Железная звезда (fb2)


Настройки текста:



Роберт СИЛЬВЕРБЕРГ Железная звезда

Дорога на закат © Перевод А. Орлова

Пес, не останавливаясь, огрызнулся. Холодея от ужаса, Каттерсон смотрел, как двое тощих мужчин с горящими глазами бегут вслед за собакой. Липкий страх не давал сдвинуться с места. Перепрыгнув через кучу строительного мусора, пес исчез; преследователи остановились, переводя дух. А затем медленно и бессильно опустились на землю.

— То ли еще будет, — пообещал неизвестно откуда взявшийся грязноватый коротышка. — Сегодня, говорят, официальное заявление сделают: от слухов-то никуда не денешься. Давно пора…

— Кто бы сомневался, — ответил Каттерсон непослушными губами. Зрелище погони его глубоко потрясло. — Кому из нас жрать не охота? — Он помолчал, затем продолжил: — Первый раз такое вижу… прямо на улице…

— И уж точно не в последний, — согласился коротышка. — Жратвы нет и не будет — надо привыкать.

Пустой живот в очередной раз свело. Ждать предстояло до вечера, когда выдают котловое довольствие.

Неторопливо и бесцельно они шли по тихой улице, заваленной строительным мусором.

— Меня зовут Пол Каттерсон. Живу сейчас на Сорок седьмой. Демобилизовался в прошлом году.

— Из этих, значит, — кивнул его спутник.

Они свернули на Пятнадцатую. Здесь не осталось ни одного дома, только драные палатки в дальнем конце улицы.

— После демобилизации работал?

— Издеваешься… — скривился Катгерсон.

— А кому легко? Кстати, я — Мэлори. Торгую помаленьку.

— И чем же ты торгуешь?

— Да как сказать… Полезными вещами.

Мэлори явно не хотел продолжать, и Каттерсон просто кивнул в ответ. Мысли опять вернулись к еде. Двое голодных и собака. Неужели дошло до этого? Так скоро? И что будет, когда еды совсем не останется?

— Вот! — Коротышка показал пальцем. — Митинг на Юнион-сквер.

Прищурившись на толпу, окружавшую трибуну для официальных объявлений, Пол прибавил шагу. Мэлори поспевал за ним не без труда.

С трибуны на эту же толпу безучастно взирал молодой человек в военной форме. Каттерсон покосился на джип, стоявший поблизости: модель 2036, самая последняя.

Подождав минуту, военный поднял руку и заговорил, спокойно и негромко:

— Граждане Нью-Йорка! Я уполномочен сделать официальное заявление от имени правительства. Из оазиса Трентон поступило сообщение-

Сдержанный рокот людских голосов сменился выжидающим молчанием.

— …поступило сообщение, что в связи с введением чрезвычайного положения в оазисе Трентон временно приостанавливается снабжение продовольствием Нью-Йорка и его окрестностей. Повторяю: в связи с чрезвычайной ситуацией в оазисе Трентон снабжение продовольствием Нью-Йорка и окрестностей временно прекращается.

Толпа вновь загудела — каждый что-то сердито объяснял соседу. Разумеется, никого такой поворот событий не удивил: Трентон давно возмущала необходимость кормить разбомбленный, бесполезный Нью-Йорк, и последнее наводнение оказалось более чем достаточным предлогом. Немалый рост позволял Каттерсону оглядывать толпу сверху; он не знал, верить ли своим ушам: это касалось и объявления, и доносившихся до него реплик собравшихся. Пока не получалось.

Есть хотелось все больше.

— Я также уполномочен передать сообщение губернатора Нью-Йорка, генерала Холлоуэя: правительство принимает меры, чтобы не допустить в городе голода. Ведутся переговоры с администрацией оазиса Балтимор. Выдача же котлового довольствия прекращается начиная с сегодняшнего вечера вплоть до особого распоряжения.

Стремительно сбежав с трибуны, военный протолкался к джипу и сразу же уехал.

«Важная шишка. Джипов и бензина в наши дни на всех не хватает».

Каттерсон отстраненно оглядывал толпу, не двигаясь с места. Тощий человек с горящими глазами и орлиным носом уже собрал вокруг себя небольшую группу, охотно слушавшую его разгневанную речь. Эмерих. Лидер колонии в заброшенном тоннеле метро, у Четырнадцатой. Двигаясь почти автоматически, Каттерсон подошел поближе; Мэлори не отставал от него.

— …Это заговор! — надрывался тощий. — Чрезвычайная ситуация в Трентоне? Какая такая ситуация, я спрашиваю? Наводнение их не затронуло. Хотят от нас избавиться, заморив голодом, только и всего! Что мы можем сделать? А ничего! В Трентоне знают, что отстроиться мы никогда не сможем. Сдохнем от голода, Трентону будет только легче: достаточно прекратить поставки продовольствия…

Толпа уже заметно выросла: Эмерих пользовался известностью. Речь то и дело прерывалась выкриками и аплодисментами.

— …Но согласны ли мы угаснуть тихо и мирно? Не дождетесь! Мы выметем подчистую каждую крошку объедков, съедим каждую травинку, поймаем каждую крысу! Мы съедим нашу обувь и выживем, как выжили в блокаду сорок седьмого! Наступит день, когда мы доберемся до Трентона, и тоща… Тогда они узнают!

Под одобрительные крики Катгерсон повернулся и вышел из толпы, думая о двух охотниках и собаке. Не оглядываясь, он зашагал по Четвертой авеню. Когда звуки митинга на Юнион-сквер затихли, Катгерсон устало присел на груду ржавых балок, оставшихся от монумента.

Положив голову на руки, он не шевелился. Не слишком ли много на один день?

Еды не хватало всегда, сколько Пол Каттерсон себя помнил. Двадцать четыре года военных действий выжали страну досуха. Сначала бомбардировки, а потом… потом бесконечная война на изнурение, в которой противостоящие силы медленно истирали друг друга в порошок.

Несмотря на вечное недоедание, Каттерсон ухитрился вырасти крупным и сильным мужчиной. На него всегда оглядывались. Его поколению ни рост, ни сила свойственны не были: младенцы появлялись на свет сморщенными, похожими на старичков. За физические данные его взяли в армию — редкое везение. По крайней мере, там хорошо кормили.

Подняв голову, Каттерсон пинком отшвырнул кусок оплавленного железа и усмехнулся. Всю свою взрослую жизнь он не снимал военной формы и пользовался привилегиями солдата. Такие вещи слишком хороши, чтобы длиться вечно: два года назад, в две тысячи пятьдесят втором, война окончательно выдохлась. Враждующие вымотали друг друга бесповоротно, и практически вся армия оказалась на улице — в холодном и бесприютном гражданском мире. Каттерсон осел в Нью-Йорке, одинокий и потерянный.

— Отчего бы нам не поохотиться на собак? — улыбаясь, предложил подошедший Мэлори.

— Думай, что говоришь, засранец. Когда проголодаюсь достаточно, то и тебя съесть могу.

— Даже так? Мне показалось, что тебе явно поплохело, когда ты увидел тех, что хотели поймать пса.

— Точно, — согласился Каттерсон. — Хочешь — садись, хочешь — проходи мимо, но не шути так больше, — проворчал он.

— Невеселые дела, — Мэлори опустился на ржавое, перекрученное железо рядом.

— Заткнись. Я целый день не ел.

— А что так? Вчера выдавали довольствие — и сегодня будут.

— Надеяться не запретишь, — пожал плечами Пол.

День шел к концу; вечерние тени густели быстро. В сумерках руины Нью-Йорка казались призраками гигантов, давным-давно отошедших в мир иной.

— Завтра ты будешь еще голоднее, — сказал Мэлори. — Довольствия больше нет.

— Не напоминай…

— Видишь ли, я как раз и занимаюсь торговлей продовольствием…

— Опять вздумал шутки шутить? — вскинул голову бывший солдат.

— Боже сохрани! — Торопливо нацарапав адрес на клочке бумаги, коротышка протянул его Полу. — Вот. Проголодаешься как следует, жду. Ты ведь парень крепкий, правда? Говоришь, одинок? Вполне может найтись для тебя работа.

В голове у Каттерсона зашевелилась смутная мысль. Глядя коротышке прямо в глаза, он спросил:

— И что за работа?

— Мне нужны сильные мужчины… добывать продовольствие, — засуетился Мэлори, заметно бледнея.

Вытянув руку, Каттерсон ухватил Мэлори за плечо.

— Что ты мне предлагаешь, карлик?..

Тот поморщился.

— Ну-ка, объясни еще раз, какого рода продовольствие ты продаешь?

— Что так смотришь?.. Я просто хотел помочь. Послушай…

— Достаточно. — Каттерсон встал, не расслабляя хватки. Мэлори повис в его руке, не доставая ногами до земли. — Мясо, не так ли? И какого же сорта мясом ты торгуешь?

Бывший солдат не стал его бить. Просто толкнул Мэлори в лицо, опрокинув на кучу мусора. Коротышка поспешно перевернулся и проворно отполз в сторону, затем встал на ноги и скоро растворился в полумраке, опустившемся на Тринадцатую улицу.


Часом позже Катгерсон приложил большой палец к пластинке у двери в свою квартиру на Сорок седьмой улице, где его ждала Барбара.

— Слышал, думаю, последние новости? К нам лейтенант приезжал, форма с иголочки. Все объяснил, ни разу не сбился, как по бумаге читал. Я уже получила наше пособие — больше не будет. Эй? Что случилось?

Барбара с тревогой смотрела на Катгерсона, молча опустившегося в кресло.

— Ничего, маленькая. Просто есть хочется… и немного тошнит.

— На Юнион-сквер ходил, наверное?

— Как всегда. Обычная прогулка. Дивная экскурсия получилась. Сначала двое собаку ловили — кожа да кости. А сами вряд ли голоднее меня. Потом твой лейтенант сделал объявление насчет продовольствия. А потом — потом мне предложили купить мяса. И еще — работу.

— Работу? Мясо? — поразилась Барбара. — Откуда? Что ты такое говоришь, Пол…

— Довольно об этом. Я просто сбил его с ног. Удрал, поджав хвост. Как ты думаешь, каким мясом он хотел меня угостить?

Барбара молчала, опустив глаза.

— Я показался ему достаточно сильным. По вечерам, наверное, ходил бы на охоту… Ударить по голове одинокого прохожего — вот и бифштекс назавтра.

— Но ведь есть хочется, Пол. Когда ты голоден, нет ничего важнее.

— И ты туда же! — Каттерсон взревел, как рассерженный бык. — Не понимаешь, что говоришь… Съела бы чего-нибудь, пока не выжила из ума окончательно. Мы не умрем с голоду: я что-нибудь придумаю. А пока… пока Пол Каттерсон обойдется без миссионерского рагу.

В ответ Барбара ничего не сказала. В тишине дважды мигнул одинокий светильник на потолке.

— Сейчас выключат. Доставай свечи, если только спать не хочешь, — проворчал Каттерсон.

Часов у него не было, но порядок давно один и тот же: сначала свет мигает, а в восемь тридцать отключат всем, кроме тех, у кого особое разрешение.

— Отец Кеннон вернулся. — Женщина зажгла свечу.

— Я предупреждал, чтобы он больше не являлся сюда!

— Он считает, мы должны пожениться.

— Знаю. Но я так не думаю.

— Пол, ну почему ты…

— Давай не начинать — одно и то же! Я уже говорил, и неоднократно: отвечать за два голодных рта, когда самому жрать нечего, — это не для меня.

— Но дети, Пол!..

— Ты сегодня точно не в себе. Ты что, осмелишься привести в этот мир ребенка? И это сейчас, когда оазис Трентон отказывается нас снабжать? Будешь смотреть с удовольствием, как он умирает от голода в грязи и мерзости — или живет чахлым скелетиком со впалыми щеками? А я вот не хочу.

Барбара некоторое время молчала, тихонько всхлипывая.

— Мы оба уже мертвые, — наконец сказала она. — На первый взгляд этого не так, но только на первый взгляд. Весь мир мертвый: последние тридцать лет — сплошное общее самоубийство. Я моложе тебя и ничего не помню, но я читала книжки, каким этот город был до войны — сверкающим и чистым. Война, всю жизнь война! Всю мою жизнь мы с кем-то воюем, только непонятно с кем и за что. Дали крысам сожрать наш мир, неизвестно ради чего.

— Довольно! — проворчал Каттерсон.

Однако женщина не унималась:

— Говорят, Америка лежала от побережья до побережья; говорят, она не была нарезана на узкие полоски между зонами радиоактивного заражения. Говорят, были реки и озера, фермы и еда — сколько хочешь! Захотел куда-нибудь — садишься на самолет и летишь. Почему это случилось? Почему мы — мертвые? И куда нам идти сейчас, Пол?

— Не знаю. И никто не знает, по-моему.

Каттерсон задул свечу, и стало темно.


Ноги сами вынесли его обратно на Юнион-сквер. Каттерсон стоял на Четырнадцатой улице, рассеянно перенося вес тела с носков на пятки и обратно. Голова слегка кружилась: так приближается голодная смерть. Немногочисленные прохожие безрадостно шли по своим делам; солнце ярко сияло в небе над головой.

От собственных ощущений Каттерсона отвлек топот бегущих ног и крики. Не размышляя, он спрятался за обломком стены: сказалась армейская подготовка. Подождав немного, осторожно выглянул. Четыре человека, крепких, не хуже самого Каттерсона, рыскали вдоль опустевшей улицы; один размахивал мешком.

— Ага! Вот! — крикнул тот, что с мешком.

Не веря своим глазам, Каттерсон смотрел, как четверо мужчин окружают девушку, укрывавшуюся, как и он, в развалинах неподалеку.

Бледная, тощая, оборванная, лет двадцати, не больше — в другом месте и другом мире она могла быть хорошенькой. Но здесь кожа ее огрубела, тусклые глаза ввалились, костлявые руки дрожали.

Девушка отступала, ругаясь; она явно не собиралась сдаваться.

«Не понимает. Не того они хотят…»

Каттерсон заставил себя смотреть, не покидая убежища. Лоб покрылся испариной.

Четверо мародеров подошли к девушке вплотную; фыркая, как кошка, она попыталась достать скрюченными пальцами ближайшего.

В ответ раздался смех. За руку ее вытащили на середину улицы. Блеснул нож, раздался визг; Каттерсон заскрипел зубами, морщась.

— В мешок ее, Чарли!..

Каттерсон с трудом сдерживал бешенство. Вот и мясники Мэлори в деле — то есть, надо полагать, это его мясники… Нащупав нож в чехле, Каттерсон приподнялся, готовясь напасть… но передумал.

Так скоро? Недолго пришлось ждать. Каннибализм в голодающем Нью-Йорке не новость: не так много трупов за последние годы опускаются в могилу нетронутыми. Но чтобы живого человека средь бела дня убивали, как скотину, на мясо? О таком Каттерсон пока не слышал. Что ж, гонка за жизнь пошла всерьез. Он поежился.

Четверо убийц растворились в глубине Третьей авеню, и Каттерсон осторожно покинул убежище, не переставая оглядываться. Отныне придется быть осторожным вдвойне: таким крупным мужчиной, как он, можно накормить несколько голодных ртов.

Покидая полуразрушенные здания, на улице появились другие свидетели происшедшего, с одним и тем же выражением ужаса на лицах. Некоторые плакали, но большинство уже не имело слез. Сжимая кулаки, Каттерсон боролся с не желавшей отступать слабостью — зная, что поединок с голодом выиграть нельзя.

Неожиданно заговорил мужчина с изможденным, но выразительным лицом. Речь его пылала негодованием:

— Братья, час настал! Люди свернули с путей Господних, и дьявол привел их к погибели. На ваших глазах четверо из Его созданий убили ближнего ради еды — самый ужасный грех из всех мыслимых. Братья! Наше время на Земле близится к концу. Я старый человек и помню довоенные времена. Можете мне не верить, но еды тогда хватало на всех, и у каждого была работа. Эти развалины сверкали на солнце, поднимаясь высоко в небо, изборожденное реактивными самолетами. Тогда — в молодости — я свободно путешествовал по всей стране, до Тихого океана. Но война положила этому конец, и десница Господня занесена над нами. Дни наши сочтены, и суд близок. Предстаньте перед Господом без крови на руках своих, братья! Эти четверо, которых вы видели сегодня, будут гореть в аду вечно. Тот, кто отведает мяса, добытого ими сегодня, отправится туда же — в ад. Но послушайте, братья мои: еще не поздно! Тех, кто еще не потерян, молю: подумайте о спасении! Лучше вовсе не есть, чем употреблять такое мясо…

Из прохожих кое-кто останавливался, послушать старого проповедника. Нашлись и те, кто выкрикивал насмешки и ругательства, но проповедник не обращал внимания.

— Слушайте и не уходите, не выслушав! Дни наши сочтены, окончательно и бесповоротно: Господь довольно дал знаков, понятных каждому. Но подумайте, подумайте напоследок: этот мир доживает последние дни, но грядет лучший. Братья мои, не бросайте на ветер шанса на жизнь вечную! Бойтесь обменять бессмертную душу на кусок запретного мяса!

Поднявшись на цыпочки, Каттерсон смотрел поверх голов: четыре зловещие фигуры шли по опустевшей улице, приближаясь к немногочисленной толпе слушателей.

Они развернулись шеренгой посреди улицы; у самого высокого в руках был пустой мешок. Завидев их, люди поспешно разбежались, и, когда четверка дошла до пересечения Четырнадцатой улицы и Четвертой авеню, никого не осталось, кроме Каттерсона и проповедника.

— Вот, только вы остались, молодой человек. Успели себя осквернить или принадлежите еще Царству Небесному?

— Охотники возвращаются! — Каттерсон не ответил на вопрос. — Пора уходить, пока они не подошли.

— Никуда не пойду, мне надо с ними говорить. А вы, молодой человек, спасайтесь, пока можете.

— Тебя убьют, старый дурак!

— Смерть уже пришла за нами, сынок. А если мой час настал, я готов.

— Ненормальный…

Четверо охотников подошли так близко, что можно было бы расслышать, как они переговариваются друг с другом. Последний раз глянув на старика, Каттерсон отступил. Заворачивая за угол, он оглянулся: нет, за ним не идут…

Четверка остановилась, словно намереваясь послушать старого проповедника. До Пола не доносились его слова, он только видел, как тот размахивает руками. Наконец один из охотников что-то сказал старику, а высокий, с мешком, приблизился к нему. Блеснул нож, вынутый из чехла…

Пронзительный крик разнесся далеко, достигнув многих ушей. Когда Каттерсон осмелился посмотреть еще раз, рослый мародер запихивал тело проповедника в мешок.

Крестового похода не будет: жизнь, как она есть, вступила в свои права.


Каттерсон методично переставлял ноги. Полуразрушенные кварталы проплывали мимо один за другим: дорога домой. Не убирая руки с рукоятки ножа, он внимательно глядел по сторонам. Где прячутся четыре двуногие гиены с мешком?

На Бродвее Пол решил срезать угол через Паркер-билдинг. Пятьдесят лет назад в мире не было здания выше; сегодня остался только обгрызенный пенек. Пройдя вдоль того, что было когда-то самым роскошным вестибюлем на планете, Каттерсон заглянул внутрь. Вцепившись в кусок мяса, на ступеньке сидел мальчик лет восьми, может быть, десяти. Сквозь туго натянутую кожу выпирали, как прутья корзины, ребра; Каттерсон старался не думать, что за мясо такое досталось счастливому мальчишке.

За Сорок четвертой улицей из-под ног брызнула тощая кошка и тут же скрылась среди обломков. Каттерсон вспомнил истории о Великой Равнине, где свободно рыщет ее дикая родня, и рот наполнился слюной.

Солнце опустилось низко, медленно потонув в кучах мусора, заставляя руины Нью-Йорка сиять призрачным светом. Перейдя Сорок седьмую улицу, Каттерсон повернул к дому.

Шахта вместе с застывшим навечно лифтом сохранилась в целости, но что толку мечтать о несбыточном? Поднявшись по лестнице к дверям своей квартиры, Каттерсон не сразу нашел в темноте пластину замка на стене. За дверью тем временем раздался смех — странный звук для непривычных ушей, — и потянуло запахом приготовленной пищи. Почти забытый аромат пришелся как удар в лицо: Пол сглотнул несколько раз, желудок напомнил о себе тупой болью.

Каттерсон открыл дверь, за которой безраздельно царствовал запах съестного. Барбара глядела с испугом, заметно побледнев; в любимом кресле сидел лохматый мужчина с густой бородой. Каттерсон знал непрошеного гостя, точнее, видел пару раз до этого — некий Хейдал.

— Ты) ведь знаешь Олафа Хейдала, Пол? — Барбара говорила против обыкновения тихо, даже робко. — Олаф? Пол?

— Мы с Барбарой воспользовались случаем перекусить, мистер Каттерсон, — произнес Хейдал хорошо поставленным голосом. — На случай, если хотите есть, мы вам оставили…

От запаха мутилось в голове; рот наполнился слюной. Барбара вытирала лицо салфеткой. Олаф Хейдал сохранял спокойствие и безмятежность, даже не поднявшись с кресла навстречу хозяину дома.

Каттерсону хватило трех скорых шагов, чтобы распахнуть дверь небольшой кухоньки. Увидев на сковороде кусок мяса, Катгерсон потребовал объяснений:

— Откуда это? Денег у нас нет.

— Я… мне…

— Мясо купил я, — негромко объяснил Олаф Хейдал. — Барбара сказала, что у вас нечего есть, а у меня сейчас больше, чем надо… Это скромный подарок.

— Понимаю. Подарок. И никаких дополнительных условий?

— О чем вы, мистер Каттерсон! Я не более чем гость Барбары.

— Очень хорошо. Прошу только не забывать — здесь мой дом. Скажите, Хейдал: на какую благодарность вы рассчитываете в обмен на этот подарок? Быть может, вас уже отблагодарили?

Олаф Хейдал приподнялся в кресле.

— Пол… пожалуйста!.. — заторопилась Барбара. — Олаф не имел в виду ничего дурного.

— Барбара не ошибается, мистер Каттерсон. — Хейдал снова опустился в кресло. — Угощайтесь: вам не повредит, а я буду только рад.

Каттерсон присмотрелся к гостю. Удается же некоторым наесть такие щеки… В наши-то дни?

— Не стесняйтесь, мы уже поели, мистер Каттерсон.

Выбрав тарелку, Каттерсон положил на нее мясо, вытащил нож из чехла — и остановился.

Барбара наклонилась вперед, не вставая со стула; в глазах ее ясно читался страх. Хейдал, напротив, устроился в кресле поудобнее. Таких довольных собой и жизнью людей Пол не видел с тех пор, как демобилизовался.

— Барбара! — Он старался говорить спокойно. — Что это за мясо? Говядина? Или, может, баранина?

— Не знаю, Пол, — промямлила Барбара. — Олаф не сказал…

— А если это, к примеру, собачатина? Филе из бродячей кошки? Стоило спросить Олафа, что там в меню. Почему бы тебе не спросить сейчас?

Барбара неуверенно посмотрела на гостя, потом на Каттерсона:

— Ешь, Пол. Можешь мне поверить, мясо хорошее. И я знаю, как ты голоден.

— Я предпочитаю товар с этикетками. Другого не ем. Нет, почему бы тебе не спросить мистера Хейдала про мясо? Откуда оно?

— Олаф… — Барбара повернулась к Хейдалу.

— Не думаю, что в наши дни стоит быть чересчур разборчивым, мистер Каттерсон. Довольствие больше не выдают, и неизвестно, когда в следующий раз можно будет приобрести мясо.

— Да я вот привередлив от рождения, Хейдал. Так что же это за мясо?

— Помилуйте, вы слишком любопытны! Дареному коню, как говорится…

— Я даже не уверен, что это конина. Повторяю вопрос: откуда мясо? — Каттерсон уже не сдерживался. — Филе из соседского мальчика? А может, бифштекс из прохожего, который забрел не туда однажды вечером?

Хейдал заметно побледнел.

— Язык не поворачивается? Нужное слово в глотке застревает? Очень просто: людоеды!

Кусок мяса полетел Барбаре в лицо; отскочив от щеки, упал под ноги. Каттерсон пушечным ядром вылетел из квартиры. Захлопывая за собой дверь, он успел разглядеть, как женщина, опустившись на колени, ищет мясо.


Быстро темнело; ночь опускалась на опасные, как никогда раньше, улицы. В оскверненный дом он решил не возвращаться, но жилье не самая насущная проблема.

Каттерсон ничего не ел вот уже скоро два дня. В кармане пальцы нащупали сложенную вдвое бумажку — адрес Мэлори. Что ж, получить еду или деньги можно сейчас только там. Только не сейчас, нет: пока он еще отдает себе отчет в своих действиях.

Ноги сами вынесли его к реке. Каттерсон знал, что на месте гигантской воронки стояло когда-то здание Организации Объединенных Наций. В глубину кратер достигал тысячи футов: здание ООН разбомбили сразу, еще в две тысячи двадцать восьмом году. Каттерсону тогда исполнился год. Правильные военные действия, с бомбардировками и битвами, продолжались лет пять-шесть, не больше. Потом оба полушария, опаленные и израненные, могли только вяло вцепляться друг другу в глотку, ведя войну на изнурение. В две тысячи сорок пятом Каттерсону исполнилось восемнадцать: девять долгих лет назад… Рост и физическая сила естественным образом привели его в армию — не самая тяжкая участь для того времени. За время службы Каттерсон побывал повсюду, от аппалачского пояса радиоактивного заражения до Атлантического побережья. Это пространство он привык считать своей родиной. Противник аккуратно нарезал Америку на десяток узких полос, надежно отделенных друг от друга огненными стенами. Если бы самолеты пережили войну, можно было бы летать с одной полоски на другую. Но исчезли не только самолеты. Ушла наука, ушла промышленность…

Каттерсон сел на краю воронки, свесив ноги; смотрел на реку невидящими глазами. Вот так вошел в двадцать первый век новый мир, полный надежд; вот так сидит Пол Каттерсон — подошвы над гигантской ямой, а в желудке грызущая пустота. Нет больше мира реактивных самолетов, обтекаемых форм и сверкающего металла. Когда-нибудь… когда-нибудь он возродится. Может быть.

Глаза Каттерсона сфокусировались на воде. Где-то за морем есть другие страны, такие же разоренные, как и Америка. Где-то за отравленными радиацией горами есть холмы, луга, водятся дикие звери… Там еще были пшеничные поля. Война все сожрала: посевы, пастбища, скот; человечество раздавило само себя.

Поднявшись на ноги, Каттерсон вернулся в темноту улиц. Редкие газовые фонари светили тускло, будто карликовые луны во время затмения. Земля больше не родила, а остатки человечества скопились в разрушенных городах, за вычетом немногих счастливчиков, осевших в оазисах, разбросанных по стране. Нью-Йорк представлял собой город живых скелетов, подбиравших последние крохи и надеявшихся, что бог даст день, бог даст и пищу.

Не видя ничего перед собой, Каттерсон столкнулся с невысоким человеком; схватил его за руку. Отец семейства, надо полагать: спешит домой к голодным детям.

— Простите, сэр… — занервничал незнакомец, пытаясь вырваться.

Может, он думает, что его собираются здесь зажарить?

— Я ничего вам не сделаю, — сказал Каттерсон. — Я просто ищу, чего бы поесть.

— У меня ничего нет.

— Я просто умираю от голода. А у вас, похоже, есть работа, какие-то деньги… Согласен за еду быть вашим телохранителем, рабом — кем угодно!

— Видишь ли, у меня нет ничего лишнего… Да отпусти же руку!

Коротышка устремился прочь.

«Мы все теперь бегаем друг от друга».

На темных улицах было пусто. Доживет ли он до утра или станет чьим-нибудь бифштексом? На самом деле его это уже не слишком волновало. Под рубашкой зачесалось, и Каттерсон сунул грязную руку за пазуху. Грудные мышцы почти истаяли, и пальцы цеплялись за ребра. Он потрогал давно не бритый подбородок — кожа обтягивала лицо туго, как никогда раньше.

Обходя воронки и карабкаясь по грудам мусора, Каттерсон уходил в сторону от центра города. В районе Пятидесятой улицы его догнал правительственный джип. Машина остановилась, из нее вышли двое вооруженных людей в форме.

— Не поздно ли гуляете, гражданин?

— Да вот, дышу воздухом.

— И только?

— Вам-то какая разница?

— А может, охотимся? Есть, знаете ли, охотники…

— Не заговаривайся, говнюк! — Каттерсон бросился на обидчика.

— Тише, тише, герой, — остановил Каттерсона второй солдат, — Это просто шутка.

— Славная шутка… Вам легко шутить. Получаете жратву за то, что носите форму: я сам служил, я знаю.

— Теперь все не так просто.

— Опять смеешься? Я семь лет прослужил, пока часть не расформировали — в пятьдесят втором. Мне ли не знать!

— Семь лет? В каком полку?

— Триста шестой передовой.

— А ты, случаем, не Каттерсон? Пол Каттерсон?

— Даже если так… Ну и что?

— Марка Лесвика знаешь?

— Я-то знаю. А ты? Ты сам — где его видел?

— Он мой брат. Все уши мне прожужжал: Каттерсон то, Каттерсон се… Самый здоровенный мужик на свете — аппетит как у быка.

— Как он теперь?

— Никак. — Солдат кашлянул. — Построили плот вместе с друзьями — думали доплыть до Южной Америки. Их потопила береговая охрана, прямо на выходе из гавани Нью-Йорка.

— Жаль… Мы с ним ладили. А на счет аппетита он не ошибся: я и сейчас жрать хочу.

— Не ты один. Солдат тоже сняли с довольствия. Вчера.

— Даже так? — рассмеялся Каттерсон. Пустынная улица отозвалась эхом. — Хорошо, не при мне это было. Я бы их сразу послал куда подальше.

— Хочешь с нами? Патруль кончится, в центр поедем. Увольнение…

— Не поздно ли? Который час? И куда именно?

— Без четверти три, — сказал солдат, посмотрев на часы. — Мы ищем одного парня по имени Мэлори. Говорят, он жратвой торгует, а нам вчера выплатили жалованье. — Солдат торжественно похлопал себя по карману.

Каттерсон моргнул.

— Что именно он продает, этот Мэлори? Вы знаете?

— Знаем. Какая разница? Когда жрать хочется, не все ли равно? Лучше так, чем сдохнуть от голода. Я уже видел парней вроде тебя — упрямых. Совесть им не позволяет… И ты сдашься, рано или поздно. Хотя, правда, выглядишь упрямым. Не знаю.

— Ага… — Пол шмыгнул носом. — Упрямый? Наверное. А может, не проголодался как следует. Спасибо, что хотели подвезти, но мне в центр не надо.

С этими словами, тяжело ступая, он ушел в темноту.


На свете было одно только место, где его хоть кто-то ждал.

Тихий книжник Хэл Норт жил подальше от центра, на Сто четырнадцатой улице. Несмотря на то что до квартиры Норта было почти четыре мили, виделись они с Каттерсоном довольно часто.

«Заходи в любое время, хоть днем, хоть ночью», — говаривал Норт. Каттерсону ничего другого не оставалось, и он воспользовался предложением. Норт оставался одним из немногих ученых, пытавшихся работать в Колумбийском университете. Собираясь в уцелевшей библиотеке, они спасали от гибели плесневеющие книги — и обменивались идеями.

Что говорил тот солдат? Без четверти три? Шагая широко и скоро, Каттерсон не замечал, как городские кварталы уходят за спину. Небо начинало бледнеть: до восхода оставалось совсем недолго.

Вот и нужная дверь. Каттерсон осторожно постучал: раз, два — третий погромче.

На стук отозвались шаги, за шагами — сиплый, усталый голос:

— Кто там?

— Пол Каттерсон. Не разбудил?..

Дверь открылась.

— Каттерсон? Заходите! Чему обязан?

— Вы приглашали заходить в случае нужды. Вот нужда и наступила. — Каттерсон присел на краешек кровати. — Я два дня не ел. Почти два дня.

— Тогда вы попали по адресу, — негромко рассмеялся Норт — Сейчас бутерброд с маргарином сделаю — еще осталось…

— Уверены, что можете себе такое позволить?

Открыв буфет, Норт вытащил каравай хлеба. Каттерсон проглотил слюну.

— Уверен, Пол. Ем я немного и всегда откладываю часть довольствия. Чем богаты…

На Каттерсона обрушилась волна любви и благодарности. Она покрыла на мгновение все человечество и тихо отступила.

— Спасибо, Хэл. Большое спасибо.

На кровати лежала открытая книга, засаленная и потрепанная. Глаза сами зацепились за строчки; Каттерсон прочитал вслух:


Мучительной державы властелин
Грудь изо льда вздымал наполовину;
И мне по росту ближе исполин,
Чем руки Люцифера исполину[1].

Хэл Норт поставил на кровать небольшую тарелку с угощением.

— Всю ночь читал. Вчера захотелось полистать — и просидел всю ночь, до вашего прихода.

— Дантов ад. До чего кстати… — вздохнул Каттерсон — Хорошо бы перечитать толком. Сколько уже не брал книгу в руки: солдату не до того.

— Стоит только захотеть, Пол, — грустно улыбнулся Норт, указывая на полку, где в беспорядке стояли потрепанные тома. — Рабле, Джойс, Вольтер, Эсхил, Гомер, Шекспир… В этом мире не осталось ничего более ценного. Заменяли мне завтраки, обеды и ужины, когда еду было ни за какие деньги не купить.

— Как бы нам не пришлось сесть на диету из одних книг, Хэл. Вы давно не выходили на улицу?

— Больше недели. Довольствие за меня получал Хенрикс: приносил сюда и брал почитать книги. Последний раз вчера, нет… позавчера — ему нужен был сборник греческих трагедий. Оперу пишет по пьесе Эсхила.

— Бедолага. Зачем писать музыку, когда нет больше ни оркестров, ни записей, ни концертов? Он сам никогда не сможет услышать свою музыку.

Норт открыл окно; утренний воздух потек в комнату.

— Отнюдь. Музыка играет у него в голове — этого достаточно. Да и не так много ему осталось.

— Довольствие больше не выдают, — сказал Каттерсон.

— Знаю.

— Там… уже едят друг друга. Вчера на моих глазах убили женщину — зарезали, будто овцу.

Норт покачал головой, пропуская между пальцев спутанную прядь седых волос.

— Так скоро. Думал, они продержатся дольше.

— Люди голодают, Хэл.

— Голодают? Конечно. Ты тоже голодаешь. Через день-два кончатся запасы, и мне самому будет нечего есть. Только чтобы дойти до каннибализма, голода недостаточно. Эти люди отказались от последней искорки человеческого в себе. Опускались понемногу, ступенька за ступенькой, и теперь — все.

Ниже некуда. Рано или поздно очередь дойдет до вас — и до меня. Выйдем на улицу и начнем охотиться. Ради мяса.

— Хэл!..

— Не смотри на меня так, Пол, — грустно улыбнулся Норт. — Подождем пару дней. Есть еще несъеденная обувь, кожаные переплеты. Их не хватит надолго. Меня тошнит от самой мысли, но это неизбежно. Общество приговорено: последние запреты теряют силу. Может, мы упрямее других, а может, просто привередливее. Но и до нас дойдет очередь.

— Я так не думаю. — Каттерсон встал.

— Садитесь. Вы устали. По правде говоря, от вас тоже один скелет остался. Мой могучий друг Каттерсон! Где он сейчас? Где его мускулы? — Норт протянул руку, чтобы пощупать бицепс. — Кожа да кости, уже сейчас. Вы сгораете, как свечка, Пол. Огонек скоро погаснет, и вы сдадитесь. Как и остальные.

— Может, вы и правы, Хэл. Когда во мне не останется жизни, когда я достаточно проголодаюсь и перестану быть человеком — выйду на охоту, как остальные. Но пока… пока буду держаться. Так долго, как только смогу.

Снова присев на кровать, Каттерсон аккуратно перевернул страницу «Божественной комедии».


Хенрикс вернулся на следующий день, осунувшийся и с нездоровым блеском в глазах. Сказав, что время еще не созрело для Эсхила, выбрал вместо греческих трагедий тоненькую книжку стихов Эзры Паунда. Норт заставил его немного поесть; музыкант принял еду с благодарностью, но без стеснения; уходя, бросил странный взгляд на Катгерсона.

За Хенриксом приходили другие: Комар, Голдман, Де Мец — все, как и хозяин, застали те давние времена, когда бесконечной войны еще не было. В глазах тощих скелетов по-прежнему горел неугасимый огонь жажды знания. Каждому из них Норт представлял Каттерсона; живые скелеты бросали рассеянный взгляд на некогда могучую фигуру солдата и обращались к книжным полкам.

Через некоторое время гости перестали приходить. Каттерсон часами смотрел в окно; улицы так и оставались пустыми. С тех пор как пришел последний конвой с продовольствием из оазиса Трентон, прошло четыре дня.

На следующее утро пошел снег и не прекращался до вечера. Когда настало время ужина, Норт подтащил кресло к буфету; балансируя на подлокотниках, обшарил верхнюю полку.

— Даже матушка Хаббард[2] жила лучше меня. У нее по крайней мере была собака.

— Чего? — не понял Катгерсон.

— Это из детства. Проще говоря, есть больше нечего.

— Совсем?

— Совсем, — кисло улыбнулся Норт.

Прикрыв глаза, Каттерсон откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к пустоте в желудке.


Следующий день они прожили натощак. Редкий снежок не переставал сыпаться с неба. Почти все время Каттерсон просидел у окна; чистый, сплошной снежный покров так и остался нетронутым.

Проснувшись на следующее утро, Каттерсон увидел, как Норт отдирает обложку от греческих трагедий. Красный сафьян окунулся в кипяток.

— А, ты встал? Готовлю завтрак.

Обложка оказалась не слишком вкусной, но каждый честно разжевал свою долю в мягкую кашицу, чтобы обмануть истерзанный голодом желудок. Под конец Пола едва не вырвало.

Первый день, прожитый на переплетах.

— Город вымер, — сказал Каттерсон, глядя в окно. — Ни одного прохожего. Никаких следов на снегу.

Норт не ответил.

— Так больше невозможно. Я пошел — надо добыть настоящей еды.

— Где?

— Пройду по Бродвею. Может, собаку поймаю. Мы здесь подохнем.

— Не ходи, Пол.

— Это почему? Лучше охотиться там, чем умирать здесь. Крупному парню вроде меня нужно много еды — тебе хорошо, ты мелкий… Может, найду что-нибудь на Бродвее. Терять нам нечего.

Норт улыбнулся:

— Что ж, ступай.

Пристегнув нож и одевшись во все теплое, что только нашлось в доме, Каттерсон отправился на охоту. В голове звенело от голода; ему казалось, он плывет, а не спускается по лестнице, неся под ребрами тугой ком пустого желудка.

Руины по сторонам опустевших улиц покрывал чистый снежок; Каттерсон направился к центру города, оставляя за собой цепочку следов — единственную на нетронутом белом покрове.

На пересечении Девяносто шестой и Бродвея обнаружились первые признаки жизни: несколько человек у следующего перекрестка. С бьющимся сердцем, Каттерсон заторопился им навстречу — и застыл на месте.

Над свежим трупом, распростертым на снегу, отчаянно дрались двое мальчишек лет двенадцати; третий осторожно подбирался поближе. Постояв секунду-другую, Каттерсон перешел на другую сторону улицы.

Пустота и снег его больше не угнетали. Когда мир вокруг тебя рушится, спасение на одиноком пути.

Остановившись, Каттерсон посмотрел назад. Длинная цепочка следов, единственная на чистом снегу, уходила вдаль, теряясь из виду. Сколько еще впереди безлюдных кварталов?

Девяностая. Восемьдесят седьмая. Восемьдесят пятая. Дойдя до Восемьдесят четвертой, Каттерсон заметил на углу, у следующего перекрестка, что-то темное. Скорым шагом приблизился и обнаружил лежавшего ничком человека. Нагнувшись, присмотрелся внимательнее.

Пол осторожно перевернул труп. Щеки еще хранили румянец от легкого мороза: бедолага умер, наверное, несколько минут назад. Каттерсон выпрямился и осмотрелся. К окну поблизости прижались изнутри два бледных лица — смотрят с вожделением.

Пока Пол вертел головой, у трупа объявился невысокий смуглый человечек. Некоторое время они мерили друг друга взглядами — гигант и карлик. Глаза карлика горели, в лице читалась решимость. Подошли еще два человека: оборванная женщина и мальчик лет восьми-девяти. Склонившись над трупом, Катгерсон сделал вид, что пытается его опознать, — на самом деле присматривался к своей компании.

Компания увеличилась еще на двух человек; теперь вокруг трупа полукругом стояли и молчали пятеро. Смуглый коротышка сделал приглашающий жест — из дома напротив вышли мужчина и две женщины. Каттерсон нахмурился. Неаппетитного зрелища теперь не избежать.

С неба по-прежнему падал редкий снег. Голод резал внутренности ножом. Тело лежит между ними, одно на всех. Сейчас начнется.

Коротышка потянулся к трупу, Каттерсон подхватил тело на руки, остальные с криками начали тянуть, каждый на себя. Так они закружились в безумном хороводе. Отбиваться одной рукой и ногами было трудно, тем более при таком численном перевесе на стороне противника. Тем более когда ты так ослабел от хронического недоедания.

Зато на стороне Каттерсона оставалось преимущество в живом весе, даже сейчас очень заметное. Он ударил кого-то в лицо — раздался хруст сломанной челюсти; махнул ногой назад — затрещали чьи-то ребра.

— Убирайтесь! Убирайтесь все! Он мой!..

На Каттерсона набросилась женщина; ударом ноги он послал ее в ближайший сугроб.

— Он мой! Проваливайте!

Противники, надо полагать, ослабели от голода больше Каттерсона: драка закончилась тем, что конкуренты оказались на снегу. Все, кроме восьмилетнего мальчишки: этот, решительно приблизившись, бросился бывшему солдату на спину.

Так он и висел там: сил хватило, только чтобы вцепиться и не отпускать. Не обращая внимания, Каттерсон пошел вперед, с трупом на руках и мальчишкой на спине. Боевой пыл в нем постепенно угасал.

Осталось отнести свежего покойника на квартиру Норту; они его разделают без труда. Хватит на много дней: они будут жить…

Осознав, что происходит — уже произошло, — Каттерсон уронил труп и отшатнулся. Отступив на несколько шагов, осел в снег и опустил голову. Люди потянулись к телу; подхватили его, чтобы унести. Мальчишка соскользнул со спины и исчез. Каттерсон остался один.

— Прости, — пробормотал он хрипло.

Некоторое время он стоял на коленях, тряся головой и облизывая губы.

— Отдельное прощение? Мне? Зачем себя обманывать — я один из них. Уже.

Поднявшись с колен, Каттерсон посмотрел на руки — и двинулся вперед. Шел он медленно и безостановочно, нащупывая в кармане бумажку с адресом. Зная, что сдался и не может более ни на что претендовать.

Снежинки не таяли, застревая в волосах, над бледным лицом.

«Выгляжу, наверное, седым стариком».

С Бродвея Каттерсон свернул в сторону Центрального парка. Девственный снег лежал повсюду. Долгая зима вступала в свои права.

— Норт не ошибся, — негромко сообщил Каттерсон белому безмолвию, в которое превратился Центральный парк. — Больше не могу, — сказал он руинам, укрытым снегом.

«Мэлори, 218 Вест, 42-я улица». Спрятав бумажку, Каттерсон зашагал дальше, коченея от холода.

Ресницы прищуренных глаз обросли кристалликами льда, сердце колотилось в горле, подбираясь к губам, склеившимся от голода. Семидесятая, Шестьдесят пятая — запутавшись, Каттерсон прошел сначала по Колумбус-авеню, потом по Амстердам-авеню. Странные имена из прошлого, которого никогда не было.

Прошел, наверное, час, потом другой. Улицы оставались безлюдными. Живые голодали в безопасности своих квартир — и следили за гигантом, оставляющим следы на снегу.

Когда он добрался до Пятидесятой, солнце уже садилось. Чувство голода отступило: для Каттерсона осталась только цель впереди. Свернуть с дороги он уже не мог.

Вот и Сорок вторая улица. Теперь понятно: туда… По темной лестнице — наверх. Каждая площадка, каждая ступень давались как горная вершина, но Каттерсон не отступал.

На пятом этаже все-таки пришлось сесть на ступеньку, отдышаться. Мимо прошел, важно задрав нос, лакей в зеленой ливрее, мерцающей в тусклом свете. На серебряном подносе — жареный поросенок с яблоком во рту. Каттерсон рванулся, но его руки пронизали блюдо насквозь: поросенок и лакей разлетелись мыльными пузырями, канули во тьму и безмолвие.

Еще один пролет. Последняя площадка. На сковороде шипит мясо. Нежное, сочное мясо, заполняющее дыру, где раньше был желудок.

На верхней ступеньке он потерял равновесие; повело назад, но удалось в последний момент ухватиться за перила.

Вот она — дверь. По коридору налево. За дверью шум. Там пируют, и ему пора присоединиться. Каттерсон забарабанил в дверь.

Шум сделался громче.

— Мэлори! Мэлори, открой! Это я, Каттерсон! Большой Каттерсон! Открой, Мэлори, я пришел!

Дверная ручка пришла в движение.

— Мэлори! МэЛори!..

Пол опустился на колени. Когда дверь открылась, он рухнул через порог лицом вниз.

Абсолютно невозможно © Перевод В. Вебера

На детекторе, что стоял в углу небольшой комнаты, засветилась розовая точка. Малер взглянул на грустного путешественника во времени, сидевшего перед ним в громоздком космическом скафандре, и усталым жестом указал на детектор.

— Видите, еще один. Попав на Луну, вы найдете там многих своих коллег. За те восемь лет, что я руковожу Бюро, мне пришлось отправить туда более четырех тысяч человек. Почти по пятьсот в год. Не проходит и дня, чтобы кто-то не посетил наш две тысячи семьсот восемьдесят четвертый год.

— И вы никого не отпустили. Каждый, кто прибыл к вам, тут же отправлялся на Луну. Каждый.

— Да, — твердо ответил Малер, вглядываясь в защитное стекло, скрывавшее лицо пришельца.

Он часто думал о людях, покинувших Землю по его приказу. Взять хотя бы вот этого, маленького роста, хрупкого телосложения, с венчиком седых, мокрых от пота волос. Наверное, ученый, уважаемый человек своего времени, почтенный отец семейства (впрочем, почти все, кто попадал к нему, семьями не обзавелись). Возможно, его знания могли бы принести неоценимую пользу и в двадцать восьмом веке. Возможно, и нет. Но это не имело ровно никакого значения. Так или иначе, его путь, как и путь его предшественников, лежал на Луну, где ему предстояло провести остаток дней в отвратительных, примитивных условиях под куполом.

— Не думаете ли вы, что это жестоко? — спросил старик, — Я прибыл сюда с мирными намерениями, не собираясь причинять вам никакого вреда. Я всего лишь научный наблюдатель из прошлого. Движимый любопытством, я решился на путешествие во времени и не ожидал, что наградой мне будет пожизненное заточение на Луне.

— Весьма сожалею, — Малер встал.

Пора заканчивать разговор, так как его уже ждал следующий гость. Бывали дни, когда они появлялись один за другим. Хорошо еще, что их вовремя засекали.

— Но разве я не могу жить на Земле, оставаясь в скафандре? — торопливо спросил путешественник, чувствуя, что его вот-вот выпроводят из кабинета. — В этом случае также будет исключен любой контакт с атмосферой.

— Пожалуйста, не усугубляйте моего и без того трудного положения, — ответил Малер. — Я уже объяснял, что это абсолютно невозможно. Исключения недопустимы. Уже двести лет, как Земля не знает болезней. За этот период наши организмы утратили сопротивляемость, приобретенную бесчисленными поколениями прошлого. Я рискую собственной жизнью, находясь возле вас, даже несмотря на ваш скафандр.

Малер подал сигнал высоким, мускулистым охранникам. Они ждали в коридоре, закованные в скафандры, которые предохраняли их от инфекций. Приближался самый неприятный момент.

— Послушайте, — нахмурившись, продолжал Малер. — Вы же ходячая смерть. Микробов, гнездящихся в вашем теле, вполне достаточно, чтобы уничтожить полмира. Даже простуда, обычная простуда может лишить жизни миллионы людей. За последние два столетия сопротивляемость болезням практически утрачена. Она уже не нужна человеческому организму. Мы победили все болезни. Но вы, путешественники во времени, появляетесь здесь с их полным букетом. И мы не можем оставить вас на Земле.

— Ноя…

— Знаю. Вы поклянетесь всем святым, что никогда не снимете этот скафандр. Сожалею, но даже слово честнейшего из людей ничто по сравнению с безопасностью миллиардов землян. Мы не можем разрешить вам остаться. Это жестоко, несправедливо, но другого выхода нет. Вы, разумеется, не предполагали, что вас ждет такая встреча. Повторяю, мне очень жаль. Но, с другой стороны, отправляясь в будущее, вы знали, что не сможете вернуться назад, и, следовательно, всецело отдавали себя в руки живущих там. — Малер начал складывать лежавшие перед ним бумага, показывая, что разговор окончен. — Чертовски жаль, но вы должны нас понять. Само ваше присутствие пугает нас до смерти. Мы не имеем права позволить вам ходить по Земле, даже в космическом скафандре. Это абсолютно невозможно. Для вас есть только один путь — на Луну.

Он взглянул на охранников:

— Уведите его.

Стража направилась к старику и по возможности деликатно выпроводила его из кабинета.

После их ухода Малер с облегчением откинулся в пневмо-кресле и прополоскал рот. Длинные речи всегда выматывали его, после них саднило в горле.

«В один прекрасный день я заработаю себе рак от этих бесконечных разговоров, — подумал он. — А это сопряжено с операцией. Но кто, кроме меня, будет всем этим заниматься?»

Из коридора все еще доносились протестующие крики старика. Когда-то Малер готов был уйти с этой работы, испытывая жалость к ни в чем не повинным пришельцам из прошлого. Но восемь лет закалили его.

Впрочем, именно твердость характера Малера послужила причиной его назначения на должность директора Бюро. Работа была тяжелая и требовала от исполнителя сильной воли. Кондрин, его предшественник, был сделан из другого теста и в результате сам оказался на Луне. Возглавляя Бюро всего лишь год, он настолько размяк, что разрешил уйти одному путешественнику. Тот обещал спрятаться в Антарктиде, и Кондрин, полагая, что Антарктида столь же безопасна, как Луна, по недомыслию отпустил его. Тогда-то директором и назначили Малера, и в последующие восемь лет все до единого пришельцы из прошлого — а их набралось четыре тысячи — неукоснительно высылались на Луну. Первым был беглец, ощущенный Кондрином и пойманный в Буэнос-Айресе (его смогли засечь по болезням, охватившим регион от Аппалачей до протектората Аргентины), вторым — сам Кондрин. Работа отнимала много сил, но Малер ею гордился. Возглавлять Бюро мог только сильный человек.

Он откинулся в кресле в ожидании очередного путешественника. Неслышно открылась дверь, и в кабинет вошел дородный мужчина с таймером в руке. Это был доктор Форнет, главный врач Бюро.

— Взял у нашего последнего клиента, — сказал доктор. — Тот уверяет, будто этот таймер действует в двух направлениях, и я решил, что вам будет любопытно взглянуть на него.

Малер выпрямился. Таймер, обеспечивающий перемещение не только в будущее, но и в прошлое? Маловероятно. Однако, если это так, лунной тюрьме придет конец. Но откуда мог взяться подобный механизм?

Малер протянул руку к таймеру.

— Похоже, обычная конструкция двадцать четвертого века.

— Но обратите внимание на второй циферблат.

Малер присмотрелся повнимательнее и кивнул.

— Да, вероятно, он предназначен для перемещения в прошлое. Но как это проверить? И потом, почему у других нет такого таймера? Откуда он взялся в двадцать четвертом веке? Даже мы не научились путешествовать в двух направлениях, только в будущее, а наши ученые считают, что попасть в прошлое теоретически невозможно. Однако было бы неплохо, — задумчиво произнес Малер, — если бы его слова оказались правдой. Надо хорошенько исследовать этот таймер. Хотя, признаться, мне не верится, что он работоспособен. Приведите-ка сюда нашего гостя. Кстати, что показало медицинское обследование?

— Как всегда, — угрюмо ответил Форнет. — Полный набор самых заразных заболеваний. Чем быстрее отправим его на Луну, тем лучше.

Доктор махнул рукой, и охранники ввели в комнату пришельца из прошлого.

Малер улыбнулся. О сверхосторожности доктора Форнета в Бюро ходили легенды. Даже если бы путешественник прибыл из двадцать восьмого столетия, когда на Земле уже не было болезней, Форнет все равно нашел бы у него что-нибудь подозрительное, начиная с астмы и кончая проказой.

Гость оказался мужчиной довольно высокого роста и, по всей видимости, молодым. Хотя его лицо едва просматривалось сквозь стекло шлема, без которого ни один путешественник во времени не имел права появляться на Земле, Малеру показалось, что незнакомец чем-то напоминает его самого. Когда пришельца ввели в кабинет, его глаза удивленно раскрылись.

— Вот уж не думал встретить тебя здесь! — воскликнул путешественник. Его голос, усиленный динамиком, наполнил маленький кабинет. — Ты — Малер, не так ли?

— Совершенно верно, — сказал директор Бюро.

— Пройти сквозь все эти годы — и найти тебя. И кто-то еще смеет говорить о невероятности!

Малер пропустил его слова мимо ушей, не позволяя втянуть себя в дискуссию. Он давно уяснил, что с путешественниками нельзя вести дружескую беседу. В обязанности директора входило лишь краткое объяснение причин, по которым пришельца следовало отправить на Луну, причем как можно скорее.

— Вы утверждаете, что эта штуковина обеспечивает перемещение как в будущее, так и в прошлое? — спросил Малер, показывая на таймер.

— Да, — подтвердил пришелец — Работает в двух направлениях. Нажав эту кнопку, вы окажетесь в две тысячи триста шестидесятом году или около того.

— Вы сделали его сами?

— Я? Нет, конечно, нет. Я его нашел. Это долгая история, и у меня нет времени, чтобы рассказать ее. К тому же, попытайся я это сделать, все совершенно запутается. Давайте побыстрее покончим с формальностями. Я понимаю, что у меня нет ни единого шанса остаться на Земле, и прошу отправить меня на Луну.

— Вам, разумеется, известно, что в наше время побеждены все болезни… — торжественно начал Малер.

— …а я битком набит вирусами и микробами, которых вполне достаточно для уничтожения человечества, — продолжил пришелец. — И оставить меня на Земле абсолютно невозможно. Хорошо, не буду с вами спорить. Где тут ракета на Луну?

«Абсолютно невозможно»! Его любимая фраза. Малер хмыкнул. Должно быть, кто-то из молодых техников предупредил пришельца о том, что его ждет, и тот смирился, поняв безнадежность своего положения. Ну что ж, тем лучше.

«Абсолютно невозможно».

Да, думал Малер, эти два слова полностью характеризуют его деловые качества. Скорее всего, он останется единственным директором Бюро, который никогда не поддастся на уловки пришельцев из прошлого и отправит на Луну каждого, кто попадет к нему в руки. А другие, до и после него, в какой-то момент дрогнут, пойдут на риск и оставят кого-то на Земле. Но только не Малер. Абсолютно Невозможный Малер. Он понимает, какая ответственность возложена на его плечи, и не собирается подвести тех, кто доверия ему это важное дело. Все пришельцы из прошлого, все до единого, должны отправляться на Луну. И как можно скорее. Здесь не должно быть смягчающих обстоятельств.

— Ну и отлично, — сказал Малер. — Я рад, что вы понимаете необходимость предпринимаемых нами мер предосторожности.

— Возможно, я понимаю далеко не все, — сказал пришелец, — но знаю, что мои слова ничего не изменят. — Он повернулся к страже. — Я готов. Прикажите меня увести.

По знаку Малера охранники вывели пришельца в коридор.

Удивленный директор Бюро долго смотрел ему вслед.

«Если бы все были такие, как этот, — подумал он. — Пожалуй, он даже мне симпатичен. Здравомыслящий человек. Понял, что обстоятельства выше его, и не стал биться головой об стенку. Даже жаль, что он не остался на Земле. В наши дни не часто встретишь такого человека. Но я не имею права на симпатию! Я не могу расслабляться».

Ему удавалось так долго и так хорошо выполнять свою работу только потому, что он смог полностью подавить симпатию к этим несчастным, которых ему предстояло приговорить к пожизненному изгнанию. Если бы открылась возможность отправить их куда-то еще, предпочтительно назад, в их собственное время, он бы первым выступил за уничтожение лунной тюрьмы. Но, не имея другого выхода, он чрезвычайно ответственно относился к порученному делу.

Малер взял со стола прибор и еще раз внимательно осмотрел его. Двустороннее перемещение во времени решило бы проблему. По прибытии путешественника хватали бы и отправляли обратно. И скоро они перестали бы появляться. Такой исход вполне устроил бы Малера. Он нередко задумывался над тем, что говорят о нем пленники Луны. И вообще, двусторонний таймер изменил бы весь мир. Если люди смогут перемещаться во времени вперед и назад, прошлое, настоящее и будущее сольются в единое целое. Трудно даже представить, что тогда произойдет.

Но, даже держа таймер в руке, Малер продолжал сомневаться. Практическая возможность перемещения во времени была открыта почти шесть столетий назад, но никому не удавалось создать прибор, обеспечивающий движение в обоих направлениях. Более того, никто не встречал пришельцев из будущего. А между тем, если бы двусторонний таймер существовал, они появлялись бы ничуть не реже, чем гости из прошлого.

Значит, этот пришелец солгал, с сожалением заключил Малер. Двустороннего таймера нет и быть не может. Очередная выдумка, чтобы ввести землян в заблуждение. Нет прибора, с помощью которого человек мог бы отравиться в прошлое, потому что это невозможно. Абсолютно невозможно.

Но Малер не мог оторвать глаз от таймера. Один циферблат, как обычно, предназначался для установки даты в будущем, другой указывал дату обратного путешествия. Тот, кто изготовил эту подделку, затратил немало времени, чтобы придать ей хотя бы внешнюю достоверность. Но зачем? А что, если пришелец говорил правду? Если бы он мог проверить прибор, попавший к нему в руки. Всегда оставался шанс, что таймер работоспособен, и тогда его перестанут называть Абсолютно Невозможным Малером.

Он повертел таймер в руках. Довольно грубое устройство, обычный преобразователь темпорального поля, еще без веньерной системы, изобретенной в двадцать пятом веке.

Малер прищурился, стараясь получше разглядеть инструкцию.

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ», — прочитал он.

Он внимательно посмотрел на кнопку. Мозг пронзила заманчивая мысль, но он тут же прогнал ее прочь, однако ненадолго. «Это же так просто!» Что, если… Нет!

Но…

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!»

Искушение было слишком велико.

«Только попробовать чуть-чуть…»

Нет!

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!»

Малер дотронулся до указанного места. Послышался щелчок электрического разряда. В следующее же мгновение Малер отдернул руку и хотел положить прибор на стол, но у него зарябило в глазах, и кабинет куда-то исчез.


Тяжелый, наполненный миазмами воздух не давал вздохнуть полной грудью.

«Наверное, сломался кондиционер», — подумал Малер и огляделся.

Гигантские уродливые здания, устремленные ввысь. Черные облака дыма, плывущие по серому небу. Визг тормозов, грохот машин, хриплые гудки большого города.

Он стоял посреди огромного города, на улице, запруженной людьми. Нервными, сердитыми, куда-то спешившими. Сколько раз он видел эти пустые взгляды у путешественников во времени, удирающих в благословенное будущее.

Малер взглянул на прибор, зажатый в правой руке, и все понял.

Таймер обеспечивал перемещение не только в будущее, но и в прошлое.

Лунной тюрьме пришел конец. Начинался новый период человеческой истории. Но что он делает в этом ужасном мире? Левая рука Малера потянулась к таймеру.

Его резко толкнули сзади. Толпа несла Малера с собой, и ему едва удалось устоять на ногах. Тут же чья-то рука схватила его за шиворот.

— Документы, прыгун.

Малер обернулся и увидел широкоплечего мужчину в темно-коричневой форме с двумя рядами металлических пуговиц. Глаза-щелочки подозрительно оглядывали Малера.

— Ты слышал? Показывай документы, не то я отведу тебя куда следует.

Малер вырвался и нырнул в толпу. Ему требовалась лишь секунда, чтобы настроить таймер и покинуть этот зловонный, пропитанный микробами век.

— Это прыгун! — крикнул кто-то. — Держи его!

Одиночный крик перешел в рев.

— Держи его! Держи!

Нет-нет, он не мог оставаться тут слишком долго. Малер свернул налево, в боковую улочку, а за ним неслась ревущая толпа.

— Пошлите за полицией! — прогремел чей-то бас. — Они схватят его!

Открытая дверь влекла к себе. Малер вбежал внутрь и захлопнул ее за собой, оказавшись в магазине.

— Чем я могу быть полезен? — Навстречу ему заспешил продавец. — У нас имеются последние модели…

— Отстаньте от меня! — рявкнул Малер, вглядываясь в таймер.

Озадаченный продавец молча смотрел, как он поворачивает маленький диск.

Веньера не было. Малеру оставалось только надеяться, что он попадет в свой год. Внезапно продавец вскрикнул и устремился к нему. Но Малер уже нажал на кнопку.


Сладкий воздух двадцать восьмого столетия пьянил, как молодое вино.

«Неудивительно, что так много пришельцев из прошлого стремятся сюда, — думал Малер, сдерживая биение взволнованного сердца. — Наверное, жизнь на Луне и то лучше, чем там».

Прежде всего следовало привести себя в порядок, умыться, залечить синяки и ссадины, полученные во время недолгого путешествия в прошлое, переодеться. Едва ли его узнают в Бюро таким — с заплывшим глазом, с распухшей щекой, в порванной одежде. Малер огляделся в поисках ближайшего «Уголка отдыха». Заметив знакомый знак, он уже направился к нему, как услышал позади мелодичный звон и оглянулся. По улице медленно катилась низкая тележка с детектором, а следом за ней шли два охранника Бюро в защитных скафандрах.

«Ну разумеется», — вздохнул Малер.

Он же прибыл из прошлого, и детекторы, как и положено, зафиксировали его появление в двадцать восьмом веке. Ни один путешественник во времени не мог проскочить мимо них незамеченным.

Малер быстрым шагом направился к охранникам. Их лица были ему незнакомы, но он особо не удивился, так как не мог знать лично каждого из многочисленных работников Бюро. Да и вид тележки со звенящим детектором доставил ему огромное удовольствие. Они начали использоваться по его инициативе, а это означало, что он вернулся практически в то время, из которого отправился в прошлое.

— Рад вас видеть, — приветствовал Малер охранников. — У меня туг кое-что не заладилось.

Не обращая внимания на его слова, охранники вытащили из тележки космический скафандр.

— Хватит болтать, — сказал один из них. — Залезай сюда.

Малер побледнел.

— Но я же не пришелец из прошлого! Подождите, ребята! Это ошибка. Я — Малер, директор Бюро. Ваш начальник.

— Хватит шутить, приятель, — пробурчал охранник повыше, в то время как его спутник напялил на Малера скафандр. Вне себя от ужаса, директор Бюро понял, что его не узнали.

— Не волнуйтесь, — успокоил его невысокий охранник. — Мы отвезем вас к шефу, который все объяснит и…

— Но шеф — это я! — запротестовал Малер. — Я изучал таймер, который обеспечивает перемещение в обоих направлениях, и случайно отправил себя в прошлое. Снимите с меня эту штуку, и я покажу вам удостоверение. Тогда вы сможете убедиться в моей правоте.

— Послушай, приятель, не надо нас ни в чем убеждать. Если хочешь, расскажи все шефу. Ну как, сам пойдешь или тащить тебя силком?

Малер решил, что бессмысленно объяснять случившееся и тому молодому врачу, который его осматривал в Бюро. Все только еще больше запутается. Нет, он подождет, пока его проведут к шефу.

Постепенно Малер начал понимать, что произошло. Видимо, он попал в будущее через несколько лет после своей смерти. Бюро к тому времени возглавлял кто-то еще, а о нем, Малере, давно забыли. (При мысли о том, что в этот самый момент пепел от его останков покоится в урне, по спине Малера пробежал холодок.)

Встретившись с новым директором Бюро, он просто и спокойно объяснит создавшуюся ситуацию и попросит разрешения вернуться назад, на десять, двадцать, тридцать лет, в то время, к которому он принадлежал и где он мог передать двусторонний таймер соответствующим властям и возобновить жизнь с момента отбытия в прошлое. И тогда, скорее всего, уже не придется отправлять путешественников во времени на Луну и отпадет необходимость в Абсолютно Невозможном Малере.

Но вдруг его осенило: «Если я это сделал, то почему до сих пор существует Бюро?»

Малер почувствовал леденящий холодок страха.

— Заканчивайте поскорее, — поторопил он врача.

— Не понимаю, куда вы спешите! — огрызнулся тот. — Или вам нравится жизнь на Луне?

— Обо мне не беспокойтесь, — уверенно ответил Малер. — Если б вы знали, кто я такой, то подумали бы дважды, прежде чем…

— Это ваш таймер? — устало спросил врач.

— Не совсем. То есть… да. И будьте с ним осторожны. Это единственный в мире таймер, способный перенести человека не только в будущее, но и в прошлое.

— Неужели? — удивился врач. — И в прошлое тоже?

— Да. И если вы отведете меня к шефу…

— Минутку. Я хочу показать ваш таймер главному врачу.

Врач вернулся через несколько минут.

— Все в порядке. Шеф вас ждет. Я бы не советовал вам спорить с ним, это ничего не изменит. Вам следовало оставаться в своем времени.

Вновь появились охранники и повели Малера по знакомому коридору к маленькому, залитому ярким светом кабинету директора, в котором он провел восемь лет. Правда, по другую сторону стола.

Подходя к двери, Малер еще раз повторил про себя все аргументы, которые он собирался высказать новому директору Бюро. Он кратко обрисует свое путешествие в прошлое и обратно, докажет, что он — Малер, и попросит разрешения воспользоваться таймером для возвращения в свое время. Директор, естественно, сначала встретит его слова враждебно, потом заинтересуется и, наконец, рассмеется, слушая рассказ о злоключениях коллеги. А затем, несомненно, удовлетворит его просьбу, но не раньше чем они обменяются мнениями о работе, которой и тот и другой занимались, казалось бы, одновременно, но вместе с тем разделенные временной пропастью. Малер поклялся самому себе, что, вернувшись, никогда не коснется таймера. И вообще, уйдет из Бюро. Пусть другие отправляют путешественников во времени на Луну или в прошлое.

Он шагнул вперед и пересек луч фотоэлемента. Дверь беззвучно отворилась. За столом сидел высокий, крепко сложенный мужчина с суровым лицом.

Он, Малер, собственной персоной.

Сквозь стекло гермошлема Малер глядел на сидевшего перед ним человека.

Малер! За столом сидел Абсолютно Невозможный Малер. Человек, отправивший на Луну четыре тысячи пришельцев из прошлого, не сделав ни для одного из них исключения.

«И если он — Малер, кто же тогда я?»

И тут Малер понял, что круг замкнулся. Он вспомнил того самого путешественника во времени с твердым голосом, уверенного в себе, заявившего, что его таймер обеспечивает перемещение не только в будущее, но и в прошлое, а затем без долгих споров отбывшего на Луну. Теперь он знал, кто был этим путешественником.

Но с чего начался этот круг? Откуда взялся этот удивительный таймер? Он ушел в прошлое, чтобы принести таймер в настоящее, чтобы взять его в прошлое, чтобы…

У Малера закружилась голова. Выхода не было. Он взглянул на директора Бюро и шагнул вперед, чувствуя, как вокруг поднимаются стены лабиринта, а попытка выбраться из него обречена на неудачу.

Спорить не имело смысла. Во всяком случае, с Абсолютно Невозможным Малером. Только зря сотрясать воздух. Он — пришелец из прошлого и мог считать, что уже попал на Луну. Когда Малер вновь посмотрел на человека, сидевшего за столом, в его глазах вспыхнул мрачный огонь.

— Вот уж не думал встретить тебя здесь! — воскликнул путешественник во времени. Его голос, усиленный динамиком, заполнил маленький кабинет.

Двойной вызов © Перевод А. Корженевского

Когда вибрация прекратилась и корабль твердо встал на космодроме домеранжей, Джастин Марнер наконец понял.

— Не иначе мы с тобой спятили, — сказал он тихо. — Честное слово, мы просто ненормальные.

Второй землянин, который, не отрывая глаз от экрана, разглядывал чужой зелено-золотистый ландшафт, обернулся.

— Что ты сказал? — спросил он.

— Я говорю, что ни один человек в здравом уме не попал бы в такое положение. До меня только сейчас дошло, как мы влипли.

Кембридж скривился.

— Не говори ерунды, Джастин. Ты прекрасно знаешь, зачем мы здесь и как это получилось. Что ты), в самом деле?..

— Ладно, ладно, беру свои слова назад. Не обращай на меня внимания. Это все нервы…

Раздался мелодичный звонок.

— Войдите! — отозвался Марнер.

Дверь каюты скользнула в сторону. Толстый домеранжи в высоких серо-зеленых сапогах и сияющей диадеме, усыпанной драгоценными камнями, ввалился в каюту и в знак приветствия вытянул вперед два из пяти кожистых щупалец.

— Добрый день, джентльмены. Надеюсь, путешествие было приятным?

— Все в порядке. Какие планы, Плорваш? — спросил Марнер.

— Космопорт, где опустился корабль, расположен недалеко от города, — ответил домеранжи. — И я прибыл, чтобы сопроводить вас к месту жительства. Мы предоставляем вам удобнейшее помещение, стремясь создать самые благоприятные условия для работы.

— Рады слышать, — сказал Марнер и, взглянув на своего товарища, добавил: — Видишь, как они внимательны?

Плорваш заулыбался.

— Прошу за мной. Уверен, вы пожелаете отдохнуть, прежде чем взяться за дело. На карту поставлена честь вашей планеты, и вам нужно быть на высоте.

— Естественно, — согласился Марнер.

Домеранжи снова просиял.

— Испытания начнутся, как только вам будет угодно. Позвольте пожелать вам удачи!

— Благодарю вас. — Кембридж все еще продолжал хмуриться. — Только одной удачи здесь мало. В нашем деле все зависит от нас самих, от наших мозгов — мозги и работа до седьмого пота.

— Отлично сказано! — воскликнул Плорваш. — Вы здесь как раз для того, чтобы продемонстрировать свои способности. Мы с интересом будем ждать результатов.


Статистика не располагает на этот счет точными сведениями, но давно известно, что большинство споров возникает в барах. Примерно за месяц до описываемых событий в баре на углу Сорок шестой и Шестой улиц разгорелся спор между Джастином Марнером и одним из домеранжей. И именно этот спор положил начало цепи событий, которая привела двух землян на Домеранг-V.

Сидя у стойки, Марнер задумчиво потягивал коктейль, а Кембридж, подогнув под себя длинные ноги, пил виски со льдом. И тут с тяжелым топотом, который не спутаешь ни с чем, в баре появился домеранжи. Марнер и Кембридж переглянулись. Земля вступила в контакт с Домерангом-V больше века назад, поэтому домеранжи не были редким зрелищем на улицах Нью-Йорка, и этого они узнали сразу. Он работал в консульстве Домеранга-V, а двое друзей недавно проектировали там схему освещения. Домеранжи с их круговым зрением предпочитали мягкий, рассеянный свет, и Марнеру с Кембриджем пришлось разработать для них совершенно новую систему освещения.

Домеранжи сразу же их заметил и втиснулся на стул рядом.

— Приветствую двух замечательных инженеров! — прогремел он. — Вы меня, полагаю, помните?

— Да, — ответил Марнер, — мы делали для вас освещение в прошлом году. Надеюсь, там все в порядке?

— Как и следовало ожидать, — ответил домеранжи и помахал щупальцем в сторону бармена. — Бармен! Два пива!

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Кембридж, когда принесли пиво.

— Минуточку. — Домеранжи осторожно обхватил щупальцами обе кружки и влил содержимое одной в левый рот, а другой — в правый.

— Замечательная жидкость ваше пиво! — с удовлетворением отметил он. — Единственное, в чем Земля превзошла Домеранг, — это пивоварение.

— Так что там насчет освещения? — напомнил Кембридж.

— Ах да. Освещение. В целом неплохая работа, но ничего выдающегося мы и не ожидали от планеты с вашим уровнем технологии.

— Что вы хотите этим сказать? — встрепенулся Марнер.

Вот так все и началось…


— Лучше б мне тогда промолчать, — задумчиво произнес Марнер, разглядывая комнату.

Кембридж резко обернулся и посмотрел сверху вниз на своего партнера.

— Послушай, Джастин, мы уже здесь, и остается только показать им, чего мы стоим, а потом отправиться домой с почетом и деньгами. Понял?

— Ладно, ладно, — ответил Марнер, проводя пальцем по тонким губам, — извини, не стану больше ныть. Просто мне кажется, для застольного спора мы зашли слишком далеко, вернее, залетели.

— Совершенно согласен с тобой, — сказал Кембридж, — но нас бы здесь не было, не узнай о нашем споре в Госдепартаменте. Домеранжи, сколько мы их знаем, всегда вели себя слишком заносчиво. Вот наверху и решили, что надо послать двух простых земных инженеров, чтобы утереть им нос.

— А вдруг у нас ничего не получится?

— Как это не получится? Я уверен, мы с тобой справимся со всем, что бы они нам ни подсунули. Разве нет? Ну, скажи.

— Конечно, я в этом и не сомневаюсь, — грустно улыбнулся Марнер.

— Вот и хорошо. — Кембридж подошел к двери и, отыскав пластину, которая скрывала дверной механизм, быстро снял ее с крепления. — Вот, посмотри. Простое кибернетическое устройство. Я, правда, не совсем понимаю, зачем здесь в цепи вот эта зеленая керамическая штука, но, честное слово, все, что нужно, чтобы разобраться, — это две отвертки и полчаса времени.

Марнер встал на цыпочки и заглянул внутрь.

— Да тут все ясно, — согласился он, — и у нас лучше делают.

— Вот я и говорю, эти домеранжи и половины не стоят того, что они о себе думают. По условиям испытания мы должны будем повторить все, что они нам подсунут. Так неужели мы с тобой не справимся? А вот если еще два их инженера на Земле провалят свою работу, тогда дело в шляпе. В Госдепартаменте очень рассчитывали на нашу разностороннюю подготовку. Временем нас пока не ограничивают, так что знай шевели мозгами!

Марнер немного оживился.

— Извини, что я подраскис. Все будет в порядке. Мы им покажем!

Он взобрался на стул и осторожно запустил руку в отверстие в стене.

— Что ты там делаешь? — спросил Кембридж.

— Да так, не обращай внимания. Лучше свяжись с Плорвашем и скажи, что завтра с утра мы готовы начать. А я пока посмотрю, что это за штука. Для разминки. — Марнер вновь излучал энтузиазм.

Когда на следующее утро прибыл Плорваш, они еще пребывали в победном настроении и были твердо убеждены, что справятся с любой проблемой.

Плорваш громко постучал в дверь.

— Кто там? — спросил Марнер.

— Это я, — отозвался домеранжи, — Плорваш.

В то же мгновение дверь скользнула в сторону, и ошеломи ленный домеранжи обнаружил, что двое землян еще не поднимались. Он осмотрел комнату, потом заглянул в шкаф.

— А кто открыл дверь? — спросил он подозрительно.

Марнер сел в постели и ухмыльнулся.

— Можете попробовать еще раз. Выйдите и произнесите свое имя.

Домеранжи шагнул за порог и неуверенно прикрыл за собой дверь. Оказавшись снаружи, он пробормотал собственное имя и дверь тут же открылась. Он зашел в комнату, посмотрел на Марнера, потом на Кембриджа и спросил:

— Что вы с ней сделали?

— Вечерком немного повозились с дверным механизмом, — ответил Кембридж. — И прежде чем поставить все на место, решили, что будет забавно, если туда вмонтировать звуковой регистратор, который будет срабатывать на имя Плорваш. Как видите, удалось.

Домеранжи нахмурился.

— Весьма остроумно. Однако я пришел по делу. Согласно условиям испытаний, мы подготовили для вас прекрасно оборудованную лабораторию на окраине города и готовы предложить вам два предварительных задания. Когда вы с ними справитесь — если справитесь, — мы предложим третье.

— А если не справимся?

— Это будет означать, что вы не смогли продемонстрировать ваши способности, и спор будет решен в пользу нашей планеты.

— Логично, — согласился Марнер, — Ну а если мы справимся со всеми тремя заданиями? Вы будете задавать нам задачи до тех пор, пока мы не провалимся?

— Это было бы, конечно, идеальным способом продемонстрировать ваши способности, — ответил Плорваш, — однако в соответствии с соглашением между нашими правительствами испытуемая группа на каждой планете должна выполнить всего по три задания.

Морщинистые губы домеранжи изогнулись в неприятной улыбке.

— Успешное выполнение всех трех заданий мы будем считать достаточным доказательством ваших способностей.

— Мне не очень нравится ваша манера изъясняться, — насторожился Кембридж, — Что вы там припрятали в рукаве?

— В рукаве? У меня в рукаве? Не понимаю… — засуетился Плорваш.

— Ладно. Не обращайте внимания. Это такое выражение… Поехали.

Лаборатория оказалась превосходной. Двое землян, не скрывая восторга, разглядывали огромное помещение.

— Мы восхищены, — наконец произнес Марнер.

— Здесь есть все, что вам может понадобиться. Для нас ваш успех не менее важен, чем для вас.

Марнер прошел внутрь. Слева зелеными экранами подмигивал ему огромный осциллоскоп. Вся правая стена состояла из стеллажей, заполненных самыми разными приборами. Стена, противоположная входу, представляла собой сплошную витрину со всевозможными инструментами. По всему помещению были расставлены столы с различными механизмами. Освещение, конечно же, было рассеянным, но в то же время ярким и приятным для глаз. Короче, подобное рабочее место инженеру могло только присниться.

— Вы облегчаете нам работу, — заметил Кембридж. — В такой лаборатории можно творить чудеса.

— Мы честные партнеры, — торжественно произнес Плорваш. — Если вы справитесь с нашим заданием, мы признаем, что вы лучше нас. Это если справитесь. Ну а если нет, нас, по крайней мере, нельзя будет обвинить в том, что мы не создали вам должных условий для работы.

— Когда мы сможем начать? — спросил Кембридж.

— Прямо сейчас, — ответил Плорваш и, покопавшись в складках одежды, извлек небольшой пластиковый пузырек со светло-кремовой жидкостью.

— Это средство для удаления волос, — пояснил он, выдавил несколько капель в ложбинку на конце щупальца и втер жидкость в темно-рыжую бороду. Борода осыпалась почти мгновенно. — Весьма полезная жидкость. Вам следует создать такую же.

— Да, но мы механики, а не химики, — запротестовал Марнер.

— Не важно, Джастин, — сказал Кембридж и вновь повернулся к домеранжи, — Первое задание мы поняли. Не дадите ли вы нам сразу и второе? Так каждый из нас сможет работать над одной задачей.

Плорваш нахмурился.

— Вы хотите работать сразу над двумя заданиями? Ладно.

Он выбежал из зала и через некоторое время вернулся, держа в щупальцах нечто вроде клетки с большой мышеловкой внутри.

— Такое устройство мы используем для ловли различных домашних вредителей, — пояснил Плорваш. — Это самоприманивающая ловушка. Большая часть наших вредителей цветочувствительна, и в ловушке в качестве приманки используют цветовые вспышки.

Он повернул рычажок на задней стенке. Ловушка засветилась ярко-зеленым светом.

— Например, вот так мы ловим юрков. А вот так — флайбов. — Он повернул еще один рычажок В клетке возникло теплое фиолетовое сияние, а вокруг запахло какими-то гниющими растениями. — Как видите, механизм достаточно универсален, — продолжал домеранжи. — В вашем распоряжении богатый выбор самых различных паразитов — они находятся в клетках в конце лаборатории, — вы должны будете создать такую же универсальную ловушку.

— Это все? — спросил Марнер.

— Да. Временем мы вас не ограничиваем. Как и значится в соглашении.

— Хорошо, — кивнул Кембридж. — Как только мы что-нибудь сообразим, дадим вам знать.

Когда Плорваш ушел, Марнер выдавил несколько капель жидкости на ладонь и тут же стряхнул ее на пол: снадобье оказалось едким.

— Лучше не трогай эту штуку, пока мы не проведем анализов, — предложил Кембридж. — Если у домеранжей ею можно удалять бороду, то у землян она запросто разъест кожу.

Марнер торопливо вытер руку.

— А что ты скажешь о втором задании?

— Они могли бы предложить и что-нибудь посложнее, — ответил Кембридж, — Не думаю, что оба решения займут у нас больше недели.


Через четыре дня, когда оба задания были выполнены, Марнер позвонил Плорвашу прямо из лаборатории. Громоздкая фигура домеранжи заполнила экран.

— Как у вас дела?

— Мы закончили работу, — ответил Марнер.

— Оба задания?

— Оба.

— Я скоро буду у вас.

Через пятнадцать минут Плорваш ввалился в лабораторию. Земляне сидели в дальнем конце помещения возле клеток с животными.

— Стойте там! — крикнул Марнер и, нагнувшись, нажал кнопку. Все тридцать клеток открылись одновременно. Поток прыгающих, ползущих и катящихся зверьков выплеснулся в сторону Плорваша, и тот испуганно попятился к выходу.

— Что это за шутки?

— Не бойтесь, — ответил Марнер, — все сейчас закончится.

Зверьки, не замечая испуганного Плорваша, ручейком направились к жужжащей конструкции из шестеренок и рычагов. Когда они были на полпути до нее, аппарат вспыхнул разноцветными огоньками, защелкал и начал источать целую гамму запахов. Затем из механизма высунулись две механические руки и сгребли всех зверьков в воронку на уровне пола. Секунда — и все затихло.

Марнер и Кембридж подошли к Плорвашу.

— Мы улучшили вашу модель, — пояснил Кембридж. — Наша ловушка ловит всех сразу, а ваша — каждый вид по отдельности.

— Хорошо, — произнес Плорваш настороженно, — можно даже сказать, превосходно.

— Все схемы в нашей комнате, — сказал Кембридж. — Очевидно, ловушка будет пользоваться коммерческим успехом на Домеранге.

— Возможно, — неохотно признал Плорваш. — А как вы справились с другим заданием?

— О, это было совсем просто. Только, полагаю, и здесь мы превзошли оригинал.

— Что вы имеете в виду?

Марнер дотронулся до щеки.

— Я проверил наш состав на себе два дня назад — кожа до сих пор гладкая, как у ребенка. Похоже, мы получили постоянный эффект.

— Я, конечно, возьму образцы на проверку, — сказал Плорваш, — но, думаю, можно считать, что с двумя первыми заданиями вы справились. Должен сказать, ваши соперники также справились с предварительными заданиями. Я связывался с нашим консулом на Земле — вы с ним, кажется, знакомы, — и он сообщил, что домеранжи успешно решили две первые задачи.

— Рад это слышать, — соврал Марнер. — Но все решает третье задание, не так ли?

— Совершенно верно, — согласился Плорваш, — Вы хотите ознакомиться с ним прямо сейчас?

— Да, конечно.

Через пять минут Плорваш осторожно внес и мягко опустил на стол перед Марнером и Кембриджем сложную конструкцию в блестящей паутине трубочек и проводов, связанных с множеством клапанов и колесиков.

— Что это такое? — спросил Марнер.

— Сейчас увидите, — ответил домеранжи. Покопавшись в задней части машины, он извлек оттуда провод и воткнул его в стенную розетку. Трубочка в глубине аппарата засветилась вишневым светом, а секунду спустя клапаны начали двигаться, сначала медленно, затем все быстрее, и через некоторое время сооружение ровно загудело. Колесики крутились, клапаны четко открывались и закрывались, повторяя один и тот же монотонный цикл.

Кембридж наклонился и внимательно осмотрел механизм.

— Ну и что? — наконец спросил он. — Обыкновенный двигатель.

— Это совершенно особый двигатель, — сказал Плорваш. — Попробуйте выдернуть шнур из розетки.

Кембридж выдернул вилку и не спеша обернулся к машине. Шнур выпал у него из рук.

— Она что, не останавливается? — тихо спросил он.

— Это наш новый источник энергии, — самодовольно произнес Плорваш. — Мы их теперь используем в автомобилях и других механизмах. Вам предстоит создать работающую модель. Это и есть третье задание.

— Ладно, попробуем… — хмуро произнес Марнер.

— Будем ждать результатов, — сказал Плорваш. — Ну а теперь я с вами прощаюсь.

— Счастливо, — буркнул Марнер.

Они поглядели в спину удаляющемуся домеранжи и, когда дверь за ним закрылась, вернулись к машине. Машина работала. Марнер нервно облизал губы и искоса поглядел на Кембриджа.

— Дэйв, как ты думаешь, мы сможем сделать вечный двигатель?

Машина работала безостановочно независимо от того, включена она была в сеть или нет. Колесики крутились, клапаны двигались, и на первый взгляд все казалось очень просто.

— Для начала, — сказал Марнер, — нам нужно остановить эту чертовщину и посмотреть, что у нее внутри.

— А как мы это сделаем?

— Думаю, надо дать ей обратный импульс. Возможно, она и остановится.

Через полчаса работы отверткой и паяльником все было готово. Они воткнули провод в розетку, и машина, чихнув два раза, остановилась.

— Ура! — воскликнул Марнер с энтузиазмом, которого на самом деле вовсе не испытывал. — Давай теперь разберем эту игрушку и попробуем узнать, как она все-таки работает.

Он повернулся к Кембриджу и многозначительно добавил:

— А для ясности давай сразу договоримся, Дэйв. Раз домеранжи ее сделали, значит, это возможно.

— Похоже, это пока единственное, что нам ясно, — согласился Кембридж.

Они склонились над механизмом, и работа началась…


Через три недели у них была готова первая модель. Она проработала полчаса и заглохла.

Еще через месяц они собрали машину, которая уже не останавливалась.

Все еще волнуясь, они послали за Плорвашем.

— Вот! — сказал Марнер, показывая на причудливый агрегат, стоящий рядом с первой машиной. Оба механизма тихо гудели.

— Она работает? — спросил Плорваш, бледнея.

— Пока не останавливалась, — коротко ответил Марнер. Под глазами у него были темные круги, его обычно пухлые щеки заметно втянулись. Два месяца изматывающей работы не прошли для землян даром.

— Что, в самом деле работает? — опять спросил Плорваш, — Но как?

— Довольно сложная гиперпространственная функция… — ответил Кембридж. — Но я не хотел бы сейчас заниматься разъяснениями. Вы все найдете в нашем описании. Нам не удалось сделать копию вашей машины, но наша дает тот же эффект. Следовательно, мы выполнили условия испытаний.

— Все дело в вызове, — добавил Марнер. — Не будь столь жесткой необходимости, не думаю, что нам бы это удалось.

— Сознаюсь, я тоже не думал, что у вас что-нибудь получится, — хрипло произнес Плорваш, затем подошел к машине и внимательно ее осмотрел.

— В самом деле работает? Честно? — В голосе его чувствовалось напряжение.

— Конечно работает! — раздраженно ответил Марнер.

— Только у нас к вам один вопрос. — Кембридж показал на черную прямоугольную коробочку глубоко внутри исходной модели. — Что это за штука? Мы не смогли ее вскрыть и исследовать. Что это за чертовщина?

Плорваш медленно обернулся к нему и произнес сдавленным голосом:

— Это источник питания. Миниатюрный приемник-усилитель, модель проработает с ним еще недели две.

— Как это? — От удивления Марнер не нашел больше слов.

— Пришло время вам кое-что объяснить, — устало ответил домеранжи. — У нас нет и никогда не было вечного двигателя.

Мы обманом заставили вас изобрести его для нас. Это очень некрасиво, но мы не думали, что у вас что-то выйдет. На то, чтобы создать эту подделку, потребовались лучшие умы нашей планеты.

Марнер побледнел и рухнул в кресло. Кембридж остался стоять, но по лицу его было заметно, что он еще не все понял. Наконец Марнер немного пришел в себя.

— Вы хотите сказать, что это мы изобрели вечный двигатель?

Плорваш кивнул и рухнул на стул. Стул жалобно скрипнул.

— Это, разумеется, перечеркивает испытания, — после краткого молчания произнес Кембридж. — Мы забираем нашу машину и возвращаемся на Землю.

— Боюсь, что это не так, — встрепенулся Плорваш. — По положению, принятому на нашей планете около семисот лет назад, любое изобретение, сделанное в правительственной лаборатории Домеранга, автоматически становится собственностью правительства. Поэтому мы вынуждены конфисковать ваше изобретение.

— Исключено! — возмутился Марнер.

— И более того, — продолжал Плорваш, — мы намерены, так сказать, конфисковать вместе с вашим изобретением и вас. Вы должны остаться и объяснить, как такие машины делать.

— Земля этого так не оставит! — воскликнул Кембридж. — Последствия могут быть…

— Возможно, вы правы, но в свете последних событий это самое разумное, что мы можем сделать. И лично я не думаю, что Земля начнет из-за вас войну.

— Мы хотим видеть нашего консула! — потребовал Марнер.

— Что ж, это ваше право.


Консулом Земли на Домеранге-V был в то время Кальбертсон, седой джентльмен крепкого сложения.

— Разумеется, положение неприятное, — произнес он, когда его ознакомили с обстоятельствами. Руки консула нервно поглаживали складку на брюках.

— Но я надеюсь, вы нас вытащите отсюда, — сказал Марнер. — Машина — наше изобретение, и они не имеют никакого права держать нас здесь.

— Действительно, все так. Но по нашим законам. По их же законам, к сожалению, все права на изобретение принадлежат им. Согласно договору от две тысячи сто шестнадцатого года, земляне на Домеранге подчиняются законам домеранжи, и наоборот. — Кальбертсон беспомощно развел руками.

— Вы хотите сказать, что мы тут застряли надолго? — тупо спросил Марнер и туг же зажмурил глаза, представив себе, что ему придется провести всю свою жизнь на этой планете. — Только скажите правду!

Консул, сложив ладони, деликатно опустил глаза.

— Мы, конечно, будем делать все возможное, чтобы вызволить вас отсюда. Ведь теперь Земля вам стольким обязана. Вы — гордость планеты…

— Много нам от этого пользы, — проворчал Марнер.

— Более того, — продолжал консул, — мы чувствуем себя в долгу перед вами. Смею вас заверить, мы постараемся сделать ваше пребывание здесь таким же приятным и беззаботным, как…

— Послушайте, Кальбертсон, — перебил его Кембридж, — мы не хотим здесь отдыхать, даже если вы сюда доставите целую толпу кинозвезд. Нам здесь совсем не нравится. Мы хотим домой. И вообще, вы нас в это дело втравили, вы нас и вытягивайте.

Вид у консула стал еще более озабоченным.

— Прошу вас, не горячитесь. Мы сделаем все возможное. — Он помолчал, затем добавил: — В этом деле есть еще одно обстоятельство.

— А именно? — без энтузиазма спросил Марнер.

— Вы помните, что по условиям испытаний два домеранжи работают на Земле? — Консул внимательно оглядел лабораторию, — Это помещение не прослушивается?

— Думаю, нет, — ответил Кембридж, — Вы можете говорить свободно. Какое они к нам имеют отношение?

— Есть небольшой шанс. — Консул понизил голос. — Я поддерживаю регулярную связь с Землей и поэтому в курсе дел. Как вы уже знаете, с первыми двумя заданиями домеранжи справились успешно.

Партнеры нетерпеливо кивнули. Кальбертсон виновато улыбнулся.

— Мне несколько неудобно в этом признаваться, но, похоже, на Земле возникла та же идея, что и на Домеранге.

— Вечный двигатель?

— Не совсем, — ответил Кальбертсон. — Они подсунули вашим соперникам липовый антигравитатор…

— И что у них вышло?

— Пока ничего. Все еще работают. Но если они такие умники, как утверждают, то рано или поздно они его сделают. Вам просто надо набраться терпения и ждать. Разумеется, все это время мы о вас будем заботиться.

— Я не понимаю… — Марнер осекся.

— Если они будут продолжать работу, то в конце концов изобретут антигравитатор. А тогда, я думаю, можно будет организовать нечто вроде обмена.

— Но это может затянуться на годы, — нахмурился Марнер, — А потом, вдруг они его вообще не изобретут?.. Что мы тогда будем делать?

Консул пожал плечами.

— Послушай-ка, Джастин, — в глазах у Кембриджа зажглись озорные огоньки, — ты что-нибудь понимаешь в теории гравитационных полей?

— А к чему ты это спрашиваешь?

— У нас тут идеальная лаборатория, — пояснил Кембридж, — Я думаю, те двое домеранжи не откажутся подписаться под чужим антигравитатором, если, конечно, к этому делу правильно подойти.

— Вы что, — заинтересовался консул, — можете сами разработать антигравитационную машину? И если ее тайком переправить на Землю и подсунуть инженерам, у нас будет повод для…

Он замолчал, обнаружив, что его никто не слушает. Двое друзей, перебивая друг друга, уже строчили на листке бумаги какие-то уравнения.

Ловушка Венеры © Перевод А. Орлова

Да, они принесли это ко мне. Считается, что я дипломат, к тому же начальник отдела. Куда, если не ко мне?

Вот так все и началось, прямо в моем офисе. Я, видите ли, представляю интересы землян при венерианском посольстве в Нью-Йорке. Есть, правда, один нюанс: венерианцы не знают, чем занимается парень по имени Март Робинсон.

Итак, моя задача — присматривать за синекожими братьями по разуму. Обманывают ли они нас? Несомненно. Главное, чтобы процесс не вышел из-под контроля. Что может случиться в любую секунду, насколько я знаю своих подопечных.

Венерианское посольство находится на Манхэттене. Обычное офисное здание тянется к небу, как и соседи. Только в другие офисы попасть, полагаю, достаточно легко — но не сюда. Со дня подписания договора ни один землянин не переступил порога посольства.

Впрочем, один как раз и переступал, причем неоднократно. Хилари Боуи. Обыкновенный коротышка с необыкновенным талантом проникать туда, куда проникать не положено. Именно он связывал меня с венерианским посольством.

Хилари появился в офисе, с трудом волоча зловещего вида деревянный ящик. Поставив его передо мной, предоставил возможность поразмыслить минуту-другую.

— Подарок для папы.

Наконец я дождался его улыбки. Этот посетитель умеет улыбаться так, что становится совсем тошно.

Ящик как ящик: кубической формы со стороной примерно два фута, с дырками для вентиляции.

— Домашний любимец, надо полагать?

— Просто прелесть, — кивнул Хилари. — Лапушка.

Он постучал по ящику, в ответ послышался неприятный звук, что-то вроде шуршания. Так может шуршать корзина с крабами.

— Хватит тянуть!.. У меня дела. Через месяц нам подписывать новый договор, и я должен…

— Само собой, — кивнул Хилари, продолжая безмятежно улыбаться.

Честное слово, от его улыбки плакать хочется.

— Договор будет действительно новый. Достаточно посмотреть на то, что я принес. — Хилари зябко поежился. — Нет, я сам себе не верю… и как мне удалось вынести эту тварь?..

Вскрывать ящик собственноручно не хотелось.

— Давай, давай! Долго мне еще ждать?

— Нужна клетка, — невозмутимо пояснил Хилари.

— Что?

— Птичья.

И он потянулся к ящику.

— Подожди, — поспешно сказал я, нетвердой рукой нашаривая клавишу интеркома. — Синди? Нужна птичья клетка два фута высотой или около того. Я хотел бы видеть ее через пять минут, можно раньше.

— Очень хорошо, мистер Робинсон.

В голосе Синди проскочила нотка удивления, но я знал, что клетка будет вовремя.

Так оно и вышло. Нет, есть в моей работе и светлая сторона: когда я приказываю, мои требования выполняют. Через три минуты в офисе появилась Синди со сверкающей новизной клеткой.

— Пожалуйста, сэр.

Можно подумать, будто срочная доставка птичьих клеток относилась к ее повседневным обязанностям.

— Умница! Оставь, пожалуйста, на столе, — сказал я.

Смерив взглядом Хилари, девушка направилась к выходу;

на секунду задержалась в дверях, слегка пожала плечами, так, чтобы я заметил. Из моих людей мистер Боуи никому не нравится, но ценность его для меня вполне сопоставима с плутонием.

— Вот тебе клетка. Давай!

Я посмотрел на часы. Хилари уже отнял у меня пятнадцать минут. Что ему до моих шестидесяти двух проектов и до начальства, которое в любое мгновение может поинтересоваться, как обстоят дела по каждому.

— Домашняя птица, Март… не то чтобы крупная. Сегодня утром из посольства. Насколько я знаю, еще не хватились.

Пристроив ящик радом с клеткой, Хилари сдвинул крышку. Мелькнули белоснежные крылья — и тут же, закрываясь, стукнула дверца клетки.

Прошло десять секунд, а я все смотрел, не в силах произнести ни слова.

— Ладно… Ладно, Хилари. Ты действительно молодец. Но кто это?

— Неужели не видишь, Март? Голубь, ясное дело.

— Ну, разумеется. Голубь. Как я сразу не догадался? Только вот лишняя голова и когти…

— А это, мой друг, ваши проблемы.

Разумеется, наши. Мои, точнее сказать.

Я мрачно уставился на птицу. В основе своей это, правда, был самый обыкновенный голубь. Только кто-то его основательно переделал, добавив еще одну голову, заострив клювы. И не только их — пальцы крепких лапок оканчивались стальными когтями, острыми как бритва. Бойцовый голубь. А еще казалось, что обе пары ясных глаз принадлежат разумному существу.

— Оттуда? — Я указал в сторону неприступного венерианского посольства с непрозрачными окнами.

— Оттуда, — кивнул Хилари. — Из лаборатории на сорок втором, нет, на сорок третьем этаже. Это было непросто — дьявольски непросто! — но я решил, что тебе понравится. Там остались другие пушистики: кошка о шести лапах, собака с тремя головами — Цербер, да и только… Еще кошка с дивными зубками — шесть дюймов, острые как иглы. Целая лаборатория, один зверь другого краше.

— И каждый из них — разновидность земного животного?

— Совершенно верно. Взяли наших зверей и переделали. Вот как этого, — Хилари ткнул пальцем в голубя.

В этот момент зажужжал интерком.

— Да, Синди?

— Вас хочет видеть мистер Гарви, сэр.

Я нахмурился. Гарви — ученый. Кроме того, он был женат на моей сестре и полагал, что это дает право отнимать у меня время для очередного идиотского проекта… С точки зрения Гарви, мое политическое влияние окажется как нельзя кстати, чтобы протолкнуть его.

— Скажи ему, Синди, что я на совете директоров, — ответит я, наблюдая, как улучшенный голубь пробует выбраться из клетки, чтобы приняться за нас. — Скажи, что, если у него есть время, он может подождать, пока я освобожусь.

— Хорошо, мистер Робинсон.

Я повернулся к Боуи.

— Выходит, венерианцы всерьез экспериментируют с земными животными?

— Получается так, Март. По части генетики они сильны, как известно. Один из опытов перед нами.

— А нет ли у тебя предположений… Зачем это им?

— Никаких, Март. Разве что из любви к науке. Почему бы нет? Мне кажется убедительным.

— В самом деле. Что может быть естественнее?

Подойдя к окну, я выглянул наружу. Офис мой находится прямо напротив посольства, и можно часами смотреть в тонированные стекла, размышляя о том, что за ними происходит.

Отношения с Венерой у нас дружественные вот уже скоро пятнадцать лет. Ну, почти дружественные. Наше посольство там, их здесь — вот, пожалуй, и все. Дружба дружбой, но теплоты в ней не слишком много. Обе стороны, правда, озабочены Марсианским союзом — признаться честно, боятся его, как огня. Публично мы ничего подобного не признаем.

Венерианцы похожи на людей, если не обращать внимания на синюю кожу и лишнюю пару рук. Тем не менее мы им не слишком доверяем: не гуманоиды все-таки. Логика тут бессильна — нельзя предположить, что им придет в голову завтра или через час.

Если бы не столь же неприятное, сколь и бесспорное обстоятельство, то у меня не было бы этой работы. Кто-то должен следить за венерианцами; вот я и следил — или пытался следить. С течением времени мне удалось создать агентурную сеть,

Я протестующе поднял руку:

— У меня есть о чем подумать, кроме больших помидоров. — Пошарив под столом, я вытащил клетку. — Посмотри, Фрэнк. Что скажешь?

Гарви молчал, наверное, минуту.

— Когда-то был голубь, — наконец произнес он. — Венерианцы сделали — кто же еще?.. Наша генная инженерия до этого не доросла. На Земле таких специалистов нет.

— Ты уверен, Фрэнк?

— А как же! Это, в конце концов, по моей части. Голубя сделали специалисты. То есть не любители. Спорю на мою репутацию как генетика, что эта птица — венерианский продукт.

Фрэнк, может, и утомительный пустозвон, но дело свое знает. Я кивнул.

— Какие-нибудь соображения?

— Соображения? Разве это не твоя работа? Могу только сказать: вмешательство в генетический код, причем очень грамотное. — Приблизившись ко мне, он продолжал шепотом: — Скажи — твои люди смогли что-нибудь выудить из синекожих? Биотехнологии? Они о генной инженерии знают больше, чем…

— Знаю. Мы делали и делаем все, что возможно. Они тоже воруют у нас ядерные технологии, только раза в два успешнее. Увы… Как ты думаешь, он будет нормально размножаться?

— Не сомневаюсь, Март. Это мутация, а не изменение фенотипа. Экая гадость.

— Действительно, скверная история. А насчет помидоров… заходи через недельку. — Я скосил глаза на дверь.

— Уже иду, Март! Вовсе не хотел тебе мешать…

— Что ты, рад был тебя видеть! Заходи, не стесняйся — и привет Джеки.

— Само собой.


Начальство отреагировало как полагается, то есть без сюрпризов. Сначала я показал птицу Питману, моему непосредственному руководителю. На разъяснение концепции генетических манипуляций ушло около получаса. Втолковать что бы то ни было Питману вообще непросто; к тому же мне и самому не так много известно о генах и хромосомах. Ответ я получил простой и предсказуемый:

— Дело серьезное, Робинсон. Думаю, тебе лучше показать голубя полковнику Кеннерли. Потом посмотрим.

Кеннерли отправил меня ступенькой выше, к Мэдисону; Мэдисон — к шефу, который мог бы отправить к архангелу Гавриилу, но почему-то не стал этого делать. Даже удивительно.

— Говоришь, твои люди видели в посольстве несколько десятков экспериментальных образцов? — угрюмо уточнил шеф.

Я кивнул.

— Ммм… Дело серьезное, Робинсон. Это надо прекратить до подписания договора.

Он сверкнул глазами: «Тебе что, особое приглашение нужно?»

Мне ничего не оставалось, как исчезнуть.

Прекратить. Ну разумеется. Явиться в посольство, куда самому шефу хода нет, и потребовать: «Прекратите ваши сомнительные генетические эксперименты!» Ага.

Или лучше так: «Один из моих шпионов установил, что венерианское посольство занимается незаконными экспериментами. От имени моего правительства я требую, чтобы вы прекратили подрывную деятельность, иначе…»

Просто здорово, не так ли?

Гибче, гибче надо быть, изобретательнее. Надо, чтобы венерианцы испугались и сами свернули работы.

Но как испугать венерианца?


Тем же вечером я отправился на Венеру специальным рейсом, рассудив, что проблему надо решать у ее источника. Кроме того, мне всегда хотелось там побывать.

На Венере оказалось жарко и душно. Рикша доставил меня к нашему посольству — грязноватому трехэтажному зданию на окраине какой-то деревни.

С зачехленной клеткой в руке, я замер на пороге.

— Здравствуйте. Меня зовут Робинсон.

— Рад вас видеть, — отозвался посол.

Янсена недавно назначили на эту должность. В две тысячи сто шестидесятом году, когда я видел его последний раз, он был младшим регистратором.

Загорелый, невысокий, коренастый, с озабоченным выражением лица, он мало походил на посла, так как сидел передо мной в боксерских трусах. Не берусь его упрекать: в обычном костюме я чувствовал себя отвратительно. На Венере действительно жарко.

— Мы знакомы, — напомнил я. — Вы работали в Межпланетном департаменте, там же, где и я…

— Да-да, ты обслуживал копировальную машину! — обрадовался Янсен. — Что привело тебя сюда?

— Неприятности. Большие неприятности.

Сняв чехол с клетки, я рассказал все по порядку. Про то, как венерианцы экспериментируют с нашей живностью, и про то, как нам это не нравится.

— Какая прелесть, — отозвался Янсен, глядя, как голубь терзает прутья клетки. — Здесь они занимаются тем же самым.

— У тебя есть сведения?

— Да в джунглях от них деваться некуда! Подопытных кроликов просто выпускают. Это надо видеть! Здешняя фауна и без того своеобразная, а уж после генной инженерии…

Янсен нажал на кнопку интеркома; появился еще один землянин.

— Извини… — Посол повернулся к вошедшему: — Принесите, пожалуйста, мяса. Время кормления.

— Пушистик проголодался? — На лице секретаря расцвела улыбка.

— Еще как. Я забыл покормить его вчера.

Мы снова остались одни.

— И что же это за пушистик?

— Местная разновидность. В офисе с ним веселее. — Янсен беспокойно заходил по комнате, — Говоришь, новый договор будем подписывать?

— Ты не знал?

— Мне никогда ничего не говорят! — Янсен кисло улыбнулся. — Я до сих пор регистратор с золотой цепью на шее. Если бы не их посольство на Земле, меня бы здесь просто не было. Мы не должны ни в чем пропускать их вперед. Не забывай об этом!

— Да, конечно, — Я не стал спорить. — Мне надлежит добиться прекращения недозволенных экспериментов на Земле прежде; чем дело дойдет до подписания договора. Иначе…

— Вот как? — ухмыльнулся посол. — Желаю успехов. Венерианцы — народ болтливый, почти как устрицы. Чтобы они приняли тебя всерьез, их надо действительно запугать.

— Знаю, — кивнул я, думая о невозмутимых синекожих монстрах. Запугаешь такого…

Вернулся секретарь с мисочкой, наполненной сырым мясом.

— Смотри, — сказал Янсен, отодвигая занавеску. — Тебе понравится.

Из глиняного горшка на меня смотрело гадкое и злобное, как гиена, растение. Ничего подобного мне видеть не приходилось. Поставив мисочку, Янсен торопливо отдернул руку.

Два тугих зеленых щупальца опустились вниз; два красных куска быстро описали дугу, чтобы немедленно исчезнуть в широко разинутом отверстии посреди спутанной массы листьев.

Последовал утробный звук, и щупальца опустились снова.

— Что это? — с трудом выдавил я.

— Местное растение, — ответил Янсен. — Распространено в местных джунглях. Плотоядное.

— Я так и понял…

— Питается мелкими животными; венерианцы с ним не борются, даже содержат в горшках.

— Пушистик, значит. — Я содрогнулся. — Посмотреть бы на крупный экземпляр…

— Лучше не надо. Такой кустик в самый раз, чтобы отвлечься от текущих проблем.

— Да, конечно. — Перед моими глазами засветился тусклый луч надежды. — Можно связаться с Землей? Надо кое с кем поговорить — немедленно!


Фрэнк прибыл ближайшим рейсом, сбитый с толку и рассерженный. Оборвав поток жалоб, я объяснил ему, что нужно сделать. Недовольно кивнув, Фрэнк принялся за осуществление дьявольского плана.

И у него таки получилось. Ах, как у него получилось!

Верховный правитель Венеры посетил нас, приняв мое приглашение, на следующий день по окончании работ. Принимал я его в костюме, отчаянно потея: мне еще только предстоит научиться выглядеть солидно в трусах.

Представив меня как чрезвычайного посланника с Земли, Янсен вежливо удалился.

В течение пяти минут мы присматривались друг к другу, обмениваясь любезностями. Даже в набедренных повязках синекожие выглядят одетыми, не то что я. Семь футов росту, и плечи под стать: такие плечи не роскошь, они служат опорой для двух пар рук.

Понемногу разговор перешел к вопросу о генной инженерии.

— Нам известно, что в посольстве Венеры на Земле проводятся разнообразные эксперименты над земными животными, — деликатно объяснил я.

О том, что мы несколько обеспокоены происходящим, распространяться не стал.

— Действующий договор никоим образом не запрещает работникам посольства проводить генетические эксперименты, — возразил синекожий. — В стенах посольства нам безоговорочно разрешена любая деятельность.

Верховный правитель говорил отчетливо и правильно. Выучил или подучил язык специально для нашей встречи?

— Разумеется! Сложность в том, что лабораторные животные представляют собой потенциальную опасность для нашей планеты, если они случайно окажутся на свободе. Один такой эпизод уже имел место.

Я снял чехол с клетки. Вещдок номер один.

— Данный экземпляр был пойман близ вашего посольства, — не моргнув соврал я. — Несомненно, вы понимаете, насколько эта птица опасна.

Верховный нахмурился, поднеся руку ко лбу. Этот жест у венерианцев означает раздражение.

— Да, конечно. Не сомневаюсь, однако, что мы имеем дело с единичным происшествием. Во избежание повторения подобных инцидентов будут приняты необходимые меры. Но вы понимаете, что о прекращении научных исследований в области генетики не может быть и речи. Для нас эта сфера не менее важна, чем для Земли ядерная энергетика. Вы веда не пойдете на свертывание ваших работ?

В глазах верховного что-то мелькнуло. Скорее всего, он не отказался бы обсудить натуральный обмен: пару генетиков на пару физиков-ядерщиков. Идея, пожалуй, неплохая, но выходит за пределы моих полномочий. Этим пусть занимаются высокие договаривающиеся стороны.

— Лично я отношусь к вашей позиции с полным пониманием. — В этот момент я остро ненавидел искусство дипломатии. — Земля снимет свои возражения, если Венера предоставит гарантии того, что утечка… гм… генетического материала более не повторится.

Улыбаясь до ушей, верховный ухватил мою руку нижней парой своих:

— Замечательно! Рад, что досадное недоразумение более не будет омрачать отношения между нашими мирами!

Выпрямившись, я осторожно высвободил руку.

— Кстати: на Земле существует своя генно-инженерная программа, пусть и не столь амбициозная. До блестящих успехов Венеры нам, разумеется, далеко, но это только начало…

Я нажал кнопку интеркома; появился Янсен.

— Время кормления, не так ли?.. Один из наших первых опытов, — объяснил я озадаченному венерианцу. — Выстрел наудачу, можно сказать. Кстати мы, в отличие от вас, решили начать с флоры.

Отодвинув занавеску, я продемонстрировал венерианский плотоядный куст. Только теперь он достигал в высоту десяти футов — сравнимо с медведем на задних лапах. Тошнотворные щупальца медленно раскачивались, пробуя воздух.

Венерианец пискнул от удивления; готов поклясться, кожа его приобрела зеленоватый оттенок.

Вновь появился Янсен, ведя на привязи венерианское животное из породы особо невезучих. Крупное, почти с человека.

Как только «пища» приблизилась, щупальца атаковали ее. Я чувствовал полное удовлетворение, изо всех сил борясь с тошнотой.

Куст ел, громко чавкая.


— Отличная работа, Фрэнк! — искренне похвалил я. — Хилари сообщает, что венерианцы в посольстве готовы идти на любые уступки, если только мы согласимся уничтожить нашего хищника прежде, чем он даст семена. Они даже передадут нам кое-какую информацию по научной части.

Я замолчал. Прекрасно понимаю венерианцев, самого трясет… Готовы на все, лишь бы мы уничтожили этого растительного монстра. Вытащив бластер, я щелкнул предохранителем.

— Ты… чего? — пробормотал Гарви, бледнея.

Уважение, которое Фрэнк заслужил в моих глазах отличной работой, немедленно испарилось. За пределами лаборатории он по-прежнему остается идиотом. Решил, что я сейчас его застрелю.

— Собираюсь ликвидировать твоего пушистика.

— Зачем?..

— Затем, идиот, что он представляет угрозу для населения Венеры; затем, что мы уже согласились уничтожить растение, прежде чем оно даст семена. Представь, если прямо сейчас…

Гарви внезапно развеселился. Казалось, он сейчас лопнет от смеха.

— Что смешного?

— Вот что значит не интересоваться наукой, а, Март? Не было никакой генетической модификации: я просто накачал венерианский образчик гормонами, как тот помидор. Это не мутация! Гигантского потомства не будет — ведь у крысы с обрубленным хвостом не родятся бесхвостые крысята. Кустики из семян вырастут маленькие, безобидные… ну, если не подходить слишком близко.

— Предосторожность не помешает!

— Это пустяки… — произнес Фрэнк мечтательно.

Я посмотрел на него с подозрением.

— Ты в порядке?

— Вот, подумал… Когда венерианцы передадут нам генетические технологии…

— Что тогда?

— Только представь, какие получатся помидоры! И размер будет передаваться по наследству!

Я улыбнулся. Что мне еще оставалось?

Слабак © Перевод В. Вебера

Фосс стоял перед коттеджем коменданта колонии, чувствуя, как гигантская лапа тяготения чужой планеты прижимает его к земле. Из последних сил он старался не сутулиться и держаться прямо. На планете земного типа его мускулистое тело весило сто семьдесят фунтов, на Сандовале-IX они обратились в триста шесть.

Адапты, кучкой стоявшие на другой стороне широкой улицы, насмешливо улыбались. С крепкими сухожилиями, ширококостные, они не испытывали никаких неудобств от чуть ли не двойной силы тяжести Сандовала-IX. Наоборот, они родились, чтобы жить на этой планете, именно здесь они чувствовали себя как рыба в воде. И открыто наслаждались дискомфортом, который испытывал Фосс.

Тот вновь постучал в дверь.

Ему ответила тишина. Фосс повернулся к адаптам.

— Эй, вы! Где Холдейн? Мне он нужен.

— Он там, землянин, — после долгой паузы лениво ответил один из них. — Стучи громче. В конце концов он услышит, — И адапт расхохотался.

Фосс сердито забарабанил кулаками в дверь. Каких трудов ему это стоило! Казалось, руки движутся сквозь густую патоку.

На этот раз дверь отворилась. Появившийся на пороге комендант Холдейн недовольно уставился на Фосса. Как и все адапты на Сандовале-IX, Холдейн был невысок ростом, пять футов и четыре дюйма, но непомерно широк в плечах и бедpax. Шея его напоминала толстую колонну, ляжки казались необъятными. Генная инженерия создала такой тип людей специально для планет с повышенной гравитацией вроде Сандовала-IX.

— В чем дело? — прогремел Холдейн. — Ты туг новичок; землянин? Что-то я не видел тебя раньше.

— Я только что прилетел. — Фосс махнул рукой в сторону высящейся на поле космодрома золотистой иглы двухместного звездолета. — С Эгри-пять. Я ищу одного человека. Может, вы мне поможете?

По лицу Фосса стекали ручейки пота. Кроме всего прочего, на Сандовале-IX было еще и жарко.

— Это вряд ли, — ответил Ходдейн — У нас тут не бюро находок.

— Я хочу лишь кое-что узнать, — настаивал Фосс, — О другой помощи я и не прошу.

Адапт пожал плечами.

— Никто и не собирается помогать тебе, землянин, попросишь ты об этом или нет.

— Я сказал, что ничего не прошу, — отрезал Фосс.

— Отлично. Проходи в дом, и я тебя выслушаю.

В гостиной им встретилась женщина с широченными бедрами, большой грудью, плоским лицом. Фоссу она показалась отвратительной, но адапты придерживались иных эталонов красоты. Ее телосложение идеально подходило для рождения детей на тяжелых планетах. И, судя по двум крепеньким карапузам, игравшим на полу, она успешно реализовывала предоставленные ей возможности.

— Моя жена, — не останавливаясь, буркнул Холдейн. — И мои дети.

Фосс механически улыбнулся и последовал за комендантом. Тот прошел в маленькую, обшарпанную комнатенку, вероятно его кабинет, и плюхнулся в пневмокресло, даже не предложив Фоссу сесть. Но Фосс без приглашения уселся на небольшой стул, достаточно прочный, чтобы выдержать слона. Ему сразу стало легче. Пневматика взяла на себя увеличенное тяготение Сандовала-IХ.

— Как тебя зовут и что тебе здесь нужно? — недружелюбно спросил Ходдейн.

— Уэб Фосс. Я — землянин, советник гражданского предательства Эгри-пять. Две недели назад моя жена… сбежала от меня на эту планету. Я хочу отвезти ее назад.

— Откуда ты знаешь, что она здесь?

— Знаю. Пусть вас это не беспокоит. Я подумал, что вы можете оказать содействие в ее поисках.

— Я?! — насмешливо воскликнул Холдейн. — Я всего лишь чиновник, местный администратор. Она может быть где угодно. На Сандовале-девять больше двадцати поселений.

— «Двадцать» не такое уж большое число, — заметил Фосс. — Если понадобится, я побываю во всех.

По липу Холдейна пробежала улыбка. Из ящика стола он достал бутылку, налил полстакана, глотнул розоватой жидкости.

— Мистер Фосс, адапты не очень жалуют землян. На обычных планетах на нас смотрят как на людей второго сорта. Дешевые отели, плохое обслуживание и тому подобное. «Посмотрите, вон идет адапт. Какой же он смешной». Ты знаешь, что я имею в виду?

— Знаю. И, как могу, борюсь с невежеством. Многие не понимают, что адапты — такие же люди и без них десятки миров остались бы неосвоенными. Но…

— Довольно проповедей. Нам хорошо известно, что мы происходим от землян, но у вас об этом почему-то забыли. Черт побери, мы такие же люди и даже лучше вас, мягкотелых землян, которые не протянули бы и года на такой планете, как Сандовал-девять!

— При чем тут лучше или хуже? — пожал плечами Фосс. — Вы приспособлены для жизни при повышенной силе тяжести. В конце концов, для этого вам изменили гены. На планетах земного типа мы чувствуем себя более уверенно. Все относительно. Но моя жена…

— Твоя жена здесь. Не в этой колонии, но на Сандовале-девять.

— Где она?

— Это твои трудности.

Фосс поднялся на нога, преодолевая тяготение планеты.

— Вы знаете, где она. Почему бы не сказать мне об этом?

— Ты — землянин, — спокойно ответил Холдейн. — Супермен. Вот и ищи ее сам.


Фосс молча повернулся и, пройдя через гостиную мимо жены и детей Холдейна, вышел на улицу. Он старался держаться прямо и, превозмогая боль в икрах, не подволакивать ноги, а идти пружинистой походкой, словно и не давила на него почти удвоенная сила тяжести Сандовала-IX.

От Холдейна он и не ожидал ничего иного. Слишком редко адапт получал возможность посчитаться с землянином. Обычно объектом насмешек становился именно он, испуганный, ничего не понимающий, пытающийся приспособиться к значительно меньшему тяготению или пьянящей кислородной атмосфере. Адапты осваивали планеты, в атмосфере которых содержалось восемь или десять процентов кислорода. Двадцать процентов пьянили их почище вина.

Теперь роли переменились, и адапты брали свое. В кои веки землянин решился сунуться в их мир. Они не собирались облегчать ему жизнь.

Но Кэрол здесь… И он ее найдет. Несмотря ни на что.

Адапты так и стояли на другой стороне улицы. Фосс пересек мостовую, но при его приближении они разошлись в разные стороны, словно не желая иметь ничего общего с худым, насупившимся землянином.

— Постойте! — крикнул Фосс. — Я хочу поговорить с вами.

Они не сбавили шага.

— Постойте!

Из последних сил Фосс рванулся вперед и схватил за воротник рубашки одного из адаптов. Тот был на голову ниже Фосса.

— Я же просил вас подождать. Я хочу с вами поговорить.

— Отпусти меня, землянин, — процедил адапт.

— Я сказал, что хочу поговорить с вами!

Адапт вырвался и ударил Фосса. Тот видел приближающийся кулак, направленный ему в лицо, но ничего не мог поделать.

Придавленное гравитацией тело отказывалось подчиниться. Попытка отклониться ни к чему не привела, и в следующее мгновение Фосс покатился по земле.

Осторожно ощупав челюсть, он с удивлением обнаружил, что она цела. Фосс понял, что адапт лишь слегка толкнул его. Не сдержи он удара, исход был бы смертельным.

Фосс медленно поднялся. Челюсть у него онемела. Адапт стоял, воинственно расставив ноги.

— Хочешь еще?

— Нет, одного раза достаточно. Я просто хотел кое-что узнать.

Адапт повернулся и неторопливо пошел по широкой пустынной улице. Фосс с тоской смотрел ему вслед. Он понял, что ошибся, попытавшись прибегнуть к силе. Самый слабый из колонистов мог превратить его в лепешку, а Фосс никак не мог считаться дохляком.

Но этот мир был для него чужим. Он принадлежал адаптам, для них он стал родным домом, а ему с трудом давались каждый шаг и вдох. Фосс взглянул на теплую голубизну далекого Сандовала и криво усмехнулся. Вряд ли он мог винить во всем только адаптов.

Потомки людей, они становились объектом осмеяния, появляясь на планетах земного типа. Теперь они всего лишь сводили с ним счеты.

Фосс яростно сжал кулаки. Я им покажу, подумал он. Я найду Кэрол — без их помощи.

Разведывательный звездолет почти три столетия назад обследовал Сандовал-IX, определив силу тяжести, состав атмосферы, температуру и влажность. Примерно в то же время началась программа адаптации человека к жизни на планетах, где условия резко отличны от Земли. И теперь в двадцати колониях, разбросанных по Сандовалу-IX, жило чуть больше десяти тысяч адаптов. Со временем они должны были заселить всю планету. Со временем.

А еще через несколько тысячелетий человечество распространилось бы по всей Галактике, от края до края. И на самых страшных планетах жили бы существа, которые могли бы называться людьми.

Фосс зашагал по улице. Он думал о Кэрол, о Кэрол и их последней ссоре на Эгри-V. Он уже не помнил, с чего она началась, но знал, что никогда ее не забудет.

Да и как забыть горящие гневом глаза Кэрол, когда она говорила: «С меня хватит, Уэб. И тебя, и этой планеты. Вечером я улетаю».

Он не поверил Кэрол. До тех пор пока не обнаружил, что она сняла половину вклада с их общего банковского счета. В течение трех недель на Эгри-V не прилетал ни один рейсовый звездолет, и какое-то время Фосс надеялся, что она где-то на планете.

Но потом выяснил, что Кэрол наняла частный корабль. Фоссу удалось поговорить с капитаном, когда тот возвратился на Эгри-V.

— Вы отвезли ее на Сандовал-девять?

— Совершенно верно.

— Но там же повышенное тяготение. Она долго не выдержит.

Капитан пожал плечами.

— Она спешила убраться с Эгри-пять. Я сказал ей, куда лечу, и она тут же оплатила проезд. Не задавая никаких вопросов. Я доставил ее туда неделю назад.

— Понятно, — кивнул Фосс.

Затем он договорился в министерстве о двухместном звездолете и полетел вслед за Кэрол. Она не годилась в первопроходцы. И никогда не полетела бы на Сандовал-IX, если б знала, что это за планета. Она оказалась там от отчаяния и теперь наверняка сожалела о содеянном.

Фосс добрался до угла и остановился. Ему навстречу шел один из адаптов.

— Ты — землянин, который ищет свою женщину?

— Да, — ответил Фосс.

— Она в соседнем поселении. К востоку отсюда. Примерно в десяти милях. Я видел ее там четыре или пять дней назад.

Фосс удивленно мигнул.

— Вы меня не обманываете?

Адапт плюнул на землю.

— Я никогда не унижусь до того, чтобы врать землянину.

— Почему вы сказали мне о ее местонахождении? Я думал, что уже не дождусь здесь помощи.

Его взгляд встретился с черными, глубоко посаженными глазами адапта.

— Мы как раз говорили об этом, — процедил тот. — И решили, что проще сказать тебе, где она. Тогда ты не будешь болтаться здесь и беспокоить нас попусту. Иди за своей женщиной. Ты нам не нужен. От землян плохо пахнет. От твоего присутствия чахнут растения.

Фосс облизал губы, сдерживая закипающую злость.

— Хорошо, я не пробуду здесь и лишней минуты. Так вы говорите, десять миль на восток?

— Да.

— Я уже иду.

Он было двинулся к звездолету, но остановился, не пройдя и двух шагов, — вспомнил о топливе. Его оставалось не так уж много, а скорость отрыва от тяжелой планеты была весьма велика. Он, конечно, может попасть в соседнее поселение, взлетев, выйдя на орбиту и вновь приземлившись в десяти милях к востоку. Но на эти маневры уйдет столько топлива, что его не хватит потом, когда он найдет Кэрол, чтобы вторично преодолеть тяготение. Да, придется оставить звездолет здесь и добираться до поселения другим способом.

Фосс достал бумажник.

— Не могли бы вы одолжить мне машину, если она у вас есть?! Я верну ее через час-полтора. За десять кредиток?

— Нет.

— Пятнадцать?

— Не сотрясай понапрасну воздух. Я не дам тебе машину.

— Возьмите сотню! — в отчаянии воскликнул Фосс.

— Повторяю, не сотрясай воздух.

— Если вы не дадите мне машину, я обращусь к кому-нибудь еще. — Он обошел адапта и направился к бару.

— Напрасно тратишь силы! — крикнул вслед адапт. — Они понадобятся тебе, чтобы дойти до восточного поселения.

— Что? — обернулся Фосс.

Адапт презрительно усмехнулся.

— Никто не даст тебе машину, приятель. Топливо слишком дорого, чтобы тратить его на тебя. Идти-то всего десять миль. Придется тебе прогуляться, землянин.


«Всего десять миль. Придется тебе прогуляться».

Вновь и вновь отдавались в ушах Фосса слова адапта. Он вошел в бар. Десять или двенадцать адаптов, сидевших за стойкой и столиками, встретили его холодными взглядами.

— Мы не обслуживаем землян, — сказал бармен. — Этот бар только для местных жителей.

Фосс сжал кулаки.

— Я пришел сюда не для того, чтобы выпить. Я хочу одолжить у кого-нибудь машину. — Он огляделся. — Моя жена в соседнем поселении. Мне нужно поехать к ней. Кто даст мне машину на час?

Ему ответило молчание. Фосс вытащил из бумажника сотенную купюру.

— Предлагаю сто кредиток за часовой прокат машины. Кто первый?

— Это бар, землянин, а не рынок, — заметил бармен. — Люди приходят сюда отдохнуть. Делами надо заниматься в другом месте.

Фосс, казалось, не слышал его.

— Ну? Сто кредиток, — повторил он.

Кто-то из адаптов хохотнул.

— Убери деньги, землянин. Машину ты не получишь. До поселения всего десять миль. Отправляйся-ка в путь.

Фосс опустил голову. Всего десять миль. Для адапта — приятная двухчасовая прогулка на теплом солнышке. Для землянина — целый день мучений. Они толкают его на это. Они хотят увидеть, как он умрет, не выдержав испытания.

Нет, он не доставит им этого удовольствия.

— Хорошо, — тихо ответил Фосс. — Я дойду туда и вернусь назад- Завтра я буду здесь, чтобы показать вам, на что способен землянин.

Адапты отвернулись. Никто не удостоил его даже взглядом.

— Я вернусь, — повторил Фосс.

Он вышел из бара и направился к звездолету. Болели мышцы, гулко стучало сердце, перекачивающее кровь, ставшую чуть ли не вдвое тяжелее. Люди, привыкшие к земным условиям, не могли жить на Сандовале-IX. Несколько недель, возможно, месяц-другой при такой гравитации, и усталое сердце остановится.

Когда Фосс добрался до звездолета, в горле у него пересохло, глаза слезились от ярких лучей голубого солнца. Он положил в вещмешок самое необходимое: компас, фляжку, питательные таблетки… Всего набралось пять фунтов, пустяковый вес на Земле, на который не стоит обращать внимания. Но на Сандовале-IX пять фунтов превращались в девять, и, закидывая вещмешок за спину, Фосс думал о том, что с каждой пройденной милей они будут становиться все тяжелее и тяжелее.

Чтобы передохнуть, он сел в пневмокресло, затем со вздохом поднялся и вновь вышел на поле космодрома.

Солнце стояло в зените.

«Десять миль, — думал Фосс. — Сколько времени понадобится ему, чтобы преодолеть их?»

Сейчас тринадцать ноль-ноль. Если проходить по две мили в час, он будет у цели еще до наступления сумерек.

Адапты наблюдали за ним. Что-то крикнули ему вслед. Фосс не расслышал слов, но мог поспорить, что они не собирались подбодрить его.


Он шагал по уходящей вдаль равнине, по плодородной, щедро согретой солнцем земле. Вдали виднелись невысокие иззубренные горы, скорее даже холмы. Воздух, пропитанный незнакомыми ароматами. Проселочная дорога, извивающаяся среди лугов и полей, вела в поселение, где была Кэрол… Прекрасная планета. Она не могла пропасть попусту. И измененные гены позволили людям заселить ее, приспособиться к условиям жизни, столь отличным от земных. Но для Фосса этот мир был чужим.

Он заставлял себя идти вперед. Мышцы, привыкшие нести сто семьдесят фунтов, стонали под тяжестью трехсот шести. Отказывали суставы. Пот ручьями струился по телу.

Вскоре Фосс остановился, чтобы вырезать трость из ветви придорожного дерева. Это, казалось бы, легкое дело потребовало невероятных усилий. Он с трудом перевел дыхание и двинулся дальше, отталкиваясь тростью от земли.

За первый час Фосс прошел две с половиной мили, то есть больше намеченного, но далось ему это дорогой ценой. Второй час принес гораздо худшие результаты: его шагомер отмерил лишь четыре мили плюс две сотни ярдов. Скорость падала и падала.

Но оставалось еще шесть миль…

Фосс механически переставлял ноги, уже не заботясь о походке, не думая ни о чем, кроме необходимости сделать еще один шаг, приближающий его к цели.

«Каждый шаг приближает меня к Кэрол», — думал Фосс.

Эту фразу он превратил в марш: «Каждый шаг приближает меня к Кэрол».

На каждое слово он выносил вперед то правую, то левую ногу.

«Каждый шаг приближает меня к Кэрол», — снова и снова повторял он себе.

Но интервалы между словами все увеличивались.

«Каждый… шаг… приближает… меня…»

Наконец ноги его подогнулись и Фосс опустился на дорогу. Он едва дышал. Сердце билось так сильно, что от его ударов сотрясалось все тело. Но тут он подумал о хихикающих адаптах, ждущих где-то позади, возможно, даже следующих за ним в ожидании того мига, когда он упадет без сил. Фосс оперся на трость, поднялся, шагнул вперед.

«Подумаешь — один и восемь десятых g, — подбадривал он себя — Черт, в звездолете я выдерживал пяти-, а то и шестикратную перегрузку».

Да, но не дольше десяти секунд, тут же скептически замечала память.

Фосс взглянул на часы, затем на шагомер. Он покинул колонию три с половиной часа назад и прошел чуть больше пяти миль. Отставание от намеченного графика все увеличивалось.

«Каждый… шаг… приближает… меня… к Кэрол».

Он поднимал левую ногу, тащил ее вперед, ставил на землю, проделывал то же самое с правой, вновь с левой, с правой…

Он потерял счет времени, расстоянию, всему на свете. Изредка он посматривал на часы, но мелькающие на диске цифры ничего не значили для него. Если он вспоминал о еде, то доставал из вещмешка питательную таблетку и проглатывал ее. Таблетка прибавляла сил, чтобы пройти еще немного, еще чуть-чуть.

Небо потемнело, солнце скатилось за холмы, жара сменилась вечерней прохладой. Фосс продолжал идти.

Только десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь.

Показались дома. Улицы. Люди.

Нет, не люди. Адапты, низкорослые, ширококостные, нелепые. И вот уже Фосс сверху вниз смотрел на загорелое лицо одного из них. Он опирался на палку, стараясь отдышаться.

— Я — Уэбб Фосс, — представился он. — Я ищу женщину с Земли. Миссис Кэрол Фосс. Она здесь?

На какое-то мгновение ему показалось, что адапт сейчас рассмеется и скажет, что он заблудился и пришел в то же поселение, откуда и начал свой долгий путь.

Но адапт кивнул.

— Женщина с Земли здесь, у нас. Я отведу тебя к ней.

— Вы не шутите? Она действительно здесь?

— Конечно, — нетерпеливо ответил адапт. И как-то странно посмотрел на Фосса. — Где твой звездолет?

— В десяти милях отсюда. Я пришел пешком.

— Ты… пришел пешком? — изумился адапт.

Фосс кивнул.

— Отведите меня к жене.

Усталость от пройденных миль, казалось, исчезла. Впервые за день Фосс выпрямился и расправил плечи.

Они поместили Кэрол в темную кладовку одного из домов. Когда Фосс вошел, она спала на грубо сколоченной койке. Окон не было, от спертого воздуха запершило в горле. На полу валялись три пустые бутылки: две — из-под джина, одна — из-под местного напитка.

Фосс подошел к кровати и взглянул на жену.

Гравитация поработала над ее лицом. Челюстные мышцьг затвердели, губы растянулись, их уголки уползли вниз, потянув за собой глаза. Она похудела фунтов на двадцать. Лицо стало угловатым, костистым.

— О господи! — воскликнул Фосс. — Вот как выглядит человеческое существо, пробыв здесь две недели!

Кэрол шевельнулась. Фосс обернулся и увидел двух адаптов, с любопытством наблюдающих за ними.

— Выйдите отсюда, — попросил он. — Оставьте нас одних.

— Уэб, — прошептала Кэрол. — Уэб…

Она еще не открыла глаз.

Фосс наклонился над ней и дрожащими пальцами коснулся ее щеки. Кожа была сухой, даже шелушащейся.

— Просыпайся, Кэрол. Просыпайся.

Кэрол недоверчиво открыла глаза; увидев мужа, приподнялась и тут же рухнула на койку.

— Уэб, — выдохнула она.

— Я прилетел сегодня утром. Капитан корабля сказал мне, где ты, и я решил, что тебя надо вытаскивать отсюда, да побыстрее. Думаю, тебе не хотелось бы остаться навсегда на этой планете.

Кэрол с трудом удалось сесть.

— Это ужасно. Как только я почувствовала здешнюю гравитацию, я поняла, что это место не для меня, но корабль уже ушел, а связаться с тобой не было возможности. Да и адапты не слишком спешили на помощь.

— Они хоть отвели тебе комнату. Я не получил и этого.

— Я жила как в кошмарном сне. — По телу Кэрол пробежала дрожь. — Я могла пройти десять, ну двадцать шагов, а потом падала без сил. А адапты… Они стояли вокруг и смеялись, во всяком случае, первые два часа. Когда же я потеряла сознание, они стали вести себя поприличнее. У меня были деньги. Они покупали мне спиртное, и я пила… только так я смогла вытерпеть это тяготение.

Фосс сжал ее ледяную руку.

— Наверно, я пробыла здесь неделю или две, — продолжала Кэрол. — Я почти все время спала. Они кормили меня. Они обращались со мной как с больной зверушкой. Уэб?

— Да?

— Уэб, мы можем улететь домой? Мы оба?

— Поэтому я здесь, Кэрол.

— Какая же я идиотка… Убежать от тебя, попасть сюда. Вот я и получила по заслугам.

— Мы улетим завтра, — успокоил ее Фосс. — У меня звездолет.

«В десяти милях отсюда», — добавил он про себя.

Кэрол не отрывала от него взгляда.

— Посмотри на себя в зеркало, — внезапно сказала она. — Вон там.

Он встал, пересек комнатку, взглянул на свое изображение. На него глянуло страшное лицо: заросший щетиной подбородок, горящие глаза, бледные запавшие щеки, бескровные губы. Десятимильное путешествие оставило свой след. Он походил на собственный призрак. Фоссу удалось выдавить из себя смешок.

— Ужасно? Ты тоже не многим лучше. Но ничего, на Эгри-пять все придет в норму.

— Иди сюда, — позвала Кэрол. — Ляг рядом.

Фосс осторожно присел на край койки, снял вещмешок и вытянулся рядом с ней, полуживой от усталости. Несколько секунд спустя он крепко спал.


Всего десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь.

Десять миль туда, десять обратно. Но на второй половине ему предстояло не только заставлять себя идти вперед, но и помогать Кэрол.

Солнце едва поднялось, когда они тронулись в путь, но его лучи становились все жарче. Они шли словно автоматы, не замечая ни времени, ни пройденных миль.

— Нам повезло, — в какой-то момент сказал Фосс. — Я мог посадить звездолет где угодно. В двадцати милях, а то и в двухстах. А так до него только десять миль.

— Только десять, — эхом отозвалась Кэрол.

— Только десять.

Они часто отдыхали. Текли часы, но Фоссу казалось, что сил у него прибавляется, словно его тело приспосабливалось, адаптировалось к повышенной гравитации. Он понимал, что это иллюзия, но все же идти назад было неизмеримо легче.

Солнце прошло зенит и покатилось вниз. Где-то впереди лежала колония, там находился и звездолет.

Где-то впереди.

Они пришли туда еще засветло.

Адапты встречали их у дороги.

— Выпрямись, — прошептал Фосс. — Не сутулься. Притворись, что ты возвращаешься с легкой прогулки.

— Постараюсь, — отозвалась Кэрол. — Но мне так тяжело.

— Потерпи. Еще несколько минут, и мы подойдем к звездолету.

Он узнал некоторые лица. Вот комендант Холдейн, его жена, адапт, который сбил его с ног, другие насмешники. Они молча смотрели на него.

— Я вернулся, — сказал Фосс, когда они подошли поближе. — Вместе с женой.

— Вижу, — холодно процедил Ходдейн.

— Я просто подумал, что вы должны знать об этом. Я не хочу, чтобы вы понапрасну беспокоились обо мне.

— Мы не беспокоились, — пожал плечами Холдейн. — Нам это безразлично.

Но Фосс понимал — это ложь. По их нахмуренным лицам и горящим глазам он мог судить, что его возвращение задело их за живое.

Его, слабака, они послали умирать в пустыню, а он вернулся живым. Он побил их всех. Один землянин.

— Извините, — сказал Фосс, — но вы загораживаете мне дорогу. Я хочу пройти к звездолету.

Трое адаптов, стоящих на пути, не сдвинулись с места. Фосс почувствовал, как напряглась рука Кэрол. Неужели их беды еще не кончились, в отчаянии подумал он.

— Отойдите! — крикнул Фосс. — Дайте нам пройти.

Повисла напряженная тишина.

— Пропустите его, — сказал Холдейн.

Насупившись, адапты расступились. Фосс и Кэрол направились к звездолету. Они едва переставляли нош, но Фосс уже не сомневался, что худшее позади.

Пройдя двадцать шагов, он обернулся. Адапты смотрели ему вслед.

— Спасибо за все, — усмехнулся Фосс. — За вашу «добрую» помощь.

Он встретился взглядом с Ходдейном, и тот отвел глаза. Этого и ждал Фосс. Землянин схватился с адаптом в его мире и победил. Об этом сказал Фоссу взгляд Холдейна.

Он втолкнул Кэрол в звездолет, влез сам. Прежде чем захлопнуть люк, Фосс еще раз взглянул на адаптов. Они все еще смотрели на него, словно не могли поверить, что он действительно вернулся живым.

Фосс широко улыбнулся. В следующий раз, когда какой-нибудь землянин окажется на Сандовале-IX, к нему отнесутся с большим уважением.

— Счастливо оставаться! — крикнул он на прощание, задраил люк и прошел в рубку, чтобы ввести в компьютер программу взлета.

Нейтральная планета © Перевод В. Вебера

На переднем обзорном экране земного звездолета «Пеккэбл» появились планеты-близнецы Фейсолт и Фафнир — необитаемая Фейсолт, фиолетовый диск размером с монету в четверть кредитки, прямо по курсу, и Фафнир, населенная гнорфами, яркая красная точка по правую сторону, над изгибом мощного крыла звездолета.

Безымянная маленькая голубая звезда, вокруг которой обращались обе планеты, стояла высоко над ними, ровно тридцать шесть градусов над плоскостью эклиптики. А королевское великолепие Антареса служило гигантским алым задником для всей сцены.

— Фейсолт прямо по курсу, — сообщили навигаторы. — Приготовиться к торможению.

Восемнадцать землян, посланцев к гнорфам Фафнира, поспешили занять противоперегрузочные кресла. Они не нуждались в дальнейших указаниях. Им поручена важная миссия, и их подготовка не оставляла сомнений в том, что они ее исполнят.

Командир звездолета Див Харскин как раз усаживался в свое кресло в рубке, когда раздался голос Сноллгрена, наблюдателя первого ранга.

— Шеф? Это Сноллгрен. Слышите меня?

— Говори, дружище, — отозвался капитан. — Что случилось?

— Этот корабль с Ригеля… который мы вчера видели. Я сейчас вновь обнаружил его. В десяти световых секундах по правому борту. Ставлю кредитку против дохлой камбалы, он выходит на орбиту вокруг Фейсолта.

Харскин сжал ручки кресла.

— Ты уверен, что они направляются не на Фафнир? Какова глубина восприятия?

— А-один. Этот корабль летит туда же, куда и мы, шеф.

— Пожалуй, могло быть и хуже, — вздохнул Харскин и включил общую связь. — Господа, наша задача несколько усложнилась. Наблюдатель Сноллгрен обнаружил, что курс звездолета с Ригеля лежит к Фейсолту, то есть, возможно, у них возникла идея, аналогичная нашей. Что ж, пусть это будет проверкой нашего характера. У нас есть шанс вырвать фафнир прямо у них из-под носа.

— А почему бы просто не разложить ригелиан на молекулы? — раздался чей-то голос. — Они наши враги, не так ли?

Харскин узнал голос Лифмана, превосходного лингвиста, но абсолютного невежды по части межзвездной этики. Ему даже не пришлось отвечать. Вмешался Ромос, военный атташе.

— Это нейтральная система, Лифман, — прохрипел он — Военные действия между Землей и Ригелем временно прекращены, пока не закончатся переговоры с торфами. Когда-нибудь вы наконец поймете, что и война имеет свои законы чести.

Капитан Харскин улыбнулся. У него подобралась отличная команда. Возможно, каждый из них слишком узкий специалист, но всем вместе по плечу любые задачи. А присутствие ригелиан создаст немало дополнительных трудностей. Что же, капитан Харскин обожал их преодолевать.

Под ногами ровно гудели двигатели. Да, капитан мог гордиться своей командой. Звездолет вошел в смертоносную атмосферу Фейсолта, плавно снижаясь по широким спиралям. Ригелиане летели следом. В ожидании посадки Харскин откинулся в кресле, практически не ощущая перегрузки.

Фейсолт представлял собой голые скалы, если не считать океаны плавиковой кислоты и водородную атмосферу. Малопривлекательная планета.

Надев скафандры, земляне сбросили трап, быстро поставили купол и надули его воздухом, пригодным для дыхания.

— Домишко вдали от дома, — заметил Харскин.

Биохимик Карвер бросил недобрый взгляд на неспокойную гладь плавиковой кислоты.

— Чудная планета! Благо наш аквариум не из стекла. Предупредите людей, капитан, чтобы они с особой осторожностью пользовались воздушным шлюзом. Если кислород вырвется в здешнюю атмосферу, возникнет такой смерч, что нам придется наблюдать за ним с тысячефутовой высоты.

Харскин кивнул.

— Да, война — удовольствие маленькое.

Он посмотрел на мрачное небо. Широкий красный диск Фафнира светился лишь в миллионе миль от них. Довершало картину сияние голубой звезды, вокруг которой обращались обе планеты, а вся система являла собой аккуратный равносторонний треугольник, неспешно огибающий огромный Антарес.

Появился Сноллгрен. Остроглазый наблюдатель оставался на корабле и, похоже, расстояние до купола, несмотря на полуторную силу тяжести на Фейсолте, преодолел бегом.

— Что случилось? — спросил Харскин. Сноллгрен откинул шлем скафандра и глубоко вдохнул насыщенный кислородом воздух купола.

— Ригелиане! Они сели. Я видел их на орбите.

— Где?

— По моим расчетам, в пятистах милях к западу. Наверняка на этом же континенте.

Харскин взглянул на хронометр, впаянный в запястье скафандра Сноллгрена.

— Дадим им час на разбивку лагеря. Затем свяжемся с ними.

Капитана звездолета ригелиан звали Четырнадцатый-Бессмертный. На галактическом языке он говорил отрывисто, с лающими интонациями, связанными, как полагал Харскин, с его медведеподобными предками.

— Какое совпадение, капитан Харскин. Мы оба оказались здесь практически одновременно. Неисповедимы пути направляющих сил.

— Это точно, — ответил Харскин. Он смотрел на зажатый в руке микрофон и жалел, что у него нет видеоэкрана и он не может видеть самодовольное выражение на волосатой физиономии ригелианина. Очевидно, кто-то перехватил секретный приказ, направленный Харскину, внимательно изучил его содержание и лишь потом передал получателю.

В мезжвездных войнах совпадений не бывало. Ригелиане прилетели сюда только потому, что узнали о намерениях землян.

— Перед нами сложная этическая проблема, — продолжил Четырнадцатый-Бессмертный. — Мы оба прибыли с одной целью — на переговоры с гнорфами о торговых правах. Теперь… э-э… кто-то из нас должен первым связаться с ними.

— Вероятно, — ответил Харскин, — корабль, первым опустившийся на Фейсолт, имеет право быть первым и на Фафнире.

— Нас это устроит, — согласился ригелианин.

— Тогда мы взлетаем немедленно. Раз «Пеккэбл» оказался на Фейсолте по меньшей мере на полчаса раньше вас, значит, мы можем первыми вступить в контакт с гнорфами.

— Однако, — удивился Четырнадцатый-Бессмертный. — Как вы высчитали, что прибыли раньше нас? Наши приборы зафиксировали обратное.

Харскин чуть не взорвался от возмущения, но успел взять себя в руки.

— Это невозможно! — воскликнул он.

— О? Сообщите, пожалуйста, время вашей посадки, соотнесенное с абсолютным галактическим.

— Мы сели… — Харскин осекся на полуслове. — Нет. Сначала скажите мне, когда вы опустились на Фейсолт, а потом я сообщу вам время нашей посадки.

— Едва ли это будет справедливо, — возразил ригелианин. — Можем ли мы быть уверенными, что вы не измените время вашей посадки, чтобы утвердить свой приоритет?

— А как же мы узнаем…

— Так не пойдет… — прервал его Четырнадцатый-Бессмергный. — Ни один из нас не пропустит вперед другого.

Пожав плечами, Харскин не мог не согласиться с инопланетянином. Ригелиане никогда не признали бы, что «Пеккэбл» первым коснулся поверхности Фейсолта, хотя так оно и было на самом деле. В действие вступали законы относительности.

В отсутствие беспристрастного стороннего наблюдателя слово Четырнадцатого-Бессмертного имело такой же вес, как и его собственное. Доказать, что ригелианин лжет, не представлялось возможным. Следовательно, он не лгал.

— Хорошо, — смирился Харскин — Тут мы зашли в тупик Давайте вместе вылетим на Фафнир, и пусть они сами сделают выбор.

— Согласны, — после долгой паузы ответил Четырнадцатый-Бессмертный. — Разумеется, необходимо уважать права нейтральных звездных систем.

— Разумеется. И пока эта система не приняла окончательного решения, мы также сохраняем нейтралитет. Вы помните об этом?

— Естественно, — ответил ригелианин.

«Да, — вздохнул Харскин, — найденный компромисс нельзя признать удовлетворительным».

Но другого пока не предвиделось.

Война между Землей и Ригелем велась по очень строгим правилам, согласно которым звездная система считалась нейтральной до тех пор, пока большинство планет с разумной жизнью не принимало ту или иную сторону.

В случае Антареса большинство состояло из одного голоса. Одиннадцать самых разнообразных планет обращались вокруг гигантской красной звезды, но лишь на Фафнире возникла цивилизация. Гнорфы, двуногие гуманоиды, представляли собой классическую форму разумных существ. Земляне вели свой род от обезьяноподобных предков, древние ригелиане напоминали земных медведей. На Фафнире эволюция пошла другим путем: прямые и бесхвостые, гнорфы тем не менее были ближе к рептилиям. Условия на Фафнире не благоприятствовали жизни млекопитающих организмов.

Харскин задумчиво смотрел на обзорный экран, где медленно разрастались кроваво-красные моря Фафнира. Он не видел ригелианского звездолета, но понимал, что тот где-то неподалеку, и отметил про себя, что надо сообщить в Управление по разведке о перехвате секретного приказа верховного командования.

Это была странная война, в которой сражение велось с помощью бумаг, а не оружия. Но состязание в силе между галактическими цивилизациями давно кануло в Лету: изобретение антиэкранов, впитывающих в себя каждый мегаватт освобожденной энергии с тем, чтобы отразить ее обратно с утроенной интенсивностью, быстро положило конец прямым боевым действиям.

И теперь война велась на другом уровне, в экономической сфере. Ригель и Земля старались обойти друг друга в заключении договоров о предоставлении исключительных прав на торговлю с обитателями различных звездных систем. И бесконечность пространства, во всяком случае достаточная близость к бесконечности, указывала, что дел и тем и другим хватит не на одно тысячелетие.

Харскин пожал плечами. Разведчики с Земли, побывавшие на Фафнире, доложили, что гнорфы не стремятся к активному участию в межгалактической жизни. На Ригеле-IV обошлись без полета к Антаресу: копия отчета земной разведки обошлась им дешевле.

И вот теперь соперники сошлись лицом к лицу.

— Готовимся к посадке, сэр, — доложил навигатор Доминик, — Будут какие-нибудь указания?

— Да, — кивнул Харскин. — Мы должны сесть на сушу.

Посадка прошла отлично. Звездолет мягко опустился на центральном острове одного из архипелагов, которые главным образом и составляли твердую поверхность Фафнира. Харскин и двенадцать членов экипажа — пятеро остались на Фейсолте — вышли из звездолета. Купол им не понадобился: атмосфера Фафнира с некоторой натяжкой годилась для дыхания. В ней содержалось одиннадцать процентов кислорода, восемьдесят шесть азота, остальные три приходились на инертные газы, и достаточно простое фильтрующее устройство позволяло задержать лишние азот и аргон и добавить недостающий кислород.

В дыхательных масках, с портативными транслейторами на груди, тринадцать землян двинулись в глубь острова. Позади в тусклом свете Антареса поблескивала гладь красного океана.

— А вон и наблюдатель ригелиан! — крикнул Сноллгрен.

— Как обычно, крутятся поблизости и выжидают, — пробурчал Харскин. — Ладно, пусть ждут. Воспользуемся тем, что мы вырвались вперед.

Деревня гнорфов находилась милях в пяти от побережья, но земляне не прошли и двух, как их встретила толпа местных жителей.

Они двигались плотным клином, острие которого было направлено на пришельцев. Неспешность торфов вроде бы свидетельствовала об умеренности их воинского пыла, но все-таки Харскину стало не по себе. Сотня рассвирепевших туземцев могла в мгновение ока расправиться с тринадцатью землянами, захватившими с собой лишь легкое оружие.

Харскин повернулся к Моули, специалисту первого ранга по контактам.

— Выйди вперед. Приблизившись к ним, скажи, что мы имеем дружеские намерения.

Высокий рыжеволосый Моули на мгновение задумался, затем кивнул, проверил, работает ли его транслейтор, и, подняв руку, вышел вперед.

— Добрый день! — громко крикнул он. — Мы прибыли с миром.

Гнорфы рассыпались полукругом, глядя прямо перед собой. Харскин, ожидая, пока Моули наладит контакт с туземцами, с любопытством разглядывал их.

Невысокие, около пяти с половиной футов, не более, и очень широкие в торсе. Коричново-шоколадная блестящая чешуйчатая кожа спадает широкими складками. Толстые щупальца попарно торчат по обе стороны лысой головы. Мясистые наросты свисают с челюстей. Глаза Харскин рассмотреть не смог. Они прятались в глубокой тени глазных впадин, окруженных наростами. Не слишком симпатичные ребята.

Три торфа выступили из толпы, средний из них сделал на шаг больше соседей. Из его рта вырвались резкие гортанные звуки.

— Чего вы хотите? — перевел их транслейтор.

Моули незамедлительно дал ответ:

— Дружбы. Мира. Взаимного процветания наших миров.

— Откуда вы?

Моули показал на небо.

— Оттуда. Со звезд. Издалека.

Гнорф скептически склонил голову.

— Плыли много дней?

— Мною дней, — подтвердил Моули. — Много-много дней.

— Тогда зачем вы пришли к нам?

— Чтобы заложить основы нашей дружбы, — ответил Моули. — Соединить ваш мир и наш.

После этих слов гнорф резко повернулся к своим спутникам и начал обсуждать с ними услышанное. Харскин с беспокойством поглядывал на дротики, подрагивающие в руках инопланетян.

Совещание затягивалось. Моули взглянул на Харскина, как бы спрашивая, что делать дальше, но капитан лишь улыбнулся и ободряюще кивнул.

Наконец гнорфы пришли к какому-то решению, и их предводитель вновь обернулся к землянам.

— Мы думаем, что вам следует покинуть нас, — объявил он. — Уходите. Немедля.

В практике Моули такой случай выдался впервые. Он несколько раз открыл и закрыл рот, не произнеся ни слова Гнорфы повернулись к ним спинами и направились к деревне.

На этом и закончился первый контакт. Землянам не осталось ничего другого, как вернуться на «Пеккэбл».

— Да, придется проявить предельную осторожность, — сказал Харскин. — Как там ригелиане?

— Они сели в восьми милях отсюда, — ответил Сноллгрен.

— Гмм. Значит, им идти до деревни дольше, чем нам. — Харскин потер виски. — Гнорфы явно не выказывают радости по поводу подписания договора с нами, это уж точно. Главное для нас — не перегнуть палку, а то они разозлятся и подпишут договор с Ригелем.

— Я в этом сомневаюсь, — вмешался социолог Янг. — Похоже, они не хотят иметь дела ни с нами, ни с ними. Они сохраняют нейтралитет и не стремятся менять свой статус.

— Такого еще не бывало, — покачал головой Харскин. — Ни одна из известных нам планет не придерживалась изоляционистской политики. Что же нам делать? Собирать вещички и улетать?

Садилось голубое солнце. Антарес все еще парил над горизонтом — бесформенная светло-красная клякса, распластавшаяся на пол-небосклона.

— Следует послать человека, чтобы следить за ригелианами. Пойдешь ты, Арчер.

Арчер встал.

— Есть, сэр.

— Не спускай с них глаз, наблюдай за их встречей с гнорфами и прими все меры, чтобы они тебя не заметали. — Тут капитана осенило. — Ллойд?

— Да, сэр?

— Скорее всего, ригелиане следят за нами. Ты у нас контрразведчик — тебе и карты в руки. Осмотри окрестности и постарайся найти шпиона.

Арчер и Ллойд ушли. Харскин повернулся к социологу.

— Янг, должен же быть какой-нибудь способ заставить торфов принять ту или иную сторону?!

— Наверняка. Но прежде чем я смогу чем-то помочь, мне нужно еще кое в чем разобраться.

Харскин кивнул.

— Мы снова пойдем к торфам, но после возвращения Арчера, когда будем знать о действиях ригелиан. Будем учиться на их ошибках.

Антарес опустился до самой нижней точки, когда над горизонтом виднелась лишь четверть его гигантского диска. Голубое солнце поползло к зениту. И тут тишину Фафнира разорвал оглушительный взрыв.

Члены экипажа «Пеккэбла» мгновенно проснулись, во всяком случае те из восьмерых, кто спал. Двое несли вахту, Харскин размышлял в своей рубке, а Арчер и Ллойд все еще находились на задании.

Почти одновременно со взрывом застрекотал сигнал тревога: кто-то хотел войти в звездолет. И тут же на связь вышел наблюдатель первого ранга Сноллгрен, в возбуждении он выкрикивал какую-то бессмыслицу.

Харскин включил общую связь.

— Прекратить! Тихо! Молчать! — крикнул он и, когда наступила тишина, добавил: — Клайд, посмотри, кто там в воздушном шлюзе. Сноллгрен, успокойся и доложи, что ты видел.

— Это был ригелианский корабль, сэр! — воскликнул наблюдатель. — Они только что улетели. Мы слышали рев их двигателей,

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. Они улетели в страшной спешке. Я заметил их, когда они уже выходили на орбиту.

— Ясно. Клайд, что там со шлюзом?

— Это Ллойд, сэр. Он вернулся и привел с собой пленного.

— Пленного? Какого черта… Ну ладно, пусть оба идут сюда.

Затем пришла очередь радиста Клейристенфилда.

— Сэр, сообщение с базы на Фейсолте. Они подтверждают взлет звездолета с Фафнира. Они думали, что это мы.

— Передай этим идиотам, что они ошиблись! — рявкнул Харскин. — И пусть они не спускают глаз с ригелианского корабля. Вероятно, он вернется на Фейсолт.

Звякнул дверной сигнал, Харскин нажал кнопку «Открыть», дверь скользнула в стену, появился Ллойд с бластером в руке, держа на мушке рассерженного ригелианина.

— Где ты его нашел? — спросил Харскин.

— Болтался возле звездолета, — ответил бледный и взволнованный Ллойд — Я патрулировал окружающую территорию, когда раздался страшный грохот. Подняв голову, я увидел набирающий высоту ригелианский корабль. Тут из кустов вываливается этот тип и начинает костить всех и вся по-ригелиански. Он не заметил меня, пока я не поднес бластер к его носу.

Харскин взглянул на ригелианина.

— Твое имя и должность?

— Триста-девяносто-седьмой-Неукротимый, — ответил огромный детина ростом в семь футов, весь заросший жесткими черными волосами. Его тело перетягивала светло-желтая кожаная портупея. Глаза ригелианина блестели холодным огнем. Видно было, что он очень рассержен. — Разведчик первого класса.

— Тогда ясно, как ты оказался возле нашего звездолета, Триста-девяносто-седьмой-Неукротимый, — продолжил Харскин — Что ты можешь сказать о столь поспешном взлете вашего корабля?

— Ничего. Я узнал, что они взлетели, когда увидел их в воздухе. Они бросили меня! Они оставили меня здесь! — Ригелианин перешел с галактического языка на родной и, судя по всему, проклинал всех улетевших, а также их дальних и ближних родственников.

— Оставили тебя здесь? — в изумлении повторил Харскин. — Должно быть, что-то заставило их улететь столь поспешно. — Он повернулся к Ллойду. — Отведи пленного на гауптвахту. Затем возьми двух человек и отправляйся на поиски Арчера. Я хочу знать, почему ригелиане убрались отсюда так быстро, что не успели забрать своего шпиона.

Однако искать Арчера не пришлось. Не прошло и часа после прихода Ллойда, как он вернулся на «Пеккэбл», запыхавшись от быстрого бега. Ему потребовалось еще пять минут, чтобы отдышаться, а затем связно доложить о случившемся.

— Я пошел прямо к ригелианскому звездолету. Они собрались у трапа, а я затаился в кустах. Когда они двинулись к деревне гнорфов, я последовал за ними.

— Тебе пытались помешать? — спросил Харскин.

— Да, сэр. — Арчер потупился и переступил с нот на ногу. — Я его убил.

Харскин кивнул.

— Продолжай.

— Они дошли до деревни. Я держался ярдах в тридцати сзади и, включив транслейтор, мог слышать их разговор.

— Ты вел себя неосмотрительно, — отметил Харскин, — но, похоже, не мог поступить иначе. А если б кто-то из оставшихся на корабле следил за выбросами энергии? Но, вероятно, им было не до того. Что случилось в деревне?

— Они представились, затем началось, как обычно, о дружбе, мире и прочем. Потом они принялись выкладывать подарки. Капитан Четырнадцатый-Бессмертный сказал, что подарки скрепят дружбу Ригеля и Фафнира… Естественно, он назвал Фафнир иначе. Они раздавали зеркала, маломощные генераторы силового поля, разные безделушки. Гнорфы все брали и складывали в кучу, Ригелиане доставали все новые и новые подарки, куча росла. Наконец капитан Четырнадцатый-Бессмертный сказал, что на сегодня достаточно, и начал объяснять

суть предлагаемого договора. Один из гнорфов выступил вперед и указал на кучу подарков. «Вы перестали отдавать вещи?» — сердитым, даже обиженным тоном спросил он. Четырнадцатый — Бессмертный замялся, но ответил, что остальные подарки будут переданы после подписания договора. Тут все и началось.

— В каком смысле?

— Все произошло так быстро, что я не заметил никакого сигнала, — продолжил Арчер. — Но все торфы вдруг затрясли дротиками, заорали, и кто-то из них бросил дротик в ригелиан. У них было лишь легкое оружие, и они стояли слишком близко к торфам. Началась настоящая резня. Спаслась лишь половина ригелиан, включая капитана Четырнадцатого-Бессмертного. Я не выходил из кустов, пока гнорфы не вернулись в деревню. Затем помчался к звездолету.

Харскин взглянул на социолога Янга.

— Ну? Что ты на это скажешь?

— Очевидно, это очень алчный народ, — ответил социолог. — Ригелиане допустили ошибку, поскупившись на подарки. Я бы рекомендовал подождать до утра, самим пойти в деревню и обо всем договориться. С отлетом ригелиан дорога нам открыта, и планета будет нашей, если мы проявим достаточную щедрость.

— Мне бы твою уверенность, — задумчиво ответил Харскин.

— Эти ригелиане ничуть не глупее любого из Нас. Мы пойдем в деревню хорошо вооруженными.

Деревня торфов, широкий полукруг соломенных хижин, стояла на заросшем мхом болоте. Когда земляне подошли к ней, и Антарес, и его голубой спутник поднялись над горизонтом, а Фейсолт исчез в свете гигантской красной звезды.

Харскин взял с собой шестерых: Янга, Лифмана, Моули, Рамоса и Карвера. Еще шестеро остались на борту, готовя «Пеккэбл» к немедленному взлету.

Сваленные в кучу дары ригелиан, разбитые и поломанные, валялись посреди деревни. Тут же были и обезображенные тела убитых. Харскина передернуло. Эти торфы оказались хладнокровными не только биологически!

Обитатели деревни выходили из хижин и направлялись навстречу землянам. В смешанном красно-голубом свете двух солнц, одного — гигантского и тусклого, Другого — крошечного, но столь же тусклого, непроницаемые, покрытые чешуей лица выглядели угрожающе.

— Что вам здесь нужно, незнакомцы? — спросил предводитель.

— Мы пришли поблагодарить вас, — ответил Моули, — за то, что вы убили наших врагов, покрытых волосами. — Он нарочно сделал упор на различие между людьми и ригелианами. — Они приходили сюда прошлой ночью, принесли жалкие подарки. Они — наши враги. Мы, представители Земли, предлагаем вам мир и добрые отношения.

Гнорфы уставились на жмущихся друг к другу землян. Каждый из посланцев держал в руках мощный парализатор — весьма эффективное, хотя и не смертоносное оружие ближнего боя. В случае нападения они могли дать отпор гнорфам.

— Чего же вы хотите? — повторил их предводитель, едва сдерживая нетерпение.

— Мы хотим подписать договор между нашими планетами, — ответил Моули. — Договор о вечной дружбе, верности и сотрудничестве.

Где-то вдалеке заревело неведомое чудовище.

«Как не вовремя», — подумал Харскин.

— Дружба? Сотрудничество? — повторил гнорф. Подрагивание челюстных наростов свидетельствовало, что ему трудно осознать эти понятия.

— Да, — кивнул Моули. — И в знак нашей дружбы мы принесли вам подарки, нету ерунду, что пытались всучить вам наши враги, а дары несравненно более ценные, которые станут частью того богатства, что вы получите по подписании договора.

По знаку Харскина земляне начали выкладывать принесенные подарки: миниатюрные видеокамеры, охотничьи детекторы, десятки других удивительных устройств, которыми они надеялись поразить гнорфов.

Но их постигла участь ригелиан.

Харскин был наготове и, едва увидев дротики, замелькавшие в рядах гнорфов, пустил в ход парализатор.

Его луч смел первый ряд гнорфов — они свалились. Остальные угрожающе загудели, но двинулись вперед.

Всем семерым землянам пришлось взяться за оружие. Парализованные гнорфы падали и падали, но из хижин появлялись все новые туземцы. Земляне почувствовали, что не выдержат натиска, и решили вернуться к кораблю.

Отступление было долгим и опасным: над головами то и дело свистели дротики.

Корабль находился за четверть миллиона миль от Фейсолта, когда радист Клейристенфилд доложил, что на связи Четырнадцатый-Бессмертный.

— Мы видим, что вам тоже пришлось улететь, — начал ригелианин, когда Харскин взял трубку переговорного аппарата, — Вероятно, вас постигла та же неудача, что и нас.

— Не совсем, — возразил Харскин. — По крайней мере, мы обошлись без потерь. В деревне я насчитал шестерых убитых ригелиан. Не считая шпиона, которого вы послали следить за нами. Он у нас на гауптвахте.

— Ага. А я-то гадал, что с ним стало. Ну что, Харскин, объявляем Фафнир нейтральной планетой и улетаем? Итог нашей неожиданной встречи оказался весьма неутешительным.

— Целиком с вами согласен. Мы оставили там подарков почти на пятьдесят тысяч.

— Вы, земляне, слишком расточительны, — ответил ригелианин. — Наши не стоили и половины.

— Что было, то прошло, — отрезал Харскин, — Всего вам наилучшего, Четырнадцатый-Бессмергный.

— Одну минутку! Вы согласны на взаимный отказ от Фафнира?

— Не уверен, — ответил Харскин и отключил связь.

После посадки на Фейсолт Харскин срочно собрал команду на совещание. Разговор с Четырнадцатым-Бессмертным навел его на интересную мысль.

— Дары ригелиан стоили двадцать пять тысяч кредиток, и гнорфы с позором выдворили их. Наши подарки были вдвое дороже, и, судя по рассказу Арчера о приеме, оказанном ригелианам, нас выгнали вдвое быстрее. Янг, ты можешь что-нибудь сказать?

Социолог потер лоб.

— Общая картина все еще не ясна, сэр.

— Я с тобой не согласен. — Харскин переплел пальцы рук. — Вот какое сложилось у меня впечатление: степень возмущения гнорфов находится в прямой зависимости от стоимости предложенных им подарков. Логично?

Янг кивнул.

— Скажи мне, — продолжил Харскин, — что произойдет, когда изолированную от галактики цивилизацию потомков рептилий посетят теплокровные инопланетяне, с тем чтобы заключить договор о дружбе, и предложат плату за него? Как отреагируют местные жители, Янг?

— Я вас понял. Предложение инопланетян их глубоко оскорбило. Мы обошлись с ними слишком бесцеремонно.

— Более того, принятие подарков накладывало на них определенные обязательства. Своими дарами мы покупали договор. И очевидно, в их представлении, подписав договор, они остались бы у нас в долгу. Их это не устраивало, и они нас прогнали. А теперь, — продолжал Харскин, — если мы поменяемся местами, если мы покажем, что чем-то обязаны им, и будем просить их подписать договор, вместо того чтобы покупать подпись под ним, возможно, мы дадим гнорфам шанс не унизить себя в собственных глазах. — Он повернулся к Рамосу, военному атташе, — Рамос, как по-твоему, стоит сотрудничество с планетной системой одного звездолета?

— Э?..

— Если возникнет необходимость пожертвовать нашим кораблем ради союза взаимодействия е системой Антареса, будет ли это стратегически оправданно?

— Полагаю, что да, — осторожно ответил Рамос.

Харскин смахнул со лба капли пота.

— Отлично. Моули, ты, я и навигатор Доминик поведем «Пеккэбл» в его последний полет. Клейристенфилд, установи подпространственный передатчик в мой скафандр и позаботься о том, чтобы он мне не мешал. Сноллгрен, продолжай наблюдение и докладывай мне обо всех действиях ригелиан.

Затем он повернулся к навигатору.

— Доминик, нам предстоит рассчитать очень сложную орбиту.

Антарес опускался к горизонту, частично затмив голубое солнце. «Пеккэбл» с ревом ворвался в атмосферу Фафнира, оставляя за собой два дымовых шлейфа.

Троих землян вдавило в противоперегрузочные кресла. Ускорение приближалось к предельно допустимому. Внизу, готовясь встретить звездолет, простирался Фафнир.

Спина у Харскина взмокла от пота. Слишком многое могло сложиться не так.

Ошибись они на доли градуса… и врежутся прямо в болота.

Если факел маршевого двигателя повредит сопла стабилизации, удар о поверхность Фафнира станет смертельным.

Воздушный шлюз может не открыться.

Гнорфы поведут себя не так, как он рассчитывал.

Это, корил он себя, безумная авантюра.

Звездолет внезапно задрожал — заработали сопла стабилизации. «Пеккэбл» на десятые доли секунды завис в воздухе, затем заскользил вниз.

Он вошел в кроваво-красный океан носом вперед. Харскин поспешно выбрался из противоперегрузочного кресла и надел скафандр. Теперь, успел подумать он, если они правильно рассчитали плавучесть…

В воздушном шлюзе Харскина уже ждали. Он помахал Моули и Доминику рукой и направился в переходной отсек. Открылся люк, жидкость с ревом устремилась в звездолет. Харскин шагнул ей навстречу, оттолкнулся от пола и вынырнул на поверхность океана. Вскоре над поверхностью показались головы Моули и Доминика.

Харскин обернулся. От «Пеккэбла» остались лишь сопла маршевого двигателя да кончики могучих крыльев. Ярко-красную поверхность затянула маслянистая пленка. Звездолет быстро шел ко дну.

— Смотрите туда! — раздался крик Моули.

К ним приближалось нечто, напоминающее маленький остров с высоко торчащей над ним головой; огромное существо с тонкой ящероподобной шеей и украшенной гребнем головой, покрытой мясистыми наростами, походило на черепаху. А в седле на широкой спине этой фафнирской черепахи сидели три гнорфа, они с любопытством поглядывали на барахтавшихся, закованных в скафандры землян.

Спасательная экспедиция подоспела вовремя.

— Помогите! — закричал Харскин — Спасите нас! Спасите нас, и мы будем у вас в вечном долгу!

Он надеялся, что транслейтор сможет донести до торфов не только смысл слов, но и интонацию, соответствующую их бедственному положению.


СВЕРХСВЕРХСРОЧНО 03-16-2952 АБС ХПФ ЭКС. КОРПУС СИСТЕМЫ АНТАРЕС ВЕРХОВНОМУ КОМАНДОВАНИЮ ЗЕМЛИ.

ИЗВЕЩАЕМ О СОГЛАСИИ СИСТЕМЫ АНТАРЕСА НА СОТРУДНИЧЕСТВО С ЗЕМЛЕЙ. ПРИСУТСТВУЮЩИЕ ЗДЕСЬ РИГЕЛИАНЕ ПРИЗНАЛИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМ НАШ ДОГОВОР С ОБИТАТЕЛЯМИ ЕДИНСТВЕННОЙ НАСЕЛЕННОЙ ПЛАНЕТЫ СИСТЕМЫ АНТАРЕСА. ВСЕ ЗДОРОВЫ, ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ПОТЕРЬ НЕТ. ЗВЕЗДОЛЕТ «ПЕККЭБЛ» ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ АВАРИИ. ПЯТНАДЦАТЬ ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА И ОДИН ПЛЕННИК-РИГЕЛИАНИН ЖИВУТ ПОД КУПОЛОМ СОЗДАННОЙ НА ФЕЙСОЛТЕ БАЗЫ. ТРОЕ — НА ФАФНИРЕ. ПОЖАЛУЙСТА, КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ ПРИШЛИТЕ СПАСАТЕЛЬНЫЙ КОРАБЛЬ, ИБО В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ МЫ НАХОДИМСЯ НА ПОЛОЖЕНИИ РАБОВ.

С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ,

ХАРСКИН.

Одиночное заключение © Перевод В. Вебера

С тех пор как компьютеры стали брать управление на себя, переваривая всякого рода информацию и принимая решения, человек мог привлечь к себе внимание лишь оригинальностью мышления, причем под оригинальностью подразумевался алогизм. Аналоговый компьютер с его немыслимым числом сверх-охлажденных криотронов, отщелкивающих биты информации, — машина умная, но его возможности все-таки ограниченны. Человека же, к счастью, не связывает двоичная система, определяющая мысленные процессы компьютеров.

Джордж Брауер из Криминального бюро принадлежал к тем, кто болезненно воспринимает такую недооценку человеческих возможностей. Сложность контроля за галактической преступностью привела к тому, что Криминальное 6ippo одним из первых решилось на сплошную компьютеризацию. И его сотрудники опустились до роли операторов, готовящих информацию для ввода в компьютер. Истекали столетия, и необходимость присутствия людей в Криминальном бюро все уменьшалась. Они превратились просто в придатки ТОТ И ВАКа, выполнявшего фактически всю работу.

Джорджа Брауера это раздражало.

В тридцать один год он почувствовал, что находится на распутье. Проработав в Криминальном бюро почти пять лет, он стал превосходным программистом, но не более того. А ведь мечтал он совсем о другом.

Человек серьезный, склонный к анализу, он интересовался такими понятиями, как преступление и наказание, философское определение вины, нравы и характеры, ответственность и необходимость. В колледже ни о чем другом он и не говорил.

— Тебе работать только в Криминальном бюро, — сердито заметил как-то его сосед по общежитию. — У тебя на языке одни преступления, словно ты сам замышляешь что-нибудь.

— У меня сугубо научный интерес, — оправдывался Брауер. Но, закончив учебу, действительно поступил в Криминальное бюро.

И в тридцать один год оказался на распутье.

Уныло сидел он за полированным дюралопластовым столом в роскошном здании Криминального бюро, возвышавшимся над Верхним Онтарио, перекладывая с места на место плотные карточки. Он занимался статистикой половых извращений, состоящих в склонности к созерцанию эротических сцен, которая отмечалась на Земле и семнадцати планетах того же типа. От Брауера требовалось объединить эти данные, ввести во всеядный ТОТИВАК и ждать, пока машина произведет их оценку. Затем выводы ТОТИВАКа будут переданы на Луринар-IX — также планету земного типа, которую, несмотря на правление чопорной, пуританской олигархии, захлестнула волна этих извращений, — обеспокоенному начальнику тамошней полиции.

Составляя программу, Брауер понял, что завидует луринарскому полицейскому. Пусть судьба забросила его в захолустье, но он сталкивается с настоящими преступлениями и преступниками, не рассчитывая на всезнающий ТОТИВАК, вечно выглядывающий из-за плеча. Брауер еще раз просмотрел длинные колонки цифр и ввел карточки в приемное устройство компьютера.

ТОТИВАК приступил к анализу полученной информации, чтобы подготовить обстоятельный ответ. Брауер, скучая, оперся локтями о стол и положил подбородок на ладони.

Компьютер полностью исключал ошибку. Нет-нет, в ТОТИВАКе, как и в любом аналоговом компьютере, использовался метод проб и ошибок, но интервал между последующими пробами составлял долю микросекунды, и, работая в таком режиме, машина могла отмести все возможные догадки не более чем за две минуты.

Две минуты. Выводы компьютера легли на стол Брауера. Даже не взглянув на них, он бросил карточку в корзину для отправки.

Насмешка, да и только. Человеку необходимо думать самостоятельно. Нет ничего плохого, когда компьютер используется для облегчения умственного труда, но нельзя же подменять им сам процесс мышления.

Повинуясь внезапному порыву, Брауер вставил карточку запроса в пишущую машинку, старинную модель с ручной клавиатурой, и отпечатал короткое требование: ПРИШЛИТЕ ВСЕ НЕРАСКРЫТЫЕ ДЕЛА.

Он пробежал взглядом написанное, нахмурился и добавил: ВРЕМЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ — ПОСЛЕДНИЕ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. ПРОСТРАНСТВЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ — ГАЛАКТИКА.

Подумав, он внес в текст еще одно добавление: ПОТОРОПИТЕСЬ, НЕ ТО Я ОБОЛЬЮ КЕТЧУПОМ ВАШИ ТОКОПРОВОДЫ.

Брауер вытащил карточку из пишущей машинки и ввел ее в компьютер. Мгновением позже над его столом вспыхнула красная лампа, указывающая, что машина хочет ему что-то сообщить. Брауер прочел ответ: ПРИНУЖДЕНИЕ ЛИШАЕТ ТРЕБОВАНИЕ ЗАКОННОЙ СИЛЫ ПОЖАЛУЙСТА, СНИМИТЕ ЕГО, ИЛИ ВЫ БУДЕТЕ НАКАЗАНЫ.

Брауер мог представить, какую бурю вызвала его смехотворная угроза в электронном мозгу компьютера. Вероятно, принимались экстренные меры по защите охлаждающей системы, энергетической установки и всего прочего, что подпадало под понятие «токопроводы», от бурного потока кетчупа.

ПРИНУЖДЕНИЕ СНЯТО, — ответил он, — КЕТЧУП НЕ ГРОЗИТ УНИЧТОЖЕНИЕМ.

Красная лампа погасла. Компьютер успокоился.

Мгновение спустя стол Брауера захлестнул бумажный потоп.

Он просил нераскрытые дела, он их и получил. Карточки, заполненные аккуратной машинописью ТОТИВАКа, одна за другой сыпались из компьютера. Брауер растерянно мигал, глядя, как у него на столе вырастает бумажная гора. Галактику заселяли массы людей, так что совершалось множество преступлений… Даже если малая их часть оставалась нераскрытой…

Брауер вздохнул. Остановить машину он уже не мог. Компьютер так и будет рыться в своей памяти, перебирая все до самого дна, выуживая все случаи, скопившиеся за тридцать лет. По меньшей мере пять тысяч карточек уже лежало у него на столе, но поток все не уменьшался.

Мелодично звякнул селектор. Брауер нажал кнопку и услышал рык начальника:

— Брауер, чем ты занят?

— Провожу расследование, — спокойно ответил Брауер. — Машина немного перестаралась, вот и все.

— Какое еще расследование?

— Я бы предпочел не говорить о нем до завершения, шеф. Возможно, мне понадобится краткосрочный отпуск.

— Полагаю, это можно устроить, — прохрипел шеф и отключил связь.

Брауер сердито оглядел карточки, громоздящиеся на столе. Итак, он заявил, что над чем-то работает. Теперь следовало определить, над чем именно.

Из чрева компьютера появилась вторая пятитысячная порция, и Брауер ожидал, что ТОТИВАК вот-вот выдаст и третью, но вместо этого вспыхнула красная лампа и показалась одинокая карточка: ПЕРВИЧНАЯ ПРОВЕРКА ЗАКОНЧЕНА. ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПОСТУПЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕКУНД, НЕОБХОДИМЫХ ДЛЯ ПРОСМОТРА МИКРОПЛЕНОК.

— Только не это! — в сердцах крикнул Брауер и быстро отпечатал: ДЛЯ ЗАВЕРШЕНИЯ ПРОЕКТА ПОЛУЧЕННЫХ ДАННЫХ ДОСТАТОЧНО. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПОИСКИ ПРЕКРАТИТЬ.

После короткой паузы последовал ответ: ПОДТВЕРЖДАЮ ПОЛУЧЕНИЕ. ПОИСКИ ПРЕКРАЩЕНЫ.

— Слава богу! — с жаром воскликнул Брауер.

От вида карточек глаза ею округлились, он чувствовал себя учеником волшебника. Но все же карточный водопад ему удалось остановить.

Он взял самую верхнюю карточку. Высокий, тощий уроженец Сириуса подозревался в магазинной краже, совершенной в Третьем городе Веги-IV без малого тридцать лет назад, арестовать подозреваемого не удалось. Подробности предлагалось прочесть на оборотной стороне.

Вторая карточка оказалась еще менее перспективной. Широкоплечий длинноволосый мужчина утащил у ребенка домашнюю зверушку. Это произошло 7 июля 2561 года на планете Земля. Зверушку так и не нашли. Подробности также находились на оборотной стороне.

Эти сведения сохранялись в ТОТИВАКе тридцать лет. Кто-нибудь оказал бы обществу немалую услугу, подумал Брауер, очистив банки памяти от подобного мусора. Зверушка, если это была не галапагосская черепаха, уже давно сдохла, а ребенок вырос. Но тем не менее «преступление» все еще числилось нераскрытым.

Брауер потянулся за третьей карточкой. Как и в предыдущих, содержащиеся в ней сведения были введены в компьютер тридцать лет назад. Но они оказались куда более интересными. Брауер внимательно прочел лицевую сторону, затем перевернул карточку и ознакомился с подробностями.

«Чаркет, Эд вард Хэммовд. Родился 21 декабря 2530 г. в г. Нью-Йорке, Земля (Сол-III). Преступления: мелкая кража, арестован 8 ноября 2547 г., приговорен к исправительным работам на 1 месяц. Освобожден за хорошее поведение. Похитил ребенка, арестован 12 января 2558 г., бежал 17 января 2558 г., вновь арестован 11 июня 2558 г., приговорен к пожизненному заключению 4 октября 2559 г. Отправлен 7 ноября 2559 г. на Про-цион-IV. Начал отбывать срок 11 января 2560 г., бежал из исправительной колонии 12 мая 2560 г. По-прежнему на свободе (см. лист 101 доп. информации в картотеке разыскиваемых преступников)».

Двумя пальцами Брауер перегнул карточку и глубоко задумался, перебирая в памяти, не столь всеобъемлющей, как у ТОТИВАКа, но весьма неплохой для человеческого существа, случаи из времени своей юношеской увлеченности криминалистикой, когда еще не было никаких разочарований.

Эдвард Чаркет. Да, он помнил это имя, хотя дело Чаркета получило широкую огласку через месяц или два после рождения Брауера. Чаркет был мелким воришкой. Но тридцать лет назад попался на похищении ребенка. И если Брауеру не изменяла память, оказался единственным, кому удалось бежать из исправительной колонии на Проционе-FV.

Резким движением Брауер смахнул гору карточек в приемный люк компьютера ^напечатал новое требование: ПРИШЛИТЕ ЛИСТ 101 ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИИ НА ЧАРКЕТА, ЭДВАРДА ХЭММОНДА Мгновение спустя лист лежал у него на столе. Брауер не ошибся: за все время существования колонии на Проционе только Чаркету удалось бежать оттуда. Каким-то образом он сумел украсть одноместный звездолет и уйти в подпространство, прежде чем узнали о побеге. До сих пор неясно, как Чаркету удалось пробраться в звездолет, но, поскольку ни до, ни после никто из заключенных не смог бежать с Проциона-IV, все сошлись на том, что повторить побег невозможно. Осталось загадкой и местопребывание Чаркета

Дополнительный лист содержал показания, более или менее достоверные, всех тех, кто сталкивался с Чаркетом после побега. Его видели или вроде бы видели в планетных системах дюжины звезд, более или менее укладывающихся на прямую, проведенную от Проциона до Беллатрикс, где след Чаркета терялся. Выборочный поиск на шести планетах, обращающихся вокруг Беллатрикс, ни к чему не привел.

Мысли бурлили в голове Брауера.

Не имело значения ни кто такой Чаркет, ни то, что, убежав из колонии, побег откуда считался невозможным, он посадил в лужу пенологов, ни серьезность совершенного им преступления. Нет, Брауера занимало совсем другое.

Чаркет исчез, нарушив тем самым порядок, к которому привык Брауер. В галактике, управляемой компьютерами, люди бесследно не исчезали. Во всяком случае, с подобной легкостью. Разумеется, этот Чаркет — парень смышленый, но… куда же он подевался?

След вел в планетную систему Беллатрикс. Брауер облизнул губы. Там главным образом и искали Чаркета. Но тщетно.

Почему? Несомненно, из-за какой-то ошибки, заложенной в методику поиска. У Брауера учащенно забился пульс. Вот она, возможность проявить самостоятельность, шанс для обычного человека из плоти и крови с врожденной способностью к дерзким догадкам показать, что компьютеры с их паршивой двоичной системой способны далеко не на все.

Он решил найти Эдварда Чаркета.

Первым делом Брауер нажал на кнопку селектора.

— Шеф, это Брауер. Я хочу попросить трехмесячный отпуск.

— С оплатой или без?

Брауер замялся, затем решительно ответил:

— С оплатой. Речь идет о специальном расследовании, о котором я вам уже говорил.

Последовала пауза.

— Три месяца с оплатой… У нас очень напряженный бюджет, Джордж. Что это за расследование?

— Я хочу найти Эдварда Чаркета, — ответил Брауер.

Реакцию шефа можно было предсказать заранее.

— Кого?

— Чаркета. Похитителя детей, который сбежал из исправительной колонии на Проционе в две тысячи пятьсот шестидесятом году. Помните?

— А… вот ты о чем. Гмм. Хорошо. Заполни требование, составь программу и введи ее в компьютер. Я прослежу, чтобы тебе предоставили отпуск.

Брауер быстро заполнил карточку-требование на отпуск и скормил ее ТОТИВАКу. Затем обратился к компьютеру с очередной просьбой: ПРИШЛИТЕ МНЕ ВСЕ ИМЕЮЩИЕСЯ МАТЕРИАЛЫ ПО ЧАРКЕТУ, ЭДВАРДУ ХЭММОНДУ.

Тут же он получил все, что запрашивал, включая повторные экземпляры карточки Чаркета и листа 101. Требование «все имеющиеся материалы» машина поняла буквально.

Брауер очисти стоя и приступил к изучению полученных документов. Большая их часть содержала повторение того, что он уже знал. Он лишь мельком просмотрел эти бумаги, так же как и биографию Чаркета до отправки на Процион. Все это не имело отношения к делу.

Куда больше интересовали его подробности жизни Чарке* та после побега. Он внимательно ознакомился с показаниями тех, кто утверждал, будто видел Чаркета (или думал, что видел) в том или ином обличье после его нашумевшего побега. Кто-то, Брауер надеялся, что это был человек, а не бдительный ТОТИВАК, составил вероятностный профиль каждого свидетельства о встрече с Чаркетом, аккуратно подчеркнув их разноцветными чернилами в соответствии с достоверностью, от ярко-вишневых для «заслуживающих доверия» до темно-фиолетовых для «совершенно ненадежных».

Цветовой профиль неоспоримо вел к Беллатрикс. Тут же находился и отчет экспедиции, посланной на поимку Чаркета.

Судя по всему, ТОТИВАК провел анализ шести планет Беллатрикс и пришел к выводу, что Чаркет может находиться на Беллатрикс-П, III или VI, разумные обитатели которых отличались достаточным миролюбием.

Патрульный корабль CDI02-X3 тщательно прочесал эти планеты, но Чаркета не нашел. Более того, след беглеца окончательно затерялся. Дело Чаркета перешло в разряд «нераскрытых» и осталось бы там, не затребуй его Брауер.

Напевая про себя какой-то веселенький мотив, Брауер до-листал оставшиеся бумаги. Среди них находилось и пожелтевшее от времени объявление о розыске преступника от 12 мая 2560 года, отпечатанное на Проционе, с фотографией Чаркета — смуглолицего, черноволосого, симпатичного молодого человека с тоненькой полоской усов, глубоко посаженными глазами и легкой улыбкой, даже ухмылкой на губах. Хитрец, решил Брауер, хотя изначальное правило криминалистики гласило, что впечатления от внешности не позволяют судить о характере личности. Однако в случае Чаркета действия преступника вполне соответствовали его наружности: требовалась немалая хитрость, чтобы вырваться с Проциона.

В объявлении упоминалось и о награде, положенной за информацию, которая поможет поймать преступника, сообщались его приметы и краткая биография. Брауер подумал, что подобные объявления до сих пор висят на стенах почтовых отделений на окраинах галактики.

Брауер отложил плакат и вместе с остальными бумагами сунул его в приемный люк ТОТИВАКа.

ПРИШЛИТЕ СВЕДЕНИЯ О ПЛАНЕТНОЙ СИСТЕМЕ БЕЛЛАТРИКС, — приказал он компьютеру.

Беллатрикс, масса которой в 1,7 раза превосходила массу Солнца, находилась на расстоянии 215 световых лет от него. Относительно Земли она располагалась в созвездии Ориона, но, разумеется, видимая близость от какой-то точки не давала действительного представления о пространственном расположении Беллатрикс в трехмерной системе координат.

Как следовало из представленных компьютером материалов, вокруг Беллатрикс обращалось шесть планет. Беллатрикс-I — на расстоянии пятисот миллионов миль от раскаленного светила, а орбиты остальных пяти достаточно равномерно распределились в последующих трех миллиардах миль.

Брауер быстро ознакомился с донесением разведывательного звездолета, обследовавшего систему Беллатрикс.

Беллатрикс-I, выжженная горячей звездой, нагретая до ста пятидесяти градусов по Цельсию, не годилась для жизни, и там, естественно, никого не было.

Беллатрикс-II была обитаемой: водяной мир (под водой понималась смесь жидких галогенов). Дружелюбные местные жители дышали хлором, а их кожа не поддавалась даже фтористому водороду, озера которого повсеместно встречались на планете.

На Беллатрикс-III, также обитаемой, жили жвачные травоядные, четвероногие, но разумные существа. На этой планете находилась и небольшая колония людей.

Брауер продолжил чтение. Беллатрикс-IV представляла собой необитаемую, малоприятную скалистую планету с редкими лишайниками, на которой еще не началась эволюция. Беллатрикс-V была газовым гигантом с сильной гравитацией, также необитаемым, посадку на ней сочли излишней.

Беллатрикс-VI, планету земного типа, хотя и с более низкой средней температурой, населяли гуманоиды, цивилизация которых вступила в стадию оседлого земледелия. Разведчики рекомендовали избегать контактов с обитателями планеты из опа-* сения нарушить естественный ход развития. Их предложение было принято.

Брауер вновь потянулся к отчету поисковой экспедиции; Теперь его не удивляло предположение ТОТИВАКа о возможном местопребывании Чаркета.

Где еще мог спрятаться преступник, как не на Беллатрикс-VI — планете, закрытой для контактов с галактикой. Там его поиски были предельно затруднены. Естественно, поисковая экспедиция уделила основное внимание именно Беллатрикс-VI.

Затем они занялись Беллатрикс-III, также вполне пригодной для жизни и обитаемой. После нее перелетели к Беллатрикс-II, водяному миру, где землянин мог выжить при условии полной изоляции от окружающей среды.

Обследования остальных планет практически не проводилось. Беллатрикс-V, газовый гигант, не имеющий твердой поверхности, отмели сразу. Беллатрикс-I, разогретую до ста пятидесяти градусов, осмотрели с орбиты. Едва ли сбежавший преступник мог выбрать такое убежище.

Лишенную жизни скалистую Беллатрикс-IV также облетели лишь однажды. Компьютер счел нелогичным решение беглеца провести хотя бы несколько дней на этой абсолютно пустынной планете.

Брауер довольно хмыкнул, прочитав заключение ТОТИВАКа. Нелогичным? Ну и ну! Конечно, оно было нелогичным. Но подобная нелогичность указывала лишь на то, что ни один уважающий себя компьютер не стал бы прятаться в такой дыре.

В отличном расположении духа Брауер убрал со стона все бумаги, убедился, что отпуск ему разрешен, и договорился о транспорте. Он попросил одноместный звездолет и множество карт.

Он решил лететь к Беллатрикс.

Перед самым отлетом Брауер вновь пролистал досье Чаркета, чтобы кое-что уточнить. Да, награда за его поимку составляла пятьдесят тысяч долларов. Интересно, подумал Брауер, выплатят ли ее теперь, через тридцать лет?

Даже в подпространстве требовалось определенное время, чтобы преодолеть 215 световых лет. Брауер провел его в свое удовольствие, перечитывая классиков криминалистики двадцатого и двадцать первого веков. Вот когда, думалось ему, человек мог найти применение своему уму, а не просто вводить данные и получать готовый ответ от бездушных криотронов.

Преступление, в конце концов, не что иное, как проявление иррациональности. И очень глупо, принимая ответственные решения, целиком полагаться на лишенный гибкости, логичный, основанный на двоичном счислении разум или псевдоразум.

Взять хотя бы экспедицию на Беллатрикс. Бестолковые поиски, проведенные лишь в регионах, заранее определенных ТОТИВАКом. Пытался ли кто-нибудь из поисковиков отступить от предписанных инструкций? Вероятнее всего, нет… А если и отступили, то, надо думать, сочли нецелесообразным поставить в известность компьютер.

Звездолет вышел из подпространства в непосредственной близости от Беллатрикс. Брауер, естественно, не мог считаться опытным космонавтом, но и управление звездолетом не составляло большого труда. Специальная система безопасности следила за тем, чтобы пилот не допустил роковой ошибки. Если материализация не представлялась возможной (например, внутри планеты), система безопасности без вмешательства человека вновь уводила звездолет в подпространство. В случае аварийной посадки специальное устройство подавало сигнал бедствия в широком диапазоне частот, слышимый в радиусе двадцати световых лет от места катастрофы.

Вернувшись в нормальное пространство, звездолет Брауера оказался неподалеку от Беллатрикс-I. Планета находилась в афелии. Могло быть и хуже, решил Брауер. Слишком уж грозной казалась звезда даже на расстоянии полумиллиарда миль.

Брауер наметил план действий, он включал быстрый облет всех планет для ознакомления с обстановкой и последующий тщательный осмотр тех из них, на которых, по его мнению, мог находиться Чаркет.


Первым делом Брауер вывел звездолет на орбиту вокруг Беллатрикс-I Ему сразу стало ясно, что Чаркет не мог выжить, приземлись он на этой планете. С выжженной пузырящейся поверхностью, лишенная атмосферы, безжизненная Беллатрикс-I очень напоминала дневную сторону Сол-I. Как и на Меркурии, среди скал и песка поблескивали озера расплавленного металла. Однако здесь не было ночной стороны и спасительного сумеречного пояса, где мог бы укрыться беглец. Белла-трикс-I плавно вращалась вокруг собственной оси, попеременно подставляя своему солнцу каждое из полушарий.

Брауер полетел дальше. Беллатрикс-I не сулила надежд на успех.

Он направил звездолет к Беллатрикс-III, потому что вторая планета находилась в этот момент по другую сторону звезды. Этот мир населяли разумные четвероногие травоядные. Брауер хохотнул, вспомнив, как в колледже профессор экологии утверждал, что подобное просто невозможно.

Облетев Беллатрикс-III по низкой орбите, Брауер не обнаружил присутствия Чаркета. Но он и не рассчитывал, что сразу найдет беглеца. Поисковая экспедиция побывала тут, и он не сомневался, что они сделали все от них зависящее.

То же относилось и к Беллатрикс-II и VI. ТОТИВАК рекомендовал сконцентрировать поиски именно на этих трех планетах, и Брауер справедливо полагал, что экспедиция в точности выполнила полученные инструкции.

С остальными планетами дело обстояло иначе.

И Брауер продолжил знакомство с ними, поочередно облетев обитаемую Беллатрикс-II, скалистую Беллатрикс-IV, закрытую для контактов Беллатрикс-VI и, наконец, Беллатрикс-V. Как его предупреждали и как он, собственно, и ожидал, сближение с могучим газовым гигантом не представлялось возможным, по крайней мере было очень рискованным. О посадке не могло быть и речи.

Закончив облет планет, Брауер перевел звездолет на орбиту вокруг Беллатрикс и, прохаживаясь по рубке, стал анализировать ситуацию.

— Компьютер, — размышлял он вслух, чтобы придать себе уверенности, — в основе своей рационалист. Логично заключив, что Чаркет находится в планетной системе Беллатрикс, он начал перебирая» возможные варианты.

Три планеты оказались столь малопригодными для жизни, что ни один человек в здравом уме никогда не высадился бы на них. Четвертая, Беллатрикс-II, была обитаемой, но человеку пришлось бы на ней весьма туго. Таким образом, преступник мог укрыться лишь на двух оставшихся.

Итак, Чаркет украл звездолет, а компьютер сделал из этого определенные выводы. Чаркет должен был где-то совершить посадку. Посадка прошла успешно, ибо в случае аварии специальное устройство подало бы сигнал бедствия. Раз сигнала не было, все прошло благополучно. Следовательно, Чаркет — на одной из обитаемых планет. Отсюда и родилась рекомендация компьютера о поисках на Беллатрикс-VI, III и II, в указанной последовательности.

Брауер улыбнулся. Компьютер рассуждал вполне здраво и… допустил ошибку. Он исключал вероятность того, что человек может снять со звездолета устройство для подачи сигнала бедствия. Технически снять его не составляло труда, но трудно представить, чтобы кто-то на это решился. В то же время Чаркет не мог не понимать, что, повреди он что-нибудь при посадке, как на сигнал бедствия слетятся полдюжины патрульных кораблей.

Оттолкнувшись от этого алогичного постулата, Брауер вернулся к логике компьютера. Допустим, Чаркет благополучно или с аварией посадил звездолет на одной из планет Беллатрикс. В случае если это благополучно произошло бы на обитаемых планетах, его бы нашла экспедиция ТОТИВАКа. Ему не миновать того же и при аварийной посадке на других планетах…

А раз экспедиция не нашла Чаркета и он не стал бы по своей воле садиться на Беллатрикс-I, IV и V, напрашивался один-единственный вывод: Чаркет совершил аварийную посадку именно на одну из этих планет.

Брауер самодовольно ухмыльнулся. Чистая дедукция, не то что знаменитые истории легендарного мистера Холмса, чьи так называемые «дедукции» на самом деле являлись обычной индукцией. Оставалось только найти доказательства.

С сочувствием подумал Брауер о тех бедолагах, что обеспечивали ТОТИВАК разнообразной информацией, сидя в Верху нем Онтарио. Как они должны ему завидовать!

Ведь он приступал к настоящему розыску преступника!

К тому же после короткого раздумья ему удалось еще больше сузить зону поисков. Если бы Чаркет потерпел аварию на Беллатрикс-I или V, природные стихии давно бы уничтожили следы его присутствия на этих планетах. Более того, к Беллатрикс-V Брауер не мог даже приблизиться.

Но Беллатрикс-IV, одинокая скалистая Беллатрикс-IV…

Если Чаркет сел там, среди безучастных лишайников, он найдет доказательства посадки: разбитый звездолет, инструменты, быть может, даже тело. И, еще раз взвесив шансы на успех, Брауер решил начать поиски Чаркета с Беллатрикс-IV.

Он понимал, что его ждала долгая, кропотливая работа. Несложный расчет показал, что для тщательного осмотра всей поверхности с орбиты потребуется не меньше месяца. И Брауер запасся терпением: многочисленные примеры, почерпнутые из книг, помогали ему.

Однако ждать пришлось недолго. Вмешалась удача, над которой всегда посмеивались, хотя частенько именно она играла в расследовании решающую роль. Звездолет кружил над Беллатрикс-IV лишь семнадцать часов, когда догадки и умозаключения Брауера получили реальное подтверждение: масс-детекторы зафиксировали наличие разбившегося о скалы корабля.

Удары сердца гулко отдавались в ушах, когда Брауер повел звездолет на посадку. Экспресс-анализ атмосферы показал, что она пригодна для дыхания, и Брауер выскочил на голую равнину.

В ста ярдах от него лежал точно такой же одноместный звездолет. При посадке он повредил хвостовое оперение, перевернулся и уткнулся носовой частью в черный базальт. К счастью, при падении он лег люком кверху и пилот смог выбраться наружу. Люк так и остался отброшенным.

Брауер подошел поближе, оглядываясь в поисках скелета. Но ничего не нашел: вероятно, Чаркет куда-то ушел, когда у него кончилась еда.

Он сфотографировал разбитый звездолет, забрался в люк. И удивленно мигнул. Внутренний отсек не производил впечатление покинутого тридцать лет назад. Наоборот, казалось, что в звездолете жили. Но каким образом?

В ту же секунду он обнаружил ответ. Сообразительный Чаркет перед отлетом затащил в звездолет пищевой синтезатор Карстера. А с синтезатором уже можно прожить… Возле него высилась горка камней: Чаркет готовил себе еду, бросая их в молекулярный конвертер синтезатора.

За исключением синтезатора и люльки, во внутреннем отсеке ничего не было. Попутно Брауер получил подтверждение еще одной догадки: на полу, вырванные из гнезд, валялись провода устройства для подачи сигнала бедствия.

Брауер все сфотографировал, вылез из люка… и ахнул.

Через голую равнину к звездолету плелся тощий, согбенный старик со спутанной седой бородой.

Несомненно, он возвращался с прогулки.

Чаркет.

Не кто иной, как Чаркет. Тридцать лет одиночества наложили свои следы, но за глубокими бороздами морщин и нечесаной бородой просматривалось остроглазое лицо хитрого молодого преступника, запечатленное на полицейском объявлении. Все еще не веря своим глазам, Брауер спрыгнул на землю и осторожно двинулся навстречу старику.

Их разделяло не более двадцати футов, когда тот заметил Брауера. Старик остановился как вкопанный, покачнулся, поднял руку с крючковатыми пальцами, указал на звездолет Брауера, затем на него самого.

Бескровные губы шевельнулись. Изо рта вырвался хрип, затем невероятным усилием старику удалось произнести: «Ты… ты…»

Потрясение оказалось слишком велико. Старик споткнулся и рухнул лицом вниз.

Оцепенение, охватившее Брауера, как рукой сняло. Он подбежал к старику, опустился на колени, сунул руку под ветхую рубашку, коснулся костлявой груди.

Тишина. Тишина смерти.

Пальцы Брауера нащупали под рубашкой сложенный лист. Брауер вытащил его и развернул дрожащими руками. Это было потрепанное, выцветшее от времени, но еще различимое объявление о розыске сбежавшего преступника. Брауер перевел взгляд с ухмыляющегося молодого человека на лицо старика.

Никаких сомнений. Это Чаркет. Каким-то чудом ему удалось выжить — в компании лишь одного пищевого синтезатора. Тридцать лет провел он в полном одиночестве, без единой книги и домашнего животного на безжизненной Беллатрикс-IV.

По спине Брауера пробежал холодок. Несомненно, Чаркет верил, когда вырвался из колонии, что обретает свободу, но там по крайней мере он был бы в человеческом обществе, среди людей, которые хотели ему помочь. Одиночное заключение так жестоко, что уже давно исчезло из уголовного законодательства.

Чаркет сам загнал себя в темницу без стен. Тридцать лет наедине с собой. Его мнимая свобода в действительности превратилась в наказание, ужаснее которого не мог вынести ни один суд. И потрясение от вида другого человеческого существа убило его.

Задумчиво Брауер сунул в карман потрепанное объявление и поддел ногой лежащий рядом булыжник. На Беллатрикс-IV не было почвенного слоя, и он начал собирать камни для пирамиды над телом старика.

Позже он передал короткое сообщение коллегам по Криминальному бюро, чтобы те ввели в ТОТИВАК: О ПОБЕГЕ ЧАРКЕТА, ЭДВАРДА ХЭММОНДА, ДЕЛО ЗАКРЫТО.

Восход на Меркурии © Перевод А. Орлова

«Леверье» приступил к серии предпосадочных маневров; до Меркурия оставалось девять миллионов миль. Именно тогда второй астронавигатор Лон Кертис решил свести счеты с жизнью.

Он устроился в паутинном коконе и ждал посадки: свои обязанности он выполнил, и, пока посадочные опоры «Леверье» не коснутся поверхности Меркурия, покрытой язвами кратеров, о нем никто не вспомнит.

Охлаждающая система с натриевым теплоносителем справлялась прекрасно: вздувшееся на экране заднего вида Солнце не могло причинить кораблю вреда. Не только Кертису, но и остальным семи членам экипажа надо было просто дождаться, пока автопилот сделает свою работу — опустит корабль на Меркурий. Второй раз в истории человечества.

Кертис потянулся к управляющему сенсору. Экструдеры выплюнули зеленое облачко флюорона, и кокон исчез.

— Собрался куда-нибудь? — спросил капитан Гарри Росс.

— Так… пройтись.

Капитан вновь углубился в микрокнигу.

Заскрежетал затвор на двери в переборке, и потянуло переохлажденным воздухом из реакторного отсека. Росс тронул клавишу — перевернуть страницу — и замер, уставившись на строки невидящими глазами.

Какого черта Кертису понадобилось в реакторном отсеке?

Расход топлива с точностью до миллиграмма определяет автопилот, человек так не может. Реактор переведен в посадочный режим, отсек задраен. Делать там больше нечего кому бы то ни было. А второму астронавигатору тем более.

Росс шагнул в прохладу реакторного отсека. Кертис стоял у люка конвертера, примериваясь к рукоятке шлюза. Затем повернул ее и ступил левой ногой на край колодца, отвесно уходящего в сторону кормы, к реактору.

— Кертис! Идиот! Ты ведь и нас погубишь!

Обернувшись, астронавигатор тупо посмотрел на него — и занес над провалом правую ногу.

Капитан прыгнул.

Хоть несостоявшийся самоубийца и брыкался, Россу удалось оттащить его в сторону. Белое как мел лицо Кертиса мелко дрожало, он все хотел вырваться, но сопротивлялся уже не так отчаянно.

Кряхтя от напряжения, Росс задраил люк конвертера и выволок Кертиса из реакторного отсека, после чего первым делом влепил ему пощечину.

— Ты куда полез? Не знаешь, что будет, если твое тело попадет в конвертер? Подача топлива откалибрована; как раз ста восьмидесяти фунтов не хватает, чтобы выстрелить нами в Солнце. Кертис? В чем дело?

Астронавигатор смотрел Россу в глаза, пристально и без выражения.

— Я хочу умереть, — сказал он просто. — Почему вы не даете мне уйти?

Хочет умереть. Капитан пожал плечами, чувствуя, как по спине бежит холодок. От этой болезни средства пока не придумали. Сегодня астронавта в любой момент могла постигнуть безымянная и необъяснимая напасть, толкающая туда, откуда нет возврата.

Сварщик на обшивке орбитальной станции мог внезапно открыть забрало шлема, чтобы как следует подышать вакуумом; радист, монтирующий внешнюю антенну корабля, — обрезать страховочный конец и выстрелить из реактивного пистолета, отправляясь в долгий путь к Солнцу. А второй астронавигатор вполне мог забраться в конвертер.


— Неприятности? — На гладком розовом лице штатного психолога Спенглера появилось озабоченное выражение.

— Кертис. Хотел прыгнуть в конвертер. У вас появился пациент.

— Умеют ведь выбрать самый подходящий момент… — Спенглер озабоченно потер щеку. — Без психа нам на Меркурии было бы скучно.

— В стасис — и до самой Земли, — устало кивнул Росс. — Лучше не придумаете, док. Иначе придется караулить, а он все равно найдет способ.

— Почему вы не даете мне умереть? — бормотал Кертис тусклым голосом. — Зачем вы мне мешаете?

— Потому, псих ненормальный, что ты бы всех нас погубил. Можешь погулять снаружи, шлюз — вон там. Только нас не бери с собой.

— Капитан! — нахмурился Спенглер.

— Ладно, ладно, док. Забирайте его..

Психолог отвел Кертиса в госпитальный отсек. Укол, затем кокон — только такой, что от него не избавишься. Там он и пролежит до конца полета. Потом, на Земле, Кертиса, приведут в чувство. Если повезет. А выпустить сейчас — воспользуется подручными средствами. Что-нибудь придумает, можно не сомневаться.

Росс мотнул головой, насупившись. Сначала мальчишка мечтает стать астронавтом; проходят школьные годы. Дальше четыре года академии, два года стажировки… Наконец мальчишка попадает туда куда хотел — и тут же ломается. Потратить целую жизнь на то, чтобы мечта твоя стала явью, и так страшно в этом разочароваться!

Думая о Кертисе, надежно спеленутом где-то за переборками, Росс зябко поежился, несмотря на убийственную близость Солнца, кипящего на кормовом экране. Такое может случиться с кем угодно. С ним самим, например. Хрупкое создание человек, не так ли?

Над кораблем распростерлось траурное крыло смерти; темная воля к самоубийству отравила кондиционированный воздух.

Приказав себе забыть, Росс оповестил экипаж о начале торможения. Кнопку сигнала он ткнул сильнее, чем требовалось.

На носовом экране появился неподвижный шар Меркурия.


«Леверье» догонял Меркурий, приближаясь к его орбите. Крошечную планету делила пополам четкая линия: с одной стороны солнечная преисподняя, где текут реки расплавленного цинка, с другой — темная пустыня под коркой замерзшей углекислоты.

Между светом и тьмой Оставалась узкая полоска — так называемый Сумеречный пояс. Девять тысяч миль по окружности и не более двадцати в ширину: единственное место с терпимым климатом. «Леверье» шел на автопилоте, по заранее рассчитанной траекторий; аналоговый вычислитель силовой установки глотал ленту готовой программы, выводя корабль точно в середину пояса.

— Господи!.. — пробормотал Росс, холодея.

Программа. Подготовленная астронавигатором Кертисом.

Кем же еще?

Посадочную программу составил безумец, одержимый манией самоубийства. Ему ничего не стоит окунуть «Леверье» в дымящуюся реку расплавленного свинца. Или опустить в ледяной склеп темной стороны. У Росса затряслись руки.

Доверять автопилоту нельзя.

— Брейнард, — прохрипел Росс, утопив клавишу интеркома. — Жду вас.

Первый астронавигатор подошел несколько секунд спустя.

— Да, капитан? — спросил он не без любопытства.

— Твой помощник, Кертис, изолирован. Хотел прыгнуть в конвертер.

— Хотел что?..

— Попытка самоубийства, — пояснил Росс — Я едва успел помешать ему. Принимая во внимание обстоятельства, думаю, нам лучше отменить программу.

Помолчав секунду, первый астронавигатор облизнул сухие губы.

— Разумная мысль.

— Очень разумная, — подтвердил командир.


«Две преисподние в одной упаковке, — подумал Росс, когда корабль наконец утвердился на поверхности. — У Данте в самом нижнем кругу холодно — здесь тоже. Но и до геенны огненной рукой подать. Что там на приборах? Распределение веса нормальное, устойчивость сто процентов, температура — сто восемь градусов по Фаренгейту. Вполне терпимо. Сели, надо полагать, с небольшим отклонением от терминатора в сторону Солнца. Удачно сели, грех жаловаться».

— Брейнард?

— Все в порядке, капитан.

— Гладко прошло?

— Для ручного режима — вполне. Я успел посмотреть программу Кертиса — дерьмо. Проход вплотную к орбите Меркурия, потом — прямо в Солнце.

— Ну-ну… Только ты зла не держи: парень не виноват, что у него крыша съехала. А посадка хорошая, молодец. Отклонение от середины Сумеречного пояса мили две, не больше.

Выпутавшись из кокона, Росс объявил по корабельной трансляции:

— Мы прибыли. Всем немедленно явиться на мостик!

Экипаж выстроился перед ним: Брейнард, Спенглер, аккумуляторщик Крински и еще трое из вспомогательного персонала. Все, кроме Брейнарда и Спенглера, переглядывались, явно недоумевая, почему нет Кертиса. Но вслух никто не поинтересовался.

— Навигатор Кертис дальнейшего участия в работе экспедиции принимать не будет, — официальным тоном начал капитан, — Он сейчас находится в лазарете по поводу острого психического расстройства. К счастью, мы сможем обойтись без него до окончания полета.

Росс помолчал, давая людям время переварить услышанное. Реакция оказалась сдержанной: смятение быстро покинуло лица. Это хорошо.

— По плану мы пробудем на поверхности Меркурия не более тридцати двух часов, продолжал он. — Брейнард? Куда мы в итоге сели?

Астронавигатор нахмурился, прикидывая:

— Почти на середину Сумеречного пояса, с небольшим отклонением в сторону Солнца. Температура продержится выше ста двадцати градусов еще с неделю, не меньше. Для скафандров это не проблема.

— Очень хорошо. Ты, Лиэллин и Фалбридж развернете микроволновые компрессоры. На краупере продвинетесь в сторону Солнца, насколько позволят скафандры; следите за температурой! Башню необходимо поднять как можно дальше к востоку, Жаль, но термозащитный комплект у нас один, для Крински…

Теперь он ключевая фигура: именно аккумуляторщик должен обследовать солнечные батареи, оставленные предыдущей экспедицией. Кроме определения износа батарей в экстремальных условиях, ему предстоит исследовать эффекты, возникающие в необычном магнитном поле крошечной планеты. Не говоря об обслуживании этих самых батарей так, чтобы они простояли до следующего визита.

Крински отличался высоким ростом и атлетическим телосложением: в самый раз, чтобы носить неподъемную тяжесть скафандра высшей термической защиты. На солнечной стороне, где находятся батареи, без такого долго не проработаешь. Впрочем, даже гиганта вроде Крински хватит на несколько часов, не более.

— Когда Лиэллин и Фалбридж развернут радарную башню, будь готов надеть скафандр, — обратился Росс к аккумуляторщику. — Как только мы подтвердим координаты батарей, Доминик вывезет тебя к востоку, насколько получится. Дальше придется самому. Телеметрия в любом случае останется, но лучше возвращайся живой. Мы будем рады тебя видеть…

— Так точно, сэр!

— Вот и хорошо. А теперь — за работу.


По плану работа нашлась для всех, кроме самого капитана. Такова участь администратора — приговор к временному безделью, когда другие заняты больше всего. Дирижер симфонического оркестра тоже не играет ни на каком инструменте.

Остается ждать.

Оседлав термоустойчивый краулер, выгруженный из трюма «Леверье», Лиэллин и Фалбридж отправились в путь. Задача простая: возвести надувную радарную башню на солнечной стороне. Башню, поставленную первой экспедицией, прецессия давно вынесла туда, где пластиковая конструкция, покрытая тонкой алюминиевой пленкой, не могла не расплавиться.

При максимальном приближении к Солнцу температура на освещенной стороне Меркурия достигает семисот градусов; из-за вытянутой орбиты ее колебания бывают значительными, но и в афелии термометр не опускается ниже трехсот. На темной стороне — сугробы замерзших газов.

Место посадки «Леверье» — площадка в середине пояса. В пятистах милях к востоку — адское пекло во всей своей красе, к западу вступает в свои права вечная тьма и немыслимый мороз.

Странная планета, и человеку на ней долго не продержаться. Какого сорта жизнь могла бы существовать на ней постоянно? Капитану Россу, стоявшему в скафандре у посадочных опор, фантазии для ответа на этот вопрос никогда не хватало.

Тронув подбородком переключатель, Росс опустил фильтр из специального стекла. Со стороны западного горизонта наступала тонкая черта непроницаемой тьмы — оптическая иллюзия. На востоке уже поднималась громоздкая параболическая антенна радарной башни: Лиэллин и Фалбридж принялись за работу. А дальше — дальше солнечные отблески на зубцах кратеров? Тоже иллюзия. По расчетам Брейнарда, Солнца здесь не будет еще неделю. Через неделю экспедиция вернется на Землю.

— Башня почти развернута. — Росс повернулся к Крински. — Скоро они вернут краулер, тебе пора готовиться.

Следя, как аккумуляторщик поднимается в корабль по трапу, Росс думал о Кертисе. Парень так хотел увидеть Меркурий, ни о чем другом говорить не мог. А теперь лежит в коконе и хочет одного — смерти.

Крински вернулся в термозащитном комплекте поверх обычного скафандра. Экипировка делала его больше похожим на танк, чем на человека.

— Краулер на подходе, сэр?

— Сейчас посмотрю.

Россу захотелось поправить светофильтр — вроде бы стало жарче. Еще одна иллюзия. Найдя радарную башню взглядом, капитан ахнул.

— Что-нибудь случилось, сэр?

— Вот именно…

Росс зажмурился, помотал головой и снова открыл глаза; Контуры радарной башни плыли, оседая; две крошечные фигурки спешили к серебристому бруску краулера, а на скальных остриях вдали появились первые отблески — никакая не иллюзия. Восход за неделю до расчетного времени. Невероятно.

Росс и Крински вернулись на корабль: бегом, несмотря на тяжесть защитного комплекта. В шлюзовой камере с потолка опустились механические руки — помочь выбраться из скафандра; капитан жестом приказал Крински оставаться как есть и бросился в рубку.

— Брейнард! Брейнард! Где тебя черти носят?

— Да, сэр?.. — Первый астронавигатор недоуменно смотрел на него.

— Ты наружу выгляни, — посоветовал капитан внезапно осипшим голосом. — Радарная башня…

— Чего? Так она — она плавится!.. Но это же…

— Сам знаю. Невозможно.

Датчик внешней температуры показывал сто двенадцать градусов: на четыре градуса больше, чем в момент высадки. Пока Росс смотрел, температура подскочила до ста четырнадцати.

Радарная башня не начнет плавиться при температуре менее пятисот градусов. На экране краулер стремительно приближался: Лиэллин и Фалбридж, слава богам, живы. Если и сварились, то пока не до готовности. Корабельный датчик показывает сто шестнадцать; когда вернутся, будет, наверное, двести.

— Ты вроде бы посадил корабль в безопасном месте! — рявкнул капитан. — Рассчитывай заново, я хочу знать, где мы на самом деле! И маневр уклонения: вон там, если не понял, Солнце восходит!


Температура достигла ста двадцати градусов. Бортовая система охлаждения справляется без проблем примерно до двухсот пятидесяти, потом возникает опасность перегрузки.

Краулер приближается; внутри, наверное, адское пекло.

Непростой выбор. Если система охлаждения выйдет из строя, тогда погибнут все. Росс принял решение: терпеть до двухсот семидесяти пяти градусов. Если краулер не успеет — что ж, он спасет остальных.

Датчик уже показывал сто тридцать, и цифры в окошечке сменялись все быстрее.

Понимая, что происходит, экипаж готовил корабль к экстренному взлету, не дожидаясь приказа.

Краулеру оставалось проехать немногим более десяти миль; при средней скорости сорок миль в час потребуется пятнадцать минут.

Сто тридцать три градуса, и длинные пальцы солнечных лучей уже тянутся через горизонт.

— Не выходит — Брейнард оторвался от вычислений. — Концы с концами не сходятся.

— Это как?

— В голове туман. Координаты не получаются.

Какого черта?.. Да, ради таких вот моментов капитану и платят жалование. Отстранив Брейнарда, Росс взялся за дело сам. На штурманском столе было полно бессвязных записей: можно подумать, старший штурман забыл, чему его много лет учили.

Хорошо! Если мы здесь… то ничего не получается. Мысли путались. Подняв голову, Росс сказал, ни к кому не обращаясь:

— Скажи Крински, чтоб спускался. Пусть поможет ребятам выйти из краулера.

Сто сорок шесть градусов. Росс глянул в блокнот. Обычная тригонометрия, ничего такого. Должно быть просто.

— Я выпустил Кертиса из кокона, — сообщил Спенглер, появляясь в рубке. — На старте ему там нельзя. Опасно.

— Дайте мне умереть… Просто дайте мне умереть… — послышалось монотонное бормотание.

— Скажите ему, док: он скоро получит свое. Если я не вычислю траекторию экстренного старта.

— А почему вы, капитан? Что с Брейнардом?

— Выдохся. Не соображает. Все забыл. Да и мне как-то… странно…

Мысли расползались, как тараканы.

Что там? Сто пятьдесят два градуса. Итого ребятам в краулере осталось сто двадцать три градуса. Или триста двадцать один? Росс внутренне осел, цепенея.

Спенглер тоже выглядел не лучшим образом.

— Спать хочется, — объявил он, старательно морща брови. — Мне надо обратно к Кертису, я знаю, но…

Сумасшедший продолжал бормотать. Той частью рассудка; что еще действовала, Росс понимал: Кертиса нельзя оставлял без присмотра. Может натворить всякого…

Сто пятьдесят восемь градусов. Краулер увеличился в размеpax; от радарной башни на горизонте осталась кучка мусора,

Раздался пронзительный крик.

— Кертис! — сообразил Росс.

Усилием воли оторвав себя от штурманского столика, капитан побежал на корму, опередив Спенглера. Успеть вовремя^ однако, не удалось: Кертис валялся на полу в луже крови. Раздобыл где-то ножницы.

— Мертв, — заключил Спенглер, склоняясь над телом.

— Само собой. Мертв, — согласился Росс.

Туман в голове рассеялся, судя по всему, в момент смерти Кертиса. Оставив Спенглера заниматься трупом, капитан вернулся к вычислениям.

Ну вот, проще простого: промахнулись на триста миль в сторону Солнца. Нет, приборы не соврали — кого-то обманули собственные глаза. Траектория, торжественно заявленная Брейнардом как «безопасная», оказалась немногим лучше рассчитанной Кертисом.

Росс глянул на обзорный экран. Краулер почти дома, температура сто шестьдесят семь градусов. Успеют. С запасом в несколько минут успеют, спасибо вовремя расплавившейся башне.

Но что это могло быть?


С трудом поворачиваясь в термозащитном комплекте, Крин-? ски втащил на борт Лиэллина и Фалбриджа. Выбравшись кое-как из скафандров, они рухнули на пол, обессиленные. С виду астронавты больше всего напоминали недоваренных омаров.

— Тепловой удар, — кивнул Росс. — Крински, им надо в стартовые коконы. Займись. Доминик? Ты еще в скафандре?

Переступив через порог шлюзовой камеры, Доминик кивнул.

— Очень хорошо. Спускайся: загонишь краулер в трюм, бросать не годится. Бегом! Брейнард, траектория готова?

— Так точно, сэр!

Двести градусов ровно. Система охлаждения уже чувствует нагрузку, но это ненадолго. Через несколько минут «Леверье», поднявшись с поверхности Меркурия, займет временную планетарную орбиту. Тогда-то и можно будет перевести дыхание и подумать.

Почему? Как вышло, что расчеты Брейнарда не привели их в безопасное место? Почему ни Брейнард, ни Росс не могли потом рассчитать стартовую траекторию — простейший из элементарных маневров? Отчего перестал соображать Спенглер, давая время Кертису покончить с собой?

Что произошло? Капитан ясно читал этот вопрос на лицах своих людей.

Внезапно Росс ощутил странный зуд где-то в основании черепа: пришел ответ, ясный и зримый.

На солнечной стороне, между двух зазубренных хребтов от начала времен сверкало озеро расплавленного цинка. Оно так и будет сверкать там спустя тысячелетия, возможно, миллионы лет.

На поверхности возникла рябь, ослепительная, даже если смотришь на нее через закрытые веки.

Жесткое излучение Солнца отразилось и преломилось, порождая осмысленное сообщение:

«Я хочу умереть».

Цинковое озеро продолжало волноваться… желая помочь?

Видение померкло.

Ошеломленный, Росс огляделся. Шесть лиц сказали ему все, что нужно.

— Вы тоже видели.

Первым кивнул Спенглер, потом Крински, за ним — остальные.

— Что это было? — спросил аккумуляторщик.

— У нас крыша поехала, док? — поинтересовался Брейнард.

— Массовая галлюцинация… Может, коллективный самогипноз.

— Нет, док, — покачал головой капитан. — Вы это знаете не хуже меня. Оно там, на солнечной стороне.

— Что вы имеете в вицу?

— Никакая это не галлюцинация. Жизнь — или то, что можно назвать жизнью на Меркурии. — Росс усилием воли подавил дрожь в руках. — Мы нашли куда больше, чем планировалось.

— Капитан… — Спенглер замялся.

— Нет, я в порядке! Разве вы не видите, эта штуковина внизу читает наши мысли! Сначала она перехватила вопли Кертиса — чем не ментальный радар? Парень кричал громче всех… Она прислушалась и сделала все, чтобы его желание исполнилось.

— В смысле запудрила наши мозги, чтобы казалось, будто мы сели в безопасном месте, а не в двух шагах от восхода?

— Но почему так сложно? — возразил Крински. — Посадила бы нас прямо под Солнце; сварились бы скорее и гораздо вернее.

— Она знала, что остальные умирать не хот. — Росс покачал головой. — Она мыслит комплексно: сравнила нашу посылку и желание Кертиса. Потом устроила так, что каждый получил свое. Он умер, мы — нет. — Капитан невольно поежился. — После гибели Кертиса она помогла оставшимся в живых спастись. Мы сразу стали поворачиваться гораздо быстрее, помните?

— Точно! — согласился Спенглер. — Выходит…

— Хотелось бы знать, мы еще раз садиться будем? — спросил Крински. — Если она и правда так может, я бы предпочел держаться подальше. Мало ли что придет ей в голову в следующий раз.

— Она нам уже помогла, — напомнил Росс. — До сих пор никакой враждебности… Вы что, боитесь? Я рассчитывал на твою силу: кто еще сможет дойти до нее в термозащитном комплекте? Разведка…

— Никуда я не пойду… — торопливо пробормотал Крински.

— Другой разумной жизни в Солнечной системе пока не нашлось, — повысил голос капитан — Мы не можем просто сбежать! Рассчитай посадочную траекторию, — обратился он к Брейнарду. — На этот раз как следует. Чтобы не изжариться.

— Никак нет, сэр! — сухо ответил Брейнард. — Безопасность экипажа требует немедленного возвращения на Землю.

Росс медленно переводил взгляд с одного лица на другое. В каждом читался страх. Меньше всего они хотели вновь оказаться на Меркурии.

Шесть человек — и она, там, внизу. Готовая помочь, не опасная.

Их было семеро против одного Кертиса — но тот не хотел ничего, кроме смерти. Нет, даже самому Россу не превозмочь страха шестерых желанием вернуться.

Обвинить команду в мятеже? Не выйдет: как раз тот случай, когда капитана можно сместить на законном основании, ради общего блага.

Создание внизу готово сделать как лучше, но корабль всего один, а партий две. Кто-то не получит своего — либо капитан, либо остальные.

И все же в прошлый раз создание сумело дать каждому свое. Кертису смерть, остальным — жизнь. Теперь шестеро хотят уйти, но седьмой — вернуться. Услышит ли она его голос? Примет ли во внимание?

«Так нечестно! — мысленно возвысил голос капитан. — Я хочу тебя видеть! Хочу узнать тебя! Не дай им увезти меня на Землю!»


Когда неделю спустя «Леверье» благополучно опустился в космопорте, шестеро выживших участников Второй меркурианской экспедиции подробно рассказали, как второго астронавигатора Кертиса охватило неистовое желание умереть и как он покончил с собой. Правда, никто из них не сумел вспомнить, какая судьба постигла капитана Росса и почему термозащитный комплект остался на Меркурии.

Теплый человек © Перевод А. Орлова

Когда именно мистер Холлинан переехал в Ныо-Брюстер, никто так и не узнал в точности. Момент смерти известен с куда большей определенностью: согласно показаниям Лонни Дьюитга, это случилось в три часа тридцать минут пополудни. Третьего декабря. А вот день, когда мистер Холлинан появился в городе, установить не удалось.

Так вышло, что однажды он просто появился в пустующем двухэтажном доме на Мелон-хилл. Будто пророс ночью из деревянных панелей, чтобы согреть немногочисленное население Нью-Брюстера своим душевным теплом.

Дэйзи Монкриф, хозяйка большей части вечеринок, где собирались, можно сказать, почти все, открыла его первой. Через пару дней после того, как засветились окна в доме на Мелон-хилл, она решила, что самое время сделать визит. Пора определить место пришельца в городском обществе.

Накинув по случаю прохладного октябрьского дня легкое пальто, она отправилась пешком по Коппербич-роуд. Поворот, еще немного вверх по склону холма, и вот он — тот двухэтажный дом.

На почтовом ящике значилось незнакомое имя: Дэвис Холлинан. Вряд ли обладатели этой фамилии живут здесь только два дня; кто знает, не обидятся ли они на то, что вспомнили о них лишь сейчас… Пожав плечами, миссис Монкриф взялась за дверной молоток.

Открыл ей мужчина средних лет, улыбаясь солнечно и приветливо. Таким образом, миссис Монкриф оказалась первой в списке граждан Ныо-Брюстера, которых с этого дня не уставал почитать своим вниманием Дэвис Холлинан вплоть до своей загадочной смерти.

— Доброе yтpo! — Голос его был глубоким и звучным, глаза под благородной гривой седых волос лучились умом и теплотой.

— Доброе утро! Я — миссис Монкриф… Меня зовут Дэйзи, я живу в том большом доме на Коппербич-роуд. Вы, должно быть, мистер Холлинан? Можно… можно войти?

— Ах… Прошу прощения, миссис Монкриф. Лучше не надо. Там все еще такой беспорядок. Посидим лучше на веранде, не возражаете?

Прикрыв за собой дверь, хозяин подал гостье стул. Миссис Монкриф успела разглядеть в щелочку некрашеные стены и слой пыли на голом полу. По крайней мере, так она позднее утверждала.

— Ваша жена дома, мистер Холлинан?

— Боюсь, никого, кроме меня, нет. Я одинок.

— О…

Преодолевая неловкость, миссис Монкриф улыбнулась. В Нью-Брюстере нет неженатых. Холостяк или даже вдовец — странная мысль, будоражащая. Но удивительным образом и приятная… Миссис Монкриф подивилась сама себе.

— Я пришла пригласить вас сегодня на вечеринку. Вы сможете познакомиться с вашими соседями — если, конечно, не заняты. Коктейль в шесть часов, обед в семь, у меня дома. Мы будем счастливы вас видеть!

— Разумеется, миссис Монкриф! Мне уже сейчас не терпится…


Высшее общество Ныо-Брюстера собралось в доме Монкрифов к шести часам, ожидая мистера Холлинана не без некоторого нетерпения. Интересный гость, однако, пришел только в четверть седьмого. К этому времени Дэйзи Монкриф успела вручить каждому по коктейлю и еще поделиться некоторыми соображениями о таинственном холостяке с Мелон-хилл.

— Наверняка писатель, — сказала Марта Уэйд кислому, как всегда, Дадли Хейру. — Дейзи сказала, высокий, держится с достоинством и — чувствуется личность! Думаю, на несколько месяцев приехал: изучит нас как следует, а потом роман напишет. Почему бы нет?

— В самом деле, — скривился Хейр.

Начальник отдела рекламы, страдающий язвой желудка, он ездил на Мэдисон-авеню каждое утро. Ходячий стереотип. Хуже того, отдающий себе в этом полный отчет.

— Да, блестящий роман получится — об упадке если не Рима, то нашего скромного пригорода. Или хотя бы серия ядовитых заметок для «Ньюйоркера». Такие типы, как он…

После третьего за тридцать минут мартини Лиз Эрвин выглядела слегка растрепанной, но желанной. Блуждая по гостиной, она оказалась достаточно близко, чтобы расслышать последние слова Дадли Хейра.

— О, ты никогда не забываешь о типах, дорогой. Ты и твой костюм из серой фланели…

Как всегда, Хейр ответил Лиз свирепым взглядом и, тоже как всегда, не нашелся что сказать. Отведя глаза, Дадли Хейр улыбнулся Гарольду и Джейн Дьюитт. Тихая, незаметная пара, Дадли всегда было их немного жаль. Тихий, незаметный Лон-ни, их отпрыск девяти лет, вечно имел неприятности со сверстниками…

Повернувшись к бару, Дадли Хейр в очередной раз попытался решить, стоит ли «манхэттен» сейчас мучительной боли в желудке ночью, но тут появилась Дэйзи Монкриф, ведя за собой мистера Холлинана. Все глаза обратились к вновь прибывшему, все разговоры затихли, но лишь на мгновение; осознав всю неприличность создавшейся по их вине ситуации, гости немедленно ожили.

Переходя от одного к другому, Дэйзи демонстрировала свою добычу:

— Дадли, мистер Дэвис Холлинан. Мистер Холлинан, хочу представить вас Дадли Хейру, одному из самых талантливых людей Нью-Брюстера.

— Вот как? А чем вы занимаетесь, мистер Хейр?

— Рекламой. Только вы им не верьте: реклама не требует никакого таланта. Кроме, разве что, наглости. Честолюбивое желание надуть публику, и надуть как следует… Вы сами-то чем занимаетесь?

— Я всегда полагал рекламное дело полем для творчества, мистер Хейр, — сказал Дэвис Холлинан, игнорируя вопрос. — Правда, у меня не было собственного опыта…

— Зато у меня есть. Дело обстоит именно так, как говорят злые языки… — Хейр почувствовал, что краснеет. Не от стыда, а будто выпил пару коктейлей. С Холлинаном ему было хорошо до странности, язык развязывался. — Строго между нами, Холлинан: я бы отдал все деньги со своего банковского счета ради возможности сесть и писать. Просто писать. Роман! Только кишка у меня тонка, вот в чем проблема. Каждую пятницу меня ждет чек на триста пятьдесят долларов в конверте, и плюнуть на это не хватает храбрости. Так что роман остается здесь — и грызет изнутри.

Хейр остановился, понимая, что сказал слишком много. Глаза его подозрительно блестели.

— Всегда печально видеть талант, не находящий выхода. Желаю вам успеха. — Холлинан благожелательно улыбнулся.

Появившись рядом, Дэйзи Монкриф подхватила Холлинана под руку и увлекла дальше. Хейр задумчиво уперся глазами в ковер под ногами.

Интересно, с какой радости он столько ему рассказал? Хватило минуты, чтобы облегчить душу, и как! Никому в Нью-Брюстере Дадли Хейр до сих пор не доверил этого секрета. Включая собственную жену.

Можно подумать, Холлинан подобрал губкой запрятанную глубоко тоску и внутреннее смятение: Дадли Хейр чувствовал себя опустошенным, очистившимся и согретым.

«Очищение? Или кровопускание?»

Пожав плечами, Хейр отогнал странную мысль и, улыбаясь про себя, направился к бару — сделать себе «манхэттен».


Как обычно, Лиз и Лесли Эрвины устроились в противоположных концах гостиной. Найти Лиз оказалось проще, и миссис Монкриф представила Холлинана ей.

Лиз потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать взгляд, после чего она попыталась сократить площадь своего декольте.

— Приятно с вами познакомиться, мистер Холлинан! Хочу представить вам мужа… Лесли! Подойди сюда, пожалуйста!

Лесли Эрвин подошел. Будучи на двадцать лет старше жены, он мог похвастаться самой роскошной парой рогов в Нью-Брюстере, ветвившихся вновь и вновь чуть не каждую неделю.

— Лес, это мистер Холлинан. Мистер Холлинан, познакомьтесь с моим мужем Лесли!

Мистер Холлинан любезно поклонился каждому из них по отдельности:

— Счастлив с вами познакомиться!

— Взаимно, — ответил Эрвин. — А теперь прошу меня простить…

— Засранец, — процедила Лиз Эрвин, дождавшись, когда муж вернется на свое место у бара. — Скорее удавится, чем проведет со мной пару минут на людях. Разве я заслуживаю такого отношения? — спросила она с горечью.

— У вас есть дети, миссис Эрвин? — участливо поинтересовался Холлинан.

— Да чтоб он ко мне… с моей-то репутацией! Простите… Я выпила лишнего.

— Понимаю, миссис Эрвин.

— Да… Вижу. Странно. Вы мне уже нравитесь, хотя сколько я вас знаю? Вы действительно понимаете. То есть на самом деле.

Лиз Эрвин робко тронула Холлинана за рукав:

— Сразу видно, вы не судите меня, как другие. Я ведь не такая стерва, правда? Просто мне все надоело, мистер Холлинан!

— Скука — тяжкое проклятие, я согласен.

— Точно! А от Лесли никакого толку: читает свои газеты и говорит по телефону с брокерами. Поверьте, я просто ничего не могу с собой поделать!.. Подождите, — сказала Лиз, оглядываясь. — Сейчас они начнут нас обсуждать, мистер Холлинан. Стоит мне с кем-то заговорить, они уже шепчутся. Но я хочу — пообещайте мне, пожалуйста…

— Если это в моих силах.

— Давайте как-нибудь встретимся. На днях. Я хочу поговорить… Господи! Как я хочу поговорить с кем-то, кто понимает, почему я такая. Обещаете?

— Разумеется, миссис Эрвин. Думаю, скоро.

Холлинан бережно взял руку, цеплявшуюся за его рукав, и подержал немного. Улыбка Лиз просияла надеждой. Холлинан ответил кивком.

— Мне пора поговорить с другими гостями. Рад был встретить вас, миссис Эрвин.

Глядя вслед неторопливо удаляющемуся Холлинану, Лиз вернула декольте на прежнее место.

По крайней мере, начиная с сегодняшнего дня в нашем городе есть один порядочный мужчина. Лиз перевела дыхание. Надо же, бывают такие. Добрый, правильный, все понимает. Именно в понимании она так отчаянно нуждается. Интересно, удастся ли ей нанести визит в Мелон-хилл завтра, после обеда? Не провоцируя скандала?

Обернувшись, Лиз поймала взгляд остролицего Айкена Мюра, смотревшего со значением. Сегодня Мюру не повезло: в ответ он получил лишь безмолвный холодный отказ.

Мистер Холлинан подходил к одному, к другому — и понемногу вечеринка приобрела особенное лицо, складываясь в деликатную мозаику. К тому времени как час коктейлей закончился и подошло время обеда, гостиную оплела сложная паутина мыслей, вопросов и ответов.

Не обращая внимания на коктейли, Холлинан переходил от одного гражданина Нью-Брюстера к другому, обмениваясь парой слов, узнавая нечто сокровенное о каждом, улыбаясь вежливо и благожелательно. Когда он откланивался, и не раньше, до гостя доходило, что мистер Холлинан, в сущности, сказал очень немного. Притом немногих этих слот хватало, чтобы на сердце потеплело и пришло чувство уверенной успокоенности.

Таким образом, пока мистер Холлинан узнавал от Марты Уэйд, как ее лишает жизненных сил интеллектуальное превосходство мужа и как она боится его презрения, Лиз Эрвин успела рассказать Дадли Хейру, насколько мистер Холлинан добр и как он все понимает. Хейр, который, по общему мнению, ни о ком никогда хорошо не отзывался, спорить не стал.

Немного позднее мистер Холлинан осторожно, как занозу, извлек из Лесли Эрвина часть боли, причиненной тому бесчисленными изменами жены; тогда же Марта Уэйд сказала Лиз Эрвин: «Он так участлив — да он почти святой».

Пока невысокий и незаметный Гарольд Дьюитг рассказывал, как боится за своего безответного девятилетнего сына Ленин («Вдруг мальчик не совсем нормален?»), Лесли Эрвин с торжествующей улыбкой говорил Дэйзи Монкриф:

— Он, наверное, психоаналитик. Он так умеет говорить с людьми! За две минуты я рассказал про все мои беды. Мало того — мне сейчас гораздо лучше.

— Прекрасно вас понимаю, — кивнула миссис Монкриф. — Когда сегодня утром я зашла пригласить его на вечеринку, мы немного поговорили на веранде…

— Если он действительно психоаналитик, для него здесь непочатый край работы. Есть у нас хоть один человек, который не держал бы скелета в буфете? Вот Хейр: язва у него — от счастья? Или Марта Уэйд, жалкая дура, — вышла за профессора Колумбийского университета. А он не знает, о чем с ней говорить… У моей Лиз тоже беспорядок в душе…

— У нас у всех есть проблемы, — вздохнула миссис Монкриф. — Но знаете, мне после разговора с мистером Холлина-ном стало лучше. Гораздо лучше!

Мистер Холлинан разговаривал с Подом Джембеллом, архитектором. У Джембелла молодая красивая жена медленно умирала в спрингфилдовском госпитале от рака. Миссис Монкриф нетрудно было догадаться, о чем они разговаривают.

Вернее сказать, что говорит Джембелл. Мистер Холлинан, как уже знала хозяйка вечеринки, весьма немногословен. Зато как он умеет слушать!

По всему телу миссис Монкриф разливалось тепло, и виной тому были не только коктейли. Хорошо, что в Нью-Брюстере теперь есть мистер Холлинан. Сосед с таким чувством такта, достоинством и золотым сердцем наверняка пригодится.


На следующее утро Лиз Эрвин проснулась одна в постели, чего после вечеринок обыкновенно не случалось. Ей было лучше, чем обычно, но не так покойно, как вчера.

Надо поговорить с мистером Холлинаном.

Вчера ей сделали три нескромных предложения: два в виде намеков, одно в открытую. Лиз вернулась домой и даже не стала грубить мужу. Лесли, в свою очередь, был вежлив, что делало вечер из ряда вон выходящим.

— Этот Холлинан — парень, каких мало, — сказал Лесли.

— Ты тоже с ним говорил?

— Да. Знаешь, чего только я ему не рассказал. Но чувствую себя гораздо лучше.

— Очень странно. Мне тоже стало так легко… Но он странный, очень странный, правда? Ходит, ходит и у каждого собирает боль. Да за вчерашний вечер он принял на себя половину всех неврозов Ныо-Брюстера!

— Непохоже, чтобы это ему как-то вредило. Чем больше он ходил, тем бодрей и веселей становился. А про нас — что и говорить… Ты, Лиз, выглядишь спокойной, почти счастливой.

— Я и есть спокойная. Будто из меня всю гадость вычистили.

Проснувшись на следующее утро, Лиз все еще чувствовала себя неплохо. В спальне больше никого не было: Лесли давно уехал на работу. Нет, ей необходимо поговорить с Холлинаном еще раз: она так и не избавилась от всей тяжести. Остаток яда еще гнездился в душе: холодный тяжелый сгусток. Ничего, Дэвис Холлинан растопит его своим теплом.

Одевшись и торопливо сварив кофе, Лиз вышла на улицу. Коппербич-роуд, дом Монкрифов — там, наверное, сейчас вытряхивают пепельницы Дэйзи и ее чванливый муж Фред, — поворот на Мелон-хилл, и вот он, двухэтажный домик на вершине пологого холма.

Когда мистер Холлинан открыл дверь, на нем был синий халат в клеточку. Глаза припухли, на подбородке щетина — некоторые так с похмелья выглядят.

— Миссис Эрвин?

— Доброе утро, мистер Холлинан. Вот, пришла к вам… Надеюсь… То есть я не хотела беспокоить…

— Ничего страшного, миссис Эрвин. Совершенно не о чем беспокоиться. Боюсь только, я вчера сильно устал и толку от меня будет немного.

— Вы тогда… Вы хотели поговорить со мной сегодня. У меня столько всего накопилось!

По лицу Холлинана промелькнула какая-то тень. Укол боли? Страха?

— Нет, — сказал он торопливо. — Не сейчас. Сегодня мне надо отдохнуть. Давайте в среду, не возражаете?

— Нисколько, мистер Холлинан. Я и не думала вас беспокоить…

«Ему вчера наших бед досталось слишком много. Он ими пропитался, как губка, — сегодня время их переваривать?»

Смахнув непрошеную слезу, миссис Эрвин заторопилась домой. Что за глупые мысли?

Прохладный октябрьский ветерок покусывал лицо.


Таким образом, в Нью-Брюстере установился новый порядок жизни. Вплоть до своей кончины, случившейся через шесть недель, мистер Холлинан, всегда безупречно одетый, присутствовал на любом сколько-нибудь значительном собрании горожан, сверкая бодрой улыбкой. Каждый раз с необыкновенным искусством он извлекал на поверхность несбывшиеся надежды и темные ужасы, накопившиеся в душе ближнего.

Каждый раз на следующий день он отклонял любые приглашения — вежливо, но твердо. Чем он занимался в такие дни у себя дома на Мелон-хилл, было неведомо.

С течением времени многие осознали: в сущности, о мистере Холлинане никто ничего сказать не может. Мистер же Холлинан знает все. Ему известно об одной ночи супружеской неверности, память о которой до сих пор терзает Дэйзи Монкриф; он знает, из-за чего у Дадли болит желудок и почему сверкают завистью глаза Марты Уэйд; отчего так одинока Лиз Эрвин и как страдает от ее неверности муж; он знает это и многое-многое другое — о нем же не известно ничего, кроме имени.

Притом он действительно согревал их души и облегчал бремя. В конце концов, любой имеет право рассказывать о себе столько, сколько хочет, не так ли?

Каждый дань мистер Холлинан прогуливался по улицам, обсаженным лесными деревьями. Он охотно разговаривал с детьми, приветствуя их на ходу; те охотно улыбались и махали руками в ответ. Около опечаленного ребенка он обычно останавливался, говорил несколько слов и шея дальше — высокий, энергичный, прямой.

Нив одну из двух церквей Ныо-Брюстера мистер Холлинан ни разу не заходил. На скучной вечеринке в доме Уэйдов Лора Маркер, столп нью-брюстерской пресвитерианской церкви, однажды попыталась загнать его в угол. От настойчивых предложений посетить церковь мистер Холлинан отказался с улыбкой, вежливо, но непререкаемо:

— Некоторым из нас это необходимо. Другие не слышат зова.

На этом дискуссия и закончилась.

В конце ноября у мистера Холлинана внезапно появились критики. Возможно, постоянное участие тоже утомляет. Лидерами раскола оказались Дадли Хейр, Карл Уэйд и еще несколько человек — все мужчины.

— Не получается у меня ему верить, — заявил Хейр, выбивая остатки табака из трубки. — Вечно ходит, слушает, вечно вытаскивает на свет божий всякую грязь — какого черта? Что ему в этом?

— Может, он в святости упражняется, — предположил Карл Уэйд. — Самоотрицание, Буддийский путь о восьми шагах…

— Женщины им скоро клясться начнут, — добавил Лесли Эрвин. — С тех пор как он здесь появился, я не узнаю Лиз.

— Я тоже, — кисло согласился Айкен Мюир.

Все расхохотались, включая Эрвина.

— Скажу одно: мне надоел отец-исповедник, пугающийся под ногами, — сказал Дадли Хейр. — Думаю, что за его святостью что-то скрывается. Может, он книгу написать собирается, когда выжмет нас досуха. Такую, что мало не покажется.

— Ты всех подозреваешь в намерении написать книгу, — заметил Мюир. — «Ах, если враг мой книгу написал бы!..»

— Каковы бы ни были его мотивы, с меня достаточно. Мы устраиваем вечеринку в понедельник — я его не пригласил именно по этой причине. — Хейр сурово посмотрел на Фреда Мон-

крифа, будто ожидая возражений. — Я поговорил с женой, она согласна. Так что на этот раз душка Холлинан остается дома.

Понедельничная вечеринка вышла невеселой. Все налицо, кроме одного. Кое-кто не знал, что мистер Холлинан не приглашен; вышло совсем неудобно, когда те, кто пришел ради него, откланялись раньше времени, поняв, что не дождутся того, кого ожидали увидеть.

— Все-таки надо было пригласить, — сказала Рут Хейр, когда ушел последний гость.

— Нет. Я и сейчас рад, что его не было.

— Разве его не жалко? Сидит у себя на холме, отрезанный от людей… А что, если обидится? Если сам не захочет нас видеть?

— Вот и хорошо, — насупился Хейр.

Атмосфера недоверия постепенно накалялась. Приглашения не были посланы, в свою очередь, Мюирами и Харкера-ми. Мистер Холлинан по-прежнему прогуливался после обеда, но многие замечали на его лице стесненное выражение, хотя улыбался он сердечно, как и раньше, и от разговоров не уклонялся. Жалоб от него никто не услышал.

Третьего декабря, в среду, Рой Хейр, десяти лет, и Филип Монкриф, девяти, подступили к девятилетнему Лонни Дьюит-ту с намерением задать тому взбучку. Дело происходило прямо у здания средней школы Ныо-Брюстера незадолго до того, как на школьную улицу повернул мистер Холлинан.

Лонни был мальчик тихий и странный: вечная боль собственных родителей и законная добыча одноклассников. Держался он как можно дальше от других и почти все время молчал. Увидев его, прохожие на улице переглядывались со значением.

Рой Хейр и Филип Монкриф решили, что Лонни Дьюитту давно пора сказать что-нибудь. Иначе пусть пеняет на себя.

Вышло так, что Лонни пришлось пенять на себя. Его били и пинали какое-то время; завидев мистера Холлинана, мучители разбежались, оставив беззвучно плачущего Лонни на ступеньках школы. Мальчик молча смотрел, как подходит мистер Холлинан.

— Тебя побили? Я видел, как они убегают.

«Странный человек, я таких не видел. Добрый, хочет мне

помочь».

— Ты, наверное, Лонни Дьюитт. Все плачешь? Да ладно, тебе не так уж сильно досталось.

«Пожалуй. Я просто люблю плакать».

— Расскажи-ка мне все, Лонни, — попросил мистер Холлинан, улыбаясь. — Тебе ведь что-то постоянно мешает жить? Что-то большое и зловредное — там, внутри. Если ты расскажешь, оно может уйти.

Мистер Холлинан взял маленькие холодные руки мальчика в свои, пожал Легонько.

— Не хочу говорить.

— Я твой друг, Лонни, Я хочу помочь.

Присмотревшись, Лонни понял, что высокий человек говорит правду. Он действительно хочет помочь, более того: ему это необходимо. Высокий человек его умоляет!

— Что тебя мучает, Лонни?

— Хорошо. Я расскажу. — С этими словами Лонни открыл шлюзы. Девять лет молчания и мук выплеснулись ревущим потоком. — Я всегда один и они меня ненавидят потому что я умею делать вещи в голове им никогда не понять потому они думают что я ненормальный они ненавидят меня косо смотрят на меня думают странные вещи обо мне потому что я хочу говорить с ними без слов они только могут слышать слова ненавижу их ненавижу ненавижу ненавижу…

Лонни остановился. Облегчив душу, он почувствовал себя хорошо, как никогда. Нарыв, зревший годами, лопнул, и гной вытек.

Вот только с мистером Холлинаном творилось неладное. Побледнев, он шатался, как пьяный. Испугавшись, Лонни устремился разумом к высокому человеку — и получил ответ.

«Много. Слишком много. Надо было держаться от этого мальчика подальше. Но старшие не дали бы…

Какая ирония: облигатного реципиента перегрузил и сжег облигатный донор, которого слишком долго держали взаперти..

Все равно что схватиться за провод под напряжением…

Он донор, я — реципиент, только донор оказался чересчур сильный…

Я… всего только… пиявка…»

Последние четыре слова.

— Мистер Холлинан, пожалуйста! — заговорил наконец Лонни. — Не надо… болеть. Я хотел рассказать еще. Пожалуйста, мистер Холлинан!

Ничего.

На вкус тишина была окончательной и бесповоротной. Лонни понял, что ему случилось найти и потерять первого в жизни человека, подобного ему самому.

Глаза мистера Холлинана закрылись; он рухнул лицом на асфальт. Умом Лонни понимал, что все кончено. Ни ему, ни другим людям уже не говорить с мистером Холлинаном. На всякий случай Лонни протянул руку, чтобы взять высокого человека за запястье, — и туг же отдернул ее. Мертвая рука оказалась холодной как лед. Обжигающе холодной.

Лонни смотрел на тело неподвижным взглядом. Оцепенение продолжалось недолго, секунду или две.

— Господи, это же наш мистер Холлинан, — раздался за спиной женский голос. — Он что…

Под тяжестью вновь навалившегося одиночества Лонни негромко заплакал.

Элари © Перевод О. Зверевой

Немецкое слово «гештальт» означает «форма» или шаблон», но может быть переведено и как «группа» или «формирование» (то есть некий коллектив). В научной фантастике нередко упоминается идея гештальт-разума, когда один интеллект распространяется сразу на несколько индивидуумов. На Земле вроде бы неукоснительно соблюдается такое правило: «В одном теле — один разум», но кто знает, что мы найдем в других мирах? Нам известны некоторые организмы, например кораллы и губки, которые образуют колонии, состоящие из множества особей. Эти особи связаны друг с другом только телесно. Но возможно, на какой-нибудь другой планете высшие формы жизни смогли создать колонии с объединенными разумами. Этот рассказ — о том, что может случиться, если мы столкнемся с такой формой жизни.


Когда наш корабль сошел с точно рассчитанного курса и начал выписывать в космосе головокружительные кривые, я понял, что мы зря не воспользовались возможностью отремонтироваться на Спике-IV. Мой экипаж, так же как и я, жаждал поскорее вернуться на Землю, и беглый осмотр убедил нас в том, что «Аарон Бурр»[3] в полном порядке. А потому мы отказались от ремонта, который мог забрать целый месяц, и направились домой.

Однако, как часто бывает, прямой путь домой оказался самым длинным. Наша исследовательская экспедиция была очень долгой, и потому перспектива скорого возвращения на Землю не могла нас не радовать. Но тут корабль закрутило колесом…

Виллендорф, вычислитель первого класса, подошел ко мне через несколько минут после того, как я заметил, что мы сбились с курса. Вид у него был смущенный.

— В чем дело, Гас? — спросил я.

— Перебои в блоке питания, сэр. — Он подергал растрепанную рыжую бороду. — И никак не кончаются, сэр.

— Кеттеридж уже занялся?

— Я только что его вызвал, — ответил Виллендорф. На его обычно бесстрастном лице сейчас читалось полное замешательство. Виллендорф всегда болезненно воспринимал любые сбои приборов, как будто в этом была его вина. — Вы же знаете чем это грозит, сэр?

Я усмехнулся.

— Полюбуйтесь-ка, Виллендорф. — Я подтолкнул к нему графики траектории и показал стилом на те беспорядочные круги, что мы выписывали все утро. — Вот что вытворяет с нами ваш блок питания. И так будет продолжаться, пока мы его не починим.

— Что думаете делать, сэр?

Я чувствовал его неприязнь. Виллендорф был неплохим парнем, но, судя по психотестам, втайне мечтал об офицерской форме. В глубине души он был уверен, что не менее, а то и более меня достоин командовать на корабле.

— Пришлите ко мне старшего штурмана Хейли, — приказал я, — Найдем ближайшую планету и встанем на ремонт.

Оказалось, что по соседству, в двух-трех сотнях миллионов миль, находится небольшая звездная система — горячий белый карлик и не обследованная еще планета размером с Землю. После того как мы с Хейли решили, что это ближайшее пристанище, я объявил общий сбор.

Кратко и решительно обрисовав ситуацию, я объяснил, что предстоит сделать. Чувствовалось, как все они сразу приуныли, но, к счастью, уныние тут же сменилось желанием взяться за дело. Если мы все приналяжем, то рано или поздно вернемся на Землю. В противном же случае следующую сотню лет будем бесцельно кувыркаться в космической пустоте.

После сбора мы занялись восстановлением управления кораблем, чтобы отправиться на ремонт. Блок питания, к счастью, испустил дух только через полтора часа. Теперь придется регулировать подачу топлива вручную — но хоть прекратились эта проклятые перепады!

Мы двинулись в путь, и Хейли, управляя кораблем так, как я даже представить себе не мог, чуть ли не моментально доставил нас в ближайшую звездную систему. В конце концов мы успешно вышли на околопланетную орбиту и, сделав несколько витков, опустились на поверхность.

Я внимательно вглядывался в лица моих парней. Мы очень долго были в космосе — пожалуй, слишком долго для того, чтобы чувствовать себя хорошо, — так что подобное происшествие могло запросто их подкосить, если не уладить это дело побыстрей. Начнутся разногласия, ссоры, всякие ненужные возражения…

К моему облегчению, здешний воздух оказался пригодным для дыхания. Несколько повышенное, по сравнению с земной атмосферой, содержание азота, а именно 82 процента, но зато и 17 процентов кислорода! И немного инертных газов. Ничего страшного для легких. Я объявил часовой перерыв перед началом ремонта.

Оставшись на корабле, я стал мрачно изучать вышедший из строя блок питания, пытаясь наметить хотя бы первоначальный план действий по наладке этого сложного кибернетического устройства. Команда же вышла отдыхать на открытый воздух.

Через десять минут после того, как я открыл запор и выпустил их, из грузового отсека на корме раздался какой-то лязг.

— Кто там? — крикнул я.

— Я. — Этот хрипловатый бас мог принадлежать только Виллендорфу, — Я ищу преобразователь мыслей, сэр.

Я промчался по коридору, открыл дверь отсека и оказался лицом к лицу с Виллендорфом.

— Зачем вам преобразователь? — выпалил я.

— Объявился абориген, сэр, — лаконично ответил он.

Я вытаращился на него. На наших картах не было отмечено существование разумной жизни в этом секторе Галактики. Но, опять-таки, эту планету еще никто не изучал.

Я показал в глубь отсека:

— Шлемы там. Я сейчас к вам выйду. Только соблюдайте правила установления контактов.

— Конечно, сэр. — Виллендорф забрал шлем-преобразователь и ушел.

Через несколько минут я поднялся в шлюзовую камеру и выглянул наружу.

Вся команда столпилась вокруг маленького существа. Оно казалось таким слабым и хрупким, что я даже усмехнулся. Чужак в общем-то походил на гуманоида, у него были руки и ноги, а бледно-зеленое безбровое лицо гармонировало с приглушенными фиолетовыми красками планеты. На его голову немного набекрень был надет преобразователь мыслей, открывая мохнатое зеленое ушко. Виллендорф общался с ним.

А потом они увидели меня, стоящего в шлюзовой камере, и Хейли крикнул:

— Спускайтесь, командир!

Когда я протолкался в центр круга, Виллендорф повернулся ко мне:

— Познакомьтесь с Элари, сэр. Элари, это наш начальник.

— Мы рады познакомиться с вами, — важно сказал абориген. Преобразователь автоматически перевел его мысли на английский, сохранив некоторую неточность, допущенную чужаком, — Вы сказали, что явились с небес.

— У него грамматика немного не того, — вставил Виллендорф, — Он все время называет и самого себя, и каждого из нас во множественном числе. А вот теперь и вас тоже, командир.

— Странно, — сказал я. — Преобразователь должен переводить по правилам. — Я повернулся к аборигену, который чувствовал себя совершенно свободно в нашем окружении, — Меня зовут Брайсон. А это — Виллендорф.

Абориген в секундном замешательстве сморщил гладкий лоб и произнес:

— Мы — Элари.

— Мы? Ты, а кто еще?

— Мы и еще мы, — любезно пояснил Элари.

Я уставился было на него, но тут же сдался. Простому землянину зачастую слишком сложно понять инопланетный разум.

— Добро пожаловать в наш мир, — произнес Элари после короткой паузы.

— Спасибо, — ответил я. — Спасибо.

Я вернулся на корабль, оставив своих парней общаться с аборигеном. У них было еще двадцать шесть минут перерыва, а потом предстояло заняться серьезной работой — ремонтом корабля. Посиделки с лопоухими аборигенами — это одно, возвращение на Землю — совсем другое.


Планета оказалась теплой и дружелюбной, с холмистыми полями и радующей глаз фиолетовой растительностью. Мы разместились на поляне у края красивой рощицы. Могучие деревья с толстыми стволами вздымались вокруг нас.

Элари наносил визиты каждый день и стал уже чуть ли не талисманом экипажа. Мне и самому нравился маленький абориген, и я временами общался с ним, хотя и плохо понимал, о чем он говорит. Несомненно, ему тоже было трудно понять нас. В конце концов, возможности преобразователя не безграничны.

Навещал нас только он один. Насколько нам было известно, он был вообще единственным мыслящим существом на всей планете. Нигде не было признаков разумной жизни, и хотя Виллендорф на третий день, в свободное время, совершил самовольную вылазку, он не обнаружил никакого поселения. Куда Элари уходил по вечерам и вообще как он нас отыскал, оставалось загадкой.

Ну а что касается блока питания, дело шло медленно. Кеттеридж, который отвечал за ремонт, обнаружил неисправность и пытался устранить ее, чтобы не монтировать новый блок.

И снова ничего не вышло. Он провозился четыре дня, собирая пробную схему, а потом проверил ее. Увидел, как она заискрила и разрядилась, — и начал собирать новую.

Я ничего не мог поделать и чувствовал, как в экипаже нарастает напряжение. Каждого раздражал и он сам, и другие, и я, и все остальное.

На пятый день Кеттеридж и Виллендорф наконец сорвались. Они вместе корпели над блоком, но поссорились, и Кеттеридж тут же влетел в мою каюту.

— Сэр, я требую позволить мне работал, над блоком самостоятельно. Это моя специальность, а Виллендорф только все портит.

— Позовите Виллендорфа.

Когда тот пришел, я выслушал всю историю и тут же разрешил Кеттериджу работать в одиночку — действительно, специалистом был именно он. И успокоил Виллендорфа. А затем, словно ничего не произошло, потянулся к каким-то бумагам на столе и отпустил обоих. Я знал, что через день-другой они придут в себя.

Почти весь следующий день я бездельничал, греясь на солнышке, а Кеттеридж продолжал возиться с блоком питания. У моих подчиненных были унылые лица. Парни хотели домой, но никак не могли туда попасть. Да и планета была довольно скучной, и даже новизна общения с Элари со временем потускнела. Маленький абориген имел привычку отираться возле людей, занятых очисткой дюз от остатков топлива или еще чем-нибудь не менее неприятным, и надоедать бесконечными вопросами.


Следующим утром я валялся на травке возле корабля и беседовал с Элари. К нам подошел Кеттеридж. Судя по плотно сжатым губам, у него были проблемы.

Я смахнул со штанов голубых насекомых, похожих на муравьев, и сел, опершись спиной о ствол высокого дерева с жесткой корой.

— В чем дело, Кетгеридж? Как там блок питания?

Он смущенно взглянул на Элари и ответил:

— Я застрял, сэр. Должен признать, что был не прав — в одиночку мне не справиться.

Я встал и положил руку ему на плечо:

— Хорошо, что вы сказали это, Кеттеридж. Признание собственных ошибок делает честь любому. Вновь будете работать с Виллендорфом?

— Если он согласится, — несчастным голосом отозвался Кеттеридж.

— Думаю, согласится.

Кетгеридж с облегчением махнул рукой и удалился. Я почувствовал удовлетворение: только так и можно было выйти из этой ситуации. Если бы я приказал им работать вместе, ничего бы не вышло. В нашем положении не стоит придерживаться военной дисциплины.

После того как Кеттеридж ушел, Элари, молчавший все это время, озадаченно взглянул на меня:

— Мы не понимаем.

— Не «мы», — поправил я. — Ты. «Ты» — то есть только один человек. А «мы» значит много людей.

— Мы — только один человек? — нерешительно переспросил Элари.

— Нет. Я — только один человек. Понял?

Некоторое время он мучительно размышлял, наморщив лоб.

— Смотри, — сказал я. — Я — это один человек. Кетгеридж — это другой человек. И Виллендорф тоже другой человек. Каждый из нас — отдельная личность, «я».

— А вместе все вы образуете «мы»? — сообразил Элари.

— И да, и нет. «Мы» состоит из многих «я», но эти «я» все равно остаются самостоятельными.

Он опять погрузился в размышления, а затем улыбнулся и почесал ухо, торчащее из-под шлема-преобразователя:

— Мы не понимаем. Но я — понимаю. Каждый из вас — это отдельное «я».

— Личность.

— Личность, — повторил он. — Отдельный человек. А вместе, чтобы лететь на корабле, вы должны стать «мы».

— Но только на время, — заметил я. — И все равно у нас могут возникать разногласия. Это необходимо для успешного выполнения задачи. И другие для меня всегда будут не «мы», а «они».

— Я… Они… — медленно повторил Элари и кивнул. — Они. Мне трудно все это понять. Я… мыслю иначе. Но я начинаю понимать, и это меня тревожит.

Это уже что-то новое. Элари встревожен? Впрочем, вполне возможно. Я ведь практически ничего о нем не знал: откуда он тут взялся, как живет его племя, что у них за цивилизация — все было покрыто мраком.

— Что тебя тревожит, Элари?

— Вам не понять, — отчеканил он и умолк.

*

Псле полудня, когда лучи здешнего солнца начали пробиваться сквозь ветви деревьев, я вернулся на корабль. Виллендорф и Кеттеридж трудились на корме над блоком питания, а все остальные стояли вокруг, наблюдали и давали советы. Даже Элари был тут. Он выглядел потешно: стоял на цыпочках в нахлобученном металлическом шлеме преобразователя мыслей и пытался разглядеть, что происходит.

Где-то час спустя я обнаружил, что он сидит в одиночестве под ветвистым деревом, возвышающимся над кораблем. Элари был погружен в размышления. Что-то явно не давало ему покоя.

Вечером он решился. Я с большой тревогой наблюдал за ним, гадая, что происходит в его маленьком загадочном мозгу. Он вдруг просиял, вскочил и через поляну направился ко мне.

— Капитан!

— Что, Элари?

Он подошел вперевалку и пристально взглянул на меня:

— Скоро ваш корабль сможет лететь. Поломка уже почти исправлена.

Он помолчал, несомненно пытаясь подобрать правильную формулировку. Я терпеливо ждал. Наконец он выпалил:

— Можно мне полететь с вами на вашу планету?

В моей голове тут же сами собой возникли строчки инструкций. Я всегда гордился знанием правил. И вот это я тоже знал: «Статья 101А. Ни одно разумное внеземное существо не может быть перемещено со своей планеты на любую другую цивилизованную планету по любой причине без предварительной тщательной проверки. Штраф за данное нарушение…»

И дальше шла такая сумма, которую я даже представить себе не мог.

Я покачал головой:

— Я не могу взять тебя, Элари. Это твой мир, и ты принадлежишь ему.

Его лицо исказилось от боли. Внезапно из веселого коротышки, которого нельзя было принимать всерьез, он превратился в очень встревоженное существо.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Я больше не принадлежу ему.

Но сколько он ни умолял, я оставался непреклонным.


На следующий день, как и ожидалось, Кетгеридж с Виллендорфом объявили, что совместными усилиями починили блок питания. И я сказал Элари, что мы улетаем — без него.

Он холодно кивнул, принимая ответ, и молча и печально удалился под фиолетовые кроны деревьев, окружающих нашу поляну.

Чуть позже он вернулся. Точнее, я думал, что это именно он. На аборигене не бьио преобразователя мыслей, что меня удивило. Элари знал о ценности прибора и не мог бросить его где попало.

Я распорядился, чтобы ему принесли другой шлем. Надел на него — на этот раз как следует заправив капризное ухо — и строго посмотрел на аборигена:

— А где тот шлем, Элари?

— У нас его нет, — ответил он.

— У нас? Уже не у «тебя»?

— У нас.

В это время листва раздвинулась, и на поляне появился еще один абориген — точная копия Элари.

Тут я увидел шлем на голове нового визитера и понял, что это не копия, а именно Элари. А до этого я разговаривал с незнакомцем!

— Вижу, вы уже здесь, — сказал тот, которого я знал как Элари, второму аборигену. Их разделяло футов десять, и они холодно смотрели друг на друга.

Я сравнил их. Они могли быть близнецами.

— Мы здесь, — ответил незнакомец. — Мы пришли за тобой.

Я сделал шаг назад, чувствуя, что тут разыгрывается какая-то непонятная драма. И спросил:

— Что происходит, Элари?

— У нас проблемы, — откликнулись они оба.

Оба.

Я повернулся ко второму аборигену:

— Как тебя зовут?

— Элари, — ответил он.

— Вас всех так зовут?

— Мы — Элари, — заявил второй Элари.

— Они — Элари, — сообщил первый. — И я Элари. Я.

Тут в кустарнике послышался шорох, оттуда выбрались еще

с полдюжины аборигенов и остановились возле обоих Элари.

— Мы Элари, — сердито повторил второй Элари. Он обвел рукой всех, стоявших слева от меня, подчеркнуто отделив себя и других от стоящего справа первого Элари.

— Мы-ты идешь с мы-нами? — спросил второй.

Шестеро только что прибывших тоже что-то сказали вместе с ним и таким же тоном, но, поскольку на них не было преобразователей, их речь осталась для меня абракадаброй.

Первый Элари с болью посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на семерку соотечественников. Было видно, что он боится. Вновь повернувшись ко мне, он тихо сказал, дрожа от страха:

— Я должен пойти с ними.

Не проронив больше ни звука, восьмерка тихо удалилась. Я остался стоять, в замешательстве качая головой.


Отлет был назначен на следующий день. Я ничего не рассказал команде об этом странном случае, но отметил в бортовом журнале, что в будущем жизнь на планете нужно тщательно изучить.

Взлет должен был состояться в одиннадцать часов. Экипаж трудился со знанием дела, закрепляя и пакуя все, что нужно, и готовя корабль к старту. Все просто ликовали. Они были рады вновь отправиться в путь, и мне не в чем было их упрекнуть.

Где-то за полчаса до старта ко мне зашел Виллендорф:

— Сэр, Элари внизу. Он хочет подняться и поговорить с вами. У него очень обеспокоенный вид, сэр.

Я нахмурился. Наверное, он все еще хочет полететь с нами. Что ж, хоть отказывать и жестоко, но я не собирался платить штраф. Так я и намерен был сказать аборигену.

— Пусть поднимется.

Вскоре Элари, спотыкаясь, зашел в мою каюту. Не дав ему открыть рот, я заявил:

— Я уже говорил, что не могу забрать тебя отсюда, Элари. Извини.

Он жалко взглянул на меня и задрожал:

— Не оставляйте меня!

— Что случилось, Элари?

Он долго и пристально смотрел на меня, пытаясь справиться с собой и собраться с мыслями. И наконец сказал:

— Они не примут меня обратно. Я остался один.

— Кто не примет, Элари?

— Они. Прошлым вечером Элари пришли, чтобы принять меня обратно. Они — это мы, организм, единое целое. Вам не понять. А когда увидели, во что я превратился, они меня изгнали.

Я обескураженно покачал головой:

— Ты о чем?

— Вы научили меня… быть мной. — Он облизал губы, — До этого я был частью нас-их. А у вас научился быть, как вы, и теперь мне нет места. Они меня отсекают. После окончательного разрыва я не смогу оставаться здесь.

Пот лился ручьем по его бледному лицу, он тяжело дышал.

— Это может случиться в любую минуту. Они собираются с силами. Но я — это я! — торжествующе воскликнул он. А потом содрогнулся и с трудом втянул в себя воздух.

Я наконец понял. Они все были Элари. Это был единый планетарный организм, обладающий сознанием и состоящий из множества отдельных элементов. Стоящий передо мной Элари являлся одним из них — но научился существовать независимо от этого единого организма.

А потом он вернулся к своим — но принес с собой семена индивидуализма, смертельного заразного вируса, который мы, земляне, разносим повсюду. Индивидуализм был бы роковым для такого группового разума, и тот, спасая себя, начал отсекать заразу. Избавиться от одного элемента ради здоровья всего организма! Элари был безжалостно отрезан от сородичей, поскольку мог разорвать нить, связывающую их воедино.

Я смотрел, как он слабо всхлипывает у рамы ускорителя.

— Они… отсекают… меня… прямо сейчас!

Он на какой-то миг дико скорчился, но потом расслабился и присел на край рамы.

— Вот и все, — спокойно сообщил он. — Я полностью независим.

Я увидел, как в его глазах отразилось абсолютное одиночество, а затем прочитал во взгляде Элари слабый упрек за то, что я с ним сделал. И понял, что этот мир — не место для землян. В случившемся были виноваты мы — и особенно я.

— Вы возьмете меня? — спросил он, — Если я останусь, Элари убьют меня.

Я уставился в пол, отчаянно борясь с собой, но тут же поднял глаза. У меня не оставалось выбора — и я был уверен, что, объяснив по прибытии на Землю ситуацию, не понесу наказания.

Я взял его руку. Она была холодной и вялой. То, что с ним сейчас случилось, было, наверное, сущим адом.

— Хорошо, — мягко сказал я. — Ты можешь лететь с нами.


Так Элари стал членом экипажа «Аарона Бурра». Я сообщил об этом команде прямо перед взлетом, и мои парни встретили Элари традиционным приветствием.

Мы выделили новичку с грустными глазами каюту возле грузового трюма, и он устроился там с достаточным удобством. У него не было личных вещей. «У них нет такого», — сказал он и пообещал, что будет содержать каюту в чистоте.

Элари захватил с собой фиолетовый пупырчатый фрукт и сообщил, что это его основная пища. Я передал его Кечни для синтезирования, и мы взлетели.

Элари чувствовал себя как дома на борту «Бурра». Много времени он проводил со мной, задавая вопросы.

— Расскажите о Земле, — просил Элари. Ему очень хотелось узнать, что за мир ждет его.

Я говорил, а он внимательно слушал. Я рассказывал о городах, войнах и о космических кораблях, а он глубокомысленно кивал, пытаясь уместить все это в голове, недавно освободившейся от гештальта. Конечно, понимал он далеко не все, но мне нравилось просвещать его. Как будто эти разговоры сокращали путь. к Земле.

Элари ходил по кораблю и приставал ко всем с такой же просьбой. И ему с удовольствием рассказывали о Земле — некоторое время.

Но потом это стало понемногу надоедать. Мы привыкли к присутствию на корабле Элари, шлепающего по коридорам и выполняющего любую черную работу. И хотя я объяснил экипажу, почему взял Элари в полет, и хотя все жалели одинокого беднягу и восхищались его борьбой за независимое существование — мы начали понимать, что Элари стал обузой.

Особенно потом, когда он начал меняться.

Первым заметил это Виллендорф через двенадцать дней после взлета.

— Последнее время Элари как-то странно себя ведет, — сообщил он мне.

— А что такое?

— Вы не замечали, сэр? Он бродит как в воду опущенный — тихий, отрешенный…

— Он хорошо ест?

Виллендорф громко фыркнул:

— Еще бы! Кечни синтезировал еду на основе того фрукта, что Элари принес с собой, и лопает он будь здоров! Набрал десять фунтов с тех пор, как поднялся на корабль. Нет, дело здесь не в еде!

— Думаю, вы правы. Присмотрите за ним, хорошо? Это я взял его на борт и хочу, чтобы он долетел в добром здравии.

После этого разговора я тоже начал присматриваться к Элари и не мог не заметить, как он переменился. Ничего не осталось в нем от веселого ребячливого создания, радостно задающего бесконечные вопросы. Теперь он был угрюмым, тихим, погруженным в раздумья и отчужденным.

На шестнадцатый день — к тому времени я уже всерьез забеспокоился — появилось еще кое-что. По дороге из каюты в штурманскую рубку я натолкнулся на Элари, шагнувшего из ниши. Он потянулся ко мне, ухватил за лацкан кителя, молча притянул мою голову и умоляюще заглянул в глаза.

Онемев от изумления, я с полминуты мерился с ним взглядом. Я всматривался в его прозрачные зрачки, пытаясь понять, чего же он хочет. Потом он отпустил меня, и я увидел, как по щеке его скатилось что-то похожее на слезу.

— В чем дело, Элари?

Он скорбно покачал головой и зашаркал прочь.

В тот же день и назавтра мои парни докладывали мне, что он проделывает такое уже в течение последних восемнадцати часов — подстерегает человека, смотрит долго и пристально, словно стараясь выразить какую-то несказанную печаль, и уходит. И так он подходил едва ли не к каждому на корабле.

Теперь я терзался мыслью, стоило ли позволять чужаку, даже самому дружелюбному, подниматься на корабль. Кто знает, что означало его странное поведение…

Но у меня начали появляться догадки. Я, кажется, понимал, чего он хочет и чем все это может кончиться. Сделать было ничего нельзя — оставалось только ждать подтверждения.

На девятнадцатый день Элари снова встретил меня в коридоре. На этот раз встреча была совсем короткой. Он тронул меня за рукав, грустно покачал головой и, пожав плечами, удалился.

Вечером он ушел к себе в каюту, а к утру был уже мертв. Очевидно, он тихо умер во сне.


— Думаю, мы никогда его, беднягу, не понимали, — сказал Виллендорф, когда мы отправили тельце в космос. — Может, он слишком много ел?

— Нет, — ответил я. — Дело не в этом. Он был просто одинок. Не стал одним из нас.

— Нуда, он же отделился от тою группового разума, — вновь подал голос Виллендорф.

Я покачал головой:

— Не совсем. Причины создания группового разума кроются глубоко в психологических и физиологических потребностях этого народа. Невозможно так просто стать независимым и жить как отдельная личность, если ты часть единого организма. Элари в какой-то степени понял, чем мы, земляне, отличаемся от его народа, но не мог жить без общего разума, как бы ни хотел.

— Он не выносил одиночества?

— Не выносил, после того как его народ образовал гештальт-структуру. Независимости он научился у нас. Но все-таки не ужился с нами. Он мог существовать только как часть целого. Он понял свою ошибку, когда оказался здесь, на корабле, и попытался поправить дело.

Виллендорф побледнел:

— Вы о чем, сэр?

— Вы знаете о чем. Когда он подходил и пристально смотрел в глаза, он пытался создать новый гештальт — из нас! Пытался связать нас воедино, как был связан его народ.

— Что ж, у него не получилось, — с чувством сказал Виллендорф.

— Разумеется, не получилось. У людей нет того, что заставило соединиться народ Элари. Вскоре он понял это, когда ему не удалось создать связь с нами.

— У него не получилось, — повторил Виллендорф.

— А потом у него иссякли силы, — мрачно сказал я, чувствуя тяжкий груз вины. — Он был как орган, изъятый из живого тела. Тот может немного прожить сам по себе, но не бесконечно. Элари не смог найти новый источник жизненных сил — и умер. — Я с горечью опустил взгляд на собственные руки.

— Что напишем в медицинском отчете? — спросил молчавший все это время корабельный врач Томас. — Как объясним, отчего он умер?

— Напишем — от недоедания, — сказал я.

Железный канцлер © Перевод А. Корженевского

Кармайклы всегда были довольно упитанным семейством: всем четверым отнюдь не помешало бы сбросить по нескольку фунтов. А тут в одном из магазинов «Миля чудес», принадлежащем фирме по продаже роботов, как раз устроили распродажу: скидка в сорок процентов на модель 2061 года с блоком слежения за количеством потребляемых калорий.

Сэму Кармайклу сразу же пришлась по душе мысль о том, что пищу будет готовить и подавать на стол робот, не спускающий, так сказать, соленоидных глаз с объема семейной талии. Он с интересом поглядел на сияющий демонстрационный образец, засунул большие пальцы рук под свой эластичный ремень и, машинально поглаживая живот, спросил:

— И сколько стоит?

Продавец, сверкнув яркой и, возможно, синтетической улыбкой, ответил:

— Всего две тысячи девятьсот девяносто пять, сэр. Включая бесплатное обслуживание в течение первых пяти лет. Начальный взнос всего двести кредиток, рассрочка до сорока месяцев.

Кармайкл нахмурился, представив свой банковский счет. Потом подумал о фигуре жены и о бесконечных причитаниях дочери по поводу необходимости соблюдать диету. Да и Джемина, их старая робоповариха, неопрятная и разболтанная, производила жалкое впечатление, когда к ужину бывали сослуживцы.

— Я возьму его, — сказал он наконец.

— Если пожелаете, можете сдать старого робоповара, сэр. Соответствующая скидка…

— У меня «Мэдисон» сорок третьего года. — Кармайкл подумал, стоит ли упоминать о неустойчивости рук и значительном перерасходе энергии, но решил, что это будет лишнее.

— Э-э-э… Думаю, мы можем выплатить за эту модель пятьдесят кредиток, сэр. Даже семьдесят пять, если блок рецептов все еще в хорошем состоянии.

— В отличнейшем! — Здесь Кармайкл был честен: семья не изменила ни единого рецепта в памяти машины. — Можете послать человека проверить.

— О, в этом нет необходимости, сэр. Мы верим вам на слово. Семьдесят пять, согласны? Новую модель доставят сегодня вечером.

— Прекрасно! — Кармайкл был рад избавиться от жалкой старой модели сорок третьего года на любых условиях.

Расписавшись в бланке заказа, он получил копию и вручил продавцу десять хрустящих купюр по двадцать кредиток. Глядя на великолепного робостюарда модели шестьдесят первого года, который скоро станет их собственностью, он буквально ощущал, как тает его жировая прослойка.

В 18.10 он вышел из магазина, сел в свою машину и набрал координаты дома. Вся процедура покупки заняла не больше десяти минут. Кармайкл, служащий второго уровня компании «Норманли траст», всегда гордился своим деловым чутьем и способностью быстро принимать четкие решения.

Через пятнадцать минут машина доставила его к подъезду их совершенно изолированного энергоавтономного загородного дома в модном районе Уэстли. Кармайкл вошел в опознавательное поле и остановился перед дверью, а машина послушно отправилась в гараж за домом. Дверь открылась. Тут же подскочивший робослуга взял у него шляпу и плащ и вручил стакан с мартини.

Кармайкл одобрительно улыбнулся.

— Отлично, отлично, мой старый верный Клайд!

Сделав солидный глоток, он направился в гостиную поздороваться с женой, дочерью и сыном. Приятное тепло растекалось по всему телу. Робослуга тоже, конечно, уже устарел, и его следовало бы заменить, как только позволит бюджет, но Кармайкл чувствовал, что ему будет сильно недоставать этой старой позвякивающей развалины.

— Ты сегодня позже обычного, дорогой, — сказала Этель Кармайкл, как только он вошел. — Обед готов уже десять минут назад. Джемина так раздражена, что у нее дребезжат внутренности.

— Ее внутренности меня мало волнуют, — ровным голосом ответил Кармайкл. — Добрый вечер, дорогая. Добрый вечер, Мира и Джой. Я сегодня чуть позже, потому что по дороге домой заехал в магазин Мархью.

— Это где роботы, пап? — отреагировал сын.

— Точно. Я купил робостюарда шестьдесят первого года, которым мы заменим Джемину с ее дребезжащей электроникой. У новой модели, — добавил Кармайкл, поглядев на пухлую юношескую фигуру сына и более чем упитанные — жены и дочери, — есть кое-какие специальные блоки.

Обед, приготовленный Джеминой по излюбленному всеми меню на вторник, был, как всегда, великолепен: салат из креветок, суп со стручками бамии с кервелем, куриное филе с картофелем в сметане и спаржей, восхитительные пирожки со сливами на десерт и кофе. Покончив с едой и почувствовав приятную тяжесть в желудке, Кармайкл подал знак Клайду, чтобы тот принес марочный коньяк — его любимое послеобеденное средство от несварения. Затем откинулся в кресле, смакуя тепло и покой дома, за окнами которого бился хлесткий ноябрьский ветер.

Приятное люминесцентное освещение окрасило гостиную в розовые тона: по мнению экспертов, к которому они пришли в нынешнем году, розовый свет способствовал пищеварению. Встроенные нагревательные секции в стенах исправно излучали калории, создавая тепло и уют. Для семейства Кармайклов наступил час отдыха.

— Пап, — неуверенно спросил Джой, — а как насчет той прогулки на каноэ в следующий выходной?..

Кармайкл сложил руки на животе и кивнул.

— Я думаю, мы тебя отпустим. Только будь осторожен. Если я узнаю, что ты и в этот раз не пользовался эквилибратором…

Раздался звонок у входной двери. Кармайкл поднял брови и шевельнулся в кресле.

— Кто там, Клайд?

— Человек говорит, что его зовут Робинсон, сэр, и что он из «Робинсон роботикс». У него с собой большой контейнер.

— Должно быть, это новый робоповар, отец! — воскликнула Мира.

— Наверно. Впусти его, Клайд.

Робинсон оказался маленьким деловым краснолицым человечком в зеленом комбинезоне с масляными пятнами и полупальто из пледа. Он неодобрительно взглянул на робослугу и прошел в гостиную. За ним на роликах проследовал громоздкий контейнер футов семи высотой, обернутый стегаными прокладками.

— Я его завернул от холода, мистер Кармайкл. Там масса тонкой электроники… Вы будете им гордиться.

— Клайд, помоги мистеру Робинсону распаковать нового робоповара, — сказал Кармайкл.

— Спасибо, я справляюсь сам. И кстати, это не робоповар. Теперь это называется робостюард. Солидная цена — солидное название.

Кармайкл услышал, как жена пробормотала:

— Сэм, сколько он…

— Вполне разумная цена, Этель. Не беспокойся.

Он сделал шаг назад, чтобы осмотреть робоспоарда, возникшего из груды упаковочного тряпья. Робот был действительно большой, с массивной грудной клеткой, где обычно размещают блоки управления, потому что голова для них у роботов слишком мала. Зеркальный блеск поверхностей подчеркивал его изящество и новизну. Кармайкл испытал греющее душу чувство гордости оттого, что это — его собственность. Почему-то ему казалось; что, купив этого замечательного робота, он совершил достойный и значительный поступок.

Робинсон покончил с обертками и, став на цыпочки, открыл панель на груди машины. Вынув из зажимов толстый буклет с инструкциями, он вручил его Кармайклу. Тот нерешительно поглядел на увесистую пачку.

— Не беспокойтесь, мистер Кармайкл. Робот очень прост в управлении. Инструкции на всякий случай, в дополнение. Подойдите, пожалуйста, сюда.

Кармайкл заглянул внутрь.

— Вот блок рецептов, — сказал Робинсон, — самый обширный и полный из когда-либо созданных. Разумеется, туда можно ввести и какие-то ваши любимые семейные рецепты, если их там еще нет. Нужно просто подключить вашего старого ро-боповара к интегрирующему входу и переписать их. Я сделаю это перед уходом.

— А как насчет… э-э-э… специальных устройств?

— Вы имеете в виду монитор избыточного веса? Вот он, видите? Сюда вводятся имена членов семьи, их настоящий и желаемый вес, а все остальное — дело робостюарда. Он сам вычисляет потребность в калориях, составляет меню и все такое прочее.

Кармайкл улыбнулся жене и сказал:

— Я же говорил, что позабочусь о твоем весе, Этель. Никакой диеты теперь не нужно, Мира. Всем займется робот. — И, заметив кислое выражение на лице сына, добавил: — Ты, дружок, тоже изяществом не отличаешься.

— Думаю, трудностей у вас не будет, — весело сказал Робинсон. — Если что, звоните. Я осуществляю доставку и ремонт для магазинов Мархью во всем этом районе.

— Отлично.

— Ну а теперь, если вы позовете вашего устаревшего робо-повара, я перепишу в нового ваши семейные рецепты, а старого заберу в соответствии с условиями продажи.

Когда спустя полчаса Робинсон ушел, забрав с собой старую Джемину, Кармайкл на мгновение почувствовал укол совести: старый, видавший виды «Мэдисон-43» был почти членом семьи. Он купил его шестнадцать лет назад, через два года после свадьбы. Но Джемина всего лишь робот, а роботы устаревают. Кроме того, она страдала от всех возможных болезней, которые только посещают роботов в старости, и ей же будет лучше, когда ее размонтируют. Рассудив таким образом, Кармайкл выкинул из головы мысли о Джемине.

Все четверо потратили вечер на ознакомление с их новым ро-бостюардом. Кармайкл подготовил таблицу, где значился вес в настоящий момент (сам — 192 фунта, Этель — 145, Мира — 139, Джой — 189) и вес, который они хотели бы иметь через три месяца (сам — 180, Этель — 125, Мира — 120, Джой —175). Обработать данные и ввести их в банк программ нового робота Кармайкл доверил сыну, считавшемуся в семье большим докой в робототехнике.

— Вы желаете, чтобы новый распорядок вступил в действие немедленно? — спросил робостюарц глубоким сочным басом.

— 3-з-завтра утром. С завтрака. Нет смысла откладывать, — ответил Кармайкл, заикнувшись от неожиданности.

— Как хорошо он говорит, да? — заметила Этель.

— Точно, — сказал Джой. — Джемина вечно мямлила и скрипела, и все, что она могла выговорить, это: «Обед г-г-готов» или «Осторожнее, с-с-сэр, тарелка с п-п-пер-вым очень г-г-горячая».

Кармайкл улыбнулся. Он заметил, как дочь разглядывает массивный торс робота и его гладкие бронзовые руки, и подумал отвлеченно, что семнадцатилетние девушки порой проявляют интерес к самым неожиданным объектам. Но радостное чувство от того, что все довольны роботом, не оставляло его: даже со скидкой и вычетом стоимости старого робоповара покупка обошлась недешево.

Однако робот, похоже, того стоил.


Спал Кармайкл хорошо и проснулся рано в предвкушении первого завтрака при новом режиме. Он все еще был доволен собой.

Диета всегда неприятное дело, но, с другой стороны, ему никогда, если сказать честно, не доставляло удовольствия ощущение толстой складки жира под эластичным поясом. Изредка он проделывал упражнения, но это приносило мало пользы, да и терпения придерживаться строгой диеты у него никогда не хватало. Теперь же отсчет калорий и приготовление пищи были в надежных руках нового робоспоарда. Впервые с тех пор, как Кармайкл был мальчишкой вроде Джоя, у него появилась надежда вновь стать изящным и стройным.

Он принял душ, быстро снял щетину кремом-депилятором и оделся. Часы показывали 7.30. Завтрак должен быть уже готов.

Когда он вошел в гостиную, Этель и дети сидели за столом. Этель и Мира жевали тосты, а Джой молча уставился на тарелку с сухими овсяными хлопьями. Рядом с тарелкой стоял стакан молока. Кармайкл сел за стол.

— Ваш тост, сэр, — любезно предложил робостюард.

Кармайкл взглянул на предложенный одинокий кусочек.

Робот уже намазал его маслом, но масло, похоже, он отмерял микрометром. Затем перед Кармайклом появилась чашка черного кофе, но ни сахара, ни сливок на столе не было. Жена и дети странно поглядывали на него и подозрительно молчали, скрывая свое любопытство.

— Я люблю кофе с сахаром и сливками, — обратился он к ждущему приказаний робостюарду. — Это должно быть записано в старом блоке рецептов Джемины.

— Конечно, сэр. Но если вы хотите снизить свой вес, вам придется приучить себя пить кофе без этих добавок.

Кармайкл усмехнулся. Он совсем не ожидал, что новый режим будет столь спартанским.

— Ладно. Хорошо. Яйца уже готовы? — День считался у него неполным, если он не начинался с яиц всмятку.

— Прошу прощения, сэр, не готовы. По понедельникам, средам и пятницам завтрак будет состоять из тоста и черного кофе. Только молодой хозяин Джой будет получать овсянку, фруктовый сок и молоко.

— Ммм… Ясно.

«Сам добивался…» Кармайкл пожал плечами, откусил кусочек тоста и отхлебнул глоток кофе. На вкус кофе походил на речной ил, но он постарался не выдать своего отвращения. Потом он заметил, что Джой ест хлопья без молока.

— Почему ты не выльешь молоко в овсянку? — спросил Кармайкл. — Так, наверно, будет лучше?

— Надо думать. Но Бисмарк сказал, что, если я так сделаю, он не даст мне второй стакан. Приходится есть так.

— Бисмарк?

Джой ухмыльнулся.

— Это фамилия знаменитого немецкого диктатора девятнадцатого века. Его еще называли железным канцлером, — Сын мотнул головой в сторону кухни, куда молча удалился робостюард. — По-моему, ему подходит.

— Нет, — заявил Кармайкл. — Это глупо.

— Однако доля правды тут есть, — заметила Этель.

Кармайкл не ответил. В довольно мрачном расположении духа он расправился с тостом и кофе и подал сигнал Клайду, чтобы тот вывел машину из гаража. Настроение упало: соблюдение диеты с помощью нового робота уже не казалось столь привлекательным.

Когда он подходил к двери, робот плавно обогнал его и вручил отпечатанный листок бумаги, где значилось:


Фруктовый сок.

Салат-латук с помидорами.

Яйцо (одно) вкрутую.

Черный кофе.


— А это что такое?

— Вы единственный член семьи, который не будет принимать пищу три раза в день под моим личным надзором. Это меню на ленч. Пожалуйста, придерживайтесь его, сэр, — невозмутимо ответил робот.

— Да, хорошо. Конечно, — сдержавшись, сказал Кармайкл, сунул меню в карман и неуверенно двинулся к машине.

В тот день он честно исполнил наказ робота. Хотя Кармайкл уже начинал чувствовать отвращение к идее, которая еще вчера казалась столь заманчивой, он решил хотя бы сделать попытку соблюсти правила игры. Но что-то заставило его не пойти в ресторан, обычно заполненный во время ленча служащими «Норманди траст», где знакомые официанты-люди стали бы тайком посмеиваться над ним, а коллеги задавать лишние вопросы.

Вместо этого Кармайкл поел в дешевом робокафетерии в двух кварталах к северу от здания фирмы. Он проскользнул туда, пряча лицо за поднятый воротник, выбил на клавиатуре заказ (весь ленч стоил меньше кредитки) и с волчьим аппетитом набросился на еду. Закончив, он все еще испытывал голод, но усилием воли заставил себя вернуться на службу.

Во второй половине дня у Кармайкла возникли сомнения насчет того, сколько он сможет так продержаться.

«Видно, не очень долго», — с прискорбием подумал он.

А если кто-нибудь из сотрудников узнает, что он ходит на ленч в дешевый робокафетерий, он сделается посмешищем: в его положении это просто неприлично.

К концу рабочего дня Кармайклу уже казалось, что желудок у него присох к позвоночнику. Руки его тряслись, когда в машине он набирал координаты дома, но душу согревала радостная мысль о том, что менее чем через час он снова ощутит вкус пищи. Скоро. Скоро. Включив видеоэкран, расположенный на потолке, он откинулся назад и постарался расслабиться.

Однако дома, когда он переступил через охранное поле, его ждал сюрприз. Клайд, как всегда, встретил хозяина у входа и, как всегда, принял от него шляпу и плащ. Как всегда, Кармайкл протянул руку за стаканом с коктейлем, который Клайд неизменно готовил к его возвращению.

Коктейля не было.

— У нас кончился джин, Клайд?

— Нет, сэр.

— Тогда почему ты не приготовил мой напиток?

Резиновое покрытие на металлическом лице работа, казалось, обтекло вниз.

— Сэр, калорийность мартини невероятно высока. В джине содержится до ста калорий на унцию и…

— И ты тоже?

— Прошу прощения, сэр. Новый робостюард изменил мое программное обеспечение таким образом, чтобы я подчинялся новому распорядку, введенному в доме.

Кармайкл почувствовал, как немеют пальцы.

— Клайд, ты был моим робослугой почти двадцать лет!

— Да, сэр.

— Ты всегда смешивал дня меня напитки. Ты готовишь лучший во всем западном полушарии мартини!

— Благодарю вас, сэр.

— И ты сейчас же сделаешь мне мартини! Это прямой приказ!

— Сэр! Я… — Робослуга сделал несколько неуверенных шагов и, накренившись, чуть не врезался в Кармайкла. Судя по всему, не выдержал гироскоп. Словно в агонии, робот схватился за грудную панель и стал оседать на пол.

— Приказ отменяется! — поспешно крикнул Кармайкл. — Ты в порядке, Клайд?

Медленно, со скрипом Клайд выпрямился.

— Ваш приказ вызвал во мне конфликт первого порядка, сэр, — чуть слышно прошептал он. — Я… Я едва не перегорел из-за этого, сэр. Можно… Могу я?..

— Да, конечно, Клайд. Извини, — ответил Кармайкл, сжимая кулаки. Всему должна быть мера! Этот робостюард… Бисмарк. Видно, он наложил полный запрет на спиртное для него, и это уже слишком!..

Рассерженный Кармайкл кинулся на кухню, но на полпути столкнулся в коридоре с женой.

— Я не слышала, как ты вошел, Сэм. Хочу поговорить с тобой…

— Позже. Где этот робот?

— На кухне, я думаю. Уже почти время обедать.

Он двинулся мимо нее и влетел в кухню, где между электроплитой и магнитным столом четко и размеренно работал Бисмарк. Когда Кармайкл появился в дверях, робот повернулся к нему.

— Удачно ли прошел ваш день, сэр?

— Нет! Я голоден!

— При соблюдении диеты первые дни всегда особенно трудны, мистер Кармайкл. Но через короткий промежуток времени ваш организм адаптируется к уменьшенному количеству пищи.

— Я в этом не сомневаюсь. Но зачем было трогать Клайда?

— Ваш слуга настаивал на необходимости приготовления для вас алкогольного напитка. Я был вынужден изменить его программу. Отныне, сэр, вы будете получать коктейли только по вторникам, четвергам и субботам. Сэр, я прошу закончить на этом дискуссию. Обед почти готов.

«Бедный Клайд, — подумал Кармайкл. — И бедный я!»

В бессильной злобе он скрипнул зубами и, сдавшись, пошел прочь от властного блестящего робоспоарда, на голове которого, сбоку, загорелся маленький огонек. Это значило, что робот отключил слуховые центры и целиком отдался приготовлению пищи.


Обед состоял из мяса с зеленым горошком, после чего последовал кофе, причем бифштекс был полусырым, а Кармайкл всегда любил хорошо прожаренный. У Бисмарка — это имя, похоже, уже закрепилось за робостюардом — среди прочих программ имелись все последние диетические новации. Следовательно, сырое мясо.

После того как робот убрал посуду и привел в порядок кухню, он отправился на отведенное ему место в подвале, и это позволило семейству Кармайклов в первый раз за вечер поговорить открыто.

— О господи! — возмущенно произнесла Этель. — Сэм, я не возражаю немного сбросить вес, но если в нашем собственном доме нас будут терроризировать подобным образом…

— Мама права, — вставил Джой. — Это несправедливо, если он будет кормил, нас, чем захочет. И мне не нравится то, что он сделал с Клайдом.

Кармайкл развел руками.

— Я тоже не в восторге. Но мы должны попытаться выдержать. Если будет необходимо, мы всегда сможем внести изменения в программу.

— Но как долго мы будем мириться с таким положением дел? — поинтересовалась дочь. — Я сегодня ела трижды, но по-прежнему голодна!

— Я тоже! — сказал Джой, выбираясь из кресла и оглядываясь вокруг. — Бисмарк внизу. Пока его нет, я отрежу кусок лимонного пирога.

— Нет! — прогремел Кармайкл.

— Нет?

— Я потратил три тысячи кредиток не для того, чтобы ты жульничал! Я запрещаю тебе трогать пирог!

— Но, пап, я хочу есть. У меня растущий организм. Мне…

— Тебе шестнадцать лет, и, если ты вырастешь еще больше, ты не будешь помещаться в доме, — отрезал Кармайкл, оглядывая своего сына, вымахавшего уже за шесть футов.

— Сэм, но нельзя же заставлять ребенка голодать, — возразила Этель. — Если он хочет пирога, пусть ест. С этой диетой ты немного перегнул.

Кармайкл задумался. Может, он и в самом деле немного перегибает? Мысль о лимонном пироге не давала покоя: он и сам здорово проголодался.

— Ладно, — согласился Кармайкл с деланым недовольством в голосе. — Кусочек пирога, думаю, нашим планам не повредит. Пожалуй, я и сам съем дольку. Джой, сходи-ка…

— Прошу прощения, — раздался у него за спиной ровный урчащий бас, и Кармайкл подскочил от неожиданности. — Если вы съедите сейчас кусок пирога, мистер Кармайкл, результат будет крайне неблагоприятен. Мои вычисления весьма точны.

Кармайкл заметил в глазах сына злой огонек, но в этот момент робот казался невероятно большим и, кроме того, стоял на пути к кухне.


После двух дней «бисмарковской» диеты Кармайкл почувствовал, что сила воли его начинает истощаться. На третий день он выбросил отпечатанное меню и, больше не раздумывая, отправился вместе с Макдугалом и Хеннесси на ленч из шести блюд, включавший в себя и коктейли. Ему казалось, что с тех пор, как в их доме появился новый робот, он просто не пробовал настоящей пищи.

В тог вечер он перенес семисоткалорийный домашний обед без особых страданий — внутри еще что-то оставалось с ленча. Но Этель, Мира и Джой проявляли все более заметное раздражение. Оказалось, что робот самовольно избавил Этель от хождения по магазинам и закупил огромное количество здоровой низкокалорийной пищи. Кладовая и холодильник теперь ломились от совершенно незнакомых ранее продуктов. У Миры вошло в привычку грызть ногти. Джой постоянно пребывал в состоянии черной задумчивости, и Кармайкл знал, как скоро у шестнадцатилетних это приводит к каким-нибудь неприятностям.

После скудного обеда он приказал Бисмарку отправиться в подвал и оставаться там, пока его не позовут, на что тот ответил:

— Должен предупредить, сэр, что я могу выявить количество употребленных за время моего отсутствия продуктов и соответственно изыму излишек полученных калорий в последующих завтраках, обедах и ужинах.

— Я обещаю… — сказал Кармайкл и тут же почувствовал себя глупо оттого, что приходится давать слово собственному роботу. Он подождал, пока громоздкий робостюард скроется в подвале, затем повернулся к Джою и приказал: — Неси-ка сюда инструкцию!

Джой понимающе улыбнулся.

— Сэм, что ты собираешься делать? — поинтересовался Этель.

Кармайкл похлопал себя по уменьшающемуся животу.

— Я собираюсь взять консервный нож и как следует отладить программу этому извергу. С диетой он перебрал… Джой, ты нашел указания об изменении программ?

— Страница сто шестьдесят семь. Сейчас принесу инструменты.

— Отлично. — Кармайкл повернулся к робослуге, который, как обычно, чуть наклонившись, стоял рядом, ожидая приказаний. — Клайд, спустись к Бисмарку и скажи, что он нам нужен.

Через несколько минут оба робота вошли в комнату. Кармайкл обратился к робостюарду:

— Боюсь, нам придется изменить твою программу. Мы переоценили свои возможности в отношении диеты.

— Прошу вас одуматься, сэр. Лишний вес вреден каждому вашему жизненно важному органу. Умоляю вас, оставьте в силе прежнюю программу.

— Скорее я перережу себе горло. Джой, отключи его и займись делом.

Зловеще улыбаясь, сын подошел к роботу и нажатием кнопки открыл его грудную панель. Их глазам предстало пугающее своей сложностью нагромождение деталей, клапанов и проводов в прозрачной оплетке. Держа маленькую отвертку в одной руке и буклет с инструкциями в другой, Джой приготовился произвести нужные изменения. Кармайкл затаил дыхание. В комнате наступила тишина. Даже старый Клайд склонился еще ниже, чтобы лучше видеть,

— Тумблер Ф-два с желтой меткой, — бормотал Джой, — подвинуть вперед на два деления, ммм… Теперь повернуть рукоятку Б-девять влево, тогда откроется блок ввода информации с ленты и… Ой!..

Кармайкл услышал, как звякнула отвертка, и увидел яркий сноп искр. Джой отпрыгнул назад, употребив на удивление взрослые выражения. Этель и Мира одновременно судорожно взвизгнули.

— Что случилось? — Вопрос был задан в четыре голоса: Клайд тоже не удержался.

— Уронил в него эту чертову отвертку, — сказал Джой. — Должно быть, что-то там закоротило.

Глаза робостюарда вращались с сатанинским блеском, из его динамиков доносился тяжелый рокот, но сам он стоял посреди гостиной совершенно неподвижно. Потом неожиданно резким движением захлопнул дверцу на груди.

— Наверно, лучше позвонить мистеру Робинсону, — обеспокоенно произнесла Этель, — Закороченный робот может взорваться или еще хуже…

— Нам следовало позвонить ему сразу, — сердито пробормотал Кармайкл. — Я сам виноват, что позволил Джою лезть в дорогой и сложный механизм. Мира, принеси карточку, которую оставил Робинсон.

— Но, пап, со мной никогда такого не случалось, — оправдывался Джой, — Я же не знал…

— Вот именно, не знал! — Кармайкл взял из рук дочери карточку и двинулся к телефону. — Надеюсь, мы дозвонимся ему. Если нет…

Тут Кармайкл вдруг почувствовал, как холодные пальцы вырывают карточку из его рук. Он был настолько удивлен, что выпустил ее, не сопротивляясь. Бисмарк старательно изорвал карточку на мелкие кусочки и швырнул их во встроенный в стену утилизатор.

— Больше никто не будет менять моих программ, — произнес он глубоким и неожиданно суровым голосом. — Мистер Кармайкл, сегодня вы нарушили распорядок, который я составил для вас. Мои рецепторы свидетельствуют, что во время ленча вы употребили количество пищи, значительно превосходящее требуемую норму.

— Сэм, о чем это он?..

— Спокойно, Этель. Бисмарк, я приказываю тебе немедленно замолчать.

— Прошу прощения, сэр. Но я не могу служить вам молча.

— Я не нуждаюсь в твоих услугах. Ты неисправен. Я настаиваю, чтобы ты оставался на месте до тех пор, пока не явится наладчик. — Тут Кармайкл вспомнил о том, что стало с карточкой. — Как ты смел вырвать у меня из рук карточку с телефоном Робинсона и уничтожить ее?!

— Дальнейшее изменение моих программ может принести вред семейству Кармайклов, — холодно ответил робот. — Я не позволю вам вызвать наладчика.

— Не серди его, отец, — предостерег Джой, — Я позвоню в полицию. Вернусь через…

— Вы останетесь в доме! — приказал робот.

С удивительной быстротой двигаясь на своих гусеницах, он пересек комнату, загородил собой дверной проем и протянул руки к пульту у потолка, чтобы включить защитное поле вокруг дома. В ужасе Кармайкл увидел, как, быстро перебирая пальцами, робот перенастроил установку.

— Я изменил полярность охранного поля, — объявил Бисмарк. — Поскольку выяснилось, что вам нельзя доверять соблюдение предписанной мной диеты, я не вправе позволить вам покинуть дом. Вы останетесь внутри и будете подчиняться моим благотворным советам.

Он решительно оборвал телефонный провод. Затем повернул рычажок и, когда стекла в окнах стали непрозрачными, отломал его, а потом выхватил из рук Джоя буклет с инструкциями и затолкал его в утилизатор.

— Завтрак будет в обычное время, — объявил он как ни в чем не бывало. — В целях улучшения состояния здоровья вы все должны лечь спать в двадцать три ноль-ноль. А теперь я оставлю вас до утра. Спокойной ночи.

Спал Кармайкл плохо и также плохо ел на следующий день. Прежде всего, он поздно проснулся, уже после девяти, и обнаружил, что кто-то, очевидно Бисмарк, изменил программу домашнего компьютера, который ежедневно будил его в семь часов.

На завтрак ему подали тост и черный кофе. Кармайкл ел в плохом настроении, молча, несколькими ворчливыми репликами дав понять, что не расположен к разговорам.

Когда посуда после скудного завтрака была убрана, он, все еще в халате, на цыпочках подошел к входной двери и подергал за ручку. Дверь не поддавалась. Он дергал за ручку, пока на лбу не выступил пот, затем вдруг услышал предупреждающий шепот Этель: «Сэ-э-эм…», и в этот момент холодные металлические пальцы оторвали его от двери.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Бисмарк. — Дверь не откроется. Вчера я это объяснял.

Кармайкл бросил мрачный взгляд на пульт управления защитным полем. Робот закупорил их наглухо. Обращенный внутрь защитный экран, сферическое силовое поле вокруг всего строения, лишал их возможности выйти из дома. В поле можно было проникнуть снаружи, но маловероятно, что кто-нибудь решит навестить их без приглашения. Здесь, в Уэстли, это не принято в отличие от тех дружных общин, где все друг друга знают, и Кармайкл выбрал Уэстли именно по этой причине.

— Черт побери! — рассердился он. — Ты не имеешь права держать нас здесь, как в тюрьме!

— Я хочу только помочь вам, — произнес робот почтительно. — Следить за соблюдением вами диеты входит в мои обязанности. А поскольку вы не подчиняетесь добровольно, для вашей же пользы послушание додано быть обеспечено насильственными мерами.

Кармайкл бросил на него сердитый взгляд и пошел прочь. Хуже всего было то, что робот действовал совершенно искренне! Теперь они в западне. Телефонная связь повреждена. Окна затемнены… Попытка Джоя изменить программу обернулась коротким замыканием и еще более усилила чувство ответственности робота. Теперь Бисмарк заставит их терять вес, даже если для этого ему придется заморить всю семью.

И такой исход уже не казался Кармайклу невероятным.

Осажденное семейство собралось, чтобы шепотом обсудить планы контратаки. Клайд нес вахту, но робослуга пребывал в состоянии шока еще с тех пор, как робоспоард продемонстрировал свою способность к независимым действиям, и Кармайкл перестал считать его надежным помощником.

— Кухню он отгородил каким-то электронным силовым полем, — сказал Джой. — Должно быть, он ночью собрал генератор. Я пытался пробраться туда, чтобы стащить что-нибудь съестное, но только расквасил себе нос.

— Я знаю, — печально произнес Кармайкл, — Такой же чертовщиной он окружил бар. Там на три сотни превосходной выпивки, а я даже не могу ухватиться за ручку.

— Сейчас не время думать о спиртном, — сказала Этель и, помрачнев, добавила: — Еще немного, и от нас останутся скелеты.

— Тоже неплохо, — пошутил Джой.

— Нет, плохо, — заплакала Мира. — За четыре дня я потеряла пять фунтов.

— Разве это так ужасно?

— Я таю, — хныкала она. — Куда делась моя фигура?! И…

— Тихо, — прошептал Кармайкл. — Бисмарк идет!

Робот вышел из кухни, пройдя через силовой барьер, словно эта была обычная паутина, и Кармайкл решил, что поле, очевидно, влияет только на людей.

— Через восемь минут будет ленч, — сообщил Бисмарк почтительно и вернулся к себе.

Кармайкл взглянул на часы. Они показывали 12.30.

— Может быть, на службе меня хватятся, — предположил он, — За многие годы я не пропустил ни дня.

— Едва ли они станут беспокоиться, — ответила Этель. — Служащий твоего ранга не обязан отчитываться за каждый пропущенный день, сам знаешь.

— Но, может, они забеспокоятся через три-четыре дня? — спросила Мира. — Тогда они попытаются позвонить или даже пришлют курьера!

Из кухни донесся холодный голос Бисмарка:

— Этого можете не опасаться. Пока вы спали утром, я сообщил по месту работы, что вы увольняетесь.

Кармайкл судорожно вздохнул.

— Ты лжешь! Телефон отключен, и ты не рискнул бы оставить дом, даже когда мы спали! — взорвался он, придя в себя.

— Я связался с ними посредством микроволнового передатчика, который собрал прошлой ночью, воспользовавшись справочниками вашего сына, — ответил Бисмарк. — Клайд долго не соглашался, но в конце концов был вынужден дать мне номер телефона. Я также позвонил в банк и дал указания относительно выплаты налогов и вложения денежных средств. Кстати, во избежание дальнейших осложнений я установил силовое поле, препятствующее вашему доступу к электронному оборудованию в подвале. Те связи с внешним миром, которые будут необходимы для вашего благополучия, мистер Кармайкл, я буду поддерживать сам. Вам ни о чем не следует беспокоиться.

— Да, не беспокоиться… — растерянно повторил Кармайкл, потом повернулся к Джою. — Мы должны выбраться отсюда. Ты уверен, что нам не удастся отключить защитный экран?

— Он создал это силовое поле и вокруг пульта. Я даже приблизиться к нему не могу.

— Вот если бы к нам приходил продавец льда или масла, как в старину, — мечтательно проговорила Этель. — Он бы прошел внутрь и отключил бы поле. А здесь?! О господи! Здесь у нас в подвале блестящий хромированный криостат, который вырабатывает бог знает сколько жидкого гелия, чтобы работал шикарный криотронный генератор, который дает нам тепло и свет, и в холодильниках у нас достанет продуктов на два десятилетия, так что мы сможем жить тут годами, словно на маленьком обособленном островке в центре цивилизации, и никто нас не побеспокоит, никто не хватится, а любимый робот Сэма Кармайкла будет кормить нас чем ему вздумается и сколько ему вздумается…

В голосе ее слышались истерические нотки.

— Ну пожалуйста, Этель…

— Что — пожалуйста? Пожалуйста, молчи? Пожалуйста, сохраняй спокойствие? Сэм, мы же в тюрьме!

— Я знаю. Но не надо повышать голос.

— Может, если я буду кричать, кто-нибудь услышит и придет на помощь, — сказала она уже спокойнее.

— До соседнего дома четыреста футов, дорогая. И за семь лет, что мы здесь прожили, нас только дважды навещали соседи. Мы заплатили так дорого именно за уединение, а теперь за это расплачиваемся еще более дорогой ценой. Но, пожалуйста, держи себя в руках, Этель.

— Не беспокойся, мам, я что-нибудь придумаю, — попытался успокоить ее Джой.

Размазывая по щекам косметику, в углу комнаты всхлипывала Мира.

Кармайкл вдруг испытал что-то вроде приступа клаустрофобии. Дом был большой, три этажа и двенадцать комнат, но это было замкнутое пространство…

— Ленч подан, — громогласно объявил робостюард.

«Все это становится невыносимым», — подумал Кармайкл, выводя семью в гостиную, где их снова ждали скудные порции пищи.

— Ты должен что-нибудь сделать, Сэм! — потребовала Этель на третий день их заточения.

— Должен? — в раздражении взглянул на нее Кармайкл, — И что же именно я должен сделать?

— Папа, не надо выходить из себя, — сказала Мира.

Он резко обернулся.

— Перестаньте указывать мне, что я должен делать и чего не должен!

— Она не нарочно, дорогой. Мы все немного взвинчены… И неудивительно: мы заперты тут…

— Сам знаю. Как бараны в загоне, — закончил Кармайкл язвительно. — С той разницей, что нас не кормят на убой, а держат на голодном пайке якобы для нашего же блага!

Выговорившись, Кармайкл Задумался. Тост и черный кофе, помидоры и латук, сырой бифштекс и горошек… Бисмарк, похоже, зациклился на одном и том же меню.

Но что можно сделать?

Связь с окружающим миром невозможна. Робот воздвиг в подвале бастион, откуда сам поддерживал обычный для семейства Кармайклов необходимый минимум контактов с остальным человечеством. В целом они были всем обеспечены. Силовое поле Бисмарка гарантировало предупредить любую попытку отключить внешнюю защиту, проникнуть на кухню и в подвал или даже открыть бар. Бисмарк безукоризненно исполнял взятые им на себя обязанности, так что четверо Кармайк-лов быстро приближались к состоянию истощения.

— Сэм?

— В чем дело, Этель? — устало спросил Кармайкл, поднимая голову.

— У Миры есть идея. Расскажи ему, Мира.

— Наверно, ничего не получится…

— Расскажи!

— Э-э-э… Пап, а если попытаться отключить Бисмарка?

— Если как-нибудь отвлечь его внимание, то ты или Джой сможете снова открыть его и…

— Нет, — отрезал Кармайкл. — В этой штуке семь футов роста, и весит Бисмарк не меньше трехсот фунтов. Если ты думаешь, что я собираюсь бороться с…

— Мы можем заставить Клайда, — предложила Этель.

Кармайкл затряс головой.

— Это будет ужасно.

— Пап, но это наша последняя надежда, — сказал Джой.

— И ты туда же?

Кармайкл глубоко вздохнул, ощущая на себе укоризненные взгляды обеих женщин, и понял, что ему придется сделать эту попытку. Решившись, он поднялся и сказал:

— Ладно. Клайд, позови Бисмарка. Джой, я повисну у него на руках, а ты попробуй открыть панель управления. Выдергивай все, что сможешь.

— Только осторожнее, — предупредила Этель. — Если он взорвется…

— Если он взорвется, мы наконец от него освободимся! — ответил Кармайкл раздраженно и повернулся к появившемуся на пороге гостиной широкоплечему робостюарду.

— Могу я быть чем-то полезен, сэр?

— Можешь, — сказал Кармайкл. — У нас тут возник маленький спор, и мы хотели бы узнать твое мнение относительно дефанизации пузлистана и… Джой, открывай!!!

Кармайкл вцепился в руки робота, стараясь удержать их и не отлететь самому в другой конец комнаты, а сын тем временем лихорадочно хватался за рычажок, открывающий доступ к внутренностям электронного слуги. Каждую секунду ожидая возмездия, Кармайкл с удивлением почувствовал, как соскальзывают пальцы, хотя он пытался удержаться изо всех сил.

— Бесполезно, пап. Я… Он…

И тут Кармайкл обнаружил, что висит в четырех футах от пола. Этель и Мира отчаянно закричали, а Клайд издал свое обычное: «Право, осторожнее, сэр».

Бисмарк отнес отца с сыном через комнату и осторожно посадил на диван, потом сделал шаг назад.

— Подобные действия опасны, — укоризненно произнес он. — Я могу нечаянно нанести вам увечье. Пожалуйста, старайтесь в будущем их избегать.

Кармайкл задумчиво посмотрел на сына.

— У тебя было то же самое?

— Да, — кивнул Джой. — Я не мог даже прикоснуться к нему. Впрочем, тут все логично. Он создал это чертово поле и вокруг себя!

Кармайкл застонал, не поднимая взгляда на жену и детей. Теперь Бисмарка невозможно даже застать врасплох. У Сэма возникло чувство, что он осужден на пожизненный срок, но пребывание в заключении надолго не затянется…

Через шесть дней после начала блокады Сэм Кармайкл поднялся в ванную комнату на втором этаже и взглянул в зеркало на свои обвисшие щеки. Потом встал на весы.

Стрелка остановилась на 180 фунтах.

Менее чем за две недели он потерял 12 фунтов и скоро вообще превратится в дрожащую развалину.

Пока он глядел на качающуюся стрелку весов, у него возникла мысль, тут же вызвавшая внезапную бурю восторга. Он бросился вниз. Этель упрямо вышивала что-то, сидя в гостиной. Джой и Мира с мрачной обреченностью играли в карты, до предела надоевшие им за шесть полных дней сражений в кункен и бридж.

— Где робот?! — заорал Кармайкл. — Ну-ка быстро его сюда!

— На кухне, — бесцветным голосом ответила Этель.

— Бисмарк! Бисмарк! — продолжал кричать Кармайкл. — Сюда!

— Чем могу служить, сэр? — смиренно спросил робот, появляясь из кухни.

— Черт побери! Ну-ка определи своими рецепторами и скажи, сколько я вешу!

— Сто семьдесят девять фунтов одиннадцать унций, мистер Кармайкл, — ответил Бисмарк после небольшой паузы.

— Ага! А в первоначальной программе, что я в тебя заложил, ты должен был обеспечить снижение веса со ста девяносто двух до ста восьмидесяти фунтов! — торжественно объявил Кармайкл. — Так что меня программа не касается до тех пор, пока я снова не наберу вес. И всех остальных, я уверен, тоже. Этель! Мира! Джой! Быстро наверх и всем взвеситься!

Робот посмотрел на него, как ему показалось, недобрым взглядом и сказал:

— Сэр, я не нахожу в своих программах записей о нижнем пределе снижения вашего веса.

— Что?

— Я полностью проверил свои пленки. У меня есть приказ, касающийся уменьшения веса всех членов семьи, Но какие-либо указания относительно terminus ad quern[4] на ленте отсутствуют.

У Кармайкла захватило дух, он сделал несколько неуверенных шагов. Ноги его дрожали, и Джой подхватил отца под руки.

— Но я думал… — пробормотал он. — Я уверен… Я точно знаю, что закладывал данные…

Голод продолжал грызть его изнутри.

— Пап, — мягко сказал Джой. — Наверно, эта часть ленты стерлась, когда у него случилось короткое замыкание.

— О господи… — прошептал Кармайкл.

Он добрел до гостиной и рухнул в то, что когда-то было его любимым креслом. Теперь уже нет. Весь дом стал чужим. Он мечтал снова увидеть солнце, деревья, траву и даже этот уродливый ультрамодерновый дом, что построили соседи слева.

Увы… Несколько минут в нем жила надежда, что робот выпустит их из диетических оков, раз они достигли заданного веса. Но теперь и она угасла. Он хихикнул, а потом громко рассмеялся.

— Что тут смешного, дорогой? — спросила Этель. Она утратила свою прежнюю склонность к истерикам и после нескольких дней сложного вышивания взирала на жизнь со спокойной отрешенностью.

— Что тут смешного? А то, что я сейчас вешу сто восемьдесят фунтов. Я строен и изящен, как скрипка. Но через месяц я буду весить сто семьдесят фунтов. Потом сто шестьдесят. И в конце концов что-нибудь около восьмидесяти восьми фунтов. Мы все высохнем и сморщимся. Бисмарк заморит нас голодом.

— Не беспокойся, отец. Как-нибудь выкрутимся, — сказал Джой, но даже его мальчишеская уверенность сейчас звучала натянуто.

— Не выкрутимся, — покачал головой Кармайкл. — Мы никогда не выкрутимся. Бисмарк собирается уменьшать наши веса ad infinitum[5]. У него, видите ли, нет terminus ad quem!

— Что он говорит? — спросила Мира.

— Это латынь, — пояснил Джой, — Но послушай, отец, у меня есть идея, которая, может быть, сработает. — Он понизил голос. — Я хочу попробовать переналадить Клайда, понимаешь? Если мне удастся получить что-то вроде мультифазного виброэффекта в его нервной системе, может быть, я смогу пропихнуть его сквозь обращенное защитное поле. Он найдет кого-нибудь, кто сможет отключить поле. В «Популярном электромагнетизме» за прошлый месяц есть статья о мультифазных генераторах, а журнал у меня в комнате наверху. Я… — Внезапно он замолчал.

Кармайкл слушал сына, словно осужденный, внимающий распоряжению об отсрочке смертного приговора.

— Ну, дальше. Продолжай, — нетерпеливо торопил он его.

— Ты ничего не слышал?

— Что ты имеешь в виду?

— Входная дверь. Мне показалось, я слышал, как открылась входная дверь.

— Мы туг все с ума сойдем, — тупо произнес Кармайкл, продолжая ругать про себя продавца у Мархью, изобретателя криотронных роботов и тот день, когда он в первый раз устыдился Джемины и решил заменить ее более современной моделью.

— Надеюсь, не помешал, мистер Кармайкл, — раздался в комнате новый голос.

Кармайкл перевел взгляд и часто заморгал, не веря собственным глазам. Посреди гостиной стоял жилистый краснощекий человечек в горохового цвета куртке. В правой руке он держал зеленый металлический ящик с инструментами. Это был Робинсон.

— Как вы сюда попали? — хрипло спросил Кармайкл.

— Через входную дверь. Я увидел свет внутри, но никто не открыл, когда я позвонил, и я просто вошел. У вас звонок неисправен, и я решил вам об этом сказать. Я понимаю, что вмешиваюсь…

— Не извиняйтесь, — пробормотал Кармайкл. — Мы рады вас видеть.

— Я был тут неподалеку и решил заглянуть к вам, чтобы узнать, все ли у вас в порядке с новым роботом, — пояснил Робинсон.

Кармайкл сжато и быстро рассказал о событиях последних дней.

— Так что мы в заточении уже шестеро суток, — закончил он. — И ваш робот собрался уморить нас голодом. Едва ли мы сможем продержаться дольше.

Улыбка исчезла с добродушного лица Робинсона.

— То-то я и подумал, что у вас болезненный вид. О черт! Теперь будет расследование и всякие прочие неприятности. Но я хоть освобожу вас из заточения.

Он раскрыл чемоданчик и, порывшись в нем, достал прибор в виде трубки длиной около восьми дюймов со стеклянной сферой на одном конце и курком на другом.

— Гаситель силового поля, — пояснил он и, направив прибор на панель управления защитным экраном, удовлетворенно кивнул. — Вот так. Отличная машинка. Полностью нейтрализует то, что сделал ваш робот, так что вы теперь свободны. И кстати, если вы предоставите мне его самого…

Кармайкл послал Клайда за Бисмарком. Через несколько секунд робослуга вернулся, ведя за собой громоздкого робоспоарда. Робинсон весело улыбнулся, направил нейтрализатор на Бисмарка и нажал курок. Робот замер в тот же момент, лишь коротко скрипнув.

— Вот так. Это лишит его возможности двигаться, а мы пока посмотрим, что у него там внутри. — Он быстро открыл панель на груди Бисмарка и, достав карманный фонарик, принялся разглядывать сложный механизм внутри, изредка прищелкивая языком и бормоча что-то про себя.

Обрадованный неожиданным избавлением, Кармайкл шаткой походкой вернулся в кресло. Свобода! Наконец-то свобода! При мысли о том, что он съест в ближайшие дни, его рот наполнился слюной. Картофель, мартини, теплые масляные рулеты и всякие другие запретные продукты!

— Невероятно! — произнес Робинсон вслух. — Центр повиновения закоротило начисто, а узел целенаправленности, очевидно, сплавило высоковольтным разрядом. В жизни не видел ничего подобного!

— Представьте себе, мы тоже, — вяло откликнулся Кармайкл.

— Вы не понимаете! Это новая ступень в развитии роботехники! Если нам удастся воспроизвести этот эффект, мы сможем создать самопрограммирующихся роботов! Представьте, какое значение это имеет для науки!

— Мы уже знаем, — сказала Этель.

— Хотел бы я посмотреть, что происходит, когда функционирует источник питания, — продолжал Робинсон. — Например, вот эти цепи обратной связи имеют отрицательный или…

— Нет! — почти одновременно выкрикнули все пятеро, и, как обычно, Клайд оказался последним.

Но было поздно. Все заняло не более десятой доли секунды. Робинсон снова надавил на курок, активизируя Бисмарка, и одним молниеносным движением тот выхватил у Робинсона нейтрализатор и чемоданчик с инструментом, восстановил защитное поле и торжествующе раздавил хрупкий прибор двумя мощными пальцами.

— Но… но… — забормотал, заикаясь, Робинсон.

— Ваша попытка подорвать благополучие семьи Кармайк-лов весьма предосудительна, — сурово произнес Бисмарк. Он заглянул в чемоданчик с инструментом, нашел второй нейтрализатор и, старательно измельчив его в труху, захлопнул панель на своей груди.

Робинсон повернулся и бросился к двери, забыв про защитное попе, которое не заметило с силой отбросить его обратно. Кармайкл едва успел выскочить из кресла, чтобы подхватить его.

В глазах наладчика застыло паническое, затравленное выражение, но Кармайкл был просто не в состоянии разделить его чувства. Внутренне он уже сдался, отказавшись от дальнейшей борьбы.

— Он… Все произошло так быстро, — вырвалось у Робинсона.

— Да, действительно, — почти спокойно произнес Кармайкл, похлопал себя по отощавшему животу и тихо вздохнул. — К счастью, у нас есть свободная комната для гостей, и вы можете там жить. Добро пожаловать в наш уютный маленький дом, мистер Робинсон. Только не обессудьте, на завтрак, кроме тоста и черного кофе, здесь ничего не подают.

Озимандия © Перевод А. Лещинского

Планета вымерла около миллиона лет назад. Таково было первое впечатление, когда наш корабль сел на ее иссохшую бурую поверхность, и мы не обманулись. Когда-то здесь была цивилизация, но с тех пор, как последнее существо в этом мире распростилось с жизнью, Земля успела 106 раз обернуться вокруг Солнца.

— Мертвая планета! — с досадой воскликнул полковник Мэттерн. — От нее проку не жди. Можно спокойно собирать пожитки и двигать дальше.

Настроению Мэттерна удивляться не приходилось. Ведь требуя немедленного отлета и скорейшей высадки на планете более перспективной с практической точки зрения, он всего лишь безукоризненно соблюдал интересы тех, на кого работал. А работал он на Генеральный штаб Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки. От Мэттерна и ею части команды ждали осязаемых результатов — новых видов оружия и военных союзов. Не затем Генштаб оплатил семьдесят процентов расходов по экспедиции, чтобы какие-то археологи били баклуши.

Но, к счастью для нашей части экипажа, то есть для «баклушников», Мэттерн не имел абсолютной власти. Может, Генштаб и раскошелился на семьдесят процентов наших расходов, но осторожные люди из Управления по связям с общественностью при Министерстве обороны позаботились о том, чтобы у нас остались хоть мало-мальские права.

Доктор Леопольд, руководитель гражданского раздела экспедиции, сказал решительно:

— Простите, Мэттерн, но тут я вынужден воспользоваться ограничительной оговоркой.

Мэттерн было вскипел:

— Но…

— Никаких «но», Мэттерн. Мы уже здесь. Мы угрохали кругленькую сумму, Чтобы добраться сюда. И коль скоро мы здесь, я настаиваю на предоставлении минимального срока, отпущенного для научной работы.

Мэттерн насупился и уставился в стол, опершись подбородком на большие пальцы и обхватив ладонями костистое лицо. Он едва сдерживал раздражение, но у него хватило ума смекнуть, что в данном случае закон на стороне Леопольда.

А мы — четыре археолога и семеро военных (они немного превосходили нас числом), — затаив дыхание, смотрели, как воюет начальство. Я глянул ненароком в иллюминатор и увидел сухую, выветренную равнину с торчащими там и сям обрубками, которые тысячелетия назад были, возможно, громадными памятниками.

— Планета не имеет совершенно никакого стратегического значения, — проговорил Мэттерн упавшим голосом. — Ведь на этой рухляди даже следов цивилизации не осталось — пыль одна!

— Тем не менее я пользуюсь предоставленным мне правом исследовать всякую планету, на которой мы высаживаемся, в течение по крайней мере ста шестидесяти восьми часов, — последовал ответ неумолимого Леопольда.

Тут Мэттерна прорвало:

— Да за каким дьяволом?! Просто назло мне? Хотите доказать, что ученый умней солдата?

— Я не собираюсь переходить на личности, Мэттерн.

— А чем же вы занимаетесь, хотел бы я знать? Мы прилетаем на планету, где мне вообще делать нечего, да и вам, по всей вероятности, тоже. Так нет, вы ловите меня на формальности и заставляете терять здесь неделю. Зачем, если не назло?

— Пока мы провели лишь самую поверхностную разведку. Как знать, быть может, этот мир ответит на многие вопросы галактической истории. Вдруг мы наткнемся на целый арсенал супербомб, как…

— Держите карман шире! — взорвался Мэттерн.

Он в ярости обвел глазами конференц-каюту и каждого из нашей научной братии заклеймил свирепым взглядом. Он ясно давал понять, что его силой втравили в бессмысленное разбазаривание времени в угоду нашей нелепой тяге к знанию. К бесполезному знанию. Не к тому добротному, прочному, практическому знанию, которое ценит он.

— Ладно, Леопольд, — вымолвил наконец Мэттерн. — Я сопротивлялся и проиграл. Вы имеете право требовать недельного пребывания здесь. Но если время выйдет, а вы не будете готовы к отлету, пеняйте на себя!

Решили все, конечно, загодя. Задание нашей экспедиции дали четкое. Нас отправили прочесать небольшое скопление планет на краю Галактики, которые уже были наспех осмотрены разведывательным отрядом.

Разведчики просто выявляли признаки жизни, и если не находили их, то двигались дальше. Нам поручили всестороннее обследование. По донесению разведчиков, некоторые планеты этой группы были когда-то обитаемыми. Теперь все они вымерли.

Наша работа состояла в том, чтобы с дотошностью прочесать означенные планеты. Перед Леопольдом, нашим руководителем, поставили задачу провести чисто археологическое исследование погибших цивилизаций; Мэттерн и его люди получили более конкретное задание: искать расщепляемые материалы, неизвестные виды оружия, возможные источники лития или трития и вообще все, пригодное для военных целей: Вы можете сказать, что в практическом смысле наша часть группы была просто мертвым грузом, прихваченным в дорогу по расточительности, и будете правы.

Но в последние века народ в Америке косо поглядывает на сугубо военные полеты. И вот в качестве подачки общественному мнению к экспедиции пристегнули пятерых археологов, которые вряд ли могли укрепить государственную безопасность. То есть нас.

С самого начала Мэттерн повернул дело так, что, мол, вся экспедиция держится на его ребятах, а мы — ерунда, балласт.

С этим приходилось отчасти согласиться. К сожалению, на нашей разобщенной планете в который раз нагнеталась напряженность; никто не мог поручиться, что другое полушарие не очнется от столетней спячки и не ринется снова в космос. Если там есть что-нибудь пригодное для войны, мы должны опередить их.

Старая добрая гонка вооружений. Эх, Залетные! В прежних рассказах про космос писали, бывало, об экспедициях с Земли. Что ж, вообще-то мы прилетели с Земли, да только на самом деле мы из Америки. Мечта о всемирном единении осталась такой же несбыточной, как и триста лет назад, в далекую эру примитивных химических ракет. Аминь. Конец проповеди. Мы взялись за работу.

Названия у планеты не было, а мы не стали ее никак называть; раздачей названий сотням миров Галактики занимался специальный комитет при Организации, смешно сказать, Объединенных Наций, и брали их, как у нас заведено: по схеме Меркурий — Венера — Марс, — из мифов древних землян.

Вероятно, в будущем этой планете грозило имя Тота или Мардука, а то и Авалокитешвары. Мы знали ее просто как планету четыре в системе желто-белого проционоидного солнца F51Y, исправленный каталог HD170861.

В общих чертах она походила на Землю, имела 6100 миль в диаметре, коэффициент тяготения — 0,93, среднюю температуру — 45° F при суточном перепаде около десяти градусов и тонкий слой зловонной атмосферы, состоявшей в основном из двуокиси углерода с жиденькой примесью гелия и водорода и нищенской дозой кислорода. Вполне возможно, что миллионы лет назад здешний воздух и годился для жизни, да ведь то миллионы лет назад. Мы со всей прилежностью отработали обращение с противогазом, прежде чем решились выбраться наружу.

Солнце, как уже говорилось, F6IV было довольно жарким, но планету четыре отделяло от него 185 миллионов миль в перигелии, а уж когда она оказывалась в противоположной точке своей весьма затейливой орбиты — и того больше; изрядно перекосило в этой системе старый добрый Кеплеров эллипс. Планета четыре во многом напоминала мне Марс, хоть на Марсе, конечно, не было никогда разумных существ, во всяком случае, — они не удосужились оставить о себе память, а здесь явно цвела жизнь во времена, когда на Земле царем природы был питекантроп.

Словом, обсудив, оставаться нам или лететь на следующую планету, мы впятером приступили к делу. Мы знали: у нас всего одна неделя, ибо Мэттерн согласится на задержку только в том невероятном случае, если мы раскопаем что-нибудь эдакое, и нам хотелось успеть за эту неделю как можно больше. Ведь в небесах полным-полно миров, и, возможно, ученые с Земли оказались здесь в первый и последний раз.

Мэттерн и его люди не замедлили объявить, что помогать нам будут, но мало и без всякой охоты. Мы открепили три небольшие полугусеничные машины, приписанные к кораблю, и подготовили их к работе. Погрузили свое имущество — съемочную аппаратуру, кирки и лопаты, верблюжьи кисточки, — облачились в скафандры, и люди Мэттерна помогли вывести машины из корабля и указали нужное направление.

Засим они сунули руки в брюки и стали ждать, когда мы отбудем.

— А разве с нами никто не поедет? — спросил Леопольд. Машины вмещали по четыре человека.

Мэттерн покачал головой.

— Сегодня сами управитесь и расскажете про свои находки. А мы пока бортовой журнал заполним, чем попусту время тратить.

Леопольд помрачнел. Мэттерн издевался в открытую; хоть для очистки совести послал бы людей поискать эти расщепляемые и синтезируемые материалы! Но Леопольд сдержался.

— Ладно, — сказал он, — Как знаете. Если Нам попадутся плутониевые жилы, я радирую на корабль.

— Хорошо, — ответил Мэтгерн. — Сделайте одолжение. И про медные рудники не забудьте. — Он нахально рассмеялся. Плутониевые жилы! Скажете тоже!


Мы набросали примерный план местности и разделились по трем секторам. Леопольд взял курс на запад, к сухому речному руслу, которое мы заметили с воздуха. Видно, хотел осмотреть аллювиальные отложения.

Маршалл и Уэбстер отправились в горный район к юго-во-стоку от корабля. По всем признакам там лежал погребенный под песками большой город. Герхардт и я двинулись на север, где мы рассчитывали обнаружить руины другого города. День выдался сумрачный, ветреный; перед нами расстилалась нескончаемая песчаная пустыня, усеянная маленькими дюнами, и ветер пригоршнями подхватывал песок и швырял в пластиковый купол машины. А под нами стальные ленты гусениц мерно скрежетали по песку, нарушая его тысячелетний покой.

Некоторое время мы ехали молча. Потом Герхардт сказал:

— Надеюсь, корабль не испарится до нашего возвращения.

Я бросил на него хмурый взгляд со своего места за рулем.

Щуплый, помятый парень, растрепанные каштановые волосы налезают на чересчур близко друг к другу посаженные глаза — этот Герхардт был для меня загадкой. Он получил степень в Канзасском университете, успел поработать штатным сотрудником в поле и был на хорошем счету — так, по крайней мере, значилось в характеристике.

— Что это ты городишь? — спросил я.

— Не доверяю Мэттерну. Он нас на дух не выносит.

— Неправда. Мэттерн вовсе не злодей, просто он хочет сделать свое дело и вернуться домой. А что ты про корабль сказал, куда он испарится?

— Без нас смоются. Нас вон в пустыню погнал, а своих придержал. Помяни мое слово, будем здесь куковать!

— Чушь несусветная, — фыркнул я. — Мэттерн на такое не способен.

— Он считает, что мы на шее у экспедиции, — не унимался Герхардт. — Чем же не случай отделаться от нас?

Машина карабкалась на взгорье. Хоть бы клекот стервятника услыхать, думал я, да куда там. Жизнь покинула этот мир — тому уж века и века. Я сказал:

— Мэттерн нас не обожает, это верно. Но разве он оставит три новехонькие полугусеничные машины?

Довод был веский. Поразмыслив, Герхардт ухмыльнулся в знак согласия. Пусть даже Мэттерну наплевать на пятерых археологов, которых дали ему в довесок, но технику он ни за что не бросит.

Еще часть пути прошла в молчании. Уже двадцать миль проехали мы по этой вконец омертвевшей пустыне. На мой взгляд, от корабля можно было и не удаляться. Там хоть фундаменты зданий на поверхности.

Однако миль через десять мы выехали к городу. На вид он имел линейную планировку: не больше полумили в ширину, а в длину до горизонта — миль шестьсот — семьсот; будет время, решили мы, уточним размеры с воздуха.

Город, конечно, — громко сказано. Все основательно засыпано песком, но там и сям выступали наружу участки фундамента, изъеденные временем бетонные столбы и металлическая арматура. Мы вылезли из машины и распаковали механическую лопату.

Липкие от пота в своих тонких космических костюмах, за час мы перенесли несколько кубов грунта за десяток ярдов от места раскопок. Мы вырыли здоровенную ямищу.

И ничего не нашли.

Ничего. Хоть бы череп, зуб пожелтевший. Хоть бы ложку, нож, детскую погремушку.

Ничего.

Сохранились фундаменты некоторых построек, правда, обглоданные за миллионы лет песками, ветрами, дождями. А больше от этой цивилизации не осталось ничего. Выходит, не зря Мэттерн издевался, с сожалением признал я, никакого толку от этой планеты ни им, ни нам. Палеонтолог с живым воображением может по осколку бедренной кости восстановить внешний вид динозавра, всего лишь по окаменелой седалищной кости сносно изобразить доисторического ящера. А можем ли мы воссоздать культуру, установления, уровень техники, философию по голым истлевающим остаткам строительного фундамента?

Навряд ли.

Мы отъехали на полмили и снова принялись копать в надежде найти хоть одно вещественное напоминание о былой цивилизации. Но время потрудилось на славу; нам еще повезло, что сохранились фундаменты. Все остальное сгинуло.

— Без конца и края печально стелются пустынные пески, — пробормотал я.

Герхардт замер с лопатой в руках:

— А? Как это понимать?

— Шелли, — объяснил я.

— Ах, Шелли.

И он снова начал орудовать лопатой.


Перед наступлением вечера мы решили наконец закругляться и ехать назад, к кораблю. Мы проработали в поле семь часов, а похвастать было нечем, если не считать сотни-другой футов объемной кинопленки, запечатлевшей остатки фундамента.

Солнце клонилось к закату; на четвертой планете сутки длятся тридцать пять часов, и теперь они были на исходе. Небо, всегда хмурое, начало темнеть. Луны не было. Четверка не имела спутников. Вот ведь несправедливость: у тройки и пятерки в этой системе по четыре спутника, а вокруг газового великана — восьмерки — хороводится целых тринадцать лун.

Мы развернулись и отправились восвояси, только другой дорогой, на три мили восточнее той, по которой приехали: вдруг попадется что-нибудь на глаза. Правда, надежда была слабенькая.

Через шесть миль пути заработал радиопередатчик. Послышался сухой, ворчливый голос доктора Леопольда:

— Вызываю машины два и три. Второй и третий, слышите меня? Прием.

За рулем сидел Герхардт. Я протянул руку через его колено и переключился на передачу.

— Андерсон и Герхардт в машине три, сэр. Вас слышим.

В следующее мгновение мы услыхали чуть хуже, как второй включился в трехстороннюю связь и раздался голос Маршалла:

— Маршалл и Уэбстер в машине два, доктор Леопольд. Что-нибудь случилось?

— Я нашел кое-что, — ответил Леопольд.

Маршалл так воскликнул «Да ну!», что я понял: экипажу второго повезло не больше, чем нам. Я сказал:

— Значит, вы один отличились.

— У вас пусто, Андерсон?

— Ни клочка. Ни черепка.

— А у вас, Маршалл?

— Порядок. Отдельные признаки города, но археологически ценного ничего, сэр.

Слышно было, как Леопольд усмехнулся, потом сказал:

— Ну а я нашел кое-что. Одному мне с этой штуковиной не совладать — тяжеловата. Обеим машинам следовать сюда, я хочу, чтобы вы на нее взглянули.

— Что же это, сэр? — хором спросили я и Маршалл.

Но Леопольд любил загадки.

— Сами увидите. Запишите мои координаты и пошевеливайтесь. Мне хочется вернуться на корабль затемно.

Мы пожали плечами и взяли курс в направлении Леопольда. Он находился милях в семнадцати юго-западнее нас. Маршаллу и Уэбстеру предстоял такой же путь, только с юго-запада.

Уже сгустился сумрак, когда мы добрались до пункта с теми координатами, которые вычислил Леопольд. Свет фар бил почти на милю, но поначалу мы никого и ничего не увидели в пустыне. Затем я высмотрел восточнее машину Леопольда, и Герхардт заметил, что с юга приближаются огни третьей машины.

К Леопольду мы подъехали почти одновременно. Он был не один. Компанию ему составлял… предмет.

— Приветствую вас, господа. — Его лицо в мохнатых бакенбардах победно ухмылялось. — Меня, кажется, можно поздравить с находкой.

Он отступил в сторону и, как бы раздвинув занавес, позволил нам глянуть в щелку на свою находку. Изумленный и озадаченный, я сдвинул брови. В песке за машиной Леопольда стояло нечто очень похожее на робота.

Он был высокий, футов семи, а то и выше, и имел отдаленное сходство с человеком; то есть руки у него торчали из плеч, на плечах сидела голова, стоял он на ногах. В тех местах, где у людей глаза, уши и рот, у него виднелись рецепторные платы. Других отверстий не было. Грузный, с покатыми плечами робот сложением походил на шкаф, а его темная металлическая кожа, с незапамятных времен открытая всем стихиям, был! изрыта и изъедена.

Робот стоял по колено в песке. Леопольд, по-прежнему с победной ухмылкой и вполне понятной гордостью, обратился к нему:

— Скажи нам что-нибудь, робот.

Из ротовых рецепторов послышалось лязганье, щелканье — чего? шестеренок? — и раздался голос, до странности тонкий, но отчетливый. Слова были чужеродные и лились плавно, напевно. Меня мороз продрал по коже.

— Он понимает вашу речь? — спросил Герхардт.

— Не думаю, — ответил Леопольд. — Во всяком случае, пока. Но когда я обращаюсь непосредственно к нему, он начинает разглагольствовать. По-моему, он… ну, гидом, что ли, приставлен к этим руинам. Построен древними, чтоб просвещать прохожих; да только пережил он и древних, и их монументы.

Я осмотрел находку. От робота на самом деле веяло древностью… и прочностью; он был такой непробиваемо крепкий, что вполне мог сохраниться, между тем как все прочие следы цивилизации давно стерлись с лица этой планеты. Он кончил говорить и теперь просто глядел перед собой. Вдруг тяжело повернулся на основании, вскинул руку, указывая на окружающий пейзаж, и возобновил рассказ.

Мне так и чудилось, что он говорит: «А здесь мы видим развалины Парфенона, главного храма богини Афины в Акрополе. Строительство закончено в 483 году до нашей эры, частично разрушен взрывом в 1687 году, когда турки устроили в нем пороховой склад…»

— Он и вправду смахивает на гида, — заметил Уэбстер. — У меня такое ощущение, что нам сообщают исторические сведения обо всех удивительных памятниках, которые некогда, должно быть, стояли здесь.

— Вот бы понять, что он говорит! — воскликнул Маршалл.

— Можно попробовать расшифровать как-нибудь язык, — сказал Леопольд. — А вообще-то хороша находка? И…

Меня вдруг разобрал смех. Леопольд вспыхнул от обиды.

— Позвольте узнать, доктор Андерсон, что тут смешного?

— Озимандия! — объяснил я, отсмеявшись — Вылитый! Озимандия!

— Боюсь, я не…

— Прислушайтесь. Похоже, его соорудили и поставили здесь для потомков, дабы он поведал нам о величии народа, построившего эти города. Только города канули в вечность, а робот стоит! Неужто вам не чудится в его словах: «Взгляните на мои творения, владыки, и восплачьте!»

— «Кругом нет ничего», — продолжил цитату Уэбстер. — Совпадает. Строители и города канули, а бедному роботу невдомек, он, знай, тараторит. Да. Назовем его Озимандией!

— Делать-то с ним что? — спросил Герхардт.

— Вы говорите, с места стронуть его не могли? — спросил Уэбстер у Леопольда.

— В нем фунтов шестьсот весу. Сам он передвигается, но я его сдвинуть не смог.

— Может, мы впятером… — предложил Уэбстер.

— Нет, — сказал Леопольд. Губы его тронула загадочная улыбка. — Оставим его здесь.

— Что?

— На время, — добавил он. — Прибережем… в качестве сюрприза для Мэттерна. Ошарашим его в последний день, а пока пусть думает, что планета гроша ломаного не стоит. Пусть подтрунивает сколько угодно — придет время улетать, туг мы и покажем свою добычу!

— По-вашему, не опасно оставлять его здесь? — спросил Герхардт.

— Украсть его некому, — сказал Маршалл.

— И от дождя он не растает, — добавил Уэбстер.

— А вдруг он уйдет? — не сдавался Герхардт. — Ведь может же он уйти, да?

— Конечно, — ответил Леопольд. — Но куда? Я думаю, он останется здесь. А уйдет, так мы его радаром всегда найдем. А сейчас — на корабль, поздно уже.

Мы расселись по машинам. Силуэт умолкшего робота, врытого по колено в песок, выделялся на фоне темнеющего неба, он развернулся к нам лицом и, словно прощаясь, поднял тяжелую руку.

— Помните, — предупредил Леопольд напоследок, — Мэтгерну об этом ни слова!


На корабле в тот вечер полновник Мэттерн и семеро его подручных проявляли завидный интерес к нашим дневным трудам. Они пробовали сделать вид, будто всей душой переживают за нашу работу, но мы-то видели отлично: нас просто подначивают и хотят услышать в подтверждение своих прогнозов, что мы ровным счетом ничего не нашли. Это они и услышали, раз уж Леопольд запретил поминать про Озимандию. А ведь, кроме робота, мы и вправду ничего не нашли, и, когда сказали об этом, они улыбнулись: мол, мы так и знали, надо было сразу нас послушать, вернулись бы преспокойненько на Землю на семь дней раньше.

Наутро, после завтрака, Мэттерн объявил, что высылает группу на поиски расщепляемых материалов, если мы не возражаем.

— Нам понадобится одна из машин, — сказал он. — Вам останутся две. Вы не против?

— Обойдемся двумя, — ответил Леопольд без особой радости. — Только на нашу территорию не заходить.

— Это где?

Вместо прямого ответа Леопольд сказал:

— Мы тщательно обследовали район к юго-востоку отсюда и не нашли ничего примечательного. Там можете своей геологической техникой хоть в пыль все перетереть.

Мэттерн кивнул, смерив Леопольда пристальным взглядом, словно явное нежелание открыть место наших работ вызвало у него подозрение. Я сомневался, стоит ли утаивать от Мэттерна информацию. Но, подумал я, Леопольду хочется поиграть немного в прятки, а единственный способ уберечь Озимандию от глаз Мэттерна — не говорить, где мы работаем.

— Помнится, вы сказали, полковник, что, с вашей точки зрения, планета пуста.

Мэттерн перевел взгляд на меня.

— Убежден в этом. Но я ж не осел, чтоб носа наружу не высунуть, если уж мы все равно здесь околачиваемся.

Его правда.

— А как все-таки думаете, найдете что-нибудь?

Он пожал плечами.

— Расщепляемого — наверняка ничего. Ручаюсь, что на этой планете все радиоактивные вещества давным-давно распались. Вот литий, может, попадется.

— Или чистый тритий, — ехидно вставил Леопольд.

Мэттерн в ответ только рассмеялся.

Спустя полчаса мы вновь шли западным курсом туда, где оставили Озимандию. На одной машине ехали Герхардт, Уэбстер и я, а другую занимали Леопольд с Маршаллом. Двое из подчиненных Мэттерна в третьей машине отправились на юго-восток, в район, где накануне пропал впустую день у Маршалла и Уэбстера.

Озимандия был на прежнем месте, а за спиной у него вставало солнце, и силуэт робота светился по краям. Интересно, подумал я, сколько восходов он встретил. Верно, миллиарды.

Мы остановили машины неподалеку от робота, подошли к нему, и Уэбстер воспользовался ярким утренним светом для киносъемки. С севера со свистом налетал ветер и взбивал фонтанчики песка.

— Озимандия остаться здесь, — сказал робот при нашем приближении.

По-английски.

Сначала мы не сообразили, что произошло, а потом все пятеро выпучили глаза от изумления. Сквозь нашу растерянную трескотню снова послышался голос робота:

— Озимандия расшифровать как-нибудь язык. Смахиваю на гида.

— Постойте… он точно попугай повторяет обрывки нашего вчерашнего разговора, — сказал Маршалл.

— Нет, он не попугайничает, — возразил я — В его словах есть смысл, он разговаривает с нами!

— Построен древними, чтоб просвещать прохожих, — произнес Озимандия.

— Озимандия! — обратился к нему Леопольд. — Ты говоришь по-английски?

В ответ раздалось щелканье, а мгновение спустя:

— Озимандия понимать. Не хватать слов. Говорите больше.

Мы задрожали от волнения. Теперь стало ясно, что случилось, а случилось, прямо скажем, невероятное. Озимандия выслушал терпеливо все, что мы наговорили накануне вечером; после нашего ухода он принялся ломать свою древнюю голову над тем, как бы извлечь из звуков смысл, и чудом преуспел. Теперь оставалось всего лишь напичкать это существо словами и помочь усвоить их. Нам достался ходячий и говорящий Розеттский камень!

Два часа пролетели как одна минута. Мы без передышки забрасывали Озимандию словами, по возможности с определениями, чтобы ему легче было сопоставить их с другими, уже заученными.

К исходу этого времени он мог сносно разговаривать с нами. Он высвободил ноги из песчаной трясины, в которой простоял века, и занялся тем делом, для какого был создан тысячелетия назад: устроил нам экскурс в цивилизацию, некогда существовавшую и создавшую его.

Озимандия оказался неистощимым кладезем археологических сведений. Нам должно было хватить их не на один год.

Его народ, рассказал он, называл себя таиквянами (по крайней мере, в его произношении), жил и процветал триста тысяч здешних лет, а на закате своей истории создал его — несокрушимого гида при несокрушимых городах. Но города рассыпались в прах, а Озимандия остался наедине со своей памятью.

— Здесь был город Дараб. Когда-то в нем насчитывалось восемь миллионов жителей. Там, где я стою сейчас, возвышался храм Декамона, тысяча шестьсот футов по вашей системе мер. Фасадом он выходил на улицу Ветров…

— Одиннадцатая династия ведет свое начало от Чоннигара Четвертого, который на восемнадцатитысячном году города стал членом президиума. В правление этой династии впервые удалось добраться до соседних планет…

— На этом месте находилась Дарабская библиотека. В ней хранилось четырнадцать миллионов томов. Сегодня уже нет ни одного. Спустя много лет после гибели строителей я просиживал в библиотеке, читая книги, и теперь они в моей памяти…

— Больше года чума уносила десять тысяч жизней в день, в то время…

Он все раскручивался и раскручивался, этот гигантский хроникальный ролик, добавляя все новые и новые подробности по мере того, как Озимандия усваивал наши замечания и пополнял запас слов. Робот колесил по пустыне, и наши магнитофоны ловили каждое его слово, а мы ступали точно во сне, обескураженные грандиозной находкой. В одном этом роботе хранилась в ожидании исследователей вся необъятная культура, просуществовавшая триста тысяч лет! Мы могли до конца своих дней выкачивать знания из Озимандии и все же не исчерпали бы тех залежей, которые вместил его всеохватный мозг.

Когда мы наконец насилу оторвались от Озимандии и, оставив его в пустыне, вернулись на корабль, нас так и распирало от впечатлений. Не было еще случая, чтобы археологу далась в руки такая благодать: полная летопись, доступная и переведенная.

Мы договорились опять не открывать ничего Мэттерну. Однако нам, точно малым детям, получившим в подарок желанную игрушку, трудно было прятать свои чувства. Хотя мы не говорили ни о чем впрямую, наше возбуждение, должно быть, подсказало Мэттерну, что день прошел не так уж бесплодно, как мы утверждали.

Это вкупе с отказом Леопольда назвать точное место наших работ наверняка вызвало у Мэттерна подозрения. Как бы то ни было, ночью, лежа в постели, я услыхал шум отъезжающих машин, а наутро, когда мы пришли в столовую к завтраку, Мэттерн и его люди, небритые и помятые, смотрели на нас с характерным мстительным блеском в глазах.

— Доброе утро, господа, — поздоровался Мэттерн. — Уж мы заждались вашего пробуждения.

— Разве сейчас позднее обычного? — спросил Леопольд.

— Вовсе нет. Просто мои люди и я не ложились всю ночь. Мы… хм… подзанялись археологоразведкой, пока вы спали. — Полковник наклонился вперед, расправляя мятые лацканы, — Доктор Леопольд, по какой причине вы сочли возможным скрыть от меня факт обнаружения объекта чрезвычайной стратегической важности?

— Что вы имеете в виду? — возмутился Леопольд, но голос его дрогнул и потерял твердость.

— Я имею в виду, — спокойно ответил Мэтгерн, — того робота, которого вы назвали Озимандией. Почему вы решили не говорить мне про него?

— Я собирался непременно сделать это перед отлетом.

Мэтгерн пожал плечами.

— Пусть так. Вы скрыли свою находку. Но ваше вчерашнее поведение заставило нас обследовать тот район, а поскольку приборы показали наличие металлического предмета милях в двадцати к западу, туда мы и отправились. Озимандия был весьма удивлен присутствием других землян.

На мгновение воцарилась напряженная тишина. Потом Леопольд сказал:

— Вынужден просить вас, полковник Мэттерн, не притрагиваться к этому роботу. Приношу извинения за то, что не поставил вас в известность о нем — не подумал, что вас настолько интересует наша работа, — но теперь настаиваю, чтобы ни вы, ни ваши люди близко к нему не подходили.

— Да ну? — спросил с ехидцей Мэттерн. — Почему?

— Потому что это археологическая сокровищница, полковник. Я затрудняюсь оценить его значение для нас. Ваши люди могут поставить на нем пустяковый эксперимент и замкнуть каналы памяти или еще что-нибудь испортить. Поэтому мне придется воспользоваться правом, предоставленным археологической группе экспедиции. Мне придется объявить Озимандию нашей неприкосновенной собственностью и запретной зоной для вас.

В голосе Мэттерна появились вдруг металлические нотки.

— Сожалею, доктор Леопольд. Теперь у вас нет такого права.

— Почему же?

— Потому что Озимандия является нашей неприкосновенной собственностью. И запретной зоной для вас, доктор.

Я думал, Леопольда тут же в столовой хватит удар. Он сжался, побелел и сделал несколько неловких шагов к Мэтгерну. Потом сдавленно выдохнул вопрос, которого я не расслышал.

Мэттерн ответил:

— Безопасность, доктор. Озимандия имеет военное значение. В целях строжайшей секретности мы перевезли его на корабль, заперли и опечатали. Властью, данной мне на случай чрезвычайных обстоятельств, я объявляю экспедицию законченной. Мы немедленно возвращаемся на Землю.

У Леопольда глаза на лоб полезли. Он обернулся к нам за поддержкой, но мы молчали. Наконец археолог недоуменно спросил:

— Он имеет… военное значение?

— Конечно. Это ценный источник данных по древним таиквянским вооружениям. Мы уже узнали от него такое, что даже не верится. Как вы думаете, доктор Леопольд, почему здесь нет жизни? Ни единой травинки? Миллионом лет этого не объяснишь. А сверхоружием — вполне. Таиквяне сделали такое оружие. И еще другие виды вооружений. Если рассказать, у вас волосы встанут дыбом. Озимандия знает их досконально. Думаете, мы станем ждать, пока вы наиграетесь с этим роботом, когда он ломится от военной информации, которая может сделать Америку совершенно неодолимой? Извините, доктор. Озимандия — ваша находка, но принадлежит нам. И мы увозим его на Землю.

В комнате снова повисла тишина. Леопольд посмотрел на меня, на Уэбстера, Маршалла, Герхардта. Нам нечего было сказать.

Перед экспедицией стояли прежде всего военные задачи. Да, в экипаж включили нескольких археологов, но ведь главную роль играли подчиненные Мэттерна, а не Леопольда. Нас послали не столько пополнять кладовую человеческих знаний, сколько искать новое оружие и новые источники стратегических материалов для возможного применения против другого полушария.

И новое оружие найдено. Новое, небывалое оружие, плод трехсоттысячелетней научной мысли. И все это — в неистребимом черепе Озимандии.

— Ладно, полковник, — хрипло выговорил Леопольд, — Видно, мне вас не переубедить.

Он повернулся и поплелся прочь, забыв о еде, поникший, сломленный, на глазах постаревший человек.

На душе было мерзко.

Мэттерн утверждал, что на планете ничего нет и что оставаться здесь — пустая трата времени; Леопольд спорил и оказался прав. Мы сделали открытие огромной важности.

Мы нашли машину, которая может выдать сколько угодно новых ужасающих рецептов убийства. Мы держим в руках самое зерно таиквянской науки, вершиной которой явилось замечательное оружие, оружие столь совершенное, что на планете удалось начисто извести жизнь. И теперь у нас есть доступ к этому оружию. Приняв гибель от собственных рук, таиквяне предусмотрительно оставили смерть нам в наследство.

Белый как полотно, я встал из-за стола и пошел в свой кубрик. Есть расхотелось.

— Через час снимаемся, — бросил мне вдогонку Мэттерн. — Будьте наготове.

Слова едва дошли до сознания. Я думал о нашем смертоносном грузе — о роботе, которому не терпится извергнуть поток информации. Я думал о том, что станется с нами, когда наши ученые там, на Земле, начнут набираться ума-разума у Озимандии.

Теперь творения таиквян — наши. На память пришли строки: «Взгляните на мои творения, владыки, и восплачьте».

Паспорт на Сириус © Перевод Б. Жужунавы

Потребитель VI класса Дэвид Кермен замер, наблюдая, как из щели факса в стене его холостяцкой квартиры желтой змеей выползает пластиковая лента и сворачивается в приемном лотке. Кермен с мрачным видом поправил пустую кассету для ленты. Хороших новостей не будет — лишь очередные известия о наших неудачах в войне с Сириусом и новые сообщения о растущих ценах.

После недолгого колебания Кермен взял кассету телефакса и вставил ее в считывающее устройство. И невольно вздрогнул, когда на экране возник броский заголовок:


ВОЙНА С СИРИУСОМ ОБХОДИТСЯ НАМ

СЛИШКОМ ДОРОГО


Он пробежал глазами текст:


«Военный сектор, 14 ноября (передано по субрадио). В сражении за Сириус-IV иноземные силы хитроумным маневром прорвали оборону землян. Внезапный удар чужаков обошелся Земле в восемь истребителей, людские потери составили более сотни ранеными и убитыми.

Согласно официальному сообщению, нападение началось с того, что одиннадцать космических кораблей произвели отвлекающий маневр на орбите седьмого спутника Сириуса-ГУ, где располагается наша база. Потом в бой вступил батальон кораблей-москитов…»

Кермен потер усталые глаза. Следующая сводка — как, впрочем, и все остальные — изобиловала подробными описаниями оборонительных и наступательных операций. Он почти не разбирался в том, как ведутся войны, и эти детали были ему скучны.

Сменившая военную тематику экономическая подборка отнюдь не улучшила настроение.


«ИНДЕКС ЦЕН СНОВА ПОДСКОЧИЛ

Нижний городской район, 16 ноября. В результате серьезного поражения сил землян в секторе Сириуса ожидается новый скачок потребительских цен. В утреннем выступлении министр экономики и развития Харрисон Морч уверенно прогнозирует рост цен на уровне 5 %. "Мы пытаемся сдержать цены, — говорит он, — однако инфляционное давление слишком велико. Остается надеяться, что военные действия вскоре завершатся и мы вернемся к стандартам мирного времени, тогда…"»


Раздраженный, Кермен нетерпеливо нажал на кнопку. Экран погас. Какой смысл тратить очень даже немалые деньги, подписываясь на факс-сервер и получая затем только скверные новости?

«Дела не были так плохи еще год назад, до начала войны», — размышлял он, машинально выбирая из меню блюда на завтрак и усаживаясь перед окошком доставки, едва заказ был отправлен. Тогда он даже подумывал обратиться за получением разрешения на брак. Сейчас, конечно, об этом не могло быть и речи: его экономический статус полностью изменился. А Салли, работавшей в «Бюро регистрации внеземных событий», напротив, повысили зарплату, и она оказалась вне матримониальных притязаний Кермена. Теперь она относилась к III классу и в ближайшее время собиралась замуж за коллегу.

Так называемый омлет из водорослей сегодня оказался на редкость безвкусным.

Дэвиду было тридцать три, и с каждым днем он не становился моложе. Слишком бледный, слишком худой, с близко поставленными глазами и редкими волосами. Стоило ему подкопить немного деньжат, чтобы попытаться улучшить свое положение, как начиналась какая-нибудь война, цены взлетали, и все его сбережения шли прахом. Пять лет назад случилась эта заваруха на Проционе, потом год-другой спокойного существования — и затем новая стычка в районе Проксимы Центавра. А теперь — Сириус.

«Пробить себе дорогу просто невозможно».

Дожевав завтрак, Кермен бросил посуду в утилизатор и быстро застучал по кнопкам гардероба, затребовав второй из двух своих лучших костюмов. Он и был получен: серый креповый с темно-голубой отделкой. Пиджак уже начал протираться на локтях.

«Надо бы купить новый костюм, прежде чем цены взлетят до астрономических высот».


В офис он прибыл в 7.00 утра, когда рассвет едва начал подсвечивать низкое осеннее небо. Кермен работал сортировщиком в отделе обработки заявлений паспортного управления Конфедерации и, как правительственный служащий, зарабатывал мало. Забастовки для таких, как он, исключались в принципе, поэтому Дэвиду оставалось лишь констатировать очередной виток инфляционной спирали.

На его приемном лотке уже скопилась приличная груда заявлений о выдаче паспорта — не меньше 180. Кермен сел в кресло, одарил неискренней улыбкой сослуживцев и взял лежащее сверху заявление. На протяжении всего остального дня они будут поступать примерно со скоростью семь бланков в минуту.

«А что, если обрабатывать одну форму каждые шесть секунд, то есть десять за минуту? Тогда за минуту я буду рассматривать по три штуки и смогу за час разделаться со всеми накопившимися».

Если сохранять эту скорость — десять в минуту, — то можно будет время от времени делать короткие передышки. Эта была одна из игр, в которую он играл сам с собой, чтобы хоть немного скрасить нудную работу.

Первое заявление поступило от пользователя II класса Либига Д. Квеллена с семьей; он хотел следующим летом посетить аванпост на Ганимеде. Левой рукой Кермен сунул это заявление в отсек, помеченный биркой 14-а, а правой взял из пачки следующее заявление. Обычная дневная работа — Кермен поворачивался в кресле то в одну сторону, то в другую.

Спустя какое-то время он увеличил скорость до 12 заявлений в минуту, а иногда даже получалось обработать 13. Когда часы показали 7.57, лоток опустел. Можно перевести дух. Восемь секунд свободного времени — вот сколько он заработал сейчас, до появления следующего заявления.

Рассортировать, взять… рассортировать, взять… тупая, механическая работа. Ум она практически не загружала. Да и платили ему соответственно — 163 доллара в неделю. Недавно этого едва хватало на жизнь, а теперь эта инфляция…

10.30. Наконец-то перерыв! Кермен потянулся и встал, мимоходом заметив, что девушка в приемной сбросила ему три заявления уже после того, как прозвучал долгожданный сигнал. Стерва. Она обожает такие трюки.

В течение перерыва Дэвид каждый раз проделывал своеобразный ритуал. Он по диагонали пересекал офис, направляясь к очистителю, затем держал руки в энергетической ванне, пока кончики пальцев не очищались от налипшей на них с бумаг грязи, потом подходил к единственному большому окну, чтобы просто посмотреть на запруженную людьми улицу.

Кермен отвел взгляд от окна и с улыбкой повернулся к Монтано, крупному мужчине, занимавшему соседнее кресло на протяжении всех шести лет, что Кермен проработал в паспортном управлении.

— Приятный денек, — сказал Монтано. — Для ноября.

— Да.

— Просмотрел утренний факс? Похоже, цены снова взлетят.

Дэвид кивнул.

— Смотрел. Не знаю, как продержаться.

— Ну… как-нибудь. До сих пор удавалось. Жене вскоре должны прибавить.

Жена Монтано нажимала кнопки на автоматическом автомобильном заводе. И ей чуть ли не каждую неделю повышали зарплату.

— Неплохо, — заметил Кермен.

— Это точно.

— Как она считает, машины подорожают?

— Разумеется, — ответил Монтано. — В следующем месяце «Форд-Крайслер» поднимет цену до шести тысяч. Нужны турбогенераторы для войны, так они говорят. Мы успели сделать заказ по старой цене. Советую поторопиться, Кермен, если тоже хочешь купить. Сэкономишь не меньше пятисот баксов.

— Но мне не нужна новая машина, — ответил Кермен.

— Лучше покупать все, нужно это тебе или нет. Все дорожает. Во время войны всегда так бывает.

Звонок возвестил об окончании перерыва. Пока Кермен усаживался в кресло, в лотке уже появилось заявление, следом еще одно…

— Черт бы побрал эту девицу, — пробормотал он.

Она всегда урезала свой перерыв, чтобы подкинуть ему лишнюю работу. Теперь из-за нее он отставал от графика на шесть… нет, на семь форм.

Джастин К. Фролич с семьей из Миннетонка запрашивает разрешение в следующем июле посетить Плутон. Кермен положил заявление Джастина К. Фролича в соответствующий отсек и потянулся за следующим. Внутренне он кипел, проклиная паспортное управление, девицу в приемной, инфляцию, министра Морча и мир в целом.

«Слишком долго мною помыкают. Нужно наконец дать отпор. Так или иначе».

Потребитель VI класса Кермен окончательно созрел, чтобы изменить всю свою жизнь.

Прошел еще час — 193 заявления на получение паспорта заняли места в своих отсеках.

Пора действовать.


Офицер на призывном пункте оказался темнокожим малым, с широкой, как лопата, физиономией, резкими чертами лица и блестящими белыми зубами. Ну и конечно, в зеленой с золотом форме Объединенных вооруженных сил Земли. Он посмотрел на Кермена поверх своего блестящего, почти пустого письменного стола.

— Будьте любезны, повторите еще раз.

— Я сказал, что хочу воевать. Против Сириуса.

Офицер задумался, мрачно сдвинув брови.

— Не знаю, как можно это гарантировать, — наконец произнес он после долгой паузы. — Мы лишь зачисляем в армию, а куда вас направить, решает компьютер. Окажетесь ли вы в зоне действующей армии или нет, зависит от комплекса переменных факторов, на понимание которых, ясное дело, гражданский человек не может претендовать. — Он по столу подтолкнул к Кермену бланк. — Если вы заполните, возможно…

— Нет, — отрезал Кермен. — Мне нужна гарантия, что я приму участие в военных действиях в секторе Сириуса. Черт побери, лейтенант…

— Сержант.

— Хорошо, пусть будет сержант. Мне тридцать три. Никогда я еще не был так близок к тому, что называют «пустым местом», насколько это вообще возможно для человека. Самое большее, на что я могу когда-нибудь рассчитывать, — это третий класс, и то, если повезет. Я отложил десять тысяч баксов, но, думаю, новая инфляция, как и предыдущая, съест не меньше половины этой суммы.

— Мистер Кермен, я не понимаю, какое отношение…

— Сейчас поймете. На протяжении долгих лет я только подскакивал и опускался с каждым новым витком инфляции, пока Земля вела военные действия на Проционе, Проксиме Центавра и дюжине других мест. Мне надоело. Я хочу завербоваться на военную службу.

— Конечно, парень, но…

— Но я не хочу просто носить форму и обеспечивать порядок на границе где-нибудь на Бетельгейзе. Я хочу попасть на Сириус и воевать там! Первый и последний раз в жизни я хочу предпринять хоть какие-то самостоятельные действия ради общего блага. — Кермен перевел дыхание — уже очень давно он не произносил таких длинных речей. — Теперь понимаете? Вы гарантируете, что я попаду на Сириус, если завербуюсь?

Сержант удрученно вздохнул.

— Я уже объяснил вам, что эта проблема от меня не зависит. Пожалуй, я смогу приложить рекомендацию…

— Мне нужна га-ран-ти-я.

— Но… — В глазах сержанта вспыхнул огонек; он задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Вы очень настойчивый человек. Ладно, вы победили; я прослежу, чтобы вы получили назначение в военную зону. Теперь распишитесь вот здесь и вот здесь..;

Кермен покачал головой.

— Нет. Я передумал.

Сержант замер, открыв рот, а Кермен поспешно вышел из офиса, поглощенный внезапно вспыхнувшим прозрением.

Зачем добиваться обещания от офицера призывного пункта? На войну есть и другие пути. Почему бы не попробовать…

В паспортное управление Дэвид вернулся в 13.13, и «глаз» у входа мигнул, фиксируя время прохода через турникет. Прежде ему была гарантирована порция переживаний и даже депрессия из-за потери оплаты тринадцати минут; теперь же… да, он не сидит в 13.00 за своим столом, и что?..

Все в офисе уже прилежно трудились. Опущенные головы, снующие руки, которые быстро нащупывают входящее заявление и также быстро отправляют его в соответствующую ячейку… Нелепое, смехотворное зрелище. Кермен опустился в кресло. За время его отсутствия в приемном лотке скопилась почти сотня заявлений — но сейчас это тоже мало беспокоило его.

Он с фантастической скоростью расправился с ними, неожиданно для себя добившись рекорда — двадцать заявлений в минуту. Многие попали не в те отсеки, куда следовало, но сейчас не время беспокоиться об этом. Меньше чем через сорок минут Кермен уже попал в ритм потока поступающих заявлений и использовал первую же восьмисекундную передышку для того, чтобы достать из ящика стола чистый бланк на выдачу паспорта (несколько штук он всегда держал… на всякий случай).

Он терпеливо заполнял бланк во время последующих передышек. В разделах «Имя» и «Статус» написал: «Потребитель VI класса Дэвид Кермен». В разделе «Планируемый пункт назначения»: «Сириус-VII». Эта звезда находилась за пределами военной зоны и теоретически внутри зоны коммерческих перевозок, но паспорт в любое место системы Сириуса с момента начала конфликта выдавался только по специальному разрешению, и Кермен понимал, что у него мало шансов получить его. Именно по этой причине, заполнив бланк, он старательно скопировал в нижней части листа подпись секретаря «Бюро регистрации внеземных событий», якобы дающего добро на выдачу паспорта. Напевая какой-то незатейливый мотив себе под нос, он положил заполненный бланк в отсек с указателем «82g» и вернулся к работе.


Получение паспорта заняло восемь дней. За время ожидания Кермена не раз охватывала тревога, хотя он был полностью уверен в успехе. В конце концов, служащие, которые обрабатывали отсортированные заявления и выдавали паспорта, делали свою работу так же торопливо и механически, как он, — и разве у них (как и у него) было время проверять возможные подделки? На них также обрушивался нескончаемый водопад заявлений о выдаче паспортов; скорее всего, они проклинали Кермена за то, что он работал так быстро, в точности как он злился на девушку из приемной.

Через пять секунд после того, как паспорт на Сириус, выскользнув из распределителя, оказался на его столе, Дэвид разговаривал по телефону с секретарем отдела кадров паспортного управления.

— Да, именно так — Кермен. Дэвид Кермен, потребитель шестого класса. Я завербовался в армию и с сегодняшнего дня увольняюсь. Да, с сегодняшнего дня.


Он снял все свои сбережения — 9783 доллара 61 цент. Робот-кассир выдал ему деньги без комментариев. Кермен взял толстую пачку хрустящих банкнот, медленно пересчитал их, к великому раздражению стоящих в очереди за ним людей, и нажал кнопку «Подтверждаю», уведомив тем самым кассира, что Операция завершена. Выйдя из банка, он вызвал вертолет и отправился на космодром в верхнем районе города — прежде там находился Лонг-Айленд.

— Билет на Сириус? — Диспетчер удивленно уставился на Кермена. (Робот-кассир только что выдал ему «В операции покупки отказано».) — Но вы же знаете, вдет война, и количество полетов в этот сектор сокращено.

— Меня это не волнует, — бесстрастно заявил Кермен. Он уже начал привыкать к необходимости «давить»; это далось ему без труда, чему он был рад. — Вы рекламируете перевозки на Сириус-семь. У меня есть паспорт, и это свидетельствует о том, что я могу лететь туда. И я готов выложить шесть тысяч долларов за оплату дороги. Наличными.

— Это очень необычная ситуация, — заныл диспетчер — коротышка с непропорционально большой головой. — Мы приостановили пассажирские перелеты в эту систему восемь месяцев назад, когда…

— Вы рискуете лишиться лицензии, — перебил его Кермен, — Сириус-семь не принимает участия в военных действиях. У меня есть деньги и паспорт. Требую доставить меня по назначению.

В конце концов удалось договориться с грузовым судном на Денеб, чтобы оно сделало небольшой крюк и высадило Кермена на Сириусе-VII. А что такого — с паспортом и наличностью все в порядке!


Груз — телята, предназначавшиеся для сельскохозяйственной колонии на орбите Денеба, — мешал Кермену спать, так как его тесная каюта в кормовой части находилась рядом с грузовым отсеком. Перелет длился три недели. На борту судна находилось еще шесть человек, все члены экипажа. Дэвид сторонился этих мрачных мужчин, к тому же от них скверно пахло. Стодолларовые купюры, которых даже после оплаты дороги у него осталось больше тридцати, помогали соблюдать дистанцию.

В конце концов на пятый день 2672 года его высадили на бетонную аппарель в Зуорфе, столице Сириуса-VII, предварительно по радио уведомив о его прибытии консула Земли.

Сириус-VII, самая крупная и самая теплая из двенадцати вращавшихся вокруг Сириуса планет, представлял собой громадный гористый мир с безобразно расползшимися городами, втиснутыми между зазубренными горными пиками. Что касается его обитателей, то мускулистые аборигены сильно смахивали на медведей и в культурном отношении соответствовали эпохе неолита.

Кермен, единственный человек, с единственным чемоданчиком в руке, покинул космодром. В полном разгаре был какой-то местный праздник. Держась за руки, по улицам носились огромные существа в одежде с блестками и оборками.

Он поспешно отступил в тень низкого^ выкрашенного желтой краской здания, когда компания огромных волосатых чужаков протопала мимо под радостный аккомпанемент исполняемой на флейте мелодии с мучительными для человеческого уха интервалами в четверть тона.

Чья-то рука легко легла на его плечо. Кермен резко обернулся и отскочил в сторону. Перед ним стоял землянин в черной, мрачной одежде — как принято у сотрудников дипломатического корпуса.

— Прошу прощения, если напугал вас, — вежливо произнес незнакомец.

Мужчине было слегка за тридцать; ухоженные темные волосы, тонко подбритые брови и изящные черты лица. Все свидетельствовало о принадлежности к высшему классу, но вот это пугающее своим несоответствием внешности медное кольцо в носу…

— Я представляю Землю на этой планете, — продолжал он с той же мягкой интонацией. — Меня зовут Адриан Блайд. Я прав, позволив себе предположить, что вы и есть тот человек, который только что высадился с грузового корабля?

— Да. Я Дэвид Кермен с Земли. Хотите взглянуть на мой паспорт?

Консул Блайд безмятежно улыбнулся.

— Все в свое время, мистер Кермен. Уверен, он в полном порядке. Вы не могли бы сообщить, зачем вы прибыли на Сириус-семь?

— Чтобы вступить в вооруженные силы. Хочу принять участие в военной кампании на Сириусе.

— Вступить в вооруженные силы? — с оттенком легкого удивления в голосе повторил Блайд, — Так-так-так. Очень интересно, мистер Кермен. Очень. Пройдемте со мной, будьте любезны.

Блайд крепко схватил его за руку и повел по широкой, скверно вымощенной улице к зданию из фиолетового кирпича.

— Сегодня праздник: с утра до ночи местные жители исполняют ежегодный танец плодородия. Те, кто устоит на ногах, получат право спариться. Иначе придется ждать целый год. Вот такая у них четкая схема продолжения рода.

Кермен оглянулся на орду дико скачущих по широкой улице, вцепившихся друг в друга чужаков. До чего сильна жажда любви!

— Кольцо в носу подчеркивает мужественность, — продолжал Блайд. — Земные мужчины, решившие остаться здесь, тоже должны носить его, если не хотят проблем с аборигенами, которые очень-очень болезненно к этому относятся. Как когда-то в Риме, вам ведь известно?.. Вы получите евое кольцо сегодня же вечером, и…

Он отпер дверь офиса и жестом пригласил Кермена войти в маленький захламленный кабинет с раскиданными повсюду кассетами и бумагами.

— Постойте! — взволнованным жестом остановил его Кермен. — Я, знаете ли, не собираюсь оставаться здесь. Военные действия идут на Сириусе-четыре. Вот туда я и отправлюсь, как только свяжусь с начальством и завербуюсь на военную службу.

Блайд тяжело опустился в мягкое пневмокресло, вытер надушенным платком пот со лба и уныло вздохнул.

— Дорогой мистер Кермен, я не знаю ни какими мотивами вы руководствовались, отправляясь в эту систему, ни на какие уловки пошли, чтобы добраться сюда. Но раз уж вы здесь, есть несколько вещей, которые вам необходимо знать.

— Например?

— Прежде всего, в системе Сириуса не ведется никаких военных действий.

Кермен потрясенно открыл рот. Прошло не менее минуты, прежде чем он, судорожно сглотнув, уточнил:

— Никаких… военных действий? Значит, война окончена?

Блайд сложил ладони и легко постучал кончиками пальцев друг о друга.

— Вы не поняли. Между Землей и Сириусом-четыре никогда и не было войны. Что предпочитаете из напитков?

— Хлебную водку, — машинально ответил Кермен и, запинаясь, поспешил уточнить: — Никогда… не было… войны? Но… каким образом…

— Министр экономики и развития Харрисон Морч — великий человек, — Блайд устремил взгляд вверх, словно заинтересовавшись сетчатым узором трещин на потолке. Где-то практически без толку жужжал кондиционер, — Он всю жизнь посвятил изучению мотивационных посылов, способных оказать воздействие на колебание тенденций экономического развития.

Внезапно в горле у Кермена пересохло. Влажное тепло атмосферы Сириуса-VII, воздействие гравитации, от которой он отвык за время перелета, вкрадчивое спокойствие, с которым держался консул, и, главное, полная бессмыслица его слов…

«Сейчас я упаду в обморок».

— Какое отношение все это имеет к…

Блайд вскинул холеную руку, призывая выслушать его.

— Харрисон Морч в своих исследованиях вывел формулу главного экономического принципа, известного ученым-экономистам не одно столетие, но не сформулированного ими, — что траты населения возрастают прямо пропорционально неблагоприятным военным новостям. Потребители скупают все подряд, по прошлому опыту зная, как быстро может возникнуть дефицит товаров, а цены вырастут. В таких условиях деньги расходуются гораздо щедрее. Конечно, если военная ситуация затягивается, инфляция стабилизируется… тогда необходим мирный период.

Кермен уже смутно догадывался, что услышит дальше, но все его естество протестовало:

— Нет!

— Да, именно так. Нет никакой войны на Сириусе. Межпланетная связь очень неустойчива, и только гениальный Морч мог додуматься воспользоваться тем преимуществом, какое дает привязка якобы военных новостей к системе Сириуса. А дальше в ход идут сфабрикованные сводки, списки несуществующих космических кораблей и описания кровавой бойни, сопровождающей их гибель, — все, что требуется, чтобы подогреть общественный интерес и поддерживать его на достаточно высоком уровне…

— Вы хотите сказать, — Кермен словно издалека слышал свой монотонный голос, — что Морч придумал всю эту войну с победами и поражениями только ради того, чтобы создать на Земле желаемые экономические условия?

— Блестящий план! — Блайд широко улыбнулся. — Если наступает экономический спад, на Землю отсылается сообщение о серьезных потерях, и плохие новости заставляют людей развязывать кошельки. Как только цены поднимаются до нужного уровня, войска землян якобы одерживают победу — и покупательский спрос снова падает. Во времена стресса все кидаются тратить деньги — надо же как-то утешаться. Не то что в мирное время.

Кермен изумленно вытаращил глаза.

— Я потратил шесть тысяч долларов и подделал паспорт только ради того, чтобы по прибытии сюда обнаружить это\ Один-единственный раз в жизни я решил предпринять что-то сам вместо того, чтобы позволять обстоятельствам управлять моей судьбой… и оказалось, что все одна сплошная ложь.

В полном отчаянии и бессилии перед обстоятельствами он стиснул кулаки, ногги впились в ладони, но Дэвид не чувствовал боли.

Блайд сочувственно кивнул.

— Да, это, надо полагать, ужасно неприятно для вас. Однако перед нами стоит сложная задача оберегать эту в высшей степени полезную ложь от тех, кто может ее разоблачить.

— Значит, вы убьете меня?

Такая прямота заставила Блайда побледнеть.

— Мистер Кермен! Мы не варвары!

— Что же, в таком случае, вы сделаете со мной?

Консул пожал плечами.

— То, что нас полностью устроит. Найдем вам здесь хорошую работу. Уверяю вас, на Сириусе-семь вы будете чувствовать себя гораздо счастливее, чем когда-либо на Земле. Естественно, мы не можем позволить вам вернуться домой.


Однако человек, который сумел раздобыть поддельный паспорт на Сириус, способен и найти дорогу домой. В случае Кермена на это ушло целых семь месяцев — семь Месяцев жижи в липкой, нескончаемой жаре Сириуса-VII, где ему приходилось увиливать от столкновения с игривыми «медведями-аборигенами, заискивать перед Блайдом (чьим секретарем он стал за 60 долларов в неделю) и носить в носу медное кольцо.

Прошло семь месяцев, прежде чем он сумел безупречно подделать подпись Блайда и достаточно хорошо вник в суть местного дипломатического протокола, чтобы затем воспользоваться услугами космического корабля, приписанною к маленькому военному космодрому на окраине Зуорфа. В один прекрасный день оттуда в консульство прибыл посланец — на планете не было телефона (по не совсем понятным религиозным убеждениям) — и сообщил, что корабль готов.

— Подождите меня на улице, — сказал ему Кермен.

Оторвавшись от бумаг, Блайд поднял на него удивленный взгляд.

— Что случилось?

— Случилось то, что я возвращаюсь на Землю, — ответил Кермен и молниеносно ввел ему снотворное.

Блайд с неизменной улыбкой на губах отключился, а Кермен, сопровождаемый посланцем, отправился на космодром.

Там его ждал маленький двухместный корабль, золотистый корпус которого сверкал в солнечном свете. Бывалого на вид, покрытого космическим загаром пилота звали Дуан.

— Дипломатическая почта.

С этими словами Кермен вручил пилоту заранее приготовленный кейс, тот благоговейно убрал его в хранилище, и они взлетели.

— Сначала Сириус-четыре, — распорядился Кермен. — Я должен сделать кое-какие снимки. Совершенно секретно, естественно.

— Конечно.

На высоте пятидесяти тысяч футов они описывали круги над маленькой, испещренной пятнами морей планетой, и Кермен, с помощью инфракрасной техники, для которой облака не помеха, сделал снимки, убедительно доказывающие, что нет и никогда не было никакой войны между дружелюбными водоплавающими аборигенами и Землей. Удовлетворенный, он приказал пилоту лететь домой.

До Земли они добрались девятнадцать дней спустя, 3 августа 2672 года. На космодроме их поджидал отряд службы безопасности, и Кермена молниеносно отконвоировали в камеру тюрьмы Конфедерации в туннелях под Старым Манхэттеном.

Видимо, Блайд послал опередившее Кермена сообщение о его бегстве.

Позже тем же вечером Кермена посетил высохший, почти лишенный плоти человек в голубой пелерине и рыжем парике высокопоставленного правительственного чиновника.

— Итак, вы теперь преступник.

— А вы кто такой?

— Фердан Веллер, административный секретарь Харрисона Морча. Министр прислал меня посмотреть на вас.

— Ну, увидели? Убирайтесь.

Секретарь Веллер широко распахнул грустные глаза.

— Я вижу, вы человек упорный, мистер Кермен. Не сомневаюсь, вы уже вынашиваете планы бегства и возвращения своих конфискованных снимков с целью сообщить миру, какая подлая мистификация была сфабрикована в интересах сбалансированной экономики. Так?

— Не исключено, — признался Кермен.

— В таком случае вас, наверно, заинтересует сегодняшний утренний телефакс.

Веллер включил экран, находившийся почти под самым потолком. Появился заголовок:


ЗЕМЛЕ УГРОЖАЕТ НОВАЯ АГРЕССИЯ


Под ним текст:

«"Правительственный вестник", 3 августа. Сегодня на Землю пришло сообщение еще об одной угрозе миру сразу вслед за тем, как было объявлено о завершении военных действий в секторе Сириуса. Вооруженные силы Туманности Андромеды выступили с враждебными заявлениями по отношению к Земле, и впереди маячит новый конфликт…»


— Вы избавились от этой истории с Сириусом, опасаясь моих разоблачений, — мрачно резюмировал Кермен. — И теперь затеваете новую «войну».

Веллер самодовольно кивнул.

— Совершенно верно. Так уж получилось, что Туманность Андромеды находится от нас на расстоянии девятисот тысяч световых лет. Даже с гипердвигателем полет туда и обратно займет двадцать лет. — Он усмехнулся, обнажив два ряда желтоватых зубов. — Вы упорный человек, мистер Кермен. И наверняка сумеете сбежать. Вы даже можете добраться до Андромеды и вернуться с разоблачающими нас доказательствами. В смысле, если проживете достаточно долго, чтобы вернуться. Однако, думаю, непосредственной опасности нашей экономической программе вы не представляете.

Он ушел с улыбкой на устах. Дверь камеры захлопнулась с резким металлическим грохотом.

— Вернитесь! — завопил Кермен. — Это немыслимо — так дурить человечество! Я постараюсь, чтобы все узнали! Выберусь отсюда и разоблачу…

Никто его не слышал. И окончательно стало ясно: больше вообще никто и никогда его не услышит.

Контракт © Перевод А. Ленинского

Колонист Рой Уингерт трясущимися руками схватился за бластер и прицелился в скользких, похожих на червей тварей, которые ползали между его только что доставленными ящиками.

«А говорили, планета необитаема, — мелькнуло у него. — Ну и ну!»

Он нажал кнопку, и ударил фиолетовый сноп света. Донесся запах паленого мяса. Уингерта передернуло, он повернулся спиной к месиву, и как раз вовремя, потому что еще четыре червя подбирались к нему с тыла.

Он спалил и этих. По левую сторону еще два заманчиво свисали с толстого дерева. Уингерт вошел во вкус и их также угостил лучом. Полянка уже напоминала задворки скотобойни. По лицу Уингерта струился пот. При мысли, что он три года проторчит на Квеллаке и будет только отбиваться от этих червей-переростков, к горлу подступила тошнота и похолодела кожа.

Еще два выползли из гнилого ствола возле ног. Без малого по шести футов длиной, а зубы острые, как у пилы, и поблескивают на ярком квеллакском солнышке.

«Называется — ничего страшного», — подумал Уингерт.

Он перезарядил бластер и изжарил новых посетителей.

Шум за спиной заставил обернуться. Из леса на него скакало нечто весьма похожее на огромную серую жабу футов восьми росту. Она состояла в основном из пасти и вид имела изголодавшийся.

Расправив плечи, Уингерт приготовился отразить новое покушение. Но едва он коснулся кнопки бластера, как заметил краем глаза движение справа. Такое же страшилище неслось во весь дух с противоположной стороны.

— Простите, сэр, — раздался вдруг резкий, трескучий голос. — Вы, кажется, попали в серьезную переделку. Смею ли я предложить вам воспользоваться в столь чрезвычайных обстоятельствах этим двуручным карманным генератором силового поля? Его цена всего…

Уингерт чуть не задохнулся.

— К черту цену! Включай его — до жаб двадцать футов!

— Сию минуту, сэр.

Уингерт услыхал щелчок, и тотчас они оказались внутри мерцающего голубого пузыря. Две псевдожабы с наскока звучно врезались в пузырь и отлетели назад.

Уингерт устало опустился на один из ящиков. Он взмок так, что хоть выжимай.

— Спасибо, — вымолвил он, — Ты спас мне жизнь. А вообще, что ты за птица и откуда взялся?

— Позвольте представиться. Я XL-ad41, новая модель робота — специалиста по розничной и оптовой торговле, изготовлен на Денсоболе-два. Прибыл сюда недавно и, увидев ваше бедственное положение…

Теперь Уингерт заметил, что существо на самом деле робот, похожий на человека, если не считать пары мощных колес вместо ног.

— Погоди! Давай по порядку.

Жабы, примостившиеся у границы силового поля, пожирали его голодными глазищами.

— Чего ты, говоришь, новая модель?

— Робота — специалиста по розничной и оптовой торговле. Предназначен для распространения в цивилизованных мирах галактики товаров и материалов, изготовленных моим создателем — фирмой «Мастера Денсобола-два», — Резиновые губы робота растянулись в приторной улыбке. — Я, если хотите, механизированный коммивояжер. А вы случайно не с Терры?

— Да, но…

— Так я и думал. Я сопоставил ваш внешний вид с фенотипом из своего информационного банка и пришел к выводу, что вы земного происхождения. Подтверждение, данное вами, доставило мне истинное удовольствие.

— Рад слышать. Денсобол-два — это ведь в Магеллановых Облаках? В Большом или Малом?

— В Малом. Однако меня удивляет одно обстоятельство. Вы земного происхождения, а почему-то никак не отреагировали на то, что я назвал себя коммивояжером.

Уингерт сдвинул брови.

— А как я должен реагировать? Хлопать в ладоши и шевелить ушами?

— Вы должны реагировать с юмором. Согласно моим данным о Терре, упоминание о коммивояжере, как правило, подсознательно ассоциируется с общеизвестным фольклорным пластом и приводит к сознательному комическому эффекту.

— Извини, не понял юмора, — хмыкнул Уингерт. — Должно быть, меня не очень интересует Земля с ее шуточками. Поэтому я и обрубил концы — завербовался в «Колонизацию планет».

— Ах да. Я как раз пришел к выводу, что отсутствие у вас реакции на бытующий фольклор указывает на высокую степень вашей отстраненности от культурного контекста. И вновь подтверждение доставило мне удовольствие. Будучи экспериментальной моделью, я подлежу тщательному и непрерывному наблюдению со стороны своих создателей, и мне непременно хочется проявить себя способным коммивояжером.

Уингерт почти оправился от пережитых треволнений. Он с тревогой поглядел на жаб и спросил:

— Этот генератор силового поля… это один из твоих товаров?

— Двуручный генератор — гордость нашей фирмы. Он ведь, знаете ли, односторонний. Они не могyт сюда попасть, а вы можете в них стрелять.

— Как? Что же ты раньше-то не сказал?

Уингерт выхватил бластер и двумя меткими выстрелами избавился от жабищ.

— Вот так, — сказал он. — Теперь, чувствую, сидеть мне в этом силовом поле и ждать, когда новые заявятся.

— О, скоро их не ждите, — беспечно заявил робот. — Напавшие на вас существа обитают на соседнем континенте. Здесь они не водятся.

— Как же их сюда занесло?

— Я привез, — ответил робот. — Наловил самых хищных, какие попадаются на этой планете, и выпустил неподалеку от вас, чтобы продемонстрировать необходимость приобрести двуручный генератор силового по…

— Ты привез? — Уингерт встал и с угрожающим видом двинулся на робота. — Нарочно, чтоб всучить товар? Они же могли убить и сожрать меня!

— Ни в коем случае. Вы сами видели: события развивались точно по плану. Когда положение стало угрожающим, я вмешался.

— Пошел вон! — в бешенстве заорал Уингерт, — Проваливай, псих! Мне нужно распаковать вещи, установить «пузырь». Пшел!

— Но вы задолжали мне…

— После сочтемся. Катись отсюда, живо!


Робот покатился. Уингерт проследил, как тот газанул в кустарник, и заставил себя успокоиться. Ох и разозлился он, но все же прямолинейная уловка робота-торговца отчасти пришлась ему по вкусу. Хоть и грубовато, а толково: набрать разных диковинных чудищ и явиться в последнюю секунду — «купите генератор». Только вот, если человека отравляют, чтоб продать ему противоядие, этим не бахвалятся потом перед жертвой!

Он поглядел задумчиво на лес в надежде, что робот сказал правду. Провести весь срок на Квеллаке, обороняясь от прожорливых хищников, ему вовсе не улыбалось.

Генератор еще работал; Уингерт осмотрел его и нашел регулятор поля. Он увеличил радиус действия генератора до тридцати ярдов и на этом успокоился. Поляна была завалена мертвыми гадами. Уингерта передернуло.

Что же, потеха кончилась, пора и за работу. Всего час пробыл он на Квеллаке, а только и делал, что спасал свою жизнь.

«Справочник колониста» советовал: «В первую очередь вновь прибывший колонист должен установить нуль-передатчик».

Уингерт закрыл книжку и принялся разглядывать беспорядочно составленные ящики, в которых заключалось его имущество, пока не обнаружил большой желтый ящик с надписью «Нуль-передатчик. Не кантовать».

Из ящика, обозначенного как «Иструменты», он извлек лапчатый ломик и осторожно отодрал две доски. Внутри поблескивал серебристый предмет.

«Хоть бы он работал, — подумал Уингерт, — это самое ценное, что у меня есть, единственный посредник между мной и далекой Террой».

Справочник сообщал: «Все необходимое для жизни доставляется посредством нуль-передатчика бесплатно».

Уингерт улыбнулся. Все необходимое? Стоит только послать заявку, и ему доставят магнитные сапоги, сигары, сенсорные кассеты, мини-нуль-передатчики, драже «Грезы», готовый мартини в бутылках — все прелести домашнего уюта. Говорили, будто в «Колонизации планет» хлеб трудный, да не похоже. С нуль-передатчиком и планету обжить не грех.

«Разве что, — мелькнула мрачная мысль, — этот чокнутый робот опять привезет с соседнего континента жаб-великанов».

Уингерт распаковал нуль-передатчик.

«Похож на канцелярский стол, страдающий слоновой болезнью», — подумал он.

Боковые тумбы устройства были невероятно раздуты; из каждой выступал желоб, над одним значилось «Отправка», а над другим — «Получение».

Лицевую сторону аппарата украшали внушительные ряды шкал и датчиков. Уингерт отыскал красную кнопку включения и нажал ее. Нуль-передатчик вздрогнул и очнулся.

Засветились шкалы, заработали датчики. Грузная машина словно зажила сшей обособленной жизнью. Экран замелькал цветными полосами, потом прояснился. Перед Уингергом возникло добродушное пухлое лицо.

— Привет. Я — Смэзерс из наземной конторы, осуществляю связь фирмы с передатчиками AZ-1061 по BF-80. Могу я узнать ваше имя, регистрационный номер и координаты?

— Рой Уингерт, номер 76-032-10f3. Планета называется Квел-лак, а координат я наизусть не помню. Подождите, сейчас посмотрю в контракте…

— Не нужно, — сказал Смэзерс. — Только назовите номер своего нуль-передатчика. Он проставлен на табличке справа.

Уингерт быстро нашел табличку.

— AZ-1142.

— Совпадает. Итак, фирма приветствует вас, колонист Уингерт. Как вам планета?

— Так себе.

— Почему?

— Она обитаема. Здесь водятся хищники. А в моем контракте сказано, что меня посылают на необитаемую планету.

— Прочтите внимательней, колонист Уингерт. Насколько я помню, там сказано только, что в местности, где вы будете жить, опасных существ нет. Наша разведгруппа доложила о некоторых осложнениях на континенте к западу от вас, но…

— Видите здесь покойников?

— Да.

— Это я их прикончил, спасая собственную шкуру. Они напали на меня, как только я высадился с корабля.

— Наверняка это особи, случайно забредшие с того континента, — сказал Смэзерс. — Невероятно. Обязательно сообщайте о любых затруднениях подобного рода.

— Да уж обязательно. Будто мне от этого полегчает.

— Поговорим о другом, — холодно продолжал Смэзерс. — Хочу напомнить, что фирма всегда готова услужить вам. Как сказано в контракте, «все необходимое для жизни доставляется посредством нуль-передатчика». То же сказано в справочнике. Не желаете ли сделать первый заказ? Фирма проявляет неустанную заботу об условиях жизни своего персонала.

Уингерт задумался.

— Да я не распаковался еще. Пока мне вроде бы ничего не надо… Только вот… Да! Пришлите-ка лезвия и тюбик крема для бритья. Я свой прибор забыл, а эти новомодные вибробритвы не выношу.

Смэзерс не сдержал ухмылки.

— А бороду не будете отпускать?

— Нет, — хмуро ответил Уингерт. — Борода чешется.

— Отлично. Я распоряжусь, чтобы с диспетчерского пульта выслали на машину AZ-1142 лезвия и крем. До свидания, колонист Уингерт, удачи вам. Примите наилучшие пожелания от фирмы.

— Спасибо, — буркнул Уингерт. — Вам того же.


Он отвернулся от пустого экрана и оглядел подступы к границам силового поля. Все, кажется, было спокойно, и он выключил генератор.

Если не считать чудовищ с западного континента, на Квеллаке можно жить припеваючи, решил Уингерт. Планета напоминала Землю и была шестой по счету на орбите, которая опоясывала небольшую желтую звезду, похожую на Солнце. Почва была красной от солей железа, но, видно, плодородной, судя по густой растительности. Неподалеку, лениво стекая по отлогой долине, вился ручей и пропадал в мутном облаке алого тумана на горизонте.

Работенка не пыльная, решил он. Только бы не жабы да не черви зубастые.

Согласно контракту, в обязанности Уингерта входило «всестороннее обследование и подготовка данной планеты к приему будущих поселенцев под эгидой "Колонизации планет"». Фирма послала его в качестве квартирьера — навести марафет перед прибытием основной группы.

За это ему положили тысячу долларов в месяц и к тому же «все необходимое для жизни».

«Некоторые надрываются, — сказал себе Уингерт, — а и того не имеют».

Над лесом сонно проплыло облако с зеленой каймой. Он отбросил почерневшие остатки инопланетной травы и разлегся на теплой красной почве, привалившись к уютному корпусу нуль-передатчика. Перед ним стояло восемь или десять ящиков с оборудованием и пожитками.

Три недели летел он от Земли до Квеллака на лайнере первого класса «Могред». Нуль-траспортировка занимает меньше времени, но груз в 150 фунтов, а именно столько весил Уингерт, нуль-передатчик мог осилить только частями — по 50 фунтов. Такой способ его не прельщал. К тому же на Квеллаке не было нуль-передатчика, чтобы принять посылку, так что проблема носила сугубо академический характер.

Тихонько запела птичка. Уингерт зевнул. День едва перевалил за половину, и не было нужды спешить с устройством жилища. В справочнике говорилось, что на распаковку уходит не больше часа. Попозже, когда солнце начнет заходить за те светло-вишневые горы, он надует свой дом-пузырь и разберет вещи. А сейчас хочется отдохнуть, пусть схлынет напряжение первого бурного свидания.

— Простите, сэр, — раздался знакомый резкий голос. — Я случайно подслушал, как вы заказали бритвенные лезвия, и считаю своим долгом известить вас, что располагаю изделием, которое куда лучше для вашего лица.

Уингерт тотчас вскочил на ноги, глаза налились кровью.

— Я велел тебе убираться вон. Вон!

Робот как ни в чем не бывало показал ему маленький прозрачный тюбик с желеобразной зеленой пастой.

— Это депилятор Глоглема, двенадцать тюбиков… э-э… по доллару за штуку.

Уингерт покачал головой.

— Мне все присылают бесплатно с Земли. И потом, я предпочитаю бриться безопасной бритвой. Пожалуйста, уйди.

XL-ad41 впал в глубочайшее уныние, на какое только способен робот.

— Мне кажется, вы не понимаете, что ваш отказ представляет в невыгодном свете мои торговые способности и может привести к тому, что по окончании испытаний меня демонтируют. Поэтому я настаиваю — отнеситесь к моим товарам без предубеждения.

Физиономия робота вдруг озарилась вдохновенной коммивояжерской улыбкой.

— Я беру на себя смелость предложить вам этот бесплатный образец. Испробуйте депилятор Глоглема, и я гарантирую, больше вы не притронетесь к бритве.

Робот выдавил немного пасты в небольшой флакончик и вручил Уингерту.

— Вот. Я скоро вернусь, дабы выслушать ваш приговор.


Робот удалился, подминая тяжелыми колесами кустарник. Уингерт поскреб щетину на подбородке и поглядел с насмешкой на флакончик.

Значит, депилятор Глоглема? И XL-ad41, робот-коммивояжер. Он криво ухмыльнулся. Мало того что на Земле тебя глушат рекламой, так еще и здесь, в дебрях космоса, являются откуда ни возьмись роботы с Денсобола и пытаются всучить средство для бритья.

Ну, коли этот торгующий робот хоть чуть-чуть похож на земную братию, придется у него что-нибудь купить, иначе не отвяжется. К тому же он, видно, проходит испытания, и его того и гляди разберут по винтикам, если не распродаст товар… Уингерту, сменившему не одну профессию, и самому пришлось побывать в шкуре коммивояжера, и в нем шевельнулась жалость к бедолаге.

Он с опаской взял на ладонь немного средства Глоглема и намазал щеку. Паста оказалась прохладной, слегка пощипывала кожу и приятно пахла. Он втер ее, подумывая, не растворится ли у него челюсть, потом достал из кармана зеркальце.

Намазанное место было гладким и розовым. Давненько он так чисто не брился. Приободрившись, Уингерт втер в лицо остаток средства и туг обнаружил, что робот дал ему только на одну щеку и часть подбородка.

Уингерт хмыкнул. Скупердяй, конечно, и вредина, но в знании кое-каких основ торгового дела этому типу не откажешь.

— Ну как? — спросил XL-ad41, появившись, словно на зов — Вы довольны?

— Хитро это ты, — улыбнулся Уингерт, — дал мне, значит, на пол-лица. Однако штука хорошая; что есть, то есть.

— Сколько тюбиков возьмете?

Уингерт вынул бумажник. Он привез с собой всего шестнадцать долларов; никак не предполагал, что на Квеллаке ему сгодятся земные деньги, просто к моменту отлета в бумажнике лежали десятка, пятерка и еще доллар.

— Один тюбик, — сказал Уингерт. Он протянул роботу потрепанный доллар. XL-ad41 учтиво поклонился я извлек из нагрудного отделения начатый образец.

— Эге, — тут же сказал покупатель, — да ведь это тог самый тюбик, из которого ты мне выдавил, а по уговору образец бесплатный. Давай целый тюбик.

— Знаменитая природная смекалка землян, — заметил робот печально. — Подчиняюсь.

Он дал Уингерту другой тюбик, тот осмотрел его и опустил в карман.

— А теперь уж извини, распаковаться надо.

Уингерт обошел улыбающегося робота, подхватил ломик и начал вскрывать ящик, где помещалось его жилище. Вдруг нуль-передатчик несколько раз громко прожужжал и под конец глухо звякнул.

— Ваш аппарат что-то доставил, — услужливо сообщил XL-ad41.

Уингерт поднял крышку приемного желоба и вынул небольшой аккуратный сверток в пластиковой обертке. Он сорвал упаковку.

Внутри оказалась коробочка с двадцатью четырьмя лезвиями, тюбиком крема для бритья и сложенным в длину счетом. Уингерт прочитал:


Бритвенные лезвия по заказу……..00.23

Крем для бритья по заказу…………00.77

Транспортные расходы…………..50.00

Итого………………………51.00


— Вы бледны, — заметил робот. — Вероятно, чем-то заболели. Быть может, вас заинтересует самокалибрующийся медицинский аутодиагностический сервомеханизм Дерблонга, который у меня как раз…

— Нет, — отрезал Уингерт, — Сдалась мне твоя медицина. Не путайся под ногами.

Он шагнул решительно к передатчику и с размаху вдавил кнопку включения. Тотчас раздался ровный голос Смэзерса:

— Приветствую, колонист Уингерт. Что-нибудь случилось?

— Еще бы не случилось, — глухо проговорил Уингерт. — Сейчас прибыли мои лезвия и с ними счет на пятьдесят один доллар. Это что за фокусы? Мне говорили, я буду все получать бесплатно. В контракте сказано…

— В контракте сказано, колонист Уингерт, — плавно подхватил Смэзерс, — что все необходимое для жизни будет доставляться бесплатно. Там нет ни слова о бесплатной поставке предметов роскоши. Фирма не в состоянии была бы взвалить на себя непосильное финансовое бремя и присылать все, что заблагорассудится иметь колонистам.

— Бритвенные лезвия — предмет роскоши? — Уингерт с трудом подавил желание врезать ногой по щитку управления. — Да как у вас наглости хватает называть лезвия предметом роскоши?

— Большинство колонистов отпускают бороды, — сказал Смэзерс. — Неприязнь к бороде — ваше личное дело, колонист Уингерт. Но фирма…

— Знаю. Фирма не может подставлял» спину под непосильное финансовое бремя. Ладно, впредь будет мне наука. А пока заберите к чертовой матери эти лезвия и отмените заказ.

Он швырнул сверток в желоб с надписью «Отправка» и нажал кнопку.

— Напрасно вы это сделали, — сочувственно сказал Смэзерс. — Теперь нам придется взыскать с вас еще пятьдесят долларов за обратную доставку.

— Что?

— Но отныне, — продолжал Смэзерс, — мы возьмем себе за правило предуведомлять вас в тех случаях, когда с вас причитается плата за доставку заказанных товаров.

— Спасибо, — просипел Уингерт.

— Раз вы отказались от лезвий, то, полагаю, отпустите бороду. В общем-то я это предвидел. Почти все колонисты носят бороды.

— Не собираюсь я отпускать никакой бороды. Минут десять назад тут один робот-продавец с Денсобола сбыл мне тюбик пасты для удаления волос.

Смэзерс выпучил глаза.

— Вам придется возвратить покупку, — сказал он неожиданно сурово.

Уингерт в изумлении уставился на пухлое лицо, глядевшее с экрана.

— И это тоже запрещено?

— Приобретение товаров где-либо, кроме фирмы, является грубым нарушением вашего контракта, колонист Уингерт, и карается большим штрафом. Ведь мы согласны удовлетворять ваши потребности. Прибегая к услугам постороннего поставщика, вы лишаете фирму чести обслуживать вас, колонист Уингерт. Понятно?

От возмущения Уингерт утратил дар речи и с минуту молчал. Потом сказал:

— Значит, за доставку пачки лезвий я должен всякий раз платить вам пятьдесят долларов, а если покупаю на стороне депилятор, то нарушаю контракт? Да это… кабала! Рабство! Это незаконно!

Из нуль-передатчика послышалось предостерегающее покашливание.

— Серьезные обвинения, колонист Уингерт. Рекомендую внимательней почитать контракт, прежде чем осыпать фирму новыми оскорблениями.

— Плевал я на контракт! Где хочу, там и покупаю!

Смэзерс торжествующе улыбнулся.

— Я опасался, что вы это скажете. Теперь, сами понимаете, у нас есть юридический повод установить за вами лучевую слежку, дабы быть уверенными, что вы не мошенничаете и соблюдаете контракт.

— Лучевую слежку? — выпалил Уингерт. — Да… я разнесу вдребезги ваш треклятый передатчик! Вот тогда и пошпионьте за мной!

— Тогда не сможем. Но вывод из строя передатчика — тяжкое преступление и карается крупным штрафом. Счастливо оставаться, колонист Уингерт.

— Эй! Погодите! Вы не можете…

Уингерт трижды надавил на кнопку вызова, но Смэзерс прервал связь и возобновлять ее не собирался. Мрачнее тучи, Уингерт повернулся и присел на край ящика.

— Позвольте предложить вам противогневные успокоительные пилюли Шуграта? — вызвался XL-ad41.— Большую упаковку, экономи…

— Заткнись и оставь меня в покое.

Да, облапошила его фирма как маленького. И на Землю не вернуться — денег нет, разве что поделить себя на три равных ломтя и телепортировать. Квеллак, конечно, подходящая планетка, но кое-чего земного на ней не хватает. Табака, например. Уингерт был курильщиком.

Коробка сигар обойдется в 2.40 да еще 75 долларов за доставку. А Смэзерс со своей дурацкой ухмылочкой скажет, что сигары — роскошь.

Сенсорные кассеты? Роскошь. Мини-передатчики? Может, они по контракту и разрешены — все-таки техника. Но чем все кончится — ясно. К исходу трехгодичной командировки в банке у него скопится 36 000 долларов минус расходы за все это время. И еще куда ни шло, если он умудрится задолжать меньше 20 000.

Денег таких у него, конечно, не окажется, и фирма великодушно пред ложит на выбор: отправиться в тюрьму или подрядиться еще на три года в уплату долга. И вот забросят его еще куда-нибудь, а к исходу нового срока он задолжает вдвое больше.

Год за годом он будет все глубже увязать в долгах из-за этого контракта, чтоб он сгорел! И до могилы придется открывать новые миры для «Колонизации планет», а взамен — снежный ком долгов.

Хуже рабства.

Наверняка есть какой-то выход.

Но Уингерт почти час рылся в контракте и понял, что лазеек в нем нет. Да, «все необходимое для жизни» доставляется бесплатно — со скрытым условием: он обязан делать заказ через фирму. И ни слова о предметах роскоши и транспортных расходах.

Стало быть, его готовы завалить дармовыми передатчиками, а за сигары и лезвия выкладывай денежки. А уж штрафы за нарушение исключительного права фирмы снабжать колонистов — громадные.

Уингерт перевел ожесточенный взгляд на улыбающегося робота.

— Чего ты тут околачиваешься? Ты свое дело сделал. Исчезни!

XL-ad41 покачал головой.

— Вы еще должны мне пятьсот долларов за генератор. И потом, не допускаете же вы, что я вернусь к своим изготовителям, продав всего два предмета. Да они меня тотчас спишут и начнут конструировать XL-ad42.

— Ты слыхал, что Смэзерс говорил? Если они увидят, как я у тебя отовариваюсь, меня будут считать нарушителем контракта. Валяй. Забирай свой генератор. Покупка отменяется. Слетай на другую планету; у меня и так хлопот полон рот, а тут еще…

— Извините, — сказал робот, и Уингерту в его мягком голосе послышалась угроза. — Это семнадцатая планета, на которой я высаживаюсь после запуска, и до сих пор мне удалось продать лишь один тюбик депилятора Глоглема. Из рук вон плохо. Я не смею возвращаться.

— Ну так испробуй другое место. Найди планету, где живут одни растяпы, и обдери их как липку. Я у тебя покупать не могу.

— Боюсь, вам придется, — сказал робот кротко, — Согласно инструкции, после посещения семнадцатой планеты я обязан вернуться на Денсобол для осмотра.

На брюхе робота с урчанием открылась панель, и Уингерт увидел выдвинувшееся дуло молекулярного пистолета.

— Последнее средство коммерсанта, да? Если клиент не покупает, хватаешься за оружие и заставляешь купить. Только со мной это не пройдет. У меня денег нет.

— Ваши друзья с Земли пришлют денег. Я должен вернуться на Денсобол с большой выручкой. Иначе…

— Знаю. Тебя демонтируют.

— Верно. Таким образом, я вынужден встать на этот путь. И в случае вашего отказа твердо намерен привести угрозу в исполнение.

— Постойте-ка! — вмешался новый голос, — Что происходит, Уингерт?

Уингерт поглядел на передатчик. Экран светился, и с него грозно взирала рыхлая физиономия Смэзерса.

— Да вот — робот, — ответил Уингерт — На торговле помешался и оружием мне сейчас угрожал.

— Знаю. Я Все видел по лучу.

— Вот влип, — потерянно проговорил Уингерт. Он перевел взгляд с выжидательно молчавшего робота на неприветливого Смэзерса. — Не стану покупать у робота — он меня убьет, куплю у него что-нибудь — вы меня застукаете и штрафанете.

«Интересно, что хуже?» — подумал Уингерт.

— У меня в продаже множество великолепных приборов, неизвестных на Земле, — с гордостью сообщил робот. — Первый в истории свежеватель дригов, хотя, откровенно говоря, я сомневаюсь, что на Квеллаке водятся дриги и он вам пригодится. А может, пожелаете ротационный диатомный фильтр или новую модель щипцов Хегли для извлечения нервных клеток…

— Умолкни! — рявкнул Уингерт и обратился к Смэзерсу: — Ну, как мне быть? Вы — фирма, защитите своего колониста от этого инопланетного мародера.

— Мы вышлем вам оружие, колонист Уингерт.

— Чтобы я тягался с роботом? Хороша помощь. — Уингерт сник. Пусть даже он выпутается сейчас, все равно с помощью пункта о снабжении фирма крепко держит его за глотку. За три года транспортные расходы составят… Он ахнул.

— Смэзерс!

— Да?

— Послушайте: если я откажусь покупать у робота, он меня порешит. Но я ничего не могу у него купить даже с разрешения фирмы, потому что у меня нет денег. Мне необходимы деньги, чтобы остаться в живых. Поняли? Необходимы.

— Нет, — ответил Смэзерс, — не понял.

— Я вот что толкую: чтобы сохранить жизнь, мне нужны деньги. Это то, что мне необходимо для жизни, а значит, вы обязаны безвозмездно снабжать меня деньгами в неограниченном количестве, пока робот вдоволь не наторгуется. Если вы откажетесь, я подам на фирму в суд за нарушение контракта.

Смэзерс улыбнулся.

— Попробуйте. С адвокатом не успеете связаться — помрете. Робот вас прикончит.

Пот ручьями стекал по спине, но Уингерт чувствовал: для него наступает счастливый миг торжества. Сунув руку во внутренний карман куртки, он достал плотный лист искусственного пергамента — свою копию контракта.

— Вы отказываетесь! Отказываетесь снабдить меня предметом, необходимым для жизни! Тем самым, — объявил Уингерт, — контракт теряет силу.

На глазах у Смэзерса — о ужас! — он порвал документ и небрежно швырнул обрывки за спину.

— Нарушив со своей стороны контракт, — сказал Уингерт, — вы освободили меня на будущее от всех обязательств по отношению к фирме. А потому прошу покорно не шпионить своим дурацким лучом за моей планетой.

— За вашей планетой?

— Именно. Право первопоселенца: раз мы не связаны больше контрактом, то по Галактическому кодексу вам запрещается шпионить за мной.

Смэзерс беспомощно хлопал глазами.

— Язык у вас хорошо подвешен, Уингерт. Но мы будем драться. Я еще доложу обо всем наверху. Вы так легко от нас не отделаетесь!

Уингерт насмешливо оскалился.

— Докладывайте кому хотите. Закон на моей стороне.

Смэзерс зарычал и отключил связь.

— Логичное построение, — одобрительно заметил XL-ad41.— Надеюсь, вы выиграете дело.

— Должен, — сказал Уингерт, — Под меня не подкопаешься, ведь контракт обязаны соблюдать обе стороны. А предъявят в суде запись лучевой слежки, так там видно, как ты мне угрожаешь. Им уцепиться-то не за что.

— А как же насчет меня? Я…

— О тебе я не забыл. Молекулярному пистолету в твоем брюшке так и не терпится выпалить в меня, — улыбнулся Уингерт, — Слушай, XL-ad41, давай начистоту: торговец из тебя никудышный. Сметка кое-какая есть, да и то проявляется не там, где надо, а вот такта маловато, тонкости нет. Нельзя же каждому покупателю пистолетом угрожать, ведь так недолго своих хозяев и в межпланетную войну втянуть. Стоит тебе вернуться на Денсобол и стоит им узнать, что ты наделал, и на твой демонтаж у них уйдет меньше времени, чем у тебя на продажу одного свежевателя дригов.

— Я и сам об этом подумывал, — сознался робот.

— Вот и хорошо. У меня есть предложение: я научу тебя торговать. Мне приходилось этим заниматься; к тому же я землянин и обладаю природной сметкой. Как выучишься, полетишь на другую планету — думаю, хозяева простят тебе лишнюю остановку — и сбудешь с рук весь товар.

— Это было бы замечательно, — сказал XL-ad41.

— Полдела сделано. За учение будешь снабжать меня всем, что мне понадобится для безбедной жизни. Сигарами, магнитными сапогами, мини-передатчиками, депилятором и прочим. Я тебе — хитрости торговли, ты мне — магнитные сапоги; наверняка твои конструкторы сочтут такой обмен справедливым. Кстати, мне понадобится генератор силового поля — вдруг заявятся фирмачи, скандалить начнут.

Робот сиял от счастья.

— Я уверен, что такой обмен можно наладить. Полагаю, теперь мы — компаньоны.

— Еще бы, — сказал Уингерт. — Для начала давай-ка я научу тебя древнему обычаю землян, который положено знать хорошему коммивояжеру.

Он крепко сжал холодную металлическую лапу робота.

— Пожмем друг другу руки, компаньон!

Телефонный звонок © Перевод В. Вебера

Эл Миллер снял трубку, чтобы позвонить во «Френдли файненс компани» по поводу увеличения предоставленной ему ссуды. Он успел лишь трижды повернуть диск, набрав МУ4, когда в трубке что-то щелкнуло и прозвучал незнакомый голос:

— Оператор девять, говорите. Оператор девять, вы меня слышите?

Эл нахмурился.

— Мне не нужен оператор. Должно быть, меня неправильно…

— Одну минуту, — перебили его. — Кто вы?

— Я хотел задать вам тот же вопрос. Каким образом вы подсоединились к моему телефону? Я даже не успел набрать номер. Я…

— Не успели? Вы набрали МУгвамп4 и соединились с нами. Что же вам еще надо? — Последовала короткая пауза. — Послушайте, вы не оператор девять?

— Нет, я не оператор девять, и мне нужен номер МУ4-1111. Положите трубку, давайте закончим этот беспредметный разговор.

— Постой-ка, приятель. А вы, часом, не нормальный?

Эл шумно глотнул.

— Да… Да, полагаю, что да.

— Тогда откуда вы знаете номер?

— Я ничего не знаю, черт побери! Я звонил во «Френдли файненс компани», а вы влезли…

— Ничего подобного, вы сами соединились с коммуникационным центром МУгвамп4. Это очень подозрительно. Придется вас проверить.

В телефоне булькнуло. Эл почувствовал, что его ноги приросли к полу. Он не мог двинуться с места. Все, казалось, застыло. Кроме времени. Эл увидел, как стрелка больших настенных часов перескочила с 3.30 на 3.31.

Пот катился по спине Эла, безуспешно пытавшегося положить трубку на рычаг. Шевельнуть ногой тоже не удавалось. Он не мог даже мигнуть. К счастью, легкие продолжали сокращаться. Иначе он давно бы задохнулся.

Прошло еще несколько минут, и запертая дверь его квартиры распахнулась. В гостиную вошли три незнакомца, похожие, как близнецы, ростом не выше пяти футов, с лысыми, круглыми, как шар, головами, вросшими в широкие плечи, в плохо сшитых костюмах из голубой ткани.

Эл хотел извиниться за столь неожиданный паралич, лишивший его возможности встретить гостей, но язык не слушался. К тому же он подумал: а не эти ли лысые карлики виновники возникшей ситуации?

Самый краснолицый из карликов махнул рукой, и сила, державшая Эла, мгновенно исчезла, а он сам от неожиданности едва не упал.

— Какого черта…

— Вопросы задаем мы, — прорычал краснолицый. — Ты — Эл Миллер?

Эл кивнул.

— И очевидно, ты — нормальный? Значит, произошла ошибка. Мордекай, проверь телефон.

Второй карлик поднял телефонный аппарат и быстро разобрал его. Нахмурившись, он достал кусачки и перерезал провод.

— Эй, — возмутился Эл, — по какому праву вы разворотили мой аппарат? Вы же не из телефонной компании.

— Заткнись, — бросил краснолицый. — Ну, Мордекай?

— Вероятность один на миллион, — ответил тот. — Не сработал блок защиты, и частота его телефонного аппарата совпала с частотой нашей линии. Он случайно соединился с центром, Уолдмер.

— Значит, он не шпион?

— Вряд ли. Как вы видите, у него лишь зачатки интеллекта.

— Теперь ему известно о нашем существовании, — вмешался третий незнакомец. — Я предлагаю дезинтеграцию на молекулярном уровне.

— Опять жажда крови, Джованни? — одернул его Мордекай.

— Пока я командир, не будет никакой дезинтеграции, — добавил Уолдмер.

— Так что нам с ним делать? — недовольно спросил Джованни.

— Заморозим и отвезем в штаб-квартиру. Такие вопросы решают только они, — ответил Мордекай.

— Ну, с меня хватит! — взорвался Эл. — Не знаю, как вы попали в мою квартиру, но если вы немедленно не уберетесь отсюда, я…

— Довольно, — буркнул Уолдмер и топнул ногой.

Эл застыл, так и не успев закрыть рот.


Он пришел в себя в ярко освещенной комнате, заставленной сложными механизмами непонятного назначения. Число карликов-близнецов увеличилось до дюжины.

— Вы шпион? — спросил один из них, с толстыми румяными щеками.

— Какой еще шпион?! Я начал набирать телефонный номер, когда кто-то назвал меня оператором девять. И все.

— Не сработал блок защиты, — пробормотал Мордекай. — Совпадение частот.

— Да, печально, — покачал головой толстощекий. — Мы должны избавиться от него.

— Нет ничего лучше дезинтеграции, — пробурчал Джованни.

— Зачем прибегать к крайним мерам? Достаточно вывести его из текущего пространственно-временного интервала. Он действительно слишком много знает.

— Но я ничего не знаю! — простонал Эл. — Будьте любезны объяснить мне, кто вы такие и какого…

— Хорошо, — кивнул толстощекий. — Уолдмер, расскажи ему о нас.

— Вы находитесь в штаб-квартире тайного общества мутантов, ставящих целью захват власти на Земле. Как оказалось, вы случайно включились в нашу закрытую коммуникационную сеть МУтант4.

— Я думал, это МУгвамп4,— заметил Эл.

— Это кодовое название, — пояснил Уолдмер, — Теперь вам известно слишком много, и мы не можем оставить вас в текущем пространственно-временном интервале. Таким образом, мы вынуждены…

— Дезинтегрировать, — добавил Джованни.

— Вынуждены избавиться от вас, — твердо закончил фразу Уолдмер. — Но мы не хотим причинять вам страдания. С другой стороны, вам нельзя оставаться в этом пространстве-времени. Надеюсь, вам ясна наша точка зрения.

Эл покачал головой. Значит, эти карлики — мутанты, плетущие заговор против человечества? Вероятно, да. С какой стати они будут его обманывать?

— Послушайте, я не хотел набирать ваш номер. Вы сами говорите, что все произошло случайно. Выпустите меня отсюда, и я никому не скажу ни слова. Делайте что хотите, я вам не помешаю. Если вы мутанты, то, должно быть, можете прочесть мои мысли и понять, что я совершенно искренен…

— Мы еще не развили в должной мере телепатические способности, — ответил толстощекий. — Иначе мы не пользовались бы обычными средствами связи. Что касается вашей искренности, мы в ней не сомневаемся. Но у нас есть враги. И если вы попадете к ним в руки…

— Я не скажу ни слова! Я не открою рта, даже если мне станут загонять под ногти иголки.

— Нет, риск слишком велик. Вы должны уйти. Приготовьте темпоральную центрифугу.

Четверо мутантов во главе с Мордекаем сняли чехол с какого-то устройства, отдаленно напоминающего бетономешалку. Уолдмер и Джованни подтолкнули Эла клюку. На панели управления машины весело перемигивались разноцветные огоньки.

— Темпоральная капсула забросит вас в будущее, — объяснил Уолдмер. — Там о вас позаботятся. К двадцать пятому веку мы, несомненно, возьмем власть в свои руки. Вы будете единственным нормальным, оставшимся на Земле. Этаким живым ископаемым. Вас будут беречь. Вы станете музейной редкостью.

— При условии, что эта штука работает, — мрачно добавил Джованни. — Пока мы этого не знаем,

Эл шумно глотнул. Его уже привязывали к креслу в чреве центрифуги.

— Вы даже не знаете, работает ли она?

— В общем-то, нет, — признался Уолдмер. — Существующая теория подтверждает возможность лишь одностороннего перемещения во времени — в будущее. Поэтому нам не известно, что стало с теми, кого мы отправили туда. Разумеется, они исчезали из капсулы, поэтому мы полагаем, что они должны где-то появиться.

— О, — вздохнул Эл и закрыл глаза.

И кто вспомнит о его исчезновении, подумал он. «Френдли файненс компании? Скорее всего. Плакали их денежки. Ну и поделом. В некотором смысле они виноваты в том, что произошло.

А больше никто не станет возражать против путешествия Альберта Миллера. Его родители умерли, единственную сестру он не видел пятнадцать лет, а девушка, с которой он дружил в школе, давно вышла замуж и, по последним сведениям, родила уже третьего ребенка.

Тем не менее он любил свой двадцатый век. А как его встретит двадцать пятый? Если он вообще попадет туда.

— Приготовьтесь, — промурлыкал над ухом Мордекай.

— Жаль, что так получилось, — добавил толстощекий. — Но вы должны понимать, что никто и ничто не может стоять на пути Идеи.

— Естественно, — пробормотал Эл.

Люк закрылся и «бетономешалка» начала вращаться. Эла вдавило в кресло. Послышалось зловещее гудение, с каждой секундой оно усиливалось. Наконец раздался громкий хлопок — и все провалилось в темноту.


Он пришел в себя посреди широкого, безупречно чистого, слегка пружинящего шоссе, глядя на колеса автомобилей, проплывающих над головой. Прошло несколько минут, прежде чем Эл понял, что они не летят по воздуху, а движутся по прозрачной подвесной дороге.

Значит, машина времени сработала! Эл огляделся. Вокруг собиралась толпа. Все показывали на него пальцем и что-то кричали. Никто не решался подойти ближе чем на пятьдесят футов.

Эл с облегчением заметил, что и мужчины и женщины высоки ростом и обладают пышной шевелюрой. Их легкие одежды, похожие на туники, переливались всеми цветами радуги.

Эл поднялся на ноги и выдавил из себя улыбку.

— Я — Альберт Миллер. Из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Не могли бы вы сказать…

Конец фразы заглушили испуганные вопли. Собравшиеся отпрянули назад и в ужасе бросились врассыпную, будто увидели перед собой страшное чудовище. Тут Эл заметил приближающийся к нему приземистый, похожий на жука черный автомобиль. Он остановился в футах двадцати, откинулась дверца, и на дорогу выбрался водитель, облаченный в громоздкий скафандр.

— Доззинон мурифа волан, — прогремел усиленный динамиками голос.

— Я не понимаю, — ответил Эл. — Я тут впервые.

Водитель поднял какой-то предмет, напоминающий автомат, и направил его на Эла. Руки последнего туг же взметнулись вверх. Из широкого дула появился голубой шар. Он повис в воздухе, а потом поплыл к Элу. Тог кинулся в сторону, поскользнулся и упал. Шар опустился и поглотил пришельца из прошлого.

Элу показалось, что он попал в мыльный пузырь. Упругая, почти прозрачная поверхность подавалась при нажатии, но проткнуть ее не удалось.

Пузырь вместе с Элом вновь поднялся в воздух и подлетел к черному жуку. Водитель прикрепил его к заднему бамперу, сел в кабину, и машина рванулась с места, потащив за собой пойманную добычу.

Освоившись, Эл с интересом смотрел на высокие башни домов, площади, скверы, фонтаны. Прохожие провожали взглядами проплывающую мимо клетку-пузырь.

Спустя минут десять машина остановилась перед внушительным зданием. «Истфакью барнолл», — прочел Эл надпись на фасаде.

Из подъезда вышли трое в скафандрах и потащили пузырь с Элом внутрь здания.

Втолкнув пузырь в небольшую комнату, они захлопнули дверь. Через мгновение пузырь лопнул. Одна из стен отошла в сторону, открыв толстое стекло, за которым оказалась такая же комната. Трое мужчин мрачно смотрели на пришельца из прошлого.

— Миррифар алтроск? — прогремел динамик.

— Эл Миллер, из двадцатого века. И, уверяю вас, я попал сюда не по своей воле.

— Дарберал хазник? Квитгимар? Дорбфенк?

Эл пожал плечами.

— Я не понимаю вашего языка.

Мужчины переглянулись, один из них вышел из комнаты и спустя пять минут привел четвертого, высокого субъекта с окладистой рыжей бородой.

— Откуда вы? — спросил тот на чистом английском языке.

— Из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. А куда я попал?

— В две тысячи четыреста тридцать первый год. Каким образом вы здесь оказались?

— Если бы я знал… — вздохнул Эл. — Я хотел позвонить насчет ссуды, а… в общем, меня поймали толстобрюхие лысые карлики, жаждущие захватить власть на Земле. Они называли себя мутантами. И чтобы я им не помешал, засунули меня в машину и закинули в двадцать пятый век.

— Значит, вы — их шпион?

— Шпион? При чем тут шпион? С чего вы взяли?

— Они послали вас сюда, чтобы вызвать среди нас эпидемии давно забытых болезней. И нас не обманет ваша наивная история. Вы не первый, кто попадает к нам. И вас ждет та же судьба, что и остальных.

— Послушайте, тут какая-то ошибка, — пытался возразить Эл. — Я не шпион. Я не хочу участвовать в вашей войне с мутантами…

— Война закончена. Последний мутант уничтожен пятьдесят лет назад.

— Ну и отлично. Так почему вы боитесь меня? Я не причиню вам никаких хлопот. Если мутантов нет, чем я смогу им помочь?

— В пространстве-времени нет ничего абсолютного. В нашем четырехмерном континууме мутантов нет, но они затаились вокруг и ждут, чтобы ворваться сюда и сеять разрушения и смерть.

У Эла голова шла кругом.

— Хорошо, допустим, вы правы. Но я не шпион. Проверьте меня. Дайте мне испытательный срок. Оставьте меня здесь, и я докажу, что ни в чем не виновен.

— Вы забываете о том, что ваше тело кишит болезнетворными микроорганизмами. Лишь благодаря тому, что сразу после прибытия вас поместили в силовое поле, нам удалось избежать ужасных эпидемий.

— Сделайте мне прививки и убейте этих микробов, — молил Эл. — Для такого высокоразвитого общества, как ваше, это сущий пустяк.

— А генный код? — возразил бородач. — Вдруг вы несете в себе рецессивный мутантный ген, один из тех, что стоили человечеству нескольких столетий кровопролития.

— Нет! — воскликнул Эл. — Посмотрите на меня. Я высокий, стройный, без намека на лысину.

— Я говорю о рецессивном гене. Он может проявиться совершенно неожиданно.

— Даю слово не иметь детей, — твердо заявил Эл. — Чтобы не портить своими генами ваш сверкающий новый мир.

— Ваша просьба отклоняется, — последовал суровый ответ.

— Хорошо, — смирился Эл, понимая, что спорить бесполезно. — Да и не хочу я жить в вашем веке. Когда экзекуция?

— Экзекуция? — изумленно повторил бородач. — Термин двадцатого века, означающий… да, это значит… Неужели вы думаете, что мы можем… — Он умолк, не в силах повторить страшное слово.

— Убить меня? — помог ему Эл.

Бородач скривился. Казалось, его вот-вот вырвет.

— Гонним деф ларримог! — пробормотал он, обращаясь к стоящим рядом.

— Миррифор алтраск, — предложил один из них.

Бородач кивнул. К нему постепенно вернулась уверенность.

— Только такой варвар, как вы, — он взглянул на Эла, — мог предположить, что его хотят убить.

— А что же вы намерены со мной сделать? — поинтересовался Эл.

— Послать вас сквозь временную мембрану в мир, где правят ваши друзья мутанты.

Открылась дверь, в проеме появилась фигура в скафандре, раздался выстрел, и Эл вновь оказался в голубом пузыре силового поля.

Не слишком дружеская встреча, думал он, проплывая по коридору. Но их тоже можно понять. Пришелец из прошлого действительно опасен. Выдыхая воздух, он может заразить окружающих. Неудивительно, что толпа разбежалась, как только он открыл рот.

С другой стороны, просто смешно считать его шпионом мутантов. Тем более что последнего из них истребили пятьдесят лет назад. Хорошо хоть, что люди смогли победить этих лысых карликов. Он с удовольствием вернулся бы в 1969 год, чтобы сообщить Уалдмеру и остальным, что их план не удался.

А куда его теперь отправят? Через временную мембрану в мир, где правят мутанты, говорил бородач.

Из коридора Эл попал в просторную лабораторию и вместе с пузырем оказался сидящим на странном сооружении, чем-то схожем с электрическим стулом. Два техника деловито привязали его и теперь возились со стулом, щелкая тумблерами и проверяя контакты.

Эл умоляюще взглянул на бородача.

— Объясните мне, что происходит.

— Дело в том, что теория, реализуемая в этом устройстве, появилась лишь в двадцать втором веке, — ответил тот. — Поэтому мне трудно интерпретировать весь процесс в терминах вашего столетия. В общем, используя долиборовские силы, мы собираемся переместить вас вдоль универсального дормин-вектора… Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не совсем.

— Но вы, разумеется, знакомы с концепцией параллельных миров?

— К сожалению, нет.

— Я хочу сказать, что мы передвинем вас в пространство-время, расположенное параллельно и касательно нашему.

У Эла поплыло в глазах.

— Передвигайте меня, куда хотите, — пробормотал он.

Бородач повернулся к технику.

— Ворстрар алтраск, — скомандовал он.

— Муррифар, — ответил тот и быстро, одну за другой, нажал три кнопки.

Перед глазами Эла что-то сверкнуло, и наступила темнота.


Снова Эл оказался на городской улице. Между неплотно пригнанными, покрытыми грязью бетонными плитами пробивались зеленые стебельки.

— Эй ты, — раздался чей-то грубый голос. — Хватит валяться. Поднимайся и пошли.

Эл повернулся и увидел черное дуло пистолета огромного калибра, который держал в руке толстый лысый карлик. Еще четыре мутанта стояли чуть сзади. Они выглядели точь-в-точь как Мордекай, Уолдмер и Джованни, если не считать пышных ярко-голубых костюмов, отделанных золотом.

— Где я? — спросил Эл.

— На Земле, где же еще. Ты прошел сквозь пространственный створ из континуума нормальных. Вставай, шпион. Нас ждут.

— Но я не шпион, — протестовал Эл, пока его заталкивали в желто-синий фургон. — Во всяком случае, я не шпионю против вас. Меня…

— Хватит, — рявкнул карлик с пистолетом. — Расскажешь все владыке.

Эла втиснули между двумя мутантами. Остальные трое уселись сзади. Фургон плавно тронулся с места.

— Могу я хоть узнать, какой сейчас год? — спросил Эл.

— Две тысячи четыреста тридцать первый, — ответил мутант слева.

— Но там тот же год!

— Разумеется. А чего же ты ждал?

Ответа у Эла не нашлось. Опустив голову, он несколько минут разглядывал ржавый пол фургона.

— А почему вы не боитесь моих микробов? Там меня держали в силовом поле, чтобы я не испортил им стерильный воздух.

— Неужели ты думаешь, что мы боимся микробов нормальных, шпион? — прорычал мутант справа. — Ты забываешь, что мы — высшая раса.

Эл кивнул.

— Действительно, я как-то упустил этот момент.

Фургон остановился, Эла выволокли наружу, сквозь толпу лысых карликов провели в гигантское здание, целиком отделанное граненым зеленым стеклом, и ввели в зал. В центре зала на троне восседал толстенный мутант.

— Поклонись владыке, — прошипели сзади.

Не возражая, Эл вместе с остальными упал на колени.

— Кого вы привели ко мне? — прогремел властный голос.

— Шпиона, ваша милость.

— Опять? Встань, шпион.

Эл поднялся на ноги.

— Заранее прошу извинить меня, ваша милость, но я хотел бы…

— Молчать! — взревел владыка. — Это нормальные послали тебя шпионить за нами?!

— Нет, ваша милость. Они боялись, что я шпионю за ними, поэтому передвинули меня в ваше пространство-время. Видите ли, я из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.

И Эл коротко рассказал о своих злоключениях, начиная с телефонного звонка во «Френдли файненс компани» и кончая встречей со здешней полицией.

Владыка скептически хмыкнул.

— Всем известно, что нормальные собираются, используя пространственный створ, вторгнуться из своего призрачного в наш реальный мир и уничтожить нашу цивилизацию. Ты — один из их передовых разведчиков. Признавайся!

— Простите, ваша милость, но это не так. На другой стороне мне говорили, что я шпион из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, тут принимают за шпиона с другой стороны, но на самом деле…

— Хватит! — оборвал Эла владыка. — Увести шпиона и посадить в камеру! Позднее мы решим его судьбу.


В камере, куда бросили Эла, его поджидала компания. Худощавый юноша, по всем приметам пришелец с той стороны пространственного створа, помог ему встать.

— Туризам манифоск, — сказал незнакомец.

— Виноват, но я не говорю на вашем языке, — ответил Эл.

Юноша ухмыльнулся.

— Пустяки, зато я говорю на вашем. Меня зовут Даррен Фелп. Вы тоже шпион?

— Нет, черт побери! — рявкнул Эл. — Извините, я просто расстроен. Я Эл Миллер. А вы местный житель?

— Я? У вас странное чувство юмора. Разумеется, нет. Вы знаете не хуже меня, что в этом четырехмерном континууме не осталось ни одного нормального.

— Ни одного?

— Уже несколько столетий тут рождаются только мутанты. Но вы, должно быть, смеетесь надо мной? Ведь вы из группы Бейлеффорда, правда?

— Кого?

— Бейлеффорда. Бей-леф-форд! Нет? Тогда вы из штаба! — Фелп отступил на шаг и чинно поклонился. — Ваша честь, примите мои извинения. Мне следовало сразу…

— Нет, — прервал его Эл, — я не из вашей организации. Я не знаю, о чем вы говорите.

Фелп понимающе улыбнулся.

— Разумеется, ваша честь!

— Хватит! — рассердился Эл. — Почему мне никто не верит? Я не из Бейлеффорда и не имею отношения к штабу. Я попал сюда из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Вы меня слышите? Из тысяча девятьсот шестьдесят девятого!

Глаза Фелпа широко раскрылись.

— Из прошлого?

Эл кивнул.

— Я случайно узнал о существовании мутантов в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, и они отправили меня на пять веков вперед, чтобы я не помешал осуществлению их планов. Однако в вашем мире мое появление встретили враждебно и передвинули меня через пространственный створ сюда, к мутантам. Но где бы я ни появился, меня всюду принимают за шпиона. А что делаете тут вы?

— Я? — Фелп широко улыбнулся. — Я шпион.

— Из две тысячи четыреста тридцать первого года?

— Конечно. Мы же должны знать, что поделывают наши друзья-мутанты. Я прошел через створ под невидимым экраном, но что-то сломалось, и меня заметили. Я сижу в этой камере уже месяц.

Эл потер подбородок.

— Подождите, а почему вы говорите на моем языке? На другой стороне им пришлось обращаться к помощи лингвиста.

— Все шпионы в совершенстве владеют английским, потому что мутанты говорят на этом языке. В реальном мире мы говорим на воркийском. Этот язык придумали нормальные для общения между собой во время мутантных войн. Ваш лингвист, по всей видимости, один из наших лучших шпионов.

— И здесь мутанты победили?

— Полностью. Триста лет назад в этом континууме мутанты создали машину времени, обеспечивающую перемещение не только в будущее, но и в прошлое, и в результате смогли уничтожить вождей нормальных до их появления на свет. В нашем, реальном мире двустороннее перемещение во времени невозможно. Собственно, с этого и началось разделение континуумов. Мы, нормальные, вели жесткую войну с мутантами в нашем четырехмерном пространстве и разделались с ними в две тысячи триста девяностом году. Ясно?

— Более или менее, — ответил Эл, подумав, что скорее менее, чем более. — Значит, в этом мире остались одни мутанты, а в вашем — только нормальные?

— Точно.

— И вы шпион с другой стороны.

— Ну наконец-то вы все поняли! Видите ли, строго говоря, этот мир всего лишь призрак, но он обладает некоторыми параметрами реальности. Например, если мутанты вас убьют, вы умрете. Навсегда. Поэтому около пространственного створа постоянно сохраняется напряженность. Мутанты строят планы вторжения в наш мир, и наоборот. А пока и мы, и они засылают шпионов. Но мне, как видите, не повезло.

— И что же вас ждет?

Фелп пожал плечами.

— Возможно, я просижу тут до смерти. А может, они решат использовать меня для шпионажа против нормальных.


Спустя полчаса трое мутантов отвели Эла на допрос в крохотную комнатенку с голыми стенами. Больше часа его подробно расспрашивали обо всем, что произошло после телефонного звонка в «Френдли файненс компани». Затем следователи ушли, и еще через два часа Эл вновь предстал перед владыкой.

— Миллер, ты доставил нам массу хлопот, — начал тот.

— Мне очень жаль, ваша…

— Тихо! Говорить буду я!

Эл промолчал.

— Мы проверили твою версию, и один из наших шпионов с той стороны подтвердил твои слова. Ты действительно попал к нам из двадцатого века. И что нам теперь с тобой делать? Обычно, поймав нормального, мы проводим его пси-обработку и отправляем обратно через пространственный створ шпионить для нас. Но в твоем случае мы не можем прибегнуть к стандартной процедуре, потому что ты не принадлежишь к миру нормальных. С другой стороны, нам несподручно держать тебя в камере. У государства нет лишних денег на твое содержание. И, как цивилизованное общество, мы не можем тебя убить.

— Я понимаю, ваша ми…

— Молчать! — Владыка пристально взглянул на Эла и продолжил, будто рассуждая вслух: — Однако мы можем провести на тебе некоторые эксперименты. Ты же ходячая коллекция микроорганизмов, смертельных для нормальных. Если мы, прежде чем начать вторжение в их призрачный мир, проведем бактериологическую атаку, победа нам обеспечена. Да, клянусь всеми святыми, ты послужишь нашей идее! Зекария!

— Да, ваша милость, — отдал честь один из увешанных лентами охранников.

— Отведи этого нормального в биологические лаборатории. В дальнейшем…

За спиной Эла что-то прозвенело, и владыка, казалось, застыл на троне. Обернувшись, Эл увидел, что в зал ворвалась группа нормальных во главе с Фелпом.

— Вот вы где! — заорал Фелп. — Я ищу вас по всему городу. — В руке он держал что-то вроде пистолета с острым, как спица, дулом.

— Что происходит? — спросил Эл.

— Вторжение! — воскликнул Фелп, — Наши войска прошли пространственный створ, вооруженные этими замораживателями. Они вызывают у мутантов мгновенный паралич.

— Когда… когда это случилось?

— Атака началась два часа назад. Одержана полная победа. Так вы идете или нет? У нас мало времени.

— А куда я должен идти?

Фелп улыбнулся.

— В ближайшую темпоральную лабораторию. Мы хотим отправить вас домой.

Дюжина торжествующих нормальных окружила Эла. С улицы доносились радостные крики. Как объяснил Фелп, победу обеспечило недавнее изобретение временного прерывателя. Новое оружие полностью блокировало связь между настоящим и будущим. Преимущество мутантов, заключающееся в возможности двустороннего перемещения во времени, было сведено к нулю. Мутанты будущего не смогли предупредить владыку о вторжении в их мир.

Эл слушал Фелпа вполуха. Во-первых, он понимал лишь каждое третье слово, а во-вторых, думал о возвращении домой.

Машина времени двадцать пятого века в общих чертах напоминала бетономешалку Уолдмера и Мордекая.

— Когда вас отправили к нам? — спросил Фелп, когда Эла усадили в кресло.

— Десятого октября, примерно в три тридцать дня, — ответил тот.

На трех дисках Фелп установил нужную дату.

— Вы окажетесь в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, но только в этом четырехмерном континууме. В нашем мире как я уже говорил, попасть в прошлое невозможно.

— Вы не представляете, как я вам благодарен, — улыбнулся Эл. Впервые после злосчастного звонка к мутантам он испытывал безграничную любовь ко всему человечеству. Наконец-то к нему отнеслись с сочувствием. А попав к себе, он забуду о мутантах и нормальных, шпионах и машинах времени…

— Ну, вам пора, — прервал его размышления Фелп. — A тq у нас еще много дел.

— Конечно-конечно, — согласился Эл. — Не смею вас задерживать.

Захлопнулся люк. Кто-то щелкнул тумблером. «Бетономешалка» начала все убыстряющееся вращение. Раздался резкий хлопок, будто из бутылки шампанского вылетела пробка. Эл мчался сквозь время, к родному 1969 году.


Он очнулся на полу своей квартиры на Двадцать третьей улице. Болело все тело. В голове проносились странные фразы вроде «темпоральной центрифуги» и «пространственного створа».

С трудом поднявшись, Эл потер виски.

«Ух, — подумал он, — ну и кошмары же могут присниться».

Подойдя к бару, Эл налил себе виски и одним глотком опорожнил бокал. Руки перестали дрожать, но образы лысых толстых карликов, сложных механизмов и широких сверкающих дорог не исчезли.

И тут он вздрогнул. Это был вовсе не сон1 Он действительно побывал в 2431 году и вернулся обратно, в его милый сердцу четырехмерный континуум.

Взглянув на телефон, Эл нахмурился. Насколько он помнил, Мордекай разобрал аппарат на части и перерезал провод. А теперь телефон стоял в целости и сохранности, готовый к пользованию. Может, Мордекай собрал его перед уходом?

Пожав плечами, Эл снял трубку и облегченно вздохнул, услышав длинный гудок. Он должен позвонить во «Френдли файненс компани» и добиться увеличения ссуды.

Эл успел лишь трижды повернуть диск, набрав МУ4, как в трубке что-то щелкнуло и раздался незнакомый голос:

— Оператор девять, говорите. Оператор девять, вы меня слышите?

У Эла отвисла челюсть. Так вот куда он попал. Его мышцы напряглись в попытке положить трубку на рычаг, но он, казалось, окаменел.

— Мне не нужен оператор, — услышал Эл собственный голос. — Должно быть, меня неправильно…

— Одну минуту, — перебили его. — Кто вы?

Всеми силами Эл пытался бросить трубку, но его голос продолжал:

— Я хотел задать вам тот же вопрос. Каким образом вы подсоединились к моему телефону? Я даже не успел набрать номер. Я…

Внутренне Эл кричал от ужаса. В этом континууме его прошлое (его будущее) осталось без изменений. Цепь странных событий вновь обрела начало. И вырваться из этого беличьего колеса, мрачно думал он, не удастся.

Тихий вкрадчивый голос © Перевод Н. Евдокимовой

Впервые Брюс Робертсон увидел шкатулку в куче всевозможного хлама на прилавке; дело было в Лондоне, на Петтикот-лэйн. Это была маленькая шкатулка: дюйма три в длину, два — в ширину, а в высоту не больше трех восьмых дюйма. Сделана она была из какого-то металла (возможно, из алюминия), без всяких украшений, если не считать причудливой монограммы на крышке.

Казалось, чей-то спокойный голос шепнул Робертсону: «С твоей стороны будет совсем не глупо, если ты купишь эту шкатулку».

Робертсон взял шкатулку в руки. Торговец, небольшой человечек с ястребиным профилем и остроконечной рыжей бородкой, подозрительно косился на него черными блестящими глазками. Робертсон задумчиво прикинул на руке вес коробки, удивляясь своей заинтересованности. Вещица странная, ничего не скажешь. Тонюсенькая линия — не толще волоска — делит ее надвое, но, по-видимому, открыть шкатулку никак невозможно. На ощупь же холодна и поразительно легка.

«Ну же, — торопил голос, — купи. Не мешкай».

Губы Робертсона оттопырились в гримасе раздражения. Хозяин ларька выжидал, готовый к внезапному прыжку, если Робертсон попытается незаметно опустить шкатулку в свой карман. Но мысли Робертсона были весьма далеки от этого.

Он огляделся. Вокруг ларька кишели и толкались лондонцы, одержимые страстью к выгодным покупкам, стремящиеся приобрести шестипенсовую сковородку или ремень крокодиловой кожи всего за два с половиной пенса, и все это продавалось по воскресным утрам на своеобразном базарчике Ист-энда. В то утро Робертсон пошел на Петтикот-лэйн только смеху ради. У него кончался двухмесячный отпуск, проведенный в Европе. Вечером он должен был лететь на родину, в США, новым реактивным лайнером.

«Два-три шиллинга не деньги», — не унимался голос.

Робертсон нахмурился. Действительно ли это голос? Или просто внутреннее озарение? Он привык к тому, что у него бывают наития, и притом удачные. Он протянул шкатулку хозяину и спросил:

— Сколько?

— Три шиллинга шесть пенсов.

— А сколько бы она стоила, если бы вы не знали, что я американец?

Человечек напустил на себя оскорбленный вид.

— Я не запрашиваю, приятель. Три шиллинга шесть пенсов — и шкатулка твоя.

— Два шиллинга, — сказал Робертсон. — Кстати, для чего она служит?

— Это уж твое дело, приятель. Ты ведь покупаешь, не я. Полкроны, и ни фартингом меньше.

Полкроны — это тридцать пять центов, подумал Робертсон. Бутылка пива в Штатах столько стоит. Усмехаясь, он вынул мелочь, старательно отсчитал два шиллинга шесть пенсов и сунул металлическую шкатулку в карман твидового спортивного пиджака стоимостью в сорок гиней-

«Лучше переложи шкатулку из кармана пиджака в брючный карман. На Петтикот-лэйн орудуют ловкие пальцы».

Робертсон всерьез задумался, откуда же исходят все эти советы. Он так явственно слышал мягкий спокойный голос, словно тот раздавался в нескольких сантиметрах от его уха. Ощущение было неприятное и смущало. Робертсон начинал верить, что реклама не преувеличила и абсент, который он пил недавно, в самом деле стоит своих денег.

Так или иначе, совет был дельный. Робертсон надежно упрятал шкатулку в левый карман брюк, поближе к бумажнику. Мигом позже чья-то неумелая рука уже шарила в опустевшем кармане пиджака.

Робертсон ухватил воришку за руку и хладнокровно вонзил ногти в чужую ладонь. Подняв глаза, он увидел перед собой бледного, потного юношу — обладателя косматой гривы неимоверно густых черных волос.

— Неуклюже сработано, — бросил Робертсон. — Да и карман все равно пуст. Убирайся-ка отсюда, пока не попал за решетку.

— Да я ничего такого не хотел, начальник! Слово даю, я…

— Пшел вон! — рявкнул Робертсон и выпустил руку воришки. Тот, довольный, юркнул в толпу.

Робертсон решил, что достаточно насмотрелся на Петтикот-лэйн. В бумажнике у него лежали пятьдесят несмятых пятифунтовых бумажек, и следующий карманник мог оказаться квалифицированнее.

Усиленно работая плечами, он пробрался сквозь толпу, подозвал такси и вернулся в отель «Мэйфер». Было без чего-то двенадцать дня. В девять часов вечера из лондонского аэропорта отправлялся в трансатлантический рейс его самолет.

Под дверью номера скопились воскресные газеты. Робертсон сгреб их в охапку, вошел в номер, вызвал коридорного и велел принести ленч через полчаса.

Он вынул из кармана шкатулку и стал разглядывать ее, в недоумении покачивая головой. Через минуту он положил ее на каминную полку. Решил, что слышанный им голос был плодом воображения. А сама шкатулка просто брусок металла. Разве только…

Впрочем, ладно. Выброшенные полкроны меня не разорят, рассудил Робертсон. Он растянулся в непривычно мягком кресле — о благословенные старомодные отели Лондона! — и принялся праздно листать газеты. Он заранее решил, что проведет весь день в отеле. Бог свидетель, Робертсон и так уже по горло сыт достопримечательностями: он обошел весь Лондон, осмотрел и Вестминстерское аббатство, и Тауэр, и Британский музей, и все прочее с характерной для него напористостью и неутолимой любознательностью. Сегодня, в последний день отпуска, не грех и отдохнуть. Робертсон считал, что в Западной Европе повидал все стоящее. Завтра в это же время он будет в Нью-Йорке, вернется к увлекательному занятию — превращать деньги в еще большие деньги.

Брюс Робертсон был высок и плотно сбит, отличался легким изяществом движений и бойкой, уверенной речью. Пять лет назад, в тридцать один год, он стоил три четверти миллиона долларов. Теперь его состояние стало меньше на добрую треть: не так давно его постигли кое-какие превратности судьбы. Но в общем он явно преуспел, особенно если вспомнить более чем скромное начало. Первые свои биржевые операции, в 1952 году, он проводил с мелкими партиями по десять акций. За десять лет благодаря острому уму, цепкой памяти и гибкой совести Робертсон заметно выдвинулся. Он остался холост, но это не значило, что в его жизни не было места женщинам.

«Взгляни на шестую полосу "Таймс"», — предложил голос, так загадочно сопутствующий Робертсону от самой Петгикот-лэйн.

В первую секунду Робертсон не испытал ничего, кроме гнева. Очевидно, это галлюцинация, твердил он себе. А галлюцинаций он не терпел. Долгие годы он работал по шестнадцать часов в сутки, чтобы стать хозяином своей судьбы; и будь он проклят, если подчинится приказам бестелесного голоса.

Тем не менее он просмотрел шестую полосу.

Фельетон о жизни колонистов в Танганьике, статья об итальянской оперной труппе, выступающей в Эдинбурге, сообщение о том, что в Йоркшире родился двухголовый теленок… Робертсон пробежал глазами остальное — главным образом объявления. Его внимание привлекла крохотная заметочка в самом низу страницы.

Там значилось, что профессор Огюст Сен-Лоран из Брюсселя прибудет во вторник в Лондон для переговоров с руководителями английской горной промышленности.

«Доктор Сен-Лоран, — говорилось в заметке, — разрабатывает технологию добычи золота из морской воды; в настоящее время его исследования находятся в экспериментальной стадии».

Робертсон в задумчивости покусывал ноготь. Вот уже три года, как он следил за Сен-Лораном. Более ста тысяч долларов вложил Робертсон в акции южноафриканских золотодобывающих компаний. Он неуклонно увеличивал свои вложения, но готов был избавиться от них при первом же намеке на то, что возможен дешевый способ получения золота из морской воды. До сих пор у профессора Сен-Лорана было больше шансов извлечь солнечные лучи из огурцов, чем золото из моря.

«Но во вторник Сен-Лоран объявит о своем успехе, — мягко заметил голос. — Завтра — самое время продать золотые акции. Право же! Самое подходящее время».

— Черт возьми, не указывай мне, что делать! — взорвался Робертсон. Но тут же покраснел. Когда у человека галлюцинации — это само по себе скверно; когда он препирается с ними — это еще хуже.

В дверь постучали.

— Войдите, — раздраженно бросил Робертсон.

Появился столик на колесах, а за ним бой — человек лет шестидесяти, с пергаментным лицом.

— Ваш ленч, сэр. Или надо было подать на двоих?

— Конечно нет. Разве вы не видите, что я один?

— Ваша правда, сэр. Мне показалось, будто я слышал, как вы с кем-то разговариваете. Но я, должно быть, ошибся. Прошу прощения, сэр.

Дверь закрылась. Робертсон злобно посмотрел на столик с едой, на газету, на загадочную шкатулочку. Слишком долгий отпуск, вот в чем вся беда. Надо поскорее возвращаться — и за работу.

«Продай золотые акции, пока не уехал из Лондона».

Робертсон упал в кресло и вцепился руками в густые спутанные волосы. Закусил губу, но не слишком сильно, чтобы не выступила кровь.

И понемногу успокоился.

«Голос или не голос, — думал он, — а сплавить акции — неплохая идея. Пролежали они достаточно долго. Кто знает, вдруг на сей раз Сен-Лоран действительно набрел на что-то стоящее. Самое разумное — немедля убраться с рынка. Вот именно».

Он снял телефонную трубку и назвал телефонистке гостиничного коммутатора номер своего маклера. На лондонской бирже южноафриканские золотые акции тоже в ходу. В воскресенье, естественно, Берримэн не сидит в конторе, но, может быть, удастся дозвониться в его загородный дом, в Сэррей.

Трубку сняли после пяти гудков.

— К сожалению, мистер Берримэн с семьей уехали на целый день, сэр. Они в Кентербери.

— Послушайте, мне необходимо с ним связаться. Моя фамилия Робертсон. Робертсон.

— Да, конечно, сэр! Я передам мистеру Берримэну, что вы звонили.

— Не то. Сегодня вечером я уезжаю — лечу в Америку, и мне необходимо переговорить с ним до отъезда. Как вы думаете, когда он вернется?

— Довольно поздно, сэр. Надо полагать, часов в десять-одиннадцать.

Робертсон тревожно заерзал. В это время он будет пролетать над Атлантическим океаном. Отношения Робертсона с Берримэном не допускали, чтобы директивы о покупке или продаже акций передавались через третье лицо — или прямое указание Робертсона, или маклер палец о палец не ударит.

— Ладно, — сказал наконец Робертсон. — Если он случайно вернется до восьми часов, пусть позвонит мистеру Робертсону. Телефон он знает. После восьми — не трудитесь, — Он повесил трубку.

В крайнем случае сошло бы и письмо с рассыльным, но на Британских островах не принято слать письма с рассыльными. А жаль, к открытию биржи Берримэн знал бы, что должен продавать. Впрочем, Робертсон предпочитал поговорить с маклером лично. За дело надо браться очень тонко, иначе курс резко упадет, прежде чем будут реализованы все акции Робертсона. Берримэн достоин всяческого доверия, но это мероприятие требует особой личной заботы.

Робертсон нисколько не удивился, услышав вкрадчивый совет невидимого наставника: «В таком случае отложи отъезд. Задержись в Лондоне до завтра. Один день роли не играет».

— Ты, собственно, кто такой?

Ответа не последовало. Робертсон уставился на шкатулку, мирно стоявшую на каминной полке, и нервно сплел пальцы. Голос. И золотой кризис накануне возвращения в Америку. Что ж, никто не скажет, что Брюс Робертсон проявил недостаточную гибкость.

Он позвонил в билетную кассу и отменил заказ на девятичасовой рейс. После долгах пререканий ему забронировали место на самолете, который должен был лететь в полдень на другой день. Робертсон успеет связаться с Берримэном и проследить за сбытом золотых акций. А больше ничего и не нужно.

Теперь, когда у Робертсона появилось лишнее время, он наскоро проглотил ленч и отправился побродить напоследок по Пикадилли-серкус. Он прослонялся по Лондону почти весь день, пообедал в индийском ресторане на Риджент-стрит и в отель вернулся поздно. Наутро он проснулся в десятом часу.

Проснувшись, он тотчас же позвонил Берримэну в контору и двадцать минут кряду давал ему подробнейшие инструкции. Покончив с этим делом, Робертсон позвонил в бюро обслуживания при отеле и попросил заказать ему такси с таким расчетом, чтобы успеть в лондонский аэропорт к двенадцатичасовому рейсу.

Чемодан он уложил еще накануне, так что теперь делать было нечего — только позавтаакать и дождаться полудня. За дверью, как обычно, лежали утренние газеты. Робертсон отнес их в комнату и положил на кровать, собираясь просмотреть, когда вернется из ресторана.

В глаза ему бросился набранный самым крупным шрифтом заголовок на первой полосе «Дейли телеграф»:


110 ЧЕЛОВЕК — ЖЕРТВЫ АВИАКАТАСТРОФЫ.


Он пробежал глазами текст:


«Лондон, 19 августа. Вчера вечером погибли девяносто девять пассажиров и одиннадцать членов экипажа трансатлантического реактивного лайнера: он взорвался и упал в океан через час после вылета из лондонского аэропорта. С самолета, направлявшегося в Нью-Йорк, сообщили о неисправности мотора, когда самолет находился над океаном, в 10.08 по лондонскому времени, и почти сразу же после этого радиосвязь прекратилась…»


Брюс Робертсон бессильно опустился в кресло и добрых двадцать минут тупо разглядывал свои холеные ногти. Потом собрался с мыслями ровно настолько, чтобы перечитать сообщение. Да, это его самолет. И ему бы тоже лететь этим рейсом, если бы не решение задержаться в Лондоне еще надень — распродать золотые акции. А кто посоветовал?..

Шкатулка.

Робертсон схватил шкатулку и впился в нее глазами. Обыкновенная металлическая коробка, плоская, с причудливой монограммой… но с тех пор, как ему подвернулась шкатулка, он слышит голоса, и эти голоса спасли ему жизнь.

Он тряхнул головой. Да это просто все та же система наитий, которая принесла ему богатство и славу! Озарение — продать акции. Озарение — задержаться в Лондоне на ночь. Голоса тут ни при чем, вяло твердил он себе. Но, так или иначе, часом позже, когда настало время освободить номер, он положил диковинную шкатулочку в карман.

В лондонском аэропорту, когда Робертсон приехал туда к половине двенадцатого, стоял оглушительный гомон. Все говорили только о вчерашней катастрофе.

Не разжимая губ, Робертсон проследил за тем, как сдают его вещи в багажное бюро. Он предъявил документы, внес десять шиллингов пошлины за выезд из страны и сел в самолет.

Как Робертсон и ожидал, рейс прошел без особых потрясений. Полет длился восемь часов: Робертсона, пассажира первого класса, щедро ублажали шампанским, черной икрой и прочими деликатесами.

В аэропорт назначения прибыли в три часа дня по нью-йоркскому времени, Робертсон без труда прошел таможенный досмотр (вся его контрабанда следовала менее явными каналами) и к половине четвертого удобно расположился на Манхэттене, в своей богато обставленной шестикомнатной квартире с окнами на Ист-ривер.

Он не был суеверен. Но последние часы жизни в Лондоне маленькая плоская шкатулочка служила ему счастливым амулетом, и — по причинам, в которых он не сознавался даже самому себе, — несколько дней подряд он клал шкатулку в карман, выходя из дому.

На другой день после возвращения пришло известие из Лондона: профессор Лоран действительно сделал сенсационное открытие, позволяющее дешево извлекать золото из воды. На лондонской бирже золотые акции стремительно падали в цене, Робертсон продал свои как раз вовремя.

Назавтра какое-то предчувствие и знакомый шепот велели Робертсону держаться подальше от «Жиакомо» — первоклассного ресторана в центре города, куда он хотел было зайти. Робертсон уже прошел в зал. Но он научился уважать предчувствия! Он примирительно улыбнулся метру, попятился к выходу и пообедал во французском ресторане напротив. Впоследствии он узнал, что в тот вечер восемьдесят посетителей «Жиакомо» отравились рыбным ядом, съев какой-то недоброкачественный соус.

В четверг у Робертсона внезапно появился импульс купить ртутные акции «Амалгамэйтед текнолоджикал» — захудалой компании, далекой от благополучия. Он рискнул двадцатью тысячами долларов и приобрел эти акции по 8 3/4. В пятницу компания «Амалгамэйтед» объявила о получении крупного правительственного заказа и о том, что акционеров ждут немалые дивиденды. Новость ошеломила Уолл-стрит; три дня спустя Робертсон продал эти акции по 19 3/4, нажив на операции кругленькую сумму.

Так оно и повелось. Тихая подсказка, решение — и результат.

Робертсон не был суеверен. Но от двухнедельной полосы везения нельзя отшучиваться. Время от времени он вынимал плоскую металлическую коробочку из кармана, рассматривал ее, встряхивал, пытался открыть. При простукивании она издавала глухой звук, но открыть ее не было никакой возможности, да Робертсон и не слишком старался. Он знал, как обращаться с курицей, которая несет золотые яйца.

К этому времени у него в душе не осталось и тени сомнения. Шкатулочка приносит удачу. Голоса, которые ему порой слышатся, предчувствия, которые у него появляются, — все это исходит, как ни невероятно, из плоской металлической коробочки, за которую он заплатил полкроны лондонскому лоточнику. Робертсон не искал объяснений. Он был доволен тем, что есть, и то и дело пожинал плоды своей веры в пророческие таланты шкатулочки.

По вечерам любимым пристанищем Брюса Робертсона был Музклуб: это роскошное великосветское заведение за бешеные деньги предоставляло ему блестящее общество, по которому он столь безнадежно томился в молодости. Когда человек потягивает дорогие ликеры, утопая в плюшевом кресле, на фоне книжных полок с собраниями сочинений классиков в раззолоченных кожаных переплетах, он забывает о своем низком происхождении.

Робертсон осушил рюмку двадцатилетнего арманьяка и сердечно улыбнулся стюарду, который вновь налил ему коньяку. Затем обернулся к Перри Меррику:

— Да, Перри, по-моему, у меня сейчас прямо полоса удач.

Меррик — коротышка с одутловатым лицом, имеющий чересчур много денег и чересчур много разведенных жен, — выпил шартрез залпом, как дрянное виски.

— Я ведь за тобой слежу, Брюс. Сперва эта история с заменой рейса…

— Ну, это слепой случай, — сказал Робертсон с пренебрежительным легкомыслием.

— Потом продажа золотых акций перед самым началом паники. И авантюра с ртутными акциями. А на прошлой неделе — акции обанкротившихся железнодорожных компаний.

— Ерунда, Меррик, — зарокотал из дальнего угла комнаты старый сварливый Ллойд Декстер. Он опустил газету, которая загораживала его лицо. — Неужто вы не понимаете, что вся эта болтовня о слепой удаче и магических действиях просто нелепа? Очевидно, Робертсон внимательно изучает тенденции рынка, и это единственное разумное объяснение его финансовых успехов.

— Но это не объясняет, почему он отказался лететь самолетом, который тут же разбился, — возразил Меррик, — Биржевые спекуляции — согласен, но чем вы объясните…

— Я готов согласиться, что замена рейса — чистая удача, — допустил Декстер. — Но все остальное, все финансовые маневры — это просто следствие ума и хитрости, ничего более таинственного тут нет!

Робертсон скромно улыбнулся.

— Ценю ваше высокое мнение о моей изворотливости, Ллойд, но только вы не правы.

— Что такое?

Робертсон вынул из кармана металлическую коробочку и положил ее к себе на ладонь. До сих пор он не рассказывал q шкатулке ни одной живой душе, но теперь вдруг захотел поставить вздорного осла Декстера на место, да и сама шкатулка, казалось, молчаливо подтверждала, что сейчас самое подходящее время открыть тайну успеха.

— Видите вот эту шкатулку, Ллойд?

Декстер кивнул. Меррик вытянул шею, выпучил налитые кровью глаза.

— Я купил ее в Лондоне в тот самый день, когда должен был лететь в Америку. Заплатил полкроны какому-то лоточнику на Петтикот-лэйн. Шкатулка разговаривает со мной, джентльмены. Дает советы.

— Не валяйте дурака, Робертсон! — загремел Декстер в бешенстве. — Вы что, хотите нас уверить…

— Да, шкатулка говорящая. Она велела мне лететь другим самолетом, велела продать золотые акции, велела купить ртутные. Пока что она ни разу не ошиблась.

Ллойд Декстер сердито сверкнул глазами.

— Робертсон, я никогда не подозревал вас в склонности к мистике, да и сейчас не подозреваю. Очевидно, басней о шкатулке вы хотите заморочить нам голову.

Робертсон беспечно усмехнулся.

— Я говорю совершенно серьезно. Шкатулка дает мне советы. Например, — добавил он, уловив знакомый шепот, — она говорит, что если я сейчас с вами распрощаюсь и перейду в красный зал, то встречу там Фреда Райнера…

— Не может этого быть! Райнер в Чикаго! — взорвался Декстер.

— Встречу там Фреда Райнера, — продолжал Робертсон как ни в чем не бывало, — и еще до полуночи мы с ним заключим сделку — закупим зерно на корню, и я заработаю больше ста тысяч. Желаю вам всего наилучшего, джентльмены.

Прошло несколько дней. Поздним вечером Робертсон сидел дома и смотрел по стереовизору какой-то старый фильм, как вдруг услышал звонок в дверь. На пороге стоял Перри Меррик.

— Перри! Какими судьбами в такой час?

— Мне надо с тобой потолковать, Брюс. Ты один?

Робертсон кивнул.

— Входи. Выпить хочешь?

— Нет, нет, спасибо.

Меррик был бледен, взвинчен, обеспокоен. Он достал сигарету, зажал ее в пухлых трясущихся пальцах и чересчур долго не мог зажечь. Наконец он сказал:

— Прослышал о твоей сделке с Райнером, Брюс. Все получилось так, как ты и ожидал.

— Конечно. А Фред все говорил, что я совершаю безумство. Пари держу, теперь он раскаивается.

Меррик провел языком по губам.

— Ты сказал, что Фред в красном зале, и он действительно был в красном зале, но ведь никто не знал, что он вернулся в Нью-Йорк. Ты-то сам знал? Слушай, вы с Фредом не подстроили все заранее?

— Конечно нет, Перри. Разве это на меня похоже?

— Надеюсь, что нет, — ответил Меррик. У него дрожали руки, — Так вот, ты рассказал о шкатулке, что дает тебе верные советы, и доказал свои слова. Во всяком случае, так я считаю. Мне надо знать точно, Брюс.

Робертсон подался к собеседнику, проницательно заглянул ему в глаза.

— Что у тебя стряслось, Перри?

— У меня одно за другим было несколько… э-э… неудачных мероприятий. Твое везение, только наоборот.

— Ясно.

— У меня почти ничего не осталось, Брюс.

— Даже последнего миллиона?

Меррик не улыбнулся.

— Все гораздо хуже, чем ты полагаешь. Хуже, чем можно представить.

— Вот как! Мне очень жаль это слышать, — сказал Робертсон с долей искренности. В клубе будет скучно без Меррика.

— Ты можешь мне помочь, Брюс. Но я хочу просить многого, и ты, пожалуй, не…

— Никогда не думал, что мне придется одалживать деньги Перри Меррику, — перебил Робертсон. — Но если речь идет о какой-нибудь малости, чтобы перебиться, то это наверняка можно будет устроить. Не волнуйся.

— Нет. Я не прошу взаймы, — ответил Меррик.

— Но…

— Ты правду рассказывал про свою шкатулочку, Брюс? Чистую правду?

— Могу поклясться на кредитных билетах, — заверил его Робертсон. — Что греха таить, я иной раз привираю, но это не тот случай. Шкатулка себя оправдывает.

— Можно на нее посмотреть?

Робертсон вынул ее из кармана и вручил Меррику. Тот внимательно осмотрел ее, исследовал все грани, потрогал тоненькую разделительную линию.

— Она открывается?

— По-моему, должна открываться, но я так и не понял, каким образом. Сейчас я меньше всего думаю о том, что у нее внутри. Не хотел бы я ее сломать.

Меррик поднес шкатулку к самому уху, словно надеялся услышать шепот мудрого советчика или хотя бы тиканье какого-то механизма. Затем вернул шкатулку Робертсону.

— Говоришь, оправдывает?

— Два раза не повторяю, Перри.

Меррик кивнул. Долгое время он не произносил ни слова, затем сказал:

— Мне ужасно не повезло. За что бы я ни взялся, все получается из рук вон плохо. Куда бы ни вложил деньги — всюду теряю.

— Со мной тоже так бывало, — елейно посочувствовал Робертсон.

— Сейчас я готов на все, — тихо продолжал Меррик. — У меня отчаянное положение. Брюс, я дам тебе пятьдесят тысяч долларов за твою шкатулку. Наличными. У меня останется только-только, чтобы начать карабкаться сначала.

Неожиданное предложение ошеломило Робертсона. Шкатулка его ни о чем не предупреждала, да и сам он не ожидал такого поворота.

— Нет, — ответил он, не задумываясь. — Категорически нет. Шкатулка не продается.

— Шестьдесят тысяч, — прохрипел Меррик. — Или просто дай мне ее на время. Пока счастье не переменится. Она мне позарез нужна, Брюс.

— Нет. Никогда. Ты ведь не просишь, чтобы тебе кто-нибудь продал свое сердце или печень? Вот то же самое для меня эта шкатулка. Она уже не раз спасала мне жизнь. Да я бы и на час не расстался с ней даже за…

«Сейчас же избавься от шкатулки, — услышал он. — Согласись на предложение Меррика. Сегодняшний вечер — лучшее время, чтобы сбыть шкатулку с рук. Владеть ею дальше опасно и неразумно».

Робертсон потерял горделивую осанку лишь на какую-то микросекунду, но тут же поборол рефлекс, заставивший его разинуть рот от удивления. Избавиться от шкатулки? Он восстановил душевное равновесие. Если так велит голос, надо ему подчиниться. Робертсон привык во всем полагаться на суждение шкатулки, и, если вдруг владеть ею стало небезопасно, он с удовольствием переиграет. Секрет успеха — вовремя перестать ставить на фаворита, вовремя бросить карты.

Вот только… Меррик тоже слышал предостережение?

Очевидно, нет. Меррик в это время говорил:

— Заклинаю тебя, Брюс, не будь так жесток! Поверь, сегодня вечером я дважды был близок к тому, чтобы пустить себе пулю в лоб. А потом решил: пойду-ка к тебе и попытаюсь купить шкатулку.

Робертсон всмотрелся в серое, измученное лицо Меррика.

— Не многим бы я уступил шкатулку, Перри.

— Неужели… ты, значит…

— Пятьдесят тысяч — и шкатулка твоя. Только давай договоримся: за мной остается право выкупить ее у тебя за те же деньги, скажем, через месяц. Этого времени тебе вполне хватит, чтобы стать на ноги.

— Конечно, Брюс! Так будет справедливо! Не знаю, как тебя благодарить. Ты не представляешь, чем я тебе…

— Уже поздно, Перри. Не будем терять время на речи и изъявления чувств. Шкатулка твоя. Давай деньги — и забирай ее.

Робертсон мысленно улыбнулся. По-видимому, шкатулка протянула дольше, чем ее полезность, иначе не подала бы такого совета. Быть может, она вот-вот сгорит. Быть может, она уже не способна к точным предсказаниям. Так или иначе, Робертсон сам берется предсказать: счастье бедного Меррика не изменится. Чудесная шкатулочка не окупит его денег.

Поздней ночью в его спальне зазвонил телефон. Брюс Робертсон повернулся на другой бок и притворился, что не слышит настойчивого дзиньканья. Он дорожил своим сном. Но телефон не унимался; он прозвенел седьмой раз, восьмой, девятый.

Не размыкая слипшихся век, Робертсон наугад протянул руку к телефону, пошарил в темноте, снял трубку, подтащил к уху.

— Робертсон слушает.

— Брюс, это Перри Меррик говорит. — Голос у Меррика был чрезвычайно взволнованный. Усилием воли Робертсон стряхнул с себя остатки сна.

— Ну что еще, Перри?

— Шкатулка, Брюс. Эта шкатулка вышла мне боком!

— То есть как?

— Я знаю, что звонить в четыре часа ночи не принято, но мне страшно, Брюс.

— Да перейдешь ты наконец к делу? — вскипел Робертсон.

— Я только что принял первое сообщение шкатулки, — нерешительно сказал Меррик. — Она меня за… запугивала. Если я, мол, немедленно не избавлюсь от шкатулки, у меня будут неприятности. Мне это непонятно, Брюс.

— Мне тоже. Какие именно неприятности?

— Во-первых, у меня отнимут шкатулку. Сейчас она заперта в моем сейфе.

— Почему ты звонишь мне, а не в полицию?

— Мне кажется, голос имел в виду не простую кражу, — пояснил Меррик. — Он как будто намекал на что-то еще, на что-то совершенно непостижимое. Я так перепугался. Лучше бы я не связывался с этой шкатулкой.

— Не будь идиотом, — сказал Робертсон. — Ты уверен, что ничего не напутал в сообщении?

— Слушай-ка, Брюс, давай лучше все отменим. С таким чудом, как эта шкатулка, шутки плохи. Что, если я сяду в такси, отвезу тебе шкатулку прямо сейчас (или, если хочешь, рано утром) и мы расторгнем сделку, ладно?

— Нет. — Робертсону вовсе не улыбалось потерять пятьдесят тысяч долларов, а еще меньше — очутиться сейчас рядом со шкатулкой. Жаль, конечно, беднягу Меррика, — Извини, Перри, но у тебя, скорее всего, кошмары. Постарайся снова заснуть, а завтра в клубе за ленчем мы с тобой увидимся и все обсудим. Спокойной ночи, Перри.

Он потянулся было положить трубку. Голос Меррика донесся едва слышно:

— Брюс, постой! Не вешай трубку! Брюс!

Трубка замерла на весу.

— Брюс, тут кто-то есть! Брюс! Брюс!

Робертсон услышал внезапный вопль, приглушенный и далекий. Он нахмурился, помедлил, снова поднес трубку к уху.

— Перри? Перри, что там происходит?

В трубке гудели сигналы отбоя.

Робертсон приподнялся, сел, протер глаза и зевнул, окончательно разогнав сон. Дело, по-видимому, весьма серьезное. С Перри Мерриком что-то случилось — неизвестно, что именно. Робертсон повесил трубку, зажег ночник у изголовья и набрал номер Меррика. Никто не ответил.

«Вызвать полицию?» — размышлял Робертсон. Это самый логичный шаг. Налаженный мишурный мирок волшебных шкатулок и пророческих предчувствий внезапно повернулся к нему чужой и пугающей стороной.

Он подержал трубку еще секунду-две, потом повесил. Набрал номер из одной цифры. Заспанная дежурная ответила:

— Справочная.

— Дайте мне, пожалуйста…

— Это лишнее, — заметил чей-то иронический, до странности легкий голос. — Будьте добры положить устройство связи на место. Поговорим.

Ошеломленный Робертсон повесил трубку. В ногах его постели кто-то стоял. Человек (человек ли?) не выше полутора метров росту, с круглым лысым черепом, большими круглыми глазами, не обрамленными ни бровями, ни ресницами, плоским носом и широким неулыбчивым ртом.

Ушей у него не было. Кожа красивого голубоватого цвета светилась в полумраке комнаты.

— Как вы сюда попали? Кто вы такой? Что…

— Вы именуете себя Брюсом Робертсоном?

— Да, но… послушайте, у меня здесь повсюду сигнализация от воров! Ночью сюда абсолютно невозможно забраться! Невозможно!

Незнакомец не обращал внимания на гнев Робертсона.

— Можно здесь присесть? — вежливо спросил он, указав на кресло у постели. Он сел, не дожидаясь ответа. — Прошу снисходительно отнестись к тому, что я прервал ваше ночное отдохновение, добрый сэр. Но допущены ошибки, и их необходимо исправить.

— Ошибки? Исправить? Вот что, приятель, я трезв как стеклышко, и всего этого в действительности нет. Вы галлюцинация. У меня кошмар. Не стоило на ночь есть омара, да еще две пор…

— Милости прошу убедиться в реальности моего существования, — пригласил незнакомец.

— О реальности не может быть и речи. Сигнализация от воров…

— Уверяю вас, что я вполне реален. Можете называть меня звукосочетанием Морверад. Я из Бюро переделок.

— Стойте! — прервал ею Робертсон. — Я не знаю, кто вы такой и что делаете в моей квартире, но лучше убирайтесь отсюда той же дорогой, какой вошли, иначе…

Он не договорил. Незнакомец извлек из туники маленькую вещицу и стиснул ее в ладонях.

Робертсон прищурился, чтобы лучше разглядеть вещицу в голубоватом отблеске кожи незнакомца.

— Минуточку, — хрипло прошептал Робертсон. — Вон та штука, что вы держите…

— Да, да! Эта. — Морверад протянул предмет, который мог быть или шкатулкой, накануне проданной Меррику, или ее двойником.

— Да. Эта. Где вы ее взяли?

— Я обнаружил этот вариостат во владении некоего Перри Меррика, — объяснил Морверад. — Чтобы разыскать его, пришлось потратить несколько недель.

— Что вы сделали с Мерриком?

— Ничего такого, что возымело бы длительный эффект, — учтиво ответил незнакомец. — Я обязан был проследить путь вариостата по всем завихрениям. Мне стало ясно, что Меррик владеет им недавно. Пришлось применить к Меррику квадратуру Вайна, после чего он открыл мне, что получил вариостат от вас. Я пришел к вам без промедления.

Квадратура Вайна. И мерцающие голубоватые человечки без ушей. У Робертсона все поплыло перед глазами.

— Нет оснований для страха, — продолжал Морверад, — Надо только ликвидировать последствия того, что вы случайно нашли вариостат.

— Не подходите, — предостерег Робертсон, так как человечек встал с кресла и двинулся к постели. — Я позвоню в полицию. Я буду звать на помощь. Я…

— Прошу вас, — успокоительным тоном прошелестел Морверад. — Квадратура отнимет какую-то секунду. Это ведь несложный вопрос тригеминального внушения. Давно уже обходятся без трепанации и… нет, не сопротивляйтесь. Однако погодите, добрый сэр.

Робертсон поднял глаза, отчасти рассерженный, отчасти перепуганный до одури, но тут две холодные руки коснулись его плеч. Незнакомец мягко заставил Робертсона снова лечь на подушку. Робертсон сознавал, что над ним, как две виноградины во тьме, светятся глаза Морверада; чуть погодя у потолка будто взорвалась бомба, и Робертсон лишился чувств.

Он очнулся. Будильник на ночном столике показывал 4.23. Перед самым обмороком было 4.20. Значит, миновали две-три минуты, но казалось, что на самом деле прошло неизмеримо больше времени. От боли у Робертсона раскалывалась голова.

— Вот так, — говорил между тем Морверад. — Простейшая взаимосвязь причин и следствий. Распутать будет нетрудно.

— Рад слышать, — ответил Робертсон. — Вы кончили свою квадратуру?

— Безусловно, я собрал все нужные сведения. Восстановил недостающее звено цепи.

— Великолепно, — сказал Робертсон. — А теперь проваливай, чертова иллюзия, и дай человеку…

— Вы приобрели вариостат восемнадцатого августа текущего года по местному исчислению времени в Лондоне. Расстались с ним пять часов назад (значение приближенное). Сейчас вариостат конфискован, но необходимо переделать времен» ную ткань от сегодняшнего дня и вплоть до восемнадцатого августа.

Морверад говорил со спокойной убежденностью, от которой волосы поднимались дыбом. Робертсон сел в постели, обхватил колени руками и стал вслушиваться, чувствуя, как у него кровь стынет в жилах.

— Вариостат миновал один дехрониксный интервал и был утерян в Ригфорре в 7—68/8 абсолютного времени. Он описал внепространственную кривую, которая вернула его в континуум, в девятое августа по местному исчислению. Он попал в ту часть Англии, что именуется Корнуолл, где был обнаружен лицом, не знакомым с его назначением. Нашедший отказался следовать советам вариостата и выбросил его в груду металлолома. По пути в переплавку вариостат затерялся и был найден другим лицом, тоже не осведомленным о его назначении; переменив нескольких владельцев, шестнадцатого августа был привезен в Лондон, где попал во владение Элфреда Сайкса — торговца металлическими изделиями. Утром восемнадцатого августа Сайке выставил его на продажу. В самом непродолжительном времени вы приобрели вариостат по его же совету. В цепи событий вы были первым, кто послушался совета вариостата, а потому все ваши поступки с того момента до настоящего времени образуют несомненный и все расширяющийся противотемпор, который следует отрегулировать. Вы улавливаете мою мысль?

— Не совсем, — одурманенно сказал Робертсон. — Но я рад, что все будет улажено. Мне бы не хотелось, чтобы расширяющийся противотемпор остался неотрегулированным.

— Ага! В этическом отношении вы согласны! Значит, не будет трудностей и в моральном!

— Чего? — переспросил Робертсон, мрачно ломая себе голову, что такое противотемпор. Или, если на то пошло, дехрониксный интервал.

Морверад сказал:

— Я в восторге от вашей доброй воли к сотрудничеству. Она так понятна' Если у человека хватило ума воспользоваться функциями интуитивного накопителя данных (а это и есть назначение вариостата), то он, конечно, оценит серьезные последствия, связанные с дальнейшим расширением противотемпора. Поздравляю вас с подобной проницательностью и с высоким сознанием долга, мистер Робертсон.

— Спасибо.

— Зачинить щель будет просто. Я создам дехрониксный интервал — управляемый, учтите, совсем не похожий на тот, куда провалился вариостат. Отведу сначала вариостат, а затем и вас по вселенской трубе к моменту приобретения и помогу вам вернуться в положенную фазу. Этим делом лучше заняться безотлагательно, иначе противотемпор будет расширяться.

Окончательно сбитый с толку, Робертсон отважился заметить:

— По-моему, это превосходная мысль.

Внезапно вокруг постели вспыхнул пурпурно-фиолетовый свет. Морверад отошел за пределы силового поля.

— Запомните, мистер Робертсон, противотемпор вы должны переделать сами, но я не разрешу вам миновать эту точку вселенской линии, пока ошибка не будет исправлена. Вам все ясно?

— Полагаю, вы хотите…

Без предупреждения пурпурно-фиолетовый свет сместился к противоположному, красному концу спектра. Затем комната исчезла.

— Стойте! — заорал Робертсон. — Вы же не объяснили…

Ярко-красный свет мигнул и погас.

Робертсон опять очутился в Лондоне.

Было воскресное утро, конец августа, он стоял на Петтикот-лэйн. Впереди на три или четыре квартала тянулись ларьки уличных торговцев. Жители Лондона, обожающие покупать ненужные мелочи, битком забили узенький проход. На Роберт-соне был твидовый пиджак — тот самый, за сорок гиней. Утренний воздух дышал прохладой. Морверада не было видно.

Робертсона поразило одно обстоятельство. Никто и ничто не двигалось. Гирлянда разноцветных флажков, вывешенная над ближайшей к нему палаткой, странно застыла в невероятной позиции; как вкопанные замерли теснящиеся лондонцы, не шевелились продавцы в ларьках и палатках. Остановилось время.

У Робертсона голова пошла кругом. Он перебрал в памяти все, что с ним случилось.

Была эта хитрая штуковина — как, бишь, она называется? — вариостат. Она миновала де… дехрониксный интервал, надо понимать, в прошлом, то есть сейчас. Очевидно, вариостат — это автоматический предсказатель. Только Робертсону не положено им пользоваться, потому что по всем правилам вариостату нечего делать в том времени, где живет Робертсон, и из-за этого получился тот самый противотемпор.

Робертсон приложил ладони к вискам, потер их. Головная боль не утихла. Вокруг него все еще никто не двигался.

Маленький человечек — Морверад, что ли? — каким-то образом перебросил Робертсона во времени на несколько недель назад, в то утро, когда он купил вариостат. Робертсон думал: «Весь смысл в том, чтобы опять подойти к ларьку того же самого торговца, но только на этот раз не покупать вариостат. Тогда Морверад тихо и спокойно отправит эту вещицу на место и избежит противотемпора».

Очень жаль, что приходится терять такую удобную шкатулочку, думал Робертсон. Но ничего не попишешь, стоически утешал он себя. Выбора нет. Если он не послушается и снова купит вариостат, Морверад рано или поздно настигнет его и отшвырнет обратно в Лондон, в восемнадцатое августа; так он и будет крутиться, как белка в колесе, пока добровольно не откажется от вариостата.

Итак, приходится быть покладистым. Но что потом?

Потом, без сомнения, он заново проживет эти недели, но на этот раз без шкатулки. Робертсон пожал плечами. Обойдется. Он помнит все советы вариостата, все до единого: поменять билет на самолет, продать золотые акции, купить ртутные и так далее. Всего и дела-то — с самого начала повторить ту же самую цепь решений. Да ему вообще не нужен вариостат. Он сам умеет принимать решения, и чаще всего удачные.

Робертсон окончательно убедил себя. Так и быть, он отречется от вариостата.

В тот миг, как он принял это решение, неподвижность кругом дрогнула. Открылся дехрониксный интервал, пропустив его в восемнадцатое августа. Флажки затрепетали на ветру, кокни стали яростно торговаться за полупенсовые сокровища, торговцы принялись скрипучими голосами зазывать толстых туристов.

Робертсон зашагал по узкой улочке. Где же торговец с бородкой? Ага, вон там.

Робертсон перешел на другую сторону улочки. Сухопарый торговец улыбался покупателям, обнажая скверные зубы, а на прилавке в куче всевозможного хлама маняще возлежала металлическая шкатулка. Робертсон остановился у ларька. Вариостат снова шепнул: «С твоей стороны будет совсем не глупо, если ты купишь эту шкатулку».

Робертсон взял вариостат в руки.

— Сколько стоит?

— Три шиллинга шесть пенсов.

Робертсон положил вариостат на место.

— К сожалению, мне это не подходит.

— Два и шесть пенсов, — молящим тоном предложил торговец.

— Да я ее и за фартинг не возьму, — сказал Робертсон. — Это мое последнее слово. Слышите меня, Морверад? Я отказался от вариостата. — Он быстро отошел.

В тот же миг противотемпор пришел к концу. Временной континуум, до неузнаваемости искаженный тем, что вариостат находился у Робертсона, мгновенно принял подобающий вид. Ни с того ни с сего Брюс Робертсон остановился метрах в шести от злополучного ларька, потер лоб, оглянулся. Шкатулки уже не было. Он пожал плечами. Никчемный кусок металла, не более того. Робертсон не представлял себе, с чего это вдруг ему взбрело в голову прицениться. Он пробрался сквозь толпу, подозвал такси и вернулся в отель.

Увидеть невидимку © Перевод В. Баканова

И меня признали виновным, приговорили к невидимости на двенадцать месяцев, начиная с одиннадцатого мая года Благодарения, и отвели в темную комнату в подвале суда, где мне, перед тем как выпустить, должны были поставить клеймо на лоб.

Операцией занимались два государственных наемника. Один швырнул меня на стул, другой занес надо мной клеймо.

— Это совершенно безболезненно, — заверил громила с квадратной челюстью и отпечатал клеймо на моем лбу. Меня пронзил ледяной холод, и на этом все кончилось.

— Что теперь? — спросил я.

Но мне не ответили; они отвернулись от меня и молча вышли из комнаты. Я мог уйти или остаться здесь и сгнить заживо — как захочу. Никто не заговорит со мной, не взглянет на меня второй раз, увидев знак на лбу. Я был невидим.

Следует сразу оговориться: моя невидимость сугубо метафорична. Я по-прежнему обладал телесной оболочкой. Люди могли видеть меня — но не имели права.

Абсурдное наказание, скажете вы? Возможно. Но и преступление было абсурдным: холодность, нежелание отвести душу перед ближним. Я был четырехкратным нарушителем, что каралось годичным наказанием. В должное время прозвучала под присягой жалоба, состоялся суд, наложено клеймо.

И я стал невидим.

Я вышел наружу, в мир тепла. Только что прошел полуденный дождь. Улицы подсыхали, воздух был напоен запахом свежей зелени. Мужчины и женщины спешили по своим делам. Я шел среди них, но меня никто не замечал. Наказание за разговор с невидимкой — невидимость на срок от месяца до года и более, в зависимости от тяжести нарушения. Интересно, все ли так строго придерживаются закона?

Я ступил в шахту лифта и вознесся в ближайший из Висячих садов. То был Одиннадцатый, сад кактусов; их причудливые формы как нельзя лучше соответствовали моему настроению. Я вышел на площадку, приблизился к кассе, намереваясь купить входной жетон, и предстал перед розовощекой, пустоглазой женщиной.

Я выложил перед ней монету. В ее глазах мелькнуло подобие испуга и тут же исчезло.

— Один жетон, пожалуйста, — сказал я.

Никакого ответа. За мной образовалась очередь. Я повторил просьбу. Женщина беспомощно подняла глаза, затем уставилась на кого-то сзади меня. Из-за моего левого плеча протянулась чья-то рука и положила перед ней монету. Женщина достала жетон. Мужчина, стоявший за мной, взял жетон, опустил его в автомат и прошел.

— Дайте мне жетон, — потребовал я.

Другие отталкивали меня. И ни слова извинения. Вот они, первые следствия невидимости. Люди в полном смысле слова смотрели на меня как на пустое место.

Однако вскоре я ощутил и преимущества своего положения. Я зашел за стойку и попросту взял жетон, не заплатив. Так как я невидим, никто меня не остановил. Сунув жетон в прорезь автомата, я вошел в сад.

Вопреки ожиданиям, прогулка не принесла мне успокоения. Нахлынула какая-то необъяснимая хандра и отбила охоту любоваться кактусами. На обратном пути я прижал палец к торчащей колючке; выступила капля крови. Кактус, по крайней мере, еще признавал мое существование. Но лишь для того, чтобы больно уколоть.

Я вернулся к себе. Дом был полон книг, но сейчас они меня не привлекали. Я растянулся на узкой кровати и включил тонизатор в надежде побороть овладевшую мной апатию. Невидимость…

Собственно, это ерунда, твердил я себе. Мне и раньше не приходилось полностью зависеть от других. Иначе как бы я вообще был осужден за равнодушие к ближним? Так что же мне! надо от них сейчас? Пускай себе не обращают на меня внимания!

Мне это только на пользу. Начать с того, что меня ожидает годичный отдых от работы. Невидимки не работают. Да и как они могут работать? Кто обратится к невидимому врачу, или наймет невидимого адвоката, или передаст документ невидимому служащему? Итак, никакой работы. Правда, и никакого дохода, что вполне естественно. Зато не надо платить за квартиру — кто будет брать плату с невидимых постояльцев? К тому же невидимки могут ходить куда им заблагорассудится бесплатно. Разве я не доказал это недавно в Висячем саду?

Невидимость — замечательная шутка над обществом, заключил я. Выходит, меня приговорили всего-навсего к годичному отдыху. Не сомневаюсь, что получу от этого массу удовольствия.

Однако не следовало забывать о реальных неудобствах. В первый же вечер после приговора я отправился в лучший ресторан города в надежде заказать самую изысканную еду, обед из нескольких десятков блюд, а затем исчезнуть в момент, когда официант подаст счет.

Не тут-то было. Мне не удалось даже сесть. Битых полчаса я стоял в холле, беспомощно наблюдая за метрдотелем, который с безучастным видом то и дело проходил мимо меня. Совершенно ясно, что для него это привычная картина. Если даже я сяду за столик, это ничего не даст — официант просто не примет мой заказ.

Можно, конечно, отправиться на кухню и угоститься, чем душа пожелает. При желании мне ничего не стоит нарушить работу ресторана. Впрочем, как раз этого делать не следует. У общества свои меры защиты от невидимок. Разумеется, никакой прямой расплаты, никакого намеренного отпора. Но в чем обвинить повара, если тот ненароком плеснет кипяток на стену, не заметив стоящего там человека? Невидимость есть невидимость, это палка о двух концах.

И я покинул ресторан.

Пришлось довольствоваться кафе-автоматом поблизости, после чего я взял такси и поехал домой. Хорошо хоть, что машины, как и кактусы, не отличали подобных мне. Однако вряд ли одного их общества на протяжении года будет достаточно.

Спалось мне плохо.

Второй день невидимости был днем дальнейших испытаний и открытий.

Я отправился на дальнюю прогулку, предусмотрительно решив не сходить с тротуара. Мне часто доводилось слышать о мальчишках, с наслаждением наезжающих на тех, кто несет клеймо невидимости на лбу. Их даже не наказывали за это. Такого рода опасности умышленно создавались для таких, как я.

Я шагал по улицам, и толпа передо мной расступалась. Я рассекал толчею, как скальпель живую плоть. В полдень мне повстречался первый товарищ по несчастью — высокий, плотно сбитый мужчина средних лет, преисполненный достоинства, с печатью позора на выпуклом лбу. Наши глаза встретились лишь на миг, после чего он, не останавливаясь, проследовал дальше. Невидимка, естественно, не может видеть себе подобных.

Меня это только позабавило. Я пока еще смаковал новизну такого образа жизни. И никакое пренебрежение не могло меня задеть. Пока не могло.


На третьей неделе я заболел. Недомогание началось с лихорадки, затем появились резь в животе, тошнота и другие угрожающие симптомы. К полуночи мне стало казаться, что смерть близка. Колики были невыносимы; еле дотащившись до ванной, я заметил в зеркале свое отражение — перекосившееся от боли, позеленевшее, покрытое капельками пота лицо. На бледном лбу маяком пылало клеймо невидимости.

Долгое время я лежал на кафельном полу, безвольно впитывая в себя его холод, прежде чем в голову мне пришла страшная мысль: что, если это аппендицит?! Воспалившийся, готовый прорваться аппендикс?

Ясно одно: необходим врач.

Телефон был покрыт пылью. Никто не удосужился его отключить, но после приговора я никому не звонил и никто не смел звонить мне. Умышленный звонок невидимке карается невидимостью. Друзья — во всяком случае, те, кто считался моими друзьями, — остались в прошлом.

Я схватил трубку, лихорадочно тыкая пальцем в кнопки, Зажегся экран, послышался голос справочного робота:

— С кем желаете беседовать, сэр?

— С врачом, — едва вымолвил я.

— Ясно, сэр.

Вкрадчивые, ничего не значащие слова. Роботу не грозила невидимость, поэтому он мог разговаривать со мной.

Вновь зажегся экран и раздался заботливый голос врача:

— Что вас беспокоит?

— Боль в животе. Возможно, аппендицит.

— Мы пришлем человека через…

Врач осекся. Промах с моей стороны: не надо было показывать ему свое сведенное судорогой лицо. Его глаза остановились на клейме, и экран потемнел с такой быстротой, словно я протянул врачу для поцелуя прокаженную руку.

— Доктор… — простонал я, но экран был пуст.

Я в отчаянии закрыл лицо руками. Это уже чересчур. А как же клятва Гиппократа? Неужели врач не придет на помощь страждущему?

Но Гиппократ ничего не знал о невидимках, тогда как в нашем обществе врачу запрещено оказывать помощь человеку с клеймом невидимости. Для общества в целом меня попросту не существовало. Врач не может поставить диагноз и лечить несуществующего человека.

Я был предоставлен сам себе.

Это одна из наименее привлекательных сторон невидимости. Вы можете беспрепятственно войти в женское отделение бани, если пожелаете, но и корчиться от боли вы будете равно беспрепятственно. Одно вытекает из другого. И если у вас случится прободение аппендикса — что ж, это послужит предостережением другим, которые могут пойти вашим преступным путем.

К счастью, со мной этого не произошло. Я выжил, хотя мне было очень худо. Человек может выдержать год без общения с себе подобными. Может ездить в автоматических такси и питаться в кафе-автоматах. Но автоматических врачей нет. Впервые в жизни я почувствовал себя изгоем. К заболевшему заключенному в тюрьме приходит врач. Мое же преступление недостаточно серьезно, за него не полагается тюрьма, и ни один врач не станет облегчать мои страдания. Это несправедливо! Я проклинал тех, кто придумал такую изощренную кару. Изо дня в день я встречал рассвет в таком же одиночестве, как Робинзон Крузо на своем необитаемом острове. И это в городе, где жило двенадцать миллионов душ!


Как описать частые смены настроения и непостоянство поведения за те месяцы?

Бывали периоды, когда невидимость казалась мне величайшей радостью, утехой, бесценным сокровищем. В такие сумасшедшие моменты я упивался свободой от всех и всяческих правил, опутывающих обыкновенного человека.

Я крал. Я входил в магазин и брал, что хотел, а трусливые торговцы не смели помешать мне или позвать на помощь. Знай я, что государство возмещает подобные убытки, воровство приносило бы мне меньше удовольствия. Но я об этом не знал и продолжал воровать.

Я подсматривал. Я входил в гостиницы и шел по коридору, открывая наугад двери. Некоторые комнаты были пусты. В некоторых были люди.

Богоподобный, я наблюдал за всем, что происходило вокруг. Дух мой ожесточился. Пренебрежение обществом — преступление, за которое меня покарали невидимостью, — достигло небывалых размеров.

Я стоял на пустынных улицах под дождем и поливал бранью блестящие лики вознесшихся к небу зданий.

— Кому вы нужны? — ревел я. — Не мне! Ну кому вы нужны?!

Я смеялся, издевался, бранился. Это был некий вид безумия, вызванный, полагаю, одиночеством. Я врывался в театры, где, развалясь в креслах, сидели любители развлечений, пригвожденные к месту мельтешащими трехмерными образами, и принимался выделывать дурацкие антраша в проходах. Никто не шикал на меня, никто не ворчал. Светящееся клеймо на моем лбу помогало им держать свое недовольство при себе.

То были безумные моменты, славные моменты, великие моменты, когда я исполином шествовал среди праха земного к каждая моя пора источала презрение. Да, сумасшедшие моменты, признаю открыто. От человека, который несколько месяцев поневоле ходит невидимым, трудно ждать душевного равновесия.

Впрочем, правильно ли было называть такие моменты безумными? Скорее я испытывал состояние глубокой депрессии. Маятник несся головокружительно. Дни, когда я чувствовал лишь презрение ко всем идиотам, которых видел вокруг, сменялись днями невыносимой тяжести. Я бродил по бесконечным улицам, простаивал под изящными аркадами, не сводил глаз с серых полос шоссе, где яркими штрихами стремительно проносились автомобили. И даже нищие не подходили ко мне. А вам известно, что среди нас есть нищие, в наш-то просвещенный век? Раньше я этого не знал. Теперь же долгие прогулки привели меня в трущобы, где исчез внешний лоск, где опустившиеся старики с шаркающей походкой просили подаяния.

У меня не просил никто. Однажды ко мне приблизился слепой.

— Ради всего святого, — взмолился он, — помогите купить новые глаза…

Первые слова, обращенные ко мне за многие месяцы! Я полез в карман за деньгами, готовый отдать ему в благодарность все, что у меня есть. Почему нет? Что мне деньги? Я могу в любой момент взять их где угодно. Но не успел я достать монеты, как какая-то уродливая фигура, отчаянно перебирая костылями, втерлась между нами. Я услышал сказанное шепотом слово «Невидимый», и вот уже оба заковыляли прочь от меня, словно перепуганные крабы. А я оставался на месте, глупо сжимая деньги в кулаке.

Даже нищие… Дьяволы! Придумать такую пытку!

Так я снова смягчился. Куда девалась моя надменность! Я остро чувствовал свое одиночество. Кто мог обвинить меня тогда в холодности? Я размяк, я был готов впитывать каждое слово, каждый жест, каждую улыбку, патетически жаждал прикосновения чужой руки. Шел шестой месяц моей невидимости.

Теперь я ненавидел ее страстно. Все радости, которые она сулила, оказались на поверку пустыми, а муки невыносимыми. Я не знал, сумею ли вытерпеть оставшиеся полгода. Поверьте, в то тяжкое время мысль о самоубийстве не раз приходила мне в голову.

И наконец я совершил глупый поступок. Как-то раз во время бесконечных прогулок мне навстречу попался другой Невидимый, третий или четвертый за все шесть месяцев. Как уже не раз бывало с другими, наши взгляды на миг настороженно скрестились; затем он опустил глаза и обошел меня. Это был стройный узколицый молодой мужчина, не старше сорока, с взъерошенными каштановыми волосами. У него был вид ученого, и я еще удивился — что же он такое совершил, чтобы заслужить невидимость. Мною овладело желание догнать его и расспросить, узнать его имя, и заговорить с ним, и обнять его.

Все это строжайше запрещено. С Невидимым нельзя иметь никаких дел — даже другому Невидимому. Особенно другому Невидимому. Общество отнюдь не заинтересовано в возникновении каких-либо тайных связей среди своих отверженных.

Мне это было известно.

Но несмотря ни на что, я повернулся и пошел следом за ним.

На протяжении трех кварталов я держался шагах в пятидесяти позади. Повсюду, казалось, сновали роботы-ищейки; они мгновенно засекали любое нарушение своими чуткими приборами, и я не смел ничего предпринять. Но вот он свернул в боковую улочку, серую от пыли пятисотлетней давности, и побрел ленивым шагом никуда не спешащего невидимки. Я поравнялся с ним.

— Постойте, — негромко сказал я. — Здесь нас никто не увидит. Мы можем поговорить. Мое имя…

Он круто повернулся, охваченный неописуемым ужасом. Его лицо побелело. Какую-то секунду он не сводил с меня глаз, затем рванулся вперед.

Я загородил ему путь.

— Погодите. Не бойтесь. Пожалуйста…

Он попытался вырваться, но я опустил руку ему на плечо, и он судорожно дернулся, стряхивая ее.

— Хоть слово… — взмолился я.

Ни слова. Ни даже глухого «Оставьте меня в покое!». Он обогнул меня, побежал по пустой улице, и вскоре топот его ног затих за углом. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как нарастает внутри меня всепоглощающее одиночество.

Потом пришел страх. Он не нарушил закон, а я… я увидел его.

Следовательно, я подлежал наказанию, возможно, продлению срока невидимости. По счастью, вблизи не было ни одного робота-ищейки. Повернувшись, я зашагал вниз по улице, стараясь успокоиться. Постепенно я сумел взять себя в руки. И тут понял, что совершил непростительный поступок. Меня обеспокоила глупость собственной выходки и, еще более, ее сентиментальность. Так панически потянуться к другому Невидимому, открыто признать свое одиночество, свою нужду — нет! Это означало победу общества.

С этим я смириться не мог.

Случайно я вновь оказался около сада кактусов. Я поднялся наверх, схватил жетон и вошел внутрь. Некоторое время я внимательно смотрел по сторонам, прежде чем мой взгляд остановился на гигантском, восьми футов высотой, уродливо изогнутом кактусе, настоящем колючем чудовище. Я вырвал его из горшка и принялся ломать и рвать на части; тысячи игл впились в мои руки. Прохожие делали вид, будто ничего не замечают. Скривившись от боли, с кровоточащими ладонями, я спустился вниз, снова одетый в маску неприступности, за которой скрывалось одиночество.

Так прошел восьмой месяц, девятый, десятый… Весна сменилась мягким летом, лето перешло в ясную осень, осень уступила место зиме с регулярными снегопадами, до сих пор разрешенными из соображений эстетики. Но вот и зима кончилась. На деревьях в парках появились зеленые почки. Синоптики устраивали дождь трижды в день.

Срок моего наказания близился к концу.

В последние месяцы невидимости я жил словно в оцепенении. Тянулись дни, похожие друг на друга. Однообразие существования привело к тому, что мой истощенный мозг отказывался переваривать прочитанное. Читал я судорожно, но неразборчиво, брал все, что попадалось под руку: сегодня труды Аристотеля, завтра библию, еще через день — учебник механики… Но стоило мне перевернуть страницу, как содержание предыдущей бесследно ускользало из памяти.

Признаться, я перестал следить за ходом времени. В день окончания срока я находился у себя в комнате, лениво листая книгу, когда в дверь позвонили.

Мне не звонили ровно год. Я почти забыл, что это такое — звонок. Тем не менее я открыл дверь.

Передо мной стояли представители закона. Не говоря ни слова, они сломали печать, крепящую знак невидимости к моему лбу. Эмблема упала и разбилась.

— Приветствуем тебя, гражданин, — сказали они мне.

Я медленно кивнул.

— Да. И я приветствую вас.

— Сегодня одиннадцатое мая 2105 года. Твой срок кончился. Ты отдал долг и возвращен обществу.

— Спасибо. Да.

— Пойдем, выпьем с нами.

— Я бы предпочел воздержаться.

— Это традиция. Пойдем.

И я отправился с ними. Мой лоб казался мне странно оголенным; в зеркале на месте эмблемы виднелось бледное пятно. Меня отвели в близлежащий бар и угостили эрзац-виски, плохо очищенным, крепким. Бармен дружески мне ухмыльнулся, а сосед за стойкой хлопнул меня по плечу и поинтересовался на кого я собираюсь ставить в завтрашних реактивных гонках. Я ответил, что не имею ни малейшего понятия.

— В самом деле? Я за Келсо. Четыре против одного, но у него мощнейший спурт.

— К сожалению, я не разбираюсь.

— Его какое-то время здесь не было, — негромко сказал государственный служащий.

Эвфемизм был недвусмыслен. Мой сосед кинул взгляд на бледное пятно на моем лбу и тоже предложил выпить. Я согласился, хотя успел почувствовать действие первой порции. Итак, я перестал быть изгоем. Меня видели.

Однако я не посмел отказаться — это могут истолковать как проявление холодности. Пять проявлений недружелюбия грозили пятью годами невидимости.

Я приучил себя к смирению.


Возвращение к прежней жизни вызвало множество неловких ситуаций. Встречи со старыми друзьями возобновление былых знакомств… Я находился в изгнании год, хотя и не сменил места жительства и возвращение далось мне не легко.

Естественно, никто не упоминал о невидимости. К ней относились как к несчастью, о котором лучше не вспоминать. В глубине души я называл это ханжеством, но делал вид, что так и должно быть. Безусловно, все старались пощадить мои чувства. Разве говорят тяжелобольному, что он долго не протянет? И разве говорят человеку, престарелого отца которого ждет эвтаназия: "Что ж, все равно он вот-вот преставится"?

Нет. Конечно, нет.

Так в нашем совместно разделяемом опыте образовалась эта дыра, эта пустота, этот провал. Мне трудно было поддерживать беседу с друзьями, особенно если учесть, что я выпал из курса современных событий; мне трудно было приспособиться. Трудно.

Но я не отчаивался, ибо более не был тем равнодушным и надменным человеком, каким был до наказания. Самая жестокая из школ научила меня смирению.

Теперь я то и дело замечал на улицах невидимок; встреч с ними нельзя было избежать. Но, наученный горьким опытом, я быстро отводил взгляд в сторону, словно наткнувшись на некое мерзкое, источавшее гной чудовище из потустороннего мира.

Однако истинный смысл моего наказания дошел до меня на четвертый месяц нормальной жизни. Я находился неподалеку от Городской Башни, возвращаясь домой со своей старой работы в архиве муниципалитета, как вдруг кто-то из толпы схватил меня за руку.

— Пожалуйста, — раздался негромкий голос. — Подождите минуту. Не бойтесь.

Я поднял удивленный взгляд — обычно в нашем городе незнакомые не обращаются друг к другу. И увидел пылающую эмблему невидимости. Тут я узнал его — стройного юношу, к которому я подошел более полугода назад на пустынной улице. У него был изможденный вид, глаза приобрели безумный блеск, в каштановых волосах появилась седина. Тогда, вероятно, его срок только начинался. Сейчас он, должно быть, отбывал последние недели.

Он сжал мою руку. Я задрожал. На сей раз мы с ним находились не на пустынной улице. Это была самая оживленная площадь города. Я вырвался из его цепких рук и сделал шаг назад.

— Не уходите! — закричал он. — Неужели вы не сжалитесь надо мной? Ведь вы сами были на моем месте!

Я сделал еще один нерешительный шаг — и вспомнил, как сам взывал к нему, как молил не отвергать меня. Вспомнил собственное страшное одиночество.

Еще один шаг назад.

— Трус! — выкрикнул он. — Заговори со мной! Заговори со мной, трус!

Это оказалось выше моих сил. Я более не мог оставаться равнодушным. Слезы неожиданно брызнули у меня из глаз, и я повернулся к нему, протягивая руку к его тонкому запястью. Прикосновение словно пронзило его током.

Мгновением позже я сжимал несчастного в объятьях, стараясь успокоить, облегчить его страдания.

Вокруг нас сомкнулись роботы-ищейки. Его оттащили. Меня взяли под стражу и снова будут судить: на сей раз не за холодность — за отзывчивость.

Возможно, они найдут смягчающие обстоятельства и освободят меня. Возможно, нет.

Все равно. Если меня приговорят, я с гордостью понесу свою невидимость.

Сосед © Перевод Б. Жужунавы

Ночью выпал свежий снег — местами высота снежного покрова составила девять-десять футов. Равнина полностью исчезла под ним. Теперь почти до самого горизонта тянулась гладкая, сверкающая поверхность.

Глядя в окно командного пункта, Майкл Хоулт видел вдалеке выступающий над горизонтом пик металлической башни над домом Эндрю Макдермота. Вот уже лет семьдесят или восемьдесят Хоулт не мог смотреть на жилище Макдермота без ненависти и раздражения. Планета достаточно велика, не так ли? С какой стати этому мерзавцу вздумалось возвести бесформенное стальное сооружение в таком месте, что Хоулт вынужден целыми днями смотреть на него? Поместье Макдермота достаточно велико. Он вполне мог построить дом миль на пятьдесят — шестьдесят дальше к востоку, у берегов широкой» мелководной реки, текущей через центральную часть континента. Хоулт вежливо высказал свое мнение прибывшим с Земли землемерам и архитекторам, однако Макдермот также вежливо настоял, чтобы дом построили там, где хотел он.

Да, ничего не изменилось — дом по-прежнему торчит на горизонте. Майкл Хоулт смотрел на него, и внутри у него все кипело. Он подошел к пульту управления оружейной панелью и на мгновение положил худые, искривленные пальцы на поблескивающий реостат.

Было что-то почти сексуальное в том, как он ласкал выступающие ручки и рычаги пульта. Этому высокому, сухопарому, с морщинистым лицом, ястребиным носом и удивительно густой копной блеклых рыжих волос мужчине вот-вот должно было исполниться двести, и теперь он редко касался тел своих жен. Но, с другой стороны, он не любил своих жен так сильно, как артиллерийские установки, позволяющие разнести Эндрю Макдермота и его дом на атомы.

«Пусть только спровоцирует меня».

Хоулт закрыл глаза и позволил себе роскошь отдаться мечтам. Он представил, что Эндрю Макдермот нанес ему оскорбление. Не просто затянувшееся оскорбление самим фактом того, что его дом мозолил Хоулту глаза, а прямое, конкретное и, еще лучше, публичное. Вторгся, например, на его территорию. Или послал робота срубить дерево на пограничной полосе. Или соорудил полыхающее неоновое табло, высмеивающее Хоулта тем или иным вульгарным образом. В общем, сделал нечто, что может послужить оправданием ответных враждебных действий.

За этим последует следующее: Хоулт приходит сюда и по радио предъявляет врагу ультиматум.

«Сними это табло, Макдермот, — мог бы сказать он. — Убери своего робота с моей земли. А иначе это будет означать войну».

Макдермот, конечно, ответит потоком вредоносного излучения, потому что по натуре он подлец и вообще мерзкий тип. Отражающие экраны защитных сооружений Хоулта с легкостью выдержат удар, поглотят его энергию и направят ее в генераторы Хоулта.

В конце концов Хоулт нанесет ответный удар. Его пальцы плотно обхватят рычаги управления. Потрескивая, энергия по дуге уйдет в ионосферу, а потом вниз, к дому Макдермота, и прорвется сквозь его жалкие защитные экраны, словно их вовсе нет. Внутренним взором Хоулт видел, как белеют костяшки пальцев, лихорадочно вцепившиеся в рычаги управления, как он обрушивает на врага молнию за молнией, как в конце концов безобразное жилище Эндрю Макдермота на горизонте сначала вспыхивает адским огнем, а потом рушится, а под обломками на снегу образуются темные проталины.

Да, ради такого мгновения стоит жить! Это будет настоящий триумф.

Потом он отойдет от пульта управления, выглянет в окно и увидит на горизонте зарево — там, где совсем недавно был дом-уродина. Он похлопает по рычагам управления, словно по крупу верного старого коня, покинет дом, отправится в поместье Макдермота, увидит обуглившиеся развалины и окончательно убедится в том, что его враг более не существует.

Позже, конечно, будет расследование. Пятьдесят лордов планеты соберутся, чтобы обсудить происшедшее, и Хоулт даст свое объяснение: «Он намеренно спровоцировал меня. Нет нужды объяснять, как меня оскорблял сам факт того, что его дом маячил передо мной, словно бельмо на глазу. Однако на этот раз…»

И лорды, товарищи Хоулта, будут глубокомысленно кивать; они поймут его — потому что и сами высоко ценят ничем не испорченный вид из окон своих жилищ. Его не только оправдают, но даруют часть земель Макдермота, простирающуюся до самого горизонта, чтобы никто и никогда не смог вновь нанести ему оскорбление неприглядным зрелищем.

Майкл Хоулт улыбнулся. Сегодняшние мечты принесли ему чувство удовлетворения. Сердце, возможно, слегка частило, когда воображение рисовало груду дымящегося шлака. Он постарался успокоиться. В конце концов, он стар и слаб, как ни претило ему признавать это, и даже погружение в радужные мечты лишает сил.

Он отошел к окну. Ничего не изменилось. Участок коричневой земли, куда благодаря плавильным аппаратам не попадает снег, потом белое поле и в конце мерзкая пика на горизонте, мерцающая медно-красным в солнечном свете.

Хоулт нахмурился. Мечтай не мечтай — ничего не меняется. На самом деле не было сделано ни одного выстрела. Дом Макдермота по-прежнему оскверняет вид из окна. Хоулт развернулся, медленно зашаркал из комнаты в сторону лифта и опустился на пять этажей.


Зазвенел коммуникатор. Хоулт удивленно посмотрел на экран.

— Да?

— Внешний вызов, лорд Хоулт. Лорд Макдермот, — вежливо произнес металлический голос.

— Ты имеешь в виду, секретарь лорда Макдермота?

— Нет, сам лорд Макдермот, ваша светлость.

Хоулт удивился еще больше.

— Шутишь? Пятьдесят лет он не связывался со мной. Если это шутка, я велю устроить тебе короткое замыкание!

— Я не умею шутить, ваша светлость. Сказать лорду Мак-дермоту, что вы не желаете беседовать с ним?

— Конечно! — взорвался Хоулт. — Нет… постой. Сначала узнай, чего он хочет, а потом скажи, что я не желаю разговаривать с ним.

Хоулт откинулся в кресле перед экраном, локтем нажал нужную кнопку, и крошечные «руки» принялись массировать мышцы спины, которая внезапно одеревенела под воздействием затопившего его яда напряженности.

Макдермот вызывает его? Зачем?

Чтобы пожаловаться, конечно. Может, случайное пересечение границы его владений — достаточно серьезное, раз он звонит лично. Кровь прилила к его лицу, сердце застучало быстрее. Пусть жалуется! Пусть оскорбляет, пусть возмущается! Может, это в конце концов даст повод для враждебных действий. Хоулт жаждал объявить ему войну. На протяжении многих десятилетий он наращивал мощь своего вооружения и теперь не сомневался в том, что в состоянии стереть Макдермота с лица земли одним-единственным выстрелом. Ни один защитный экран во всей вселенной не устоит перед ним.

«Пусть затеет что-нибудь, — молился Майкл Хоулт — О, пусть же он нападет первым! Я готов, более чем готов!»

Снова раздался звонок.

— Я поговорил с ним, ваша светлость, — доложил робот-секретарь, — Он не объяснил мне ничего. Хочет побеседовать с вами.

Хоулт вздохнул.

— Ладно. В таком случае соедини нас.

Пока робот переключался с внутреннего канала на внешний, по экрану бежали помехи. Хоулт напряженно замер, внезапно охваченный тревогой. Странно, но он забыл, как звучит голос врага. На протяжении многих лет связь между ними осуществлялась исключительно через роботов.

Экран вспыхнул, на нем возник тестовый шаблон.

— Хоулт? — произнес хриплый, раздраженный голос. — Хоулт, где ты?

— В своем кресле, естественно, Макдермот. Что у тебя за дело ко мне?

— Включи изображение. Дай мне взглянуть на тебя, Хоулт.

— Ты можешь высказать все, что пожелаешь, не видя меня. Зачем тебе видеть мое лицо? Лишний раз убедиться в моей красоте? Ха-ха-ха…

— Пожалуйста. Сейчас не время препираться. Включи изображение!

— Позволь напомнить, — холодно ответил Хоулт, — что это ты вызвал меня. В этом случае, согласно нормам этикета, мне принадлежит привилегия решать, в какой форме будет происходить наше общение. И я предпочитаю, чтобы ты меня не видел. Я вообще предпочел бы не разговаривать с тобой. Даю тебе тридцать секунд, чтобы высказать свои претензии. Меня ждут важные дела.

Молчание. Хоулт стиснул ручки кресла, давая тем самым знак ускорить массаж. С раздражением осознав, что руки дрожат, он уставился на экран, как будто одного злобного взгляда было достаточно, чтобы выжечь врагу мозги.

Наконец Макдермот снова заговорил.

— У меня нет никаких претензий, Хоулт. Только приглашение.

— На чай?

— Как тебе угодно. Я хочу, чтобы ты пришел ко мне, Хоулт.

— Ты с ума сошел!

— Пока нет. Приходи. Давай заключим перемирие, — прохрипел Макдермот. — Мы оба старые, больные, глупые люди. Пора положить конец ненависти.

Хоулт рассмеялся.

— Ха-ха-ха! Мы оба старые, да. Но я не болен, а если кто и глуп, так это ты. Не поздновато ли для оливковой ветви?

— Никогда не поздно.

— Макдермот, ты же знаешь — мир между нами невозможен. По крайней мере, пока твой дом торчит на горизонте. Нет тебе прощения за то, что ты построил его.

— Когда меня не станет, можешь взорвать его, если это доставит тебе удовольствие. А пока я хочу одного — чтобы ты пришел сюда. Я… я нуждаюсь в тебе, Хоулт.

— Почему бы тебе в таком случае не прийти ко мне? — зло усмехнулся Хоулт. — Я распахну перед тобой двери. Мы посидим у огонька и предадимся воспоминаниям о годах, когда ненавидели друг друга.

— Если бы я мог прийти к тебе… Необходимости встречаться не было бы.

— Что ты имеешь в виду?

— Включи изображение и поймешь.

Майкл Хоулт сердито нахмурился. Он знал, что возраст наложил на него свой мерзкий отпечаток, и не горел желанием демонстрировать свою старость и немощь врагу. Однако увидеть Макдермота без этого невозможно. Резким, импульсивным движением Хоулт нажал вмонтированную в кресло управляющую кнопку. Дымка на экране рассеялась, и появилось изображение.

Хоулт мог видеть лишь лицо — ссохшееся, морщинистое, бледное. Макдермоту уже перевалило за двести, и это было хорошо заметно. На лице практически не осталось плоти — только кости и обтягивающая их, похожая на пергамент кожа. Левая сторона лица перекошена, соответствующая ноздря расширена, веки полуопущены, уголок рта обвис, обнажая зубы. Ниже подбородка ничего не разглядишь; по всей видимости, тело с прикрепленными к нему многочисленными аппаратами плавает в капсуле с питательным раствором. Да, старик очень плох.

— У меня был удар, Хоулт, — пояснил он. — От шеи вниз я парализован. Я не в состоянии причинить тебе вреда.

— Когда это произошло?

— Год назад.

— Ты неплохо скрывал это.

— А ты интересовался? Я умираю, Хоулт, и хочу еще раз встретиться с тобой лицом к лицу. Знаю, ты человек подозрительный. Думаешь, я сошел с ума, раз прошу тебя прийти ко мне? Ну, может, я и впрямь спятил. Я отключу защитные экраны и отошлю за реку всех своих роботов. Я буду здесь совсем один, беспомощный, а ты можешь прихватить всю свою армию, если пожелаешь. Ну, разве это похоже на ловушку, Хоулт? Знаю — я именно так и подумал бы, если бы мы с тобой поменялись местами. Но это не ловушка, можешь поверить. Я открою тебе дверь. Ты можешь прийти и хохотать мне в лицо, пока я, беспомощный, буду лежать здесь. Только приди. Я должен рассказать кое-что, жизненно важное для тебя. Ты не пожалеешь, что придешь, поверь, Хоулт.

Хоулт не отрываясь смотрел на сморщенное лицо на экране, еле сдерживая дрожь. Этот человек точно безумен! Последний раз Майкл Хоулт покидал территорию своего поместья много лет назад. И теперь Макдермот просит его не только выйти в открытое поле, где его без труда можно расстрелять, но и явиться к врагу домой. Иначе говоря, сунуть голову в пасть льву.

Абсурд!

— Позволь мне продемонстрировать тебе свою искренность. Мои защитные экраны отключены. Сделай выстрел по дому. Ударь куда угодно. Давай! Можешь разрушить все, что пожелаешь.

Неужели это мистификация? Испытывая сильное беспокойство, Хоулт поспешил к управляющему пульту. Сколько раз в мечтах он ласкал эти рычаги и ручки, но до реальной стрельбы дело никогда не доходило — если не считать проверочных выстрелов по целям в пределах собственного поместья! И вот наконец он целится не куда-нибудь, а в дом ненавистного Макдермота. Возбуждение нахлынуло на него. Может, в этом и состоит хитрый расчет — заставить его так разволноваться, что это вызовет роковой сердечный приступ?

Он вцепился в рычаги. Может, жахнуть по Макдермоту тысячей мегаватт?

«Нет, начнем с чего-нибудь не столь радикального. Если защитные экраны действительно отключены, это выяснится и после самого слабого удара».

Он прицелился — не в сам дом, а в дерево в пределах внутреннего круга защиты. И выстрелил, почти не веря, что это происходит наяву. Дерево превратилось в пень не выше ярда.

— Видишь? — послышался голос Макдермота. — Продолжай. Выстрели и в дом. Сбей какую-нибудь орудийную башню. Экраны отключены.

«Старческое слабоумие, не иначе».

Сбитый с толку, он прицелился чуть выше и ударил лучом по одному из примыкающих к главному зданию строений. Экранированная стена замерцала, но уже в следующее мгновение луч прошил ее насквозь. Десять квадратных футов жилища Макдермота распались на атомы, разлетевшиеся во все стороны.

Ошеломленный, не веря своим глазам, Хоулт тем не менее осознал, что ничто не препятствует ему полностью уничтожить и Макдермота, и его гнусный дом. Угрозы контратаки не существовало. Не понадобится даже использовать тяжелую артиллерию, которую он так заботливо накапливал в ожидании этого дня. Хватит и лучевого удара.

Хотя… это будет слишком легко.

Что за удовольствие нападать просто так, без всякого повода? Макдермот не провоцировал его; напротив, он сидел в своей капсуле-раковине, распуская нюни и умоляя ненавистного соседа прийти.

Хоулт вернулся к экрану.

— Наверное, я такой же чокнутый, как и ты, — сказал он. — Пусть экраны остаются отключены. Отошли роботов. Я приду к тебе. Не понимаю зачем… но приду.

*

Майкл Хоулт собрал свою семью. Три жены, старшая — его ровесница, младшей всего семьдесят. Семеро сыновей в возрасте от шестидесяти до ста тринадцати. Жены сыновей. Внуки. Правнуки. Роботы высшего разряда.

Он собрал их в главном зале крепости, занял место во главе стола, пробежал взглядам по рядам лиц, так похожих на его собственное, и заявил:

— Я отправляюсь с визитом к лорду Макдермоту.

На их лицах появилось удивленное выражение. Конечно, они были слишком хорошо вымуштрованы, чтобы осмелиться высказывать свое мнение. Он — лорд Хоулт, и его слово — закон. Он мог, если пожелает, приказать убить их всех здесь и сейчас. Как-то, много лет назад, обстоятельства вынудили его проявить свою родительскую власть именно таким образом, и все помнили это.

Он улыбнулся.

— Вы можете подумать, что с возрастом я стал мягче. Не исключено. Но у Макдермота был удар. Он полностью парализован ниже шеи. Он хочет сказать мне что-то, и я собираюсь пойти к нему. Его защитные экраны отключены, он отошлет из дома всех своих роботов. Я мог бы разнести его дом на клочки, если бы захотел.

Желваки заходили на лицах сыновей. Они жаждали остановить его, но не осмеливались.

— Я возьму с собой лишь несколько роботов, — продолжал Хоулт. — Если по истечении получаса после того, как я войду в дом, от меня не будет никакого сообщения, уполномочиваю вас последовать за мной. Если вы не сможете проникнуть внутрь, это будет означать начало военных действий. Однако я не думаю, что возможны осложнения. Любой последовавший за мной до истечения получаса будет казнен.

Хоулт смолк; ответом ему было лишь эхо, наполнившее огромный зал. Он обвел взглядом свою семью. Настал решающий момент. Если у них хватит смелости, они могут решить, что он сошел с ума, и свергнуть его. Такое происходило в прошлом в других семьях. Они могут напасть на него, перепрограммировать всех роботов, чтобы те подчинялись им, а не ему, и посадить его под замок в принадлежащих ему апартаментах. Он только что дал им достаточные доказательства того, что можно расценивать как невменяемость.

Однако они ничего не предприняли; они утратили мужество. Он — глава семьи, и его слово — закон. Жены, дети, внуки, правнуки сидели бледные, дрожащие, оцепенелые, провожая его взглядом.


Через час он был готов отправиться в путь. Сейчас шел четвертый месяц семимесячной зимы, и с момента, как выпал первый снег, Майкл Хоулт не покидал дома. Однако опасаться стихии не было нужды, тем более что контактировать с холодным воздухом он не будет. Он спустился в гараж, сел в темную, блестящую машину каплевидной формы, и спустя минуту она уже скользила по свежему снегу. Хоулга сопровождали восемь роботов — такой небольшой армии вполне достаточно.

Экран в машине показывал ситуацию вокруг поместья Макдермота. Целая армия роботов, похожих на черных муравьев, собралась у ворот, через которые они уходили, двигаясь на восток и постепенно исчезая из виду за домом.

Летящий за их кортежем робот доложил, что они направляются к реке.

Мимо мелькали миля за милей. Черные, искривленные деревья торчали из-под снега. Глубоко внизу под этой белизной лежала плодородная земля. Весной тут все зазеленеет, и листва на деревьях отчасти скроет дом Макдермота, но не целиком. Зимой же безобразное сооружение цвета меди было на виду. Отчасти именно поэтому переносить зимы Хоулту давалось все с большим трудом.

— Приближаемся к пограничной полосе, ваша светлость, — доложил робот.

— Сделай выстрел, чтобы проверить, работают ли экраны или по-прежнему отключены.

— Вы хотите, чтобы я целился в дом?

— Нет. В дерево перед ним.

На глазах у Хоулта невысокое дерево с могучим стволом во дворе Макдермота на мгновение замерцало и исчезло.

— Экраны отключены, — сообщил робот.

— Хорошо. Пересекаем пограничную полосу.

Хоулт откинулся на подушках. Машина рванула вперед, оставила позади границу участка Хоулта, влетела во владения Макдермота. Обычно нарушение границы сопровождалось громким сигналом-зуммером, но… никаких звуков. Видимо, установленные на границе сканеры были отключены. Хоулт сцепил вспотевшие ладони. Никак не избавиться от отчетливого ощущения, что он позволил втянуть себя в ловушку. Но не поворачивать же назад?

«Лучше умереть отважно».

Никогда прежде он не находился так близко к крепости Макдермота. В свое время, построив ее, тот пригласил соседа в гости, но Хоулт, конечно, отказался. Не был он и на праздновании новоселья; все лорды планеты съехались, а он остался дома нянчить свое дурное настроение. Он вообще не мог припомнить, когда в последний раз покидал свои владения. На этой планете с пятьюдесятью огромными, расположенными в умеренном поясе поместьями было не так много мест, куца стоило отправиться. И всякий раз, когда у Хоулта возникало желание пообщаться с кем-нибудь из лордов — что случалось не часто, — ему вполне хватало телеэкрана. Время от времени то один, то другой из них сами приезжали к нему. Было нечто странное в том, что, когда он в конце концов решился нанести кому-то визит, этим кем-то оказался Макдермот.

Приблизившись к жилищу врага, Хоулт, пусть и неохотно, вынужден был признать, что с близкого расстояния дом выглядел не так безобразно, как из его окна. Внушительное, похожее на глыбу здание длиной в несколько сот ярдов, с поднимающейся на северном конце высокой восьмиугольной башней — металлическим пиком не менее пятисот футов высотой. Армированное металлом, оно в полуденном, да еще и отраженном от снега свете казалось покрытым тонким слоем масла.

— Мы внутри внешнего защитного периметра, — доложил робот.

— Прекрасно. Продолжаем движение.

Похоже, роботы были обеспокоены и сбиты с толку. Конечно, они не запрограммированы демонстрировать свои эмоциональные реакции, но Хоулт чувствовал нотки замешательства в том, что и как они говорили. Они не понимали происходящего. Вроде бы это не вторжение во владения Макдермота — что было бы им понятно, — однако и не дружеский визит.

Двери в дом распахнулись, когда они находились на расстоянии около ста ярдов от ворот. Хоулт вызвал Макдермота.

— Проследи, чтобы двери были открыты все время, пока я здесь. Если они закроются, возникнут неприятности.

— Не беспокойся, — ответил Макдермот, — Никаких уловок с моей стороны.

Машина въехала в ворота, подкатила к крытой автостоянке, промчалась через нее и оказалась в гараже, расположенном в цокольном этаже.

— Можно закрыть ворота автостоянки? — спросил Макдермот.

— Нет, — отрезал Хоулт. — Я ничего не имею против холода.

Складной верх его автомобиля откинулся. Роботы помогли Хоулту выйти. Он задрожал, почувствовав прикосновение проникшего на стоянку холодного воздуха. Открылась внутренняя дверь, и в сопровождении двух роботов Хоулт медленно, но с достоинством вошел в дом.

Из громкоговорителя послышался голос Макдермота:

— Я на третьем этаже башни. Если бы я не отослал всех роботов, один из них проводил бы тебя.

— Пошли кого-нибудь из членов своей семьи, — раздраженно предложил Хоулт.

Макдермот продолжал, проигнорировав это замечание:

— Иди по коридору до поворота. Пройди мимо оружейной комнаты. Там будет лифт, который доставит тебя наверх.

Хоулт в сопровождении роботов двинулся по темному коридору со сводчатым потолком. Вдоль стен стояли статуэтки и другие рукотворные изделия, все до одного устарелые и наводящие тоску. Как можно по доброй воле жить в таком музее… или могиле? Хоулт миновал полутемную комнату, где лежало древнее оружие, и непроизвольно прикинул, во что обошлась доставка всех этих бесполезных вещей с Земли, находящейся на расстоянии многих световых лет.

Наконец они добрались до лифта, вошли в него, робот нажал нужную кнопку; лифт бесшумно двинулся вверх, в башню, так долго бывшую предметом ненависти Хоулта. По дороге Макдермот продолжал давать им указания.

Они прошли длинным коридором, унылые темные стены которого выгодно оттенял блестящий пол, выложенный плитами из оникса (или его искусственного аналога). Открылся люк, пропуская их в овальную комнату со стеклянными стенами-окнами. Здесь пахло смертью и разложением. Посреди комнаты в капсуле жизнеобеспечения лицом к ним сидел Эндрю Макдермот, опутанный клубком трубок разной толщины.

О, эти горящие, словно угли, глаза!

— Я рад, что ты пришел, — сказал он.

Сейчас его голос, не усиленный электроникой, казался слабым, тонким и напоминал шелест крыльев.

Хоулт, словно зачарованный, не мог отвести от него взгляда.

— Никогда не думал, что попаду сюда.

— И я тоже не думал, что ты попадешь сюда. Но это хорошо, что ты пришел, Хоулт. Выглядишь неплохо. Для человека твоих лет. — Тонкие губы искривила улыбка. — Конечно, ты еще мальчишка. Даже двухсот не исполнилось. Я старше тебя на тридцать лет.

Хоулт был не в настроении выслушивать старческую болтовню.

— Чего ты хочешь? — без намека на теплоту спросил он, — Вот он я, но торчать тут весь день не входит в мои планы. Ты сказал, что должен сообщить мне нечто жизненно важное.

— Не то чтобы сообщить… Скорее, попросить. Об услуге. Я хочу, чтобы ты убил меня, Хоулт.

— Что?

— Это очень просто. Отсоедини линию питания. Вон она, прямо у моих ног. Просто отключи, и в течение часа я умру. А можно сделать, чтобы это произошло еще быстрее. Отключи мои легкие. Вон выключатель, прямо здесь. Это будет гуманнее.

— Странное у тебя чувство юмора, — пробормотал Хоулт.

— Тебе так кажется? Тогда это лучшая в мире шутка. Поверни выключатель.

— Ты заставил меня проделать весь этот путь, чтобы я убил тебя?

— Да. — Сейчас блестящие глаза Макдермота смотрели, не мигая, — Я уже год как полностью недвижим. Фактически, я превратился в растение. Сижу здесь день за днем. Я могу прожить так еще сотню лет, понимаешь, Хоулт? У меня был удар, да. Я парализован. Но тело по-прежнему сильно. Эта проклятая капсула кормит, тренирует… Как, по-твоему, нравится мне такая жизнь, Хоулт? Тебе понравилась бы?

Хоулт пожал плечами.

— Если хочешь умереть, попроси кого-нибудь из родных отключить тебя.

— Нет у меня никаких родных.

— Как это? У тебя же было пятеро сыновей…

— Четверо умерли, Хоулт. Пятый, младший, отправился на Землю. Я остался один. Я пережил всех. Я вечен, как небеса. Двести тридцать лет! По-моему, хватит. Жены умерли, внуки и правнуки разъехались. Они вернутся только с целью узнать, что досталось им в наследство. Не раньше. Здесь нет никого, кто мог бы повернуть выключатель.

— А роботы?

Снова мрачная усмешка.

— Наверное, у тебя какие-то особые роботы, Хоулт. У меня нет ни одного, которому можно настолько заморочить голову, чтобы он убил своего хозяина. Я пытался. Они знают, что произойдет, если отключить капсулу жизнеобеспечения. И не могут сделать этого. Сделай это, Хоулт. Отключи меня. А потом разнеси к черту башню, если тебе так хочется. Ты победил. Награда твоя.

В горле Хоулта пересохло, грудь сжало. Он пошатнулся. Роботы, необыкновенно восприимчивые к состоянию хозяина, поддержали его, подвели к креслу. Для человека своего возраста он слишком долго пробыл на ногах. Он сидел, не двигаясь, дожидаясь, пока приступ пройдет. Потом сказал:

— Нет, я этого не сделаю.

— Почему?

— Все очень просто, Макдермот. Я слишком долго ненавидел тебя и не могу теперь вот так взять и отключить питание или легкие.

— Тогда обстреляй меня. Взорви башню.

— Без всякой провокации с твоей стороны? По-твоему, я преступник?

— Что я должен сделать, Хоулт, чтобы спровоцировать тебя? — устало спросил Макдермот. — Приказать своим роботам вторгнуться на твою территорию? Поджечь твой фруктовый сад?

— Ничего. Я не хочу убивать тебя. Попроси кого-нибудь другого.

Глаза Макдермота вспыхнули.

— Ты дьявол! Сущий дьявол. Как же сильно ты ненавидишь меня! Я послал за тобой во времена крайней нужды, моля избавить от этой жалкой жизни, и что получил в ответ? О-о, внезапно ты стал таким благородным! Ты не хочешь убивать меня! Ты дьявол, я вижу тебя насквозь. Вернешься к себе и будешь злорадствовать — ведь я теперь живой мертвец. Будешь хихикать, думая, как я одинок, спеленутый в своей капсуле. Хоулт, это нехорошо — ненавидеть так сильно! Признаю, я нанес тебе оскорбление. Нарочно построил эту башню, чтобы задеть твою гордость. Ну так накажи меня! Убей! Разрушь башню. Только не бросай меня в таком состоянии!

Последовала пауза, Хоулт облизнул губы, набрал в грудь воздуха и поднялся на ноги. Он стоял, прямой и высокий, возвышаясь над капсулой, в которую был заключен его враг.

— Поверни выключатель, — умоляюще сказал Макдермот.

— Сожалею. Но не могу.

— Дьявол!

Хоулт перевел взгляд на своих роботов.

— Пора возвращаться.


Машина каплевидной формы неслась по сверкающему снегу. Хоулт молчал. Перед его внутренним взором маячил обездвиженный Макдермот; ни для каких других мыслей не осталось места. Зловоние разложения жгло ноздри. И еще этот безумный блеск в глазах, молящих о забвении.

Сейчас они добрались до пограничной полосы. Когда машина Хоулта пересекла предупредительный барьер, послышался сигнал остановиться и требование идентифицировать себя. Робот произнес пароль, и они поехали дальше, к крепости Хоулта.

Его семья столпилась у входа — все бледные, озадаченные. Родственники явно изнывали от желания обрушить на него вопросы, но никто не посмел даже раскрыть рта. Первое слово всегда оставалось за Хоултом.

— Макдермот — старый, больной, выживший из ума человек, — сказал он. — Его родственники умеряй или уехали. Он вызывает жалость и отвращение. Я не желаю обсуждать этот визит.

Он прошел мимо них и поднялся в командный пункт. Скользнул взглядом поверх снежного поля. На снегу отчетливо выделялся сверкающий в солнечных лучах двойной след — к крепости Макдермота и от нее.

Внезапно дом содрогнулся. Послышалось шипение, потом вой. Хоулт включил коммуникатор.

— Крепость Макдермота атакует, ваша светлость, — сказал робот. — Мы отклонили удар.

— Защитные экраны не пострадали?

— Нет, ваша светлость. Нисколько. Подготовиться к контратаке?

Хоулт улыбнулся.

— Нет. Предпринимайте только меры защиты. Расширьте экранирование до самой границы. Важно не дать Макдермоту причинить нам какой бы то ни было вред. Он стремится спровоцировать меня, но ничего у него не получится.

Высокий старик подошел к пульту управления. Искривленные пальцы любовно поглаживали рычаги и ручки.

«Ну, наконец-то дело дошло до реального столкновения».

Пушка Макдермота ни на что серьезное не способна. Чем бы она ни «плевалась», все с легкостью поглощается. Его огневой мощи недостаточно, чтобы причинить реальный вред.

Руки Хоулта сжали рычаги управления. Он понимал, что сейчас мог бы обратить крепость Макдермота в прах. Но не станет делать этого — как не стал поворачивать выключатель, чтобы положить конец жизни Эндрю Макдермота.

Макдермот так ничего и не понял. Вовсе не жестокость, а простой эгоизм сейчас, как и все эти годы, удерживал Хоулта от того, чтобы прикончить своего врага, развязать войну, которую он, без сомнения, выиграл бы. Он чувствовал легкое сожаление к парализованному человеку, запертому в капсуле жизнеобеспечения, но этого недостаточно, чтобы убить его.

«Если ты уйдешь, Эндрю, кого мне ненавидеть?» — мысленно вопрошал Хоулт.

Вот почему он отказался убить его — и не существовало никаких других причин.

Глядя сквозь непробиваемое стекло окна своего командного пункта, Майкл Хоулт видел зону коричневой земли, заснеженное поле со свежими следами и отливающую медью крепость. От зрелища нелепой башни у него свело внутренности. Он представил, как выглядел горизонт лет сто назад, до того, как Макдермот выстроил здесь это отвратительное уродство.

Старик поглаживал рычаги управления артиллерийскими установками, словно груди юной девушки. Потом отвернулся, медленно, с трудом переставляя нош, пересек командный пункт, опустился в кресло и теперь сидел, вслушиваясь в звуки бомбардировки, не способной пробить защитные экраны крепости Хоулта и не причиняющей ни малейшего вреда. За окном темнело — надвигалась ранняя зимняя ночь.

Вот сокровище… © Перевод А. Корженевского

Бен Азай был признан достойным, и предстал у врат Шестого дворца, и узрел неземную красоту плит из чистого мрамора. Он открыл уста и произнес дважды: «Воды! Воды!» В мгновение ока его обезглавит и забросали одиннадцатью тысячами железных слитков. Посему пусть знают все грядущие поколения, что никто не имеет права ошибиться, стоя у врат. Шестого дворца.

Малый Гекалот


Вот сокровище, и вот его хранитель. А вот белые кости тех, кто тщетно пытался присвоить это сокровище. Но даже кости, разбросанные у ворот хранилища под ярким сводом небес, кажутся красивыми, потому что сокровище наделяет красотой все вокруг: и разбросанные кости, и мрачного хранителя.

Сокровище находилось на маленькой планете у темно-красной звезды Валзар. Сама планетка чуть больше Луны, об атмосфере и говорить не приходится. Молчаливый, мертвый мир, вращающийся во тьме в миллиардах миль от своего остывающего солнца. Когда-то очень давно здесь остановился путник. Откуда он летел и куда, никому не ведомо. Путник оставил на планете клад, и с тех пор он там и лежит — неменяющийся, вечный клад немыслимой ценности, охраняемый безликим металлическим стражем, который с железным терпением ждет возвращения своего хозяина.

Бывали и те, кто хотел овладеть сокровищем. Они приходили и, поговорив с хранителем, умирали…

На другой планете той же системы Валзара двое людей, которых не обескуражила судьба предшественников, мечтали о кладе и строили планы его захвата. Одного из них звали Липеску — это был человек-гора с золотой бородой и руками-молотами, луженой глоткой и спиной, словно ствол тысячелетнего дуба. Второго звали Бользано — тонкий, как лоза, с ярко-голубыми глазами, мгновенной реакцией и острым, как лезвие, умом. Оба они не хотели умирать.

Голос Липеску громыхал, словно сталкивающиеся галактики. Он обхватил пальцами кружку доброго черного эля и сказал:

— Я отправляюсь завтра, Бользано.

— Компьютер готов?

— Я ввел в него все, что только может спросить это чудовище, — прогремел великан. — Будет полный порядок.

— А если нет? — спросил Бользано, взглянув в голубые, непривычно бледные и неузнаваемо кроткие глаза гиганта. — Если робот убьет тебя?

— Я имел дело с роботами.

Бользано рассмеялся.

— Там вся равнина, друг мой, усыпана костями. И твои лягут рядом с ними. Большие, могучие кости Липеску. Я хорошо это себе представляю.

— Ты здорово меня ободряешь, дружище.

— Я реалист.

Липеску покачал головой.

— Будь ты реалистом, — произнес он с расстановкой, — не полез бы в это дело. Только фантазер способен на такое.

Его огромная рука замерла в воздухе, потом упала на запястье Бользано. Тот дернулся от боли, когда Липеску сжал пальцы.

— Ты не отступишься? Умри я — ты попытаешься еще раз?

— Не отступлюсь, медведь ты этакий!

— В самом деле? Я ведь знаю, ты трус, как все маленькие люди. Увидишь, что я мертв, развернешься и рванешь со всех ног на другой край Вселенной. Нет?

— Я использую твой опыт, твои ошибки, — с раздражением, звонко ответил Бользано. — Отпусти мою руку.

Липеску ослабил хватку. Бользано откинулся в кресле, потирая запястье, отхлебнул эля, потом улыбнулся своему партнеру, поднял кружку и произнес:

— За успех!

— Да. За сокровище!

— И за долгую жизнь!

— Для нас обоих! — прогудел великан.

— Возможно, — сказал Бользано. — Возможно…

Сомнения не покидали его. Ферд Бользано знал, что его компаньон хитер и что это хорошее, редкое сочетание — хитрость при столь могучем теле. Но все же риск был велик. Бользано не мог решить для себя, чего ему хотелось больше: чтобы Липеску добыл сокровища с первой попытки и тем самым без риска обеспечил ему его долю или чтобы Липеску погиб, после чего Бользано пришлось бы рискнуть собственной жизнью. Что лучше? Треть сокровищ, не подвергаясь опасности, или все целиком за высшую ставку?

Бользано был опытным игроком и прекрасно знал ответ. Но все же одной осторожностью его характер не исчерпывался: порой ему до боли хотелось самому рискнуть жизнью на лишенной воздуха планете сокровищ.

Липеску пойдет первым. Таков уговор. Бользано украл компьютер, передал его Липеску, и тот должен сделать первую попытку. Если она удастся, его доля будет вдвое больше доли Бользано. Если же он погибнет — наступит очередь Бользано. Странные партнеры, странные условия, но Липеску отказывался договариваться по-другому, и Ферд Бользано не стал спорить со своим плечистым компаньоном. Липеску хотел вернуться с сокровищем или не возвращаться совсем. Середины не могло быть, в этом они оба были уверены.

Бользано провел трудную ночь. Его квартира в высоком светлом здании на берегу блистающего озера Эрис была слишком удобным жилищем, чтобы покинуть ее без сожалений. Липеску предпочитал жить в вонючих трущобах на южном берегу озера, и, расставшись на ночь, партнеры разошлись в разные стороны. Бользано собрался было пригласить к себе какую-нибудь женщину, но передумал.

Сон не приходил, и он уселся перед экраном телевектора, разглядывая процессию миров, проплывающих в пустоте перед ним, всматриваясь в зеленые, золотые и коричневые планеты. Ближе к утру он решил еще раз просмотреть пленку о сокровище. Ее больше века назад отснял Октав Мерлин, пролетая на высоте шестидесяти миль над маленькой безвоздушной планетой. Сейчас кости Мерлина белеют на равнине, но пленка сохранилась, и контрабандные копии стоят на черном рынке больших денег. Острый глаз камеры увидел многое.

Вот сокровище, а вот его хранитель. Нестареющий, блестящий, величественный десятифутовый робот с угловатым прямоугольным туловищем и маленькой, похожей на человеческую головой, гладкой, без единого выступа. Позади него ворота, открытые настежь, но все равно недоступные. А там дальше — сокровища, плоды мастерства тысяч миров, много-много лет назад оставленные здесь неизвестно почему.

Не просто резные камни. Не просто пошлые куски так называемого драгоценного металла. Богатство заключалось не в самих материалах: последнему варвару не придет в голову переплавить их в мертвые слитки. Здесь хранились филигранные статуэтки, казалось, живые и дышащие. Гравюры на свинце, поражающие разум и останавливающие сердце. Чудесные интальи на агате из мастерских с замороженных миров в полупарсеке от бесконечности. Россыпь опалов, горящих внутренним светом, искусно соединенных в яркие ожерелья. Спираль из радужного дерева. Полоски из кости какого-то животного, изогнутые и вытянутые так, что их сплетение завораживало видениями пространства в ином измерении. Поразительной красоты раковины, вырезанные одна в другой и уходящие в бесконечность. Гладкие листья безымянных деревьев. Отшлифованные камни с неизвестных берегов. Ошеломляющая коллекция чудес, во всем своем великолепии хранящаяся на пятидесяти квадратных ярдах… за воротами.

Грубые люди, которым чуждо понимание прекрасного, заплатили своими жизнями за попытки завладеть этими сокровищами. Не надо большого ума, чтобы сообразить: коллекционеры из любой галактики отдадут все, только бы получить хотя бы малую их толику. Не из золотых слитков складываются истинные сокровищницы, а из подобных вещей. Не поддающихся копированию, почти бесценных…

Охваченный лихорадкой, Бользано взмок от волнения еще на середине пленки. Когда же запись кончилась, он обмяк в кресле, совершенно опустошенный, потерявший последние силы.

Пришла заря. Серебряные луны упали вниз. По небу расплескалось красное солнце. Бользано позволил себе заснуть на часок.

Но только на часок…

Они решили держать корабль на орбите в трех милях от лишенной воздуха планеты. Старая информация не вызывала доверия, никто не мог сказать точно, каков радиус действия хранителя. Если Липеску повезет, Бользано спустится и заберет его. А если погибнет — спустится и попытает счастья сам.

В скафандре гигант выглядел еще более громоздким. На его широкой груди был укреплен компьютер, дополнительный мозг, созданный людьми с такой же любовью, как и каждый предмет в сокровищнице. Хранитель будет задавать вопросы, и компьютер поможет на них ответить. А Бользано будет слушать. Если его партнер ошибется, возможно, эта ошибка поможет ему победить.

— Ты меня слышишь? — спросил Липеску.

— Отлично слышу. Вперед!

— Куда ты меня торопишь? Не дождешься моей смерти?

— Ты настолько в себе не уверен? Давай я пойду первым.

— Балбес, — пробормотал Липеску. — Слушай меня внимательно. Если я умру, то пусть моя смерть не будет бесполезной.

— Какое это может иметь для тебя значение?

Неуклюжая фигура в скафандре повернулась спиной. Бользано не мог видеть лицо партнера, но чувствовал, что Липеску сердит.

— Чего стоит жизнь? Могу же я рискнуть, в конце концов? — угрюмо произнес он.

— Ради меня?

— Ради себя, — ответил Липеску. — Я еще вернусь.

— Тогда иди. Робот уже ждет.

Липеску подошел к шлюзу. Минутой позже он уже оказался снаружи и заскользил вниз, словно человек-ракета с дюзами в ногах. Бользано устроился у экрана и стал наблюдать. Теле вектор автоматически отыскал Липеску как раз в тот момент, когда он, опустившись на столбе огня, совершил посадку примерно в миле от сокровищницы. Липеску отцепил спускаемый аппарат и огромными шагами двинулся к хранителю.

Бользано смотрел и слушал…

От телевектора не ускользала ни одна мелочь, что было на пользу Бользано и тешило тщеславие Липеску, который пожелал, чтобы каждый его шаг был запечатлен на пленке для будущих поколений. Рядом с роботом Липеску смотрелся необычно: черный безликий робот, приземистый и неподвижный, был выше его на три с лишним фута.

— Отойди в сторону, — приказал Липеску.

Робот ответил. Голос его удивительно походил на человеческий, хотя лишен был эмоциональной окраски.

— То, что я охраняю, не подлежит разграблению.

— Я заявляю свои права на эти вещи.

— Так поступали многие до тебя. Но у них не было никаких прав. Как и у тебя. Я не могу пропустить тебя.

— Испытай меня, — сказал Липеску, — и ты узнаешь, имею я права или нет.

— Войти может только мой хозяин.

— Кто твой хозяин? Я твой хозяин!

— Мой хозяин тот, кто мной командует. Но мной не может командовать человек, явивший мне свое невежество.

— Тогда испытай меня, — потребовал Липеску.

— Неправильный ответ наказывается смертью.

— Испытай меня!

— Сокровище не принадлежит тебе.

— Испытай меня и отойди в сторону.

— Твои кости лягут рядом со всеми остальными.

— Испытай меня! — настаивал Липеску.

Бользано наверху напряженно следил за происходящим. Его худощавое тело сжалось в комок. Сейчас может произойти все, что угодно. Робот способен задавать вопросы похлеще, чем Сфинкс Эдипу.

Он может потребовать доказательство какой-нибудь теоремы или перевод неизвестных слов. Это они знали из сообщений о тех, кого постигла здесь злая участь. Один лишь неправильный ответ — и мгновенная смерть.

Вместе с Липеску они перекопали все библиотеки планеты, впихнув в машину, как они надеялись, все возможные знания. Это заняло больше месяца, даже с помощью многоступенчатых программ. Маленький сияющий шар на груди Липеску содержал бесконечное число ответов на бесконечное число вопросов.

Внизу робот и человек молча изучали друг друга.

— Дай определение широты, — наконец произнес хранитель.

— Ты имеешь в виду географическую широту? — уточнил Липеску.

Бользано сжался от страха. Этот идиот просит разъяснений! Он умрет еще до начала испытания!

— Дай определение широты.

Липеску уверенно ответил:

— Широтой называется угловое расстояние до точки на поверхности планеты к северу или к югу от экватора, если измерять его из центра планеты.

— Что более созвучно, — спросил робот, — терция в миноре или шестая доля в мажоре?

Наступила пауза. Липеску абсолютно не разбирался в музыке, но компьютер должен ему помочь.

— Терция в миноре, — ответил Липеску.

Без промедления робот выпалил следующий вопрос:

— Назови все простые числа между пятью тысячами двумястами тридцатью семью и семью тысячами шестьюстами сорока одним.

Липеску с легкостью принялся называть числа, и Бользано, расслабившись, улыбнулся. Все шло нормально. Робот задавал вопросы, касающиеся только каких-нибудь фактов, словно брал их из учебника, и это не представляло для Липеску никаких сложностей. После начального замешательства по поводу широты он, похоже, отвечал все уверенней и уверенней. Бользано, сощурившись, взглянул на экран, туда, где за спиной робота в проеме ворот виднелись беспорядочные горы сокровищ, и подумал: «Интересно, ч