою жизнь.

Потом в годы революции уехали из Крыма на одном из последних пароходов. Поселились во Франции, снова много странствовали, после реформ Горбачёва вернулись в Россию, осели в Петербурге».

И наконец, когда он выговорился, я задаю единственно важный вопрос:

— Тот врач… Как скоро твой клан сможет на него выйти?

— Что? А, вот вы о чём. Да нет, всё в порядке. Мы же знали, что может случиться так, что меня раскроют. Мы договорились — если что, я ему бросаю эсэмэску, и он сразу уезжает из города. Я сразу же отослал, как только понял, что пора бежать.

— Ну и молодец.

* * *

В награду за хорошие известия я даже сходила в магазин, купила свиной вырезки и пожарила её на решётке. В квартиру начинают возвращаться жильцы — девчонки-студентки пришли из института (опять прогуливают последнюю «пару»), молодая мама привела дочку из садика. Увидев, как я достаю свинину из духовки, они озадаченно переглядываются — обычно я не большая любительница мяса. «У меня сегодня маленький праздник, — говорю я. — Приехала в этот город ровно семь лет назад. Вечером придут гости — посидим, выпьем немного». И предъявляю им бутылку красного вина, которую тоже купила в магазине. Соседки понимающе кивают, но в гости не набиваются, знают, что я никогда и никого к себе не приглашаю.

— А ты правда здесь семь лет? — спрашивает Андрей, когда я возвращаюсь в комнату.

Они все об этом спрашивают. После исповеди им становится легче и хочется ответить любезностью на любезность. Я уже давно поняла, что проще отвечать на их вопросы, — тогда они отстают быстрее.

— На самом деле около семисот, — говорю я.

— Ух ты! — улыбается он. — А… вообще?

— А вообще примерно с тех пор, как неандертальцы стали строить первые святилища из костей мамонта и пещерного медведя. Но я, как и ты, всё время переезжаю.

— И… есть другие, как ты?

— Наверное. Но мы не встречаемся — нам нечего друг другу сказать. Знаешь ли, посиделки древних стариков и старушек вроде нас — не самое весёлое времяпрепровождение.

— А… у тебя никогда не бывает семьи?

Я пожимаю плечами:

— Разумеется, никогда. Представь себе мужчину, который видит, как жена по ночам пускает в дом разных подозрительных личностей, и не задаёт вопросов. Представь себе ребёнка, растущего в такой семье. Никогда. А теперь ешь.

Он покорно грызёт мясо. Ест он смешно. Сразу видно, что за двести лет своей ночной жизни он практически разучился жевать. Никто не говорил, что будет легко.

— Да, — говорит он наконец, справившись с куском мяса, — теперь понятно. Вот ты сказала, что тебя тошнит, когда ты меня видишь. А у нас другое. У нас настоящий культ древности, и мы можем её чувствовать. Я когда поднялся по лестнице и тебя увидел, мне на колени встать захотелось. Прямо там, среди пыли и окурков. Потому что это… такое чувство… Будто стоишь перед великаном. В этом и есть твоя сила?

— Нет, — отвечаю я. — Это побочный эффект. А сила в том, что в моём присутствии никто не может пользоваться магией. Вы с секундантом не сможете устроить поединок в Убежище. Вам придётся договариваться.

— А если мы не сможем договориться?

— Тогда тебе придётся сидеть здесь до скончания века. Или уйти. Я — это просто Убежище, пойми. Ничего больше. Просто место, где можно встретиться и поговорить.

* * *

Я не спрашиваю его, почему он решил изменить себя, — это и так понятно, да, в общем-то, и не слишком интересно. Я спрашиваю — трудно ли это.

— Конечно трудно, — говорит Андрей. — Даже не физически, хотя физически тоже трудно, желудок отвык, он отказывается принимать нормальную пищу, просит вкусненького. Я купил книжку о диете, которую назначают больным, с прооперированным желудком или кишечником, и питался по тем схемам: бульоны, отвары, очень-очень долго, очень-очень медленно. Но это всё ерунда, уж чего-чего, а времени и терпения у меня хоть отбавляй. Но психологически ещё труднее. У нас же вся жизнь заточена под охоту. Днём всё время клонит в сон, а ночью, знаешь ли, библиотеки и концертные залы не работают. Или идёшь на вечеринку, или шатаешься по улицам, в любом случае кровь уже горит и рот полон слюны, даже если сыт — азарт не даст остановиться. Телевизор включать нельзя — уже через пять минут хочется съесть всех, кого ты там видишь, просто выпить до дна и выбросить шелуху. Впрочем, иногда, когда становилось совсем туго, я смотрел фильмы про природу Би-би-си или «Дискавери» — фильм за фильмом, час за часом, ночь напролёт до полного осоловения. Помогало. И потом голод. Это смешно. Я поел, я сыт, но голод не в желудке, а в голове. Если я не крался за жертвой, не чувствовал, как она билась, не слышал её стонов, рассудок просто отказывается признавать, что тело сыто. Он требует: «Иди и убей, иначе не будешь спать спокойно». И ещё это презрение к жертвам, к тем, к обычным, молодёжь зовёт их диким словом «терпилы». Я никогда не думал прежде, что это так легко перенять, что оно пускает такие глубокие корни. Что так легко и естественно чувствовать себя выше других и так трудно отказаться от этого. Наверное, тут мог бы помочь психолог, но к какому психологу пойдёшь с такими проблемами? В таком деле и два человека — много, а три — уже непростительно много. Кирилл, доктор, он советовал мне посмотреть программу анонимных алкоголиков. Я смотрел их сайт. Они пишут, что нужно найти всех, кому причинил зло, и попросить прощения. Для меня это был бы неимоверный труд, но я думаю, рано или поздно придётся. Иначе я действительно не смогу смотреть на себя в зеркало.

* * *

Секундант является уже под вечер. Я его знаю — это сам глава клана. Впрочем, ничего удивительного — могу представить себе, какой у них поднялся переполох, когда они всё узнали. Я открываю дверь. Секундант застывает на пороге, потом медленно, не сводя с меня глаз, как-то бочком-бочком протискивается в дверной проём. Видимо, тот самый побочный эффект, о котором говорил Андрей. Что ж, хорошо, в данном случае он работает на нас.

Если вы думаете, что верховный вампир Центрального района выглядит как какой-нибудь весь из себя депутат или бизнесмен, то ничего подобного. Возможно, в новостройках или где-нибудь в Москве это действительно так — такие у них представления о солидности и значительности. Наш питерский вампир не особо старается — на нём довольно-таки обшарпанная курточка, пиджачок с растянутыми локтями, орденская планка на пиджаке — правда, все медали юбилейные, — тяжёлая деревянная палка-трость, тёмные очки. Он и в самом деле пережил здесь блокаду, и я никогда не спрашиваю у него, как именно пережил, — это из тех вещей, которые я слишком хорошо себе представляю, а потому не хочу знать.

Я ставлю на стол бокалы. Андрей открывает бутылку, разливает вино. Я достаю конфеты в вазочке, печенье, вываливаю в салатницу купленный в магазине готовый салат — на случай, если соседи заглянут за солью или за спичками, они любят заглядывать в такие моменты. Потом мы втроём садимся за стол.

— Я предлагаю такой вариант: ты возвращаешься к нам, а за это мы не трогаем врача, — говорит секундант сразу, без подготовки.

Он слишком встревожен, чтобы ходить вокруг да около. Голос у него хриплый и по-старчески дребезжащий, но мне приходится закусить губу и повыше поднять подбородок, чтобы справиться с собой. Это голос вампира — очень старого и очень сильного вампира, и меня от него трясёт.

— Если вы тронете врача, я тут же сдам его убийц, — не раздумывая, отвечает Андрей и, обернувшись ко мне, добавляет: — Вы ведь разрешите мне воспользоваться телефоном?

— Конечно, — киваю я. — Больше того, я провожу вас до отделения милиции, если будет нужно написать заявление.

— Это вы называете нейтралитетом?! — грозно скрипит секундант.

— Вот именно. — Я смотрю ему прямо в глаза, потому что, если перестану контролировать его взгляд, не выдержу, брошу всё и побегу в ванную. — Именно это я и называю нейтралитетом. Убийства для утоления голода — здесь я ничего не могу поделать, люди должны разбираться с этим сами, но, если речь идёт об убийстве из мести или о политическом убийстве, я не буду оставаться в стороне. Возможно, вы не представляете до конца, что будет, если вы превратите охоту в войну, но я прекрасно себе это представляю. Видела много раз и не хочу видеть снова.

Приходится щегольнуть древностью своего происхождения. Может быть, это произведёт впечатление?

Если и производит, то совсем не такое, какого я ожидала. Старый вампир отводит взгляд от меня и сосредоточивается на Андрее.

— Ну что ж, — говорит он, медленно растягивая слова, будто в самом деле не знает, что делать дальше. — Если нам не удалось договориться, мне придётся просить.

И вдруг он соскальзывает со стула и оказывается на полу, на коленях перед Андреем. Андрей невольно отшатывается, но старик хватает его за запястья.

— Мальчик, — говорит он, — послушай, мальчик. Ты ведь в самом деле не хочешь этого. Ты ведь не хочешь погубить тысячелетнюю культуру ради каприза, прихоти, дурного настроения? Что с тобой? Ты поссорился со своей девочкой? Поверь мне, это пройдёт, ты и не вспомнишь. Всё как-нибудь уладится, и я тебе помогу, но не совершай непоправимых поступков.

— Да не собираюсь я ничего разрушать, — в сердцах говорит Андрей, пытаясь освободиться от его железной хватки. — И встаньте наконец, зачем вы паясничаете? Я просто хочу уйти, хочу вернуться, хочу стать тем, кем был прежде. Я никого не позову за собой, уж поверьте.

— Ничего ты не понимаешь, мальчик, — говорит старик устало, но так и не поднимается с коленей. — Может быть, сейчас за тобой никто не пойдёт. Может быть, следующий дезертир появится через сто лет. Но для нас с тобой сто лет — не такой уж и долгий срок.

— Для вас, но не для меня, — говорит Андрей, и ему даже удаётся улыбнуться.

— Для меня, — подтверждает старик, — Я оттого и стал главой клана, что думаю о будущем. Что с нами будет, если мы превратимся в этакий охотничий клуб, куда можно войти и выйти? Может, мне начать собирать членские взносы? Может, развернуть рекламную кампанию? Ты думаешь, я не вижу, каков нынешний мир, где всё продаётся, где всё напоказ и всё понарошку? Ты думаешь, я не вижу, как этот мир стремится разъесть стены нашей твердыни? Ты думаешь, я это допущу?

Он встаёт на ноги и отряхивает колени.

Андрей что-то пытается объяснить или возразить, но старик взмахом руки заставляет его замолчать:

— У тебя есть время до утра. Если ты вернёшься, я забуду обо всём и сделаю вид, что ничего не было. Если предпочтёшь прятаться за юбкой, имей в виду, что прятаться придётся всю жизнь. Мы будем следить за тобой. Будь осторожен.

И он уходит, не прощаясь. Но хотя бы — о спасибо! спасибо! — не хлопает дверью. А то соседи подумали бы невесть что.

* * *

— Кажется, я втянул вас в неприятности, — говорит со вздохом Андрей. — Поверьте, я не хотел.

Я качаю головой:

— Только себя самого. Мне он ничего не сможет сделать — разве что забить палкой в тёмном переулке. Да и тут я бы на него не поставила — без своей особой силы он довольно хлипкий старичок, и здоровая женщина вроде меня справится с ним без особого труда. И главное — он не решится враждовать со мной. Без Убежища его молодые горячие парни быстро заедят друг друга. Кланы, посягнувшие на Хозяина Убежища, не выживают — это ему хорошо известно. Так что думай о себе.

— За себя я уже всё решил. Только мне, видимо, в самом деле придётся какое-то время пожить у вас — пока не соображу ещё что-нибудь.

— Милости просим, — улыбаюсь я. — И не думай, что будешь чем-то обязан мне. Это просто моя работа.

Я выпиваю вино из всех трёх бокалов и иду на кухню мыть посуду. Я изо всех сил стараюсь не показать ему, насколько я рада. Старик прав в одном — там, где появился один дезертир, рано или поздно появятся и другие. И если Андрею удастся уйти из клана — это будет значить, что лазейка есть. А значит, настоящие люди, волею судьбы ставшие не на ту сторону, неизбежно будут уходить, возвращаться, оставляя всякую шваль, не способную самоорганизоваться. И через много-много веков Ночные Охотники постепенно начнут вырождаться, потом рассеются и наконец исчезнут, как исчезли многие существа, обитавшие на земле до них. И может быть, тогда в один прекрасный день я наконец пойму, что моя работа окончена и наступило время отдыха.

Завтра нужно будет что-нибудь соврать соседям про Андрея. Впрочем, они и так всё поймут — по-своему, но это не важно. Завтра. Утро вечера мудренее.

* * *

Когда я возвращаюсь из кухни, Андрей говорит по мобильнику, и я сразу проскальзываю к себе в комнату, чтобы ему не мешать. Но стенки у нас тонкие, и я всё слышу.

— Да… Да, это я… Нет, всё так и есть… Нет, Юля, ты не права… Нет, поверь мне, это не так… Да… Да, ты ошибаешься… Да, мне очень жаль, но… Нет… Нет, никогда… Нет… Да… Да, конечно… Да, мне очень жаль… Нет… Нет… Ну не надо, прошу тебя… Да… Да, помню… Да, хорошо… Конечно… Нет, подожди… Прошу тебя, подожди… Да… Конечно… Хорошо… Хорошо, я приеду… Я сейчас приеду… Слышишь?.. Ну конечно… Ну хорошо, конечно, хорошо… Сейчас… Ладно, пока.

И он снова возникает у меня на пороге — незваный, как несколько часов назад.

— Извините, но… Помните, вы сказали, что, если мы ни о чём не договоримся, я могу остаться или уйти.

— Всё правильно.

— Так вот, я, кажется, должен уйти. Я… я ошибся. Я не подумал, что есть обязательства, которые нельзя нарушать, независимо от того, на какой ты стороне. Это было очень глупо. Извините, я, наверное, пойду.

— Конечно, ты прав.

* * *

Я выхожу в коридор, чтобы закрыть за Андреем дверь. Моя соседка-студентка выходит на порог своей комнаты и останавливается, пристально вглядываясь мне в лицо. Ей интересно, сильно ли я разочарована тем, что мой гость уходит.

На самом деле я действительно разочарована, хоть это и глупо. Очень глупо ждать, что всё будет быстро и просто. Но я устала. Сегодня был тяжёлый день.

«Ничего, — говорю я себе. — Когда-нибудь в следующий раз. Просто я стала к этому на один день ближе».

Юрий Гаврюченков Ганс & roses

Ганс стоял у входа в гостиницу и ждал Трилиссера. За пазухой, как кошка, грелся АКСУ. Под нейлоновой «дутой» курткой его не было видно. Ганс караулил клиента. Он выбрал удачный момент: Трилиссер приехал на переговоры и почти всю охрану оставил в Москве. Бизнесмен был труслив, но скуп и оплачивать авиабилеты для всей гвардии не взялся. Быстро в Питер, там всё бегом, переночевать в отеле, ознакомиться за ночь с бумагами, утром подписать договор — и назад! На своей земле Трилиссер был неуязвим, а здесь его бери смело. Так Гансу сказал Старый, а у него был надёжный источник информации.

Синий «Вольво-940» остановился у входа. Меньше чем через минуту за гостиничными дверями замаячили фигуры бизнесмена и пары его охранников. Приближаясь к дверям, фигуры становились чётче, уже можно было различить, кто из них цель. И вот они вышли. Одним быстрым движением Ганс расстегнул кнопки на куртке. Автомат сам упал в руки. Передний секьюрити схватился за кобуру, но пистолет ещё надо было достать и зарядить, а «Калашников» давно был готов к бою. Короткой очередью Ганс скосил охранника. Выронив ПМ, тот сломался в поясе и упал. Чуть отступив и прижав АКСУ к животу, Ганс стегнул по второму телохранителю. Положил насмерть. «Вольво-940» с позорной торопливой вальяжностью рванул по дуге от отеля и поспешил наутёк.

Трилиссер словно превратился в соляной столб. Он не был готов к такому обороту дела и потерялся. Вытаращенными глазами бизнесмен ошалело смотрел прямо на убийцу, но не видел его. Ганс покрепче перехватил цевьё и с близкого расстояния засадил в корпус клиента длинную очередь. Снизу вверх и сверху вниз. По вертикали! Пули вспороли Трилиссера от паха до заколки на галстуке и обратно. Плотная туша бизнесмена содрогнулась, сразу даже не почувствовав влетающий в неё свинец. Тонкие, как иглы, пули 5,45 мм прошивали его насквозь. Трилиссер рухнул во весь рост, брюхо не давало ему согнуться. Ганс подскочил к умирающему бизнесмену и завершил операцию контрольной очередью в голову. Он никогда не стрелял одиночными, а только длинными очередями. За это братва прозвала его Гансом, как того пулемётчика, что прокручивал на дискотеке новые диски.

Три выстрела, пришедшиеся в центр лица, превратили его в страшную маску. Струя пороховых газов, бьющая почти в упор, вздула кожу и выдавила глаза. Пули рикошетили об асфальт, всякий раз подкидывая голову. «Готов», — понял Ганс и глянул исподлобья на вход в отель. За стеклянными дверями трусливо маячили туши гостиничной охраны.

— Нечего смотреть! — крикнул Ганс и высадил по ним весь остаток рожка, дробя в блестящую кашу небьющееся стекло, но взял повыше голов, чтобы не грохнуть кого-нибудь ненароком. Гостиничных быков ему не заказывали, а сверх плана никого не стоило валить.

Сделав своё дело, он скрылся во дворах между серенькими пятиэтажками.

* * *

Пацаны знали Вадима Петровича как чекиста старой закалки. Его не брали ни перестройка, ни реформы, а тут он вдруг сдал, будто заболел. Но его здоровье было тут ни при чём — беда случилась с дочерью. Она хотела обрести вечную жизнь, но вместо этого погубила свою бессмертную душу. Несчастный отец говорил о ней как о мёртвой, вернее, как о прекрасной усопшей — именно так показалось Гансу. На других пацанов семейная драма, казалось, не произвела никакого впечатления: Автоматчик с безучастным видом тянул кока-колу, а Мандарин жрал апельсины. Лирические отступления их не интересовали. Но тут Вадим Петрович перешёл к делу.

Старый выслушал заказ, сочувственно кивая. Расчётливый ум засиженного уголовника был занят не столько суммой оплаты, сколько перспективами дальнейшей работы. Поймать на крючок полковника столичного управления ФСБ было его мечтой, а заказ повязывал Вадима Петровича с бандитами кровью убиенных жертв. Он хотел уничтожения религиозной секты, исповедующей таинственный деструктивный культ. Секта объявилась в Москве недавно, и компетентные органы не успели взять её на карандаш. Это позволяло Вадиму Петровичу настаивать на полном истреблении адептов новой веры — все они были иногородними.

— Сделаем, — кивнул Старый, тыча в пепельницу окурком. Ему было безразлично, на кого принимать заказ: на сектантов, протестантов или православных христиан.

Договорившись, полковник ФСБ вытащил из карманов пальто четыре увесистые пачки.

— Вот, — сказал он, обводя взглядом уставившихся на упаковки пацанов. — Стрелять будете только вот этим! Стволы под них найдутся? Хорошо. Впрочем, другого калибра всё равно нет, не сделали.

«7,62 миллиметра, — смекнул Ганс, пачки были непривычно большими, — под АКМ».

— Цените, — кивнул на патроны фээсбэшник. — Большой раритет, между прочим.

— А чего в ни