Легенды II (антология) (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Легенды II 

Предисловие © Перевод. Виленская Н.И., 2006


В первую антологию «Легенды», изданную в 1998 году [1], вошли одиннадцать не публиковавшихся ранее новелл одиннадцати самых популярных авторов фэнтези, причем каждая из них была частью особой вселенной, созданной воображением определенного автора и прославившей своего создателя. Книга задумывалась как фундаментальная антология современной фэнтези, и этот замысел, судя по отзывам читателей всего мира, оказался удачным.

Спрашивается, если первый сборник был фундаментальным, зачем выпускать второй?

Самый короткий ответ звучит так: фэнтези неисчерпаема. Всегда найдутся новые истории, отыщутся новые авторы, желающие их рассказать, и ни одна тема, какой бы древней она ни была, истощена быть не может.

Фэнтези, как я уже говорил в предисловии к первому сборнику, есть старейшая ветвь беллетристики, почти столь же старая, как само человеческое воображение. Нетрудно поверить, что тот самый артистический импульс, который породил пещерную живопись Ласко, Альтамиры и Шове, насчитывающую уже пятнадцать, двадцать, а то и тридцать тысячелетий, создал также истории о богах и демонах, о талисманах и заклинаниях, о драконах и оборотнях, о чудесных странах, лежащих за горизонтом, — сказки, которые шаманы в звериных шкурах рассказывали завороженным слушателям у костров в Европе ледникового периода. То же самое происходило и в знойной Африке, и в доисторическом Китае, и в обеих Америках, тысячи и даже сотни тысяч лет назад. Мне нравится думать, что стремление рассказывать истории было вечным, что рассказчики существовали на Земле столько же, сколько и вид гомо сапиенс, — и что эти люди на всем долгом пути нашей эволюции вкладывали свою энергию и свое мастерство в создание признанных всеми чудес. Шумерский эпос о Гильгамеше относится к жанру фэнтези, как и Одиссея Гомера — и так далее, и так далее, включая таких авторов фэнтези нового времени, как Э.Р. Эддисон, А. Меррит, Г.П. Лавкрафт и Дж.Р.Р. Толкиен, а также научных фантастов от Ж. Верна и Г. Уэллса до наших дней. (Именно так. Я рассматриваю научную фантастику как специфическую отрасль фэнтези, технологизированный жанр пророческой литературы, где вольная игра воображения делает невозможные или неправдоподобные с научной точки зрения вещи возможными.)

Многие из участников первых «Легенд» с радостью ухватились за шанс вернуться в созданные ими миры по второму разу. Некоторые так часто заговаривали о втором сборнике, что я и сам пришел к выводу, что «Легенды-2» — хорошая мысль. Из первой антологии нас набралось шестеро: Орсон Скотт Кард, Джордж P.P. Мартин, Раймонд Фейст, Энн Маккэффри, Тед Уильямс и я. К нам присоединились еще четверо: Робин Хобб, Элизабет Хэйдон, Диана Гебелдон и Нил Гейман, ставшие очень популярными у поклонников фэнтези после выхода первой книги, а также великий ветеран Терри Брукс — он не смог принять участие в первом сборнике, зато внес свой вклад в этот.

Я еще раз благодарю мою жену Карен и моего литературного агента Ральфа Вичинанцу, которые оказывали мне всевозможную помощь в подготовке этой книги, — и, разумеется, всех писателей, снабдивших нас таким превосходным материалом. Приношу особую благодарность Бетси Митчелл из «Дель Рей букс», чьи мудрые советы и неизменно хорошее настроение позволили осуществить этот проект. Без нее книга в буквальном смысле не увидела бы свет.


Роберт Силверберг, февраль 2003

  Робин Хобб СТРАНА ЭЛДЕРЛИНГОВ

САГА О ВИДЯЩИХ

Ученик убийцы (1995)

Королевский убийца (1996)

Странствия убийцы (1997)


САГА О ЖИВЫХ КОРАБЛЯХ

Волшебный корабль (1998)

Безумный корабль (1999)

Корабль судьбы (2000)


САГА О ШУТЕ И УБИЙЦЕ

Миссия шута (2002)

Золотой шут (2003)

Конец шута (2004)


Место действия первой трилогии Хобба «Сага о Видящих» — Шесть Герцогств. Это история Видящего по имени Фитц Чивэл. Известия о том, что существует незаконный сын, достаточно, чтобы поколебать надежды принца Чивэла на трон. Он отрекается от престола, уступает титул наследника своему младшему брату Верити и поручает ребенка заботам конюшенного мастера Баррича. Самый младший принц, Регал, лелеет честолюбивые планы и хочет разделаться с бастардом, но старый король Шрюд решает по-своему, и мальчика воспитывают как наемного убийцу. Бастарда можно послать туда, куда законных детей посылать опасно, и поручить ему то, что замарало бы руки наследного принца.

В процессе обучения Фитц Чивэл проявляет склонность к Уиту, звериной магии, презираемой в Шести Герцогствах. К его тайному пороку относятся терпимо, поскольку общение с животными может быть полезным для его ремесла. Когда открывается, что ему также доступна наследственная магия Видящих, Скилл, он становится ценным орудием в руках короля и в то же время преградой для принца Регала на пути к трону. Борьба за престол разгорается, а жители Внешних островов, плавающие на красных кораблях, навязывают герцогствам войну. В это время Фитц Чивэл обнаруживает, что судьба королевства, вполне возможно, зависит от некоего молодого бастарда и королевского шута. Движимый преданностью, не имея за душой ничего, кроме древней магии, Фитц следует забытым путем короля Верити, который через Горное Королевство прошел в страну легендарных Элдерлингов. Его ведет надежда — быть может, и тщетная — возобновить старый союз.

Действие «Саги о живых кораблях» переносится в Джамелию, Бингтаун и на Пиратские острова, далеко к югу от Шести Герцогств. Война на севере препятствует торговле, жизненно важной для Бингтауна, и для его купцов настают тяжелые времена, несмотря на их волшебные, наделенные разумом корабли. В свое время одно только обладание живым кораблем, построенным из волшебного дерева, гарантировало купеческой семье процветание. Только живой корабль может рискнуть отправиться по Дождевой реке, где легендарные тамошние купцы торгуют таинственными товарами, добытыми из руин Элдерлингов. Алтея Вестрит полагает, что семья, согласно традиции, после смерти отца передаст фамильный живой корабль ей. Но «Проказница» переходит к ее сестре Кеффрии и зятю, коварному чалседийцу Кайлу. Теперь гордый корабль служит для всеми презираемой, но очень выгодной работорговли.

Лишенная законных прав Алтея решает завладеть отнятым у нее кораблем. Единственные ее союзники в этом деле — старый мореход Брашен Трелл, загадочный резчик по дереву Эмбер и живой корабль «Совершенный», слывущий безумцем; а пираты, восставшие рабы, морские змеи и только что вылупившийся дракон — лишь немногие из препятствий, которые ей приходится преодолеть. В конце концов она понимает, что живые корабли, возможно, не совсем то, чем кажутся, и что у них есть свои мечты.

«Сага о Шуте и Убийце», над окончанием которой автор работает в настоящее время, возвращает нас к истории Фитца и Шута примерно через пятнадцать лет после войны красных кораблей. Королева Кетриккен решает укрепить права своего сына принца Дьютифулаша престол, обручив его с Эллианой из рода их старинных врагов-островитян. Но и в самих Шести Герцогствах неспокойно. Приверженцы Уита, устав терпеть гонения, замышляют свергнуть Видящих, открыв всем тайный изъян молодого принца. Эллиана назначает за свою руку высокую цену: Дьютифул должен принести ей голову Айсфира, легендарного дракона с острова Аслевджал.

Бингтаунские купцы на юге продолжают войну с Чалседом и хотят привлечь Шесть Герцогств на свою сторону. Одна союзница у них уже есть — своенравная дракониха Тинтаглия. Помогая бингтаунцам, она стремится не только возродить расу драконов, но и вернуть магию Элдерлингов на Проклятый берег.

  ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ © Перевод. Виленская Н.И., 2006


Седьмой день Рыбной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

В этот день у меня самым беззаконным образом конфисковано пять ящиков и три сундука. Это случилось при погрузке корабля «Дерзостный», отправляемого, согласно отважному замыслу сатрапа Эсклепия, для колонизации Проклятого Берега. В ящиках содержалось следующее: кусок превосходного белого мрамора, пригодный по размеру для бюста; два куска аартинского жадеита, также пригодных для бюстов; большой мыльный камень, высотой и шириной с человека; семь больших медных слитков отличного качества, три серебряных приемлемого качества и три бочонка с воском. В одном ящике лежали подрамники, инструменты для работы по металлу и камню и разные мерные приспособления. В сундуках содержалось следующее: два шелковых платья, голубое и розовое, шитые Вистой и носящие ее марку; отрез зеленой парчи; две шали, шерстяная белая и льняная голубая; несколько пар чулок, летних и зимних; три пары туфель, одни атласные, с отделкой в виде розовых бутонов; семь нижних юбок — три шелковые, одна полотняная, три шерстяные; шелковый корсет с костяшками; три томика стихов моего сочинения; миниатюра работы Соиджи, изображающая меня, леди Кариллион Каррок, урожденную Вальджин, и заказанная моей матерью, леди Арстон Вальджин, к моему четырнадцатилетию. Кроме того, там находились детские вещи: приданое для новорожденного и парадная одежда для девочки четырех лет и двух мальчиков, шести и десяти лет — летняя и зимняя.

Я составила этот список для того, чтобы грабители по нашему возвращении в Джамелию понесли должное наказание. Произошло все это так: при погрузке багаж нескольких вельмож, уже поднявшихся на борт, задержали на пристани. Капитан Триопс уведомил нас, что все наше имущество переходит в собственность сатрапа. Я не верю этому человеку, не выказывающему подобающего уважения ни мне, ни моему мужу. Поэтому я подробно записываю все, что у меня пропало, и когда будущей весной я вернусь в Джамелию, мой отец, лорд Крион Вальджин, подаст жалобу в суд сатрапа — раз уж мой муж не проявляет такого намерения. И пусть сия запись послужит тому порукой.

Леди Кариллион 'Вальджин Каррок


Десятый день Рыбной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Условия на этом корабле положительно невыносимы. Я снова берусь за перо, дабы виновные впоследствии могли быть наказаны. Я принадлежу к роду Вальджин, а муж мой к тому же наследует титул лорда Каррока, однако разместили нас не лучше, чем простых колонистов и прочий сброд, — в зловонном трюме. Только каторжники, закованные в цепи и содержащиеся в самых недрах корабля, страдают больше, чем мы.

Мы путешествуем на необструганной палубе, среди голых дощатых стен. Видно, что до нас здесь квартировали крысы. Так только скот перевозят. Отдельного помещения для моей служанки нет, и она спит чуть ли не бок о бок с нами! Я пожертвовала тремя дамастовыми занавесями, чтобы как-то отгородиться и помешать своим детям якшаться с отродьем простолюдинов. Эти люди относятся ко мне крайне неуважительно, и я подозреваю, что они потихоньку воруют наши припасы. Они открыто насмехаются надо мной, а муж говорит, чтобы я не обращала на это внимания. Это очень дурно влияет на мою служанку, которой приходится исполнять также обязанности няни. Сегодня утром она прямо-таки оборвала маленького Петруса, велев ему замолчать и не приставать к ней с вопросами. Когда я побранила ее за это, она осмелилась вскинуть брови.

Моя попытка подняться наверх не увенчалась успехом. Палуба вся забита канатами и свернутыми парусами, всюду бродят грубые матросы. Для дам и детей, желающих подышать воздухом, там места нет. Вид скучен — одни лишь туманные острова далеко в море. Развлечься совершенно нечем, и это отвратительное судно уносит меня все дальше от белых шпилей Джамелии, священного города Са.

На борту у меня нет друзей, способных развеять мою печаль. Леди Дюпарж как-то посетила меня, и я была с ней вежлива, но разница в нашем положении затрудняет беседу. Лорд Дюпарж только и наследует, что свой титул, два корабля и одно поместье на границе с Герфенским болотом. Леди Крифтон и Анзори довольствуются обществом друг друга и совсем ко мне не приходят. Обе они слишком молоды, чтобы представлять для меня интерес, но их матерям следовало бы внушить им, как вести себя с теми, кто выше их. Моя дружба могла бы очень им пригодиться по возвращении в Джамелию. То, что они не ищут моего расположения, не позволяет высоко судить об их уме. Не сомневаюсь, что они наскучили бы мне очень скоро.

Все это убожество невыразимо угнетает меня. Ума не при-; ложу, почему моему мужу вздумалось вкладывать свое время и средства в это предприятие. Человек, более склонный к приключениям, безусловно, лучше послужил бы нашему светлейшему сатрапу в этой экспедиции. Не могу понять также, почему я и дети вынуждены сопровождать его, особенно в моем положении. Вряд ли он подумал о том, как тяжело такое путешествие для женщины на большом сроке беременности. Он, как всегда, не счел нужным обсудить свое решение со мной — как и я никогда не советуюсь с ним в том, что касается моего творчества. А между тем я жертвую своими планами ради того, чтобы он мог осуществить свои. Теперь я еще долго не смогу закончить капеллу моих колокольчиков из металла и камня. Брат сатрапа будет крайне разочарован — ведь я собиралась преподнести ему эту работу к тридцатилетию.


Пятнадцатый день Рыбной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Я была глупа. Нет. Меня обманули. Доверять тем, кто имеет все права на твое доверие, — не глупость. Мой отец, вручая мою руку и мою судьбу лорду Джатану Карроку, верил, что отдает меня человеку богатому, с видным положением и хорошей репутацией. Отец восхвалял Са за то, что мои таланты привлекли столь завидного жениха. Сама я плакала, что должна идти за человека намного старше себя, но матушка посоветовала мне смириться и продолжать творить под его покровительством. За те десять лет, что мои красота и молодость увядали в его тени, я родила ему трех детей и теперь Вынашиваю четвертого. Все эти годы я всячески украшала его жизнь, и тем не менее он меня обманул. При мысли о часах, которые я посвятила хозяйству в ущерб своему искусству, во мне вся кровь закипает.

Сегодня я сперва попросила, а затем, сознавая свой долг перед детьми, и потребовала, чтобы он пошел к капитану и добился для нас лучшего помещения. Тогда он, отослав детей на палубу с няней, признался, что мы — не добровольные пайщики, а изгнанники, которым дается возможность искупить свою вину. Все оставленное нами на берегу — дома, поместья, драгоценности, лошади, скот — конфисковано сатрапом, как и наше имущество на пристани. Мой всеми уважаемый муж — изменник, который предал нашего возлюбленного сатрапа, злоумышлял против освященного Са престола.

Это признание я вытянула из него не сразу, а понемногу. Он твердил, что политика — не мое дело, а его. Что жена должна доверять мужу во всем. Что весной, когда корабли придут в наше новое поселение, он полностью искупит свои грехи, и мы сможем вернуться в джамелийское общество. Но я продолжала докучать ему своими глупыми женскими вопросами. Все ли наше достояние у нас отнято, спросила я — и он сказал, что это сделано ради спасения имени Карроков, чтобы скандал не коснулся его родителей и младшего брата. Брату в наследство оставлено небольшое имение, и при дворе все думают, что Джатан Каррок вложил все свое состояние в предприятие сатрапа — лишь приближенным к сатрапу особам известно, что это была конфискация. Чтобы удостоиться этой милости, Джатан не один час простоял на коленях, вымаливая прощение.

Он долго распространялся об этом, как бы желая произвести на меня впечатление, но мне не было дела до его колен.

«А Тростники? — спросила я. — Домик у брода и доход, который мы с него получали?» Эту усадьбу, хотя и скромную, я принесла ему в приданое и думала отдать ее нашей Нарис-се, когда придет время.

«Это больше не наше», — ответил он.

«Но почему? Я ведь не вступала в заговоры против сатрапа — за что же меня-то наказывать?»

На это он отрезал, что я его жена и должна разделять его участь. Я не видела причин почему, а он не мог объяснить. Наконец он заявил, что бабьему уму это недоступно, велел мне замолчать и не позорить себя своим невежеством. Я возразила ему, что я не какая-нибудь дурочка, а знаменитая художница, он же сказал, что теперь я жена колониста и лучше мне выкинуть из головы свои артистические претензии.

Я прикусила язык, чтобы не накричать на него, но сердце мое и теперь вопит от ярости на подобную несправедливость. Тростники, где мы с младшими сестрами рвали водяные лилии и воображали себя богинями в белых с золотом венцах... мои Тростники пропали из-за сумасбродной измены Джата-на Каррока.

Я слышала, что раскрыт заговор против сатрапа, но пропускала эти слухи мимо ушей, думая, что они не имеют ко мне отношения. Я сочла бы наказание справедливым, если б сама вместе с моими невинными крошками не угодила в ту же сеть, которую сплели для заговорщиков. Все конфискованные богатства пошли на оплату этой экспедиции, а разоблаченных вельмож заставили вступить в Компанию. Хуже того: всех этих преступников в нижнем трюме, воров, шлюх и прочих негодяев, при сходе на берег освободят, и они станут членами той же Компании! Вот в каком обществе предстоит расти моим малюткам.

Наш благословенный сатрап великодушно дарует нам случай обелить себя. По милости своей он выделил каждому пайщику двести лефферов земли — либо вдоль Дождевой реки, отделяющей нас от варварского Чалседа, либо на Проклятом берегу. Первое поселение нам надлежит основать на Дождевой, Всемилостивейший сатрап выбрал для нас это место, руководствуясь преданиями о королях Элдерлингов и королевах-блудницах. Рассказывают, что в старину их дивные города стояли по всей реке. Они покрывали лица золотой пудрой и украшали свои веки драгоценностями. Джатан говорит, что недавно перевели некий старинный свиток, показывающий, где находились эти города. Я настроена скептически.

В обмен на возможность нажить себе новые состояния и восстановить свою репутацию смелейший сатрап Эсклепий требует только одного: половину всего найденного или произведенного в тех краях. На этом условии он берет нас под свою руку; за наше благополучие в храмах будут читаться молитвы, и корабли дважды в год будут приходить в наше речное селение. Так говорится в хартии нашей Компании, собственноручно подписанной сатрапом.

Лорды Анзори, Крифтон и Дюпарж разделяют нашу участь, хотя им пришлось падать не с такой высоты, как нам. На двух других кораблях нашей флотилии есть еще дворяне, но я ни с кем не знакома близко. Я радуюсь, что моих дорогих друзей не постигла та же судьба, но скорблю о том, что одинока в своем изгнании. Муж мой неспособен утешить меня в несчастье, которое сам же навлек на свое семейство. При дворе тайны долго не сохраняются — быть может, поэтому никто из моих друзей не пришел на пристань проститься со мной?

Родные мать и сестра едва успели помочь мне собраться, так мало времени было отпущено нам. Они со слезами простились со мной в доме отца, но не стали провожать меня в порт, откуда я уплывала в изгнание. Почему, о Са, не сказали они мне правды о том, что меня ожидало?

От всех этих дум я забилась в истерике, рыдая и вскрикивая помимо своей воли. Моя рука и теперь дрожит, выводя на странице эти каракули. Я потеряла все: дом, любящих родителей и, что горше всего, — искусство, бывшее отрадой всей моей жизни. Я никогда уже не закончу оставленных мною работ, и это причиняет мне не меньшее горе, чем если бы мое дитя родилось мертвым. Я живу только одним — надеждой на возвращение в свою милую Джамелию. Да простит меня Са, но я охотно вернулась бы туда вдовою. Никогда, никогда не прощу я Джатана Каррока. Желчь подступает к горлу при мысли, что мои дети должны носить имя этого изменника.


Двадцать четвертый день Рыбной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

В душе моей царит тьма. Это путешествие к берегам изгнания длится целую вечность. Человек, которого я вынуждена называть своим мужем, твердит, что мне следует лучше заботиться о нашем семействе, я же едва в силах держать перо. Дети ревут, жалуются и ссорятся, а служанка даже не пытаемся их занять. Она совсем отбилась от рук. Будь у меня силы, я надавала бы ей пощечин, чтобы исправить эту ее гадкую надутую мину. Она не мешает детям теребить меня, а ведь женщину в моем положении полагается всячески оберегать. Вчера днем, когда мне хотелось отдохнуть, она бросила на меня спящих детей и ушла любезничать с каким-то матросом. Я проснулась от плача Нариссы, и мне пришлось долго ее убаюкивать. Она жалуется, что у нее болят животик и горло. Как толь

ко она утихомирилась, проснулись Петрус и Карлмин, принялись тузить друг друга и совершенно вывели меня из себя. Когда эта негодница соизволила вернуться, я была на грани истерики. В ответ на мои упреки она нагло заявила, что ее мать вырастила девятерых детей без всяких нянек. Как будто пример этой простолюдинки должен меня вдохновить! Если бы хоть кто-то мог ее заменить, я бы немедленно ее рассчитала.

А где же был лорд Каррок все это время? Беседовал на палубе с теми самыми дворянами, которые погубили его.

Пища становится все более скверной, как и вода, но наш трусливый капитан не желает пристать к берегу, чтобы пополнить запасы. По словам матроса, к которому бегает моя служанка, Проклятый берег не зря получил свое название и тех, кто здесь высадится, ждет такая же доля, как прежних его обитателей. Неужели капитан Триопс тоже верит в эти страшные сказки?


Двадцать седьмой день Рыбной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Мы попали в шторм. Весь корабль пропах рвотой несчастных, которые заключены в его чреве. Качка взболтала трюмные воды, и нам приходится дышать еще и этим смрадом. На палубу капитан нас больше не выпускает. Внизу сыро, вода капает с бимсов нам на головы. Мне кажется, что я уже умерла и терплю посмертные муки вместе с другими грешниками.

В этой сырости, однако, нам едва хватает воды для питья, а помыться и вовсе нечем. Запачканную одежду и простыни полощут в морской воде, отчего все пропитывается солью и становится жестким. Нарисса чувствует себя хуже, чем другие дети. Ее больше не тошнит, но сегодня она, бедняжка, почти не слезала со своей койки. Молю тебя, Са, останови эту болтанку.



Двадцать девятый день Рыбной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Мое дитя скончалось. Я потеряла единственную дочь. Смилуйся надо мной, Са, и покарай Джатана Каррока, причину всех наших скорбей. Мою девочку завернули в парусину и бросили за борт вместе с двумя другими покойниками, лишь ненадолго оторвавшись ради этого от работы. В тот миг я, кажется, обезумела. Каррок схватил меня и удержал, не дав броситься в море вслед за Нариссой. Я боролась с ним, но не совладала и осталась влачить эту жизнь, на которую обрекла меня его измена.


Седьмой день Пахотной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Мое дитя все еще мертво. Как глупо записывать подобную мысль, но она преследует меня неотступно. Нарисса, Нарисса, неужели ты ушла навсегда? Не может быть. Это какой-то кошмарный сон, от которого я скоро проснусь!

Я плакала, и муж сказал, сунув мне эту тетрадь: «Сочини какой-нибудь стих и успокойся. Пусть твое искусство поможет тебе прийти в себя. Сделай хоть что-нибудь, только перестань реветь!» Точно кусок сахара дал пососать плачущему младенцу. Как будто искусство уводит нас от жизни, а не погружает в нее с головой! Джатан попрекнул меня моим горем, сказав, что моя неистовая скорбь пугает наших сыновей и вредит ребенку, которого я ношу. Можно подумать, что ему есть до них какое-то дело. Если бы он думал о нас, как пристало мужу и отцу, то не предал бы нашего обожаемого сатрапа и не вверг нас в пучину бедствий.

Тем не менее я пишу все это, как послушная жена, чтобы умерить его злость.

Ровно дюжина пассажиров и двое матросов умерли от кишечного расстройства. Из ста шестнадцати человек, которые отплыли на этом судне, осталось сто два. Непогода миновала, но тепло и солнечный свет кажутся мне насмешкой над моим горем. Море окутано дымкой, на западе курятся далекие горы.


Восемнадцатый день Пахотной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Писать не хочется, но больше мне нечем занять свой усталый ум. Я, сочинявшая когда-то блещущую остроумием прозу и возвышенные строки стихов, теперь с трудом подбираю слова.

Несколько дней назад мы достигли устья реки. Я не записала даты, пребывая в мрачном унынии. Это событие обрадовало всех наших мужчин. Одни говорили о золоте, другие о сказочных городах, полных богатой добычи, третьи о девственных лесах и плодородных землях. Я подумала, что наше путешествие на этом закончится, но оно тянется до сих пор.

Поначалу прилив помогал нам продвигаться вверх по реке, но теперь команде пришлось сесть на весла. Узников расковали и посадили в шлюпки. Они гребут вверх по течению, бросают там якоря и подтягивают корабль на канатах. Ночью мы гоже становимся на якорь. Вода плещется у бортов, в джунглях на берегу кричат невидимые создания. Пейзаж с каждым днем становится все более фантастическим и грозным. Деревья на берегах Дождевой вдвое выше наших мачт, а позади видны другие, еще выше. Когда река сужается, на нас падает их густая тень. Мы ничего не видим, кроме непроходимой зеленой стены. Наши попытки отыскать более приветливый берег представляются безумием. Я не нахожу никаких признаков того, что здесь когда-либо жили люди. Единственное живое здесь — это пестрые птицы да большие ящерицы, которые греются на древесных корнях у воды. На вершинах деревьев порой слышатся возня и громкие вопли. Ни широких лугов, ни твердой земли — только болотистые берега, покрытые этой буйной растительностью. Громадные деревья стоят прямо в реке, и с них свешиваются в меловую воду лианы. Кое-где видны цветы, ночью светящиеся белым. Ветер доносит до нас их сладковатый мясной запах. Крылатые насекомые больно жалят нас, особенно гребцов, которые сплошь покрыты укусами. Вода в реке непригодна для питья — хуже того, она разъедает как человеческую плоть, так и дерево. Весла гниют, люди страдают язвами. Если ее отстаивать, то верхний слой можно пить, но осадок очень быстро портит стенки и дно ведер. Те, кто пробовал ее, жалуются на головную боль и бредовые сны. Один каторжник кричал о каких-то «прекрасных змеях», а после бросился за борт. Двух матросов, несущих такую же чепуху, заковали в цепи.

Я не вижу конца этому страшному пути. Два корабля, сопровождавшие нас, мы потеряли из виду. Предполагается, что капитан Триопс высадит нас в безопасном месте, где можно будет построиться и обрабатывать землю, но надежда на залитые солнцем луга и пологие холмы меркнет с каждым днем. Капитан говорит, что речная вода вредна для его корабля, и хочет высадить нас прямо на болоте, уверяя, что дальше от берега земля должна быть суше. Наши мужчины, возражая ему, то и дело разворачивают свиток с хартией и показывают капитану его обязательства, написанные черным по белому. Он в ответ тычет им подписанный сатрапом приказ, где упоминаются несуществующие приметы, давно обмелевшие судоходные каналы и города, на месте которых стоят джунгли. Этот текст переводили служители Са. Они не могут лгать, но что-то здесь очень, очень не так.

Весь корабль неспокоен. Люди часто ссорятся, команда ропщет на капитана. Я вся как на иголках и постоянно близка к слезам. Петруса мучают кошмары, а Карлмин, и раньше скрытный, стал почти нем.

О чудесная Джамелия, родной мой город, увижу ли я вновь твои холмы и высокие шпили? Не придется ли родителям оплакивать меня, как пропавшую для них навсегда?

Этой кляксой я обязана Петрусу — он лезет ко мне на колени, заявляя, что ему скучно. От няньки никакой пользы. Она не оправдывает ту еду, которую поглощает, и шляется по всему судну, как блудливая кошка. Вчера я сказала, что если она забеременеет от своей матросни, я немедленно ее выгоню. На это она имела наглость ответить, что ей все равно — дескать, ей так и так недолго оставаться у меня в услужении. Разве эта глупая потаскушка забыла, что обязывалась служить еще пять лет?


Двадцать второй день Пахотной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Случилось то, чего я и боялась. Я сижу на большом корне, а сундучок с моими скудными пожитками служит мне письменным столом. За спиной у меня высится громадное, как башня, дерево. Корни обхватом с целую бочку удерживают его в болотистой почве. На одном из них я и спасаюсь, оберегая юбки от сырости. На корабле мы по крайней мере наслаждались солнечным светом — здесь, под густой листвой, царят вечные сумерки.

Капитан Триопс высадил нас на болоте. Он заявил, что корабль протекает, и единственный его выбор — разгрузиться и бежать с этой едкой реки. Мы отказались высаживаться, но команда применила насилие. Когда одного из мужчин, выброшенного за борт, унесло течением, наша воля к сопротивлению ослабла. Скот, предназначенный для*нашего пропитания, они оставили себе. Кто-то из мужчин вцепился в клетку с почтовыми птицами. Во время борьбы клетка сломалась, птицы выпорхнули из нее и улетели. Вслед за нами на берег выкинули ящики с инструментами, семенами и разной провизией — не ради нас, а для того, чтобы разгрузить корабль. Многое упало на глубину и затонуло. Мужчины спасли, что было возможно, остальное засосало в ил. Нас семьдесят две души на этом пустынном берегу, а взрослых мужчин только сорок.

Со всех сторон нас окружают деревья. Земля колеблется под ногами, как корка на пудинге. Следы мужчин, собиравших наше имущество, уже доверху полны водой.

Течение быстро унесло прочь корабль вместе с предавшим нас капитаном. Кое-кто говорит, что надо оставаться на месте и ждать другие два корабля — они, мол, непременно окажут нам помощь. Я думаю, что мы должны идти дальше в лес, чтобы найти твердую землю, где нет такого количества жалящих насекомых. Но я женщина и права голоса не имею. Мужчины держат сейчас совет, решая, кто возглавит нашу компанию. Джатан Каррок предложил себя как наиболее знатного по происхождению, но бывшие каторжники, купцы и прочие зашикали его, сказав, что имя его отца здесь ценности не имеет. Вдобавок они посмеялись над ним — ведь наш позор ни для кого не тайна. Я ушла от них подальше, полная горечи.

Как описать отчаяние, которое я испытываю? Моя бесстыжая служанка не сошла с нами на берег и осталась на корабле, где будет шлюхой для всей команды. Желаю ей всего, что она заслуживает! Петрус и Карлмин липнут ко мне, говоря, что башмаки у них промокли и ноги горят. Не знаю, когда мне еще доведется улучить время для этого дневника. Я кляну живущего во мне художника: глядя на косые лучи солнца, проникающего сквозь листву, я вижу дикую, грозную красоту этого места. Боюсь, что она соблазнит меня, как может соблазнить жадный взгляд неотесанного мужлана.

Не знаю, откуда у меня эти мысли. Я хочу домой, вот и все.

Где-то в листьях над головой шумит дождь.


Двадцать четвертый день Пахотной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Перед рассветом мне приснился какой-то шумный уличный праздник в чужой стране. Я проснулась от чувства, что земля ушла из-под ног. Позже, когда солнце стояло уже довольно высоко на невидимом небе, мы снова почувствовали, что земля дрожит. Землетрясение прокатилось через Дождевой лес, как волна. Я не впервые переживаю землетрясения, но на этой зыбкой почве оно кажется особенно сильным и страшным. Легко вообразить, что болото разверзнется и поглотит нас, будто карп хлебную крошку.

Мы движемся в глубь суши, но земля остается вязкой и неустойчивой. Сегодня я столкнулась со змеей, которая свисала с лианы, и сердце у меня замерло — как от ее красоты, так и от ужаса. Как легко она оторвала от меня взгляд и заскользила прочь в путанице ветвей. Если бы я могла перемещаться по этой земле с такой легкостью!


Двадцать седьмой день Пахотной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Пишу, угнездившись на ветке вместе с яркими попугаями. Мне смешно, и настроение у меня восторженное, несмотря на голод, жажду и великую усталость. Возможно, этот мой восторг — лишь побочное действие голодания.

Уже пять дней мы пробираемся по вязкой почве через густой подлесок, удаляясь от реки в поисках более сухого грунта. Некоторые из нас протестуют, говоря, что обещанный корабль, придя весной, не найдет нас. Я помалкиваю, но мне сомнительно, что какой-либо корабль захочет подняться вверх по этой реке.

Поход в глубину суши не улучшил нашего положения. Почва остается болотистой. За нами тянется грязная, заполненная водой колея. Сырость жжет нам ноги и портит нашу одежду. Все женщины теперь идут, подоткнув подолы.

Все, что нам не под силу нести, брошено по дороге. Каждый из нас, будь то мужчина, женщина или ребенок, несет сколько может. Маленькие дети измучены. Каждый раз, выдергивая ногу из грязи, я чувствую, как тяжелеет ребенок у меня в животе.

Мужчины образовали совет, который все и решает. У каждого по одному голосу. Я нахожу такое нарушение существующего порядка гибельным, но изгнанным дворянам нечем подкрепить свои права. Джатан с глазу на глаз сказал мне, что лучше этому не препятствовать — скоро, мол, Компания отлучит от власти всех этих крестьян, карманников и авантюристов. Пока что, однако, мы подчиняемся им. Совет распоряжается всеми съестными припасами, и каждый получает свою порцию надень. Все мужчины, согласно другому распоряжению, должны работать наравне, и ночью Джатан несет караул в очередь с остальными, словно простой солдат. Они караулят попарно, так как одинокий часовой может легче пасть жертвой диковинного безумия, обитающего в этих местах. Мы избегаем разговоров об этом, но всем нам снятся странные сны, и некоторым уже изменяет рассудок. Мужчины винят во всем здешнюю воду. Поговаривают о высылке вперед небольшой партии, которая должна подыскать хорошее сухое место для поселения.

Я не верю в их смелые планы. Этому дикому краю нет дела до наших правил и решений.

Мы нашли здесь очень мало пригодного в пищу. Растения нам незнакомы, а животные существуют где-то высоко, в кронах деревьев. Но и в этой увитой лианами чаще есть своя красота, если уметь ее разглядеть. Солнце, проникающее пятнами сквозь листву, высвечивает перистый мох на ветвях. Я проклинаю его, когда пробираюсь через его цепкие сети, но порой он видится мне, как тончайшее зеленое кружево. Вчера, несмотря на усталость и нетерпение Джатана, я остановилась полюбоваться цветущей лианой. Разглядывая ее, я заметила, что в трубочке каждого цветка заключена дождевая вода, смешанная с нектаром. Да простит мне Са — мы с детьми выпили немало таких трубочек, прежде чем я сообщила о своей находке остальным. Съедобны также грибы, растущие наподобие полок на древесных стволах, и красные ягоды на одном из видов лиан, но этого мало.

То, что этой ночью мы спим в сухости — моя заслуга. Мне не хотелось даже думать еще об одном ночлеге на сырой земле, когда к утру промокаешь насквозь и чувствуешь сильный зуд, или на своих пожитках, которые постепенно погружаются в болото вместе с тобой. Этим вечером, когда тени стали сгущаться, я увидела птичьи гнезда, подвешенные к веткам наподобие кошельков. Зная, как ловко Петрус карабкается на шкафы и даже на занавески, я выбрала дерево с крепкими, расположенными почти лесенкой ветвями и предложила сыну взобраться туда. Он ухватился за лиану, уперся подошвами в грубую кору и вскоре уже сидел на толстой ветке над нашими головами, болтая ногами и смеясь при виде нашего изумления.

Я велела Джатану последовать примеру сына и вручила ему дамастовые портьеры, которые несла все это время. Другие быстро раскусили мой замысел, и теперь с деревьев, словно яркие плоды, свисают всевозможные ткани. Одни спят на широких ветках или в развилках, другие в гамаках. Ночлег не совсем надежный, зато сухой.

Все хвалили меня. «Моя жена всегда была умницей», — заявил Джатан, как бы желая приписать мои заслуги себе. «Я не просто ваша жена — у меня есть имя, — напомнила ему я. — Я была Кариллион Вальджин задолго до того, как сделалась леди Каррок. Некоторые из моих подвесных композиций, «Мисочки» и «Фонарики», потребовали безупречного расчета — здесь вся разница только в масштабе». Несколько женщин сочли было, что я хвастаюсь, но леди Дюпарж сказала: «Она говорит правду. Я всегда восхищалась работами леди Каррок».

Один грубиян при этом имел дерзость добавить: «Если она впредь будет зваться женой купца Каррока, смекалки у нее не убудет. Тут у нас ни лордов, ни леди нету».

Эти слова меня отрезвили. Боюсь, что он прав. Порода и воспитание здесь мало что значат. Простолюдины, не получившие никакого образования в отличие от меня или леди Дюпарж, уже получили здесь право голоса, и какой-нибудь крестьянин имеет в нашем маленьком обществе больше веса, чем я.

И что же в довершение всего сказал мне мой муж? «Ты позоришь меня, выпячивая свои достижения. Какое неприличие — хвалиться своими «композициями»! Занималась бы лучше детьми». Вот так он поставил меня на место.

Что с нами будет? Какой толк в относительно удобном ночлеге, если в животе пусто, а в глотке сухо? Мне жаль моего будущего ребенка. Все наши мужчины совместно, с бесконечными предосторожностями, пользуясь наскоро изготовленными талями, поднимали меня на этот насест. Но никакие предосторожности не спасут мое дитя от судьбы появиться на свет в этой глуши. Я все еще тоскую по Нариссе, но ее кончина может оказаться милосерднее той, что готовит нам этот лес.


Двадцать девятый день Пахотной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Нынче ночью я опять съела ящерицу. Стыдно признаваться, но это так. В первый раз я сделала это не задумываясь, как кошка, хватающая птичку. Во время привала я увидела это крохотное создание на листьях папоротника — зеленое, как изумруд, и совершенно неподвижное. Только блестящий глазок и трепещущее жизнью горло выдали его мне. Я со змеиной быстротой выбросила руку, поймала ящерицу и впилась зубами в ее мягкое брюшко. Вкус был сырым, горьким и сладким одновременно. Я съела ее целиком, хрустя косточками, словно жаворонка с праздничного стола сатрапа, а после не могла поверить, что сделала это. Я думала, что меня стошнит, но этого не случилось. Стыд не позволил мне никому рассказать о своем поступке. Такая пища не годится для цивилизованных людей, не говоря уж о том, как я ее пожирала. Я сказала себе, что этого потребовал ребенок, растущий во мне, что у меня просто помутилось в голове от голода, и мысленно пообещала больше этого не повторять.

И вот ночью это повторилось снова. Эта ящерка была серая, под цвет древесной коры. Она увернулась от моей руки и шмыгнула в трещину на стволе, но я вытащила ее за хвост. Зажатая между двумя моими пальцами, она сперва билась, а потом затихла, понимая, что борьба бесполезна. Я пристально рассматривала ее, надеясь, что после этого смогу ее отпустить. Все в ней было красиво — блестящие глазки, крошечные коготки, тонкий хвост. Брюшко при серой шершавой спинке цветом напоминало сливки. От голубоватого горла по животу шла розовая полоска. Коснувшись языком маленьких гладких чешуек на брюшке, я ощутила, как стучит сердечко ящерицы, и почуяла запах ее страха. Ее коготки царапали мои потрескавшиеся губы. Все это почему-то показалось мне очень знакомым. Потом я закрыла глаза и вонзила зубы в живую плоть, прикрывая рот руками, чтобы не упустить ни кусочка. На ладони осталось пятнышко крови, и я слизнула его. Никто ничего не видел.

О всемогущий Са, что со мной происходит? Что заставляет меня делать такие вещи? Жгучий голод или заразительная дикость этих мест? Я едва узнаю себя. Сны, которые я вижу по ночам, не могут рождаться в душе знатной джамелийки. Вода жжет мне руки. Ноги уже закалились и стали жесткими, как ореховая скорлупа. Страшно представить, на что похожи мои лицо и волосы.


Второй день Зеленой луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Прошлой ночью у нас умер мальчик. Все мы потрясены. Утром этот вполне здоровый паренек лет двенадцати попросту не проснулся. Его звали Дурган. Он был сыном простого торговца, но я в полной мере разделяю горе его родителей. Петрус ходил за ним хвостиком и, кажется, сильно поражен era смертью. Он признался мне шепотом, что ему приснилось, будто эта земля его помнит. Когда я спросила, что это значит, он не мог объяснить, но сказал, что Дурган, наверное, умер оттого, что его земля не захотела. Для меня это не имеет смысла, но Петрус твердил свое, пока я с ним не согласилась. Сладчайший Са, не дай моему мальчику сойти с ума. Я так боюсь этого! Возможно, и хорошо, что он не будет больше водиться с этим мальчуганом из простого сословия, но Дурган так славно смеялся — Петрусу будет его не хватать.

Могила, не успели мужчины ее выкопать, наполнилась мутной водой. Мать пришлось увести прочь, пока отец опускал своего сына в эту грязную жижу. Когда мы просили Са принять душу усопшего к себе, ребенок у меня в животе стал сердито брыкаться, и я испугалась.


Восьмой день Зеленой луны

(как мне кажется. Марти Дюпарж говорит, что девятый)

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Мы нашли клочок более или менее сухой земли. Большинство из нас будет ждать здесь, а небольшой разведочный отряд уйдет на поиски лучшего места. Наше убежище представляет собой маленький островок посреди болота. Мы уже знаем, что определенный вид игольчатого кустарника указывает на более твердую почву, а здесь он растет весьма густо. Его смолистые ветки горят, даже будучи сырыми. При этом они сильно дымят, но дым отгоняет насекомых.

Джатан ушел с разведчиками. Лучше бы он остался и позаботился о детях, ведь я должна скоро родить. Но он сказал, что нужно идти, если он хочет занять пост во главе Компании. С ними ушел и лорд Дюпарж. Его жена Марти тоже ждет ребенка, и Джатан решил, что мы с ней будем помогать друг другу. Она молода, неопытна и вряд ли будет мне полезна при родах, но лучше такая помощь, чем никакой. Всех нас, женщин, сплотила нужда — ведь мы вынуждены делить наш скудный запас провизии, чтобы кормить детей.

Одна из нас, жена ткача, нашла способ плести циновки из здешних лиан. Я тоже учусь этому — я так отяжелела, что больше почти ничего не могу делать. На циновках можно спать, а если скрепить их вместе, то получаются ширмы. У деревьев, которые здесь растут, кора гладкая, а ветви начинаются очень высоко, так что придется устраиваться на земле. Несколько женщин присоединилось к нам, и мы чувствуем себя почти уютно за работой и разговорами. Мужчины смеются над нами, глядя, как мы ставим свои хлипкие стенки. Днем их насмешки задевали меня, но вечером наша непрочная хижина показалась мне очень удобной. У Севет, ткачихи, красивый голос, и она довела меня до слез, когда стала убаюкивать своего младшенького старой песней «И в несчастье славим Са». Я уже целую вечность не слышала музыки. Сколько еще времени моим детям придется жить без книг и наставников, если не считать суровой школы этого дикого края?

При всей своей ожесточенности против Джатана Карро-ка, обрекшего нас на изгнание, сегодня вечером мне его недостает.


Двенадцатый или тринадцатый день Зеленой луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Этой ночью наш лагерь посетило безумие. Одна из женщин стала кричать: «Слушайте! Слушайте! Неужели никто не слышит их пения?» Муж попытался успокоить ее, но тут какой-то маленький мальчик сказал, что уже которую ночь слышит поющие голоса — и убежал в темноту, словно зная, куда идет. Его мать бросилась за ним, а первая женщина вырвалась от мужа и помчалась вдогонку. Еще трое устремились за ней, но не затем, чтобы вернуть ее, а с криками: «Подожди, мы с тобой!»

Я крепко держала своих сыновей, чтобы они не сделали того же. Ночью в этих джунглях царит не тьма, а какой-то мерцающий сумрак. Светляки и у нас водятся, но тут есть еще пауки, который оставляют на нитях своей паутины капли светящейся слюны, и мошкара летит на нее, как на свет лампы. Есть висячий мох, испускающий бледное холодное свечение. Я старалась не показывать мальчикам своего страха и говорила, что дрожу от холода и от тревоги за несчастных, убежавших на болото. Но мне стало еще страшнее, когда маленький Карлмин стал говорить, как красивы джунгли ночью и как сладко пахнут ночные цветы. Он сказал, что помнит, как я делала печенье с таким же запахом. У нас в Джамелии таких специй нет, но когда он это сказал, мне тоже почти что вспомнились маленькие коричневые коржики, мягкие в середине и хрустящие снаружи. Даже теперь, когда я пишу эти строки, мне помнится, как я лепила их в форме цветков, прежде чем изжарить в кипящем жире.

Клянусь, что в жизни не готовила ничего подобного!

Уже полдень, но пропавших ночью нет как нет. Ушедшие искать их вернулись мокрые, искусанные комарами и в полном отчаянии. Джунгли поглотили несчастных безумцев. Женщина, с которой все началось, оставила ребенка, и он весь день плачет не умолкая.

Я никому не сказала, что сама слышу во сне музыку.


Четырнадцатый или пятнадцатый день Зеленой луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Наши разведчики до сих пор не вернулись. Днем, при детях, мы с Марти Дюпарж делаем вид, что ничего особенного в этом нет, ночью же делимся своими страхами. Им определенно пора возвратиться — хотя бы затем, чтобы сказать, что не нашли ничего лучше нашего болотистого островка.

Ночью Марти с плачем сказала, что сатрап намеренно послал нас на смерть. Меня это поразило до глубины души. В древних свитках, переведенных жрецами Са, говорится о городах, стоящих на этой реке. Люди, посвятившие свою жизнь Са, лгать не могут. Но, возможно, они ошиблись, и эти ошибки будут стоить нам жизни.

Здесь нет сокровищ, нет изобилия, зато живут странные силы, дремлющие днем и заползающие в наши хижины ночью. Каждые сутки один или двое пробуждаются с криками от кошмара, который не могут вспомнить. Одна молодая женщина легкого поведения уже два дня как исчезла. Она торговала собой на джамелийских улицах и продолжала свое ремесло здесь, отдаваясь уже за еду. Мы не знаем, заблудилась она в болоте, или ее убил кто-то из мужчин. Не знаем, есть среди нас убийца, или это чужая земля потребовала себе очередную жертву.

Мы, матери, страдаем больше других, ибо не можем накормить своих детей досыта. Все, что мы взяли с корабля, уже съедено, и я с сыновьями ежедневно хожу на промысел. Недавно я нашла взрыхленную кучку земли и палкой раскопала там бурые в крапинку яйца — почти пятьдесят штук. Мужчины не хотели их брать, говоря, что их отложили змеи или ящерицы, но матери не отказывались. Есть одно растение, похожее на лилию, — когда рвешь его с корнем, нельзя не забрызгаться едкой водой. На его длинных волокнистых корнях имеются клубни, не больше крупных жемчужин, обладающие приятным перечным вкусом. Из самих корней Севет плетет корзинки и сумела даже изготовить грубую ткань. Это хорошо. Наши юбки совсем истрепались, а башмаки стали тонкими, как бумага. Все удивлялись моим жемчужинам и спрашивали, откуда я знаю, съедобны они или нет.

Я не знала, что на это ответить. Просто эти цветы почему-то показались мне знакомыми. Не могу сказать, что побудило меня дергать их с корнем, обрывать маленькие клубни и класть их себе в рот.

Мужчины, оставшиеся здесь, постоянно сетуют, что им приходится караулить по ночам и поддерживать костры, но я, право же, думаю, что женщины трудятся нисколько не меньше. В наших обстоятельствах очень тяжело следить за детьми, кормить их и содержать в чистоте. Признаюсь, что многому в этом смысле научилась от Челлии. В Джамелии она была прачкой, а здесь стала моей подругой. Мы делим с ней хижину, которую построили для себя и пятерых наших детей. Ее муж, Эте, тоже ушел с разведчиками. Но она не унывает и заставляет трех своих детишек помогать ей. Старшие наши мальчики собирают хворост для костра. Мы не велим им уходить далеко от лагеря — они должны искать топливо в пределах слышимости, — но Петрус и Олпи жалуются, что в окрестностях сушняка совсем не осталось. Дочки Челлии, Пиэт и Ликея, смотрят за Карлмином, пока мы с ней собираем водяные трубочки или ищем грибы. Мы нашли кору, из которой получается ароматный чай, помогающий заглушить голод.

Я благодарна ей за дружбу. И Марти, и я будем рады ее помощи, когда придет время рожать. Но ее Олпи старше моего Петруса и подзадоривает его на разные бесшабашные выходки. Вчера их не было дотемна, и хвороста они принесли совсем немного. Они сказали, что услышали вдали музыку и пошли на ее звуки. Уверена, что они уходили в лес дальше, чем допускает благоразумие. Я отругала обоих. Петрус притих, но Олпи дерзко спросил у своей матери, уж не хочет ли она, чтобы он пустил корни в этой грязи. Меня поразило, как может мальчик так разговаривать с матерью. Своими кошмарами Петрус тоже наверняка обязан ему — Олпи любит рассказывать ему страшные сказки о ночных призраках и сосущих кровь ящерицах. Я не желаю, чтобы Петрусу забивали голову подобными суевериями, но что я могу поделать? Мальчики поневоле должны добывать нам топливо, а одного Петруса я отпустить не могу. Все мальчики в нашем лагере, кто постарше, выполняют такую же работу. Грустно видеть, как Петрус, потомок двух знатных родов, таскает дрова наряду с сыновьями простолюдинов. Я боюсь, что потеряю его задолго до возращения домой.

И где же Джатан? Что случилось с нашими мужчинами?


Девятнадцатый или двадцатый день Зеленой луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Сегодня в наш лагерь пришли трое мужчин и одна женщина, вымазанные в болотной грязи. Когда я услышала шум, мое сердце затрепетало — я думала, что вернулись наши разведчики, но это оказались люди с другого корабля.

Их судно попросту развалилось, и однажды утром они все очутились в реке вместе с капитаном и всей командой. Спасти с потерпевшего крушение корабля не удалось почти ничего, и больше половины бывших на борту душ утонуло. Многими из тех, кто добрался до берега, овладело безумие — люди совершали самоубийства или пропадали в лесу.

Особенно много народу погибло в первые несколько ночей, поскольку вокруг лежала настоящая трясина без единого клочка твердой земли. Я зажала уши, когда дошло до рассказов о людях, которых засасывало в жидкую грязь с головой. Многие просыпались от странных снов. Одни после опоминались, но другие уходили в болото, и больше никто их не видел. Четверо наших гостей сказали, что они шли первыми и скоро подойдут остальные, кому удалось уцелеть. Вскоре те действительно начали прибывать — по трое, по четверо, оборванные, искусанные мошкой, обожженные губительной речной водой. Всего их шестьдесят два — несколько сосланных дворян и простые люди, отплывшие на поиски новой жизни. Самые злые из них — это те, кто вложил средства в экспедицию, надеясь нажить состояние.

Капитан погиб в ночь крушения, и матросы, неожиданно ставшие изгнанниками, в полной растерянности. Одни из них держатся особняком от «колонистов», как они нас называют, другие, кажется, понимают, что должны либо влиться в нашу среду, либо погибнуть.

Кое-кто из наших недоволен этим нашествием — нам, мол, самим едва хватает жилья и пропитания, — но в большинстве своем мы Охотно поделились с пришельцами всем, что у нас есть. Не думала встретить людей, чье положение еще хуже нашего. Мне кажется, прибавление пойдет нам на пользу, особенно Марти и мне. Пришедшая с ними женщина по имени Серр — опытная повитуха. Еще у них есть кровельщик, корабельный плотник и несколько охотников. Матросы, парни крепкие и сноровистые, тоже могут быть очень полезны.

От наших мужчин по-прежнему ни слуху ни духу.


Двадцать шестой день Зеленой луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Время мое пришло, и я родила. Повитуха унесла мою девочку, даже не показав ее мне. И она, и Марти с Челлией говорят, что дитя родилось мертвым, но я уверена, что слышала плач. Я была почти без чувств, но помню, что слышала. Мое дитя позвало меня, прежде чем умереть.

Челлия говорит, что я заблуждаюсь, что девочка была синенькая и ни разу не пискнула. «Почему же тогда мне не дали взглянуть на нее?» — спросила я. Повитуха ответила, что так я буду меньше горевать, но бледность, которая покрывает ее лицо при каждом моем вопросе, меня настораживает. Марти тоже не хочет говорить об этом. Либо она боится за собственного ребенка, либо от меня что-то скрывают. За что ты столь жестоко отнял у меня обеих моих дочерей, о Са?

Я все расскажу Джатану, когда он вернется. Будь он здесь, он помогал бы мне в самые тяжкие последние дни, мне не пришлось бы так надрываться, и моя крошка, возможно, была бы жива. Но его не было со мной тогда и теперь тоже нет. Кто присмотрит за моими мальчиками, кто будет кормить их и следить, чтобы они приходили из леса засветло, пока я поправляюсь после своих неудавшихся родов?


Первый день Урожайной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Я уже на ногах, но мне кажется, что сердце мое похоронено вместе с моим ребенком. Чего ради я несла ее так далеко и переносила все эти лишения, если ей не суждено жить?

Наш лагерь так переполнен, что между хижинами едва можно пройти. Карлмин, разлученный со мной на время моей болезни, теперь не отстает от меня, как маленькая тень. Петрус еще больше подружился с Олпи и не обращает на мои слова никакого внимания. Я велю ему не уходить далеко от лагеря, а он из упрямства забирается все дальше в болото. Челлия советует мне оставить его в покое. Эти двое мальчишек стали любимцами всего лагеря из-за того, что нашли новые съедобные ягоды, растущие кистями. Эти плоды, ярко-желтые и отчаянно кислые, наше голодное сообщество приняло с большой радостью. Меня, однако, бесит, что все и каждый поощряют моего сына в его непослушании, хотя мальчики то и дело рассказывают о звучащей вдали музыке и похваляются, что отыщут, откуда она исходит. Мое материнское сердце подсказывает, что не будет добра от этого колдовского обольщения, заманивающего их все глубже в грозящие гибелью джунгли.

Условия в лагере ухудшаются с каждым днем. Тропинки превратились в грязное месиво. У нас слишком много таких, кто не делает ничего для улучшения нашей участи. Они живут одним днем, не делая запасов на завтра и полагаясь на то, что их накормят другие. Одни из таких тупо смотрят в пространство, другие плачут и молятся. Чего они ждут — что Са сойдет с небес и спасет их? Прошлой ночью нашли мертвыми целую семью, пять человек. Они лежали поддеревом, кое-как прикрывшись циновками. Никто не может понять, что убило их. Мы избегаем разговоров о том, чего боится каждый из нас — о безумии, которое обитает в воде, а то и в самой земле и проникает в наши сны неземной музыкой. Ночью я вижу себя в незнакомом городе и знаю, что я — не я, а кто-то другой. Когда я открываю глаза навстречу грязи, мошкаре и голоду, мне порой хочется снова закрыть их и вернуться в мой сон. Не это ли случилось с тем несчастным семейством? Когда их нашли, глаза у всех были широко открыты. Их тела бросили в реку, и совет поделил то немногое, что у них было, но многие ворчат, что наши избранники роздали все своим друзьям, а не тем, кто нуждается больше всего. Недовольство советом растет с каждым днем.

Наше сомнительное убежище начинает изменять нам. Наши хижины при всей своей легкости обращают нетвердую почву в трясину. Раньше я презирала тех, кто жил в нищете, и приравнивала их к животным, но животный мир этих джунглей живет куда чище нас. Я завидую паукам, ткущим свои сети в лучах солнца, завидую птицам, чьи плетеные гнезда висят высоко над нами, недосягаемые для грязи и змей. Завидую даже плосконогим болотным кроликам, как прозвали наши охотники мелких зверьков, так ловко шмыгающих по переплетенному тростнику и широким листьям водяных растений. Мои ноги земля засасывает на каждом шагу. Ночью циновки, на которых мы спим, тоже уходят в болото, и мы встаем мокрые. Надо срочно найти какое-то решение, но все твердят: «Подождем. Скоро придут разведчики и проводят нас на сухое место».

Думаю, что единственное место, куда они могут нас проводить — это обитель Са. Туда мы все вскоре и отправимся. Доведется ли мне увидеть вновь благоуханную Джамелию, пройтись по саду, где растения не враждебны человеку, поесть досыта и напиться вдоволь, ничего не сберегая на завтра? Искушение уйти от этой жизни, заснув и не проснувшись, очень сильно. Только сыновья удерживают меня в этом мире.


Шестнадцатый день Урожайной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Сердцу ведомо то, что не может осмыслить пробуждающийся ум. Во сне я неслась по Дождевому лесу, как ветер, скользя над землей и преодолевая ветви деревьев. Грязь и едкая вода не касались меня, что позволило мне наконец увидеть во всей полноте окружающую нас красоту. Я опустилась, как птица, на ветку папоротника, и некий дух здешних мест шепнул мне: «Попытайся покорить этот лес — и он поглотит тебя. Стань его частью — и будешь жить».

Затрудняюсь сказать, верит ли в это мой ум, а сердце мое плачет по белым шпилям Джамелии, по голубым водам ее гавани, по прочным тротуарам и солнечным площадям. Я жажду музыки и живописи, вина и поэзии, мне опостылело добывать себе еду, ползая по непокорным джунглям. Я жажду красоты среди захлестывающего меня убожества.

Сегодня я не ходила ни за водой, ни за пищей. Вместо этого я пожертвовала двумя страницами дневника, чтобы набросать эскиз жилища, пригодного для этих болот, и висячих дорожек для соединения наших домов. Чтобы осуществить это, понадобится рубить лес и обрабатывать дерево. Я показала свои эскизы людям. Некоторые посмеялись надо мной и сказали, что это непосильная задача для такого малого числа человек. Другие заметили, что наши орудия в этом климате быстро ржавеют. Я возразила на это, что тем больше причин пустить их в дело, пока они не пропали совсем.

Были и такие, что рассматривали рисунки внимательно, но потом пожимали плечами и говорили, что нет смысла браться за это, когда вот-вот вернутся разведчики с благоприятными известиями. Не можем же мы, говорили они, навсегда остаться в этом болоте. Я отвечала, что они совершенно правы и что, если мы не предпримем усилий, то в нем и умрем. Чтобы не искушать судьбу, я не высказала вслух худших своих опасений — что на многие лиги вокруг нас нет ничего, кроме болота, и что наши разведчики никогда не вернутся.

Почти все они разошлись, не желая спорить со мной, но двое стали запальчиво меня обвинять — как, мол, у порядочной джамелийки хватает смелости говорить так с мужчинами? Их жены кивали, поддакивая им. Это люди простого звания, но я не могла сдержать дрожь в голосе, говоря с ними. Какие же вы мужчины, спрашивала я, если посылаете моих мальчиков в лес за едой, а сами сидите и ждете, чтобы кто-то решил все за вас? Они жестами дали мне понять, что я бесстыдная женщина, не лучше уличной девки, и ушли прочь.

Мне нет дела до их оскорблений. Я докажу им, что права я, а не они.


Двадцать четвертый день Урожайной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Я разрываюсь между горем и ликованием. Мой ребенок умер, Джатана нет до сих пор, но такого торжества, как сегодня, я не испытывала ни разу с тех пор, как начала заниматься искусством. Челлия, Марти и маленький Карлмин трудились вместе со мной. Ткачиха Севет тоже внесла свою лепту, Пиэт и Ликея ходили вместо меня за едой. Карлмин изумлял меня своей ловкостью и согревал мое сердце своими стараниями помочь мне. Теперь я вижу, что он поистине сын своей матери.

Мы настлали в большой хижине пол, уложив циновки крест-накрест поверх тростника и тонких веток. Такой настил распределяет вес равномерно, вознося нас над губчатой почвой. Другие жилища постепенно тонут, и их приходится переносить, а наше уже четыре дня стоит на одном месте. Сегодня, уверившись, что наш дом держится прочно, мы взялись за дальнейшие усовершенствования. Без всяких инструментов мы наломали тонкие деревца и очистили их от веток. Из стволов, связав их корнями водяных лилий, мы соорудили горизонтальные лесенки, чтобы ходить по ним вокруг хижины. Завтра мы настелим сверху циновки и укрепим их. Вся хитрость, как я поняла, в том, чтобы распределить нагрузку от ходьбы на возможно большую площадь, как это делают болотные кролики со своими плоскими лапками. На самом мокром участке за хижиной мы подвесили такую дорожку, как паутину, между двумя стволами. Это трудно, поскольку деревья здесь толстые, и кора у них гладкая. Дважды дорожка падала, и зеваки, собравшиеся вокруг нас, хихикали, но с третьей попытки нам это удалось. Мы не только прошлись по нашему мостику несколько раз, но и постояли на нем, обозрев весь поселок. Вид не из важных, ведь мы поднялись над землей всего лишь на половину человеческого роста, тем не менее наше убожество предстало, как на ладони. Очень много места пропадает зря под тропинками и поставленными где попало хижинами. Один из матросов, покачиваясь на каблуках и жуя веточку, долго разглядывал нашу работу , а потом самым бесцеремонным образом перевязал половину наших узлов. «Так оно лучше будет, сударыня, — сказал он. — Но долго это при большой нагрузке все равно не продержится. Тут нужен такелаж покрепче. Поглядите наверх — вон на тех ветках закрепить бы все это дело».

Я задрала голову вверх, где на головокружительной высоте начинались ветки, и сказала ему, что без крыльев нам туда не добраться. «Я знаю одного, кто мог бы, — ухмыльнулся он. — Если б решил, что оно того стоит». Потом отвесил мне неуклюжий поклон и ушел.

Нам поневоле придется принять какие-то меры: наш тряский островок уменьшается на глазах. Люди истоптали его, на тропинках проступает вода. Мне кажется, что все мои попытки безумны. Я художница, а не инженер и не строитель. Но как быть, если никто больше даже пальцем пошевелить не хочет? Если у меня ничего не выйдет, то я буду знать, что хотя бы пыталась.


Пятый или шестой день Молитвенной луны

14-го года правления благороднейшего

и блистательного сатрапа Эсклепия

Сегодня один из моих мостов упал, сбросив в болото трех мужчин. Один из них сломал ногу. Он обвинил в этом меня — вот, дескать, что получается, когда бабы лезут со своими вязальными навыками в серьезное дело. Жена поддержала его, но я не дрогнула перед ними и сказала, что не просила его ходить по моим дорожкам, — а тот, кто все-таки ходит, хотя не прикладывал рук к их сооружению, заслуживает, чтобы Са его покарал за леность и неблагодарность.

Кто-то крикнул, что это кощунство, но другой возразил ему: «Правда — это меч Са», и я почувствовала себя отомщенной. Число моих подручных так возросло, что их можно уже разбить на две партии. Во главе второй я поставлю Севет, и горе тому мужчине, кто вздумает посмеяться над моим выбором. Ее мастерство говорит само за себя.

Завтра мы надеемся поднять на деревья опоры для моего большого помоста. Как бы мне не опозориться. Бревна тяжелые, и настоящих веревок у нас нет — только те, что сплетены из корней. Тот матрос сделал для нас простейшие блоки. Он и мой Петрус — единственные, кто сумел залезть наверх по гладкому, без веток, стволу. Взбираясь, они вбивали в дерево колышки, но у меня все равно трепетало сердце, когда я видела их так высоко. Ретио, моряк, говорит, что при помощи его талей можно поднять что угодно. Поживем — увидим. Боюсь все-таки, как бы наши плетеные веревки не лопнули. Мне бы спать, а я все ломаю голову над тем, выдержат они или нет. А веревочные лестницы? Ведь рабочие лазают по ним каждый день. Как я осмелилась взяться за это? Всякий, кто упадет с такой высоты, наверняка погибнет. Но лету скоро конец, а когда придет зима со своими дождями, у нас будет сухое убежище.


Двенадцатый или тринадцатый день

Молитвенной луны 14-го года

правления сатрапа Эсклепия

Одна неудача за другой. У меня едва хватает воли писать об этом. Ретио, моряк, говорит, что хорошо уже то, что никто не пострадал. Когда рухнул наш первый помост, он ушел в мягкую землю целиком, не развалившись. Ретио, не теряя бодрости, сказал, что это доказывает его прочность. Этот молодой моряк изобретателен и сметлив, несмотря на отсутствие образования. Я спросила его сегодня, смирился ли он с тем, что судьба привела его в Дождевой лес. Он с усмешкой пожал плечами. До того, как уйти в море, он был лудильщиком и работал на маленькой полоске земли, поэтому сам не знает, в чем его настоящая судьба. Он принимает все, что выпало ему на долю, и старается обратить это на пользу себе. Хотела бы я обладать его присутствием духа.

Бездельники продолжают глазеть и насмехаться над нами. Их скептицизм разъедает мои силы, как меловая вода — кожу. Те, кто больше всехжалуется на наше положение, меньше всех делает, чтобы улучшить его. «Подождите, — твердят они, — придут разведчики и покажут нам хорошее место». А ситуация между тем ухудшается с каждым днем. Мы ходим в настоящих лохмотьях, хотя Севет все время работает с волокнами, которые добывает из лиан и сердцевины тростника. Нам не хватает пищи, и на зиму не сделано никаких запасов. Бездельники едят ничуть не меньше работников. Мои мальчики весь день трудятся наравне с нами, а порцию получают такую же, как те, кто лежит на боку и оплакивает нашу участь. У Петруса на шее выступила сыпь — я уверена, что это от плохого питания и постоянной сырости.

Челлия, думаю, чувствует то же, что и я. Ее дочурки исхудали так, что все косточки видны. Мальчики могут хотя бы подкрепляться, пока собирают съестное, а девочки довольствуются тем, что им дают в конце дня. Олпи стал так чудить, что даже Петруса это пугает. Они уходят вместе каждое утро, но Петрус часто возвращается задолго до своего друга. Прошлой ночью я проснулась и услышала, как Олпи тихо поет что-то во сне. Клянусь, что никогда не слышала ни этой мелодии, ни этого языка, однако и то, и другое мучительно мне знакомо.

Сегодня идет сильный дождь, но наши хижины неплохо от него защищают. Мне жаль тех, кто не позаботился вовремя о крыше над головой, хотя меня удивляет, как могут люди быть такими глупцами. К нам в хижину пришли две женщины с тремя малыми детьми. Мы с Марти и Челлией не хотели пускать их, но не устояли при виде дрожащих малюток. Мы уступили, но сурово сказали их матерям, что завтра они должны строить вместе с нами. Если они согласны, мы поможем им поставить свою хижину, если нет — пусть уходят. Возможно, нам удастся убедить людей делать хоть что-то ради них же самих.


Семнадцатый или восемнадцатый день

Молитвенной луны 14-го года

правления сатрапа Эсклепия

Мы подняли и закрепили первый большой помост. Севет с Ретио связали веревочные лестницы, которые свисают до самой земли. Я пережила мгновение великого торжества, глядя на него снизу. Густая крона почти скрывала помост из виду, а я говорила себе: это мое детище. Подъемом и креплением занимались Ретио, Крорин, Финк и Тремартин, но чертеж, расчеты, распределение веса на ветвях и выбор места — все это сделала я и очень этим гордилась.

Но продолжалось это не долго. Карабкаться по гибкой лестнице, которая раскачивается тем больше, чем выше ты поднимаешься — это не для слабой женщины. На середине подъема мои силы иссякли. Я повисла на лестнице в полуобморочном состоянии, и Ретио пришлось идти мне на выручку. Стыдно сказать: я, замужняя женщина, обхватила его за шею, словно малый ребенок. Он же, к моему ужасу, не стал спускаться, а настоял на восхождении, чтобы я могла полюбоваться видом.

Вид этот привел меня в восторг, но и разочаровал тоже. Мы вознеслись высоко над болотом, в котором наши ноги вязли так долго, однако лиственный зонт почти Полностью закрывал нас от солнца. Я смотрела сверху на обманчиво прочный лесной ковер из листьев, ветвей и лиан. Другие могучие деревья загораживали обзор, но кое-что я могла видеть на все четыре стороны. Этим джунглям, кажется, нет конца. Однако знакомство с ближними кронами зародило во мне новые замыслы. Следующий помост мы поставим на трех соседних деревьях и перекинем от него мостик к первому. Челлия и Севет уже плетут оградительные сетки, которые не дадут маленьким детям упасть с высоты. Когда они закончат, я поручу им подвесные мосты, опять-таки с ограждением.

Дети постарше мигом приноровились взбираться наверх и быстро привыкли к новому древесному жилью. Мало того, они бесстрашно разгуливают по громадным ветвям, на которых стоит помост. Ретио, видя мое волнение и слыша бесконечные окрики, мягко меня пожурил. «Это их мир, — сказал он. — Им не нужно его бояться. Пусть привыкают к высоте, как бегающие по вантам матросы. Эти ветки шире, чем тротуары в некоторых городах, где мне доводилось бывать. Вам мешает свободно ходить по ним только сознание того, как далеко вам придется падать. Думайте о крепком дереве у себя под ногами, и все будет хорошо».

И я, вцепившись в его руку, решилась-таки пройти по одной из ветвей — но когда она закачалась под нами, струхнула и бежала назад на помост. Сверху едва видны хижины нашего утонувшего в грязи селеньица. Мы поднялись в иной мир. Здесь гораздо светлее, хотя свет по-прежнему рассеян, и намного ближе к цветам и плодам. Птицы с ярким оперением сердито кричат на нас, точно оспаривая наше право здесь находиться. Их гнезда болтаются на ветвях, как корзинки, и я прикидываю, нельзя ли сделать такое же уютное гнездышко для себя самой. Эту новую территорию я считаю своей по праву создателя, как если бы поселилась в одной из моих подвесных композиций. Можно ли вообразить себе город, составленный из висячих домов? Даже этот голый помост, надежно уравновешенный, обладает своего рода изяществом.

Завтра я устрою совещание с Ретио-моряком и Севет-ткачихой. Мне помнятся сетки, в которых поднимали на корабль тяжелые грузы. Что, если заключить деревянную площадку в такую сеть, переплести ячейки травой, чтобы получились стенки, и подвесить все это на крепком суку? Будет настоящий домик. Но как выбираться из таких жилищ на помосты? Я улыбаюсь, когда пишу эти строки. Я не сомневаюсь, что все это можно сделать, надо только придумать как.

У Олпи и Петруса на шее и под волосами выступило нечто вроде чешуи. Мальчики постоянно чешутся. Я не знаю, как им помочь, и боюсь, что другие дети тоже страдают от этой напасти — я видела нескольких, которые чешутся не менее яростно.


Шестой или седьмой день

Золотой луны 14-го года

правления сатрапа Эсклепия

Произошли два события чрезвычайной важности, но я так устала и так пала духом, что едва могу заставить себя рассказать о них. Прошлой ночью, ночуя в своей подвесной птичьей клетке, я была спокойна и почти счастлива, но сегодня все это отнято у меня.

Итак, первое. Вчера ночью меня разбудил Петрус. Он забрался под циновку, служившую мне одеялом, весь дрожа, как будто снова стал маленьким. Олпи, прошептал он, пугает его своими песнями. Петрус решился все рассказать мне, хотя и обещал, что будет молчать.

Они с Олпи, рыская в поисках пищи, наткнулись в лесу на странный прямоугольный холм. Петрус не хотел к нему приближаться — он не смог мне объяснить почему, — но Олпи словно тянуло туда. День за днем он твердил, что надо вернуться к холму. В те дни, когда Петрус возвращался домой раньше, Олпи ходил туда один. После долгих попыток и раскопок он нашел вход, и мальчики побывали там уже несколько раз. Петрус говорил, что это ушедшая под землю башня, в чем я не видела никакого смысла. Он сказал, что стены растрескались и влага просачивается внутрь, но в основном здание крепкое. Там много ковров, много старой мебели, как целой, так и гнилой, — в общем, видно, что там жили люди. Петрус дрожал, рассказывая об этом, — он думает, что эти люди совсем не такие, как мы. Музыка, сказал он, идет оттуда, из-под земли.

Он спускался только на один этаж, но Олпи сказал ему, что подземный город намного глубже. Петрус боялся идти в темноту, и тогда Олпи с помощью какого-то волшебства заставил башню осветиться. Он смеялся над страхами Петруса и толковал о несметных сокровищах и разных диковинах там, в глубине. Еще он говорил, что призраки рассказывают ему свои тайны и открывают, где искать клады. В конце концов он договорился до того, что жил в этой башне давным-давно, когда был стариком.

Не дожидаясь утра, я разбудила Челлию, а она, выслушав мой рассказ, разбудила Олпи. Мальчик пришел в бешенство и стал шипеть, что никогда больше не доверится Петрусу, что башня — его секрет, что все сокровища принадлежат ему, и делиться ими он не намерен. Несмотря на то что было еще темно, он пробежал по толстой ветке, ставшей торной дорогой для наших детей, и неведомо куда скрылся.

Когда утренний свет наконец просочился сквозь листья, Петрус повел нас с Челлией клееному кургану. Ретио и Тремартин пошли с нами, маленький Карлмин тоже наотрез отказался остаться с дочками Челлии. При виде прямоугольного возвышения над болотом мужество изменило мне. Но я не хотела, чтобы Ретио счел меня трусихой, и принудила себя идти дальше.

Вершина башни густо поросла мхом и вьющимися лозами, но ее правильная форма показывала, что это творение не природы, а чьих-то рук. С одной стороны, где мальчики расчистили поросль, в каменной стене открылось окно. Ретио засветил факел, который взял с собой, и мы, один за другим, осторожно пролезли внутрь. Корни и побеги растений проникли сквозь кладку. На покрытом грязью полу остались следы двух мальчиков. Подозреваю, что они лазили сюда гораздо дольше, чем признается Петрус. В одном углу комнаты стоял остов кровати, увешанный лохмотьями — ткань сильно пострадала от жучков и мышей.

Комната, несмотря на мрак и запустение, сохранила отголоски былой красоты. Я оторвала кусок ветхой занавески и протерла им стену, подняв облако пыли. От изумления я даже кашлять забыла. Моя душа художника воспарила при виде чудеснейших изразцов и тонких красок, зато материнское сердце так и замерло. Человеческие фигуры на фризе, высокие и угловатые, походили на богомолов, и мне не показалось, что это всего лишь манера художника. Некоторые из них держали в руках предметы наподобие оружия и музыкальных инструментов. Другие, на заднем плане, резали у реки тростник, будто крестьяне во время жатвы. Женщина на золотом троне наблюдала за всей картиной и казалась довольной тем, что видит. Я знала, что уже видела где-то ее лицо, строгое и доброе в то же время. Мне хотелось смотреть еще, но Челлия потребовала, чтобы мы шли искать ее сына.

С суровостью, которой на самом деле не чувствовала, я велела Петрусу показать нам, где они обычно играли. Он испугался, поняв, что я отгадала правду, и послушно повел нас дальше. Из спальни мы по лестничным ступенькам двинулись вниз. На площадке были два окна с толстыми стеклами, но когда Ретио поднес к ним факел, мы увидели позади только землю, где копошились белые черви. Не знаю, как стекла выдержали такое давление. Вскоре мы вошли в большой зал. Сопревшие ковры расползались у нас под ногами. Следуя за Петрусом, мы шли мимо закрытых дверей и арок, разинутых, как темные рты. Так мы вышли на вершину лестницы, куда более грандиозной, чем первая. Сходя по ней во тьму, я радовалась, что со мной Ретио. Его спокойствие подкрепляло мое шаткое мужество. Древний холод камня проникал сквозь изношенные подошвы и поднимался по хребту до самого сердца. Факел мало что освещал помимо наших испуганных лиц, и наш шепот будил призрачное эхо. Мы миновали одну площадку, затем другую, но Петрус, не говоря ни слова и не колеблясь, вел нас вниз. Мне мерещилось, что я вошла в пасть какого-то чудовища и теперь спускаюсь в его брюхо.

Когда лестница наконец кончилась, одинокий факел не смог рассеять окружавший нас мрак. Мы оказались в каком-то просторном помещении, пламя трепетало на сквозняке. Я и не видя знала, что оно много больше, чем бальный зал во дворце сатрапа. Я ощупью двинулась вперед, а Карлмин вдруг отпустил мою руку и скрылся там, куда свет не доставал. Я стала звать его, но в ответ услышала только быстрый топот его ножек. «Пойдемте скорее за ним!» — взмолилась я, и тут, словно духи, толпившиеся вокруг, разом зажгли свои фонари. Я вскрикнула от ужаса и тут же оцепенела.

В центре зала стоял на задних лапах огромный зеленый дракон, запустив когти в камень и вытянув хвост наискось через пол. Развернутые крылья поддерживали высокий свод потолка. На мощной шее сидела голова величиной с телегу, в какую запрягают волов. Блестящие серебряные глаза светились умом. Передними лапами, короче задних, он держал большую корзину, разукрашенную жадеитом и слоновой костью. В корзине безмятежно, но с невыразимым величием восседала женщина. Она не была красива, но власть, которой дышало все ее существо, делало красоту ненужной. Ни молодой, ни желанной она также не была. Она уже перешла рубеж средних лет, и резец скульптора не пытался это скрыть. Складки у нее на лбу говорили о мудрости, морщины в уголках глаз — о раздумьях. Драгоценности, украшавшие ее на скулах и над бровями, подражали драконьей чешуе. Я поняла, что это не изваяние Са в женском образе, что эту статую делали с настоящей живой женщины, и это глубоко поразило меня. Дракон изогнул шею, чтобы видеть ее, и даже его морда выражала уважение к той, которую он нес в своих лапах.

Никогда еще я не видела такого изображения женщины. Я слышала легенды о королевах-блудницах и прочих правительницах далеких варварских стран, распутных и злобных. Та, что была перед нами, обратила все эти россказни в ложь.

Какое-то время я видела только ее и лишь потом вспомнила о своем долге.

Карлмин, улыбаясь во весь рот и касаясь рукой колонны, стоял неподалеку от нас. Маленький и белый, как снег, в этом искусственном свете, онделал перспективу еще огромнее. Мне внезапно открылось то, что заслоняли дракон и женщина.

Свет струился от белых звезд и летящих драконов на потолке. Он вился лозами по стенам, обрамляя четыре арки, ведущие в темные коридоры. По всему огромному пространству пыльного пола располагались фонтаны, теперь сухие, и статуи. Это была внутренняя площадь, место для собраний или неспешных прогулок. Тонкие колонны поддерживали аркады из малахитовых листьев и сердоликовых цветов. Над одним из фонтанов парила скульптура взмывшей в воздух рыбы. Груды гнилого дерева там и сям говорили о прежних киосках или эстрадах. Ни пыль, ни разрушение не умаляли пронизывающей холодом красоты этого места. Масштабы и пропорции зала пробуждали во мне благоговение, смешанное с настороженностью. Народ, способный творить подобные чудеса, не мог погибнуть от каких-то пустяковых причин. Что за судьба постигла людей, чье волшебное освещение действует долгое время спустя после их ухода? Не грозит ли и нам та же участь? Что это было? Куда они все исчезли?

Исчезли? А что, если нет?

Здесь, как и в верхней комнате, я испытывала чувство, что они просто ушли куда-то, не взяв ничего с собой. Все те же следы мальчишеских ног на полу тянулись к единственной закрытой двери.

«Я не знал, что это место такое большое, — прозвучал в гулком пространстве тонкий голосок Петруса. Он обошел вокруг дамы с ее драконом, задрав голову к потолку. — Мы светили себе факелами. Как ты зажег свет, Карлмин?» Петрусу было явно не по себе от смекалки, проявленной младшим братом.

Но малыш, не отвечая, уже бежал по залу, будто в какой-то веселой игре. «Карлмин!» — вскричала я, и мой голос породил сотню звуковых призраков. Не успела я опомниться, Карлмин скрылся в одной из арок, и там тоже зажегся тусклый, неверный свет. Я бросилась следом, остальные бежали за мной. Я совсем запыхалась, когда пересекла площадь и очутилась в пыльном коридоре.

Мой сын отыскался в комнате с мигающими огнями, во главе длинного стола. За столом сидели люди в ярких экзотических одеждах, слышались смех и музыка. Я сморгнула, и видение сменилось двумя рядами пустых стульев. На тарелках и в хрустальных кубках виднелась лишь плесень после блюд и напитков, но музыка продолжала играть — приглушенная и навязчивая, знакомая мне по моим снам.

«За мою госпожу!» — произнес Карлмин, подняв бокал, и улыбнулся, словно глядя в чьи-то невидимые глаза. Я метнулась к нему и схватила его за руку. Бокал выпал и разбился.

Он смотрел на меня, не узнавая. За последнее время он сильно подрос, но я, не обращая на это внимания, подхватила его на руки и прижала к себе. Он зажмурился и уронил голову мне на плечо. Его сотрясала дрожь. Музыка смолкла. Ретио, взяв у меня мальчика, сурово сказал: «Напрасно вы взяли его с собой. Чем скорей мы уйдем из этого приюта умирающей магии, тем будет лучше. — Он с заметной тревогой посмотрел по сторонам. — Ко мне в голову лезут чужие мысли, и я слышу голоса. Я чувствую, что уже бывал здесь, хотя и знаю, что это не так. Оставим этот город духам, которые его населяют». Он явно стыдился своего страха, но мне стало легче, когда кто-то из нас высказал это вслух.

Тогда Челлия закричала, что нельзя оставлять Олпи под властью тех самых чар, которые околдовали Карлмина. Мне, да простит меня Са, хотелось одного — взять своих собственных детей и бежать отсюда, но Ретио, неся и факел, и моего сына, уже вел нас всех за собой. Его друг Тремартин разбил стул о каменный пол и вооружился ножкой вместо дубинки. Никто не спросил его, чем может помочь дубинка против опутывающих нас тенет чуждой памяти. Петрус обогнал всех и пошел впереди. Когда я оглянулась, свет в столовом покое погас.

По еще одной лестнице мы спустились в зал много меньше верхнего. Вдоль его стен стояли статуи в нишах, перед ними торчали запыленные огарки свечей. Многие скульптуры представляли женщин в коронах и королевском убранстве. В камне светились искорки самоцветов, головы украшал жемчуг.

Свет здесь был синим и мигал, угрожая вот-вот погаснуть. Это нагоняло на меня сон. Мне чудился шепот, и один раз, проходя мимо двери, я услышала, как поют вдалеке два женских голоса. Я содрогнулась от страха, а Ретио оглянулся, как будто тоже их слышал. Наша маленькая процессия молча шагала дальше. Некоторые комнаты и коридоры освещались, когда мы входили в них, другие оставались темными, и наш угасающий факел совсем терялся в них. Затрудняюсь сказать, что больше пугало меня.

В одной маленькой комнате мы наконец нашли Олпи. Он сидел на роскошном резном стуле перед мужским туалетным Столом. Пол устилала осыпавшаяся с дерева позолота. Мальчик смотрелся в зеркало, на котором от старости проступили черные пятна. На столике лежали черепаховые гребни и ручке от щетки. Олгш держал на коленях раскрытый ларец, на шее у него висели многочисленные украшения. Голову он склонил набок, но открытые глаза смотрели прямо вперед, и он что-то тихо бормотал. Когда мы подошли, он взял со стола флакон и сделал вид, будто брызгается давно высохшими духами, поворачивая голову перед зеркалом. Он держался, как изнеженный, самовлюбленный аристократ.

«Перестань!» — ахнула в ужасе его мать. Он и бровью не повел — можно было подумать, что это мы для него призраки. Челлия потрясла его. Он очнулся, узнал ее, дико повел глазами по сторонам — и лишился чувств. «О, помогите мне вынести его отсюда», — взмолилась бедная Челлия.

Тремартин обхватил паренька за плечи и потащил. Огни гасли следом за нами, и тьма преследовала нас по пятам. Музыка заиграла громко и снова затихла. Когда мы наконец выбрались через окно на волю, болото порадовало нас ярким светом и свежестью воздуха. Я поразилась, увидев, что мы провели в подземелье почти весь день.

На воздухе Карлмин быстро опомнился. Тремартин стал трясти Олпи. Тот тоже пришел в себя, сердито освободился, но разумных речей от него мы так и не дождались. Он то дулся, то смотрел вызывающе и отказывался объяснить, что делал в подземном городе. Своего обморока он не желал признавать, к Петрусу относился с холодным бешенством и не позволял никому притронуться к драгоценностям у себя на шее. Они сверкали яркими красками, но я скорее обмотала бы змею вокруг шеи, чем рискнула надеть их. «Они мои! — кричал Олпи. — Мне их подарила моя возлюбленная. Вы не смеете отбирать их у меня!»

Челлия приложила все свое терпение и всю материнскую хитрость, чтобы убедить сына вернуться с нами в поселок. Он подчинился, но остался все таким же угрюмым. К лагерю мы подходили уже в сумерках, осаждаемые мошкарой.

Наши помосты гудели, будто растревоженный улей. Я так измучилась, что думала только об отдыхе, но наверху нас встретили взволнованные оклики. Вернулись наши разведчики. При виде мужа, худого, обросшего, оборванного, но живого, у меня дрогнуло сердце. Карлмин смотрел на него, как на незнакомца, но Петрус бросился обнимать отца. Ретио мрачно простился со мной и отошел прочь.

Джатан тоже не сразу узнал сына, а узнав, обвел глазами толпу. Когда его взгляд дважды скользнул мимо меня, я вышла вперед, держа за руку Карлмина. Скорее по выражению глаз, чем по другим признакам, он понял, кто перед ним, и медленно подошел. «Это ты, Кариллион? Да помилует нас всех Са». Судя по этому приветствию, он нашел меня не слишком красивой. Не могу объяснить, почему это так задело меня и почему я так устыдилась, когда он обошелся без поцелуя, ограничившись рукопожатием. Маленький Карлмин смотрел на него все с тем же безразличием.

Ну, довольно себя жалеть — надо подвести итог их рассказам. Они не обнаружили ничего, кроме бесконечных болот. Дождевая река служит естественным стоком для неисчислимых ручьев и речек, пронизывающих широкую долину на пути к морю. Вода струится как по земле, так и под ней. Твердой почвы нет нигде, и разведчики ни разу не видели линии горизонта. Из двенадцати ушедших вернулось семеро. Один утонул в зыбучих песках, другой исчез ночью и не вернулся, еще трое умерли от лихорадки. Эте, муж Челлии, не пришел назад.

Они не знают, насколько далеко в глубь суши им удалось пройти. Кроны деревьев мешали определиться по звездам, и разведчики, видимо, описали большой круг, поскольку снова вышли на берег реки.

На обратном пути они встретили людей, уцелевших из числа тех, кто плыл на третьем корабле. Их высадили на берег ниже того места, где выбросили нас. Их капитан отказался следовать дальше, когда мимо них проплыли обломки кораблекрушения. Однако он, оказавшись милосерднее нашего, распорядился выгрузить все их имущество и даже оставил им одну из корабельных шлюпок. Тем не менее им пришлось нелегко, и многие желали бы вернуться домой. Главная из хороших новостей состоит в том, что у них сохранились четыре почтовые птицы. Одну они отправили в день высадки, другую, е известием о своем бедственном положении — по прошествии первого месяца.

Наши разведчики положили конец всем их надеждам, и они решили оставить попытки обосноваться здесь. Семеро их молодых людей пришли вместе с нашими, чтобы и нам помочь переместиться к реке. Когда мы придем, они пошлют очередную птицу в Джамелию с просьбой прислать спасательный корабль, и мы все двинемся вниз вдоль реки, к морю.

К нашему возвращению из подземного города общее мнение сводилось к тому, что корабль за нами посылать не станут, однако все собирали пожитки, готовясь уходить. Тут появилась Челлия со своим увешанным дорогими каменьями сыном. Пока она рассказывала о случившемся толпе, где далеко не все ее слышали, в селении чуть не вспыхнул бунт. Кое-кто из мужчин рвался идти в подземную башню немедленно, несмотря на близость ночи. Другие хотели пощупать драгоценности, а поскольку юный Олпи на это позволения не давал, завязалась потасовка. Мальчик в конце концов вырвался, соскочил с помоста и, прыгая с ветки на ветку, как обезьяна, скрылся во мраке. Я молюсь за него, но опасаюсь, что и он стал жертвой безумия, как многие до него.

Наших поселенцев тоже охватило безумие, хотя и иного рода. Я сижу в нашем воздушном доме вместе с двумя сыновьями, а на помостах кричат и спорят. Женщины стоят за то, чтобы поскорее уйти, мужчины отвечают, что мы уйдем непременно, только сначала посмотрим, что за сокровища хранятся в таинственном городе. Если привязать к ножке птицы драгоценный камень, корабль придет очень быстро, со смехом уверяют они. Глаза у них горят, и голоса звучат очень громко.

Мужа нет с нами. Он, несмотря на долгую разлуку, предпочитает дебаты обществу жены и сыновей. Заметил ли он хотя бы, что я разрешилась от бремени, но на руках у меня нет ребенка? Сомневаюсь.

Не знаю, куда делась Челлия с дочерьми. Весть о том, что Эте не вернулся, сломила ее. Муж погиб, Олпи пропал, если не хуже. Я боюсь за нее и скорблю вместе с ней. Я думала, что обрадуюсь, когда вернутся разведчики, а теперь не могу разобраться в собственных чувствах. Знаю только, что это не радость и даже не облегчение.


Седьмой или восьмой день

Золотой луны 14-го года

правления сатрапа Эсклепия

Он пришел ко мне поздней ночью, и я, несмотря на сердечную боль и спящих рядом двух сыновей, не отказала ему в том, чего он хотел. Одна часть моей души жаждала ласки, другая насмехалась над первой — ведь он пришел, лишь когда покончил с более срочным делом. Он говорил мало и утолял свое желание впотьмах. Могу ли я его за это винить? От меня остались кожа да кости, лицо огрубело, волосы высохли, как солома. Кожная болезнь, поразившая детей, ползет вверх и по моей спине. Я боялась, как бы он не коснулся этой чешуи и не напомнил мне, что она там, но он не коснулся. На ласки он времени не тратил. Я смотрела поверх его плеча в темноту и думала не о нем, а о Ретио, простом матросе с портовым выговором.

Во что я здесь превратилась?



Середина того же дня

Итак, я снова жена Джатана Каррока, и он снова распоряжается моей жизнью. Решение принято. Поскольку Олпи исчез, а Ретио с Тремартином нигде не могут найти, Джатан заявил, что потаенный город открыт его сыном и это дает ему как отцу первоочередное право на все сокровища, которые там лежат. Петрус проводит его и других мужчин в башню, и все найденное там позволит нам вернуть милость сатрапа. Он очень горд открытием Петруса и тем, что львиная доля сокровищ должна принадлежать Каррокам. Его не волнует, что Олпи до сих пор нет и что Челлия и ее дочки места себе не находят. Он говорит только о сокровищах, которые обеспечат нам триумфальное возвращение. О несчетных лигах болот и моря, отделяющих нас от Джамелии, он как будто и не помнит.

Я сказала ему, что древний город — опасное место и что не нужно об этом забывать, поддавшись жажде наживы. Рассказала о тамошней магии, об огнях, которые загораются и гаснут сами собой, о голосах и о музыке, но он отмахнулся от этого, как от «бабьих сказок». Мне он велел оставаться в моем «обезьяньем гнезде» до его возвращения. Тогда я сказала прямо, что у Компании нет ни провизии, ни сил для похода на побережье. Без должной подготовки мы все умрем по дороге, с сокровищами или без них. Я считаю, что нам нужно как следует запастись перед выходом или же дожидаться корабля здесь. Сдаваться рано. Мы еще можем преуспеть, если бросим всех мужчин на сбор съестного и научимся собирать дождевую воду. Можем достроить древесный город, который будет не только удобным, но и красивым. В ответ он только тряс головой, точно слушал ребенка, толкующего об эльфах в цветочных чашечках. «Ты все так же помешана на своем искусстве. Даже голодная и оборванная, ты не отличаешь мечту от действительности». Еще он сказал, что восхищен заботами, которыми я занималась без него, но теперь он вернулся и будет сам заботиться о своей семье.

Мне захотелось в него плюнуть.

Петрус не хочет идти в башню. Он думает, что она забрала Олпи себе и мы больше его не увидим. О подземелье он говорит со страхом. Карлмин сказал отцу, что никогда не бывал в подземном городе, а потом стал сосать большой палец, чего не делал с двух лет.

Джатан, выслушав предостережения Петруса, засмеялся. «Я уже не тот неженка, что отплыл из Джамелии. Буки, которых боится твоя глупая маменька, меня не пугают». На это я резко заметила, что и я уже не та женщина, которую он бросил одну в диком лесу. Он надменно ответил, что ему это слишком ясно и остается лишь надеяться, что возврат к цивилизации приведет меня в подобающий вид. И заставил Петруса вести их к кургану.

Я не пошла бы туда вновь ни за какие сокровища, будь там хоть весь пол усеян бриллиантами, а потолок увешан жемчугом. Опасности, таящиеся под землей, не плод моего воображения, и я ненавижу Джатана зато, что он опять тащит туда сына.

Я проведу этот день с Марти. Ее муж вернулся благополучно, но снова покидает ее ради охоты за сокровищами. Она в отличие от меня в полном восторге от его планов и думает, что он вернет им положение в обществе и богатство. Мне противно слушать всю эту чушь. «Мое дитя вырастет в благословенном городе Са», — говорит она, тонкая, как шнурок, и живот выпирает впереди, как грубо завязанный узел.


Восьмой или девятый день

Золотой луны 14-го года

правления сатрапа Эсклепия

Не смешно ли каждый раз писать эти даты? Здесь эта луна не сулит житниц, полных золотого зерна, да и сатрап для меня больше ничего не значит.

Вчера Петрус показал мужчинам ведущее в башню окно, а сам убежал вопреки сердитому зову отца. Он вернулся ко мне бледный, весь дрожа, и сказал, что пение в башне стало таким громким, что он не может думать самостоятельно вблизи от нее. В коридоре он мельком видел чьи-то странные фигуры — они появлялись и снова пропадали, как их мигающий свет.

Я успокоила его, но он успел расстроить Марти. Весь вчерашний день я готовилась к зиме, хотя это идет вразрез с планами Джатана. Настелила еще один слой на кровли обеих наших висячих хижин, используя широкие листья, переплетенные лианами. Как жилища, так и мостики, связывающие их с большим помостом, надо будет укрепить в преддверии зимних ветров и дождей, Марти мне не помощница — из-за беременности она стала неуклюжей и вялой, а главное, крепко верит в то, что скоро мы возвратимся в Джамелию.

Поздно ночью вернулись некоторые из охотников за сокровищами. Этот город совсем не такой, как Джамелия, говорят они — все его коридоры соединяются, будто в лабиринте. Кое-какие его кварталы, возможно, всегда располагалась под землей, ибо в нижних покоях нет ни дверей, ни окон. Верхние этажи, по всему судя, служили жилищами, а внизу помещались лавки, хранилища и рынки. Часть города со стороны реки разрушена. В некоторых комнатах стены сырые и мебель сильно прогнила, но в других даже ковры и гобелены хорошо сохранились. Мужчины принесли с собой посуду, стулья, статуэтки, украшения и разные инструменты. На одном из них плащ, мерцающий, как вода, мягкий и льнущий к телу. В каком-то хранилище они нашли запечатанные амфоры с вином, золотистым и таким крепким, что все сразу же захмелели. Веселые искатели звали всех в город, чтобы выпить за богатые находки. Дикий блеск в их глазах не понравился мне.

Потом явились другие, сильно напуганные. Эти не желали рассказывать ничего и собирались уходить к реке завтра же на рассвете.

Джатан не вернулся вовсе.

Люди из первой партии совсем потеряли голову, опьяненные старым вином и безумными мечтами. Двое все в синяках — подрались из-за какой-то вазы. Куда еще заведет нас жадность? Я чувствую себя одинокой в своих невеселых предположениях.

Этот город не сдавался нам на разграбление — скорее он похож на покинутый храм какого-то неведомого бога, которого следует уважать. Все боги — лишь разные ипостаси Са, разве нет? Но эти слова пришли ко мне слишком поздно. Теперь уж меня никто не послушает. Ужасное предчувствие говорит мне, что эта грабительская оргия не пройдет нам даром.

Сегодня с утра моя древесная слободка совсем опустела — кладоискательская лихорадка охватила почти всех. В поселке остались только больные да женщины с малыми ребятами. Мне горько видеть, как гибнут мои мечты. Здесь, возможно, были бы уместны более высокие слова, которыми я когда-то щедро пользовалась в стихосложении, но я скажу лишь, что испытываю сильнейшее разочарование и поражена тем, что чувствую.

Мне трудно не опускать глаз перед причиной этого разочарования, а писать эти строки еще труднее — ведь они впоследствии обличат меня. Но искусство прежде всего должно быть честным, и я прежде всего художник, а потом уж жена, мать и даже женщина. Поэтому я напишу все как есть. Дело не в том, что я теперь предпочитаю своему мужу другого мужчину, хотя и в этом я сознаюсь. Мне все равно, что Ретио простой матрос, на семь лет моложе меня, без образования и знатных предков. Значение имеет лишь то, что он привлекает к себе мой взор и мое сердце. Я отдалась бы ему хоть сегодня, если бы это не грозило будущности моих сыновей. Я пишу это не колеблясь. Какой стыд в том, что я предпочитаю его мужу, если муж мой так явно показывает, что его положение в Компании ему дороже моей любви?

Но дело, повторяю, не в этом. Сегодня мое сердце разрывается оттого, что возвращение мужа, открытие подземного города и разговоры о Джамелии разрушили жизнь, которую я здесь построила. Мне трудно осмыслить это. Когда я успела так измениться? Жизнь здесь суровая, и красота этого края подобна красоте греющейся на солнце змеи. Она манит и в то же время грозит бедой. Мне кажется, что я могла бы подчинить ее себе, проявив к ней глубочайшее уважение. Я, не отдавая себе в этом отчета, стала гордиться своей способностью выживать, своими успехами в укрощении малой части этого дикого мира. Тому же я учила других, и мне удалось сделать немало.

Теперь, когда я снова стала женой лорда Джатана Карро-ка, все это потеряно для меня. Мою осторожность сочтут глупыми женскими страхами, мою мечту о прекрасном городе на деревьях — глупыми женскими фантазиями.

Возможно, он прав. Я знаю, что прав. Но мне почему-то нет больше дела до всего, что правильно и разумно. Жизнь, в которой я создавала то, чем восхищались другие, осталась позади. Теперь мое искусство — это сама повседневная жизнь, и оно служит мне опорой.

Не думаю, что смогу это пережить. Бросить по чьему-то приказу все, что я здесь начала, — это больше, чем я могу вынести. И чего ради? Чтобы вернуться в его мир, где я значу не больше, чем певчая птичка в ажурной клетке.

Мы были с Марти, когда пришла Челлия и попросила, чтобы Петрус помог ей искать Олпи. Она просила и молила, а Петрус зажимал уши. В конце концов она довела его до слез, перепугав Карлмина. Челлия кричала, как безумная, обвиняя Петруса — ему, мол, только сокровища были нужны, а до друга и дела нет. Она даже подняла руку, будто хотела ударить моего мальчика, и я оттолкнула ее. Она упала, а девочки подняли ее и увели, повторяя: «Пойдем домой, мама, пойдем домой». Марти тоже ушла куда-то во время ссоры.

Я сижу одна на ветке над моим домиком. Мальчики спят внутри. Мне стыдно, но мои сыновья — это все, что у меня есть. Разве я плохо поступаю, пытаясь их уберечь? Какой прок жертвовать своими сыновьями ради спасения чужого? В итоге мы обе можем лишиться детей.


Пятый день Города

первого Дождевого года

Боюсь, что мы вытерпели многочисленные испытания лишь для того, чтобы погибнуть от собственной алчности. Прошлой ночью в городе умерли трое мужчин. Никто не знает отчего — на телах, которые принесли назад, нет никаких следов. Одни говорят о безумии, другие о злых чарах. После этого жуткого происшествия семнадцать человек, уходящих к реке, попрощались с нами. Мы пожелали им удачи, снабдив их веревками, циновками и всем прочим, чем могли поделиться. Надеюсь, что они благополучно доберутся до другого селения и что в Джамелии когда-нибудь услышат о нашей судьбе. Марти умоляла их сказать тамошним поселенцам, чтобы те подождали пару дней перед походом к морю — скоро они с мужем, дескать, тоже придут к ним.

Я ни разу не видела Ретио после возвращения мужа. Не думаю, что и он отправился за сокровищами, однако все может быть. Я уже привыкла жить без Джатана, а на Ретио у меня и вовсе никаких прав нет, но без него я скучаю больше.

Марти очень бледна и страдает той же кожной болезнью, что и все мы. Она тяжело переносит беременность и бредит о будущих богатствах своего мужа, которыми ослепит тех, кто послал нас в изгнание. Как только наша птица долетит до Джамелии, уверяет она, сатрап снарядит быстроходный корабль и вернет нас все,х домой, а ее ребенок родится в безопасности и ни в чем не будет нуждаться. Муж ее, ненадолго придя из города, принес ей ларчик с драгоценностями. Ее тусклые волосы украшены нитями жемчуга, на худых руках сверкают браслеты. Я стараюсь поменьше бывать с ней, чтобы не обозвать ее дурой. Это значило бы сказать неправду — просто она надеется там, где надежды нет. Я ненавижу эти сокровища, которые не годятся ни для еды, ни для питья — они всем застлали глаза, и люди голодают ради того, чтобы захапать побольше.

Оставшиеся разбились на фракции. Мужчины заключают союзы и делят город на участки, свои и чужие. Все началось с раздоров из-за добычи, когда каждый обвинял другого в воровстве. Поэтому теперь одни сторожат награбленное, а другие продолжают носить добро со всего города. Люди вооружаются ножами, дубинками и ставят часовых для охраны коридоров, которые объявили своими. Но в этом лабиринте много ходов, и ссоры не утихают.

Я и мои мальчики сидим вместе с хворыми, стариками, младенцами и беременными на воздушном помосте. У нас тут свои союзы — ведь, пока мужчины отнимают друг у друга добычу, поисками еды никто не занимается. Стрелки, снабжавшие нас мясом, ушли охотиться за другой дичью. Те, кто ставил ловушки на болотных кроликов, теперь расставляют силки своим соперникам. Джатан навестил нас, съел остатки наших припасов и снова ушел. Мой гнев вызвал у него только смех — я, мол, горюю о корешках и семечках, пока он собирает золото и драгоценности. Я была рада, когда он ушел — хоть бы он вовсе не вернулся из этого города! Всю найденную мной пищу я теперь сразу отдаю мальчикам или съедаю сама. Если удастся найти хороший тайник, я буду ее припрятывать.

Петрус, потеряв всякую охоту ходить в подземелье, тоже занялся собирательством, и это к лучшему. Сегодня он принес охапку тростника, такого же, как тот, который жали крестьяне на мозаичной фреске. Жители города, сказал он, не стали бы возделывать его просто так — надо только понять, для чего он употреблялся. Сейчас как раз время жатвы — он сказал, что вспомнил это, и я встревожилась. На мое замечание, что ничего такого он помнить не может, Петрус пробормотал что-то о «памяти города».

Надеюсь, что влияние на него этого странного места со временем ослабеет.

Короста Карлмина разрослась, перекинувшись на щеки и брови. Я делаю ему примочки в надежде как-то помочь этой беде. Сегодня он не сказал мне почти ни слова, и мне страшно думать о том, что у него на уме.

Вся моя жизнь — это ожидание. В любое время мой муж может вернуться и объявить, что пора пускаться в обратный путь к морю. Стоит ли что-то начинать, раз все равно придется бросить?

Олпи так и не нашли. Петрус винит в этом себя, Челлия от горя наполовину лишилась рассудка. Я слежу за ней издали, ибо она со мной больше не разговаривает. На каждого мужчину, пришедшего из города, она бросается с расспросами о своем сыне. Одни равнодушно пожимают плечами, другие сердятся. Я знаю, чего она боится, потому что сама боюсь того же. Я думаю, что Олпи убежал в город. Тамошние сокровища он считает своими, но кто из кладоискателей станет слушать его? Он низкого рода, и отца у него больше нет. Способны ли они убить мальчика? Я много бы дала, чтобы не чувствовать такой вины перед Челлией. Что я могу? Ничего. Почему же тогда совесть так меня мучит? Чего добьемся мы обе, упросив Петруса опять пойти в город? Разве одного пропавшего мальчика недостаточно?


Восьмой день Города

первого Дождевого года

Джатан вернулся сегодня в полдень. С собой он принес корзину, где лежали украшения, инструменты из неизвестного мне металла и кошелек из металлических звеньев, набитый золотыми монетами странной чеканки. Избитый, весь в синяках, он заявил, что с него хватит и надо догонять остальных, ушедших к реке. Сказал, что жадность до добра не доводит и лучше уйти с тем, что у него есть, чем остаться и умереть.

Он ничего не ел с тех пор, как побывал здесь в последний раз. Я заварила ему чай из коры, дала кашицы из корней лилии и попросила рассказать о случившемся по порядку. Сначала он говорил только о своих товарищах-кладоискателях и горько обвинял их в предательстве. Подозреваю, что его прогнали оттуда, дав унести часть добычи. Дело у них дошло до кровопролития, но есть новости и похуже: город медленно рушится. Взлом закрытых дверей привел к фатальным последствиям. Некоторые из них сдерживали давление накопившейся за ними мокрой земли. Теперь она ползет оттуда, заполняя коридоры. Кое-где пройти уже почти невозможно, но люди не обращают на это внимания, торопясь спасти сокровища от окончательного погребения. Похоже, что древняя магия города слабеет под напором болотной жижи. Многие помещения погрузились во мрак. Свет вспыхивает на миг и сразу же гаснет. Музыка то гремит, то едва шепчет.

Когда я спросила, не это ли его напугало, он сердито велел мне замолчать и вспомнить об уважении к мужу. Просто ему, дескать, ясно, что скоро болото затопит весь город, и он не желает там погибать. Мне не верится, что все дело в этом, но я рада, что у него хватило ума уйти вовремя. Он сказал, чтобы я готовила детей в дорогу и собрала побольше еды.

Я, хотя и неохотно, повиновалась. Петрус с явным облегчением начал укладываться. Карлмин сидел молча, отковыривая с лица примочку. Я поспешно наложила свежую — не хочу, чтобы Джатан увидел медную чешую на лице своего сына. Раньше я пыталась снять корку, но мальчик кричит, когда я это делаю, и кожа у него кровоточит. Кажется, он весь обрастает чешуей, словно рыба. О таких же чешуйках у себя на спине я стараюсь не думать. Эту запись я делаю второпях, перед тем как спрятать тетрадь в свою корзину. Поклажа у нас невелика, так что места вполне хватит.

Мне очень не хочется уходить от всего, что я здесь построила, но облегчение, которое испытал Петрус при вести о нашем уходе, слишком заметно. Я жалею, что мы вообще посетили подземный город. Если бы не это проклятое место, мы, возможно, обосновались бы здесь навсегда. Предстоящее путешествие пугает меня, но делать нечего. Может быть, если увести отсюда Карлмина, он снова начнет говорить.


В тот же день, позже

Написав это, я возьму тетрадь с собой в город. Если мое тело найдут, то, возможно, какая-нибудь добрая душа доставит этот дневник в Джамелию, и мои родители будут знать, где закончила свои дни Кариллион Вальджин. Но вернее всего и он, и я будем погребены под болотной почвой, заливающей город.

Я уже закончила сборы, когда ко мне пришли Челлия с Тремартином., Он исхудал, его одежда покрыта засохшей грязью. Он наконец нашел Олпи, но мальчик совершенно лишился разума, загородил дверь в свою комнату и выходить не желает. Ретио и Тремартин искали его все это время. Ретио сейчас остается у двери, защищая ее от неумолимо наползающей грязи. Тремартин не знает, долго ли он еще продержится. Ретио думает, что Петрус мог бы уговорить Олпи открыть дверь. И Тремартин, и Челлия пришли умолять нас об этой услуге.

Я не могу больше отворачиваться, видя отчаяние в глазах моей подруги, и мне стыдно, что я так долго упорствовала. Я стала убеждать Джатана, говоря, что мы пойдем прямо туда, где прячется мальчик, уговорим его выйти, а потом все вместе покинем лагерь. Я привела даже такой довод, что через джунгли лучше идти большой компанией, а не вдвоем вместе с детьми.

Он, не потрудившись отозвать меня в сторону или понизить голос, осведомился, с какой стати ему рисковать своим сыном и наследником ради отпрыска прачки, которую мы в Джамелии и в служанки не взяли бы. И упрекнул меня за то, что я позволила Петрусу подружиться с мальчишкой низкого сословия. После этого он отчеканил, что напрасно я считаю его дураком и думаю, что он ничего не знает о Ретио. Он наговорил еще много гадостей — что я осквернила брачное ложе лорда, когда легла на него с мужланом, и поддерживаю этого мужлана в его намерении возглавить Компанию.

Не хочу больше записывать его постыдных речей. Не знаю, право, отчего они все еще способны довести меня до слез. В конце концов я восстала. На его предложение идти с ним сейчас или остаться здесь навсегда я ответила: «Да, я останусь и помогу Челлии. Мне все равно, чем она занималась раньше, — здесь она мой друг».

Это решение досталось мне дорогой ценой. Джатан увел с собой Петруса. Я видела, что мальчик разрывается надвое, но желание уйти пересилило. Я его не виню. Карлмина отец оставил мне, сказав, что мое воспитание сделало из него жалкого недоумка. Карлмин снова соскреб примочку, открыв чешую у себя над бровями. Слова отца оставили его равнодушным. Я обняла Петруса на прощание и пообещала, что догоню их, как только смогу. Надеюсь, что сумею сдержать это обещание. Джатан и Петрус взяли, сколько могли унести. Нам с Карлмином, когда мы пойдем следом за ними, много не понадобится.

Сейчас я уложу тетрадь, перо и чернильницу в маленькую корзинку, которую они.мне оставили, вместе с запасными факелами, трутом и огнивом. Кто знает, когда мне доведется сделать следующую запись? Если вы прочтете эти строки, батюшка и матушка, знайте, что я любила вас до последнего часа.


Девятый день Города (как мне кажется)

первого Дождевого года

Какой глупой и мелодраматической выглядит моя последняя запись.

Это я пишу опять-таки второпях, пока не погас свет. Мои друзья терпеливо меня дожидаются, хотя Челлии моя затея кажется неразумной.

Менее десяти дней прошло с тех пор, как я впервые здесь побывала, а мне представляется, что пролетели годы. При входе мы увидели многочисленные следы грязных ног, и разгром, учиненный искателями сокровищ, заметен повсюду. Они, точно злые мальчишки, уничтожают все, что не могут забрать: выламывают куски мозаики, отбивают руки и ноги у статуй и пускают на дрова прекрасную старую мебель. Как бы ни пугал меня этот город, мне грустно видеть его разоренным. Он годами сопротивлялся болоту, но пал жертвой человеческой жадности всего за несколько дней.

Его магия в самом деле слабеет. Освещается только часть помещений. Драконы на потолке померкли. На изваянии дракона, несущего женщину, остались следы молотков. Корзина из жадеита и слоновой кости, где сидит сама женщина, помещена слишком высоко, чтобы достать до нее. Остальному залу посчастливилось меньше. В фонтане с рыбой была свалена чья-то добыча. Человек, стоявший на груде добра с ножом в одной руке и дубинкой в другой, крикнул, чтобы мы проходили — он, мол, убьет всякого, кто подойдет ближе. Вид у него был такой дикий, что мы поверили. Проходя мимо, я отвела глаза от стыда за него. У каждого из горевших в зале костров лежали сокровища и сидел страж. В отдалении слышались воинственные выкрики и стук молотков. Четверо мужчин поднимались по лестнице с тяжело нагруженными мешками.

Тремартин зажег у бесхозного костра один из наших факелов, и мы вышли из зала по тому же коридору, что и в первый раз. Карлмин, с утра не сказавший ни слова, стал напевать странный мотив, от которого у меня волосы поднялись дыбом. Я вела его за руку. Дочки Челлии, тихо всхлипывая и тоже держась за руки, шли позади.

Мы прошли мимо выломанной двери. Из комнаты за ней сочилась болотная грязь. Она, проникая через широкую трещину в дальней стене, заполнила комнату до половины, однако и здесь кто-то рылся в поисках сокровищ. Со стен сорвали и бросили в грязь заплесневелые живописные полотна.

На перекрёстке коридоров мы увидели медленно ползущий грязевой поток и услышали натужный скрип — похоже, это стонали от непосильной нагрузки балки перекрытия. Тем не менее и здесь стоял сторож, предупредивший нас, что весь участок у него за спиной принадлежит ему и его друзьям. Глаза у него горели, как у дикого зверя. Мы заверили его, что ищем пропавшего мальчика и больше ничего нам не нужно. Позади часового стучали молотки — видимо, это его друзья выламывали очередную дверь.

«Надо спешить, — сказал Тремартин. — Кто знает, что окажется за следующей дверью? Они не успокоятся, пока сюда не хлынет река. Ретио я оставил у двери Олпи — как бы другие не подумали, что он стережет там сокровище».

«Мне нужен мой мальчик. Потом я с радостью уйду из этого места», — сказала Челлия. Мы до сих пор надеемся исполнить ее намерение.

Не стану писать подробно о том, что еще мы видели, потому что свет сильно мигает. Люди тащили наверх сокровища, которые нипочем не пронесли бы через болото. Одна женщина с безумным взором накинулась на нас с криком: «Воры!» Я толкнула ее так, что она упала, и мы пустились дальше бегом.

Сырость сменилась водой, вода жидкой грязью. Увязая в ней, мы миновали маленькую гардеробную, где нашли Олпи в первый раз. Красивый туалетный столик успели порубить на куски. Тремартин свернул в боковой коридор, который я не нашла бы сама, и свел нас по узкой лестнице вниз. Пахло стоячей водой. Я старалась не думать о нажимающей отовсюду земле. Мы снова спустились вниз, в какой-то просторный зал. Двери здесь были металлические. На них тоже виднелись следы молотков, но они устояли против взлома.

Тут где-то раздался треск наподобие грома, и мы услышали полные ужаса крики. Световые прожилки на стенах мигнули и погасли. Мгновение спустя мимо нас, спасаясь, пробежали какие-то люди. Вслед за ними хлестала вода, которая мигом дошла нам до щиколоток. До нас донесся глубокий, угрожающий рокот. «Идем!» — приказал Тремартин, и мы пошли, хотя все, как я думаю, понимали, что мы движемся навстречу опасности, а не прочь от нее.

Мы еще дважды свернули за угол. Серые блоки, из которых прежде были сложены стены, сменились гладким черным камнем с серебристыми жилками. После еще одного марша низких ступеней коридор внезапно расширился и потолок стал выше, словно мы из помещений для слуг перешли в господские покои. В нишах вдоль стен больше не было статуй. Поскользнувшись на мокром полу, я оперлась рукой о стену и вдруг увидела, что вокруг толпятся люди в странных одеждах. Это был базарный день, свет сиял, слышались громкие разговоры, пахло горячей сдобой. В следующий миг Тремартин оторвал меня от стены и предупредил: «Не прикасайтесь к черному камню. Он уводит в мир призраков. Идите за мной». Вдали показался огонь, затмевающий неверный искусственный свет.

Это горел факел Ретио, с головы до ног покрытого грязью. Даже увидев нас, он не перестал отгребать жижу грубым деревянным ковшом. Грязь струилась по коридору, и даже дюжина человек с ней бы не справилась. Видно было, что если Олпи не откроет дверь в скором времени, грязь зальет весь коридор и он окажется в западне.

Я ступила в ямку, которую все это время очищал Ретио — и обняла его, не смущаясь грязью на нем, не смущаясь подруги и сына. Будь у меня время, я сделала бы то, в чем обвинял меня муж. Быть может, в душе я ему уже изменила. Меня это мало заботит — главное, что я сохранила верность моим друзьям.

Наше объятие за недостатком времени длилось недолго. Мы стали звать Олпи через дверь, но он молчал, пока не услышал, как плачут его сестренки. Тогда он сердито велел нам убираться прочь. Мать умоляла его выйти, говоря, что город рушится, и грязь скоро запрет его в комнате. Он ответил, что жил здесь всегда, здесь и умрет. Пока мы звали и упрашивали, Ретио угрюмо продолжал свою работу, отгоняя грязь от порога. Видя, что просьбы не помогают, он и Тремартин навалились на дверь, но крепкое дерево не уступало сапогам и кулакам, а инструментов у нас не было. Тремартин тихим шепотом, со слезами, сказал, что придется оставить мальчика здесь. Грязь прибывала быстрее, чем мужчины успевали вычерпывать, и с нами были еще трое детей.

Громкий рокот за нами заглушил протестующий крик Челлии. Что-то рухнуло, и грязь теперь потекла с обеих сторон. Тремартин поднял факел. Оба конца коридора уходили во тьму. «Открой же дверь, Олпи! — взмолилась я. — Открой, не то все мы утонем в грязи. Впусти нас, во имя Са!»

Не думаю, что мои слова возымели действие — Олпи скорее послушался Карлмина, который, внезапно повысив голос, произнес что-то властное на неведомом мне языке. Загремели засовы, и дверь открылась наружу, преодолевая вязкую грязь. Мы ввалились в комнату, и свет ослепил нас. Тремартин и Ретио захлопнули дверь, но Ретио пришлось стать на колени, чтобы расчистить ей путь.

Эта комната сохранилась лучше всех, которые я видела раньше. Нас всех ошеломила ее роскошь, и на короткое время мы почувствовали себя в безопасности. На полках из полированного дерева стояли изящные вазы, фигурки из камня и почерневшего от возраста серебра. Винтовая лесенка вела куда-то наверх, и каждая ее ступенька была ярко освещена.

Убранство комнаты могло бы купить нам всем милость сатрапа — все эти предметы отличались как красотой, так и редкостью. Олпи нагнулся и заботливо отогнул ковер, чтобы его не испачкала грязь. Это движение потревожило пыль, и проглянули яркие краски. Несколько мгновений мы все молчали. Потом Олпи выпрямился, и я ахнула. Длинное одеяние на нем переливалось всеми цветами радуги, голову украшал обруч из металлических дисков, которые, казалось, излучали собственный свет. Челлия не посмела обнять его. Мальчик заморгал, как совенок, и она нерешительно спросила, узнает ли он ее.

«Я как-то видел тебя во сне, — медленно проговорил он, обвел глазами комнату и добавил с тревогой: — А может, это я очутился во сне. Очень трудно понять».

«Он трогал черный камень, — проворчал Тремартин. — Камень, пробуждающий призраков и крадущий разум. Два дня назад один человек, я сам видел, сидел, прислонившись к такой черной стене. Он улыбался, и размахивал руками, и говорил с людьми, которых там не было».

Ретио мрачно кивнул, соглашаясь с ним. «Даже если его не трогать, он отнимает у тебя волю, и ты перестаешь чураться призраков, когда подольше побудешь здесь, в темноте. — Он помолчал и неохотно договорил: — Может быть, уже слишком поздно, чтобы вернуть нам прежнего Олпи, но попытаться можно. За своим рассудком мы все тоже должны следить. Будем все время разговаривать. И как можно скорее уведем отсюда детей».

Я хорошо понимала, о чем речь. Олпи отошел в угол, к столику, наклонил пустой серебряный штоф над серебряной чашечкой, проглотил, вытер рукой рот и сморщился, точно воображаемый напиток показался ему слишком крепким.

«Если идти, то прямо сейчас», — сказал Ретио. «Пока не поздно» ему добавлять не пришлось — мы все думали точно так же.

Однако мы уже и так опоздали. Из коридора все время просачивалась вода, и когда мужчины попытались открыть дверь, у них ничего не вышло. Даже когда все мы, взрослые, налегли плечами на дверь, она не сдвинулась с места, а свет в комнате начал мигать.

Грязь и вода давят на дверь все сильнее, и дерево потрескивает. Пора закругляться. Винтовая лестница уходит в кромешный мрак, а факелов, которые мы соорудили, разломав кое-какую мебель, хватит ненадолго. Олпи точно одурманен, и Карлмин не лучше — он почти не отвечает, когда к нему обращаешься. Мужчины понесут их, а мы с Челлией будем вести за руки девочек. Мы постараемся найти какой-нибудь другой путь, ведущий в драконий зал.


Не знаю который день

первого Дождевого года

Я озаглавливаю эту запись так, поскольку мы не знаем, сколько прошло времени. По мне, уже несколько лет. Я дрожу — то ли от холода, то ли от стараний остаться тем, кто я есть. Кем я была. В голове мутится, и я утону в этой мутной воде, стоит мне уступить. Но если мой отчет может хоть чем-то помочь другим, я должна собраться и привести мысли в порядок.

Когда мы поднимались по лестнице, свет в нижней комнате мигнул в последний раз и потух. Тремартин храбро поднял факел, но тот освещал лишь его голову и плечи. Никогда я еще не бывала в такой беспросветной тьме. Другой рукой Тремартин сжимал запястье Олпи и вел мальчика за собой. Следом шел Ретио с Карлмином на руках, следом Челлия с перепуганными девочками. Я замыкала шествие с охапкой факелов, обмотанных кусками разной материи. Ломка мебели привела Олпи в бешенство. Он накинулся на Ретио и стал его бить, пока тот не отвесил ему пощечину. Это ошеломило мальчика и ужаснуло его мать и сестер, но по крайней мере сделало Олпи послушным.

Лестница вывела нас в комнату для прислуги. Раньше аристократ в нижнем покое наверняка звонил в колокольчик, и слуги спешили на его зов. Там стояли деревянные лохани, вероятно, для стирки, и стол с принадлежностями для шитья. За единственной дверью тянулся в обе стороны темный коридор.

Слышно было, как трещит горящий факел и капает вода. Тишина пугала меня — за ней чудились музыка и призрачное пение.

«Огонь горит ровно, — заметила Челлия. — Сквозняка нет».

Я об этом не подумала, но она, конечно, была права. «Значит, где-то тут есть дверь, — сказала я, сама сомневаясь в своих словах. — Надо найти ее».

«Куда идти-то? В какую сторону?» — спросил Тремартин. Я давно уже сбилась с дороги и потому промолчала, а Челлия сказала: «Вон туда. Мне кажется, мы пришли с той стороны. Может, увидим что-то знакомое, или свет снова зажжется».

Ничего лучшего я предложить не могла. У каждого из них был кто-то, за кого он держался, обороняясь от здешних призраков, я же несла только факелы. Мои друзья смутно маячили между мной и нашим слабым светильником. Если я поднимала глаза, этот свет слепил их. Опуская взгляд, я видела бесовскую пляску теней у себя под ногами. Сначала я слышала только наше неровное дыхание, шарканье наших ног по мокрому камню и треск факела. Потом мне стал мерещиться звон водяных капель, а однажды вдали что-то словно подалось или рухнуло.

И еще музыка. Разбавленная тишиной, словно чернила водой, заглушенная толстыми стенами и временем, она все-таки находила ко мне дорогу. Я, следуя совету мужчин, пыталась не обращать на нее внимания. Чтобы сохранить собственные мысли неприкосновенными, я замурлыкала старую джамелийскую колыбельную. «Кариллион!» — шикнула на меня Челлия. Лишь тогда я поняла, что напеваю мелодию, идущую из камня, и осеклась, прикусив губу.

«Дайте-ка мне другой факел, — сказал Тремартин. — Лучше зажечь новый, пока старый не догорел». Он, как оказалось, уже дважды просил меня об этом. Я подошла к нему со своей ношей. Сначала он выбрал две ножки стола, обмотанные шарфами, но эта ткань никак не желала загораться. Зато подушка, привязанная к ножке стула, загорелась сразу, дымя и нещадно воняя. Быть разборчивыми нам не приходилось, и мы при свете двух факелов двинулись дальше. Когда старый догорел так, что стал жечь Тремартину пальцы, пришлось довольствоваться одной чадящей подушкой. Тьма подступала со всех сторон, голова болела от смрада. Я плелась, вспоминая, как цеплялся жесткий волос за мои огрубевшие пальцы, когда я набивала им подушку.

Ретио сильно потряс меня и сунул мне в руки Карлмина. «Понеси-ка сама своего сына», — сказал он, забирая у меня факелы. В его голосе не было упрека. Впереди я видела смутные очертания остальных и размытый красный огонь. Я вдруг остановилась, и не знаю, что могло бы случиться, если бы Ретио не хватился меня. Даже после его вмешательства мне казалось, что я не один человек, а два.

«Спасибо», — устыдившись, сказала я.

«Не за что. Не отставай только».

Карлмин, очень тяжелый, не давал мне отвлекаться. Вскоре я спустила его вниз и повела за руку, но для него так, думаю, было лучше. Теперь, когда призраки уже обманули меня один раз, я держалась настороже, но чьи-то сны, фантазии и голоса все равно забирались мне в голову. Голод и жажда уже давали знать о себе. Вода, струящаяся по стенам, отдавала горечью, но мы все-таки пили ее.

«Ненавижу этот город, — сказала я Карлмину. Его ручонка в моей совсем похолодела, точно камень отбирал у нас все тепло. — Он полон ловушек. Грязь ползет отовсюду, норовя утопить нас, а призраки крадут у нас ум».

Я говорила не столько с ним, сколько с самой собой и не ждала ответа, но мой мальчик медленно вымолвил: «Его строили не затем, чтобы он был темен и пуст».

«Возможно, но теперь он как раз таков. И призраки его строителей пытаются отнять у нас разум».

Не видя сына, я почувствовала, как он нахмурился.

«Нет. Они не призраки. Не воры».

«Кто же тогда?» — спросила я, больше для того, чтобы он продолжал говорить.

Некоторое время мы шли молча, слыша только свои шаги и дыхание. Потом Карлмин сказал: «Это не они делают. Это их искусство».

Искусство! Оно казалось мне чем-то далеким и бесполезным. Когда-то оно наполняло мое существование смыслом, теперь я видела в нем уловку для оправдания своей малозначительной жизни. Это слово вызывало во мне чуть ли не стыд.

«Искусство, — продолжал Карлмин совсем не так, как говорят дети его возраста. — Оно помогает нам узнать самих себя. Мы здесь решили сделать искусством повседневную жизнь горожан. Землетрясения с каждым годом усиливались, поднимая вихри золы и пыли. Мы закрылись от них, убрав наши города под землю, но знали, что со временем сама земля одолеет нас. Многие захотели уйти, и мы отпустили их. Никого не принуждали остаться. В наших городах, где когда-то кипела жизнь, осталось совсем мало душ. Земля на время затихла, и лишь редкие содрогания напоминали нам, что мы должны дорожить каждым дарованным днем и что каждый из них может стать последним. Но мы, оставшиеся, решили, что умрем здесь, где жили многие поколения наших предков. Решили, что отдельные наши жизни, какими бы долгими они ни были, завершатся — но наши города не умрут. Они будут жить и помнить о нас. Будут помнить... и вернут нас домой, когда кто-то разбудит оставленное нами эхо. Вот они мы, во всей своей сложности, со всеми нашими радостями и печалями...»

Карлмин умолк, и я, вся похолодев, промолвила: «Их магия призывает обратно призраки».

«Не магия. Искусство», — с заметным раздражением поправил Карлмин.

«Я все время слышу голоса, — признался вдруг Ретио. — Кто-то разговаривает со мной».

Я нашла в темноте его руку. «Я тоже слышу — но они, кажется, говорят по-джамелийски».

Весь наш маленький отряд, затаив дыхание, устремился на звук этих голосов. На стыке двух коридоров мы повернули направо, и голоса стали слышнее. Мы покричали, нам откликнулись. Товарищи по несчастью обрадовались дымному красному свету нашего факела — свои они сожгли без остатка. Их было шестеро — четверо молодых людей и две женщины из нашей Компании. Напуганные до смерти, они, однако, не бросали узлы с добычей. Наша радость от встречи с ними очень быстро обратилась в отчаяние. Мы узнали, что путь к внешнему миру для нас отрезан. Они были в драконьем зале, когда наверху что-то грохнуло. Вслед за этим грохотом застонали балки, свет в зале начал мигать, и по парадной лестнице потекла жидкая грязь. Эти люди сразу помчались к выходу и увидели, что лестница завалена огромными глыбами камня и сверху просачивается жижа.

В драконьем зале, привлеченные грохотом обвала, собрались человек пятьдесят. Когда свет погас, все разорились в разные стороны, ища другие ходы наверх. Даже в. несчастье они подозревали друг друга в воровстве и опасались действовать заодно. Их глупость вызывала во мне отвращение, и я не преминула высказать это вслух. Они, к моему удивлению, покорно согласились со мной. Какое-то время мы все стояли во мраке, не зная, что делать дальше.

Видя, что все молчат, я спросила, стараясь говорить ровно: «Вы знаете дорогу в драконий зал?» Один человек сказал, что знает.

«Тогда пойдемте туда. Надо собрать всех, кого можно, и объединить наши знания о лабиринте. Это наша единственная надежда найти выход, пока факелы не догорели. Иначе мы будем блуждать здесь до самой смерти».

Ответом мне было угрюмое молчание — знак согласия, надо полагать. Молодой человек повел нас к площади с драконом. Проходя мимо разоренных комнат, мы собирали все, что способно гореть. Скоро нашим попутчикам пришлось бросить свое добро, чтобы нести дерево. Я подумала, что ради этого они расстанутся с нами, но они решили сложить все в одной из комнат и пометили дверь, изрыгая угрозы в адрес возможных воров. Глупцы! Я отдала бы все драгоценности этого города, чтобы снова увидеть дневной свет.

Наконец мы добрались до драконьего зала. Об этом нам сказало скорее эхо, чем то, что мы могли видеть при свете факела. Там еще горел маленький костер, вокруг которого собралась кучка несчастных. Мы подбросили в огонь топлива, и это привлекло к нам других. Потом мы стали кричать, призывая всех, кто мог нас слышать. Вскоре наш костер осветил около тридцати измученных лиц. Испуганные, белые под грязью, они походили на маски. Многие все еще тащили узлы с добычей и смотрели на других с подозрением. Это было чуть ли не страшнее ползущей по лестнице грязи. Густая, тяжелая, она неумолимо сочилась вниз, и я знала, что место нашего сбора недолго будет служить нам убежищем.

Мы являли собой жалкое зрелище. Одни из нас были прежде лордами и леди, другие карманниками и шлюхами, но здесь мы наконец-то стали равны и поняли, что все мы — беспомощные люди, всецело друг от друга зависящие. Мы стояли под статуей дракона, и Ретио, взобравшись ему на хвост, сказал вдруг: «Тихо! Слушайте!»

Мы притихли, слушая, как трещит наш костер, как скрипит дерево и стонет камень, как падают капли в грязь. Это были страшные звуки, и я не понимала, зачем Ретио велел нам прислушаться к ним. Его голос, когда он заговорил, прозвучал отрадно, перекрыв стоны готовых обрушиться стен.

«Не время теперь думать о сокровищах и о ворах. Все, с чем мы можем надеяться выйти отсюда — это жизнь, а для этого нам надо собрать все, что мы знаем, чтобы не рыскать зря по коридорам, которые никуда не ведут. Все ли со мной согласны?»

После общего молчания какой-то мрачный бородач сказал: «Мы с компаньонами застолбили коридоры, идущие от западной арки. Уже несколько дней их обшариваем. Лестниц наверх там нет, и главный коридор заканчивается обвалом».

Эта была невеселая новость, но Ретио не стал задерживаться на ней.

«Ладно. Кто еще хочет сказать?»

Люди молча переминались с ноги на ногу, и голос Ретио посуровел.

«Кто все еще не хочет расстаться со своими секретами, может оставаться тут вместе с ними. Я хочу найти одно: выход. Известны кому-нибудь лестницы, ведущие наверх?»

«Есть две таких за восточной аркой, — неохотно подал голос кто-то из мужчин. — Да только там стена обвалилась... когда мы открыли дверь. Теперь уж к ним не пройти».

Молчание стало еще глубже, и нам показалось, что костер вот-вот догорит.

«Что ж, это упрощает дело, — невозмутимо продолжал Ретио. — Меньше придется искать. Нам нужны две большие поисковые партии. На первом перекрестке они расстанутся и на каждом другом будут делиться, помечая свой путь. Проверяйте все открытые комнаты, ищите лестницу, которая вела бы наверх — только так мы и сможем отсюда выйти. Назад вы сможете вернуться по своим пометкам. И помните, не пытайтесь открыть наглухо закрытые двери.

Мы должны заключить договор. Тот, кто найдет выход, обязуется вернуться сюда и вывести остальных. Те, кто останется здесь, в свою очередь обязуются поддерживать этот костер, чтобы неудачливые искатели могли прийти на его свет и попытаться еще раз. — Ретио оглядел обращенные к нему лица. — Для пущей уверенности каждый из нас оставит найденные им сокровища здесь. Тогда ушедшие непременно вернутся — если не ради других, попавших в беду, так ради них».

Я поняла замысел Ретио, но сама ни за что бы не рискнула подвергнуть этих людей такому испытанию. Груда оставленных сокровищ давала надежду хранителям огня и в то же время обеспечивала возвращение тех, кто уйдет на поиски. Тем, кто заявил, что возьмет сокровища с собой, Ретио ответил просто: «Берите, но подумайте над своим выбором. Те, кто здесь останется, вам ничем не будут обязаны. Если вы вернетесь и увидите, что костер погас и нас нет, не ждите, что мы за вами придем».

Трое тяжело навьюченных мужчин отошли в сторону и заспорили. Всех, кто только теперь нашел дорогу в драконий зал, наскоро уведомляли о договоре. Новоприбывшие, уже потерпевшие неудачу в поисках выхода, соглашались без промедления. Кто-то предположил, что оставшиеся наверху расчистят завал, но остальные встретили его слова молчанием. Все помнили, как глубоко под землей мы находимся и какая толща отделяет нас от белого света. Больше мы об этом не говорили, и все в конце концов согласились с планом Ретио. После переклички выяснилось, что нас пятьдесят два человека — мужчин, женщин и детей.

Две поисковые партии ушли, забрав почти все наше топливо в качестве факелов. Перед их уходом мы все помолились, но сомневаюсь, чтобы Са слышал нас в этом подземелье, так далеко от священной Джамелии. Мы с сыном остались следить за огнем. По очереди с другими я отлучалась в ближние комнаты, чтобы раздобыть дров. Кладоискатели успели спалить почти все, но кое-что еще оставалось — от столов, которые мы могли поднять только ввосьмером, до полусгнивших стульев и занавесок.

У костра, кроме Карлмина и дочек Челлии, приютилось еще четверо детишек. Мы рассказывали им сказки и пели песни, чтобы отвлечь их от шепота призраков, все ближе подступавших к нашему огоньку, и тряслись над каждым поленцем, которое скармливали костру.

Дети, несмотря на наши усилия, замолкали один за другим и погружались в сны мертвого города. Я трясла и щипала Карлмина, но на более жестокие меры меня не хватало. Призраки осаждали и меня — их разговоры на неведомом языке становились для меня чуть ли не более понятны, чем полные отчаяния реплики других женщин. Я задремывала и просыпалась, когда угасающий огонь будил во мне сознание долга.

«Пожалуй, было бы милосерднее не выводить их из этого сна, — сказала одна из женщин, помогая мне тащить тяжелый стол. — Может быть, нам всем стоило бы пойти и прижаться к черной стене», — добавила она с горестным вздохом.

Эта мысль соблазняла больше, чем мне хотелось признать. Челлия, вернувшись после дровяной вылазки, заметила: «Мы переводим на факелы больше, чем приносим. Посижу немного с детьми. Посмотрим, может, тебе повезет больше моего».

Я взяла у нее сильно обгоревший факел и отправилась. Вернувшись с жалкой охапкой дерева, я нашла у костра часть одной из двух партий. Они быстро истощили свои возможности, сожгли свои факелы и пришли назад в надежде, что к другим удача будет добрее.

Вскоре, к моему разочарованию, подошли другие искатели, приведя с собой еще семнадцать человек, которых обнаружили в лабиринте. Эти семнадцать, «владельцы» своей части города, сказали, что верхние этажи над ними обвалились еще пару дней назад. Все известные пути вели только вниз. Дальнейшие розыски в той стороне требовали большого запаса факелов, которым мы не располагали.

Запас топлива для костра тоже таял, а голод и жажда донимали все больше. В скором времени нам грозила полная тьма. При мысли об этом у меня колотилось сердце, и я чувствовала, что близка к обмороку. Даже теперь я с трудом сопротивлялась здешнему «искусству» и знала, что во мраке быстро поддамся ему.

Не я одна сознавала это. По молчаливому уговору мы теперь поддерживали совсем маленький огонек. Грязь, стекающая по большой лестнице, пронизывала сыростью воздух. Люди жались друг к другу, ища тепла, как телесного, так и душевного. Я со страхом ждала первого прикосновения влаги к ногам. Что придет первым — тьма или медленный потоп?

Не знаю, сколько прошло времени до появления третьих искателей. Они нашли три лестницы наверх, но все оказались заваленными. В коридоре, по которому они шли, стояли мелкие лужи и сильно пахло сырой землей. Когда их факелы стали догорать, а вода поднялась до колен, они повернули назад. С ними были Ретио и Тремартин. Я испытала себялюбивую радость, увидев их снова, хотя теперь нам оставалось надеяться лишь на четвертый, последний, отряд.

Ретио хотел растолкать Карлмина, но я сказала: «Зачем? Чтобы он смотрел во тьму и отчаивался? Пусть себе грезит, Ретио. Ничего дурного он, похоже, не видит. Если я смогу снова вынести его на свет дня, я попытаюсь разбудить его и дозваться, если нет — пусть почивает с миром». Мы сидели рядом. Ретио обнимал меня, а я думала о Петрусе и своем бывшем муже Джатане. Хотя бы однажды он принял мудрое решение. Я испытывала к нему странную благодарность за то, что он забрал у меня одного сына, не дав погубить обоих. Я надеялась, что они с Петрусом благополучно доберутся до моря и вернутся в Джамелию. Пусть хоть один из моих детей станет взрослым.

Так мы ждали, и наша надежда иссякала так же быстро, как и дрова. Мужчинам приходилось ходить за топливом все дальше и дальше. Наконец Ретио, повысив голос, сказал: «Либо они до сих пор ищут выход, либо нашли его и побоялись вернуться за нами. В любом случае здесь мы ничего уже не высидим. Пойдем по их меткам, пока у нас еще есть чем светить — а там или выйдем наверх, или вместе умрем».

Мы подобрали все оставшееся дерево до последней щепки, и самые глупые прихватили с собой сокровища. С ними не спорили и лишь горько подсмеивались над их жадностью. Ретио молча взял на руки Карлмина, и меня тронуло, что мой сын для него дороже сокровищ. Я совсем ослабела от голода и далеко бы мальчика не унесла. Тремартин тащил на плечах Олпи, обмякшего, как утопленник — да он и впрямь утонул в древней памяти этого города.

Пиэт, дочка Челлии, не поддалась сну и семенила рядом с матерью. Ликею взял молодой человек по имени Стеррен. Челлия плакала, не в силах выразить свою благодарность.

Так мы и тронулись в путь, с одним факелом в голове и другим в хвосте — чтобы никто не отстал, уступив соблазнам этого города. Я шла в середине, и мне казалось, что темнота трогает меня, ища слабое место. Мало что можно рассказать об этом походе. Мы не останавливались для отдыха, ибо наши факелы сгорали с внушающей тревогу скоростью. Было темно, сыро, и люди, изнуренные жаждой и голодом, тихо роптали во мраке. Я не видела ничего, кроме пятнышка света, за которым мы следовали. Деревяшки, которые я несла, мало-помалу передавались факелоносцам. Передавая последнюю, я заметила, что стены вокруг — из черного камня с серебряными прожилками. Их украшали силуэты людей, выполненные из какого-то блестящего металла. Из любопытства я протянула руку к одному из них, но Ретио, шедший рядом неведомо для меня, не дал мне дотронуться. «Не делай этого. Я попробовал один раз, нечаянно. Они прыгают тебе прямо в голову».

Мы шли по следам пропавшего отряда. Те ставили стрелки, отмечая крестами тупики, и мы не переставали надеяться. И вдруг, к нашему ужасу, мы догнали их.

Они сгрудились посреди коридора — факелы у них потухли, оставив их в полной тьме, и это лишило их возможности двигаться как вперед, так и назад. Одни из них к этому времени лишились чувств, другие проливали слезы при виде нашего факела и не отходили от него, точно свет был для них самой жизнью.

«Вы нашли выход?» — спрашивали они у нас, будто забыв, что сами его искали. Когда они поняли, что были нашей последней надеждой, все силы, казалось, покинули их. «Этот коридор тянется без конца, — сказали они, — но хода наверх нет нигде. В комнатах, куда мы сумели войти, нет окон. Мы думаем, что эта часть города всегда находилась под землей».

Жестокие слова. Чтобы не задумываться над ними, мы зашагали дальше. Мы миновали несколько перекрестков, каждый раз выбирая дорогу почти наугад. У нас не было больше факелов, чтобы исследовать каждый из коридоров. Выбор после недолгих споров делали идущие впереди мужчины, и мы подчинялись, спрашивая себя, не совершили ли мы роковой ошибки, не удаляемся ли от места, где могли бы выйти на свет и воздух? Мы отказались от факела в конце процессии — теперь ее замыкали люди, которые крепко держались за руки. Тем не менее наш запас сократился сначала до трех факелов, а потом до двух. Когда зажгли последний, какая-то женщина зарыдала в голос. Факел горел плохо, а может быть, нам это просто мерещилось из-за страха перед темнотой. Мы теснились, стараясь быть ближе к факелоносцу. Стены расступились, потолок ушел ввысь. Факел порой освещал проблески серебра на стенах, и они манили меня к себе. Мы так утомились, что не могли идти быстро — да и кто знал, ждет ли нас что-нибудь впереди, кроме смерти.

Призраки не давали мне покоя. Искушение перестать цепляться за свою ничтожную жизнь и отдаться манящим воспоминаниям делалось все сильнее. Обрывки музыки, разговоры, даже диковинные ароматы — все это окружало и соблазняло меня. Не от этого ли всегда предостерегал меня Джатан — что мое искусство захлестнет меня с головой, если я не буду держаться за жизнь покрепче? Но противиться было так трудно — наваждение влекло меня, как попавшуюся на крючок рыбу. Оно знало, что я никуда не денусь, стоит лишь дождаться, когда станет темно.

Факел сгорал на каждом шагу, и каждый шаг вполне мог уводить нас в неверную сторону. Из коридора мы перешли в большой зал; я не видела больше черных блестящих стен, но чувствовала их зов. Мы прошли мимо сухого фонтана, окруженного каменными скамейками. Попытки найти средства для поддержания огня оказались тщетными. В этом месте древние строили на века — из камня, металла и обожженной глины. Я знала, что оно служит средоточием всего, чем они жили. Они верили, что будут жить всегда, управляя светом и струями фонтанов по своей воле. Я знала это столь же твердо, как собственное имя. Они, как и я, самонадеянно думали, что будут жить вечно в своем искусстве. Теперь оно было единственным, что осталось жить после них.

В тот миг я приняла решение. Оно предстало передо мной гак ясно, что я усомнилась, принадлежит ли оно мне одной. Быть может, давно умершая художница потянула меня за рукав, прося выслушать и увидеть ее в последний раз перед тем, как мрак и тишина, поглотившие ее город, поглотят заодно и меня.

«Я хочу подойти к стене», — сказала я, тронув Ретио за руку. Он, к чести своей, понял меня сразу и спросил жалобно:

«Ты бросаешь меня? И маленького Карлмина тоже? Хочешь утонуть в снах и оставить меня умирать одного?»

Встав на цыпочки, я поцеловала его в заросшую щеку и коснулась губами пушистой головки сына.

«Не утону, — пообещала я. Все вдруг стало для меня очень просто. — Я умею держаться на плаву в этих водах. Я плаваю в них, как рыба, с самого рождения. Я двинусь вверх по течению, до самого истока, а вы все последуете за мной».

«Кариллион, я ничего не понимаю. Ты в своем уме?»

«В своем, но объяснить ничего не могу. Просто следуй за мной и доверься мне, как я доверилась тебе на ветке того дерева. Я буду шагать уверенно и не дам тебе упасть».

Вслед за этим я сделала самую скандальную вещь в своей жизни: задрала свои обтрепанные юбки и сорвала их с себя, оставшись в одних панталонах. Тряпки я сунула в руки потрясенного Ретио. Другие, обступив нас, шептались при виде такого представления.

«Поддерживайте факел вот этим. И ступайте за мной».

«Ты поведешь нас полуголая?» — в ужасе спросил он, как будто это могло что-то значить. Я улыбнулась помимо воли.

«Покатой юбки горят, никто не осудит ту, что ими пожертвовала, а когда они перестанут гореть, нас покроет тьма, и призраки завладеют нами».

Сказав это, я отошла от не,го в окружавшую нас темноту. Ретио крикнул, приказывая факельщику остановиться; остальные говорили, что я обезумела. Я чувствовала себя так, будто вошла наконец в реку, манившую меня всю мою жизнь. Я шла к черной стене по доброй воле, открыв сердце и ум искусству древних — и когда я коснулась холодного камня, я уже двигалась в их толпе, слышала их разговоры, слышала торг и игру уличных музыкантов.

Рыночная площадь взревела и замельтешила вокруг, стоило мне приложить ладонь к камню. Я воспринимала свет, недоступный моим закрытым глазам, чувствовала, как пахнет речная рыба на чадящих жаровнях, видела шампуры с пропитанными медом фруктами на лотке торговца. На другом прилавке лежали глазированные ящерицы. Дети, играя в пятнашки, пробежали мимо меня. Одежды прохожих струились, меняя цвет на каждом шагу. И что за люди — достойные обитатели такого города! Некоторые из них вполне могли быть джамелийцами, но среди них встречались другие, высокие и тонкие, покрытые чешуей, как рыбы, или сверкающие, как бронза. Их глаза тоже сверкали — медью, серебром, золотом. Обыкновенные люди расступались перед ними — скорее радостно, чем оказывая почтение. Торговцы предлагали им лучшие свои товары, дети таращили глазенки, выглядывая из-за материнских штанин. Я была уверена, что вижу особ королевской крови.

С усилием оторвав глаза и мысли от этой картины, я напомнила себе, кто я есть и где нахожусь. Заставила себя вспомнить о Карлмине и Ретио и стала смотреть по сторонам уже сознательно. Небо, сказала я себе. Голубое небо. Деревья.

Ведя пальцами по стене, я стала продвигаться вперед.

Искусство — это погружение. Настоящее искусство — полное погружение. Ретио был прав: оно стремилось меня утопить. Но прав был и Карлмин: оно не содержало в себе угрозы. Я, как художник, причастный к подобной магии, не потеряла головы, даже когда течение стало сильнее.

Мне помогало все то же слово: небо. Я не знала, следуют за мной мои спутники или покинули меня, сочтя безумной. Ретио не покинул, думала я. Ретио идет за мной, неся на руках моего сына. Мгновением позже мне уже стало трудно вспомнить их имена. Таких имен и таких людей не было в городе, в котором я обитала.

В эти часы купля-продажа так и кипела вокруг. Краски, звуки и даже запахи манили меня задержаться, но Небо вело вперед.

Здесь не питали особой любви к внешнему миру. Они построили себе улей, большей частью подземный, теплый, светлый и чистый, недоступный для ветра, бурь и дождя. От природы они взяли лишь то, что им нравилось, сажали цветущие деревья и держали певчих птиц в клетках. По растущим в кадках кустам шмыгали блестящие ящерицы. Рыбы взлетали над фонтанами, но собаки не бегали по улицам, и птицы не летали над головой. Не допускалось ничего, что разводило бы грязь. Во всем соблюдался порядок, исключая поведение самих горожан, которые кричали, смеялись и свистели вовсю на своих чистеньких улицах.

Небо, говорила я им, но они меня, конечно, не слышали. Я уже начинала понимать жужжащие вокруг разговоры, но их темы не занимали меня. Что мне было задело до политики королевы, жившей тысячу лет назад, до великосветских свадеб и заговоров, о которых все сплетничали? Небо, повторяла я, и нужные воспоминания стали понемногу поступать в мою память. Здесь жили и другие, посвятившие Небу всю жизнь. Над речными туманами высилась обсерватория, где ученые, мужчины и женщины, наблюдали звезды и их влияние на судьбу смертных. Я сосредоточилась и скоро «вспомнила», где она стояла. Благодарение Са, это место находилось недалеко от рыночной площади.

Потом я остановилась. Глаза мои видели перед собой хорошо освещенную, гладкую дорогу, но руки натыкались на груду земли и камня, из-под которой сочилась вода. Мужчина, крикнув мне что-то в самое ухо, удержал меня, и моя другая жизнь смутно вспомнилась мне. Как странно было открыть глаза в темноте и почувствовать, как Ретио сжимает мои руки в своих. Другие люди вокруг плакали и бормотали, что пошли за сомнамбулой на верную смерть. Я не видела ровно ничего — тьма была полная. Сколько прошло времени, я не знала, но в горле так пересохло, что я закашлялась. Ретио не отпускал мою руку, и я поняла, что за нами, вот так же держась за руки, следуют вереницей доверившиеся мне люди.

«Не отчаивайтесь, — прохрипела я. — Я знаю дорогу. Идите за мной».

Позже Ретио сказал мне, что эти слова я произнесла на чужом языке, но сила, заключенная в них, потрясла его. Я закрыла глаза, и город вновь ожил. К обсерватории можно было пройти и по-другому. Я повернула обратно. Фонтаны дразнили меня воспоминанием о воде, от дразнящих запахов съестного сводило живот. Но моим словом было Небо, и я шла, хотя мне становилось все труднее передвигать ноги. В другом мире мой язык превратился в кусок сухой кожи, пустой желудок завязался в болезненный узел, но здесь я перемещалась вместе с городом, понимала его речь, обоняла знакомые запахи и помнила слова песен, которые пели на улицах менестрели. Искусство древнего города пронизывало меня насквозь, и я чувствовала, что это мой дом — такого глубокого чувства я никогда не испытывала в Джамелии.

Я нашла другую лестницу, ведущую к обсерватории — заднюю лестницу, предназначенную для слуг. По ней носили подушки и бокалы с вином для вельмож, желавших полюбоваться звездами. Я легко распахнула неприметную деревянную дверь. Позади сдавленно ахнули, и благодарственные возгласы заставили меня открыть глаза.

Сверху сочился слабый дневной свет. Деревянная винтовая лестница расшаталась, но я сочла, что ей можно довериться.

«Небо, — сказала я моим спутникам, ставя ногу на первую скрипучую ступеньку. Мне стоило труда вспомнить заветное слово и сказать его вслух. — Небо». И они снова пошли за мной.

По мере восхождения свет становился ярче, и мы щурились, как кроты. На верхней каменной площадке я улыбнулась, и пересохшим губам стало больно.

Толстые стеклянные окна обсерватории потрескались, и в них проникли ползучие побеги, бледные от недостатка солнца. За ними виднелся свет, неяркий, зеленоватый, но все-таки свет. По вьющимся побегам мы и выбрались на волю. Многие из нас плакали от изнеможения, взбираясь наверх, только слез ни у кого не было. Впавших в колдовской сон детей и взрослых передавали с рук на руки. Приняв в объятия спящего Карлмина, я подняла его к свету и свежему воздуху.

Нас ожидали дождевые цветы, точно посланные сюда милостью самого Са — достаточно, чтобы каждый мог промочить горло и немного прийти в себя. Ветер обдавал прохладой, и мы смеялись, поеживаясь на нем. Мы стояли на вершине бывшей обсерваторной башни, и я с любовью смотрела на землю, которую знала давным-давно. Прекрасная речная долина превратилась в болото, но она оставалась моей. Башню, некогда такую высокую, занесло землей, но замшелые остатки других зданий вокруг нее делали почву сухой и твердой. Этот клочок сухой земли занимал не более леффера, но после стольких месяцев на болоте представлялся целым поместьем. Оттуда, где мы стояли, открывался вид на медленно текущую реку. Солнечные лучи косо падали на ее меловые воды. Мой дом подвергся переменам, но не перестал быть моим.

Все, кто покинул драконий зал вместе со мной, вышли наверх целыми и невредимыми. Город поглотил нас, присвоил себе, а потом выпустил, измененных, в это благоприятное для нас место. Здесь земля тверже благодаря погребенному под ней городу. Рядом растут большие, развесистые деревья, на которых мы сможем построить новый помост. Даже еды здесь, по меркам Дождевого леса, вполне хватает. На оплетающих деревья лианах зреют мясистые плоды — такие же я видела на лотках городских торговцев. Они обеспечат нас пропитанием. Пережить бы только эту ночь, а об остальном можно будет подумать и завтра.


Седьмой день Солнца и Воздуха

первого Дождевого года

Целые шесть дней шли мы вниз по реке к нашему селению на болоте. Свет и воздух почти всех привели в чувство, хотя дети держатся более замкнуто, чем прежде. Думаю также, что не мне одной снятся живые, яркие сны о городской жизни. Теперь они меня только радуют. Здешний край сильно изменился со времен расцвета древнего народа. Тогда болота здесь не было, и река сверкала серебряной нитью. Но земля уже колебалась, отчего река временами делалась меловой и едкой. Теперь былые луга и пахотные земли заросли лесом, но я еще узнаю кое-какие приметы. Я знаю еще, какие деревья пригодны для обработки, из каких листьев получается бодрящий чай, из какого тростника вырабатываются бумага и ткань — и многое, многое другое. Выжить здесь можно. Эта жизнь не будет ни роскошной, ни легкой, но если мы используем все, что предлагает нам эта земля, то нужда нам не грозит.

В моей древесной деревне почти никого не осталось. После несчастья, приключившегося с нами в городе, многие подумали, что мы пропали навсегда, и ушли. Из сокровищ, нагроможденных на помосте, они взяли только малую часть. В числе немногих оставшихся — Марти с мужем и сыном. Она разрыдалась от радости, увидев меня.

На мой гнев по поводу того, что ее бросили здесь без помощи, она ответила, что помощь обещали вскоре прислать, чему она верила из-за оставленных здесь сокровищ.

Я тоже, неожиданно для себя, обрела здесь сокровище. Петрус в последний миг решил остаться. Джатан, каменное сердце, ушел без сына, когда тот заявил, что дождется своей матери. Хорошо, что мальчик ждал не напрасно.

То, что Марти с мужем тоже остались, поражало меня, пока она не положила мне на руки причину такого решения. Они сделали это ради ребенка. Здоровенький и подвижный, он весь покрыт чешуей, как змейка. В Джамелии его сочли бы уродцем, а в Дождевом лесу он у себя дома.

Как и все мы.

Перемена, произошедшая с Марти, думаю, потрясает меня не меньше, чем ее — перемена во мне. Я вижу на ее шее и запястьях, где она носила принесенные из города украшения, маленькие наросты. Ее завороженный взгляд я приписывала догадкам о том, как изменила память города мою душу, но все оказалось гораздо проще. Причина в перистой чешуе, выросшей у меня на веках и вокруг губ. Сама я за неимением зеркала не могу сказать, насколько она заметна. По словам Ратио, алые чешуйки вдоль моего хребта, отнюдь не вызывают в нем отвращения.

Наши дети тоже понемногу обрастают, и я, по правде говоря, не нахожу в этом ничего отталкивающего. Почти на всех, побывавших в городе, он оставил свой знак, будь то изменившийся взгляд, чешуя или блестящие бугорки на подбородке. Дождевой лес пометил нас и признал своими.

Джордж P.P. Мартин ПЕСНЬ ЛЬДА И ОГНЯ 

Игра престолов(1996)

Битва королей (1998)

Буря мечей (2000)

В настоящее время автор работает над романами «Танец с драконами» и «Ветры зимы»



Пecнь льда и огня», задуманная как трилогия, ныне превратилась в цикл из шести книг. История, как сказал Дж. P.P. Толкин, разрастается по мере ее рассказывания.

Действие саги происходит на большом континенте Вестерос, в мире, и похожем, и не похожем на наш. Времена года там продолжаются несколько лет, а порой и десятилетий. Вестерос, с запада ограниченный морем, простирается от красных песков Дорна на юге до студеных просторов севера, где снег выпадает даже во время долгого лета.

Первыми известными обитателями континента были Дети Леса, маленький народец, вырезавший причудливые лики на белой коре чардрев. Затем с востока нагрянули Первые Люди, всадники с бронзовыми мечами. После войны, длившейся несколько веков, они заключили мир с коренными жителями и стали поклоняться их древним безымянным богам. Это перемирие знаменовало начало Века Героев, когда в Весте-росе то и дело возникали и рушились многочисленные мелкие королевства.

За этим последовало другое нашествие. Андалы переправились через Узкое море на кораблях, огнем и железом смели государства Первых Людей, согнали с родных земель Детей Леса, и много чардрев пало под их топорами. Они поклонялись богу в семи ликах, и символом их веры служила семиконечная звезда. Лишь на крайнем севере Первые Люди, возглавляемые Старками из Винтерфелла, сумели дать отпор захватчикам. На всех остальных землях победители-андалы создали свои государства. Дети Леса постепенно исчезли, а Первые Люди смешались с завоевателями.

Несколько тысячелетий спустя явились ройнары, но не как завоеватели. Их многотысячные флотилии шли из-за моря, спасаясь от растущей мощи государства Валирия. Эта республика владела большей частью известного мира. Только ее правители, наделенные волшебной силой, умели выращивать драконов и подчинять их своей воле. Но за четыреста лет до начала действия саги на город Валирию обрушился Рок, за одну ночь превративший его в руины, и государство распалось.

Вестерос избежал последовавшего за этим распадом хаоса. Из сотен его королевств осталось всего лишь семь, но и они продержались недолго. Отпрыск погибшей Валирии по имени Эйегон Таргариен высадился в устье Черноводной с небольшим войском, двумя своими сестрами-женами и тремя драконами. Верхом на драконах Эйегон и его сестры выигрывали битву за битвой и подчинили себе шесть из семи королевств с помощью огня, меча и дипломатии. Из оплавленного оружия своих павших врагов завоеватель соорудил чудовищный Железный Трон, с которого стал править как Эйегон Первый, король андалов, ройнаров и Первых Людей, властелин Семи Королевств.

Династия, основанная Эйегоном и его сестрами, царствовала около трехсот лет. Дейерон Второй присоединил к государству последнее из королевств, Дорн, посредством брачного союза, а не войны, поскольку последний дракон уже полвека как умер. «Межевой рыцарь», опубликованный в первом сборнике «Легенд», относится к последним дням правления Дейерона Доброго, примерно за сто лет до начала «Песни льда и огня». В государстве тогда царил мир, и Таргариены находились в самом расцвете. В новелле рассказывается о приключениях оруженосца Дунка, о весьма загадочном мальчике по имени Эг и о большом Эшфордском турнире. Новелла «Присяжный рыцарь» возвращает нас к тем же героям около года спустя.

  ПРИСЯЖНЫЙ РЫЦАРЬ История Семи Королевств © Перевод. Виленская Н.И., 2006

В железной клетке на распутье дорог гнили под летним солнцем два мертвеца.

Эг остановился на них поглядеть.

— Как вы думаете, кто они, сир?

Его мул Мейстер, благодарный за передышку, принялся щипать сухую дьяволову траву у обочины, несмотря на то что был навьючен двумя громадными бочками с вином.

— Разбойники. — Дунк сидел верхом на Громе и потому был гораздо ближе к мертвецам. — Насильники и убийцы. — На его старом зеленом камзоле под мышками проступили темные круги. Солнце пылало на синем небе, и из Дунка с утра вышло несколько галлонов пота.

Эг снял широкополую соломенную шляпу, обнажив блестящую лысую голову, и стал отмахиваться от мух — сотни их ползали по трупам, а в безветренном воздухе висело и того больше.

— Наверное, они были большие злодеи, раз их посадили в воронью клетку.

Эг, бывавший порой мудрым как мейстер, оставался в сущности десятилетним мальчишкой.

— Лорды лордам рознь, — сказал Дунк. — Не всем нужна веская причина, чтобы предать человека смерти.

Клетка была рассчитана на одного человека, однако в нее втиснули двоих. Они стояли лицом к лицу, переплетя руки и ноги, прижавшись спинами к горячим железным прутьям. Один из них перед смертью начал глодать плечо и шею другого. Над обоими успели потрудиться вороны. Когда Дунк и Эг появились у холма, птицы взмыли вверх черной тучей, напугав Мейстера.

— Кто бы они ни были, видно, что они голодали, — сказал Дунк, глядя на обтянутые зеленой кожей скелеты. — Может, украли хлеб или убили оленя в лесу какого-то лорда. — Засуха длилась второй год, и лорды стали весьма немилостивы к браконьерам, которых и прежде не очень-то жаловали.

— А может, они из разбойничьей шайки. — В Даске они слышали арфиста, певшего «Как вешали Черного Робина», и с тех пор благородные разбойники мерещились Эгу за каждым кустом.

Дунк встречал иногда разбойников, когда был оруженосцем у старого рыцаря, и не хотел бы встретиться с ними опять. Те, которых он знал, благородством не отличались. Один, которого помогал вешать сир Арлан, так любил перстни, что у мужчин отсекал заодно и пальцы, а у женщин откусывал. О нем, насколько знал Дунк, песен не складывали. Разбойники или браконьеры, разница небольшая, в компании мертвецов все равно невесело. Дунк медленно объехал клетку. Пустые глазницы казненных, казалось, следили за ним. У одного голова была опущена, а рот открыт, и Дунк заметил, что у него нет языка. Вороны, что ли, склевали? Дунк слышал, что воронье первым делом выклевывает глаза — может, язык идет следующим по порядку. А может, это лорд велел отрезать ему язык за дерзкие речи…

Дунк запустил пальцы в выгоревшие на солнце волосы. Мертвым уже ничем не поможешь, а вино в Оплот отвезти надо.

— Откуда мы ехали-то? — спросил он, оглядывая дорогу. — Что-то я закружился.

— Оплот вон там, сир, — показал Эг.

— Ну так поехали. К вечеру доберемся, если не будем торчать тут да мух считать. — Он тронул Грома каблуками и повернул большого коня на левую дорогу. Эг опять нахлобучил шляпу и потянул Мейстера за повод. Мул в кои-то веки подчинился без споров. Ему тоже жарко, подумал Дунк, да и бочки весят будь здоров.

Дорога от солнца стала твердой, что твой кирпич. В колее конь мог запросто сломать ногу, и Дунк держался посередине. Он сам вывихнул себе лодыжку, когда они уезжали из Даска — ночью было прохладнее, и он шел пешком. Рыцарь должен учиться терпеть боль, говорил ему сир Арлан. «Да, парень, сломанные кости и шрамы — такая же часть рыцарства, как мечи и щиты. А вот если Гром сломает ногу, то без коня и рыцаря нет».

Эг вместе с Мейстером плелся следом, ступая одной босой ногой в колею, а другой на середину. Из-за этого он на каждом шагу то поднимался, то опускался. На бедре у него висел кинжал, за спиной — сапоги, старый бурый камзол он подобрал и завязал вокруг пояса. На измазанном лице под полями соломенной шляпы темнели большие глаза. Ему десять, и росту в нем меньше пяти футов. В последнее время Эг стал быстро расти, но Дунка он догонит еще не скоро. С виду он вылитый конюшонок — нипочем не догадаешься, кто он на самом деле.

Клетка с мертвецами уже скрылась позади, но Дунк не мог перестать думать о них. Много разбойников развелось в королевстве. Засухе конца не видно, и простые люди тысячами снимаются с мест в поисках заветных земель, где идут дожди. Лорд Красный Ворон повелел им всем вернуться назад, к своим господам, да только его мало кто послушался. Многие говорят, что они-то и накликали засуху, Красный Ворон и король Эйерис. Это кара богов, ибо тот, кто проливает родную кровь, проклят. Кто поумней, тот, понятно, вслух такого не скажет. «Сколько глаз у лорда Красного Ворона?» — спрашивается в загадке, которую слышал Дунк в Староместе. «Тысяча и еще один».

Шесть лет назад в Королевской Гавани Дунк видел его собственными глазами: тот ехал на сивом коне по Стальной улице, а следом — полусотня Вороньих Зубов. Это было еще до того, как король Эйерис взошел на Железный Трон и сделал его десницей, но лорд и тогда притягивал взоры, весь в черном и алом, с Темной Сестрой на боку, сам бледный, волосы белые — живой мертвец, да и только. На щеке у него родимое пятно винного цвета — оно будто бы напоминает ворона, только Дунк ничего такого не разглядел, пятно и пятно. Мальчуган пялился так, что королевский чародей это почувствовал и повернулся к нему. Глаз у него один, и тот красный, второй у него отнял Жгучий Клинок на Багряном Поле, но Дунку показалось, что оба глаза целы и смотрят ему в самую душу.

Он содрогнулся от этого воспоминания, несмотря на жару, и Эг сзади спросил:

— Вам нехорошо, сир?

— Нет, ничего. Только жарко и пить охота, прямо как им. — На поле у дороги сохли рядами дыни. Козья и дьяволова трава по краям еще цеплялась за жизнь, но урожаю приходилось куда как плохо. Дунк знал, каково этим дыням. Сир Арлан говаривал, что межевой рыцарь не будет страдать от жажды, покуда при нем есть шлем, в который можно набрать дождевой воды. «Небесная влага — лучший на свете напиток, парень». Старик за всю свою жизнь ни разу не видел такого лета. Свой шлем Дунк оставил в Оплоте. В нем было бы слишком жарко и тяжело, а дождя, чтобы подставить под него этот сосуд, явно не ожидалось. Что делать межевому рыцарю, когда даже зелень на межах высохла и скукожилась?

Авось хоть в ручье можно будет искупаться. Дунк улыбнулся, воображая, как прыгнет прямо туда и растянется в мелкой воде, намочив волосы и камзол. Эгу, наверно, тоже захочется, хотя ему вроде бы и не жарко — он порядком запылился, но ничуть не вспотел. Он почти никогда не потеет и любит зной. В Дорне он бегал полуголый и загорел, как дорниец. Это все его драконова кровь. Слыханное ли дело — потный дракон? Дунк сам охотно снял бы камзол, но этого делать не подобало. Межевой рыцарь может хоть голый разъезжать, этим он никого не посрамит, кроме себя самого. Присяжный рыцарь — иное дело. «Если ты ешь мясо за столом лорда и пьешь его мед, — говаривал сир Арлан, — все твои поступки сказываются на нем. Всегда делай больше того, что от тебя ожидают, и никогда — меньше. Никогда не увиливай от трудных задач, а в первую голову — не позорь лорда, которому служишь». «Мясо и мед» в Оплоте означали курятину и эль, но сир Юстас ел и пил то же самое.

Поэтому Дунк продолжал париться в камзоле.


Сир Беннис Бурый Щит ждал их у старого дощатого моста.

— А, вернулся все-таки. Долго тебя не было — я уж думал, ты сбежал и стариково серебро прихватил. — Беннис сидел на своем косматом коньке и жевал кислолист, отчего казалось, что рот у него полон крови.

— За вином пришлось ехать в Даек. На Малый Даек налетели кракены [2], увезли все добро и женщин, а что не взяли, то пожгли.

— Дагон Грейджой так и напрашивается, чтоб его вздернули — да только кому это по зубам? Видел ты старого Пейта Щипозада?

— Говорят, убили его, когда он вступился за свою дочку.

— Семь преисподних, — сплюнул Деннис. — Видал я эту дочку — было бы за что помирать. Он мне полсеребреника остался должен. — Бурый рыцарь выглядел точно так же, как вдень их отъезда, а пахло от него еще хуже. Свои бурые бриджи, мешковатый грубошерстный камзол и сапоги он не снимал и не менял никогда. Еще один бурый камзол, верхний, он надевал, когда облачался в заржавленную кольчугу. Меч у него висел на поясе из вареной кожи, покрытое рубцами лицо казалось сделанным из того же материала. Ни дать ни взять сморщенная дыня, которые они видели по дороге. Даже зубы под красными пятнами от кислолиста были бурые. Среди этого бурого однообразия выделялись глаза — светло-зеленые, косые, близко посаженные и злобные. — Всего-то две бочки, — заметил он. — Сир Никудышный просил четыре.

— Хорошо, что хоть две-то нашлись. Засуха добралась и до Бора. Говорят, виноград там превращается в изюм прямо на корню, да еще островитяне разбойничают…

— Сир, а воды-то нет, — вмешался Эг.

Дунк, занятый разговором с Беннисом, этого не заметил. Под щелястым настилом виднелись только песок и камни. Странное дело. Вода в ручье стояла низко, когда они уезжали, однако была.

Беннис рассмеялся. Смех у него был двух видов — иногда он кудахтал, как курица, а иногда реготал громче Эгова мула. Сейчас он кудахтал.

— Высохла, пока вы ездили, не иначе. Засуха, что поделаешь. Вот тебе и выкупался, мрачно подумал Дунк и слезе коня.

Что ж с урожаем-то будет? Половина колодцев на Просторе пересохла, а реки обмелели, даже Черноводная и могучий Мандер.

— Паскудное пойло, вода, — сказал Беннис. — Я раз напился, и меня вывернуло. Вино лучше.

— Только не для овса, ячменя, морковки и лука с капустой. Даже виноградникам нужна вода. Как это ручей пересох так быстро? Нас всего шесть дней не было.

— Он и так еле-еле сочился, Дунк. Я в свое время пускал ручьи побольше этого.

— Я вам не Дунк — сколько раз повторять? Меня зовут сир Дункан Высокий. — Да что попусту слова тратить. Такого сквернослова и насмешника еще свет не видывал.

— Это кто же тебя так зовет? Твой лысый щенок? — опять закудахтал Беннис. — Ты, конечно, подрос с тех пор, как ездил с Пеннитри, но для меня ты все тот же Дунк.

Дунк почесал в затылке, глядя на пересохшее русло.

— Что ж теперь делать?

— Вези вино домой и скажи сиру Никудышному, что его ручей высох. В колодце вода еще есть, так что от жажды он не помрет.

— Не называйте его Никудышным. — Дунк любил старого рыцаря. — Вы живете под его кровом, так проявляйте к нему хоть немного уважения.

— У тебя уважения хватит на нас обоих, а я зову его, как хочу.

Серовато-белесые доски заскрипели, когда Дунк ступил на мост. Среди камней кое-где остались лужицы не больше его ладони.

— Вон дохлая рыба валяется, видишь? — Запах напомнил ему о мертвецах в клетке.

— Вижу, сир, — сказал Эг.

Дунк спрыгнул вниз, присел и перевернул один из камней. Сухой и горячий сверху, илистый и мокрый снизу.

— Вода совсем недавно ушла, это видно. — Дунк кинул камень на берег, и тот сшиб нависшую над обрывом грудку сухой земли. — На берегу земля потрескалась, а посередке мягкий ил. И рыба еще вчера жива была.

— Дунк-чурбан — так, помнится, Пеннитри тебя называл. — Беннис сплюнул на камни красным кислолистом. — Чурбанам думать не надо, их головы для этого не годятся.

У сира Арлана это прозвище звучало ласково — он оставался добрым, даже когда ругался. Сир Беннис произносил его совсем по-другому.

— Сир Арлан уже два года как умер, — сказал Дунк, — а меня зовут сир Дункан Высокий. — Ему очень хотел заехать Беннису кулаком в челюсть и выбить его красно-бурые зубы. Беннис, может, и горазд драться, но Дунк на полтора фута выше его и на четыре стоуна тяжелее. Хоть и чурбан, да большой. Он успел стукнуться головой о половину всех притолок Вестероса и о стропила каждой гостиницы от Дорна до Перешейка. Брат Эга Эйемон измерил его рост в Староместе — тогда, полгода назад, Дунку недоставало одного дюйма до семи футов, а с тех пор он еще больше подрос. Расти — это единственное, что ему хорошо удается, как говорил старый сир Арлан.

— Отвези вино в Оплот, Эг, — сказал он, снова садясь на Грома. — Я погляжу, что такое стряслось с этим ручьем.

— Ручьи то и дело пересыхают, — упорствовал Беннис.

— Я просто хочу поглядеть.

— Камни переворачивать опасно, Дунк — кто знает, что из-под них выползет? В Оплоте у нас славные соломенные тюфяки, куры несутся исправно, и делать особенно нечего — знай себе слушай, каким крутым был сир Никудышный в молодости. Говорю тебе, оставь это. Высох ручей, и все тут.

Чего-чего, а упрямства Дунку было не занимать.

— Сир Юстас заждался вина, — сказал он Эту. — Скажи ему, куда я поехал.

— Скажу, сир. — Мальчик потянул за собой Мейстера. Мул запрядал ушами, но понукать его опять-таки не пришлось. Хочет, чтобы с него скорее сгрузили бочки — оно и понятно.

Ручей, когда в нем была вода, тек на северо-запад, поэтому Дунк повернул Грома на юго-восток. Через каких-нибудь дюжину ярдов его догнал Беннис.

— Пригляжу, чтоб тебя не вздернули. — Он запихнул в рот новую порцию жвачки. — За теми ракитами на правом берегу начинается паучья земля.

— Я буду держаться нашего. — Дунк не хотел неприятностей с хозяйкой Холодного Рва. В Оплоте он наслушался о ней всякого. Ее прозвали Горячей Вдовой — она уже не одного мужа свела в могилу. Старый Сэм Ступе ругал ее и ведьмой, и отравительницей, и другими словами, почище этих. Два года назад она послала своих рыцарей за ручей схватить человека Осгри, который воровал у нее овец. «А когда милорд поехал требовать его назад, ему посоветовали поискать его во рву, — рассказывал Сэм. — Она зашила беднягу Дейка в мешок с камнями и утопила. После этого сир Юстас и взял на службу Бенниса, чтоб пауков отгонять».

Гром шел ровным шагом под синим небесным сводом, где не было видно ни облачка. Русло вилось между каменистыми, поросшими ивняком пригорками, через поля с пожухлыми колосьями. В часе езды от моста стоял принадлежащий дому Осгри лесок под названием Уотов лес. Издали он представлялся заманчивым, вызывая у Дунка мечты о свежей зелени и прохладной тени, вблизи оказался чахлым и подсохшим. С больших дубов падали листья, половина сосен побурела на манер сира Бенниса, и под ними лежала опавшая хвоя. Плохо дело, подумал Дунк. Одна искра — и все это заполыхает что твой костер.

Вдоль Шахматного ручья, однако, стеной росли молодые ивы, крапива и ежевика. Двое рыцарей, чтобы не продираться сквозь эту чащу, перешли через русло на сторону Холодного Рва, где лес вырубили под пастбище. Среди бурой травы с увядшими полевыми цветами бродили черноносые овцы.

— Нет глупее скотины, чем овцы, — промолвил Беннис. — Они тебе, часом, не родня? — Дунк не ответил, и он снова засмеялся, будто закудахтал.

Еще через пол-лиги они увидели плотину — небольшую, но крепкую с виду.

Ручей перегородили двумя палисадами из древесных стволов, не потрудившись снять с них кору, а в промежутке накидали камней и плотно утрамбовали землю. За плотиной ручей стекал в канаву, ведущую на поля леди Веббер. Дунк привстал на стременах, чтобы лучше видеть. На солнце сверкала целая сеть более мелких канавок — они разбегались во все стороны, как паутина. «Воду нашу воруют!» Дунк вознегодовал, особенно когда сообразил, что деревья для запруды взяты явно из Уотова леса.

— Ну что, чурбан, поглядел? — спросил Беннис. — Нет бы остаться при том, что ручей высох. Началось с воды, а кончится кровью — моей и твоей, по всему видать. — Бурый рыцарь обнажил меч. — Ну что ж, делать нечего. Вон они, землекопы проклятые. Надо их постращать. — Он пришпорил свою лошадку и поскакал по траве.

Дунку ничего не оставалось, как последовать за ним. На поясе у него висел длинный меч сира Арлана, славный клинок. Если у этих людишек есть хоть капля ума, они разбегутся, думал он. Из-под копыт Грома били фонтаны сухой земли.

Один землекоп бросил заступ, увидев скачущих рыцарей, но этим дело и ограничилось. Они стояли в ряд, десятка два человек — высокие и низенькие, молодые и старые, все загоревшие дочерна, с лопатами и кирками в руках. Беннис сдержал коня.

— Это земля Холодного Рва, — крикнул кто-то из рабочих.

— А это вода Осгри. — Беннис показал мечом в сторону ручья. — Кто поставил эту паршивую дамбу?

— Мейстер Серрик, — сказал молодой землекоп.

— Он только указывал — делайте то да делайте это, — поправил его старик, — а строили мы.

— Вы строили, вы и разбирайте.

Землекопы смотрели молча, с угрюмым вызовом. Один утер потный лоб.

— Да вы никак оглохли, — проворчал Беннис. — Может, мне пару ушей отрубить? Кому первому?

— Это земля Вебберов, — упрямо повторил старик, тощий и сгорбленный. — Нет у вас права тут находиться. А вздумаете нам уши рубить, миледи вас живо в мешок и на дно.

Беннис подъехал поближе.

— Я тут никаких леди не вижу, только наглое мужичье. — Он ткнул мечом в голую коричневую грудь старика, и на ней проступила кровь.

— Уберите меч, — вмешался Дунк, решив, что Беннис заходит слишком далеко. — Это не они придумали, им мейстер велел.

— Это для урожая, сир, — подтвердил другой крестьянин. — Пшеница у нас сохнет и груши.

— Либо груши погибнут, либо вы.

— А вы нас не пугайте, — снова подал голос старик.

— Не пугайте? — Меч Бенниса, свистнув, раскроил старику лицо. — Я сказал — либо груши, либо вы.

Напрасно он так. Дунк, видя, как хлещет из раны кровь, сдержал свою ярость — ведь они с Беннисом действовали заодно.

— Уходите, — крикнул он землекопам. — Возвращайтесь в замок своей госпожи.

— Бегом! — добавил сир Беннис.

Трое побросали свои орудия и побежали, но один кряжистый парень покрепче перехватил кирку и сказал:

— Их всего двое.

— Лопаты против мечей — глупая затея, Йорген, — произнес старик, зажимая рану. — Погоди. Дело этим не кончится.

— Еще слово, и конец придет тебе, — посулил Беннис.

— Мы никому не хотим зла, — сказал старику Дунк. — Нам нужна только вода, больше ничего. Скажи об этом своей госпоже.

— Скажем, — заверил задиристый парень с киркой. — Все как есть скажем.


Домой они ехали напрямик, через Уотов лес, радуясь скудной тени, которую еще давали деревья. И все равно они изжарились. В лесу предположительно водились олени, но единственной живностью, которая встречалась им, были мухи. Они жужжали вокруг головы Дунка, лезли Грому в глаза и раздражали коня невыносимо. Неподвижный воздух действовал удушающе. В Дорне дни тоже жаркие, зато ночи холодные — Дунк там кутался в плащ и все равно трясся. А на Просторе, даже здесь, ближе к северу, ночи ненамного прохладнее дней.

Пригибаясь под ветками, Дунк сорвал листок, и тот рассыпался у него в руке, как тысячелетний пергамент.

— Не надо было рубить того человека мечом, — сказал он Беннису.

— Подумаешь, пощекотал малость. Это научит его следить за своим языком. Я бы глотку ему перерезал, но тогда остальные разбежались бы, точно кролики, и пришлось бы за ними гоняться.

— Неужто вы их всех убили бы? Двадцать человек? — недоверчиво спросил Дунк.

— Двадцать двух. На два больше, чем пальцев у тебя на руках и ногах. Пришлось бы убить, чтоб не трепали потом языками. — Всадники объехали бурелом. — Давай скажем сиру Никудышному, что его занюханный ручеек доконала засуха.

— Вы хотите солгать сиру Юстасу?

— А почему бы и нет? Кто ему правду-то скажет — мухи? — Беннис ощерил свои мокрые красные зубы. — Никудышник не вылазит из своей башни — разве что к мальчикам в ежевику.

— Присяжный рыцарь должен говорить правду своему господину.

— Правда правде рознь, чурбан. Иногда от нее один вред. Засуху насылают боги, а против богов человек ни хрена не может. Горячая Вдова — иная статья. Если сказать Никудышнику, что воду у него отвела эта сука, он сочтет долгом чести вернуть покражу назад. Вот увидишь. Он этого так не оставит.

— Так и следует. Нашим крестьянам без воды смерть.

— Нашим? — На этот раз Беннис заржал, а не закудахтал. — Может, я по нужде отлучился, когда сир Никудышный сделал тебя своим наследником? И сколько же у тебя крестьян? С десяток, считая полоумного сынка Косой Джейны, который не знает, каким концом топор держать? Сделай их всех рыцарями, и у нас будет вполовину меньше, чем у вдовы. Это помимо ее оруженосцев, лучников и прочих. Всех твоих пальцев не хватит, чтоб их перечесть — придется кликнуть лысую башку на подмогу.

— Мне не обязательно по пальцам считать. — Дунку все опротивело: жара, мухи и общество бурого рыцаря. Беннис когда-то служил вместе с сиром Арланом, но это было давным-давно. С тех пор он стал низким человеком, лжецом и трусом. Дунк послал коня рысью и уехал вперед, подальше от Бенниса и его запаха.


Оплот назывался замком только из вежливости. Он гордо высился на скалистом холме и виден был за много лиг, но весь состоял из одной-единственной башни. Пару веков назад она частично обрушилась и была восстановлена. Серый верх с севера и запада резко отличался от старого черного низа. Тогда же на кровле, опять-таки с северной и западной сторон, поставили стрельчатые вышки. Каменные надстройки в двух других углах так пострадали от непогоды, что трудно было определить, как они выглядели первоначально. Плоская крыша из сосновой дранки покоробилась и протекала.

От подножья холма к башне вела тропка, до того узкая, что ехать приходилось гуськом. Дунк поднимался первым. Вверху на скальном выступе стоял в своей потрепанной шляпе Эг.

К башне притулилась глинобитная конюшня, вся заросшая красновато-лиловым мхом. В одном из денников, рядом с Мейстером, стоял серый мерин старого рыцаря. Бочки Эг с Сэмом Ступсом, видимо, закатили в дом. По двору бегали куры.

— Ну как, выяснили, что случилось с ручьем? — спросил Эг.

— Горячая Вдова его запрудила. — Дунк спешился и вручил поводья Эгу. — Не давай ему много пить сразу.

— Да, сир, я знаю.

— Моего коня тоже возьми, парень, — распорядился Беннис.

— Я у вас не служу, — нахально ответил Эг.

Ох, не доведет его язык до добра, подумал Дунк.

— Возьми у него коня, не то в ухо получишь.

Эг надулся, однако послушался. Как только он взялся за повод, смачный красный плевок Бенниса шмякнулся ему прямо на босую ступню.

— Вы плюнули мне на ногу, сир, — ледяным тоном заметил мальчик.

— Угу. А в другой раз в рожу плюну, — посулил Беннис, слезая с коня. — Посмей только опять надерзить мне.

Дунк видел, как зол мальчуган, и боялся, как бы дело не обернулось к худшему.

— Займись лошадьми, Эг, — сказал он. — Нам надо поговорить с сиром Юстасом.

Единственным входом в Оплот служила дубовая с железом дверь в двадцати футах над ними. Нижние ступени из гладкого черного камня до того истерлись посередине, что больше походили на чаши. Выше их сменяла крутая деревянная лесенка, которую в случае нападения поднимали, как мост. Дунк шагал через две ступеньки, распугивая кур.

Оплот был больше, чем казался с виду. Его глубокие подвалы и склепы занимали добрую часть холма, на котором торчала четырехэтажная башня. На двух ее верхних ярусах имелись балконы и окна, на нижних — только амбразуры. Внутри было прохладнее, но так темно, что глаза у Дунка не сразу привыкли. Жена Сэма Ступса, стоя на коленях у очага, выгребала золу.

— Сир Юстас внизу или наверху? — спросил ее Дунк.

— Наверху, сир. — Старуха так горбилась, что голова у нее сидела ниже плеч. — Он только что ходил навестить мальчиков в ежевике.

«Мальчики» были сыновья Юстаса Осгри — Эдвин, Гарольд и Аддам. Эдвин и Гарольд были рыцарями, Аддам — оруженосцем. Все они пали на Багряном Поле пятнадцать лет назад, в конце мятежа Черного Пламени. «Они умерли славной смертью, сражаясь за своего короля, — сказал Дунку сир Юстас, — а я привез их домой и похоронил в ежевике». Жена старого рыцаря тоже лежала там. Вскрывая новую бочку вина, старик всякий раз спускался с холма, чтобы помянуть своих мальчиков. «За нашего короля!» — произносил он, поднимая чашу, и пил.

Спальня сира Юстаса занимала четвертый этаж башни, горница помещалась под ней. Старик обыкновенно сидел там, роясь в своих сундуках. На толстых стенах из серого камня висело заржавленное оружие, знамена поверженных врагов, трофеи времен давнишних сражений, о которых не помнил больше никто, кроме сира Юстаса. Знамена, некогда яркие, покрылись плесенью, выцвели, запылились и все как одно казались зеленовато-серыми.

Сир Юстас, счищавший грязь с разрубленного щита, просветлел при виде Дунка.

— А, мой добрый великан — и храбрый сир Беннис. Взгляните-ка — я нашел его на дне вот этого сундука. Настоящее сокровище, хотя и заброшенное.

От щита, серого и щербатого, осталось чуть больше половины. Железный обод проржавел, дерево усеивали червоточины. На нем еще остались чешуйки краски, но слишком мало, чтобы распознать герб.

— Что это за щит, милорд? — спросил Дунк. Осгри уже несколько веков перестали быть лордами, но сиру Юстасу нравилось, когда его так называли — это напоминало ему о былой славе его дома.

— Он принадлежал Маленькому Льву. — Рыцарь стер немного ржавчины с обода. — Сир Уилберт Осгри имел его при себе, когда пал в бою. Вы, конечно, знаете эту историю…

— Нет, милорд, — сказал Беннис, — не знаем. Маленький лев, вы сказали? Он что ж, карлик был?

— Разумеется, нет. — Усы старика возмущенно дрогнули. — Сир Уилберт был высокий, могучий муж и великий рыцарь. Это прозвище ему дали в детстве, как младшему из пяти братьев. В его времена семь королей еще сидели на своих престолах, и Хайгарден часто воевал со Скалой. Тогда нами правили зеленые короли, Садовники. В них текла кровь Гарта Зеленой Руки, и зеленая рука изображалась у них в гербе на белом поле. Жиль Третий повел свои знамена на восток, на войну со Штормовым Королем, и все братья Уилберта пошли вместе с ним: в те времена шахматный лев всегда развевался рядом с зеленой рукой, когда Король Простора выступал на битву.

Король Скалы, однако, усмотрел в этом удобный случай, чтобы оторвать кусок от Простора, и налетел на нас со своим войском. Осгри были хранителями Северных Марок, и встретить врага выпало Маленькому Льву. Ланнистеров вел четвертый король Лансель — а может, и пятый. Сир Уилберт заступил ему дорогу и сказал: «Ни шагу дальше. Я запрещаю вам ступать на землю Простора». Но Ланнистер послал свои знамена вперед.

Полдня они бились, золотой лев и шахматный. Ланнистер был вооружен валирийским мечом, с которым обычная сталь не сравнится: видите, как пострадал от него щит Маленького Льва. В конце концов, истекая кровью от дюжины ран, со сломанным клинком в руке, Уилберт бросился на врага очертя голову. Король Лансель разрубил его чуть ли не пополам, как поется в песнях, но Маленький Лев, умирая, успел вонзить свой кинжал королю под мышку, на стыке его доспехов. Западные воины, когда погиб их король, отступили, и Простор был спасен. — Старик погладил разбитый щит нежно, словно ребенка.

— Да, милорд, — проскрипел Беннис, — нынче бы нам такой воин в самый раз пригодился. Мы с Дунком побывали у вашего ручья. Сух, как старый скелет, и не засуха тому причиной.

Старик отложил щит и пригласил своих рыцарей сесть.

— Рассказывайте. — Он слушал Бенниса молча, вздернув подбородок и развернув плечи, прямой, как копье.

В молодости сир Юстас Осгри был, наверное, образцом рыцаря — высокий, сильный, красивый. Время и горе сделали свое дело, но он оставался по-прежнему широким в плечах и груди, с резкими, как у орла, чертами. Коротко остриженные волосы побелели, как молоко, однако усы сохраняли пепельно-серый цвет. Чуть более светлые, полные печали глаза прятались под такими же серыми бровями.

Они стали еще печальнее, когда Беннис заговорил о плотине.

— Этот ручей зовется Шахматным уже тысячу лет, а то и больше, — сказал старый рыцарь. — Мальчишкой я в нем ловил рыбу, и мои сыновья тоже. Алисанна любила плескаться в нем в такие вот жаркие дни. — Алисанной звали дочь старика, умершую по весне. — На берегу Шахматного ручья я впервые поцеловал девушку — мою кузину, младшую дочь моего дяди, Осгри с Лиственного озера. Теперь их никого нет в живых, и ее тоже. — Усы старика дрогнули. — Мы не можем этого допустить, сиры. Эта женщина не получит мою воду — шахматную воду.

— Плотина построена на совесть, милорд, — сказал Беннис. — Мы с сиром Дунком ее и за час не разберем, даже если лысый малец поможет. Понадобятся кирки, лопаты, веревки и дюжина мужчин — только для работы, а не для боя.

Сир Юстас молчал, глядя на щит Маленького Льва. Дунк откашлялся и сказал:

— Видите ли, милорд, с землекопами у нас вышла…

— Не беспокой милорда пустяками, Дунк, — перебил его Беннис. — Будет дурню наука, только и всего.

— Наука? Что за наука? — вскинул глаза сир Юстас.

— Да я там проучил одного. Чиркнул клинком по щеке, ничего больше.

Старик пристально посмотрел на Бенниса.

— Вы поступили необдуманно, сир. У этой женщины сердце паучихи. Она погубила трех мужей, а все ее братья, пятеро или шестеро, умерли еще в пеленках. Они стояли между ней и наследством. Не сомневаюсь, что она способна спустить шкуру с любого крестьянина, вызвавшего ее недовольство, но то, что ее человека ранили вы… такого оскорбления она не потерпит. Можете быть уверены: она явится за вами, как явилась за Лемом.

— За Дейком, милорд, — поправил Беннис. — Простите великодушно, ведь вы знали его, а я нет, однако его звали Дейк.

— С разрешения милорда, я мог бы съездить в Золотую Рощу и, рассказать лорду Ровану об этой плотине, — сказал Дунк. Рован был сюзереном как старого рыцаря, так и Горячей Вдовы.

— Ровану? Нет, там вы помощи не найдете. Сестра лорда Рована вышла за Вендела, кузена лорда Вимана, стало быть, он родня Горячей Вдове. К тому же он не любит меня. Отправляйтесь завтра по моим деревням, сир Дункан, и соберите всех пригодных к бою мужчин. Я стар, но пока еще не умер. Эта женщина скоро увидит, что когти у шахматного льва еще есть!

«Два когтя, — сумрачно подумал Дунк, — и один из них я».


На землях лорда Юстаса имелось три деревеньки — в каждой горсточка хижин, овечьих загонов и свинарников. В самой большой была даже крытая соломой септа с корявыми изображениями Семерых, начерченными углем на стенах. Мадж, горбатый старый свинарь, побывавший когда-то в Староместе, каждые семь дней устраивал службы. Дважды в год деревню посещал настоящий септон, отпускавший грехи именем Матери. Крестьяне с радостью принимали прощение, но визитов септона не любили, поскольку его приходилось кормить.

Дунку и Эгу они обрадовались ничуть не больше. Дунка здесь знали как нового рыцаря сира Юстаса, но предлагали разве что воды напиться. Большинство мужчин работали в поле, и из хижин вылезли только женщины, ребятишки да дряхлые старцы. Эг вез знамя Осгри — лев на задних лапах в зеленую и золотую клетку, на белом поле.

— Мы приехали из Оплота по поручению сира Юстаса, — сказал Дунк. — Всем здоровым мужчинам от пятнадцати до пятидесяти лет приказано завтра явиться к башне.

— Война, что ли? — спросила тощая баба с грудным ребенком на руках. Еще двое детишек цеплялись за ее юбку. — Снова черный дракон пришел?

— Драконов не будет — ни красных, ни черных, — ответил Дунк. — Надо решить спор между шахматным львом и пауками. Горячая Вдова отвела вашу воду.

Эг обмахивался шляпой, и женщина посмотрела на него с жалостью.

— Парнишка-то совсем без волос. Хворый, видать?

— Я их брею, понятно? — Эг снова нахлобучил шляпу, повернул Мейстера и поехал прочь.

Экий он сегодня вскидчивый, слова ему не скажи. Дунк догнал мула и спросил своего надутого оруженосца:

— Ты злишься, что я не заступился за тебя вчера перед сиром Беннисом? Мне он не больше по душе, чем тебе, однако он все-таки рыцарь. Ты должен говорить с ним учтиво.

— Я ваш оруженосец, а не его. Он грязный и ругается скверными словами, да еще и щиплется.

«Знай он, кто ты такой, он бы раньше обмочился со страху».

— Он и меня щипал. — Дунк позабыл об этом, но когда Эг сказал, вспомнил. Сир Арлан и сир Беннис входили в число рыцарей, которых один дорнийский торговец нанял проводить его из Ланниспорта до Принцева перевала. Дунк тогда был не старше Эга, хотя и выше. «Все бока мне исщипал до синяков, — вспомнил Дунк. — Пальцы у него были как железные клещи, но я ни разу не пожаловался сиру Арлану. Один из их рыцарей пропал у Каменной Септы, и поговаривали, что сир Беннис распорол ему живот в пылу ссоры». — Если снова будет щипаться, скажи мне, и я это прекращу. А пока что поухаживай за его конем, ничего от тебя не отвалится.

— Кому-то все равно надо, — согласился Эг. — Беннис его никогда не чистит и навоз не убирает. У коня даже имени нет.

— Некоторые рыцари не дают имен своим скакунам. Чтобы не так было тяжело потерять коня в битве. Ты просто заводишь нового и не думаешь, что лишился верного друга. — Так говорил сир Арлан, но сам он всегда поступал иначе и давал имена всем своим лошадям. Как и Дунк. — Посмотрим, сколько народу явится к башне, но сколько бы их ни было, пять или пятьдесят, ты и о них должен заботиться.

— Чтобы я да прислуживал мужичью?!

— Я прошу тебя не прислуживать им, а помогать. Ведь нам надо сделать из них бойцов. — («Если Горячая Вдова даст нам время».) — По милости богов среди них окажется несколько старых солдат, но большинство будет зелено как майская травка и больше привычно к мотыгам, чем к копьям. Однако придет день, когда наша жизнь будет зависеть от них. Когда ты впервые взял в руки меч?

— Я был совсем маленький, а меч — деревянный.

— Мальчишки из простых тоже дерутся, только не на мечах, а на палках. Эти люди могут показаться тебе глупыми, Эг. Они не знают, как правильно называются части доспехов, не знают, у какого дома какой герб и который из королей отменил право первой ночи, но все равно, обращайся с ними уважительно. Ты оруженосец благородного происхождения, но пока еще мальчик, а они, почти все, будут взрослые. У мужчины есть своя гордость, как бы низко он ни стоял. У них в деревне тебя тоже дурачком бы сочли. Если сомневаешься, попробуй промотыжить полосу или овцу остричь, а не то перечисли мне названия всех растений в Уотовом лесу.

Мальчик поразмыслил над этим.

— Я могу показать им гербы великих домов и рассказать, как королева Алисанна убедила короля Джейехериса отменить право первой ночи. А они мне скажут, которые травы ядовиты и какие ягоды можно есть даже зелеными.

— Хорошо — но ты, прежде чем перейти к королю Джейехерису, научи их пользоваться копьем. И не ешь ничего, что Мейстер не ест.


* * *

На следующий день к куриному поголовью Оплота примкнула дюжина будущих воинов — один старше, чем надо, двое моложе, а тощий парнишка на поверку оказался тощей девчонкой. Их Дунк отправил домой, и осталось восемь: три Уота, три Уилла, один Лем, один Пейт и Большой Роб, полудурок. Ничего себе воинство, помимо воли подумал Дунк. Добрых молодцев, которые в песнях покоряют сердца благородных дев, среди них не видать — один другого грязнее. Лему как пить дать полсотни стукнуло, у Пейта глаза слезятся. Только эти двое и побывали в солдатах — ходили на войну с сиром Юстасом и его сыновьями. Остальные шестеро зеленым-зелены, как Дунк и предчувствовал. Все до единого вшивые, а двое Уотов — братья.

— Видать, ваша мамка больше имен не знала, — не преминул съехидничать Беннис.

Вооружение ополченцев состояло из серпа, трех мотыг, старого ножа и дубин. Заостренная палка, которую принес Лем, могла сойти за копье, а один из Уиллов сказал, что метко кидает камни.

— Вот и ладно, — одобрил Беннис, — будешь у нас требюшетом [3]. — После этого Уилла стали звать не иначе как Требом.

— Умеет кто-нибудь стрелять из длинного лука? — спросил Дунк.

Крестьяне некоторое время переминались с ноги на ногу, и наконец Пейт со слезящимися глазами ответил:

— Прощения просим, сир, только милорд не позволяет нам держать у себя длинные луки. Олени в лесу — они для шахматных львов, а не для нашего брата.

— А нам дадут мечи, и кольчуги, и шлемы? — осведомился младший из трех Уотов.

— Ты непременно получишь все это, — заверил Беннис, — Вот убьешь кого-нибудь из вдовьих рыцарей и снимешь с него. А если пошаришь в заднице у его коня, то и серебром разживешься. — Он ущипнул молодого Уотатак, что тот взвизгнул, и увел все войско в Уотов лес рубить древки для копий.

Вернулись они с обожженными на костре копьями самой разнообразной длины и с плетеными из лозы щитами. Сир Беннис, который и себе сделал копье, стал показывать, как надо колоть, как отражать древком удары и куда направлять острие, чтобы убить врага.

— Брюхо и глотка лучше всего. Вот тут сердце, — он стукнул себя кулаком по груди, — туда тоже можно. Но сердце прикрыто ребрами, а брюхо, оно мягкое. Это смерть медленная, но верная. Никогда не встречал человека, который выжил бы, если кишки ему выпустить. А если кто сдуру повернется спиной, колите между лопатками или в почки, вот сюда. Так он тоже не жилец будет.

Наличие в отряде сразу трех Уотов вносило путаницу, и Эг предложил Дунку:

— Давайте будем звать их по именам деревень — вот как сир Арлан, ваш старый хозяин, взял себе имя «Пеннитри». — Это пригодилось бы, будь у деревень названия, но их не было. — Тогда назовем их в честь того, что у них растет, — нашелся Эг. В одной деревне возделывали бобы, в другой большей частью ячмень, в третьей разные овощи и дыни. Кочаном или Репой называться никто не хотел, поэтому уроженцев третьей деревни нарекли Дынями. В итоге получилось четверо Ячменей, двое Дынь и двое Бобов. Братья Уоты оба получили прозвище «Ячмень», поэтому требовался еще какой-то отличительный знак. Когда младший Уот обмолвился, что как-то свалился в деревенский колодец, сир Беннис назвал его «Мокрый Уот», и это решило задачу. Мужиков восхитили их новые имена, «как у лордов», только Большой Роб никак не мог упомнить, кто он — Ячмень или Боб.

Когда имена и копья раздали всем, из башни вышел сир Юстас и обратился к ратникам с речью. Он стоял у двери Оплота, облаченный поверх кольчуги и панциря в длинный белый, пожелтевший с годами камзол. На груди и спине камзола был вышит зелеными и золотыми квадратиками шахматный лев.

— Вы все помните Дейка, ребята, — сказал старый рыцарь. — Горячая Вдова зашила его в набитый камнями мешок и утопила во рву. Она отняла у него жизнь, а теперь и нашу воду хочет отнять — Шахматный ручей, орошающий наши поля… но это ей не удастся! За Осгри! — вскричал он, подняв над головой меч. — За Оплот!

— За Осгри! — откликнулся Дунк, и остальные подхватили: — Осгри! Осгри! Оплот!

После этого сир Юстас стал наблюдать с балкона, как Дунк и Беннис обучают новобранцев в окружении кур и свиней. Сэм Ступе набил мешки грязной соломой. Крестьяне тыкали в них копьями, а Беннис давал указания:

— Воткнул, повернул и выдернул. Выдернул, говорю! Оно тебе опять понадобится. Живей поворачивайся, Треб. Кидай лучше камни, коли быстрее не можешь. Вкладывай в удар свой вес, Лем. Вот так, молодцом. Воткнул — выдернул, воткнул — выдернул. Как с бабой: туда-сюда, туда-сюда, что есть мочи!

В конце концов из растерзанных мешков вывалилась вся солома. Дунк надел кольчугу, панцирь и взял деревянный меч, желая посмотреть, как мужики управятся с более живым врагом.

Оказалось, что дело у них не очень-то ладится. Один Треб сумел ткнуть Дунка в обход щита, и получилось это у него только однажды. Дунк отражал один неуклюжий выпад за другим, отталкивал копья в стороны и наступал. Будь у него стальной меч, а не деревянный, он убил бы каждого с полдюжины раз.

— Чье копье меня не задело, тот покойник, — орал он, молотя их по рукам и ногам, чтобы наука лучше дошла. Треб, Лем и Мокрый Уот хотя бы отступать научились. Большой Роб бросил копье и побежал. Беннис догнал его и приволок, заплаканного, обратно. Под конец дня все новобранцы покрылись синяками, а на мозолистых руках от копий вздулись новые волдыри. Сам Дунк остался невредим, но чуть не утонул в поту. Эг помог ему снять панцирь.

На закате Дунк отвел всех бойцов в подвал и заставил помыться — даже и тех, кто это делал не далее как прошлой зимой. Потом жена Сэма Ступса накормила их куриной похлебкой с морковкой, луком и ячменем. Мужики устали до смерти, но слушая их, можно было подумать, что каждый из них скоро превзойдет рыцарей Королевской Гвардии. Им не терпелось показать себя в деле. Сир Беннис подначивал их, рассказывая о развеселом солдатском житье, о добыче и женщинах. Двое старых ратников поддакивали ему. Лем после мятежа принес домой нож и пару хороших сапог; сапоги оказались малы, но он их повесил на стенку. А у Пейта остались самые нежные воспоминания о лагерных потаскушках.

Сэм постелил в подвале восемь соломенных тюфяков, и бойцы, наевшись, легли спать. Беннис, оставшись наедине с Дунком, закатил глаза.

— Надо было сиру Никудышному обрюхатить побольше крестьянских баб, пока еще было чем. Понаделал бы ублюдков, и выросли бы солдаты.

— Они не хуже любых других рекрутов. — Дунк навидался таких, пока был оруженосцем у сира Арлана.

— Угу. Через пару недель они могли бы выйти против такого же сброда. Но против рыцарей? — Беннис потряс головой и плюнул.


Колодец Оплота тоже помещался в подвале, защищенный со всех сторон земляными стенами с каменной облицовкой. Здесь жена Сэма стирала и колотила вальком белье, а сушила его на крыше. Большое каменное корыто использовалось заодно и для омовений. Чтобы помыться, следовало начерпать воды из колодца, нагреть ее над очагом в большом чугунном-котле, вылить котел в корыто, а затем повторить все сначала. Когда согревался последний котел, вода из первого была уже еле тепленькой. Сир Беннис заявлял во всеуслышание, что не намерен так надрываться — поэтому вши на нем не переводились, а пахло от него испорченным сыром.

Дунку, когда ему неотложно, вот как сегодня, требовалась хорошая баня, хотя бы помогал Эг. Таская воду и ожидая, когда она нагреется, мальчуган угрюмо молчал.

— Эг, что стряслось? — спросил Дунк, когда над последним котлом появился пар. — Помоги мне вылить.

Вдвоем они потащили котел к корыту, стараясь не ошпариться.

— Сир, — сказал Эг, — как вы думаете, что собирается делать сир Юстас?

— Снести дамбу и сразиться с людьми вдовы, если они попытаются нам помешать. — Дунк говорил громко, словно желая перекричать плеск воды. Они опрокинули котел над ванной, и от пара Дунк покраснел.

— У них щиты плетеные, сир. Копье или стрела из арбалета их сразу пробьет.

— Мы подберем им кое-какие доспехи, когда они будут готовы. — Дунк знал, что на лучшее надеяться нечего.

— Их могут убить, сир. Мокрый У от совсем еще мальчик, Уилл Ячмень в следующий приезд септона хочет жениться. А Большой Роб правую ногу от левой не отличает.

Дунк бросил пустой котел на утоптанный земляной пол.

— Роджер Пеннитри был моложе Мокрого Уота, когда погиб на Багряном Поле. В войске твоего отца были и молодожены, и парни, которые ни разу девушек не целовали. А уж таких, кто не отличал правую ногу от левой, сотни были, если не тысячи.

— Это другое дело. Тогда война была.

— У нас тоже война, только помельче.

— Мельче и глупее.

— Об этом не мне судить и не тебе. Их долг — идти на войну, когда сир Юстас призовет… и умереть, если понадобится.

— Тогда не надо было имена им давать. Теперь, если они умрут, будет тяжелее. — Эг сморщил нос. — Если бы мы прибегли к моему сапогу…

— Нет. — Дунк, стоя на одной ноге, стянул собственный сапог.

— Но мой отец…

— Нет. — Второй сапог отправился вслед за первым.

— Мы…

— Нет. — Дунк стащил через голову пропотевший камзол и швырнул Эгу. — Скажи жене Сэма, пусть постирает.

— Скажу, сир, только…

— Нет, говорю. Может, в ухо тебе дать, чтоб лучше слышал? — Дунк развязал бриджи, под которыми ничего не было — слишком жарко для подштанников. — Это хорошо, что ты беспокоишься за трех Уотов и остальных, но сапог — это на крайний случай. — («Сколько глаз у лорда Красного Ворона? Тысяча и еще один».) — Что сказал твой отец, когда отдал тебя мне в оруженосцы?

— Чтобы я всегда брил или красил волосы и никому не называл своего настоящего имени, — неохотно промолвил мальчик.

Эг служил у Дунка года полтора, хотя некоторые дни можно было считать за двадцать. Вместе они одолевали Принцев перевал и пересекали глубокие, красно-белые пески Дорна. Вместе спустились на плоскодонке по реке Зеленая Кровь до Дощатого города, а оттуда на галее «Белая леди» приплыли в Старомест. Вместе ночевали в гостиницах, на конюшнях, в канавах, делили трапезу с монахами, шлюхами, лицедеями и посетили не меньше сотни кукольных представлений. Эг ухаживал за конем Дунка, точил его меч и счищал ржавчину с его кольчуги. Лучшего спутника человек и желать не мог, и межевой рыцарь относился к нему чуть ли не как к младшему брату.

А между тем никакой он ему не брат. Это яичко [4]драконово, не куриное. Эг может служить в оруженосцах у межевого рыцаря, но Эйегон из дома Таргариенов — это четвертый и самый младший сын Мейекара, Летнего Принца, который, в свою очередь, является четвертым сыном покойного короля Дейерона Доброго, Второго этого имени — тот сидел на Железном Троне двадцать пять лет, пока его не прибрала весенняя хворь.

— Насколько всем известно, Эйегон Таргариен вернулся в Летний Замок со своим братом Дейероном после Эшфордского турнира, — напомнил мальчику Дунк. — Твой отец не желал разглашать, что ты скитаешься по Семи Королевствам с каким-то межевым рыцарем. Так что помалкивай о своем сапоге.

В ответ он получил только взгляд. Большие глаза Эга казались еще больше из-за бритой головы. В тускло освещенном подвале их можно принять за черные, но при лучшем освещении виден их истинный цвет, темно-лиловый. Валирийские глаза. В Вестеросе такие встречаются только у потомков дракона, а в волосах Таргариенов золото перемежается с серебром.

Когда они спускались на шестах по Зеленой Крови, девочки-сиротки приспособились хлопать Эга по лысой макушке, на счастье, и этим вгоняли его в краску. «Девчонки все глупые, — заявлял он. — Если еще одна меня тронет, полетит в реку». «Тогда я тебя трону, — пообещал Дунк. — Так по уху тресну, что до будущей луны колокольный звон будешь слышать». «Лучше уж колокола, чем дуры-девчонки», — пробурчал мальчуган, но в реку так ни одну и не кинул.

Дунк залез в корыто, и вода покрыла его до подбородка — сверху почти кипяток, внизу значительно холоднее. Он стиснул зубы, чтобы не заорать. Эг бы над ним посмеялся — мальчишка с удовольствием моется в кипятке.

— Не подогреть ли еще воды, сир?

— Не надо, хватит и этой. — Грязь сходила в воду дымчатыми струйками. — Принеси-ка мне мыло и скребницу с длинной ручкой. — Думая о волосах Эга, Дунк вспомнил, как грязны его собственные, задержал дыхание и окунулся с головой. Когда он вынырнул, Эг уже доставил требуемое. — У тебя остались два волоска — вот тут, пониже уха, — заметил Дунк. — Не забудь про них, когда опять будешь бриться.

— Хорошо, сир. — Мальчишку это открытие явно порадовало — думает, что у него борода начинает расти, не иначе. Дунк тоже радовался, обнаружив пушок у себя на верхней губе. Он сбривал его кинжалом и чуть нос себе не оттяпал.

— Ступай теперь спать, — сказал он Эгу. — До утра ты мне не понадобишься.

Смыв с себя грязь и пот, Дунк вытянулся и закрыл глаза. Вода совсем остыла и приятно холодила после дневной жары.

Он продолжал мокнуть, пока не сморщилась кожа на пальцах, и лишь тогда вылез.

Их с Эгом тюфяки тоже лежали в подвале, но они предпочитали спать на крыше. Воздух там был свежее, и даже ветер иногда веял. Дождя опасаться не приходилось — здесь его за все их пребывание еще не случалось ни разу.

Когда Дунк поднялся на крышу, Эг уже спал. Дунк лег, заложил руки за голову и стал смотреть в небо. Тысячи звезд горели там, напоминая ему о ночи на Эшфордском лугу, перед началом турнира. В ту ночь он увидел, как упала звезда. Падучие звезды, по общему мнению, предвещают удачу, и он попросил Тансель нарисовать эту звезду на щите, но Эшфорд не принес ему счастья. До конца турнира он чуть было не лишился руки и ступни, а трое хороших людей и вовсе расстались с жизнью. Зато он приобрел оруженосца. Эг уехал из Эшфорда вместе с ним — вот и все, в чем ему посчастливилось.

Дунк надеялся, что в эту ночь звезды падать не станут.


Вдали виднелись красные горы, встающие из белых песков. Дунк копал, втыкая лопату в сухую горячую землю, и кидал через плечо песчаный грунт. Он рыл яму. Могилу, чтобы похоронить свою надежду. Трое дорнийских рыцарей наблюдали за ним, переговариваясь тихими насмешливыми голосами. Чуть подальше ждали купцы с мулами и волокушами. Им хотелось отправиться в путь, но приходилось ждать, пока он не похоронит Каштанку. Он отказывался бросить старую подругу на съедение змеям, скорпионам и диким собакам.

Кобыла пала на долгом безводном переходе от Принцева перевала до Вейта. На ней ехал Эг. Передние ноги внезапно подломились под ней, она опустилась на колени, упала на бок и умерла. Теперь она лежала рядом с ямой, уже окоченев, — скоро и запах пойдет.

Дунк, работая, проливал слезы на потеху дорнийским рыцарям.

— Вода тут в большой цене — не тратьте ее попусту, сир, — говорил один.

— Нашел о чем плакать, — ухмылялся другой. — Добро бы лошадь была хорошая.

«Каштанка, — думал Дунк. — Ее звали Каштанкой, она долгие годы носила меня на себе, не била задом и не кусалась. Она имела жалкий вид рядом с поджарыми скакунами дорнийцев, с их точеными головами, длинными шеями и пышными гривами, но исполнила свой долг до конца».

— Плакать по вислобрюхой кляче? — старческим голосом промолвил сир Арлан. — По мне ты небось не плакал, а ведь это я посадил тебя на нее. — Старик посмеялся беззлобно и добавил: — Эх ты, Дунк-чурбан.

— Он и меня не оплакивал, — подал голос Бейелор Сломи Копье из могилы. — А ведь я был его принцем, надеждой Вестероса. Боги не предназначали мне умереть так рано.

— Отцу было всего тридцать девять, — подхватил принц Валарр. — У него были задатки великого короля, самого великого со времен Эйегона Дракона. — Принц смотрел на Дунка холодными голубыми глазами. — Отчего боги забрали его, а не тебя? — Его каштановые, как у отца, волосы пересекала серебристо-золотая прядь.

«Ты мертв! — хотелось закричать Дунку. — Вы трое все мертвецы, почему бы вам не оставить меня в покое?» Сир Арлан умер от простуды, принц Бейелор — от удара, нанесенного ему собственным братом во время Испытания Семерых, сын его Валарр — по весне. Уж в его-то смерти Дунк не виноват. Он был в Дорне и даже не знал ничего.

— Ты рехнулся, — сказал старый рыцарь. — Мы для тебя могилу копать не будем, когда ты убьешь себя этой работой. В пустыне надо беречь силы и воду.

— Прочь, сир Дункан, — сказал Валарр. — Ступайте прочь. Эг помогал рыть — не лопатой, руками, и выброшенный песок тут же снова стекал в могилу. Все равно что рыть яму на дне моря. «Но я должен копать, — говорил себе Дунк, хотя спина и плечи у него разламывались. — Надо похоронить ее поглубже, чтобы дикие собаки не достали. Я должен…»

— …Умереть? — спросил из могилы дурачок, Большой Роб. Он лежал там смирно, с резаной красной раной на животе, и не казался таким уж большим.

Дунк остановился и уставился на него.

— Но ты-то не умер. Ты спишь в подвале. — Он посмотрел на сира Арлана и взмолился: — Велите ему вылезти из могилы, сир.

Но рядом с ним стоял вовсе не сир Арлан, а сир Беннис Бурый Щит.

— Дунк-чурбан, — закудахтал он, — вспарывая брюхо, ты убиваешь медленно, зато верно. Никогда не видывал человека, который выжил бы, если кишки ему выпустить. — На губах у него пузырилась красная пена. Он плюнул, и белые пески впитали его плевок. Позади него Треб со стрелой в глазу лил медленные красные слезы. Там же стоял Мокрый Уот с разрубленной чуть не надвое головой, и Лем, и красноглазый Пейт, и все остальные. Сначала Дунк подумал, что они тоже жуют кислолист, но нет — изо рта у них текла кровь. Мертвые, все они мертвые.

— Вот-вот, — заржал бурый рыцарь, — так что шевелись, надо побольше могил нарыть. Восемь для них, одну для меня, одну для сира Никудышного, а последнюю для твоего лысого мальца.

Лопата выпала у Дунка из рук.

— Эг, беги! — крикнул он. — Надо бежать! — Но когда мальчик попытался выбраться из ямы, она осыпалась, и пески сомкнулись над ним. Дунк рвался к нему, а песок поднимался все выше, затягивая и его в могилу, заполняя рот, нос, глаза…


Утром сир Беннис стая учить рекрутов строить стену из щитов. Он поставил всех восьмерых в ряд так, чтобы щиты соприкасались, а копья торчали между ними, как длинные деревянные зубы. Дунк и Эг сели верхом и пошли в атаку.

Мейстер стал как вкопанный в десяти футах от копий, но Гром, старый боец, пошел напролом. Куры с воплями вспархивали из-под его ног. Их паника оказалась заразной: первым бросил копье Большой Роб, оставив брешь посреди стены. Воители, вместо того чтобы сомкнуться, ударились в бегство вслед за ним. Гром, которого Дунк не успел сдержать, топтал плетеные щиты, и они хрустели под железными подковами. Беннис витиевато ругался, крестьяне и куры разбегались во все стороны. Эг мужественно боролся со смехом, но в конце концов проиграл битву.

— Ну, хватит. — Дунк остановил Грома и сорвал с себя шлем. — Если и в бою будет то же самое, их всех поубивают. — «Да и нас тоже, скорее всего». — Становилось жарко, и он чувствовал себя потным и грязным, точно и не мылся вчера. В голове стучало, недавний сон никак не желал забываться. На самом деле все было не так, твердил он себе. Каштанка умерла на пути в Вейт, это правда, и они с Эгом ездили на одном коне, пока брат Эга не подарил им Мейстера, но все остальное…

Дунк не плакал тогда. Ему хотелось, но он не плакал. Он хотел похоронить лошадь, но дорнийцы не стали ждать. «Собакам тоже есть надо и щенков чем-то кормить, — сказал один из них, помогая Дунку снять с Каштанки седло и уздечку. — Собаки и песок обглодают ее дочиста, не пройдет и года. Это Дорн, дружище». «А кто же обглодает Уотов?» — невольно подумал Дунк, вспомнив об этом. Разве что шахматные рыбы в ручье.

Он вернулся к башне и спешился.

— Эг, помоги сиру Беннису собрать их и привести обратно сюда. — Он бросил Эгу шлем и поднялся в полутемную горницу к сиру Юстасу.

— Не слишком удачно вышло, — сказал старый рыцарь.

— Да, милорд. От них толку не будет. — Присяжный рыцарь должен верно служить своему сюзерену, но это уже безумие.

— Им такое в новинку. Их отцы и братья были ничуть не лучше, когда начинали. Мои сыновья вложили в них много труда, прежде чем отправиться королю на подмогу. Учили их изо дня в день добрые две недели и сделали их солдатами.

— А как они держали себя в бою, милорд? — спросил Дунк. — И много ли их вернулось с вами домой?

Старый рыцарь посмотрел на него долгим взглядом.

— Лем и Пейт. И Дейк. Дейк был у нас фуражиром — лучшего фуражира я в жизни не видывал. Мы ни разу не снялись с лагеря на пустой желудок. Трое вернулось — трое, не считая меня. — Его усы дрогнули. — В две недели мы, пожалуй, не уложимся.

— Милорд, эта женщина может нагрянуть сюда уже завтра со всеми своими людьми. — «И наши бравые ребята тут же станут мертвыми при столкновении с рыцарями Холодного Рва», — добавил про себя Дунк. — Надо найти другой способ.

— Другой… — Сир Юстас провел пальцами по щиту Маленького Льва. — Ни от лорда Рована, ни от нынешнего короля я не дождусь правосудия. — Он ухватил Дунка за руку выше запястья. — Но в старину, когда нами правили зеленые короли, за убитое животное или крестьянина можно было уплатить пеню.

— Пеню? — с сомнением повторил Дунк.

— Вот вам и способ. У меня кое-что отложено. Речь ведь идет о простой царапине, как сказал сир Беннис. Я мог бы уплатить тому человеку серебряного оленя и еще три женщине за нанесенное бесчестье. Я готов это сделать, если она снесет дамбу. Но в Холодный Ров мне ехать нельзя, — нахмурился старик. Толстая черная муха, пожужжав, села ему на руку. — Этот замок когда-то был нашим. Вы этого не знали, сир Дункан?

— Знал, милорд. — Дунку сказал об этом Сэм Ступе.

— За тысячу лет до Завоевания мы были хранителями Северных Марок, и в вассалах у нас ходили двадцать мелких лордов и сто рыцарей-землевладельцев. Мы владели четырьмя замками и сторожевыми башнями на холмах — с них следили, не идет ли враг. Холодный Ров был самым крупным из наших поместий. Лорд Первин Осгри построил его — Первин Гордый. После битвы на Огненном Поле Хайгарден перешел от королей к управителям, и род Осгри захирел. Король Мейегор, сын Эйегона, отобрал у нас Ров, когда лорд Ормонд Осгри выступил против притеснения им Звезд и Мечей — так назывались тогда отряды Бедняков и Воинских Сынов. — Голос старика звучат хрипло. — Над воротами Холодного Рва выбит шахматный лев. Отец показал мне его, когда ездил со мной к старому Рейнарду Вебберу, а я, в свой черед, показал своему сыну, Аддаму… Он служил в Холодном Рву пажом, а затем оруженосцем. Между ним и дочерью лорда Вимана возникла… привязанность, и вот однажды зимой я облачился в лучшие свои одежды и поехал к лорду Виману просить ее руки. Он отказал — учтиво, но я, уезжая, слышал, как он смеется с сиром Лукасом Дюймелем. После этого я побывал во Рву только раз, когда эта женщина похитила одного из моих людей. Когда мне сказали, чтобы я поискал бедного Лема на дне…

— Дейка, — мягко поправил Дунк. — Беннис говорит, его звали Дейк.

— Дейк? — Муха, ползая по рукаву старика, остановилась потереть лапки. Сир Юстас согнал ее и подергал себя за ус. — Ну да, Дейк, я так и сказал. Лихой парень, я хорошо его помню. На войне он был у нас фуражиром. Нам никогда не приходилось воевать на пустой желудок. Когда сир Лукас сказал мне, что сделали с моим бедным Дейком, я поклялся, что ноги моей больше не будет в этом замке, разве лишь чтобы вступить во владение. Теперь вы понимаете, почему я не могу поехать туда, сир Дункан, ни для уплаты пени, ни по иной причине.

Дунк понимал как нельзя более ясно.

— Но я-то могу, милорд. Я ведь не давал клятвы.

— Вы славный человек, сир Дункан, и отважный рыцарь. — Старик крепко сжал его руку. — Жаль, что боги не пощадили мою Алисанну. Именно о таком муже для нее я и мечтал. Истинный рыцарь. Зерцало рыцарства.

Дунка бросило в краску.

— Я передам леди Веббер то, что вы сказали относительно пени, но…

— Этим вы спасете сира Бенниса от участи Дейка. Я знаю. В людях я разбираюсь недурно, и в вас чувствуется сталь. Один ваш вид заставит их призадуматься. Когда эта женщина увидит, что у Оплота есть такой защитник, она разрушит свою дамбу по собственной воле.

Дунк, не зная, что на это ответить, сказал:

— Я поеду завтра, милорд, и сделаю, что смогу.

— Истинно так. Завтра. — Муха снова села сиру Юстасу на левую руку. Он поднял правую и прихлопнул ее.


— Опять?! — вознегодовал Эг. — Вы ж только вчера помылись.

— А потом весь день плавал в поту под доспехами. Закрой рот и набери воды.

— Вы мылись, когда сир Юстас взял нас на службу, — вспомнил Эг. — Да вчера, да еще сегодня. Три раза получается!

— Мне предстоят переговоры с благородной дамой. Хочешь, чтобы от меня разило, как от сира Бенниса, когда я буду стоять перед ней?

— Для этого вам пришлось бы сперва в Мейстеровом навозе вываляться, — заметил Эг, наполняя котел. — Сэм Ступе говорит, что кастелян Холодного Рва с вас ростом будет. Его имя Лукас Дюймель, а прозвище — Длинный Дюйм. Как вы думаете, он правда такой большой?

— Нет. — Дунк давно уже не встречал никого с себя ростом. Он взял котел и подвесил его над огнем.

— Вы будете с ним сражаться?

— Нет. — Дунку очень хотелось бы ответить «да». Пусть он не первый боец в королевстве, но рост и сила могут восполнить много изъянов. Жаль, что к недостатку ума это нельзя применить. Со словами он управляется плоховато, а с женщинами и того хуже. Этого здоровенного Длинного Дюйма он опасался и вполовину не так сильно, как встречи с Горячей Вдовой. — Я буду говорить с вдовой, только и всего.

— А что вы ей скажете, сир?

— Что она должна снести дамбу. — «Вы должны снести дамбу, миледи, иначе…» — Вернее, я попрошу ее об этом. — «Пожалуйста, верните нам шахматную воду». — Если ей будет угодно. — «Хоть чуточку, миледи, смилуйтесь». Сиру Юстасу не понравится, если он будет унижаться — как же сказать ей об этом?

Вода в котле уже закипала, и Дунк велел Эгу:

— Помоги-ка мне. — Вместе они вылили воду в корыто. — Не умею я говорить с благородными дамами, — признался Дунк. — В Дорне мы оба могли поплатиться жизнью за то, что я сказал леди Вейт.

— Леди Вейт была сумасшедшая, — напомнил Эг, — но немного галантности вам бы не помешало. Дамы любят галантность. Если бы вы защитили Горячую Вдову, как ту девушку-кукольницу от Эйериона…

— Эйерион сейчас в Лиссе, а вдова не нуждается в защите. — Дунку не хотелось говорить о Тансель. Ее прозвали «Тансель Длинная», но для него она была в самый раз.

— Некоторые рыцари поют своим дамам галантные романсы или играют им на лютне.

— У меня лютни нет, — насупился Дунк. — А когда я напился в Дощатом городе, ты сказал, что я пою, как завязший в грязи буйвол.

— Верно, сир. Я и позабыл.

— Как ты мог позабыть?

— Вы мне велели забыть, я и забыл, — невинным голоском ответил Эг. — Вы сказали, что дадите мне в ухо, если я об этом упомяну.

— Обойдемся без песен. — Будь даже у него голос, песню он знал только одну, «Медведь и прекрасная дева» — вряд ли ею можно покорить леди Веббер. Второй котел пускал пары, и они вылили его в ванну.

— Не ешьте и не пейте ничего в Холодном Рву, сир. Горячая Вдова всех своих мужей отравила.

— Я на ней жениться не собираюсь. Она знатная леди, а я Дунк с Блошиного конца. Сколько у нее всего мужей было, не знаешь?

— Четверо, а детей нету. Как только она родит, ночью является демон и уносит младенца. Жена Сэма говорит, что она их еще до рождения продала владыке Семи Преисподних, а он взамен обучил ее черной науке.

— Благородные леди не занимаются черной магией. Они танцуют, поют и вышивают.

— Может, она пляшет с демонами и вышивает злые заклятия, — со смаком предположил Эг. — Да и откуда вам знать, что делают благородные леди, сир? Вы знакомы с одной только леди Вейт.

Это было сказано дерзко, однако верно.

— С дамами я, может, и не знаком, зато хорошо знаю одного мальчишку, и он так и напрашивается, чтоб получить в ухо. — Дунк потер затылок, который после целого дня ношения кольчуги делался как деревянный. — Ты вот знался с принцессами и королевами — разве они пляшут с демонами и занимаются колдовством?

— Леди Шира, наложница Красного Ворона, занимается. Она купается в крови, чтобы сохранить красоту. А моя сестра Рея подлила мне приворотного зелья, чтоб я женился на ней, а не на Даэлле, другой сестре.

Эг говорил о подобном кровосмешении как о самом естественном деле. Для него это так и есть. У Таргариенов братья веками женятся на сестрах, оберегая чистоту драконовой крови. Последний дракон умер еще до рождения Дунка, но династия драконовых королей продолжается. Может быть, боги не против таких браков.

— Ну и как зелье, подействовало? — спросил Дунк.

— Подействовало бы, да я его сразу выплюнул. Мне жена ни к чему, я хочу стать рыцарем Королевской Гвардии и посвятить всю жизнь королю. Белые рыцари приносят обет безбрачия.

— Это благородно, но ты, когда подрастешь, выберешь, возможно, невесту, а не белый плащ. — Дунку вспомнилась Тансель Длинная и то, как она улыбалась ему в Эшфорде. — Сир Юстас сказал, что желал бы для своей дочери такого мужа, как я. Ее звали Алисанна.

— Так ведь она умерла, сир.

— Без тебя знаю, — раздраженно отрезал Дунк. — Он сказал «будь она жива». Тогда он выдал бы ее за меня. Или за такого, как я. Никогда еще лорд не предлагал мне свою дочь в жены.

— Умершую дочь. И если Осгри когда-то и были лордами, то сир Юстас просто рыцарь, хотя и помещик.

— Я знаю, кто он такой. В ухо захотел?

— Лучше уж в ухо, чем жениться. Особенно на мертвой. Вода закипает, сир.

Они опрокинули в ванну третий котел, и Дунк стал раздеваться.

— Завтра я надену мой дорнийский камзол. — Это была самая красивая вещь в гардеробе Дунка: песочный шелк с изображением вяза и падающей звезды.

— Если надеть его в дорогу, он весь пропотеет, сир. Наденьте этот, а тот я возьму с собой. Переоденетесь около замка.

— Поблизости от замка. Я не стану дурака из себя строить, переодеваясь на подъемном мосту. И кто тебе сказал, что ты едешь со мной?

— Рыцарь внушает больше уважения, если его сопровождает оруженосец.

И то правда. Мальчишка хорошо смыслит в таких вещах, не зря же он прослужил два года пажом в Королевской Гавани. Дунк тем не менее не хотел брать его на опасное дело. Кто знает, какой прием ему окажут в Холодном Рву. Если эта Горячая Вдова в самом деле так страшна, как о ней говорят, он может оказаться в вороньей клетке, вроде тех двоих на перекрестке дорог.

— Ты останешься и поможешь Беннису с новобранцами. И не дуйся, это не поможет. — Дунк скинул бриджи и сел в горячую воду. — Отправляйся спать и дай мне помыться. Ты не едешь, и весь разговор.


Когда Дунка разбудило солнце, Эга уже след простыл. Боги, неужели утро? Так скоро? Он сел, потянулся и сонно побрел к колодцу. Там он зажег толстую сальную свечу, поплескал холодной водой в лицо и оделся.

Оседланный Гром уже ждал его у конюшни. Эг с Мейстером тоже ждали.

В тугих белых бриджах, в дублете с зелеными и золотыми квадратами и в сапогах мальчишка в кои-то веки выглядел как настоящий оруженосец.

— Бриджи порвались сзади, но жена Сэма зашила их, — объявил он.

— Это вещи Аддама, — пояснил сир Юстас, выводя из конюшни собственного серого мерина. Поношенный шелковый плащ с шахматным львом окутывал его плечи. — Дублет немного сопрел в сундуке, но еще годен. Рыцарь с оруженосцем внушает больше уважения, поэтому я решил, что Эг будет сопровождать вас в Холодный Ров.

«Нас перехитрил десятилетний мальчишка». Дунк посмотрел на Эга и произнес одними губами: «А в ухо?» Тот заухмылялся.

— У меня и для вас кое-что есть, сир Дункан. Смотрите. — Старик тряхнул чем-то в воздухе и развернул еще один плащ — из белой шерсти, расшитый квадратами зеленого атласа и парчи. Последняя вещь, которую Дунку хотелось надеть в такую жарищу, но когда сир Юстас накинул плащ ему на плечи, Дунк увидел гордость в его глазах не смог отказаться.

— Благодарю вас, милорд.

— Он вам к лицу. Жаль, что я не могу дать вам еще что-нибудь. — Усы старика дрогнули. — Я велел Сэму поискать в вещах моих сыновей, но Эдвин и Гарольд были гораздо ниже вас, уже в груди, и ноги у них были намного короче. То, что осталось от них, вам будет не впору, увы.

— Плаща вполне довольно. Я не посрамлю его, милорд.

— Не сомневаюсь в этом. — Старик потрепал серого по шее. — Я провожу вас немного, если не возражаете.

— Помилуйте, какие могут быть возражения.

Эг поехал под гору первым, очень прямо держась в седле.

— А эта шляпа ему непременно нужна? — спросил сир Юстас. — Какой-то дурацкий вид, вам не кажется?

— Будет еще хуже, милорд, если у него голова облезет. — Солнце, едва взойдя, уже припекало. К полудню седла начнут так жечь, что волдыри вскочат. Эг, конечно, хорош в наряде умершего мальчика, но к вечеру яичко сварится вкрутую. Дунк хотя бы переодеться сможет — парадный камзол он вез в седельной сумке.

— Поедем западной дорогой, — решил сир Юстас. — Последнее время ею мало пользуются, однако это самый короткий путь до Холодного Рва. — Дорога вела в обход холма, мимо ежевичника, где покоились жена и сыновья старого рыцаря. — Они любили ходить сюда по ягоды, мои мальчики. Малышами они прибегали ко мне все перемазанные и исцарапанные, и я сразу догадывался, где они были. — Лицо старика осветила нежная улыбка. — Ваш Эг напоминает мне моего Аддама. Такой же смелый, несмотря на свои юные годы. Аддам прикрыл собой своего раненого брата Гарольда, и речной рыцарь с шестью желудями на щите отсек ему руку топором. — Грустные серые глаза сира Юстаса встретились с глазами Дунка. — Ваш старый господин, рыцарь из Пеннитри, тоже сражался во время мятежа Черного Пламени?

— Да, милорд — еще до того, как взял меня к себе. — Дунку в ту пору было года три или четыре, и он бегал, полуголый, по улицам Блошиного Конца, скорее звереныш, чем человеческое дитя.

— За красного дракона или за черного?

Вопрос оставался опасным даже спустя столько лет. Со времен Эйегона Завоевателя в гербе Таргариенов значился трехглавый дракон, красный на черном. Дейемон Претендент поменял эти цвета на своих знаменах по обычаю многих бастардов. «Сир Юстас — мой сюзерен и имеет право знать», напомнил себе Дунк.

— Он сражался под знаменем лорда Хейфорда, милорд.

— Бледно-зеленые скрещенные полосы на золотом поле? Волнистые?

— Возможно, милорд. Эг должен знать. — Мальчуган мог без запинки назвать гербы половины вестеросских рыцарей.

— Он был известный сторонник престола, лорд Хейфорд. Король Дейерон сделал его своим десницей перед самым сражением. Батервелл так плохо справлялся с этой должностью, что многие сомневались в его преданности, но лорд Хейфорд оставался несгибаемым от начала до конца.

— Сир Арлан был рядом с ним, когда он погиб. Его зарубил лорд с тремя замками на щите.

— Много славных людей погибло в тот день и с той, и с другой стороны — потому это поле и назвали Багряным. Сир Арлан рассказывал вам о сражении?

— Он не любил говорить о нем. Там погиб и его оруженосец, Роджер Пеннитри, сын его сестры. — При одном упоминании этого имени Дунк испытывал легкое чувство вины — ведь он занял место Роджера. Только принцы и самые знатные лорды могут позволить себе двух оруженосцев. Если бы Эйегон Недостойный вручил свой меч законному наследнику Дейерону, а не бастарду Дейемону, мятежа Черного Пламени могло и не быть, и Роджер Пеннитри был бы жив. Со временем он стал бы рыцарем, лучшим рыцарем, чем Дунк — а Дунка в конце концов повесили бы или сослали на Стену, в Ночной Дозор.

— Страшное это дело — большое сражение, — сказал сир Юстас. — Но, помимо крови и резни, в нем есть и красота, красота, от которой разрывается сердце. Никогда не забуду, как садилось солнце над Багряным Полем. Десять тысяч человек полегло, воздух наполняли стоны и жалобы, но небо над нами, золотое, алое и оранжевое, было прекрасно, и я плакал оттого, что моим сыновьям не дано его видеть. — Он вздохнул. — В тот день, что бы вам ни говорили теперь, все висело на волоске. Если б не Красный Ворон…

— Я всегда думал, что битву выиграл Бейелор Сломи Копье. Он и принц Мейекар.

— Молот и наковальня? — Старик шевельнул усами. — Певцы о многом умалчивают. Дейемон в тот день был воплощением самого Воина. Никто не мог выстоять против него. Он разнес вдребезги авангард лорда Аррена, убил рыцаря Девяти Звезд и Уила Уэйнвуда, а затем схватился с сиром Гвейном Корбреем из Королевской Гвардии. Чуть ли не час гарцевали они на конях и рубились, а убитые падали вокруг них. Говорят, что каждый раз, как сходились их мечи, Черное Пламя и Покинутая, звон разносился на целую лигу — то ли песнь, то ли вопль. Но наконец Покинутая дрогнула, и Черное Пламя рассекло шлем сира Гвейна, ослепив его и залив кровью. Дейемон спешился, чтобы оградить поверженного врага от конских копыт, и приказал Красному Бивню унести его в тыл, к мейстерам. Сделав это, он совершил роковую ошибку. Вороньи Зубы только что заняли Гряду Слез, и Ворон увидел в трехстах ярдах королевский штандарт своего сводного брата, а под ним — Дейемона и его сыновей. Первым он сразил Эйегона, старшего из близнецов — он знал, что Дейемон ни за что не оставит мальчика, пока в том теплится жизнь, даже под градом белых стрел. И Дейемон не оставил, и семь стрел пронзили его — они слетели с лука Красного Ворона, но направляло их колдовство. Юный Эйемон поднял Черное Пламя, выпавшее из руки умирающего отца, и Ворон его тоже убил. Так погиб черный дракон и его сыновья.

После этого произошло еще много всего, я знаю. Кое-что я видел сам. Мятежники обратились в бегство, но Жгучий Клинок повернул назад и предпринял свою безумную атаку… его бой с Красным Вороном уступал только поединку Дейемона с Гвейном Корбреем. Принц Бейелор, как молот, обрушился на задние ряды мятежников, дорнийцы с бешеным визгом метали копья… но это уже не имело решающего значения. Война была выиграна, когда погиб Дейемон.

От какой малости порой все зависит. Если бы Дейемон остался в седле и предоставил Гвейна его судьбе, он мог бы разбить левое крыло Мейекара еще до того, как Красный Ворон занял гряду. Тогда битву бы выиграли черные драконы, а десница короля пал, и перед мятежниками открылась бы дорога на Королевскую Гавань. Пока принц Бейелор подоспел бы со своими штормовыми лордами и дорнийцами, Дейемон уже мог бы сесть на Железный Трон.

Певцы могут сколько угодно разливаться про молот и наковальню, но исход битвы решил братоубийца своими белыми стрелами и черными чарами. И теперь нами правит он, не сомневайтесь на этот счет. Король Эйерис — его создание. Я не удивился бы, узнав, что Ворон околдовал его величество и подчинил своей воле. Не диво, что нас постигло проклятие. — Сир Юстас погрузился в мрачное молчание. Дунку хотелось знать, что из всего этого слышал Эг, но его бесполезно спрашивать, все равно не сознается. Сколько глаз у лорда Красного Ворона?

День быстро накалялся. Даже мухи в такую жару не летают, заметил Дунк. У них больше ума, чем у рыцарей. Окажут ли им с Эгом гостеприимство в Холодном Рву? Кружка охлажденного темного эля пришлась бы кстати. Дунк обдумывал эту вероятность с удовольствием, но тут он вспомнил, что говорил Эг о мужьях Горячей Вдовы, и жажды как не бывало. Есть вещи похуже пересохшей глотки.

— Было время, когда дом Осгри владел всеми землями в округе, от Нанни на востоке до Мощеного Двора, — снова заговорил сир Юстас. — Холодный Ров был наш, и гряда Подковы, и пещеры Дерринга, и оба берега Лиственного озера, и села Даек, Малый Даек, Бутылочное Дно… Девицы Осгри выходили замуж за Флорентов, Сваннов, Тарбеков, даже за Хайтауэров и Блэквудов.

Вдали показался край Уотова леса. Дунк заслонил рукой глаза и один-единственный раз позавидовал соломенной шляпе Эга. Хорошо будет побыть хоть недолго в тени.

— Раньше Уотов лес тянулся до самого Холодного Рва, — сказал сир Юстас. — Кто был Уот, я не помню, но до Завоевания тут водились зубры и лоси ладоней двадцати вышиной. А уж красных оленей за всю жизнь было не перевести, ведь тут разрешалось охотиться только королю да шахматному льву. Еще при моем отце деревья росли по обе стороны ручья, но пауки вырубили лес, чтобы расчистить пастбище для своей скотины и лошадей.

Пот струился по груди Дунка, и ему очень хотелось, чтобы его сюзерен помолчал. Слишком жарко для разговоров, и для верховой езды, и для всего остального.

В лесу они наткнулись на труп большой дикой кошки, кишащий червями.

— Фуу. — Эг далеко объехал падаль. — Воняет хуже, чем от сира Бенниса.

Сир Юстас придержал коня.

— Не знал, что в этом лесу еще остались дикие кошки. Отчего же она погибла? — Не получив ответа, он сказал: — Здесь я поверну обратно. Держите на запад, и приедете прямо к Холодному Рву. Деньги у вас при себе? — Дунк кивнул. — Это хорошо. Возвращайтесь вместе с водой, сир, — сказал старый рыцарь и потрусил к дому.

— Я придумал, как вам говорить с леди Веббер, — тут же зачастил Эг. — Надо привлечь ее на нашу сторону комплиментами. — Мальчишка в своем дублете выглядел таким же свеженьким, как сир Юстас в своем плаще.

«Один я, что ли, потею» — подумал Дунк и повторил:

— Комплиментами, значит. Это еще что за штука?

— Вы знаете, сир. Скажите ей, как она прекрасна.

— Она четырех мужей пережила и стара, должно быть, как леди Вейт, — засомневался Дунк. — Если я скажу покрытой бородавками карге, что она прекрасна, она меня за лжеца примет.

— А вы скажите правду. Так мой брат Дейерон делает. Даже у старой шлюхи может быть что-то красивое — волосы там или уши, как он говорит.

— Уши? — Сомнения Дунка усиливались.

— Или глаза. Скажите, что платье делает ее прекрасные глаза еще ярче. — Мальчуган пораздумал. — Если, конечно, у нее оба глаза целы, а не один, как у Красного Ворона.

«Миледи, это платье делает ваш прекрасный глаз еще ярче». Дунк слышал, как другие рыцари опускают дамам такого рода любезности — не столь, правда, смелые. «Миледи, ваше платье прелестно. Оно делает цвет ваших обоих прекрасных глаз еще ярче». Среди дам встречались и сморщенные старухи, и толстушки, и рябые, но платья носили все, и оба глаза у них, насколько Дунк помнил, были на месте. «Это платье, миледи, усиливает цвет ваших ярких глаз».

— Межевым рыцарям проще жить, — посетовал Дунк. — Ляпну что-нибудь не то, а она велит зашить меня в мешок с камнями и кинуть в свой ров.

— Сомневаюсь, что у нее найдется такой большой мешок, сир, но лучше бы нам прибегнуть к моему сапогу.

— Нет, — отрезал Дунк.

Выехав из Уотова леса, они очутились намного выше плотины. Вода здесь стояла так высоко, что Дунк вполне мог бы осуществить свою мечту и выкупаться. Тут и утопить человека впору, подумал он. На том берегу вдоль ведущей на запад дороги пролегала канава, а от нее ответвлялось множество мелких, орошавших поля. Перебравшись через ручей, они окажутся во власти вдовы. «Ох и попал же я в переделку, — подумал Дунк. — Один-одинешенек, не считая десятилетнего мальчика, который прикрывает мне спину».

— Сир, почему мы остановились? — обмахиваясь, спросил Эг.

— Мы не останавливались. — Дунк послал Грома через ручей, Эг последовал его примеру. Вода доходила Грому до брюха, и на вдовий берег они выбрались мокрые. Канава уходила вдаль, прямая, как стрела, отсвечивая на солнце золотом и зеленью.

Увидев несколько часов спустя башни Холодного Рва, Дунк остановился, переоделся в нарядный камзол и поправил меч в ножнах. Недоставало еще, чтобы клинок застрял, когда понадобится вынуть его. Эг, с серьезным под полями шляпы лицом, проделал то же самое со своим кинжалом. Теперь они ехали бок о бок — Дунк на большом боевом скакуне, Эг на муле, с безжизненно повисшим на древке знаменем Осгри.

Холодный Ров после всех рассказов сира Юстаса немного разочаровал Дунка. По сравнению со Штормовым Пределом, Хайгарденом и другими поместьями, которые ему довелось повидать, этот замок выглядел весьма скромно… но все же был настоящим замком, а не укрепленной сторожевой башней. Зубчатые крепостные стены насчитывали в высоту тридцать футов, а дозорные вышки на каждом углу могли достать до середины Оплота. На всех вышках и шпилях висели черные знамена Вебберов с серебряной паутиной и пятнистым пауком на ней.

— Сир, — сказал Эг, — смотрите, куда вода бежит. Канава под восточной стеной впадала в ров, от которого замок получил свое название. Услышав журчание воды, Дунк скрипнул зубами. Ну нет, не получит она шахматную воду.

— Едем, — сказал он Эгу.

На своде главных ворот под черными знаменами виднелась глубоко врезанная в камень эмблема. За долгие века она выветрилась, но видно было, что это стоящий на задних лапах лев, составленный из отдельных квадратов. Проезжая помосту в открытые ворота, Дунк оценил глубину рва — шесть футов, не меньше.

Двое стражников с копьями преградили им путь — один с большой черной бородой, другой безбородый. Бородач осведомился, зачем они здесь.

— Милорд Осгри прислал меня для переговоров с леди Веббер, — ответил Дунк. — Меня зовут сир Дункан Высокий.

— Да уж ясно, что не Беннис, — сказал безбородый. — Его бы мы издали учуяли. — Во рту у него недоставало зуба, на груди был нашит пятнистый паук.

Бородач подозрительно щурился, глядя на Дунка.

— Леди нельзя видеть без разрешения Длинного Дюйма. Ступайте за мной, а ваш конюх останется при лошадях.

— Я оруженосец, а не конюх, — заявил Эг. — Ты слепой или просто дурак?

Безбородый заржал, бородач приставил копье к горлу Эга.

— А ну, повтори еще раз. Дунк дал Эгу в ухо.

— Закрой свой рот и займись лошадьми. — Он спешился. — Пойду повидаюсь с сиром Лукасом.

Бородач опустил копье.

— Он во дворе.

Под заостренной подъемной решеткой они прошли во внешний двор. Собаки лаяли в конурах, из семистенной септы с цветными окнами слышалось пение. Кузнец у своей мастерской подковывал боевого коня, ему помогал подмастерье. Оруженосец стрелял по мишеням из лука. Веснушчатая девушка с длинной косой занималась тем же, и у нее получалось ничуть не хуже. Тут же вращалась кинтана [5], и несколько рыцарей в стеганых камзолах атаковали ее.

Сира Лукаса Дюймеля они нашли в числе зрителей, наблюдавших за кинтаной. Он разговаривал с септоном, толстым и рыхлым, как пудинг. Потел этот септон еще больше, чем Дунк — можно было подумать, он выкупался прямо в одежде. Дюймель рядом с ним мог сойти за копье — очень длинное копье, но все-таки ниже Дунка. Шесть футов семь дюймов, прикинул Дунк, и каждый дюйм заносчивее предыдущего. Разряженный в черный шелк и серебряную парчу, Лукас тем не менее выглядел таким свежим, будто только что слез со Стены.

— Милорд, — обратился к нему часовой, — вот этот явился из курятника и желает видеть ее милость.

Септон обернулся первый, с радостным возгласом — это заставило Дунка заподозрить, что он пьян.

— Это кто же такой? Межевой рыцарь? У вас в Просторе межи длинные. — Септон осенил Дунка благословением. — Да будет Воин на твоей стороне. Я септон Сефтон. Неудачное имя, но что делать. А вас как зовут?

— Сир Дункан Высокий.

— Похвальная скромность, — заметил септон, обращаясь к сиру Лукасу. — Будь я такого же роста, я именовал бы себя сир Сефтон Огромный, сир Сефтон Башня, сир Сефтон Заоблачный. — Его круглая физиономия раскраснелась, на рясе остались винные пятна.

Сир Лукас разглядывал Дунка. На вид Дюймелю было не менее сорока, а то и все пятьдесят. Скорее жилистый, чем мускулистый, он поражал своим безобразием. Губы толстые, за ними частокол кривых желтых зубов, нос мясистый, глаза навыкате. Дунк почувствовал, что Лукас зол, еще раньше, чем тот промолвил:

— Межевые рыцари — в лучшем случае вооруженные попрошайки, в худшем разбойники. Ступай прочь. Здесь такие, как ты, не нужны.

Дунк потемнел.

— Сир Юстас Осгри из Оплота прислал меня для переговоров с хозяйкой замка.

— Осгри? — Септон взглянул на Длинного Дюйма. — Шахматный лев? Я думал, дом Осгри вымер.

— Можно и так сказать. Кроме старика, никого не осталось. Мы позволяем ему занимать полуразрушенную башню в нескольких лигах к востоку. Если сир Юстас желает говорить с ее милостью, пусть приезжает сам, — бросил Длинный Дюйм Дунку. — Ты был с Беннисом у плотины, — его глаза сузились, — не трудись отрицать. Мне следовало бы повесить тебя.

— Да сохранят нас Семеро. — Септон вытер мокрый лоб рукавом. — Так он разбойник? Да еще такой громадный. Покайтесь, сир, и Матерь помилует вас. — Тут септон пукнул, и это свело на нет его благочестивые речи. — Ох, простите. Вот что бывает от бобов и ячменного хлеба.

— Я не разбойник, — ответил Дунк им обоим со всем достоинством, на какое был способен, но Длинного Дюйма это не тронуло.

— Не испытывайте моего терпения, сир… если вы действительно рыцарь. Бегите назад в свой курятник и скажите сиру Юстасу, чтобы он выдал нам сира Бенниса Вонючего. Если он избавит нас от хлопот изымать оного рыцаря из Оплота, миледи, возможно, проявит некоторое милосердие.

— Я сам поговорю с миледи. О сире Беннисе, о стычке у плотины и о покраже нашей воды.

— О покраже? Попробуй заикнуться об этом, и окажешься во рву еще до заката. Ты уверен, что хочешь с ней говорить?

В одном Дунк был крепко уверен: ему очень хотелось заехать кулаком в желтые зубы Длинного Дюйма.

— Я вам уже сказал.

— Да пусть себе говорит, — вмешался септон. — Какой от этого вред? Бедный сир Дункан проделал такой долгий путь под палящим солнцем — пусть скажет то, что хотел.

Лукас снова окинул Дунка взглядом.

— Прислушаемся к служителю богов. Пойдем, и сделай милость — будь краток. — Он зашагал через двор, и Дунку поневоле пришлось его догонять.

Двери септы в это время отворились, и оттуда стали выходить богомольцы — рыцари, оруженосцы, с дюжину ребятишек, несколько стариков, три септы в белых одеждах… и одна грузная благородная дама в синем шелковом платье с мирийским кружевом, таком длинном, что подол волочился по земле. Дунк дал ей лет сорок. Под серебряной сеткой лежали высоко взбитые рыжие волосы, но даже они уступали яркостью красному лицу.

— Миледи, — сказал сир Лукас, — вот этот межевой рыцарь заявляет, что приехал от сира Юстаса Осгри. Угодно вам будет его выслушать?

— Если вы того хотите, сир Лукас. — Она так воззрилась на Дунка, что ему невольно вспомнились разговоры Эга о колдовстве. Непохоже, однако, чтобы она купалась в крови ради сохранения красоты. Толстая, приземистая, и голова у нее как редька — даже прическа этого не скрывает. Нос слишком велик, рот чересчур мал. Оба глаза, к счастью, на месте — но Дунку сделалось не до комплиментов.

— Сир Юстас поручил мне поговорить с вами о недавнем происшествии у вашей плотины.

— У плотины? — заморгала она.

Вокруг них собирался народ, и Дунк чувствовал на себе недружелюбные взгляды.

— На Шахматном ручье. Ваша милость построили там плотину…

— Да нет же. Я все утро посвятила молитвам, сир. Сир Лукас хмыкнул.

— Я не хотел сказать, что вы построили ее самолично, но… без воды у нас весь урожай погибнет, и ячмень, и дыни…

— Дыни? — заулыбалась она. — Я люблю дыни. Какого они сорта?

Дунк обвел взглядом собравшуюся толпу, и ему стало еще жарче. Что-то тут не то. «Длинный Дюйм из меня дурака делает».

— Миледи… быть может, мы поговорим с глазу на глаз?

— Ставлю оленя, он переспать с ней хочет, орясина! — гаркнул кто-то, и все покатились со смеху. Дама, испуганно попятившись, закрыла руками лицо, и одна из септ обняла ее за плечи.

— Что тут за веселье? — произнес звонкий и твердый голос. — Кто-то, кажется, изволит шутить? Зачем вы докучаете моей родственнице, сир рыцарь?

Голос принадлежал девушке, которую Дунк видел у мишеней для лучников. На бедре у нее висел колчан, в руке она держала лук с себя ростом, то есть не очень длинный. Если Дунку недоставало дюйма до семи футов, то ей недоставало дюйма до пяти. Ее талию он мог бы обхватить ладонями. Рыжая коса опускалась почти до колен. Дунк смотрел сверху вниз на вздернутый нос, подбородок с ямочкой и легкую россыпь веснушек.

— Простите великодушно, леди Роанна, — сказал миловидный молодой лорд с кентавром Касвеллов на дублете. — Этот олух принял леди Гелисенту за вас.

— Так это вы — Горячая Вдова? — брякнул Дунк, переводя взгляд с одной на другую. — Но вы так…

— Так молода? — Девушка перебросила лук долговязому парню, с которым стреляла по мишеням. — Мне двадцать пять, говоря откровенно. Или вы хотели сказать «так малы»?

— Так прекрасны. — Дунк сам не знал, откуда это взялось, но радовался, что оно подвернулось вовремя. Ему нравился ее носик, и ее светло-рыжие волосы, и маленькие, но хорошо вылепленные груди под кожаным колетом. — Я думал, что… то есть мне говорили, что вы уже четырежды овдовели, и я…

— Мой первый муж умер, когда мне было десять, а ему двенадцать. Он был оруженосцем моего отца и пал на Багряном Поле. Боюсь, что мои мужья долго на свете не заживаются. Последний умер весной.

Так говорили обо всех, кто умер два года назад от весенней хвори: он умер весной или по весне. Поветрие унесло десятки тысяч человек, в том числе мудрого старого короля и двух молодых, подававших большие надежды принцев.

— Я… соболезную вам, миледи. — «Комплименты, чурбан, переходи к комплиментам!» — Ваше платье…

— Платье? — Она окинула взглядом свои сапоги, бриджи, просторный полотняный камзол и колет. — Но на мне нет платья.

— Я хотел сказать, ваши волосы… они такие мягкие и…

— Почем вы знаете, сир? Если бы вы трогали мои волосы, я бы это запомнила.

— То есть не мягкие, а рыж… огненные. Они просто пылают.

— Надеюсь, все же не так, как ваше лицо. — Она рассмеялась, и все собравшиеся подхватили ее смех.

Все, кроме сира Лукаса Длинного Дюйма.

— Миледи, — сказал он, — этот человек из наемников Осгри. Это он вместе с Беннисом напал на наших землекопов у дамбы, когда ранили Уолмера. Старый Осгри прислал его для переговоров.

— Точно так, миледи. Меня зовут сир Дункан Высокий.

— Скорее уж Недалекий, — вставил бородатый рыцарь с разветвленной молнией Лейгудов. Смех возобновился, и даже леди Гелисента хихикнула, оправившись от испуга.

— Неужели учтивые манеры в Холодном Рву умерли вместе с моим лордом-отцом? — холодно молвила девушка — нет, не девушка, а взрослая женщина и даже вдова. — Хотела бы я знать, как мог сир Дункан так ошибиться?

Дунк злобно глянул на сира Лукаса.

— Вина целиком моя.

— Так ли? — Вдова оглядела Дунка с головы до ног, задержав взгляд на груди. — Дерево и летящая звезда. Этот герб я вижу впервые. — Она провела двумя пальцами по ветке вяза на камзоле у Дунка. — И он не вышит, а нарисован. Я слышала, что так раскрашивают шелка в Дорне, но вы слишком велики для дорнийца.

— Не все дорнийцы маленькие, миледи. — Дунк чувствовал ее пальцы сквозь шелк. На руке у нее тоже веснушки — и по всему телу, наверное. У Дунка внезапно стало сухо во рту. — Я провел в Дорне год.

— Там все дубы такие высокие? — спросила она, не отнимая пальцев от ткани.

— Это, собственно, вяз, миледи.

— Хорошо, я запомню. — Она убрала руку. — Во дворе слишком пыльно и жарко для разговора. Проводи сира Дункана в мою приемную палату, септон.

— С удовольствием, сестрица.

— Наш гость, думаю, хочет пить — вели заодно принести вина.

— Как прикажете, — просиял септон.

— Я приду, как только переоденусь. — Она расстегнула пояс с колчаном и отдала своему спутнику. — Пусть мейстер Серрик тоже придет. Пришлите его, сир Лукас.

— Я приведу его тотчас же, миледи, — заверил Длинный Дюйм.

Она одарила своего кастеляна холодным взглядом.

— Нет нужды. Я знаю, как много у вас дел в замке. Довольно будет, если вы пришлете мейстера ко мне в комнаты.

— Миледи, — сказал Дунк ей вслед, — я оставил своего оруженосца за воротами. Можно ли ему пойти с нами?

— Оруженосца? — Улыбаясь, она из женщины двадцати пяти лет становилась пятнадцатилетней. — Разумеется, если вы так желаете.


— Не пейте вина, сир, — прошипел Эг, пока они ждали в приемной вместе с септоном. Каменный пол устилал душистый тростник, на стенах висели гобелены с турнирными и батальными сценами.

Дунк фыркнул и прошептал в ответ:

— Очень ей надо меня отравлять. Она думает, что я олух с овсянкой вместо мозгов, ручаюсь.

— Сестрица любит овсянку, — заметил на это септон, возникнув словно из-под земли с кувшином вина, кувшином воды и тремя чашами. — Да-да, я слышал. Я хоть и толст, но не глух. — Он налил себе и Дунку вина, а Эгу воды, но мальчик тут же отставил чашу. — Вино борское, — сказал септон Дунку, — а яд придает ему особо тонкий букет. — Он подмигнул Дунку. — Сам я, правда, не пробовал, но мне говорили.

Дунк осторожно отведал вина, сладкого и очень приятного — но лишь тогда, когда септон, причмокивая, наполовину опорожнил свою чашу. Эг скрестил руки на груди, упорно отказываясь пить.

— Овсянка ей в самом деле нравится — и вы тоже, сир. Уж я-то сестрицу знаю. Увидев вас во дворе, я возымел надежду, что вы — поклонник миледи и приехали из Королевской Гавани искать ее руки.

— Как вы узнали, что я родом из Королевской Гавани? — нахмурился Дунк.

— У гаванских выговор особый. — Септон поболтал вино во рту, проглотил и вздохнул от удовольствия. — Я много лет прослужил при верховном септоне в Великой Септе Бейелора. Вы не узнали бы город после минувшей весны, — сказал он со вздохом. — Одни кварталы выгорели, другие стоят пустые. Даже крыс не стало, вот странность какая. Мыслимо ли, чтобы в городе не было крыс?

Дунк уже слышал об этом.

— Вы были в городе во время поветрия?

— Был, был. Страшное время, сир, страшное. Сильные мужчины утром вставали здоровые, а к вечеру умирали. Люди мерли в таком множестве и с такой быстротой, что их не успевали хоронить и вместо этого сваливали в Драконьем Логове. Когда груда тел достигала высоты десяти футов, лорд Риверс приказывал пиромантам сжечь их. Огонь полыхал за окнами, как в те времена, когда под куполом еще жили драконы. Ночью зеленое зарево дикого огня было видно со всех концов города — я до сих пор не могу видеть зеленый цвет. Говорят, что болезнь косила народ и в Ланниспорте, и в Староместе, но в Королевской Гавани она унесла четырех из каждых десяти человек, не щадя ни молодых, ни старых, ни богатых, ни бедных, ни великих, ни малых. Скончался наш добрый верховный септон, голос богов на земле, а с ним ушла треть Праведных и почти все Молчаливые Сестры. Его величество король Дейерон, славный Матарис, Валарр, десница… скорбный перечень. К концу мора половина города молилась Неведомому. — Сефтон выпил еще и спросил: — А вы где были в ту пору, сир?

— В Дорне.

— Хвала милосердной Матери. — В Дорн весенняя хворь так и не пришла — потому, возможно, что дорнийцы закрыли свои порты и границы. Аррены в Долине сделали то же самое, и их зараза тоже не тронула. — Все эти разговоры о смерти способны отвратить человека от вина, но и радоваться в наше время тоже особенно нечему. Засуха продолжается, несмотря на все наши молитвы. В Королевском лесу бушуют пожары. Жгучий Клинок и сыновья Дейемона Черное Пламя замышляют недоброе в Тироше, кракены Дагона Грейджоя рыщут по Закатному морю, как волки. Они захватили половину богатств Светлого острова и сто женщин. Лорд Фармен укрепляет оборону — ни дать ни взять отец, который надевает на свою дочь пояс целомудрия, когда у нее живот уже на нос лезет, как у меня. Лорд Бракен медленно угасает на Трезубце, а старший его сын умер по весне. Стало быть, лордом станет сир Ото, а Блэквуды ни за что не потерпят Бестию Бракена у себя по соседству, и будет война.

Дунк знал о старинной вражде между Блэквудами и Бракенами.

— Может быть, их сюзерен вынудит их сохранить мир?

— Увы. Лорд Талли — мальчик восьми лет, окруженный женщинами. От Риверрана многого ждать не приходится, а от короля Эйериса — и подавно. Вряд ли эта распря удостоится его высочайшего внимания, если только какой-нибудь мейстер не напишет книгу о ней. Лорд Риверс к нему никого из Бракенов не подпустит. Вы же помните — наш десница наполовину Блэквуд. Если он и пошевелится, то лишь для того, чтобы помочь своей родне укротить Бестию. Небесная Матерь пометила лорда Риверса при рождении, а Жгучий Клинок на Багряном Поле добавил свою отметину.

Септон говорил о Красном Вороне. Настоящее имя десницы — Бринден Риверс [6]. Его мать происходила из дома Блэквудов, а отцом был король Эйегон Четвертый.

— Что до Эйериса, — продолжал, не забывая о вине, септон, — то его величество больше занят пыльными свитками и древними пророчествами, чем своими лордами и законами. Он не дает себе труда даже зачать наследника. Королева Эйелинор каждый день молится в Великой Септе, чтобы Матерь благословила ее чрево, но до сих пор остается девственницей. У Эйериса отдельные покои, и говорят, что он куда охотнее ложится в постель с книгой, нежели с женщиной. — Он снова наполнил свою чашу. — Будьте уверены: нами правит лорд Риверс с помощью своих чар и шпионов. Противников у него нет. Принц Мейекар сидит и дуется в Летнем Замке, лелея обиду на своего августейшего брата, принц Рейегаль расслаблен и телом, и разумом, а его дети еще малы. Все должности заняты друзьями и фаворитами лорда Риверса, лорды Малого совета лижут ему руки, новый великий мейстер увлечен чародейством не меньше, чем он. Гарнизон Красного Замка составляют Вороньи Зубы, и без позволения десницы никто не имеет доступа к королю.

Дунк беспокойно ерзал на стуле. Сколько глаз у лорда Красного Ворона? Тысяча и еще один. Остается надеяться, что ушей у десницы меньше тысячи и одного. Речи септона отдавали изменой. Дунк взглянул на Эга, любопытствуя знать, что об этом думает он. Мальчишка из последних сил сдерживался, чтобы не дать воли языку.

Септон грузно поднялся на ноги.

— Сестрица придет еще не сейчас. С дамами всегда так — первые десять платьев, что они примеряют, не вяжутся с их настроением. Еще вина? — И он, не дожидаясь ответа, подлил в обе чаши.

— Дама, которую я принял за леди Веббер, ваша сестра? — спросил Дунк, желая переменить разговор.

— Мы все дети Семерых, это так, но по крови, к счастью, мы не родственники. Леди Гелисента была сестрой сира Роланда Афферинга, четвертого мужа леди Роанны — того, что умер весной. Его предшественником был сир Симон Стаунтон, мой брат — он имел несчастье подавиться куриной костью. Холодный Ров, можно сказать, кишит призраками. Мужья умирают, но их родня остается — они, точно стая пухлой, розовой, одетой в шелка саранчи, пьют вина миледи и поедают ее сласти. — Септон вытер рот. — Однако ей придется выйти замуж опять, и скоро.

— Почему придется?

— Такова воля ее лорда-отца. Лорд Виман очень хотел внуков, которые продолжили бы его род. Когда он слег, то попытался выдать ее за Длинного Дюйма — хотел, умирая, оставить ее под защитой сильного человека, — но Роанна не пожелала. Его милость отомстил ей, указав в завещании, что буде она до второй годовщины его смерти останется незамужней, Холодный Ров со всеми землями отойдет к его кузену Венделу. Вы, возможно, видели его во дворе — коротышка с зобом, страдающий газами. Хотя с моей стороны нехорошо так говорить, ибо я сам подвержен тому же пороку. Сир Вендел — человек алчный и глупый, но жена его приходится сестрой лорду Ровану и дьявольски плодовита, этого у нее не отнять. Она щенится не менее часто, чем он пускает ветры. Сыновья у них все в него, дочки и того хуже, и все они загибают пальцы, считая дни. Лорд Рован утвердил завещание, и миледи осталось сроку до новой луны.

— Зачем же она ждала так долго? — с недоумением спросил Дунк.

— Женихи ее, по правде сказать, не осаждают, — пожал плечами септон. — Смотреть на нее, как вы заметили, отнюдь не противно, а в придачу дается замок и обширные земли — следовало бы ожидать, что младшие сыновья и безземельные рыцари так на нее и накинутся, ан нет. Четверо усопших мужей всех отпугивают, к тому же поговаривают, что она бесплодна — у нее за спиной, конечно, кому же охота оказаться в вороньей клетке. Двух детей она доносила, мальчика и девочку, но оба и до года не дожили. А те немногие, кого не пугает молва об отравительстве и злых чарах, не хотят иметь дела с Длинным Дюймом. Лорд Виман на смертном одре поручил ему охранять дочь от недостойных искателей, а он всех женихов подводит под эту статью. Всякий, кто ищет ее руки, первым делом знакомится с его мечом. — Септон допил вино и отставил чашу. — Нельзя сказать, чтобы охотников совсем уж не находилось. Клейтон Касвелл и Симон Лейгуд — самые упорные, хотя зарятся, похоже, больше на земли, чем на саму леди. Будь я игроком, то поставил бы на Герольда Ланнистера. Сюда он еще не показывался, но говорят, что волосы у него золотые, ум быстрый, а рост больше шести футов…

— …и что его письма пришлись по сердцу леди Веббер. — Упомянутая леди появилась в дверях, сопровождаемая молодым мейстером с большим крючковатым носом. — Ты проиграл бы свою ставку, братец. Герольд нипочем не окажется от удовольствий Ланниспорта и роскоши Бобрового Утеса ради какого-то маленького именьица. В качестве брата и советника лорда Тибольта он имеет куда больше влияния, чем мог бы обрести как мой муж. Что до других, то сиру Симону пришлось бы распродать половину моих земель, чтобы расквитаться с долгами, а сир Клейтон дрожит как лист, стоит только Длинному Дюйму посмотреть в его сторону. Кроме того, он красивее меня. А у тебя, септон, самый длинный язык во всем Вестеросе.

— Язык и должен быть длинным, а рот большим, чтоб прокормить такой живот, как у меня, — не смутился септон.

— Вы в самом деле Горячая Вдова? — удивленно спросил Эг. — Я почти с вас ростом!

— С полгода назад один мальчик сделал такое же замечание, и я отправила его на дыбу, чтоб стал подлиннее. — Леди Веббер заняла высокое сиденье на помосте и перекинула косу через левое плечо. Пушистый хвостик свернулся у нее на коленях, как спящая кошка. — Сир Дункан, мне не следовало дразнить вас, когда вы так старались быть любезным там, во дворе. Но вы так мило краснели… разве в той деревне, где вы доросли до такой вышины, девушки вас не дразнили?

— Моей деревней была Королевская Гавань. — О Блошином Конце Дунк умолчал. — Там, конечно, имелись девушки, но… — Дразнилки на Блошином Конце были такого рода, что тебе могли отхватить палец на ноге.

— Должно быть, они просто побаивались это делать — вон вы какой большой. — Рука леди Роанны рассеянно гладила косу. — Прошу вас не думать худо о леди Гелисенте. Моя сестрица проста, но совершенно безобидна. При всем своем благочестии она даже одеться не смогла бы без своих септ.

— Она не виновата. Это я обознался.

— Какая благородная ложь. Я знаю, что это подстроил сир Лукас. Его шутки бывают жестокими, а вы нанесли ему оскорбление одним своим видом.

— Как так? Я ему ничего плохого не сделал…

Ее улыбка заставила Дунка пожелать, чтобы она не была такой красивой.

— Я видела вас рядом. Вы на целую ладонь выше, а сир Лукас давно не встречал человека, на которого не мог бы глядеть свысока. Сколько вам лет, сир?

— Около двадцати, миледи. — Дунку нравилось, как это звучит, «около двадцати», хотя он был на год или два моложе. Никто не знал его возраста в точности, а он и подавно. Родители у него, надо думать, были, как у всякого человека, но он сроду в глаза их не видел, даже имен их не слышал, а на Блошином Конце никому дела не было до того, когда и от кого он родился.

— Так ли вы сильны, как кажетесь с виду?

— Насколько же сильным я кажусь вашей милости?

— Достаточно сильным, чтобы вызвать раздражение сира Лукаса. Он мой кастелян, хотя назначала его не я. Он достался мне в наследство вместе с Холодным Рвом. Вас посвятили в рыцари на поле брани, сир Дункан? Простите мне эти слова, но ваша речь доказывает, что вы происходите не из благородного дома.

«Я происхожу из канавы».

— Межевой рыцарь сир Арлан из Пеннитри взял меня к себе в оруженосцы, когда я был совсем еще мал, обучил меня правилам чести и боевым навыкам.

— И он же сделал вас рыцарем?

Дунк пошаркал ногами. Шнуровка на одном сапоге распустилась.

— Больше некому было.

— Где он теперь, сир Арлан?

— Умер. — Дунк поднял глаза, решив завязать сапог после. — Я похоронил его на склоне холма.

— Он пал в бою?

— Да нет, простуду схватил. Из-за дождей.

— Старики все болеют. Мне это известно по второму мужу. Мы поженились, когда мне было тринадцать, а ему бы исполнилось пятьдесят пять, доживи он до следующих именин. Когда он уже полгода лежал в земле, я родила сына, но Неведомый прибрал и его. Септоны сказали, что отец потребовал сына к себе. Как вы думаете, сир, это правда?

— Может, и так, миледи, — неуверенно ответил Дунк.

— Вздор. Просто мальчик родился слабеньким. Такой крошка — у него едва хватало силенок, чтобы сосать. Но его отцу боги даровали целых пятьдесят пять лет — могли бы и сыну дать чуть больше трех дней.

— Да, наверно, могли бы. — В том, что касалось богов, Дунк ничего не смыслил. Он иногда ходил в септу и молился Воину, чтобы тот дал силу его мышцам, но большей частью оставлял Семерых в покое.

— Я сожалею о смерти вашего сира Арлана, — сказала леди Роанна, — и еще больше сожалею о том, что вы служите у сира Юстаса. Не все старики одинаковы, сир Дункан. Лучше вы бы вернулись домой, в Пеннитри.

— Мой дом там, где я приношу присягу. — Дунк в глаза Пеннитри не видел и даже не знал, где оно находится — в Просторе или где-то еще.

— Так принесите ее здесь. Времена нынче неверные, и рыцари мне нужны. У вас должен быть хороший аппетит, сир Дункан — на одной курятине вам долго не протянуть. В Холодном Рву вы не будете знать недостатка в настоящем мясе и сладких пирогах. Оруженосца вашего тоже не мешало бы подкормить — у него от недоедания все волосы выпали. Жить он будет с другими мальчиками, своими сверстниками. Ему понравится. Мой мастер над оружием обучит его всем воинским искусствам.

— Я сам его обучаю, — робко возразил Дунк.

— А еще кто? Беннис? Старый Осгри? Ваши несушки? Дунк действительно одно время заставлял Эга гоняться за курами, чтобы развить в нем быстроту — но если бы он в этом сознался, Роанна посмеялась бы над ним. Ее вздернутый носик и веснушки мешали ему сосредоточиться. Пришлось напомнить себе, для чего сир Юстас послал его сюда.

— Я присягнул милорду Осгри, миледи, и этого уже не изменишь.

— Будь по-вашему, сир. Поговорим о менее приятных вещах. — Вдова дернула себя за косу. — Мы не потерпим, чтобы на Холодный Ров или наших людей нападали. Почему бы мне не зашить вас в мешок?

— Я приехал для переговоров, — напомнил Дунк, — и пил ваше вино. — Вкус еще держался у него во рту, и признаков яда он пока не чувствовал. Возможно, как раз вино и придало ему смелости. — Да и мешка, чтобы я в него поместился, у вас не найдется.

Придуманная Эгом шутка вызвала у Роанны улыбку, и Дунк испытал облегчение.

— Зато для Бенниса найдется вполне. Мейстер Серрик говорит, что он раскроил Уолмеру лицо до кости.

— Сир Беннис просто из себя вышел. Сир Юстас поручил мне уплатить пеню.

— Пеню? — засмеялась она. — Я знаю, что он стар, но не настолько же. Уж не думает ли он, что мы живем в Век Героев, когда жизнь человека ценилась не дороже мешка с серебром?

— Ваш человек не умер, миледи. Ничего страшного не случилось. Он получил рану, только и всего.

Роанна перебирала пальцами косу.

— И во сколько же оценил сир Юстас нанесенную Уолмеру рану?

— Один серебряный олень ему и три вам, миледи.

— Дешево же сир Юстас ценит мою честь — хотя три оленя, бесспорно, лучше, чем три курицы. Лучше бы он доставил Бенниса ко мне для наказания.

— Наказание — это мешок, о котором вы говорили?

— Быть может. — Она обмотала косу вокруг руки. — Пусть Осгри оставит при себе свое серебро. За кровь можно уплатить только кровью.

— Может, оно и так, миледи — но не лучше ли позвать сюда того землекопа и спросить, не предпочтет ли он оленя Беннису в мешке?

— Он, без сомнения, выберет серебро, если не сможет иметь и то, и другое. Но выбирать будет не он. Это дело о льве и пауке, а не о крестьянине, которому поцарапали щеку. Мне нужен Беннис, и я его получу. Никто не смеет вторгаться на мои земли, чинить зло моим людям и уходить как ни в чем не бывало.

— Вы тоже вторглись на землю Оплота, миледи, и причинили большое зло одному из людей сира Юстаса, — выпалил Дунк, не успев обдумать свои слова.

— Разве? — Она снова подергала себя за косу. — Если вы об овцекраде, то мое терпение истощилось. Я дважды жаловалась на него Осгри, но тот не принял никаких мер. Просить трижды не в моих правилах, и королевский закон дает мне право заточать и казнить.

Тут в разговор вступил Эг. — Только в своих владениях, — заявил он. — Король дает лордам право заточать и казнить на своих землях, не на чужих.

— Если ты такой ученый, — сказала Роанна, — то должен знать также, что рыцари-землевладельцы не имеют права наказывать кого бы то ни было без разрешения своего сюзерена. Сир Юстас живет под властью лорда Рована. Беннис нарушил мир в королевстве, пролив кровь, и должен ответить за это. Если сир Юстас пришлет его сюда, я сделаю ему на носу зарубку, и конец делу. Если мне придется ехать за ним самой, я не обещаю ограничиться этим. Дунк ощутил дурноту под ложечкой.

— Я скажу ему, но он сира Бенниса не отдаст. Все это вышло из-за плотины. Если ваша милость согласится ее снести…

— Это невозможно, — подал голос молодой мейстер. — У Холодного Рва крестьян в двадцать раз больше, чем у Оплота.

Пшеница, кукуруза и ячмень ее милости гибнут от засухи. В ее садах растут яблоки, абрикосы и три сорта груш. У нее много стельных коров, пятьсот голов черноносых овец и лучшие в Просторе лошади. Около дюжины кобыл вот-вот ожеребятся.

— У сира Юстаса тоже есть овцы, — сказал Дунк. — А также дыни, бобы, ячмень…

— Вы отводите воду в ров! — громко произнес Эг. «Туда меня и отправят», — подумал Дунк.

— Ров необходим для обороны замка, — не сдавался мейстер. — Вы хотите, чтобы леди Роанна осталась без всякой защиты в столь смутные времена?

— Сухой ров все равно остается рвом, — медленно проговорил Дунк. — У миледи толстые стены и достаточно здоровых мужчин, чтобы защищать их.

— Сир Дункан, — сказала Роанна, — мне было десять лет, когда восстал черный дракон. Я просила отца поберечь себя или хотя бы оставить со мной мужа. Кто защитит меня, спрашивала я, если обоих моих мужчин не станет? Тогда отец взошел со мной на крепостную стену и показал мне сильные стороны Холодного Рва. «Вот что тебя защитит, — сказал он. — Позаботься о своей обороне, и никто не причинит тебе зла». Первое, на что он указал, был ров. — Она провела хвостом косы по щеке. — Первый мой муж погиб на Багряном Поле. Отец находил мне других, но Неведомый забирал их одного за другим. Я не верю больше в мужчин, какими бы здоровыми они ни были. Я верю в камень, сталь и воду. Верю во рвы, сир, и мой никогда не будет сухим.

— Ваш отец судил здраво, — сказал Дунк, — но это не дает вам права забирать воду Осгри.

Она дернула себя за косу.

— Сир Юстас, должно быть, сказал вам, что ручей — его собственность.

— Вот уже тысячу лет. Он даже зовется Шахматным — это же ясно.

— Да. — Ее рука теребила косу без передышки. — А река зовется Мандером, хотя Мандерли вот уже тысячу лет как прогнали с ее берегов. Хайгарден до сих пор Хайгарден, или Вышесад, хотя последний из Садовников пал на Огненном Поле. В Бобровом Утесе ни одного Бобра не сыскать — одни Ланнистеры. Мир меняется, сир. Шахматный ручей берет начало в Подкове, а она, насколько мне известно, моя. И вода тоже моя. Докажите ему, мейстер Серрик.

Мейстер сошел с помоста. Немногим старше Дунка, он в своем сером одеянии и с цепью на шее казался мудрым не по годам. В руках он держал пергамент.

— Смотрите сами, сир. — Он развернул свиток и подал Дунку.

Дунк-чурбан… Кровь снова бросилась ему в лицо. Он осторожно взял пергамент у мейстера и хмуро уставился на него, не разбирая ни слова. Восковую печать, однако, он знал хорошо — трехглавый дракон дома Таргариенов. Королевская. У него в руках какой-то королевский указ. Дунк поводил глазами по строчкам, чтобы все думали, будто он читает.

— Тут есть одно слово, которого я не могу понять. Взгляни, Эг, у тебя глаза помоложе.

Мальчик мигом шмыгнул к нему.

— Что за слово, сир? Вот это? — Эг быстро пробежал грамоту, поднял глаза на Дунка и чуть заметно кивнул.

Ручей ее, про это и грамота писана. Дунка точно в живот двинули. И печать самого короля.

— Тут, должно быть, ошибка… Все сыновья старого рыцаря отдали жизнь за короля, по какой причине его величеству отбирать у него ручей?

— Будь король Дейерон менее склонен к прощению, ваш старик и голову бы потерял.

— Как так? — растерялся Дунк.

— Миледи хочет сказать, — вмешался мейстер, — что сир Юстас Осгри — мятежник, изменивший своему королю.

— Сир Юстас выбрал черного дракона в надежде, что Черное Пламя вернет его дому земли и замки, которых они лишились при Таргариенах, — сказала Роанна. — Особенно он хотел заграбастать Холодный Ров. Сыновья поплатились жизнью за измену отца. Когда он привез их кости домой, а дочь отдал людям короля как заложницу, жена его бросилась вниз с башни Оплота. Разве сир Юстас вам не рассказывал? — грустно улыбнулась она. — Вижу, что нет.

— Черный дракон… — «Ты присягнул изменнику, чурбан этакий. Ты ел хлеб предателя и спал под кровом мятежника». — Но ведь тому уже пятнадцать лет, миледи… и у нас засуха. Хоть сир Юстас и был когда-то мятежником, вода ему все равно нужна.

Горячая Вдова встала и оправила юбки.

— Так пусть помолится о дожде.

Дунк вспомнил то, что старик сказал ему в лесу перед тем, как расстаться.

— Если вы не хотите поделиться водой ради него самого, сделайте это ради его сына.

— Сына?

— Да. Ради Аддама. Он служил у вашего отца пажом и оруженосцем.

— Подойдите, — с каменным лицом приказала леди Роанна.

Дунк, не зная, как быть, повиновался. Помост делал ее на добрый фут выше, но Дунк все равно возвышался над ней.

— Преклоните колени.

Он опять подчинился, и Роанна закатила ему пощечину, вложив в это всю свою силу — а она была сильнее, чем казалась на вид. Щека у него запылала, и он ощутил вкус крови из разбитой губы, но настоящей боли она ему не причинила. Какой-то миг Дунку очень хотелось схватить ее за рыжую косу, перекинуть через колено и отшлепать, как нашкодившего ребенка. Так ведь кричать будет — сбегутся двадцать рыцарей и прикончат его.

— Вы посмели приплести сюда Аддама? — Ее тонкие ноздри раздулись. — Убирайтесь вон из Холодного Рва! Сейчас же.

— Но я не хотел…

— Ступайте, не то я подыщу для вас мешок, хотя бы мне пришлось самой его сшить. Скажите сиру Юстасу, чтобы завтра же доставил сюда Бенниса Бурый Щит, иначе я сама явлюсь за ним с огнем и мечом. Вы меня поняли? С огнем и мечом!

Септон Сефтон взял Дунка под руку и потащил к двери. Эг поспешал за ними.

— Неразумно, сир, очень неразумно, — шептал септон, увлекая Дунка вниз по лестнице. — Зачем вы упомянули Аддама Осгри?

— Сир Юстас сказал, что она питала к нему привязанность.

— Привязанность! Она любила этого мальчика, а он ее. Дальше пары поцелуев дело не пошло, но это Аддама она оплакивала после Багряного Поля, а не мужа, которого едва знала. В его смерти она винит сира Юстаса, и это понятно — ведь Аддаму было всего двенадцать.

Дунк знал, что такое душевная рана. Стоило кому-нибудь упомянуть Эшфордский луг, он вспоминал о трех добрых людях, погибших, чтобы спасти его от наказания, и каждый раз терзался.

— Скажите миледи, что я не хотел причинить ей боль. Я прошу у нее прощения.

— Сделаю, что смогу, сир — но уговорите сира Юстаса привезти к ней Бенниса, да поскорее. Иначе ему придется плохо, очень плохо.


Лишь когда стены и башни Холодного Рва скрылись из вида, Дунк спросил Эга:

— Что там было написано, в той грамоте?

— Король жалует лорда Вимана Веббера за его верную службу во время последнего мятежа и отдает ему и его потомкам все права на Шахматный ручей, от Подковы до Лиственного озера. Еще там говорится, что лорд Виман и его потомки вправе охотиться на красных оленей, вепрей и зайцев в Уотовом лесу, когда им заблагорассудится, и каждый год рубить в оном лесу по двадцать деревьев. — Мальчик откашлялся. — Однако права эти временные. Буде сир Юстас умрет, не оставив наследника мужеского пола, Ош, отойдет в казну, и привилегии Вебберов на этом закончатся.

Осгри тысячу лет были хранителями Северных Марок…

— Они оставили старику только башню, чтоб в ней умереть.

— И голову, — рассудительно заметил Эг. — Король помиловал его, хотя он сражался на стороне мятежников.

— А ты бы снял с него голову? — покосился на него Дунк. Эг пораздумал.

— Когда я жил при дворе, то иногда прислуживал на Малом совете. Там об этом все время спорили. Дядя Бейелор говорил, что с благородным врагом милосердие уместно всегда. Побежденный, веря, что будет прощен, способен сложить меч и склонить колено. В противном случае он будет драться до последнего и лишит жизни еще больше преданных нам людей. А лорд Красный Ворон возражал, что прощать мятежников значит сеять семена нового мятежа. — В голосе Эга звучало сомнение. — Зачем было сиру Юстасу восставать против короля Дейерона? Тот был добрым королем, так все говорят. Он присоединил к королевству Дорн и сделал дорнийцев нашими друзьями.

— Спроси об этом сира Юстаса, Эг. — Дунку казалось, что он знает ответ, но мальчугану такой ответ не понравился бы. Он хотел вернуть замок со львом на воротах, а получил могилы в ежевичнике. Когда ты присягаешь кому-то, ты клянешься служить этому человеку, повиноваться ему и сражаться за него в случае нужды, а не лезть в его дела и не оспаривать союзы, которые он заключает… но сир Юстас выставил Дунка дураком. Сказал, что его сыновья погибли за короля и что ручей его, а не Вебберов.

Ночь застала всадников в Уотовом лесу — по вине Дунка. Надо было ехать прямо домой, той же дорогой, а он свернул на север, чтобы еще раз взглянуть на плотину. Он даже подумывал о попытке разрушить ее собственными руками, но Семеро и сир Лукас Длинный Дюйм предусмотрели такое намерение. Плотину теперь охраняли двое арбалетчиков с пауками на камзолах. Один сидел, опустив ноги в краденую воду. За одно это Дунк охотно придушил бы его, но тот вскинул арбалет, как только заслышал их, а его товарищ и стрелу зарядил. Пришлось Дунку ограничиться грозными взглядами и повернуть восвояси.

Окрестности он знал не так хорошо, как сир Беннис, но счел бы унизительным для себя заплутать в таком маленьком леске, как Уотов. Когда они перешли ручей вброд, солнце стояло низко и появлялись первые звезды вместе с тучами мошкары. Среди темных деревьев у Эга опять развязался язык.

— Этот толстый септон сказал, что мой отец сидит в Летнем Замке и дуется.

— Мало ли кто что скажет.

— Отец никогда не дуется.

— Как знать. Ты же вот дуешься.

— Нет. — Эг помолчал. — Или да?

— Бывает, хотя и редко. Иначе ты чаще получал бы в ухо.

— Сегодня вы уже дали мне в ухо. Там, у ворот.

— Так, слегка. Будь это настоящая затрещина, ты бы почувствовал.

— Зато вам Горячая Вдова залепила как следует.

— А ты и рад. — Дунк потрогал распухшую губу. «Твоему отцу, однако, в ухо никто никогда не давал — возможно, потому он и получился таким, как есть, принц Мейекар». — Когда король назначил лорда Красного Ворона своим десницей, твой лорд-отец отказался войти в королевский совет и удалился из Королевской Гавани в собственное поместье, — напомнил он Эгу. — В Летнем Замке он остается уже полтора года. Конечно, он дуется, иначе не скажешь.

— Я бы сказал, что он гневается, — надменно промолвил Эг. — Его величеству следовало бы назначить десницей его. Он брат короля и лучший в стране военачальник после смерти дяди Бейелора. А Красный Ворон даже не лорд — его просто сделали лордом. Он колдун и человек низкого происхождения.

— Не низкого, а незаконного. — Пусть Красный Ворон не настоящий лорд, но кровь в нем благородная с обеих сторон. Мать его была одной из многих любовниц короля Эйегона Недостойного. Бастарды Эйегона стали проклятием Семи Королевств с самой кончины старого короля. На смертном одре он узаконил их всех — не только Красного Ворона, Жгучего Клинка и Черное Пламя, чьи матери были благородными дамами, но и остальных, зачатых им от трактирных девок, купеческих дочек, лицедеек и всех пригожих крестьянок, какие только попадались ему на глаза. Девиз дома Таргариенов — «Пламя и кровь», но сир Арлан говаривал, что Эйегону следовало бы взять другой: «Вымыть ее и привести ко мне». — Король Эйегон очистил его от клейма побочного сына, как и всех прочих.

— Прежний верховный септон говорил моему отцу, что у короля один закон, а у богов другой, — не уступал Эг. — Отец и Матерь благословляют детей, рожденных в законном браке, но бастарды родятся от похоти и слабости человеческой. Король Эйегон сделал своих бастардов законными, но натуру их изменить не мог. Верховный септон говорил, что всем бастардам на роду написано быть изменниками — и Черному Пламени, и Жгучему Клинку, и даже Красному Ворону. Лорд Риверс, мол, просто хитрее, чем двое других, но в конце концов он себя покажет. Верховный септон советовал отцу никогда не доверяться ни ему, ни другим бастардам, какого бы рода те ни были, знатного или простого.

«На роду написано… Рождены от похоти и слабости человеческой».

— Эг, — сказал Дунк, — а ты никогда не думал, что я тоже бастард?

— Вы, сир? — опешил мальчик. — Вы не такой.

— Все может быть. Я ведь не знаю, кто была моя мать и что с ней сталось. Может, я родился таким большим, что убил ее, но скорее всего она была шлюхой или служила в трактире. Знатные леди на Блошином Конце не живут. А если она была замужняя, то куда отец подевался? — Дунк не любил вспоминать о своей жизни до сира Арлана. — Я все ходил в одну харчевню — сбывал там крыс, кошек и голубей на жаркое, так повар всегда говорил, что отец у меня был не иначе как вором. «Бьюсь об заклад, что видел, как его вешали, — говорил он, — хотя могли и на Стену отправить». Потом я спрашивал у сира Арлана, нельзя ли нам поступить на службу в Винтерфелл или другой какой северный замок. Все думал — вот доберусь до Стены и встречу там старика, высоченного, как я. Но мы так и не добрались до нее. Сир Арлан сказал, что на Севере межей нет, одни леса, а в них волки. Короче говоря, — подытожил Дунк, — очень может статься, что ты служишь в оруженосцах у бастарда.

Эг впервые на памяти Дунка не нашелся с ответом. Сумерки вокруг них сгущались, между стволами порхали, как летучие звезды, светляки. На небе тоже высыпали звезды — столько, что ни одному человеку не сосчитать, даже если он доживет до лет короля Джейехериса. Дунк без труда находил среди них старых друзей: Жеребца, Свинку, Королевскую Корону и Фонарь Старицы, Галею, Призрака, Лунную Деву. Но голубой глаз Ледяного Дракона, тот, что смотрит на север, скрыли набежавшие облака.

Когда они добрались до дома, взошла луна и осветила на холме высокую черную башню. В верхних окнах горел бледный желтый свет. Сир Юстас почти всегда отправлялся спать сразу после ужина, но сегодня он задержался. «Нас дожидается», — сказал себе Дунк.

Беннис Бурый Щит тоже ждал — он сидел на ступенях башни, жевал кислолист и точил при луне свой меч. Медленное шарканье камня по стали разносилось далеко. Как ни пренебрегал сир Беннис своей одеждой и собственной персоной, к оружию он относился заботливо.

— Никак чурбан воротился. А я уж сталь вострю, чтоб ехать к вдове вызволять тебя.

— Что-то наших людей не видно.

— Треб с Мокрым Уотом несут караул на крыше — вдруг вдова нагрянет. Остальные спать повалились, как убитые — я их здорово погонял сегодня. Пустил малость кровь большому недоумку, чтоб его разозлить. Он лучше дерется, когда злой. — Беннис ощерился в своей красно-бурой улыбке. — А тебе, я гляжу, губу расквасили. То-то — будешь знать, как камни переворачивать. Что тебе сказала женщина?

— Воду она оставит себе и вас тоже требует — за то, что поранили того землекопа.

— Так я и думал, — плюнул Беннис. — Сколько шуму из-за вшивого мужика. Он бы мне спасибо должен сказать — бабы любят мужчин со шрамами.

— Значит, вы не будете возражать, если она оставит вам на носу зарубку.

— Да пошла она… Если б мне хотелось иметь на носу отметину, я бы сам ее сделал. Сир Никудышный сидит у себя, — Беннис ткнул большим пальцем вверх, — размышляет о былом величии.

— Он сражался за черного дракона, — подал голос Эг. Дунк уже примерился дать мальчишке в ухо, но Беннис только засмеялся…

— Ясное дело. Стоит только на него поглядеть. По-вашему, он похож на того, кто выбирает сторону победителя?

— Не больше, чем вы — иначе вас бы здесь не было. Позаботься о Громе и Мейстере, — сказал Дунк Эгу, — а потом приходи к нам наверх.

Старый рыцарь сидел у очага в ночном одеянии, но огонь в очаге не горел. В руке он держал тяжелую серебряную чашу, сделанную для кого-то из лордов Осгри еще до Завоевания. Чашу украшал шахматный лев, составленный из золотых и малахитовых чешуек — некоторые из них уже облупились. Услышав шаги Дунка, старик заморгал, словно пробужденный от сна.

— Вот и вы, сир Дункан. Ну как, напугался Лукас Длинный Дюйм, когда вас увидел?

— Не думаю, милорд. Скорее уж рассердился. — Дунк рассказал, как умел, о своем визите — только о леди Гелисенте умолчал, чтоб совсем уж дураком не показаться. Он опустил бы и затрещину, но губа у него раздулась вдвое против прежнего, чего сир Юстас не заметить никак не мог.

— Что с вашей губой? Дунк потрогал опухоль.

— Ее милость припечатала.

— Она ударила вас? — Старик раскрыл рот и снова закрыл. — Бить моего посла, приехавшего к ней под шахматным львом! Посметь поднять на вас руку!

— Это еще не самое страшное. Кровь унялась, не успели мы выехать из замка. — Дунк сжал руку в кулак. — Вашего серебра ей не нужно. Она требует сира Бенниса и плотину сносить не намерена. Она показала мне пергамент с какой-то писаниной и королевской печатью. Там сказано, что ручей ее. И еще она сказала, — замялся Дунк, — что вы…

— Был сторонником черного дракона? — Сир Юстас поник головой. — Этого я и боялся. Если вы захотите покинуть службу, я не стану удерживать вас. — Старик опустил глаза на свою чашу, неведомо что там высматривая.

— Вы мне сказали, что ваши сыновья погибли за короля.

— Так оно и было. За истинного короля, Дейемона Черное Пламя. Короля, Опоясанного Мечом. — Усы старика дрогнули. — Люди красного дракона называли себя «верными», но те, кто выбрал черного, отличались не меньшей верностью. Теперь они — те, кто вместе со мной пытался возвести Дейемона на Железный Трон, — исчезли, как утренняя роса. То ли они мне приснились, то ли лорд Красный Ворон со своими Зубами нагнал на них страху. Не могли же они все умереть.

Дунку нечего было возразить на это. До сих пор он не встречал еще никого, кто сражался за Претендента. Не странно ли? Ведь их были тысячи! Полстраны поддерживало красного дракона, полстраны — черного.

— Сир Арлан говорил, что и та, и другая сторона бились отважно. — Дунк подумал, что старику приятно будет это услышать.

Сир Юстас покачал чашу в ладонях.

— Если бы Дейемон растоптан Гвейна Корбрея… если бы Огненный Шар не был убит накануне битвы… если бы Хайтауэр, Тарбек, Окхарт и Батервелл поддержали нас всей своей силой, не пытаясь служить и вашим и нашим… если бы Манфред Лотстон не предал… если бы штормы не задержали прибытия лорда Бракена с мирийскими арбалетчиками… если бы Скорохвата не поймали с крадеными драконьими яйцами… так много «если бы да кабы»… Если бы хоть что-то вышло не так, как наделе, все могло бы обернуться по-иному. Тогда «верными» звали бы нас, а красных драконов вспоминали как проигравших сторонников узурпатора Дейерона Ложного.

— Может, оно и верно, милорд, но вышло все так, а не иначе. Зачем себя мучить? Это все давно быльем поросло, и вас помиловали.

— Помиловали, да. Тех, кто склонил колено и предоставил ему заложников в знак грядущей верности, Дейерон простил. Я выкупил свою голову жизнью дочери. Алисанне было семь, когда ее увезли в Королевскую Гавань, а умерла она в Двадцать, Молчаливой Сестрой. Я однажды ездил в город ее повидать, а она ни слова не захотела сказать родному отцу. Королевское милосердие — дар, несущий в себе отраву. Дейерон Таргариен оставил мне жизнь, но отнял гордость, мечты и честь. — Его рука дрожала, и красное вино плескало из чаши на колени, но старик не замечал этого. — Лучше бы я отправился в изгнание со Жгучим Клинком или лег рядом с моими мальчиками и славным моим королем. Такая смерть была бы достойна шахматного льва, потомка стольких гордых лордов и могучих воинов. Милость Дейерона умалила меня.

В его сердце черный дракон еще жив, понял Дунк.

— Милорд, — сказал Эг, вошедший, когда старик говорил о смерти. Сир Юстас посмотрел на него так, словно видел впервые.

— Да, паренек? Что тебе?

— Прошу прощения… но Горячая Вдова сказала, что вы примкнули к мятежникам, чтобы отнять у нее замок. Это ведь не так, правда?

— Замок… — смутился старик. — Дейемон обещал мне Холодный Ров, да… но воевал я не ради награды.

— Ради чего же тогда? — спросил Эг.

— Ради чего… — нахмурился Осгри.

— Зачем вы стали изменником, если не ради замка? Сир Юстас долго смотрел на Эга и наконец ответил:

— Ты еще мальчик. Тебе не понять.

— Я постараюсь.

— Измена — это всего лишь слово. Когда двое принцев дерутся за стул, на который только один из них может сесть, и лордам, и простым людям приходится выбирать между ними. А после битвы победителей провозглашают верными, побежденных же — мятежниками и предателями. Вот и меня постигла такая участь.

Эг подумал немного.

— Да, милорд… но ведь Дейерон был добрый человек. Почему вы выбрали Дейемона?

— Дейерон… — Старик выговорил это невнятно, и Дунк сообразил, что он сильно подвыпил. — Дейерон был хилый, узкоплечий, и брюшко у него подрагивало при ходьбе. Дейемон отличался гордой осанкой, и живот у него был плоский и твердый, словно дубовый щит. И драться умел на славу. Любого рыцаря мог побороть на копьях, топорах или дубинках, а уж с мечом это был сам Воин. С Черным Пламенем в руках он не имел себе равных — будь то хоть Ульрик Дейн с Мечом Зари или Рыцарь Драконов с Темной Сестрой.

Человек познается по его друзьям, Эг. Дейерон окружал себя мейстерами, септонами и певцами. Женщины вечно шептали что-то ему на ухо, и дорнийцы толклись у него при дворе. Какже иначе, если он уложил дорнийку к себе в постель и продал свою милую сестру принцу Дорнийскому, хотя любила она Дейемона? Дейерон носил то же имя, что Молодой Дракон, но сына от жены-дорнийки он назвал Бейелором в честь самого слабого из королей, когда-либо занимавших Железный Трон.

Дейемон набожен был не более, чем это прилично королю, и вокруг него собрались все великие рыцари королевства. Лорду Красному Ворону очень хотелось бы, чтобы они были забыты, и он запрещает нам петь о них, но я-то помню. Робб Рейн, Гарет Серый, сир Обри Амброз, лорд Гармон Пик, Черный Бирен Флауэрс, Красный Бивень, Огненный Шар… Жгучий Клинок, наконец! Где еще, я вас спрашиваю, собиралось столь благородное общество, где вы еще найдете столько героев?

Ты спрашиваешь, почему, мальчик? Да потому, что Дейемон был лучшим из двух. Это и старый король понимал. Недаром он отдал меч Дейемону — Черное Пламя, клинок Эйегона Завоевателя, которым со времен Завоевания владел каждый король из рода Таргариенов… он вложил этот меч в руки Дейемона в тот самый день, когда посвятил его, двенадцатилетнего, в рыцари.

— Мой отец говорит, что он сделал это, потому что Дейемон был бойцом, а Дейерон нет, — сказал Эг. — Зачем дарить лошадь человеку, который не ездит верхом? Меч — еще не королевство, сказал отец.

Рука старого рыцаря дернулась, и вино снова выплеснулось из чаши.

— Твой отец глуп.

— Нет, не глуп.

Лицо Осгри исказилось от гнева.

— Ты задал вопрос, и я на него ответил, но дерзость я терпеть не намерен. Вам следует почаще бить этого мальчика, сир Дункан. Его манеры оставляют желать много лучшего.

Если вы хотите, чтобы я сам потрудился над ним, я это сделаю…

— Нет, — перебил Дункан, — не сделаете. Теперь уже ночь, но как только рассветет, мы уедем.

— Уедете? — повторил пораженный сир Юстас.

— Да. Мы покидаем Оплот и отказываемся от службы у вас. — «Вы лгали нам, — добавил про себя Дунк. — Называйте это как хотите, с честью это несовместимо». Дунк снял с себя плащ, свернул и положил старику на колени.

— Женщина предложила взять вас к себе? — прищурился Осгри. — Вы покидаете меня, чтобы лечь в постель с этой шлюхой?

— Не знаю, кто она — шлюха, колдунья, отравительница или честная вдова. Мне нет до нее дела, чем бы она ни была. Мы едем на межи, не в Холодный Ров.

— На большую дорогу, вы хотите сказать. Подкарауливать добрых людей. — Чаша выпала из дрожащей руки старика и покатилась по полу, расплескивая вино. — Что ж, убирайтесь. Вы мне не нужны. Я жалею, что принял вас в дом. Убирайтесь!

— Как скажете, сир. — Дунк сделал знак Эгу, и они вышли.


В эту последнюю ночь Дунку хотелось быть как можно дальше от Юстаса Осгри, поэтому легли они в подвале, вместе с доблестным войском Оплота. Ночь выдалась беспокойная. Лем с красноглазым Пейтом храпели — один громко, другой непрерывно. Через люк, из еще более глубоких погребов, несло сыростью. Дунк ворочался на колючей соломе, то засыпая, то пробуждаясь. В лесу его покусала мошкара, в соломе обитали блохи, и он все время чесался. Скорее бы уйти отсюда, думал он, подальше от старика, сира Бенниса и всех остальных. Пора, пожалуй, свозить Эга в Летний Замок, к отцу. Он скажет ему об этом утром, когда башня останется позади.

Утро, однако, казалось очень далеким. В голове у Дунка кишели драконы, черные и красные, шахматные львы, старые щиты, поношенные сапоги, ручьи, рвы, плотины и непонятные для него пергаменты с королевской печатью.

Присутствовала там и она, Горячая Вдова, Роанна — ее веснушчатое лицо, тонкие руки, длинная рыжая коса. Из-за этого он чувствовал себя виноватым. Ему должна сниться Тансель, а не вдова — Тансель по прозвищу Длинная, но для него в самый раз. Она раскрасила его щит, а он спас ее от Огненного Принца, но еще до назначенного ему испытания Тансель исчезла, «Она не хотела видеть, как я умру», — твердил себе Дунк, но наверняка он этого знать не мог. Он туп, как чурбан — одно то, что ему лезут в голову мысли о Горячей Вдове, это доказывает. Тансель только улыбалась ему, он ни разу к ней не притронулся и ни разу ее не поцеловал, даже в щеку. Зато вдова к нему притронулась, да еще как — так, что губу раздуло. «Не будь дураком, чурбан, она не про таких, как ты. Она слишком маленькая для тебя, слишком умная и ох как опасна».

Наконец он заснул надолго, и ему приснилось, что он бежит через поляну в Уотовом лесу — бежит навстречу Роанне, а она стреляет в него из лука. Каждая ее стрела попадала в цель и пронзала ему грудь, но боль от них была удивительно сладостна. Ему следовало бы бежать прочь, но он бежал к ней, медленно, будто самый воздух обратился в мед, хотя во сне всегда бежишь медленно. Стрелы продолжали вонзаться в него, точно в ее колчане им счету не было. Ее с серые с зеленым глаза смотрели лукаво. «Это платье делает ваши глаза еще ярче», — хотел сказать он, только на ней не было платья, не было вообще ничего. Веснушки чуть сбрызнули ложбинку меж ее маленьких грудей, твердые красные соски походили на ягоды. Утыканный стрелами наподобие дикобраза, он свалился к ее ногам, но еще нашел в себе силы ухватить ее за косу, рывком повалил ее на себя и поцеловал.

На этом месте его разбудил чей-то крик.

Люди ругались и охали, нашаривая в темном подвале штаны и копья. Никто не знал, что стряслось. Эг ощупью зажег сальную свечку. Дунк первым вылез наверх и чуть не врезался в Сэма Ступса — тот бежал вниз, пыхтя, как кузнечные мехи, и бормоча что-то неразборчивое. Дунк придержал его за плечи, не дав упасть.

— Что там такое, Сэм?

— Небо, — бормотал старик, — небо. — Видя, что толку от него не добьешься, все поднялись на крышу, чтобы самим посмотреть. Сир Юстас уже стоял на парапете в ночной рубахе, глядя куда-то вдаль.

Солнце вставало на западе.

Дунк далеко не сразу сообразил, что это значит, а когда понял, промолвил:

— Уотов лес горит. — Снизу слышалась ругань Бенниса — такая, что Эйегону Недостойному покраснеть впору. Сэм бормотал молитвы.

Пламени на таком расстоянии не было видно, но зарево охватило половину западного небосклона, затмив звезды. Половина Королевской Короны скрылась за пеленой дыма.

«С огнем и мечом», — сказала она.


Пожар полыхал до утра, и в Оплоте никто не спал. Вскоре до них дошел запах дыма, и стали видны языки пламени, пляшущие вдали, как девушки в алых юбках. Все беспокоились, не дойдет ли огонь сюда. Дунк до рези в глазах всматривался в ночь, ожидая появления всадников.

— Беннис, — сказал он, когда бурый рыцарь поднялся к ним со своей жвачкой во рту, — ей нужен ты. Лучше бы ты уехал отсюда.

— Бежать? — заржал тот. — На моем-то одре? Все равно что попробовать улететь верхом на проклятой курице.

— Тогда сдайся. Ну, раскроят тебе нос, и всех дел.

— Мой нос меня устраивает таким, как он есть. Пусть сначала возьмет меня — поглядим, чья краса пострадает. — Беннис сел, поджав ноги, спиной к крепостному зубцу, и достал свой точильный камень. Сир Юстас стоял как раз над ним, и они стали вполголоса совещаться.

— Длинный Дюйм будет ждать нас у дамбы, — говорил старый рыцарь, — а мы вместо этого сожжем ее урожай. Огонь за огонь.

Сир Беннис счел эту мысль удачной, только добавил, что и мельницу бы неплохо поджечь.

— Она в шести лигах от замка с той стороны, Длинному Дюйму не придет в голову там караулить. Спалим мельницу и убьем мельника, это ей дорого станет.

Эг тоже их слышал. Он кашлял, и его белки сверкали во мраке.

— Сир, надо остановить их.

— Как? — спросил Дунк. «Их вдова остановит, вместе со своим Длинным Дюймом». — Это они так, языком треплют, Эг. Чтоб штаны не намочить со страху. А нам до них дела больше нет.

Пришел рассвет, затянутый серой дымкой. Воздух ел глаза. Дунк хотел выехать пораньше, но сомневался, что они далеко уедут после бессонной ночи. Они с Эгом позавтракали вареными яйцами, пока Беннис учил ополченцев. Они люди Осгри, а мы нет, говорил себе Дунк. Он съел четыре яйца, полагая, что с сира Юстаса причитается, Эг съел два. Еду они запили элем.

— Можно поехать на Светлый остров, сир, — предложил мальчик, пока они укладывались. — Если им докучают островитяне, лорду Фармену лишние мечи пригодятся.

Эг подал хорошую мысль.

— А ты там когда-нибудь был?

— Нет, сир, но там, говорят, красиво. Недаром же остров и замок лорда Фармена называются Светлыми.

— Светлый так Светлый, — засмеялся Дунк. С него словно тяжесть свалилась. — Я пойду седлать, — сказал он, когда они увязали его доспехи в узел, перехваченный пеньковой веревкой. — А ты ступай на крышу за нашими одеялами. — Этим утром еще одно столкновение с шахматным львом требовалось ему меньше всего. — Если увидишь сира Юстаса, ничего не говори.

— Хорошо, сир, не буду.

Беннис выстроил всех рекрутов в ряд с копьями и щитами и пытался научить их наступать строем. На Дунка, когда тот шел через двор, он даже не глянул. Он добьется, что их всех поубивают. Горячая Вдова вот-вот будет здесь. Эг выбежал из башни с одеялами и поскакал по деревянным ступенькам. Сир Юстас стоял на балконе, упершись руками в перила. Встретившись глазами с Дунком, он шевельнул усами и отвернулся. Дым густо стоял в воздухе.

Беннис тоже повесил через плечо щит, окованный железом, с бесчисленными слоями старого лака. Эмблемы на нем не было, только выпуклая накладка, напоминавшая Дунку большой зажмуренный глаз. Такой же слепой, как сам Беннис.

— Как ты намерен сражаться с ней? — спросил Дунк. Беннис с красным от кислолиста ртом посмотрел на своих солдат.

— Холм с таким малым количеством копий не удержишь. Будем оборонять башню. Засядем внутри — вход у нее только один, втянем деревянную лестницу, и они нас не достанут.

— Они свою лестницу могут построить. Могут захватить веревки с крючьями и проникнуть к вам через кровлю. Или просто будут стрелять из арбалетов по двери, которую вы обороняете.

Дыни, Бобы и Ячмени прислушивались к их разговору. Недавнюю храбрость с мужиков как ветром сдуло, несмотря на полное безветрие. Сжимая свои заостренные палки, они смотрели то на Дунка с Беннисом, то друг на друга.

— Твое воинство тебе не поможет, — сказал Дунк. — Если ты оставишь их на открытом месте, вдовьи рыцари порубят всех на куски, а в башне от их копий никакого проку.

— Они могут бросать что-нибудь с крыши, — заметил Беннис. — Треб хорошо камни кидает.

— Пару камней он, может, и бросит, пока кто-то из арбалетчиков не снимет его.

— Сир, — возник рядом Эг, — если мы едем, то нам пора — неровен час вдова нагрянет.

Эг, конечно, был прав — из-за промедления они могли оказаться в ловушке, — но Дунк все-таки медлил.

— Распусти их, Беннис.

— Что-о? Распустить наших доблестных воинов? — заржал тот и предостерег мужиков: — Вы себе ничего такого в голову не берите. Я выпущу кишки каждому, кто вздумает убежать.

— А я выпущу кишки тебе. — Дунк вынул меч и сказал крестьянам: — Ступайте домой. Расходитесь по своим деревням и посмотрите, не пострадали ли от пожара ваши дома и посевы.

Никто не шелохнулся. Бурый рыцарь смотрел на Дунка, пережевывая кислолист.

— Ступайте, — повторил Дунк, словно кто-то из богов внушил ему это слово. Только не Воин. Может, у дураков есть свой бог? — ПРОЧЬ! — рявкнул он во весь голос. — Копья и щиты возьмите с собой, только уходите, иначе до завтра вам не дожить. Вы что ж, не хотите снова обнять ваших жен и детей? По домам! Оглохли вы все, что ли?

Нет, они не оглохли. Во дворе поднялась суматоха. Большой Робб в спешке наступил на курицу, Пейт споткнулся о собственное копье, чуть не вспоров живот Уиллу Бобу. Наконец все они разбежались — Бобы в одну сторону, Дыни в другую, Ячмени в третью. Сир Юстас кричал на них сверху, но они не обращали внимания. На этот раз их уж точно глухота одолела.

Когда старый рыцарь вышел из башни и слез по ступенькам, посреди кур остались только Беннис, Дунк и Эг.

— Вернитесь, — закричал сир Юстас вслед своему улепетывающему войску. — Я не разрешал вам уходить. Я не разрешал!

— Бесполезно, милорд, — сказал Беннис. — Они не вернутся.

Осгри повернулся к Дунку с трясущимися от ярости усами.

— Вы не имели никакого права их отпускать. Я решительно запретил им уходить, а вам — отпускать их!

— Мы не слыхали, милорд. — Эг снял шляпу, чтобы разогнать дым. — Очень уж куры раскудахтались.

Старик хлопнулся на нижнюю ступеньку Оплота.

— Что предложила вам эта женщина за меня? Сколько золота она вам дала за измену, чтобы вы разогнали моих людей и оставили меня одного?

— Вы не один, милорд. — Дунк убрал меч. — Я спал ночью под вашим кровом, а утром ел яйца, которые снесли ваши куры. Я перед вами в долгу и не стану убегать, поджав хвост. Мой меч пока еще здесь. — Он дотронулся до рукояти.

— Один-единственный. — Старик медленно поднялся на ноги. — Что может один меч против этой женщины?

— Для начала попробуем не пустить ее на вашу землю. — Дунк очень хотел бы чувствовать себя так же уверенно, как говорил.

Усы старого рыцаря трепетали при каждом вздохе.

— Да, — сказал он. — Лучше действовать смело, чем отсиживаться за каменными стенами. Лучше умереть львом, чем кроликом. Мы были хранителями Северных Марок тысячу лет. Пойду надену доспехи.

Он заковылял наверх, а Эг сказал, глядя на Дунка:

— Не знал, что у вас есть хвост, сир.

— В ухо хочешь?

— Нет, сир. Вам тоже понадобятся доспехи?

— Да. И еще кое-что.


Они подумывали о том, чтобы взять с собой сира Бенниса, но в конце концов сир Юстас приказал ему оставаться и держать Оплот. Его меч принес бы мало пользы против численно превосходящего врага, а его вид мог разгорячить вдову еще больше.

Бенниса долго уговаривать не пришлось. Дунк помог ему выбить железные шпеньки, закреплявшие на месте верхний пролет. Беннис взобрался по ним, отвязал древние веревки и стал тянуть. Деревянная лестница со скрипом поползла вверх, оставив десятифутовый прогал между каменными ступенями и единственной дверью башни. Сэм и его жена уже были внутри, кур предоставили собственным заботам.

— Если мы не вернемся к ночи… — крикнул напоследок сир Юстас, сидя на своем сером.

— То я поеду в Хайгарден, милорд, и расскажу лорду Тиреллу, как эта женщина сожгла ваш лес и убила вас самих.

Дунк спустился с холма вслед за Эгом и Мейстером. Старый рыцарь, побрякивая доспехами, замыкал процессию. Ветер, поднявшийся впервые за много дней, трепал его плащ.

На месте Уотова леса дымилось пожарище. Огонь к этому времени догорел сам собой, но среди моря пепла и тлеющих углей еще потрескивали его островки. Одни обгоревшие стволы торчали в небо, как черные копья, другие рухнули кронами к западу с тускло-красной тлеющей сердцевиной. Кое-где стоял клубами плотный горячий дым. На сира Юстаса напал кашель, и Дунк боялся, как бы старику не пришлось повернуть назад, но приступ миновал.

Им встретилась туша красного оленя и еще один трупик, похоже, барсучий. Выжили здесь только мухи — они способны пережить что угодно.

— Вот таким, наверно, было Огненное Поле, — сказал сир Юстас. — Оттуда, двести лет назад, начались наши беды. Там пал последний из зеленых королей, а с ним и весь цвет Простора. Отец рассказывал, что от драконова огня у них мечи в руках плавились. Потом эти клинки собрали и сделали из них Железный Трон. Хайгарден перешел от королей к управителям, а Осгри захирели и из хранителей Северных Марок сделались рыцарями-землевладельцами, вассалами Рованов.

Дунку нечего было на это сказать, и некоторое время они ехали молча. Потом сир Юстас кашлянул и спросил:

— Сир Дункан, вы помните историю, которую я вам рассказал?

— Возможно, и помню, сир — которую?

— О Маленьком Льве.

— Да, помню. Он был младшим из пяти сыновей.

— Именно. Когда он убил Ланселя Ланнистера, западные повернули назад. Без короля война прекращается. Вы понимаете, к чему я говорю это?

— Да, — неохотно ответил Дунк. «Мог бы я убить женщину?» Единственный раз в жизни ему захотелось стать и правда тупым, как этот пресловутый чурбан. «Нет, так не годится. Я не должен этого допустить».

Там, где западная дорога пересекала ручей, сохранилось несколько зеленых деревьев, обгоревших только с одной стороны. Вода за ними поблескивала синевой и зеленью, но золото ушло из нее — дым застил солнце.

На берегу сир Юстас остановился.

— Я дал священный обет никогда не переходить этот ручей, пока земля за ним принадлежит ей. — Рыцарь был одет в кольчугу и панцирь под пожелтевшим камзолом, на бедре висел меч.

— А что, если она так и не придет, сир? — спросил Эг. «С огнем и мечом», — вспомнил Дунк и сказал:

— Придет.

И она явилась, не прошло и часа. Сначала они услышали конский топот, потом позвякиванье доспехов. Стелющийся дым мешал различить, далеко ли всадники, но вскоре из-за рваной серой завесы возник ее знаменосец. Древко венчал железный паук, раскрашенный в белый и красный цвета, ниже болталось черное знамя Вебберов. Увидев их за ручьем, знаменосец остановился. С ним поравнялся сир Лукас Дюймель, в броне с головы до ног, и лишь тогда показалась леди Роанна на черной, как уголь, кобыле.

Лошадь была убрана полосками серебристого шелка, точно нитями паутины. За плечами вдовы вздувался плащ из такой же ткани, легкий, как воздух. Ее чешуйчатые доспехи, покрытые зеленой эмалью, сверкали золотой и серебряной чеканкой. Они сидели на ней, как перчатка, и казались сшитыми из летней листвы. За спиной подскакивала длинная рыжая коса. По одну ее руку ехал краснолицый септон Сефтон на большом сером коне, по другую мейстер Серрик на муле.

Позади виднелось еще полдюжины рыцарей и столько же оруженосцев. Замыкали отряд конные арбалетчики. Заметив Дунка на том берегу, они раскинулись веером по обе стороны от дороги. Всего бойцов, считая септона, мейстера и саму Роанну, было тридцать три. Дунк встретился взглядом с одним из рыцарей — приземистым, лысым, одетым в кольчугу и кожу, с сердитым лицом и безобразным зобом на шее.

Горячая Вдова подъехала к самому краю ручья.

— Сир Юстас, сир Дункан — мы видели ночью, как горит ваш лес.

— Видели, вот как? — отозвался сир Юстас. — Ясно, что видели, — после того, как сами его подожгли.

— Это злобный навет.

— И дело злое.

— Ночью я спала в своей постели, в окружении своих дам. Крики часовых разбудили меня, как и всех остальных. Старики карабкались на башню, чтобы взглянуть, грудные младенцы плакали от страха, видя красное зарево. Вот и все, что известно мне о вашем пожаре, сир.

— Это сделала ты, женщина, и мой лес погиб!

— Сир Юстас, — вмешался, прочистив горло, Сефтон, — леса горят повсюду, и Королевский, и даже Дождливый. Засуха их все превратила в сухие дрова.

— Взгляните, как высохли мои поля, Осгри, — призвала, подняв руку, Роанна. — Устраивать пожар было бы большой глупостью. Стоило ветру перемениться, пламя перескочило бы через ручей и сожгло половину моего урожая.

— Но твои поля целы, а лес мой сгорел! — прокричал сир Юстас. — И сожгла его ты. Ветер ты подчинила себе колдовскими чарами, и те же чары помогали тебе убивать своих мужей и братьев!

Лицо Роанны окаменело, как в Холодном Рву перед тем, как она закатила Дунку пощечину.

— Довольно болтать, сир. Выдайте нам Бенниса Бурый Щит, иначе мы сами его заберем.

— Не бывать этому! — прогремел, шевельнув усами, сир Юстас. — Ни шагу далее. Эта сторона ручья принадлежит мне, и я вас к себе не звал. Вы не получите здесь ни хлеба, ни соли, ни даже воды и тени. Я запрещаю вам ступать на землю Осгри.

— Сир Лукас, — только и вымолвила Роанна, перекинув косу через плечо. По знаку Длинного Дюйма лучники спешились, подкрутили воротки своих арбалетов и зарядили их. — Вы, кажется, хотели мне что-то запретить, сир? — осведомилась тогда леди Веббер.

Дунк решил, что с него довольно.

— Если вы перейдете этот ручей без позволения, то нарушите мир в королевстве.

— Король не узнает об этом, да ему и дела нет, — сказал септон, послав своего коня на шаг вперед. — Все мы дети Небесной Матери, сир, — отступитесь во имя ее.

Дунк нахмурился.

— Я мало что смыслю в божественных делах, септон, но разве мы также не дети Воина? Если вы попытаетесь перейти, я остановлю вас.

— Вот межевой рыцарь, желающий стать ежом, миледи, — засмеялся сир Лукас. — Одно ваше слово — и мы утыкаем его стрелами. На таком расстоянии они проткнут его броню, как вертелом.

— Повремените, сир, — сказала Роанна и обратилась к противникам за ручьем: — Вас двое мужчин и мальчик, а нас тридцать три человека. Как вы намерены помешать нам переправиться?

— Я скажу вам, — сказал Дунк, — но только наедине.

— Как вам будет угодно. — Роанна направила лошадь в ручей и остановилась, когда вода дошла кобыле до брюха. — Приблизьтесь, сир, — я обещаю не зашивать вас в мешок.

Сир Юстас схватил Дунка за руку.

— Ступайте к ней, но помните о Маленьком Льве.

— Да, милорд. — Дунк въехал в воду и стал рядом с Горячей Вдовой. — Миледи.

— Сир Дункан. — Она потрогала его раздувшуюся губу. — Неужели это я сделала?

— За последнее время меня больше никто не бил по лицу, миледи.

— Я поступила дурно. Нарушила законы гостеприимства. Наш добрый септон долго меня за это журил. — Она посмотрела через ручей на сира Юстаса. — Теперь я уже едва помню Аддама. Это было полжизни назад. Помню только, что любила его, а других не любила.

— Отец похоронил его в ежевичнике вместе с братьями. Аддам любил ежевику.

— Я помню. Мы собирали ее вместе и ели со сливками.

— Король простил старику Дейемона — пора и вам простить ему Аддама.

— Отдайте мне Бенниса, и я подумаю.

— Беннис не моя собственность, чтобы его отдавать.

— Мне не хотелось бы убивать вас, — вздохнула она.

— Мне не хотелось бы умирать.

— Ну так отдайте Бенниса. Мы отрежем ему нос, потом вернем назад, и делу конец.

— Нет, не конец. Остается еще плотина. И пожар. Вы согласны выдать нам поджигателей?

— Там водились светлячки. Может, это они зажгли пожар своими фонариками?

— Довольно шутить, миледи. Время шуток прошло. Снесите плотину и отдайте сиру Юстасу воду в обмен на лес. Это будет честно, не так ли?

— Было бы честно, если б лес подожгла я. Но я этого не делала — я мирно спала в Холодном Рву. Так что же нам помешает переправиться на ту сторону? Вы разбросали среди камней железные шипы? Закопали лучников в пепле? Скажите же — что, по-вашему, нас остановит?

— Я. — Дунк снял перчатку с руки. — На Блошином Конце я был сильнее и выше других мальчиков, поэтому я бил их и все у них отнимал. Мой старый рыцарь сказал мне, что так делать негоже. Это нехорошо, сказал он, а кроме того, у маленьких мальчиков бывают большие старшие братья. Взгляните. — Дунк снял с пальца перстень и подал Роанне.

Она отпустила косу, которую теребила, и взяла кольцо.

— Золото, — определила она, взвесив его на руке. — И печатка золотая, с ониксом. — Ее зеленые глаза сузились. — Откуда это у вас, сир?

— Оно лежало в носке сапога, завернутое в тряпицу. Роанна, зажав перстень в кулаке, бросила взгляд на Эга и сира Юстаса.

— Вы пошли на большой риск, показав его мне. Но какое отношение это имеет к нам? Если я прикажу своим людям переправляться…

— В таком случае мне придется вступить с вами в бой.

— И умереть.

— Очень может быть. Тогда Эг вернется домой и расскажет, что здесь случилось.

— Не расскажет, если тоже умрет.

— Не думаю, что вы способны убить десятилетнего мальчика, — сказал Дунк, надеясь на правоту своих слов. — Во всяком случае, этого мальчика. Вас тут тридцать три человека, как вы сами сказали. Пойдут разговоры — ваш толстяк уж верно молчать не будет. Как бы вы глубоко нас ни закопали, правда выйдет наружу. И тогда… лев, возможно, может умереть, если его укусит паук, но дракон — зверь иного рода.

— Да, с драконом лучше не ссориться. — Роанна примерила перстень, но он даже для большого пальца был слишком велик. — Но Бенниса Бурый Щит я должна получить в любом случае.

— Нет.

— В вас семь футов упрямства.

— На один дюйм меньше. Она вернула ему кольцо.

— Я не могу вернуться в Холодный Ров с пустыми руками. Скажут, что Горячая Вдова перестала жалить, что ей не по силам вершить правосудие и своим крестьянам она не защита. Вам этого не понять, сир.

— Отчего же. — «Мне это понятнее, чем ты думаешь». — Помню, один лордик на штормовых землях взял сира Арлана на службу, в помощь против другого лордика. Я спросил старика, чего эти двое не поделили, а он ответил: «Да так, пустяки. Состязаются, кто дальше струю пустит».

Строгий взгляд, которым одарила его леди Роанна, продержался недолго и сменился усмешкой.

— В свое время я слышала множество комплиментов, но вы первый рыцарь, сказавший при мне такую вещь. В таких состязаниях, — уже серьезно продолжила она, — лорды оценивают, кто из них чего стоит, и горе тому, кто выкажет слабость. Женщине, если она хочет быть самостоятельной, приходится тужиться вдвое сильнее, а если она к тому же и ростом не вышла… Лорд Стэкхаус охотно оттяпал бы у меня Подкову, у сира Клиффорда Конклина старые притязания на Лиственное озеро, Дарвеллы живут тем, что угоняют скот у соседей… а у меня в доме распоряжается Длинный Дюйм. Просыпаясь утром, я каждый раз думаю, не решится ли он взять меня силой. — Она обмотала косу вокруг руки, как веревку, удерживающую ее над пропастью. — Он этого хочет, я знаю. Только страх перед моим гневом останавливает его, как и Стэкхауса, и Конклина, и всех остальных. Если кто-то из них найдет, что я хоть в чем-то дала слабину…

Дунк снова надел перстень на палец и достал из ножен кинжал.

— Что выделаете? — Ее глаза широко раскрылись. — Рехнулись вы, что ли? На вас смотрит дюжина арбалетов.

— Вы сказали, что за кровь платят кровью. — Дунк приставил острие кинжала к щеке. — Вам доложили неверно. Того землекопа ранил я, а не Беннис. — Он полоснул себя по лицу и стряхнул кровь с клинка. Несколько капель попало на лицо Роанны, смешавшись с ее веснушками. — Теперь Горячая Вдова получила свое. Одна щека в обмен на другую.

— Нет, вы в самом деле с ума сошли. — Ее глаза наполнились слезами от дыма. — Будь вы лучшего рода, я стала бы вашей женой.

— Будь у свиней крылья, чешуя и огнедышащий зев, они были бы драконами, миледи. — Дунк убрал кинжал в ножны. Щеку дергало, кровь стекала на стальной ворот. Гром, почуяв ее запах, захрапел и ударил ногой по воде. — Теперь выдайте мне тех, кто поджег лес.

— Лес загорелся сам, но если кто-то из моих его и поджег, то лишь для того, чтобы мне угодить. Как же я могу выдать их вам? — Она оглянулась на свою свиту. — Будет лучше, если сир Юстас возьмет назад свое обвинение.

— Скорей уж свиньи начнут изрыгать огонь, миледи.

— В таком случае мне придется доказать свою невиновность перед глазами богов и людей. Скажите сиру Юстасу, что я требую извинения… или испытания, на его выбор. — Она повернула лошадь и вернулась к своим.


Полем их битвы должен был стать ручей.

Септон Сефтон вошел в воду и прочел молитву, прося Всевышнего Отца воззреть на двух этих бойцов и рассудить их справедливо; Воина он просил даровать силу правому, Матерь — быть милостивой к неправому и простить ему грехи. Покончив с молитвой, он снова обратился к сиру Юстасу Осгри.

— Я еще раз прошу вас, сир, взять назад свое обвинение.

— Нет, — отрезал старик, подрагивая усами.

— Сестрица, — сказал септон Роанне, — если вы виновны, покайтесь и предложите доброму сиру Юстасу какое-то возмещение за его лес. Иначе прольется кровь.

— Мой боец докажет мою невиновность перед глазами богов и людей.

— Поединок — не единственный способ решить это дело, — настаивал септон, стоя по пояс в воде. — Я прошу вас обоих отправиться в Золотую Рощу и предоставить лорду Ровану рассудить вас.

— Ни за что, — заявил сир Юстас, а вдова потрясла головой. Сир Лукас смотрел на Роанну, потемнев от бешенства.

— Когда эта комедия кончится, вы станете моей женой, как того желал ваш лорд-отец.

— Мой лорд-отец не знал вас так хорошо, как я.

Дунк, став на одно колено перед Эгом, вложил ему в руку перстень с двумя парами трехглавых драконов, гербом Мейекара.

— Спрячь его обратно в сапог, и если умереть суждено мне, ступай к тому из друзей твоего отца, кто живет поближе, и пусть тебя отвезут в Летний Замок. Не вздумай ехать один через весь Простор. Сделай, как я сказал, не то мой дух явится и даст тебе в ухо.

— Да, сир, но вы уж лучше не умирайте.

— Не хотелось бы в такую жару. — Дунк надел шлем, и Эг помог прикрепить его к вороту. Кровь на щеке уже подсыхала — сир Юстас заткнул рану клочком своего плаща. Садясь в седло, он увидел, что почти весь дым унесло ветром, но небо оставалось сумрачным. «Да это же тучи, которых никто не видел давным-давно. Может, это дурной знак? Для него или для меня?» Дунк плохо разбирался в приметах.

Сир Лукас за ручьем тоже сел на коня, великолепного гнедого скакуна, резвого и сильного, но не такого большого, как Гром. Этот недостаток всадник возмещал доспехами — конь имел на себе и подбрадник, и наголовник, и легкую кольчужную попону. Сам Длинный Дюйм был одет в черный эмалевый панцирь и серебряную кольчугу. На шлеме у него грозно раскорячился ониксовый паук, но щит украшала его собственная эмблема: перевязь в черно-белую клетку, пересекающая бледно-серое поле. Сир Лукас отдал щит оруженосцу, и Дунк понял причину, когда другой оруженосец подал ему топор на длинной рукояти, с тяжелым лезвием и острой пикой на конце. Оружие было двуручным. Длинный Дюйм полагался на защиту своих доспехов, и Дунк пообещал себе, что заставит его пожалеть об этом.

Сам он надел щит на левую руку — тот самый, что раскрасила Тансель, с вязом и летящей звездой. В голове у него застрял детский стишок: «Дуб и железо, храните меня от смерти и адова огня». Он вынул меч из ножен и с удовольствием ощутил его вес.

Он послал Грома в воду, и сир Лукас на том берегу сделал то же самое. Дунк держался правой стороны, чтобы оставить Длинного Дюйма с левого, прикрытого щитом, бока. Сир Лукас, раскусив этот маневр, быстро повернул коня, и они сошлись посреди потока, в шуме воды и стали. Длинный Дюйм нанес удар топором, и Дунк, изогнувшись в седле, принял его на щит. От силы удара у него онемела рука и заныли зубы. Ответный взмах его меча задел Дюймеля ниже поднятой руки. Сталь скрежетнула о сталь. Начало бою было положено.

Дюймель описал круг, пытаясь обойти Дунка с незащищенной стороны, но Гром повернулся ему навстречу и огрызнулся на другого коня. Привставая на стременах, сир Лукас наносил один сокрушительный удар за другим. Дунк, пригибаясь под щитом, бил по ногам, рукам и боку противника, но меч каждый раз отскакивал от панциря. Они кружили, и вода бурлила у их колен. Длинный Дюйм нападал, Дунк защищался, выискивая слабое место.

В конце концов он его нашел. Дюймель вскинул топор, и под мышкой у него обнаружилась щель. В том месте не было панциря — только кольчуга, кожаный кафтан и стеганая подкладка. Дунк прикрылся щитом, рассчитывая время. Топор обрушился и снова взлетел. Вот оно! Дунк пришпорил Грома и вогнал острие меча прямо в брешь.

Но прореха сомкнулась столь же быстро, как и появилась. Меч проехался по стальному диску, и Дунк чуть не вылетел из седла. Топор задел железный обод щита, двинул Дунка сбоку по шлему и скользнул по шее Грома.

Конь завизжал и встал на дыбы, закатывая глаза. Острый медный запах крови прорезал воздух. Кованые копыта врезались в лицо и плечо Длинного Дюйма, а после тяжелый Гром рухнул на его скакуна.

Все это совершилось в мгновение ока. Оба коня упали, кусаясь, лягаясь, взбивая илистую воду. Дунк хотел соскочить, но одна его нога застряла в стремени. Он еще успел глотнуть воздуха, и вода тут же хлынула в глазную прорезь его шлема. Мощные движения Грома чуть не вывернули ему ногу из бедренного сустава. В следующий миг он освободился и пошел на дно, беспомощно молотя руками в мутной сине-зеленой среде.

Увлекаемый тяжестью доспехов, он стукнулся плечом о дно. Если это низ, то в другой стороне должен быть верх. Хватаясь руками в стальных перчатках за камни и песок, Дунк как-то ухитрился опереться на ноги и встать. Его пошатывало, ил и вода стекали из носовой щели помятого шлема, однако он стоял и мог дышать.

Щит удержался на его левой руке, но меч куда-то пропал. Внутри шлема, кроме воды, чувствовалась и кровь. Когда он попытался переменить положение, боль в лодыжке прошила всю ногу. Кони тоже поднялись на ноги. Дунк прищурил заливаемый кровью глаз и повернул голову, высматривая врага. Утонул, не иначе — или Гром проломил ему череп.

Тут сир Лукас выскочил из воды прямо перед ним, держа в руке меч. Он рубанул Дунка по шее, и только крепкий стальной ворот не дал голове слететь с плеч. Безоружный Дунк отступил. Длинный Дюйм наседал, вопя и орудуя мечом. Дунк получил парализующий удар выше локтя и болезненный — по бедру. Под ногу ему подвернулся камень, и он упал на одно колено, уйдя в воду по грудь. Он успел прикрыться щитом, но мощный удар Лукаса расколол дуб точно посередине. В ушах зазвенело, рот наполнился кровью, но Дунк все-таки услышал, как где-то далеко кричит Эг:

— Бейте его, сир, бейте, он прямо над вами!

Дунк взвился ввысь, долбанул врага на уровне пояса и сбил его с ног. Ручей снова накрыл их обоих, но на этот раз Дунк был готов. Обхватив Длинного Дюйма одной рукой, он прижал его ко дну. Тот пускал пузыри из-под вдавленного забрала, но еще боролся. Нашарив в иле камень, он стал молотить Дунка по голове и рукам. Дунк свободной рукой ощупывал пояс. Неужели кинжал тоже потерялся? Нет, вот он. Сквозь взбаламученную воду, кольчугу и вареную кожу Дунк медленно вонзил его Длинному Дюйму под мышку и повернул. Лукас дернулся и обмяк, Дунк, оттолкнувшись, всплыл. Грудь жгло огнем. Мимо промелькнула рыба — длинная, тонкая, белая. «Что это? — успел подумать он. — Что это? Что?»


Очнулся он не в том замке.

Открыв глаза, он почувствовал благословенную прохладу. Во рту стоял вкус крови, на глазах лежала примочка, пахнущая гвоздикой.

Дунк убрал ее. На высоком потолке играл свет от факела. По стропилам разгуливали вороны, каркая и поглядывая на него черными глазками-бусинками. Он не ослеп — уже хорошо. Дунк понял, что находится в мейстерской башне. На полках стояли глиняные горшки и зеленые склянки, на длинном столе громоздились пергаменты, книги и какие-то бронзовые инструменты, густо окропленные вороньим пометом. Птицы тихо переговаривались между собой.

Дунк попробовал сесть. Это оказалось ошибкой. Голова поплыла, левую ногу пронзила острая боль. Он увидела, что лодыжка у него забинтована, и на груди тоже повязка.

— Лежите тихо. — Над ним нависло щуплое молодое лицо с темно-карими глазами и крючковатым носом. Дунк узнал его. Ниже начиналось серое одеяние, шею охватывала мейстерская цепь, составленная из многих металлов. Дунк ухватил его за руку.

— Где я?

— В Холодном Рву. Вы слишком пострадали, чтобы везти вас в Оплот, и леди Роанна приказала поместить вас сюда.

Выпейте это. — Мейстер поднес чашу к губам Дунка. Питье походило на уксус, зато смывало вкус крови.

Дунк, заставив себя выпить все до капли, согнул и разогнул пальцы обеих рук. Они были целы и подчинялись ему.

— Куда я ранен?

— Спросите лучше, куда не ранены. Лодыжка и ключица сломаны, связки колена растянуты, торс весь в синяках, правая рука и вовсе черная. Я думал, что череп у вас тоже поврежден, но оказалось, что нет. Есть еще порез на лице — боюсь, шрам останется. И вы, можно сказать, захлебнулись, когда мы вытащили вас из воды.

— Захлебнулся?

— Не думал, что в человеке может поместиться столько воды, даже в таком большом, как вы, сир. Вам посчастливилось, что я родом с Железных островов. Жрецы Утонувшего Бога умеют как топить людей, так и откачивать, а я изучал их приемы.

«Выходит, я утонул. — Дунк опять попытался сесть, но сил не было. — Утонул в ручье, который мне и до шеи-то не доставал». Он засмеялся и тут же застонал.

— Что сир Лукас?

— Мертв. Вы в этом сомневались? Дунк сомневался во многом, но только не в этом. Он помнил, как обмяк Длинный Дюйм на дне.

— Эг, яйцо. Где он?

— Это хорошо, что вам хочется есть, но сон вам сейчас нужнее.

— Эг — мой оруженосец…

— Вот как? Храбрый паренек и сильный, хотя с виду не скажешь. Это он вытащил вас из ручья, и помог снять с вас доспехи, и доехал с вами в повозке до самого замка. Здесь он не сомкнул глаз и сидел рядом с вами с вашим мечом на коленях, опасаясь, как бы кто-нибудь вас не обидел. Даже ко мне он относился с подозрением и заставлял пробовать все лекарства, которые я вам давал. Странный мальчик, но преданный.

— Где он теперь?

— Сир Юстас попросил его прислуживать на свадебном пиру. Больше людей Осгри в замке нет, и отказать было никак нельзя.

— Свадебный пир?

— Конечно, откуда же вам знать. После вашего поединка Оплот и Холодный Ров помирились. Леди Роанна попросила у сира Юстаса разрешения навестить могилу Аддама, и он позволил. Он преклонила колени у ежевичника и расплакалась, и он был так тронут, что стал ее утешать. Они проговорили всю ночь, вспоминая Аддама и лорда Вимана — ведь отец миледи и сир Юстас были закадычными друзьями до самого мятежа. Нынче утром наш добрый септон Сефтон сочетал его милость и миледи браком. Теперь Юстас Осгри — лорд Холодного Рва, и его клетчатый лев развевается на всех стенах и башнях наряду с пауком.

Мир вокруг Дунка начал медленно вращаться. «Это из-за питья. Он меня усыпил». Он закрыл глаза, и боль покинула его тело. Он слышал перебранку воронов, собственное дыхание и еще какой-то шум — мерный, тяжелый, странно успокаивающий.

— Что это за звук? — пробормотал он сонно.

— Это? Да просто дождь.


Он увидел ее только в день отъезда.

— Это безумие, сир, — причитал септон Сефтон, пока Дунк ковылял через двор, опираясь на костыль и покачивая ногой в лубке. — Мейстер Серрик говорит, что вы еще и наполовину не поправились, а тут еще этот дождь… вы Простынете, раз уж утонуть вам не суждено. Дождитесь хотя бы хорошей погоды.

— Может, он теперь годами лить будет. — Дунк был благодарен толстяку — тот навещал его почти ежедневно и молился только для порядка, посвящая прочее время разным историям и сплетням. Дунк привык к его веселому обществу и живому, образному языку, но это ничего не меняло. — Мне надо ехать.

Дождь все это время хлестал их тысячью серых плетей. Он уже насквозь промочил плащ, подаренный сиром Юстасом, с отделкой из золотых и зеленых шахматных клеток. На прощанье сир Юстас прямо-таки навязал его Дунку. «За ваше мужество, сир, и вашу верную службу». Плащ на плече скрепляла пряжка, тоже дареная — паук из слоновой кости, с серебряными ногами и россыпью дробленых гранатов на спине.

— Надеюсь, вам не придет в голову охотиться за Беннисом, — продолжал септон. — Вы так побиты, что вам лучше ни с кем не ссориться.

Беннис, проклятый Беннис. Пока Дунк дрался на середине ручья, он связал Сэма с женой, ограбил Оплот дочиста и сбежал с кучей свечей, одежды, оружия, с серебряной чашей Осгри и горсткой монет, которую старик прятал у себя в горнице за полуистлевшим гобеленом. Дунк надеялся, что когда-нибудь еще встретится с сиром Беннисом Бурый Щит.

— Беннис подождет.

— Куда же вы собираетесь? — Септон пыхтел, не поспевая даже за хромающим Дунком.

— На Светлый остров. В Харренхолл. На Трезубец. Межи есть повсюду. Мне, к примеру, всегда хотелось взглянуть на Стену.

— На Стену?! Вы меня ужасаете, сир Дункан! — Септон застыл под дождем посреди двора, простирая руки. — Молитесь, сир, чтобы Старица озарила ваш путь! — Дунк, не слушая, ковылял дальше.

Она ждала его на конюшне, рядом с желтыми кипами сена, в зеленом, как лето, платье. Перекинутая на грудь коса опускалась ниже бедра.

— Приятно снова видеть вас на ногах, сир Дункан. «Как будто ты видела меня лежачим», — подумал он, а вслух спросил:

— Что привело вас сюда, миледи? Для прогулки верхом денек сыроват.

— То же самое и к вам относится.

— Это Эг вам сказал? — «Получит в ухо, паршивец».

— Хорошо, что сказал, иначе бы я послала людей вернуть вас. Жестоко убегать вот так, потихоньку, даже не попрощавшись.

Она ни разу не пришла навестить его, пока он лежал у мейстера Серрика.

— Зеленое вам к лицу, миледи. Оно делает ваши глаза еще ярче. — Он неловко переступил с ноги на ногу, опираясь на костыль. — Я пришел за своим конем.

— Вам нет нужды уезжать. Место для вас есть — можете стать капитаном моей стражи, когда поправитесь. А Эг будет жить вместе с другими оруженосцами, и никто не узнает, кто он.

— Благодарю вас, миледи, но нет. — Дунк потащился к Грому, стоявшему в дальнем деннике.

— Подумайте хорошенько, сир. Времена нынче опасные даже для драконов и их друзей. Останьтесь хотя бы до полного выздоровления. — Роанна шла рядом с ним. — И сиру Юстасу будет приятно. Он очень вас любит.

— Любит, — согласился Дунк. — Будь его дочь жива, он выдал бы ее за меня, а вы были бы моей леди-матерью. У меня ведь никогда не было матери, даже без «леди».

Какой-то миг ему казалось, что леди Роанна сейчас снова закатит ему оплеуху. Или костыль вышибет, чего доброго.

— Вы сердитесь на меня, сир, — сказала она вместо этого. — И вправе требовать возмещения.

— Вы могли бы помочь мне оседлать Грома.

— У меня на уме нечто другое. — Она взяла его за руку своей, веснушчатой, с тонкими сильными пальцами. «Бьюсь об заклад, она вся в веснушках». — Вы понимаете толк в конях?

— У меня есть один.

— Старый, пригодный только для битвы, неповоротливый и злобный. Не такой, чтобы на нем путешествовать.

— Делать нечего — для путешествий у меня либо он, либо они. — Дунк показал на ноги.

— Ноги у вас, конечно, большие, и руки тоже. Для большинства верховых лошадей вы чересчур велики — под вами они походили бы на пони. Однако вам пригодился бы скакун резвый и в то же время рослый, с добавкой дорнийской крови. Такой, например, как она.

Напротив Грома стояла гнедая кобыла с горящими глазами и длинной огненной гривой. Леди Роанна достала из рукава морковку и скормила ей, поглаживая лошадь по крупу.

— Нет, пальцы оставь в покое. Я зову ее Искоркой, но вы можете сами подобрать имя. Назовите Заменой, если хотите.

Дунк, на миг утратив дар речи, посмотрел на гнедую новыми глазами. Такого коня у сира Арлана никогда не было. Она способна мчаться как ветер — стоит только посмотреть на ее длинные точеные ноги.

— Все ее племя славится красотой и резвостью, — сказала Роанна.

— Я не могу ее взять.

— Почему?

— Слишком хороша для меня. Сами видите. Роанна, вспыхнув, скрутила косу узлом.

— Я была вынуждена выйти замуж, вы знаете. Завещание моего отца… ну, не будьте же таким глупым.

— Каким же мне еще быть? Я туп, как чурбан, и бастард к тому же.

— Возьмите лошадь. Я не отпущу вас без какой-нибудь памятки о себе.

— Я буду вас помнить, миледи, не сомневайтесь на этот счет.

— Берите, говорят вам!

Он схватил ее за косу и притянул к себе. Это вышло у него неуклюже из-за костыля и разницы в росте. Он чуть не упал, пристраивая ее губы к своим. Она одной рукой держала его за шею, другой за спину. За один этот миг он узнал о поцелуе больше, чем знал из наблюдений. Когда они наконец оторвались друг от друга, Дунк вынул кинжал.

— Я придумал, что взять у вас на память, миледи.

Эг сидел у ворот на новой красивой лошадке, держа Мейстера в поводу. Увидев Дунка на Громе, он удивился.

— Она сказала, что подарит вам новую лошадь.

— Даже прихоти благородных дам не всегда исполняются. — Они переехали через подъемный мост. Ров так переполнился, что грозил выйти из берегов. — Я предпочел взять не лошадь, а локон. — Дунк достал из-за пазухи рыжую косу и улыбнулся.


Два мертвеца по-прежнему обнимались в клетке на перекрестке дорог. Вид у них был заброшенный — даже мухи и вороны покинули их. На костях остались лишь лоскутья волос и кожи.

Дунк, нахмурившись, придержал коня. Лодыжка от езды разболелась, но его это не смущало. Боль — такая же часть жизни рыцаря, как мечи и щиты.

— В какой стороне юг? — спросил он Эга. Среди дождя и грязи, под серым, как гранит, небом это было трудно определить.

— Вон в той, сир.

— Летний Замок на юге.

— А Стена на севере. Дунк посмотрел на Эга.

— До нее далеко.

— У меня новая лошадь, сир.

— Ну да, — не сдержал улыбки Дунк. — А тебе-то Стена зачем сдалась?

— Ну… Я слышал, она очень высокая.

Орсон Скотт Кард СКАЗАНИЕ О МАСТЕРЕ ЭЛВИНЕ

Седьмой сын (1987)

Краснокожий пророк(1988)

Подмастерье Элвин (1989)

Странствия Элвина (1996)

Сердечный огонь (1998)

Хрустальный Град (2003)


В книгах о мастере Элвине Орсон Скотт Кард показывает нам, какой могла бы стать история Америки, если бы Американской революции не произошло, а чародеи существовали па самом деле.

Америка у Карда разделена на несколько провинций, а Испания и Франция сохраняют прочную позицию в Новом Свете. Научная революция в Европе побудила многих людей с магическим даром эмигрировать в Северную Америку. Элвин — седьмой сын седьмого сына, что само по себе наделяет его незаурядной силой. Элвину предназначено стать Созидателем, адептом, который рождается лишь раз в тысячу лет. Но на каждого Созидателя есть свой Разрушитель, воплощение сил зла. Он использует против Элвина его брата Кэлвина.

В своих странствиях Элвин сталкивается с проблемами рабства и постоянной вражды между поселенцами и краснокожими, удерживающими за собой западную часть континента. В заключительных книгах Элвин, видимо, должен наконец сразиться с Разрушителем, и эта битва решит судьбу всего континента, а может быть, и целого мира.

  «КОРОЛЕВА ЯЗУ» © Перевод. Виленская Н.И., 2006

Элвин смотрел, как капитан Ховард встречает очередных пассажиров — преуспевающее семейство с пятью детьми и тремя рабами.

— Эта река — американский Нил, — говорил капитан, — но даже сама Клеопатра не путешествовала в такой роскоши, какую вы найдете на борту «Королевы Язу».

Для хозяев это, возможно, и верно, думал Элвин, но только не для рабов — хотя их в качестве слуг тоже разместят намного удобнее, чем беглых. Последние — около двадцати человек, закованных в цепи, — ждали погрузки на причале под палящим солнцем.

Элвин наблюдал за ними с тех пор, как вместе с Артуром Стюартом прибыл в порт Карфаген-Сити около одиннадцати утра. Артуру Стюарту не терпелось осмотреть все вокруг, и Элвин его отпустил. Город, объявлявший себя Финикией Запада, представлял немалый интерес для мальчугана возраста Артура, хотя бы и мулата. Карфаген-Сити стоял на северном берегу Гайо, и в Артуре могли заподозрить беглого, но свободных негров здесь тоже хватало. Артур Стюарт — парень неглупый и сумеет за себя постоять.

Закон гласил, что черный раб с Юга остается рабом даже в свободном штате. Стыд и позор. Эти люди на пристани проделали долгий путь до Гайо, чтобы обрести свободу, а здесь их схватили ловчие. Теперь их снова ждут цепи, плети и прочие ужасы рабства. Озлобленные хозяева наверняка подвергнут пойманных рабов примерному наказанию. Неудивительно, что многие пытаются покончить с собой.

Элвин видел, что некоторые из них ранены — впрочем, эти раны они могли нанести себе сами. Ловчие не склонны портить товар, за который им хорошо заплатят после доставки. Эти порезы на запястьях и животах скорее доказывают, что свобода для беглецов дороже жизни.

Элвин ждал, чтобы посмотреть, на этот пароход их погрузят или на другой. Чаще всего беглецов переправляли через реку и гнали домой пешком — они то и дело прыгали за борт и сразу шли на дно из-за цепей, поэтому ловчие относились к речным перевозкам настороженно.

Элвин, однако, слышал обрывки их разговора; они переговаривались редко, потому что за это полагался кнут, и не настолько громко, чтобы он мог разобрать слова, но по мелодике их речь не походила на английскую — ни на северную, ни на южную, ни на негритянскую. Ни один из африканских языков это тоже не напоминало. Британия развернула настоящую войну с работорговлей, и невольничьим судам редко удавалось перебраться через Атлантику.

Скорее всего они говорили по-испански или по-французски — стало быть, их, вероятно, собирались отправить в Нуэва-Барселону (или Новый Орлеан, как до сих пор называли этот город французы).

Это вызывало у Элвина ряд вопросов, главный из которых был таким: как попали беглые из Барселоны в штат Гайо? Пешком топать далековато, особенно если они не говорят по-английски. Жена Элвина Пегги выросла в семье аболиционистов, и ее отец, Гораций Гестер, постоянно переправлял беглецов через реку. В работе «подпольной железной дороги» Элвин разбирался неплохо. Ее ветки доставали даже до новых герцогств Миззипи м Алабама, но он никогда не слыхал, чтобы ею успешно пользовались франко- или испаноговорящие рабы.

— Мне опять есть охота, — сказал Артур Стюарт.

Элвин взглянул на мальчугана — нет, на парня. Артур сильно вырос и говорил басом. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на «Королеву Язу».

— Я вот думаю, — сказал Элвин, — не проехаться ли нам на этой посудине, чем стоять и пялиться на нее?

— Далеко? — спросил Артур.

— А тебе как бы хотелось — далеко или близко?

— Она в Барси идет, это ясно.

— Если туман на реке позволит. Может и не дойти.

— Еще бы, — скорчил рожицу Артур. — Как ему не быть, туману, раз на этом пароходе поедешь ты.

— Кто его знает. С водой у меня всегда нелады.

— Это когда ты был маленький. Теперь туман делает то, что ты хочешь.

— Скажешь тоже.

— Ты сам мне показывал.

— Я показывал, как управлять дымом от свечки — и если у меня получилось, это еще не значит, что любой дым или туман будет меня слушаться.

— Сдается мне, что будет, — ухмыльнулся Артур.

— Я просто хочу дождаться и посмотреть, повезет этот пароход невольников или нет, — сказал Элвин.

Артур посмотрел туда же, куда и Элвин, то есть на беглых.

— Почему ты попросту не освободишь их? — спросил он.

— И куда они денутся после этого? Их стерегут.

— Тоже мне стража! Только и знают, что спиртное тянуть.

— У ловчих останутся их шкатулки. Их быстро изловят снова, и тогда им придется еще хуже.

— Так ты вообще ничего не собираешься делать?

— Я не могу снимать цепи с каждого раба на Юге, Артур Стюарт.

— Я же видел: ты плавишь железо, как масло.

— Допустим, что целая куча рабов разбежится, оставив за собой лужи расплавленного железа. Что подумают власти? Что рядом случился кузнеце мехами и тонной угля, который взял да и снял с них оковы? А потом сбежал за компанию, запихав оставшийся уголь в карманы?

— Лишь бы тебе ничего не было, — с вызовом бросил Артур Стюарт.

— Еще бы! Ты же знаешь, какой я трус.

В прошлом году Артур захлопал бы глазами и извинился, но теперь, когда его голос стал низким, «извини» он выговаривал с трудом.

— Вылечить всех и каждого ты тоже не можешь, — сказал он, — но некоторых же все-таки лечишь.

— Бесполезно освобождать их, раз они не смогут сохранить свободу. И вот еще что: сколько из них, по-твоему, пустится бежать, а сколько в реке утопится?

— С чего им топиться?

— С того, что они не хуже меня знают: беглому рабу в Карфаген-Сити свободы не видать. Этот город, может, и самый большой на Гайо, но когда дело касается рабства, он скорее южный, чем северный. Говорят, здесь в подвалах даже невольничьи рынки действуют, а власти знают об этом и ничего не делают, потому что тут завязаны большие деньги.

— И ты им помочь ничем не можешь.

— Я залечил язвы от кандалов на их запястьях и лодыжках. Сделал так, чтобы они не страдали от солнцепека. Очистил воду, которую им давали, чтобы они не подцепили заразу.

Тут Артур все-таки сбавил немного тон, хотя продолжал смотреть вызывающе:

— Я никогда не сомневался, что ты человек хороший.

— Здесь и сейчас я только и могу, что быть хорошим. И я не собираюсь платить этому капитану, если рабы поплывут на юг на его пароходе. Невольничье судно моих денег не увидит.

— Он даже не заметит, что их не хватает, денег твоих.

— Еще как заметит! Капитан Ховард по запаху может определить, сколько денег у тебя в кармане.

— Ты-то даже этого не можешь.

— У него по этой части дар, так я думаю. Корабль ведет рулевой, за машиной смотрит механик, колесо, если оно зацепит левый берег, чинит плотник. Почему же тогда капитан — он? Да потому что знает, у кого денежки есть, и умеет их выманить.

— И сколько же он должен увидеть у тебя в кармане?

— Достаточно, чтобы иметь крепкого молодого раба, но недостаточно, чтобы заставить этого самого раба помалкивать.

— Я не твой раб, — насупился Артур Стюарт.

— Я говорил, что не хочу тебя брать на Юг, потому что тогда мне придется делать вид, будто ты моя собственность. Не знаю, что хуже: тебе притворяться рабом, или мне — человеком, который способен владеть рабами.

— Я еду, и точка.

— Это ты так думаешь.

— Ты не должен возражать: ведь ты можешь заставить меня остаться, ежели захочешь.

— Не говори «ежели». Пегги это бесит.

— Ее тут нет. И ты сам все время так говоришь.

— Младшее поколение должно быть лучше предыдущего.

— Значит, ты никуда не годный учитель. Я уж вон сколько лет учусь у тебя творить, а всего-то и научился, что свечки гасить да вызывать трещины на камне.

— У тебя хорошо получается и получалось бы еще лучше — надо только мозги прикладывать.

— Я и прикладываю, аж башка трещит.

— Мне, пожалуй, следовало сказать не «мозги», а «сердце». Дело не в том, чтобы создать свечку, камень или цепи, как в данном случае, — а в том, чтобы заставить их сделать то, что нужно тебе.

— Я ни разу не видел, чтоб ты велел железу погнуться или сухому дереву дать ростки, но они тебя слушаются.

— Да, может статься, ты не видел этого и не слышал, однако я это делаю. Просто вещи откликаются не на слова, а на план в моем сердце.

— По мне, это все равно что желания загадывать.

— Тебе так кажется, потому что ты пока еще сам не научился это делать.

— Я ж говорю, учитель из тебя никудышный.

— Из Пегги тоже — стоит послушать, как ты говоришь.

— Разница в том, что я могу говорить правильно, когда она рядом. А вмятину на жестянке выправить не могу, хоть есть ты рядом, хоть нет.

— Мог бы, если бы постарался.

— Я хочу сесть на этот пароход, — сказал Артур Стюарт.

— Даже если он перевозит рабов?

— Если мы останемся на берегу, он их все равно повезет.

— Да ты идеалист, парень.

— Давай, Творец, поехали. Будешь ухаживать за этими несчастными, пока их не доставят обратно в ад.

Элвин счел насмешку раздражающей, но в общем оправданной.

— Ну что ж, — сказал он. — Мелкие блага кажутся большими, когда у тебя ничего больше нет.

— Тогда иди за билетами. Скоро он отплывет, и нам в это время желательно быть на борту, правильно?

Смесь небрежности и настойчивости в тоне Артура не понравилась Элвину.

— Уж не задумал ли ты освободить этих бедолаг в пути, а? Они тут же попрыгают за борт, а плавать никто из них не умеет, готов поспорить — так что это было бы самым обыкновенным убийством.

— Ничего я такого не задумывал.

— Обещай, что не станешь освобождать их.

— Я и пальцем не шевельну, чтобы им помочь. Когда надо, я умею ожесточать свое сердце — не хуже, чем ты.

— Надеюсь, ты понимаешь, что такие вот слова не доставляют мне удовольствия. Особенно потому, что я их не заслуживаю, как ты тоже должен понимать.

— Ты хочешь сказать, что не надо ожесточать свое сердце, чтобы видеть такие вещи и ничего не делать?

— Если бы я и правда мог ожесточить свое сердце, я стал бы хуже, зато счастливее.

И Элвин направился к будке, где сидел казначей «Королевы Язу». Себе он взял дешевый билет до самой Нуэва-Барселоны, а за Артура заплатил как за слугу. Он злился, что вынужден изображать рабовладельца, но кассир ни о чем не догадался ни по его голосу, ни по лицу. Возможно, все рабовладельцы хоть немного да злы на себя, поэтому Элвин не особенно от них отличался.


Сказать по правде, путешествие по реке радовало и волновало Элвина. Он любил механику, любил все эти шестеренки, рычаги и клапаны, и жаркий, как в кузнице, огонь, и рвущийся из котлов пар. Любил большое гребное колесо, напоминавшее ему отцовскую мельницу, где он вырос, — только здесь колесо толкало воду, а не наоборот. Любил работу стальных частей — вращение, компрессию, движение поршней. Он запустил в машину «жучка» и изучил ее не хуже, чем собственное тело.

Механик хорошо ухаживал за своей машиной, но были веши, которые он знать просто не мог. Трещинки в металле, детали, работающие под избыточным напряжением или трущиеся из-за недостатка смазки. Разобравшись что к чему, Элвин стал обучать металл навыкам самолечения, показывая, как заделывать трещины и смягчать трение. Не прошло и двух часов, как пароход отчалил, а он уже довел паровую машину почти до полного совершенства и дальше ехал спокойно. Он, как и все остальные пассажиры, разгуливал по слегка подрагивающей палубе, а его «жучок» занимался машиной, вникая в каждое движение механизма.

Перестав требовать особого внимания, она отошла на задний план его разума, и Элвин занялся пассажирами.

В первом классе ехали люди денежные, и тут же поблизости размещались их слуги. У других, как у Элвина, хватало средств только на четырехместные каюты второго класса. Их слуги, если таковые имелись, спали под палубой, как и матросы, только в еще более тесном помещении — не потому, что места не хватало, просто команда обиделась бы, будь у них условия такими же, как у черных.

Наконец, были палубные пассажиры, которым даже коек не полагалось, только скамейки. Некоторые из них ехали на короткие расстояния, проводя в пути не более суток, и потому экономили, другие были обыкновенные бедняки; путь их лежал до Фив, до Коринфа и даже до самой Барси, и если они за это время отсиживали себе зады на жестких скамейках, то в их жизни это было не первое и не последнее мытарство.

Элвин, однако, счел своим долгом — тем более что усилий это почти не требовало — как-то приспособить палубные скамейки к сидящим на них задам. Переместить вшей и клопов в каюты первого класса тоже было дело нехитрое. Он рассматривал это как образовательный проект — надо же и насекомым приобщиться к высшим сферам. Благородная кровь для них как тонкий ликер, вот пусть и отведают ее хоть раз за свою короткую жизнь.

Все это некоторое время занимало его. Не то чтобы он посвящал этому все свое внимание — ведь в мире были враги, готовые убить его, и незнакомцы, которые могли бы полюбопытствовать, что лежит у него в котомке, которую он всегда держал под рукой. Поэтому он присматривал за всеми сердечными огнями на пароходе и сразу замечал, когда кто-то интересовался его особой.

Вернее, должен был замечать. Он не почувствовал ничьего приближения, и когда ему на плечо опустилась рука, он чуть за борт не сиганул от неожиданности.

— Какого черта! Артур Стюарт, нельзя же так к людям подкрадываться.

— Трудно не подкрадываться, когда машина так грохочет. — Говоря это, Артур ухмылялся как старый Дэви Крокетт [7], очень довольный собой.

— Ну почему единственный навык, которым ты потрудился овладеть, причиняет мне одни неприятности?

— По-моему, это полезно — уметь скрывать свой сердечный огонь. — Последние слова Артур произнес вполголоса — о мастерстве созидания не следовало говорить при посторонних.

Элвин безвозмездно обучал этому мастерству всех, кто принимал его всерьез, но не желал устраивать представление для любопытных — тем более что многие из них могли вспомнить о беглом кузнечном подмастерье, укравшем волшебный золотой лемех. Не имело значения, что эта история на три четверти выдумка и на девять десятых ложь. Элвина все равно могли убить или просто стукнуть по голове и ограбить — а в котомке у него действительно лежал живой лемех, которого Элвин совсем не хотел лишиться, полжизни протаскав его по всей Америке.

— Никто на этом пароходе, кроме меня, твой сердечный огонь не видит, — сказал Элвин. — Ты научился его скрывать ради одного-единственного человека, от которого тебе скрываться не надо.

— Глупости. Раб в первую очередь должен скрываться от своего хозяина, — заявил Артур и только ухмыльнулся в ответ на сердитый взгляд Элвина.

— Приятно видеть человека, который хорошо обращается со слугами! — раздался вдруг чей-то голос.

Элвин, обернувшись, увидел коротышку с широкой улыбкой и весьма лестным, судя по лицу, мнением о себе самом.

— Тревис, — представился он. — Уильям Баррет Тревис, адвокат. Родился, вырос и прошел курс наук в Королевских Колониях, а теперь предлагаю людям честный заработок здесь, на окраинах цивилизации.

— Люди по обе стороны Гайо считают себя, в общем-то, цивилизованными, — заметил Элвин, — хотя что с них взять: в Камелоте они не бывали и короля не видели.

— Вы, кажется, называете вашего парня «Артур Стюарт»? Я верно расслышал?

— Его имя — чья-то шутка, не моя, но мне сдается, оно ему подходит. — Поддерживая разговор, Элвин все время думал: «Что может быть нужно этому человеку от загорелого, мускулистого, туповатого на вид малого вроде меня?»

Он чувствовал, что Артур Стюарт порывается что-то сказать, и знал, что ничего умного тот не скажет. Не желая возиться еще и с этим, Элвин взял его за локоть и незаметно для чужого глаза заставил временно онеметь.

— Ну и плечи у вас! — восхитился Тревис.

— Как у всех. По одному на каждую руку.

— Я подумал было, что вы кузнец, но у кузнецов одно плечо всегда развито больше другого.

— Есть кузнецы, которые левой рукой орудуют не хуже, чем правой, — чтоб не заносило при ходьбе.

— Вот все и разъяснилось, — хмыкнул Тревис. — Вы в самом деле кузнец.

— Когда у меня под рукой мехи, уголь и горн.

— Вряд ли все это помещается в вашей котомке.

— Сэр, — сказал Элвин, — я побывал в Камелоте и не помню, чтобы там было принято заговаривать о чьей-то поклаже после столь кратковременного знакомства.

— Да, конечно. Думаю, это сочли бы дурным тоном где бы то ни было. Виноват. Не хотел показаться невежливым, но я, видите ли, ищу людей, владеющих нужными нам ремеслами, однако еще не занявших твердого места в жизни. Странствующих умельцев, так сказать.

— Многие переезжают с места на место, — сказал Элвин, — и не все из них те, за кого себя выдают.

— Потому я так и накинулся на вас, дружище — вы-то себя ни за кого не выдаете. Если человек не хвастается даже здесь, на реке, это достаточно хорошая рекомендация.

— Значит, вы на реке новичок. Те, кто помалкивает, скорее всего просто не хотят, чтобы их узнали.

— По вашей речи видно, что вы получили кое-какое образование.

— Его недостаточно, чтобы превратить кузнеца в джентльмена.

— Я набираю добровольцев, — поведал Тревис. — В экспедицию.

— Предпочтительно кузнецов?

— Сильных мужчин, владеющих орудиями всякого рода.

— Но у меня уже есть работа, — сказал Элвин. — И поручение в Барси.

— И вас не манят новые земли, находящиеся ныне в руках у свирепых дикарей? Эта страна ждет прихода христиан, которые очистят ее от кровавых жертвоприношений.

Элвин ощутил приступ гнева, смешанного со страхом. Как всегда в таких случаях, он сохранил полное спокойствие, и его улыбка стала еще веселее.

— Как я понял, вы собираетесь переправиться на западный берег реки, не страшась тумана. Я слышал, что у краснокожих на той стороне есть зоркие глаза и чуткие уши, и они внимательно следят за белыми, которым приходит охота нарушить мир.

— Вы неправильно поняли, друг мой. Я говорю не о прериях, где в свое время промышляли трапперы и куда теперь краснокожие не допускают ни одного бледнолицего.

— Каких же дикарей вы тогда имели в виду?

— Южных, мой друг, южных и западных. Злобные мексиканские племена, которые вырывают сердца у живых людей на вершинах своих пирамид.

— Да, предприятие у вас действительно дальнее. И глупое. Их вся мощь Испании не смогла покорить — думаете, это удастся кучке англичан с законником во главе?

Тревис облокотился на поручни рядом с Элвином, глядя на реку.

— Мексиканцы — гнилая нация. Все прочие краснокожие их ненавидят, и они полностью зависят от Испании, которая поставляет им устаревшее оружие. Говорю вам, они созрели для завоевания. Да и какую армию они смогут выставить, поубивав за долгие века столько народу на своих алтарях?

— Только дураки ищут войны, когда никто не нападает на них.

— Еще бы! Целое сборище дураков. Дураки, которые хотят разбогатеть, как Писарро, победивший инков с горсткой людей.

— Или умереть, как Кортес.

— Они все давно уже умерли. Вы располагаете жить вечно?

Элвин разрывался между двумя желаниями: послать этого деятеля подальше и разузнать побольше о его планах. И сейчас он решил, что слишком близко знакомиться с ними не стоит:

— Боюсь, вы напрасно теряете со мной время, мистер Тревис. Другие, возможно, заинтересуются больше, потому что меня это совершенно не интересует.

Тревис заулыбался еще шире, но Элвин видел, как участился его пульс и разгорелся сердечный огонь. Этот человек не любит, когда ему отказывают, но прячет это за улыбкой.

— Ну что ж. Нового друга завести всегда приятно, — сказал он и протянул руку.

— Не примите за обиду, — сказал Элвин, — и спасибо, что сочли меня достойным вашего внимания.

— Нет-нет, никаких обид. Я больше не стану вас спрашивать, но если вдруг передумаете, охотно приму вас.

Они обменялись рукопожатием, похлопали друг друга по плечу, и Тревис ушел, не оглядываясь.

— Давай поспорим, — сказал Артур Стюарт. — Никакие они не завоеватели, а просто охотятся за мексиканским золотом.

— Да как сказать. Уж очень он откровенен для человека, который собирается нарушить запрет короля и конгресса. И в Королевских Колониях, и в Соединенных Штатах с ним расправятся быстро, если поймают.

— Ну, не знаю. Закон законом, но что, если королю Артуру понадобятся новые земли и рабы, а со Штатами он воевать не захочет?

— Знаешь, это мысль, — сказал Элвин.

— И очень здравая, на мой взгляд.

— Тебе полезно со мной путешествовать. Мысли в голове появляются.

— Я первый об этом подумал.

Вместо ответа Элвин достал из кармана письмо и показал Артуру.

— От миз Пегги. — Артур прочел и расстроился. — Не говори только, что знал, что этот парень поедет с нами на одном пароходе.

— Понятия не имел. Я думал, что мое расследование начнется только в Нуэва-Барселоне. Теперь я знаю, за кем надо последить, когда мы туда приедем.

— Она пишет о человеке по имени Остин.

— С ним должны быть и другие. Вербовщики, раз он надеется набрать целое войско.

— И надо же ему было наткнуться именно на тебя!

— Просто он услышал, как ты мне хамишь, и решил, что хозяин я плохой — а значит, охотно буду подчиняться кому-то.

Артур сложил письмо и вернул его Элвину.

— Если король готовит вторжение в Мексику, что из этого следует?

— Так или нет, он сейчас не может позволить себе войну со свободными штатами, верно ведь? — сказал Элвин.

— Значит, рабовладельческие штаты в драку тоже не полезут, — заключил Артур Стюарт.

— Но война с Мексикой когда-нибудь кончится — ежели она вообще начнется, конечно. Король либо проиграет ее — тогда он взбесится и начнет лезть на рожон, либо выиграет, набьет казну мексиканским золотом и купит себе целый флот, ежели захочет.

— Миз Пегги не понравится, что ты говоришь «ежели» на каждом шагу.

— Война — скверная штука, сколько б они ни жужжали, что тебе от нее никакого вреда.

— Но ведь человеческие жертвы — это тоже плохо. Надо же их как-то остановить?

— Думаю, краснокожие, которые молятся, чтобы их освободили от мексиканцев, как-то не представляют себе рабовладельцев в качестве новых хозяев.

— Но рабство все-таки лучше, чем смерть, разве нет?

— Твоя мать думала иначе. Давай-ка прекратим эти разговоры — мне от них грустно становится.

— Про человеческие жертвы или про рабство?

— Про то, что одно, как ты полагаешь, может быть лучше другого. — И помрачневший Элвин отправился в каюту, которую пока занимал один. Он положил золотой лемех на койку и прилег, надеясь, что сон поможет ему лучше во всем разобраться. Почему этот Тревис держится так смело? И почему Артур Стюарт так слеп? Ведь столько людей принесли многое в жертву, чтобы сохранить ему свободу.

Только в Фивах к Элвину подсел еще один пассажир. Элвин сошел на берег посмотреть город, слывший величайшим из портов Американского Нила, а когда вернулся, на его койке спал кто-то другой.

При всей его досаде это можно было понять. Койка была лучшая в каюте — нижняя на той стороне, где солнышко светило утром, а не в дневную жару. А Элвин, когда уходил, никаких вещей на ней не оставил. Котомку он захватил с собой, а больше никакого добра на белом свете у него не было. Не считая ребенка, которого носила его жена, — и если уж речь об этом, она не расставалась со своей ношей точно так же, как Элвин с золотым лемехом.

Поэтому Элвин не стал будить нового и вышел поискать Артура Стюарта, а заодно и укромный уголок, чтобы съесть принесенный с собой ужин. Артур заявил, что останется на пароходе. Его дело, но Элвин не собирался сбиваться с ног, разыскивая его. Свисток, предупреждающий об отплытии, уже прозвучал, и Артуру полагалось встречать Элвина, а он этим пренебрег.

Не то чтобы Элвин испытывал какие-то трудности с его обнаружением. Он почти все время мог засечь его сердечный огонь и сомневался, что Артур сумеет скрыть его, если Элвин по-настоящему захочет его найти. Сейчас парень находился внизу, в помещении для рабов, где его никто не спросит, что он тут делает и куда девался его хозяин. Вопрос в том, что ему в самом деле там надо.

Едва успев достать из котомки кукурузный хлеб, сыр и сидр, Элвин увидел, как Артур поднимается по трапу на палубу — и не в первый раз задумался, так ли уж парень слаб в созидании.

По натуре Артур не лжец, но секреты, в общем, хранить, умеет — может, он просто не рассказывает Элвину обо всем, чему научился? Может, он вылез наверх именно сейчас потому, что знает: Элвин пришел из города и расположился поесть?

Элвин, само собой, и куска не успел проглотить, как Артур плюхнулся рядом с ним на скамейку. Элвин мог бы поесть в кают-компании, но там «слугу» рядом с собой не посадишь, а на палубе это никого не касается. Рабовладельцы, конечно, могли счесть его последним отребьем, но их мнение Элвина не очень-то волновало.

— Ну как? — спросил Артур Стюарт.

— Хлеб как хлеб.

— Я тебя не про хлеб спрашиваю!

— Сыр тоже ничего, хотя его делают из молока самых заморенных, костлявых, заеденных мухами, облепленных навозом коров, когда-либо стоявших в могиле двумя копытами.

— Стало быть, молочное дело у них не на высоте.

— Если они претендуют на звание столицы Американского Нила, им не мешало бы сперва осушить болото. Раз Гайо и Миззипи сливаются здесь, значит, это место низменное, а раз оно низменное, то его все время заливает. Не надо быть ученым, чтобы это вычислить.

— Никогда не слыхал об ученом, который отличал бы низменность от возвышенности.

— Не всякий ученый туп, как пробка.

— Знаю, знаю. Где-то должен быть ученый, в котором знания сочетаются со здравым смыслом, просто до Америки он пока не доехал.

— Это доказывает наличие у него здравого смысла. Что ему делать в стране, где большой город ставят прямо на болоте.

Отсмеявшись, они хорошенько набили рты.

Когда они отужинали — Артур умял больше половины и не сказать, чтобы наелся, — Элвин с деланной небрежностью спросил его:

— Что там такого интересного, в трюме?

— У рабов, ты хочешь сказать?

— Я пытаюсь говорить, как человек, способный владеть другими людьми, — очень тихо пояснил Элвин. — А ты попытайся говорить, как человек, который кому-то принадлежит — или уж не суйся на Юг.

— Я старался понять, на каком языке говорят эти беглые.

— Ну и?

— Точно не по-французски. Там есть один канадец, и он говорит, что нет. И не по-испански — так сказал парень с Кубы. Никто не знает, по-каковски они лопочут.

— По крайней мере мы знаем, на каком языке они не говорят.

— Я знаю больше.

— Слушаю тебя внимательно.

— Тот кубинец отозвал меня в сторонку и говорит: «Знаешь, парень, я уже слыхал такой говор». «Что ж это за говор», — спрашиваю? А он: «Мне сдается, никакие они не беглые».

— Почему он так думает? — Про себя Элвин отметил, что Артур в точности копирует слова того другого и его акцент.

Раньше Артур Стюарт мог скопировать что угодно, не только человеческие голоса — крики птиц и животных, детский плач, шорох ветра в деревьях и шлепанье башмаков по грязи. Был у него такой дар до того, как Элвин переменил в нем все, даже запах, чтобы ловчие не могли больше найти Артура по обрезкам его ногтей и волос. Перемены коснулись самых глубоких и потаенных уголков Артурова существа и сказались на его одаренности. Тяжело поступать так с ребенком. Благодаря этому Артур сохранил свободу, но Элвин сожалел о цене, которую пришлось за нее отдать.

— Он говорит, что слышал такую речь, когда ездил с хозяином в Мексику.

Элвин глубокомысленно кивнул, хотя понятия не имел, что это может значить.

— Я его спрашиваю, откуда черным ребятам знать мексиканский говор, а он: в Мексике когда-то много черных было.

— И то верно, — сказал Элвин. — Они прогнали испанцев всего пятьдесят лет назад. Думаю, их вдохновил на это Том Джефферсон, освободивший черрики из-под власти короля. К тому времени испанцы должны были ввезти в страну много рабов.

— Ну да. Вот я и спрашиваю: раз в Мексике приносят столько человеческих жертв, почему ж они первым делом не поубивали этих африканских рабов? А кубинец говорит: черные люди грязные, их нельзя скармливать мексиканскому богу. И давай ржать как сумасшедший.

— Пожалуй, в том, что другие считают тебя нечистым, есть некоторое преимущество.

— Многие американские проповедники говорят, что Бог всех людей считает нечистыми духовно.

— Это ложь, Артур Стюарт. Многих проповедников ты слышать никак не мог.

— Я слышал, что так они говорят. Потому-то наш Бог и не признает человеческих жертв. На кой они ему, раз все мы нечистые, как черные, так и белые.

— Однако я не верю, что Бог именно так думает о своих детях. И ты тоже не веришь.

— Мало ли во что я верю. Мы с тобой не всегда думаем одинаково.

— Я счастлив уже оттого, что ты вообще думаешь.

— Это так, хобби. Не основное мое занятие.

Элвин засмеялся, чем Артур остался очень доволен, и принялся рассуждать вслух:

— Итак, у нас есть двадцать пять рабов, происходящих из Мексики. Они следуют вниз по Миззипи на том же пароходе, что и человек, вербующий солдат для вторжения в ту же Мексику. Поразительное совпадение.

— Проводники? — предположил Артур.

— Весьма вероятно. Они, возможно, закованы в цепи по той же причине, по которой ты притворяешься рабом. Чтобы их принимали не за тех, кто они есть на самом деле.

— Или у кого-то хватает ума полагать, что закованные рабы будут хорошо показывать дорогу на неизвестных землях.

— Ты хочешь сказать, что они не такие уж и надежные.

— Может, они не прочь умереть с голоду в пустыне, чтобы прихватить с собой белых рабовладельцев.

Значит, мальчик все-таки понимает, что смерть можно предпочесть рабству. Это хорошо.

— Жаль, что я не говорю по-мексикански, — сказал Элвин. — И ты тоже.

— Да-а.

— Не вижу, как ты сможешь выучить их язык. К ним никого не подпускают.

— Да-а.

— Надеюсь, у тебя не зародился какой-нибудь дурацкий план, о котором ты умалчиваешь.

— Могу и сказать. Я уже договорился, что буду носить им еду и выносить за ними парашу. До рассвета, когда больше никто это делать не рвется.

— Их стерегут круглые сутки. Какты вообще собираешься разговаривать с ними?

— Брось, Элвин. Ты же знаешь, что хоть один из них да говорит по-английски — как иначе они могли бы работать проводниками?

— Или по-испански, а кто-то из белых тоже владеет этим языком. Об этом ты не подумал?

— Я уже попросил кубинца выучить меня испанскому.

Это показалось Элвину явным хвастовством.

— Я отсутствовал всего шесть часов, Артур Стюарт.

— Ну, он ведь не совсем еще меня выучил.

Элвин опять задумался о том, так ли уж сильно пострадал талант, которым Артур обладал в детстве. Выучить язык за шесть часов? Нет, конечно, гарантии, что кубинский раб хорошо владеет испанским — как и английским, впрочем. Но что, если у Артура Стюарта природный дар к языкам? Что, если он был вовсе не имитатором, а мальчиком, от рождения умеющим говорить на любом языке? Элвин слышал о таких людях. Им стоит только услышать чужое наречие, чтобы заговорить на нем, как на родном.

Может быть, этот дар по-настоящему проснулся в Артуре только теперь, когда он становится мужчиной? Элвин даже позавидовал ему и тут же посмеялся над собой. Представить только, чтобы человек с его, Элвина, даром завидовал кому-то другому! Он может сделать камень жидким как вода, воду — прочной как сталь и прозрачной как стекло, может обратить железо в живое золото и при этом жалеет, что не способен овладеть чужим языком с той же легкостью, с какой кошка падает на лапы? Грех неблагодарности, один из многих, за которые его наверняка пошлют в ад.

— Чего ты смеешься? — спросил Артур Стюарт.

— Все время забываю, что ты уже больше не мальчик. Хочу только надеяться, что если тебе понадобится моя помощь — вдруг, скажем, тебя поймают на разговорах с мексиканскими рабами и начнут драть кнутом, — ты сумеешь как-нибудь дать мне знать.

— Очень даже сумею. А если убивец с ножиком, который спит на твоей койке, вдруг начнет плохо себя вести, ты тоже дай знать, что написать на твоей могильной плите.

— Убивец с ножиком?

— Так говорят под палубой. Но ты лучше спроси его сам, он тебе все и расскажет. Ты ведь так поступаешь обычно, правда?

— Угу. Если я что-то хочу знать, то так прямо и спрашиваю.

— И тебя, как правило, не убивают.

— В среднем у меня неплохие результаты, — скромно ответил Элвин.

— Но ты не всегда выясняешь то, что хочешь.

— Зато всегда выясняю что-то полезное. Например, как легко раздражаются некоторые люди.

— Я сказал бы, что у тебя дар на это дело, если б не знал, что у тебя есть другой.

— Бесить людей, да.

— Они начинают злиться, не успеешь ты поздороваться.

— А на тебя вот никто не злится.

— Потому что я симпатичный.

— Ну, не всегда. Хвастовство тоже иногда раздражает.

— Только не моих друзей, — ухмыльнулся Артур.

— Но твоих родных это с ума сводит.

Когда Элвин вернулся к себе, «убивец с ножиком» уже проснулся и вышел куда-то. Элвин подумал, не занять ли ему снова свою койку, но это значило нарываться на драку, и он решил, что дело того не стоит. В каюте четыре койки на двоих — незачем злить попутчика, борясь за одну-единственную.

Засыпая, Элвин, как всегда, отыскал сердечный огонь Пегги и удостоверился, что у нее все хорошо. Ребенок в ней рос как положено, и у него теперь тоже билось сердечко. Не то что во время первой беременности, когда ребенок родился преждевременно и выжить не смог. Теперь Элвину не придется смотреть, как его дитя синеет и задыхается у него на руках, несмотря на отчаянные попытки отца отыскать в маленьком тельце хоть какой-то шанс на жизнь. Что пользы быть седьмым сыном седьмого сына, если единственный, кого ты неспособен исцелить — это твой первенец?

В первые дни после его смерти Элвин и Пегги не отходили друг от друга, но потом она начала отдаляться, избегать его. В конце концов он понял, что она просто боится забеременеть снова. Тогда он поговорил с ней, сказал, что от беды не скроешься — многие люди теряют детей, даже тех, что уже подросли немного. Надо пытаться снова и снова, чтобы было чем утешиться при мысли о маленькой могилке.

«Я выросла, глядя на две такие могилки, — сказала она. — И знала, что родители, глядя на меня, видят двух моих сестер, носивших то же самое имя».

«Ты была светлячком и потому знала больше, чем полагается знать ребенку. Наша малышка скорее всего светлячком не станет. Все, что она будет знать, это как мы ее любим и как мы хотели, чтобы она родилась».

Элвин не знал, убедил ли он Пегги или она согласилась снова завести ребенка только ради него. Во время второй беременности она, как и в первый раз, разъезжала по всей стране и боролась за освобождение рабов, стараясь при этом, чтобы оно не привело к войне. Элвин в ее отсутствие оставался в Церкви Вигора и учил желающих началам созидания.

Оставался, пока она не давала ему какого-нибудь поручения. Вот и теперь Пегги отправила его вниз по реке в Нуэва-Барселону, хотя в глубине души ему хотелось побыть дома с ней вместе и позаботиться о ней.

Она, будучи светочем, прекрасно знала, чего он хочет, — стало быть, сама хотела как раз обратного: пожить врозь.

С этим Элвин мог примириться, что не мешало ему отыскивать ее на грани сна и засыпать, лишь когда в нем затеплятся два сердечных огня — ее и ребенка.


Элвин проснулся в темноте, поняв, что происходит что-то неладное. Рядом с ним горел чей-то сердечный огонь, и он слышал тихое дыхание крадущегося к нему человека. Запустив «жучка», он определил, что тот тянется к котомке, которую Элвин обхватил рукой.

Кража? Чертовски глупая затея на борту парохода, если у незнакомца именно это на уме. Разве только он превосходный пловец и способен добраться до берега с тяжелым золотым лемехом.

Нож злоумышленника висел на поясе, и тот пока не собирался его доставать. Элвин, учитывая это, произнес как можно тише:

— Если вы ищете что-нибудь съедобное, дверь с той стороны.

Ох, как подскочило при этом сердце у незнакомца! И первым делом он схватился за нож — это движение, как отметил Элвин, было у него хорошо отработано.

Впрочем, он почти сразу взял себя в руки. Элвин догадывался почему — ночь была темная, и незнакомец полагал, что Элвин видит в темноте не лучше его самого.

— Уж очень вы сильно храпели. Я просто хотел перевернуть вас на другой бок.

Элвин знал, что он врет. Когда Пегги давно уже пожаловалась на его храп, Элвин разобрался, отчего люди храпят, и преобразовал свою носоглотку так, чтобы не производить больше подобного шума. Он взял за правило не пользоваться даром ради собственного блага, но счел, что от храпа нужно избавиться ради других — ему-то это спать не мешало.

Однако он не подал виду и сказал:

— Спасибо. Но сплю я чутко, и если попросить меня повернуться, я тут же послушаюсь. Жена всегда так делает.

И тут незнакомец беззастенчиво признался в своих намерениях:

— Знаете, когда человек так прижимает свою котомку к себе, других так и разбирает поглядеть, что у него там такое.

— Когда я не прижимаю ее к себе, других разбирает не меньше, и гак им куда сподручнее подобраться к ней в темноте и познакомиться с ней поближе.

— Больше, полагаю, вы мне ничего не скажете?

— На вежливый вопрос я всегда готов ответить.

— Но поскольку спрашивать, что лежит у вас в котомке, невежливо, вы не станете отвечать.

— Приятно познакомиться с человеком, знающим толк в хороших манерах.

— Хорошие манеры и нож, который не ломается у черенка, — вот что помогает мне жить в этом мире.

— Мне вполне достаточно хороших манер. А нож ваш мне нравился больше в ту пору, когда еще был напильником.

Незнакомец одним прыжком отскочил к двери, выхватив нож.

— Кто ты и что обо мне знаешь?

— Ровно ничего, сэр. Но я кузнец и вижу, когда нож переделывают из напильника. По мне, это скорее меч, а не нож.

— Я ни разу не доставал нож на этом пароходе.

— Рад это слышать. Но когда вы спали, а я вошел, было светло, и я хорошо рассмотрел ножны у вас на поясе. Нож не бывает таким толстым у основания, и пропорции у него в самый раз для напильника.

— С виду это невозможно определить. Вы что-то слышали. Кто-то распустил свой язык.

— Люди всегда говорят, но не обязательно про вас. Просто я хорошо знаю свое дело, а вы, полагаю, знаете свое. Меня зовут Элвин.

— Элвин Смит [8], э?

— Мне повезло в жизни: я получил имя. Держу пари, что и у вас оно есть.

Незнакомец усмехнулся и спрятал нож.

— Джим Бови.

— Ваша-то фамилия как будто не от ремесла образована.

— Это шотландское слово. Означает «светловолосый».

— Но у вас волосы темные.

— Ну, первый Бови, ручаюсь, был белокурый викинг. Ему понравилась Шотландия, когда он разбойничал там, вот он и остался.

— Его дух, наверно, возродился в ком-то из потомков, и тот переплыл еще одно море.

— Я сам викинг до мозга костей. Вы правильно угадали насчет ножа. Пару лет назад я присутствовал на дуэли — дело было на окраине Натчеза, около кузницы. Оба промахнулись, и все пошло кувырком — люди, знаете, собрались поглядеть на кровь, а тут такое разочарование. Один парень прострелил мне ногу, и я вроде бы выбыл из борьбы, но тут увидел, что майор Норрис Райт связался с парнишкой наполовину меньше его и наполовину моложе. Это меня так взбесило, что я позабыл про рану, а кровь из меня хлестала, как из резаной свиньи. Но я обезумел, схватил кузнечный напильник и вонзил ему прямо в сердце.

— Для этого большая сила нужна.

— А то! Я ведь не промеж ребер его вогнал, а прямо сквозь ребро. Мы, викинги, обретаем силу великанов, когда нас охватывает безумие боя.

— Ваш нож сделан из того самого напильника, верно?

— Один ножовщик в Филадельфии переделал его для меня.

— Обточил, не перековал.

— Точно.

— Этот нож вам приносит удачу.

— Ну, я не умер пока.

— Да, тут без удачи не обойтись, учитывая вашу привычку подкрадываться к спящим и осматривать их багаж.

Улыбка на лице Бови погасла.

— Что ж поделать, если я такой любопытный.

— Понимаю. У меня тот же порок.

— Теперь ваша очередь.

— Очередь? И что же я должен сделать?

— Рассказать вашу историю.

— Мою? У меня при себе только свежевальный ножик, но он сослужил мне хорошую службу в диких краях.

— Вы же знаете, я не об этом спрашиваю.

— Ну а я рассказываю об этом.

— Я вам рассказал про свой нож, а вы расскажите про свою котомку.

— Про нож вы всем рассказываете, чтобы не так часто пускать его в ход. А я про котомку не рассказываю никому.

— Этим вы только любопытство разжигаете в людях. А кое у кого могут возникнуть и подозрения.

— Время от времени такое случается. — Элвин свесил ноги с койки и встал. Он уже прикинул на глаз габариты Бови и знал, что сам он дюйма на четыре выше, что руки у него длиннее и плечи шире — недаром же он кузнец. — Но моя милая улыбка рассеивает все подозрения.

— Да, детина ты будь здоров! — засмеялся Бови. — И никого не боишься.

— Я много кого боюсь. Особенно людей, которые вгоняют напильники сквозь ребро прямо в сердце.

— Странное дело, — задумчиво сказал Бови. — Меня в жизни многие боялись — но чем больше они боялись, тем реже признавались, что боятся. Ты первый, кто прямо сразу так и сказал. Это что же выходит — ты боишься меня больше всех? Или совсем не боишься?

— Я вам вот что скажу: держитесь подальше от моей котомки, и нам не придется это выяснять.

Бови засмеялся опять, но его мимика больше напоминала оскал дикой кошки.

— Нравишься ты мне, Элвин Смит.

— Приятно слышать.

— Я знаю человека, которому как раз такие ребята требуются.

Стало быть, этот Бови входит в компанию Тревиса, подумал Элвин.

— Если вы про мистера Тревиса, то мы с ним уже условились, что он пойдет своей дорогой, а я своей.

— Вон оно что, — сказал Бови.

— Вы к нему только в Фивах присоединились?

— Про нож я тебе рассказал, но про свои планы не стану рассказывать.

— Ну, а я из своих секрета не делаю. Я планирую снова лечь спать и попытаться досмотреть сон, который вы прервали, вознамерившись прекратить мой храп.

— Хорошая мысль, — одобрил Бови. — А поскольку я ночью совсем не спал из-за твоего храпа, то займусь тем же самым, пока солнышко не взойдет.

Элвин лег и прижал котомку к себе. К Бови он повернулся спиной, но, конечно, оставил в нем своего «жучка» и мог следить за каждым его движением. Тот долго стоял, глядя на Элвина, и Элвин по биению его сердца и бурной циркуляции крови видел, что тот неспокоен. Что им владело — гнев или страх? Трудно об этом судить, когда лица не видно, да и тогда нелегко. Но его сердечный огонь дал Элвину понять, что Бови принимает какое-то решение.

Не скоро ему удастся уснуть, коли он так взбудоражен. С этой мыслью Элвин проник в Бови и стал успокаивать его.

умеряя его сердцебиение и выравнивая дыхание. Многие думают, что тело всегда откликается на эмоции, но Элвин знал, что бывает и наоборот. Тело ведет, а эмоции подчиняются.

Через пару минут Бови начал зевать, а там и уснул вскоре — не сняв ножа и держа руку поблизости от него.

Интересные, однако, друзья у этого Тревиса.


Артура Стюарта переполняла самоуверенность. Но если ты это чувствуешь и компенсируешь нахальство повышенной осторожностью, ничего дурного с тобой произойти не должно, так ведь? Разве только когда твоя заносчивость преувеличивает в тебе сознание собственной безопасности.

У миз Пегги это называлось «рассуждать вкруговую». Такие рассуждения не приводят никуда — или приводят куда угодно. Думая о миз Пегги, Артур всегда чувствовал себя виноватым из-за того, как он говорит. Да только что пользы говорить правильно? Мулат, навострившийся говорить как джентльмен, — да на него будут смотреть, как на дрессированную обезьяну. Как на собаку, которая ходит на задних лапах. Джентльменом он от этого все равно не станет.

Потому-то он и ведет себя так нахально — вечно ему хочется что-то доказать. Но только не Элвину.

Нет, Элвину в первую очередь, Потому что тот обращается с ним как с мальчишкой, хотя Артур взрослый мужчина. Как с сыном, хотя Артур ничей.

Все эти мысли тоже ни к чему, когда тебе необходимо вынести вонючую кадку, провозившись с этим как можно дольше — надо же выяснить, кто из рабов говорит по-английски или по-испански.

— Quien me compreende? — прошептал Артур. («Кто меня понимает?»)

— Todos te compreendemos, pero calle la boca, — ответил ему третий с краю. («Мы все тебя понимаем, только рот закрой».) — Los blancos piensan que hay solo uno que hable un poco de ingles.

Надо же, как он тарахтит — и выговаривает совсем не так, как кубинец. Но Артур уже обрел чувство языка и понимал, в общем, все. Они все говорят по-испански, но притворяются, будто только один из них немного знает английский.

— Quieren fugirde ser esclavos? («Хотите стать свободными?»)

— La unica puerta es la muerta. («Единственный способ — это смерть».)

— Al otro lado del rio hay rojos que son amigos nuestros. («Ha той стороне реки живут краснокожие — они наши друзья».), — сказал Артур.

— Sus amigos no son nuestros. («Ваши друзья — не наши друзья».)

Другой пленник кивнул.

— Y ya no puedo nadar. («Я все равно не умею плавать».)

— Los blancos, que van a hacer? («Что собираются делать белые?»)

— Piensan en ser conquistadores. («Конквистадорами себя считают» — эти люди, как видно, не слишком высокого мнения о своих хозяевах.) — Los Mexicos van comer sus corazones. («Мексиканцы сожрут их сердца».)

— Tu hablas como cubano, — включился в беседу еще один. («Ты говоришь как кубинец».)

— Soy americano. Soy libre. Soy… — Артур не успел еще выучить, как будет по-испански «гражданин». — Soy igual. («Я равный».) Не совсем, правда, но все-таки более равный, чем вы.

Несколько рабов усмехнулись, услышав это.

— Ya hay vista, tu dueno. — Артур понял только «dueno» — хозяин.

— Es amigo, no dueno. («Он мне друг, а не хозяин».)

Это их насмешило, но смеялись они потихоньку, поглядывая на стражника, который дремал, привалившись к стене.

— Me de promesa. («Обещайте мне».) Cuando el ferro quiebra, no se maten. No salguen sin ayuda. («Когда железо сломается, не убивайте себя», — хотел сказать Артур — но, возможно, это означало «не дайте себя убить». — «И не уходите без помощи».) Пленники смотрели на него в полнейшем недоумении.

— Voy quebrar el ferro, — повторил он. («Я хочу сломать железо».)

Один из них с насмешкой протянул к нему руки, звякнув цепью. Другие с тревогой покосились на стражника.

— No con la mano, — сказал Артур. — Con la cabeza.

Пленники разочарованно переглянулись. Артур знал, о чем они думают: этот парень просто спятил — вообразил, что может ломать железо если не руками, то головой. Но лучшего объяснения он им дать не мог.

— Manana, — сказал он, («До завтра».) Они закивали в ответ, явно не веря ему.

Вот тебе и выучил испанский! Хотя дело, возможно, в другом — они просто никогда не слыхали о созидании и не знают, что человек способен ломать железо силой своего разума.

Артур знал, что ему это под силу. Это был простейший урок Элвина, но он только недавно понял, что Элвин имел в виду, говоря о проникновении в металл. До сих пор Артуру казалось, что для этого надо сильно напрячься мысленно, а оказалось, что совсем не так. Все гораздо проще. Как с иностранным языком. Пробуешь его на вкус и начинаешь чувствовать. Ты чувствуешь, например, что хотя «mano» оканчивается на «о», впереди надо ставить артикль «lа», а не «el». Просто знаешь, что так надо, и все.

В Карфаген-Сити он дал торговцу, продававшему плюшки, двадцать пять центов, а тот зажилил сдачу. Вместо того чтобы орать на него — разве мыслимо, чтобы цветной подросток орал на белого человека? — Артур просто подумал о монетке, которую все утро держал в кулаке: какая она была теплая и как хорошо было ее ощущать. Он точно проник в ее металлическую сущность, как проникал в музыку языка. И, продолжая думать о ней, представил себе, что она становится все теплее…

Он продолжал представлять себе это, а торговец вдруг завопил и начал хлопать себя по карману, куда положил четвертак.

Монета жгла его!

Продавец попытался выудить монетку, но она обожгла ему пальцы. Тогда он скинул пиджаки при всем честном народе спустил штаны вместе с подтяжками. Монета, выкатившись из кармана, зашипела, деревянный тротуар задымился.

Торговца занимало только одно — ожог у него на ляжке. Артур представил, что монетка остыла, поднял ее и сказал:

— Мне еще сдача причитается.

— Убирайся вон, черный дьявол! Проклятый колдун. Проклинать деньги, которые даешь человеку — все равно что воровать.

— Смешно такое слышать от человека, который берет с тебя четвертак за пятицентовую булочку.

В разговор вмешались прохожие.

— Четвертак у парня хотел зажать, да?

— На то закон есть, хоть парень и черный.

— Воруешь у тех, кто ответить не может.

— Подтяни штаны-то, болван!

В итоге Артур получил сдачу с четвертака и хотел вернуть жулику его пять центов, но тот его и близко не подпустил.

«Ну что ж, я пытался, — подумал Артур Стюарт. — Я не вор. Я творец, вот я кто».

Не такой, как Элвин, конечно, но монету он, черт побери, раскалил, да так, что она чуть карман тому малому не прожгла.

«Если я это могу, то и всему остальному смогу научиться», — думал Артур — это и вселяло в него такую самоуверенность. Каждый день он практиковался на любых металлических предметах, которые ему попадались. Плавить железо, конечно, ни к чему — рабы ему спасибо не скажут, если он, снимая с них цепи, сожжет им запястья и лодыжки.

Он хотел просто размягчить металл, не раскаляя его. Это куда труднее, чем просто нагреть. Он то и дело ловил себя на том, что опять напрягается, пытаясь навязать металлу мягкость. Но стоило ему расслабиться и ощутить металл в голове, как песню, он постепенно опять начинал понимать, как это нужно делать. Он размягчил пряжку собственного ремня так, что мог гнуть ее, как ему хотелось. В конце концов он снова придал ей форму пряжки, чтобы штаны не свалились.

Но пряжка была медная, а медь от природы мягче железа. И даже с ней Артур добился успеха совсем не скоро. А вот Элвин однажды у него на глазах размягчил ствол ружья в тот самый миг, когда владелец этого ружья в него выстрелил.

Артур пока делает это медленно, а рабов между тем двадцать пять человек, и у каждого по два железных браслета — на ноге и на руке, — и надо, чтобы все они дождались, пока последний из них не станет свободным. Если кто-то побежит раньше времени, схватят всех.

Он, конечно, мог попросить о помощи Элвина, но тот уже дал ему свой ответ. Пусть остаются рабами, вот как решил Элвин. Но Артур этого не допустит. Судьба этих людей в его руках. Он теперь по-своему тоже творец, и ему решать, когда ждать, а когда действовать. Он не умеет исцелять болезни, как Элвин, и подчинять себе животных, и превращать воду в стекло. Но железо он, черт возьми, размягчать умеет и непременно освободит этих людей.

Завтра ночью.


На следующее утро они из Гайо вошли в Миззипи, и Элвин впервые за многие годы увидел над рекой туман Тенскватавы.

В него входишь, как в стену. На ясном небе ни облачка, и когда смотришь вперед — ничего особенного. Так, легкая дымка. И вдруг ты уже видишь не дальше чем на сто ярдов перед собой — в том случае, если движешься вверх или вниз по реке. Если вздумаешь переправиться на правый берег, тебе покажется, что ты ослеп — ты не увидишь даже носа собственной лодки.

Это ограда, поставленная Тенскватавой для зашиты краснокожих, ушедших на запад после того, как Такумсе проиграл свою войну. Все краснокожие, не желавшие жить по закону белого человека, все, кто покончил с войной, переправились на запад, и Тенскватава закрыл за ними дверь.

О западных землях Элвин слышал от трапперов, которые бывали там раньше. Они говорили, что горы там скалистые и такие высокие, что снег на вершинах не тает даже в июне. Там есть места, где горячая вода сама собой бьет из земли на пятьдесят футов вверх, а то и выше. Там пасутся стада бизонов — они могут идти мимо тебя целые сутки, и назавтра их будет не меньше, чем вчера. Там есть прерии, пустыни и сосновые леса, а высоко в горах, как алмазы, таятся озера — если заберешься туда, к вечным снегам, тебе нечем будет дышать.

И все это теперь — земля краснокожих, куда белых никогда больше не допустят. Для того над рекой и стоит туман.

Да только для Элвина это не преграда. Если бы он захотел, то мог бы рассеять туман и перебраться на тот берег. И никто бы его не тронул. Так повелел Тенскватава, и нет среди краснокожих ни одного, кто нарушил бы волю пророка.

Он даже подумывал высадиться на берег, подождать, когда пароход уйдет, а потом достать каноэ и найти на том берегу своего старого друга и учителя. Славно было бы потолковать с ним о том, что творится в мире. Обсудить слухи о грядущей войне между Соединенными Штатами и Королевскими Колониями — а может быть, между свободными штатами и рабовладельческими. Обсудить возможность войны с Испанией ради захвата устья Миззипи и возможность войны Королевских Колоний с Англией.

Теперь возник новый слух — о войне с Мексикой. Что сказал бы на это Тенскватава? У него, наверное, много своих забот — возможно, как раз теперь он старается объединить всех краснокожих, чтобы повести их на юг и защитить свои земли против народа, который вырывает пленным сердца на вершинах усеченных пирамид в угоду своему богу.

Элвин думал об этом, стоя у поручней правого борта — штирборта, хотя непонятно, зачем речникам такие мудреные слова вместо простых «право» и «лево». Он стоял там, смотрел в туман и видел не больше, чем любой другой человек, как вдруг его внутренний глаз засек на реке два сердечных огня.

Они крутились на самой середине реки, не различая, где вверх, а где низ, и им было страшно. Элвин понял это в одно мгновение. Двое на плоту, а плот без дифферента, с носовым креном. Неопытные, стало быть, и плот у них самодельный. Руль сломался, и они теперь не знают, как направлять плот вниз по реке. Они брошены на волю течения и не видят, что происходит в пяти футах от них.

«Королева Язу», конечно, производит достаточно шума, но туман обладает свойством глушить звуки. И даже если эти двое услышат пароход, разве они поймут, что это? Перепуганные люди могут подумать, что по реке плывет какое-то чудовище.

Как же Элвину быть со всем этим? Как заявить, что он видел то, чего никто другой не видит? Течение здесь слишком сильное для него — он не сможет его преодолеть, чтобы подвести плот поближе.

Придется немного приврать. Элвин повернулся и крикнул:

— Слышите? Видите их? Плот потерял управление! Там люди, их крутит на одном месте, и они взывают о помощи!

Капитан и рулевой вместе перегнулись с мостика, и рулевой заявил:

— Я ничего не вижу!

— Я их видел секунду назад, — пояснил Элвин. — Недалеко отсюда.

Капитан Ховард понимал, куда ветер дует, и его это не устраивало.

— Я не поведу «Королеву Язу» еще глубже в этот туман! Нет, сэр! Прибьются к берегу чуть пониже — это их дело, не наше.

— Речной закон! — возразил ему Элвин. — Люди терпят бедствие!

Рулевой молчал. Закон действительно обязывал оказывать помощь в таких случаях.

— Я не вижу никого, кто терпел бы бедствие, — упорствовал капитан.

— Поворачивать пароход нет нужды. Дайте мне шлюпку, и я привезу их.

Это капитана тоже не устраивало, но рулевой был человек порядочный, и скоро Элвин уже сидел в спущенной на воду шлюпке.

Не успел он отчалить, в лодку свалился мешком Артур Стюарт.

— В жизни не видел, чтобы люди прыгали так неуклюже, — сказал Элвин.

— Хочешь, чтобы я пропустил самое интересное? Ну уж нет!

— Не спешите так, мистер Смит, — окликнул сверху Джим Бови. — Двое сильных мужчин в таком деле лучше одного. — И тоже прыгнул — довольно ловко, учитывая, что он был лет на десять старше Элвина и лет на двадцать — Артура. Он легко опустился на ноги, и Элвин подумал: «Интересно, какой у него талант?» Смертоубийство для этого человека, возможно, только побочный промысел. Уж очень он легок — как пух.

Бови с Элвином сели на весла. Артур сидел на корме, таращил глаза и все время спрашивал:

— Далеко еще?

— Их могло отнести течением, — сказал Элвин, — но они где-то тут.

Видя скептическую мину Артура, он сделал такие глаза, что до парня наконец дошло.

— Кажется, я их вижу, — тут же выпалил он, подыгрывая Элвину.

— Вы ведь не собираетесь плыть до того берега, чтоб краснокожие нас прикончили? — осведомился Бови.

— Нет, — заверил его Элвин. — Я видел этих ребят, как вас вижу, и не хочу, чтоб их смерть была на моей совести.

— Так где же они, по-вашему?

Элвин, конечно, знал где, и по возможности греб прямо к ним. Трудность заключалась в том, что Бови греб немного в другом направлении. Оба гребца сидели к плоту спиной, и Элвин не мог даже притвориться, что видит его. Он лишь старался работать веслами немного сильней, чем Бови.

Артур, глядя на них, закатил глаза.

— Может, вы перестанете делать вид, что верите друг дружке, и будете грести в одну сторону?

Бови на это засмеялся, Элвин вздохнул.

— Ничего вы не видели, — сказал Бови. — Я наблюдал за вами — вы смотрели прямо в туман.

— Вот, значит, почему вы поехали с нами.

— Надо же было выяснить, на что вам лодка.

— Я хочу спасти двух парней на плоту, которых крутит течение.

— Продолжаете настаивать, что это правда?

Элвин кивнул, и Бови опять засмеялся:

— Выходит, провели вы меня.

— Тогда позвольте мне еще немного побыть ведущим. Чуть правее, пожалуйста.

— Такой у вас, значит, дар? Видеть в тумане?

— Похоже на то, разве нет?

— Не совсем. В вас есть много такого, что простым глазом не видно.

— Да неужели? — Артур с подчеркнутым удивлением оглядел плотную фигуру Элвина.

— А ты вовсе не раб. — Это Бови произнес уже без смеха, и Элвин с Артуром почуяли беду.

— Раб, — сказал Артур Стюарт.

— Ни один раб не посмеет так отвечать белому, дубина. По твоему языку сразу видно, что кнута ты не пробовал.

— Это вы хорошо придумали — сопровождать нас, — заметил Элвин.

— Можете не беспокоиться. У меня у самого есть секреты, и чужие я тоже хранить умею.

«Уметь-то умеешь, но вот сохранишь ли?»

— Не такой уж это страшный секрет, — сказал Элвин. — Я отвезу парня на север и вернусь назад другим пароходом.

— Судя по рукам и плечам, ты точно кузнец. Но ни один кузнец, глядя на зачехленный нож, не сможет сказать, что он переделан из напильника.

— Я хорошо знаю свое ремесло, — сказал Элвин.

— Элвин Смит. Пора бы тебе путешествовать под другим именем.

— Отчего так?

— Ты тот самый кузнец, что несколько лет назад убил пару ловчих.

— У моей жены эти ловчие убили мать.

— Да чего там… Ни один суд не вынесет тебе приговора, как и мне за мои дела. Мне сдается, у нас с тобой много общего.

— Меньше, чем вы думаете.

— Тот же Элвин Смит сбежал от своего хозяина, прихватив с собой одну вещь.

— Ложь. И он знает, что это ложь.

— Уверен, что знает, — но так говорят.

— Не всякому слуху верь.

— И то верно. Что-то ты уже не так налегаешь на весла, а?

— Думается, нам лучше не спешить, пока мы не закончили свой разговор.

— Я просто пытаюсь сказать тебе кое-что — заметь, по-хорошему. Я, кажется, знаю, что ты носишь в своей котомке. Ты должен быть большим умельцем, если слухи не врут.

— И что же я, по-вашему, такое умею? Летать?

— Говорят, ты умеешь железо превращать в золото.

— Здорово было бы, правда?

— Будешь отрицать?

— Железо я умею превращать только в подковы и дверные петли.

— Но один-то раз это тебе удалось?

— Нет, сэр. Говорю вам, все это выдумки.

— Я тебе не верю.

— Вы хотите сказать, что я лгу?

— Не обижайся только, ладно? Я много раз дрался на дуэли и всегда побеждал.

Элвин промолчал. Бови тяжело и пристально посмотрел на Артура Стюарта, а затем промолвил:

— Вот оно что.

— О чем вы? — спросил Артур.

— Ты меня не боишься.

— Боюсь, — возразил Артур.

— Ты боишься, что я про тебя знаю, но не боишься, что я вызову твоего мнимого хозяина на дуэль.

— Очень даже боюсь.

Бови в один миг бросил весла, выхватил нож и приставил его прямо к горлу Элвина — но от ножа к тому времени осталась одна рукоять.

Улыбка медленно сползла с лица Бови, когда он осознал, что его драгоценный нож, бывший прежде напильником, лишился клинка.

— Ты что наделал? — вскричал он.

— Забавный вопрос для человека, который собирался меня убить.

— Я хотел только попугать тебя. Не надо было делать такое с моим ножом.

— Чужие намерения я разгадывать не умею. Беритесь за весла.

Бови повиновался.

— Этот нож приносил мне удачу.

— Стало быть, кончилась она, ваша удача.

— Думать надо, кому грозите ножом, мистер Бови, — вставил Артур.

— Я хотел только сказать, что ты именно тот человек, который нам нужен. Незачем было ломать мой нож.

— В следующий раз, когда соберетесь привлечь человека на свою сторону, не тычьте в него ножом, — сказал Элвин.

— И не угрожайте раскрыть его секреты, — добавил Артур.

Бови, который до сих пор просто дулся, встревожился:

— Да я и не говорил, что знаю ваши секреты. Догадывался, и только.

— Итак, Артур Стюарт, мистер Бови только что сообразил, что находится на середине реки, в тумане, вместе с двумя людьми, чьи секреты он угрожал раскрыть.

— Тут призадумаешься, — сказал Артур.

— Просто так вы меня из лодки не выкинете, — предупредил Бови.

— Я не желаю вам зла, потому что я на вас не похож, — сказал Элвин. — Я убил человека только однажды, в приступе горя и ярости, и с тех пор не перестаю сожалеть об этом.

— Я тоже, — сказал Бови.

— Вы этим гордитесь. Вы сберегли орудие убийства и сделали его своим талисманом. Мы с вами совсем не похожи.

— Пожалуй.

— И если бы я захотел убить вас, мне не пришлось бы выбрасывать вас из лодки.

Бови опять бросил весла и поднес дрожащие руки к горлу.

— Дыхание перехватило? — спросил Элвин. — Но ведь вам никто не мешает. Дышите же! Вдох — выдох. Вы всю свою жизнь это делали.

Бови не то что задыхался — он просто не мог подчинить себе собственное тело.

Элвин не стал дожидаться, когда Бови посинеет, — он всего лишь дал ему почувствовать свое бессилие. Потом тот просто вспомнил, как надо дышать, и втянул в себя воздух.

— А теперь, когда мы установили, что вам нечего меня опасаться, — сказал Элвин, — давайте спасем двух ребят на самодельном плоту без дифферента.

И в белой пелене перед ними, в каких-нибудь пяти футах, возник плот. Еще один взмах веслами — и они стукнулись об него. Только в это мгновение двое на плоту их заметили.

Артур перебрался на нос с кормовым концом и перескочил на плот.

— Слава Богу! — воскликнул один из двоих терпящих бедствие.

— Вы прибыли как нельзя более вовремя, — сказал другой, выше ростом, помогая Артуру закрепить канат. — Плот ненадежный, а в таком тумане даже окрестностей не видно. Так себе поездочка, надо сказать.

— Рад видеть, что вы не пали духом, — засмеялся Элвин.

— Мы молились и пели гимны, — заверил длинный.

— Это сколько же росту в вас будет? — спросил, запрокинув голову, Артур.

— Я на голову выше собственных плеч, но подтяжек вполне хватает.

Нельзя было не почувствовать симпатии к этому человеку, и это сразу вызвало у Элвина подозрения. Если у него такой дар, то доверять ему опасно. Но в том-то и штука с такими людьми: ты не доверяешь им, и в то же время они тебе нравятся.

— Вы, часом, не адвокат? — спросил Элвин. Они уже приготовились взять плот на буксир.

Незнакомец выпрямился во весь свой рост и поклонился — такого неуклюжего поклона Элвин еще в жизни не видел. Одни колени и локти, сплошные углы, даже лицо напрочь лишено плавных линий. Этот малый настоящий урод. Надбровья выдаются, как у обезьяны, и все же… смотреть на него не противно, а улыбка у него на редкость теплая и приветливая.

— Авраам Линкольн из Спрингфилда к вашим услугам, джентльмены.

— А я Куз Джонстон из Спрингфилда, — представился другой.

— «Куз» — значит «кузен», — пояснил Линкольн. — Его все так зовут.

— Теперь стали звать, — уточнил Куз.

— Кузен? А чей? — спросил Артур.

— Только не мой, — ответил Линкольн. — Но он вылитый кузен, правда? Воплощение родственности, квинтэссенция седьмой воды на киселе. Начав звать его Кузом, я только подтвердил очевидное.

— Вообще-то я сын второй жены его отца от первого брака, — внес ясность Куз.

— Вследствие этого мы друг другу сводные никто, — сказал Авраам.

— Я особенно благодарен вам, ребята, за то, — взял слово Куз, — что мне теперь не придется выслушивать до конца самую невероятную басню, которую когда-либо плел старина Эйб.

— Никакая это не басня. Я слышал ее от человека по прозвищу Сказитель. Он поместил ее в свою книгу и не сделал бы этого, не будь она правдивой.

У «старины Эйба», который выглядел не более чем на тридцать, был острый глаз, и он сразу заметил, как переглянулись Элвин с Артуром.

— Вы его знаете? — спросил он.

— Он правдивый человек, это верно, — сказал Элвин. — Какую же историю он рассказал вам?

— О рождении одного ребенка. О трагической гибели его старшего брата — его убило несущееся по течению дерево, когда он спасал свою мать. Фургон застрял на середине реки, а у нее как раз начались роды. Однако он умер не сразу и прожил достаточно долго, чтобы новорожденный мог считаться седьмым сыном седьмого сына, у которого живы все братья.

— Возвышенная история, — сказал Элвин. — Я сам прочел ее в той книге, о которой вы говорили.

— И вы верите в нее?

— Верю.

— Я же не говорил, что это неправда, — вмешался Куз. — Просто это не та история, которую хочется слушать, когда тебя несет вниз по течению в миззипском тумане.

Эйб Линкольн пропустил это мимо ушей.

— Вотя и говорю Кузу: Миззипи еще милости во обошлась с нами по сравнению с тем, как поступила куда более мелкая речка с героями этого рассказа. А тут и вы подоспели — выходит, река проявила великую доброту к двум никудышным плотовщикам.

— Плот сами делали? — спросил Элвин.

— У нас руль сломался, — сказал Эйб.

— А запасной?

— Я не знал, что он понадобится. Но если нам суждено попасть на берег, я его сделаю.

— Умеете работать руками?

— Не сказал бы. Но буду трудиться, пока не добьюсь своего.

— Не мешало бы и над плотом потрудиться, — рассмеялся Элвин.

— Буду признателен, если покажете, что с ним не так. Я сам ни черта не вижу — плот как плот.

— Сверху да, а вот под ним кое-чего не хватает. На корме должен быть дифферент, чтобы она оставалась кормой. А спереди плот у вас перегружен, вот он и вертится.

— Чтоб мне провалиться! — сказал Эйб. — Не гожусь я в лодочники.

— Мало кто годится, — заметил Элвин. — Исключение — наш друг мистер Бови. Ни одной лодки не пропустит, хлебом его не корми, только дай погрести.

Бови натянуто улыбнулся. Плот теперь плыл за ними, и им с Элвином хочешь не хочешь приходилось тащить его по реке.

— Вы бы стали чуть дальше назад, — деликатно предложил потерпевшим Артур Стюарт. — Тогда плот перестанет так зарываться в воду, и его будет легче тянуть.

Сконфуженные Эйб и Куз поспешили выполнить его просьбу. Густой туман делал их почти невидимыми и глушил звуки, сильно затрудняя беседу.

Пароход они догоняли долго. Хорошо еще, что рулевой, добрая душа, шел тихим ходом, несмотря на гнев капитана Ховарда из-за потерянного времени. Спасатели и спасенные услышали шум колеса, и перед ними выросла «Королева Язу».

— Чтоб меня ощипали и поджарили! — вскричал Эйб. — Какой замечательный у вас пароход.

— Увы, не у нас, — сказал Элвин.

Артур Стюарт заметил, как проворно Бови взобрался на палубу и растолкал всех собравшихся, хлопавших его по плечу, как героя. Артур его не винил, но Бови, хотя Элвин порядком напугал его на реке, все-таки представлял опасность для них обоих.

Когда шлюпку подняли, а плот закрепили у борта, пассажиры принялись задавать обычные дурацкие вопросы — например, как они нашли друг друга в знаменитом тумане над Миззипи.

— Все вышло, как я сказал, — рассказывал Элвин. — Они были совсем близко, но все-таки пришлось их поискать.

Эйб Линкольн слушал его с усмешкой и ни слова не сказал поперек, но Артур видел, что этот человек далеко не дурак. Он знал, что плот был отнюдь не близко от парохода, и заметил, что Элвин греб прямиком к «Королеве Язу», как будто видел ее.

Что бы Эйб ни думал об этом, вскоре он уже рассказывал всем желающим, какого дурака свалял, строя плот, и как они с Кузом ополоумели от бесконечного кружения в тумане.

— Меня так скрутило, что мы вдвоем полдня распутывали мне руки-ноги и выкапывали голову из подмышки. — Несмешная, в общем, история в его изложении звучала так, что все со смеху покатывались, но вряд ли у нее был шанс попасть в книгу Сказителя.


Ночью они сделали остановку в довольно большом порту. Народ все время сновал взад-вперед, поэтому Артур временно отказался от плана освободить рабов-мексиканцев.

Вместо этого они с Элвином отправились в кают-компанию послушать лекцию. Читал ее Кассиус Марселлус Клей, известный противник рабства, не боявшийся выступать в самом сердце рабовладельческих штатов. Но делал он это, как отметил Артур Стюарт, довольно ловко. Он не обличал рабство как ужасающий грех — он говорил о том, какой вред приносит оно семьям самих рабовладельцев.

— Каково это — растить детей в убеждении, что их руки никогда не будут знать никакого труда? Что будет, когда отец состарится, а дети, не приученные к труду, начнут тратить его деньги, не думая о завтрашнем дне?

И разве эти дети, видевшие, как их ближними, какого бы цвета ни была их кожа, помыкают, ни во что не ставя их труд и свободу, — разве не сочтут они своего престарелого отца вещью, утратившей всякую ценность? Вещью, которую выбрасывают на свалку? Ибо, если к одной категории людей относятся как к товару, отчего бы детям не приучиться делить всех людей на полезных и бесполезных, которых следует выбросить вон?

Артур слышал многих аболиционистов, но этот всем утер нос. Рабовладельцы не кипели желанием вывалять его в смоле и перьях, по меньшей мере — нет, они сконфуженно переглядывались, думая, возможно, о собственных детях, ни на что не годных оболтусах.

Но в конечном счете польза от речей Клея невелика, решил Артур. Что ж им теперь прикажете делать — отпустить своих рабов и перебраться на Север? Прямо как в Библии, где Иисус сказал богатому юноше: «Раздай имение свое нищим и иди за мной». Богатство этих людей измеряется рабами. Отказаться от них — значит сделаться бедными или по крайней мере перейти в средний класс, где приходится платить наемным рабочим. Нанимать, другими словами, чью-то спину, а не владеть ей. Ни у кого из них не хватит на это мужества — так, во всяком случае, думал Артур Стюарт.

Он, однако, заметил, что Эйб Линкольн слушает оратора очень внимательно, с горящими глазами. Особенно когда Клей заговорил о сторонниках отправки черных обратно в Африку.

— Что сказали бы вы, если бы кто-то захотел отправить вас самих в Англию, Шотландию, Германию или любую другую страну, откуда приехали ваши предки? Все мы, богатые и бедные, свободные и невольники, теперь стали американцами. Нельзя отсылать в Африку рабов, чьи деды и прадеды родились на этой земле — Африка для них теперь не более родина, чем Китай или Индия.

Эйб кивал, слушая это, и у Артура сложилось впечатление, что до сих пор долговязый считал этот проект — взять и спровадить черных в Африку — наилучшим решением проблемы.

— А мулаты? Светлокожие метисы, в которых кровь европейцев и африканцев смешалась поровну? Их что же — надвое разделить, как железнодорожные пути, и каждую половину оправить на родину? Нравится вам это или нет, мы все перемешались на этой земле и приросли к ней. Порабощая темнокожего, вы порабощаете сами себя, ибо отныне вы прикованы к нему не менее крепко, чем он к вам, и его неволя формирует ваш характер точно так же, как его собственный. Сделайте темнокожего раболепным, и тот же процесс сделает вас тираном. Заставьте его дрожать от страха перед вами, и это превратит вас в чудовище. Выдумаете, ваши дети, видя вас таким, не будут бояться вас? Нельзя носить одну личину перед рабами и другую — перед своими близкими, если вы хотите, чтобы этим личинам кто-то верил.

После лекции, перед тем как разойтись спать, Элвин и Артур постояли немного у поручней, глядя на плот.

— Как можно после такой речи вернуться домой, — сказал Артур Стюарт, — и тут же не отпустить всех рабов на волю?

— Я же нот не отпускаю тебя, — заметил Элвин.

— Потому что ты только притворяешься моим хозяином, — шепотом парировал Артур.

— Тогда я мог бы притвориться, что отпускаю тебя, и это послужило бы другим хорошим примером.

— И что бы ты тогда со мной делал?

Элвин на это слегка улыбнулся, и Артур понял его.

— Я не говорю, что это легко, но если бы так поступили все…

— Все не поступят. Значит, тот, кто отпустит своих рабов, станет бедным, а кто не отпустит, останется богатым. И кто же получит власть в здешних краях? Тот, кто рабов сохранит.

— Выходит, надежды нет.

— Все должно произойти сразу, по закону, а не мало-помалу. Пока рабство хоть где-то разрешено, дурные люди будут владеть рабами и получать от этого выгоду. Надо запретить его — и дело с концом. Никак не могу добиться, чтобы это поняла Пегги. Вся ее пропаганда ни к чему не приводит: стоит кому-то перестать быть рабовладельцем, как он теряет всякое влияние среди тех, кто ими остался.

— Конгресс не может отменить рабство в Королевских Колониях, а король — в Штатах. Значит, как ни крути, где-то оно будет, а где-то нет.

— Будет война, — сказал Элвин. — Рано или поздно, когда свободным штатам опротивеет рабство, а рабовладельческие станут еще более зависимыми от него, с той или с другой стороны произойдет революция. Думаю, мы не дождемся освобождения, пока король не падет и его Колонии не войдут в состав Штатов.

— Этому никогда не бывать.

— Мне кажется, это все же произойдет, но кровопролитие будет ужасным. Люди сражаются яростнее всего, когда даже самим себе не смеют признаться, что борются за неправое дело. — Элвин плюнул в воду. — Пошли спать, Артур Стюарт.

Но Артуру было не до сна. Речь Кассиуса Клея вызвала под палубой большое волнение, и многие из рабов сердились на Клея за то, что он заставил белых почувствовать себя виноватыми.

— Попомните мои слова, — говорил парень из Кенитука. — Когда они чувствуют свою вину, то единственный для них способ облегчить душу — это внушить себе, что так нам и надо, а если мы этого заслуживаем, то людишки мы хуже некуда и надо наказывать нас почаще.

Артуру это казалось чересчур заковыристым, но ведь он был совсем крохой, когда мать вместе с ним бежала на волю, и не мог быть полноправным участником в споре о том, что такое рабство.

Даже когда все угомонились, ему не удалось заснуть, и в конце концов он вылез по трапу на палубу.

Ночь была лунная. Туман над восточным берегом стлался низко и позволял видеть звезды.

Двадцать пять мексиканских рабов спали на корме, тихо бормоча что-то сквозь сон. Спал и стражник.

«А ведь я собирался их освободить этой ночью, — подумал Артур. — Но теперь уже поздно — к утру не управлюсь».

Но тут ему пришло в голову, что он, пожалуй, сумеет сделать это быстрее, чем полагал.

Он сел в темном углу и после пары неудачных попыток вызвал в уме железное кольцо на лодыжке ближайшего раба. Он ощутил это кольцо, как прежде монету, и стал размягчать его, словно пряжку ремня.

Кольцо, однако, оказалось намного массивнее, чем монета или пряжка. Не успевал он размягчить одну его часть, другая опять застывала, и так без конца. Прямо как в истории о Сизифе, которую читала ему Пегги, — тот в подземном царстве, Гадесе, толкал камень в гору, но на каждый шаг вверх ступал два шага вниз и после целого дня работы был от вершины дальше, чем в самом начале.

Потом Артура осенило, и он чуть не выругался вслух. Надо же быть таким глупым!

Совсем не обязательно размягчать все кольцо. Снять он его, что ли, собирается, как рукав? Достаточно проделать это с ушком, где металл тоньше всего.

Он попробовал, добился полного успеха и тут кое-что обнаружил.

Ушки не были соединены — чека отсутствовала.

Он стал мысленно проверять одни кандалы за другими и везде находил то же самое. Чеки недоставало везде. Каждый раб уже был свободен.

Он подошел к ним. Они не спали и потихоньку делали ему знаки — уйди, мол, с глаз долой.

Артур вернулся в свой угол, а они, будто по сигналу, разомкнули свои кандалы и тихо сложили цепи на палубу. Без некоторого шума, конечно, не обошлось, но часовой даже не шелохнулся — как и никто другой на всем пароходе.

Чернокожие встали и начали перелезать через борт, глядящий на реку.

Они все потонут. Рабов плавать не учат и самим учиться не позволяют. Они сделали свой выбор между рабством и смертью.

Хотя Артур, если подумать, не слыхал ни единого всплеска.

Он перебежал к дальнему борту и заглянул через поручни. Все двадцать пять человек собрались на плоту и тихо перегружали имущество Эйба Линкольна в шлюпку. Небольшой груз там вполне уместился, и много времени это не заняло.

Неужели это для них так важно — не брать чужого добра? Они так и так совершают кражу, поскольку бегут от своих хозяев. Хотя это только теория, будто один человек, становясь свободным, тем самым что-то крадет у другого.

Потом они все улеглись на плот, и крайние, гребя руками, как веслами, двинулись на середину, в туман, к берегу краснокожих.

Кто-то положил руку Артуру на плечо, и он подскочил.

Это, конечно, был Элвин.

— Не надо, чтобы нас видели здесь, — сказал он тихо. — Пойдем вниз.

Артур провел его на камбуз. Элвин зажег одну лампу, низко привернув фитиль, и они стали шептаться.

— Я знал, что какой-нибудь дурацкий план в твоей башке непременно созреет, — сказал Элвин.

— А я думал, что ты не захочешь устраивать им побег. И как я не догадался…

— Я и сам так думал. Все дело, наверно, в Джиме Бови, который оказался шибко догадливым и пытался убить меня — нет, Артур Стюарт, он не остановился бы, будь у него в руке нож. Перерезал бы мне глотку за милую душу. Вот я и подумал: каково-то мне было бы предстать перед Богом, зная, что я мог бы освободить двадцать пять человек, но счел нужным оставить их в рабстве. А может, это проповедь мистера Клея так на меня подействовала. Наставила на путь истинный.

— Мистера Линкольна точно наставила, — сказал Артур Стюарт.

— Может быть. Хотя не похоже, что у него когда-нибудь было желание владеть другими людьми.

— Я знаю, почему ты это сделал.

— И почему же?

— Потому что знал: если ты этого не сделаешь, сделаю я.

— Я знал, что ты надумал попробовать, — пожал плечами Элвин.

— И довел бы дело до конца.

— Долго бы пришлось доводить.

— Все пошло быстро, когда я понял, что можно ограничиться ушками.

— Вероятно. Но сегодняшнюю ночь я выбрал в основном из-за плота. Подарок судьбы, да и только. Грех не воспользоваться.

— И что же будет, когда они доплывут до берега краснокожих?

— Тенксватава о них позаботится. Я дал им условный знак, который надо показать первому встречному краснокожему. Благодаря этому знаку их проводят прямо к Тенскватаве, где бы тот ни был. А пророк, увидев его, обеспечит беглецам свободный проход — или просто оставит их жить у себя.

— Они могут понадобиться ему для войны с мексиканцами. Если те двинутся на север.

— И это возможно.

— Что за знак ты им дал?

Элвин показал крошечный мерцающий кубик — то ли из чистейшего льда, то ли из стекла, но стекло так мерцать не может.

— Пару таких вот штук.

Артур взял кубик в руку и понял, что это.

— Там внутри вода.

— Правильно. Я решил их сделать там, на реке, когда моя кровь чуть не пролилась в воду. Это одно из условий их изготовления: ты отдаешь частицу себя воде, чтобы сделать ее твердой, как сталь. Ты знаешь закон: творец…

— Творец есть часть того, что он создает, — закончил Артур Стюарт.

— Ложись-ка спать. Незачем кому-то знать, что мы этой ночью бодрствовали. Не могу же я усыпить их навсегда.

— Можно я оставлю его себе? — спросил Артур. — Мне в нем что-то видится.

— Тебе может привидеться что угодно, если смотреть подольше, только я его тебе не отдам. Если люди считают ценностью то, что лежит у меня в котомке, что же они сделают ради кубика твердой воды, который показывает близкое и далекое, прошлое и настоящее?

Артур вернул кубик Элвину, но тот, не притронувшись к нему, улыбнулся. Вода вернулась в жидкое состояние и просочилась сквозь пальцы Артура. На столе осталась лужица, и Артур, глядя на нее, почувствовал себя растерянным и несчастным.

— Вода как вода, — сказал Элвин.

— С капелькой крови.

— Нет, кровь я забрал назад.

— Спокойной ночи. И спасибо… за то, что освободил их.

— Что мне еще оставалось, раз твое сердце так решило? Я смотрел на них и думал: кто-то любил их не меньше, чем твоя мама любила тебя. Она умерла за твою свободу, а мне этого делать не пришлось. Я всего лишь пошел на риск, да и то небольшой.

— Но ты же видел, что у меня получилось, правда? Я размягчил железо, не раскаляя его.

— Молодчина, Артур Стюарт. Теперь ты настоящий творец.

— Так себе творец.

— Из любых двух мастеров один всегда сильнее другого. Но сильному, чтобы не задаваться, полезно помнить, что всегда найдется третий, посильнее его.

— А кто сильнее тебя?

— Ты. Потому что для меня унция сострадания стоит дороже, чем фунт умения. Все, отправляйся спать.

Только теперь Артур Стюарт почувствовал, как он устал. То, что до сих пор держало его на ногах, испарилось, и он едва добрел до своего тюфяка.


Ну и переполох же поднялся утром! Подозревали всех и каждого. Некоторые думали, что это двое плотовладельцев — с чего бы иначе беглые оставили их имущество на борту? Но потом кто-то высказал здравую мысль, что вместе с грузом все беглые на плоту просто бы не уместились.

Затем подозрение пало на проспавшего часового, но и это представлялось сомнительным — будь он замешан, он убежал бы вместе со всеми, а не остался бы дрыхнуть на палубе, пока кто-то из матросов не поднял тревогу.

Только теперь, после побега, выяснилось, кому же принадлежали эти рабы. Мистер Тревис, как предполагал Элвин, был совладельцем, но больше всех убивался капитан Ховард. Это неожиданное обстоятельство объясняло, почему мексиканская экспедиция отправилась вниз по реке именно на его пароходе.

Элвина удивляло то, что и Тревис, и Ховард поглядывают на них с Артуром так, будто догадываются об истине. Хотя чему тут, собственно, удивляться? Если Бови рассказал им, что случилось с его ножом на реке, то ясно, что человеку, имеющему такую власть над железом, проще простого вынуть чеки из кандалов.

Постепенно все разошлись, но когда Элвин и Артур собрались последовать их примеру, капитан Ховард направился прямо к ним.

— Я хочу поговорить с вами, — без намека на дружелюбие заявил он.

— О чем? — спросил Элвин.

— Этот ваш парень — я видел, как он выносил за ними ведро на утренней вахте. Видел, как он с ними разговаривал. Это вызвало у меня подозрения, поскольку никто из них не говорил по-английски.

— Pero todos hablaban espanol, — ввернул Артур Стюарт.

Тревис понял его и пришел в негодование.

— Они все говорили по-испански? Лживые скунсы!

Как будто рабы обязались быть честными с ним.

— Я расцениваю это как признание, — сказал капитан Ховард. — Он не отрицает, что говорит на их языке и знал о них то, чего не знал их хозяин.

Элвин положил руку на плечо Артуру, чтобы пресечь его протест.

— Мой парень только что выучился говорить по-испански, и когда ему представился случай попрактиковаться, он им воспользовался, естественно. Может быть, у вас есть доказательства, что кандалы были открыты при помощи параши? Если нет, то прошу вас оставить его в покое.

— Нет, я не думаю, что чеки вытащил он, — возразил капитан. — Я думаю, он просто сообщил черным, что кто-то другой задумал освободить их.

— Ничего я такого не говорил! — возмутился Артур.

Элвин стиснул его плечо чуть сильнее.

— Раб не должен так отвечать белому, особенно корабельному капитану.

— Все в порядке, парень, — вмешался подошедший Бови. — Скажи им, незачем больше хранить этот секрет.

У Элвина упало сердце. Потребуется нешуточная пиротехника для отвлечения, чтобы они с Артуром успели сбежать.

Но Бови сказал совсем не то, чего ожидал Элвин.

— Малец рассказал мне про то, что узнал от них. Они замышляли устроить гнусный мексиканский обряд. Завести нас в глушь и ночью вырвать у кого-нибудь сердце. Вот я и решил, что лучше нам избавиться от этих подлых предателей.

— Вы решили? — вскипел капитан. — Какое право вы имели что-то решать?

— А такое. Вы поставили меня во главе разведчиков, то есть тех самых черномазых. Чертовски глупая идея, должен сказать. Почему, вы думаете, мексиканцы оставили этим ребятам сердца? Чтобы заманить нас в ловушку. Так было задумано с самого начала, да только мы в их ловушку не попались.

— А вы знаете, сколько они стоят? — бушевал Ховард.

— Вам-то они ничего не стоили, — заметил Тревис.

Капитанский пыл несколько поубавился.

— Это вопрос принципа. Мыслимо ли — взять и отпустить их на волю!

— Я этого не делал, — сказал Бови. — Я отправил их на тот берег. Что там с ними будет, по-вашему, — если допустить, что они переберутся через туман?

Капитан для порядка поворчал еще немного, и следствие было закрыто.

Элвин дождался Бови в их обшей каюте и спросил:

— Почему?

— Я же сказал, что умею хранить секреты. Я видел, как вы с парнем это провернули, — и, доложу я вам, стоило поглядеть, как вы разделались с кандалами, даже пальцем к ним не притронувшись. Мне повезло встретить человека с таким талантом. Вы мастер из мастеров.

— Поедемте тогда с нами. Бросьте ваших сообщников. Разве вы не видите, что они обречены? С мексиканцами шутки плохи. Вы все смертники, все до единого.

— Может, оно и так — но им я нужен, а вам нет.

— Мне тоже нужны. Мало кто в этом мире способен скрывать от меня свой сердечный огонь. Это и есть ваш дар, верно? Становиться невидимым для всех, когда надо. Потому я и не заметил, что вы за нами следите.

— Но в прошлую ночь вы проснулись, как только я притронулся к вашей котомке, — усмехнулся Бови.

— Притронулись? А может, вернули ее назад?

Бови уклончиво пожал плечами.

— Спасибо, что вступились за нас и взяли вину на себя, — сказал Элвин.

— Не такая уж это большая провинность. Тревису самому надоело возиться с этими черномазыми. Это Ховард уперся на том, что без них нам не обойтись, а он с нами не пойдет — высадит в Мексике, и все тут.

— Я мог бы давать вам уроки, как Артуру Стюарту.

— Да нет, вряд ли. Мы люди разные, это вы верно сказали.

— Не такие уж разные. Вы могли бы стать другим, ежели б захотели.

Бови в ответ покачал головой.

— Хорошо. Я отблагодарю вас единственным способом, который будет вам по душе.

Бови подождал и спросил:

— Ну?

— Уже. Я вернул его вам.

Бови схватился за ножны у себя на поясе и достал нож. Клинок был на месте и ни капельки не изменился.

Можно было подумать, что Бови держит на руках утраченное и найденное дитя.

— Как это вы приделали клинок обратно? Вы ко мне даже близко не подходили!

— Он был на месте все время. Небольшой обман зрения.

— Чтобы я его не видел?

— И чтобы не поранили никого.

— Но теперь-то он режет?

— Я думаю, в Мексике вас ждет гибель, мистер Бови, — но вы сможете прихватить с собой парочку человеческих жертв.

— Насчет жертв согласен, а вот сам умирать не собираюсь.

— Надеюсь, что я ошибся и все у вас будет хорошо.

— А я надеюсь, ты будешь жить вечно, Элвин Мастер, — сказал «убивец с ножиком».

В то же утро Элвин, Артур Стюарт, Эйб Линкольн и Куз сошли с парохода и вместе отправились в Нуэва-Барселону. В пути они рассказывали друг другу самые невероятные веши, но это уже другая история.

Диана Гебелдон ГОСТЬЯ 

Гостья (1991)

Стрекоза в янтаре (1992)

Странствие (1994)

Барабаны осени (1997)

Вместе с Гостьей (документальная проза, 1999)

Огненный крест (2001)

Дыхание снега и пепла (готовится к выходу)


ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЛОРДА ДЖОНА ГРЕЯ

Адский огонь (роман,1998)

Частное дело лорда Джона (2003)

Лорд Джон и Братство Клинка (готовится к выходу)



В 1946 году, вскоре после войны, Клер Бошан Рэнделл отправляется в Шотландию, чтобы провести там второй медовый месяц. Во время войны ее муж Фрэнк служил в Британской армии офицером, а она медсестрой. Теперь разлука позади, и молодая пара строит планы на будущее. Но их счастье длится недолго: Клер входит в круг стоящих камней и исчезает.

Первый, кого она видит, придя в себя, — это человек в мундире английского офицера восемнадцатого века, поразительно похожий на ее мужа. В этом, впрочем, нет ничего удивительного, ведь капитан Джонатан Рэнделл — далекий предок Фрэнка. Однако в моральном отношении этот садист-бисексуал по прозвищу Черный Джек не имеет ничего общего со своим потомком. Спасаясь от него, Клер попадает в руки шотландских горцев, избегающих встречи с капитаном по своим собственным причинам.

Чтобы не достаться Черному Джеку, Клер вынуждена выйти замуж за молодого горца Джейми Фрэзера. Она соглашается на этот брак в надежде убежать, снова войти в каменный круг и вернуться к Фрэнку, но постепенно влюбляется в Джейми.

Помимо истории странного двоебрачия Клер, книги серии «Гостья» рассказывают о восстании якобитов во главе с принцем Чарли и о поражении горных кланов. После разгрома при Каллодене шотландцы бегут в Новый Свет, обещающий стать для них не менее опасным, чем Старый. Автор раскрывает различные нюансы и моральные проблемы путешествий во времени.

В сюжете задействованы сотни персонажей, как реальных, так и вымышленных. Одна из самых интересных фигур — лорд Джон Грей, с которым нас впервые знакомит роман «Стрекоза в янтаре». Будучи гомосексуалистом во времена, когда за это могли повесить, он поневоле хранит множество тайн. Лорд Джон — человек чести и способен на глубокие чувства, не всегда взаимные.

Книги из серии о лорде Джоне по времени и кругу лиц соответствуют циклу о Гостье, но центральным персонажем в них является сам лорд Джон.

  ЛОРД ДЖОН И СУККУБ © Перевод. Виленская Н.И., 2006

Историческая справка. Между 1756 и 1763 гг. Великобритания с союзниками Пруссией и Ганновером вела войну с объединенными силами Австрии, Саксонии и своего старинного врага, Франции. Осенью 1757 г. герцог Камберленд был вынужден сдаться противнику у Клостер-Цевена, вследствие чего силы союзников оказались на время раздроблены, и армия прусского короля Фридриха Великого попала в окружение франко-австрийских войск. 

Глава 1 Всадник на коне бледном


Немецкая речь Грея, улучшавшаяся большими скачками, оказалась, однако, недостаточно хороша для поставленной перед ним задачи.

В конце долгого, скучного дождливого дня, заполненного бумажной работой, он услышал в коридоре громкий спор, а затем в дверях его кабинета с извиняющимся видом возник капрал Гельвиг.

— Майор Грей? Ich habe ein kleines Englisch problem.

Сказав это, капрал юркнул обратно, как угорь в ил, а майор Джон Грей, представитель Британии в Первом Ганноверском пехотном полку, неожиданно для себя сделался судьей в трехсторонних прениях между английским рядовым, проституткой-цыганкой и пруссаком-трактирщиком.

Гельвиг назвал это «маленькой английской проблемой», но проблема, на взгляд Грея, заключалась как раз в недостатке английского.

Трактирщик изъяснялся на местном диалекте с такой скоростью, что Грей понимал едва ли одно слово из десяти. Рядовой, скорее всего знавший по-немецки только «йа», «найн» да пару фраз для переговоров с безнравственными женщинами, до того разъярился, что и родной-то язык наполовину забыл.

Что до цыганки, которой недостающий зуб не прибавлял очарования, то в грамматическом отношении ее немецкий примерно равнялся познаниям Грея, но словарь был куда богаче и красочнее.

Сдерживая обеими руками спотыкающуюся речь англичанина и красноречие пруссака, Грей целиком сосредоточился на цыганке — но, стараясь вникнуть в смысл ее повествования, он упускал факты.

— …и эта свинья английская сует свой… (незнакомое разговорное выражение) мне в… (цыганское слово). А потом…

— Она сказала, что это будет стоить шесть пенсов, сэр! Да, сказала! А потом…

— И эти свиньи занимались своей мерзостью под столом и перевернули его и ножка сломалась и посуда побилась даже большое блюдо стоившее мне шесть таперов на ярмарке Святого Мартина и мясо упало на пол а когда я хотел его спасти собаки покусали меня а эти двое продолжали совокупляться точно грязные хорьки А ПОТОМ…

Грею наконец удалось добиться согласия, потребовав, чтобы все три стороны предъявили все деньги, которые у них в наличии. После драматического закатывания глаз, пантомим, изображавших поиски кошелька, и долгого рытья в карманах на столе появились три кучки серебра и меди. Грей перераспределил их, руководствуясь исключительно весом и стоимостью металла, поскольку в деле участвовали денежные знаки по меньшей мере шести государств.

Цыганка, помимо денег, носила также золотые серьги и грубое, но массивное золотое кольцо. Учтя это, Грей подвинул две примерно одинаковые кучки ей и рядовому, которого, как выяснилось, звали Боджером.

Трактирщику досталась несколько более объемная доля, после чего Грей свирепо нахмурился и показал большим пальцем себе за плечо — берите, мол, деньги и убирайтесь, пока я еще не потерял терпения окончательно.

Они убрались, и Грей, запомнив на будущее особо цветистое цыганское проклятие, спокойно вернулся к прерванной корреспонденции.


26 сентября 1757

Гарольду, графу Мелтону

От лорда Джона Грея

Город Гундвиц, Пруссия

Милорд!

В ответ на ваш запрос спешу уведомить, что у меня все благополучно. То, чем я занимаюсь… Грей подумал и написал весьма интересно, улыбнувшись при мысли, какое толкование придаст этому Хэл…  и я устроился очень удобно. Меня вместе с другими английскими и немецкими офицерами поместили в доме княгини фон Ловенштейн, вдовы прусского аристократа, владелицы славного поместья в окрестностях города.

Здесь расквартированы два английских полка: 35-й сэра Питера Хикса и половина 52-го — мне сказали, что командует им полковник Рюсдейл, но я с ним еще не виделся, поскольку 52-й прибыл всего несколько дней назад. Все городские квартиры заняты пруссаками и ганноверцами, к которым я прикомандирован, поэтому люди Хикса стоят лагерем к югу от города, а люди Рюсдейла — к северу.

Французы, согласно донесениям, находятся в двадцати милях от нас, но мы не ожидаем ничего в скором времени. Снег, вероятнее всего, положит конец боевым действиям — впрочем, противник может предпринять еще одну попытку до наступления зимы. Сэр Питер просит меня засвидетельствовать вам свое почтение.


Грей обмакнул перо и продолжил:


Покорнейше благодарю вашу добрую супругу за нижнее белье, превосходящее качеством все, что доступно здесь…


На этом месте ему пришлось переложить перо в левую руку, чтобы почесать себе ляжку, поскольку в настоящий момент на нем под бриджами было надето как раз местное изделие. Кальсоны, чистые и не зараженные паразитами, были, однако, сшиты из грубого холста, и большое количество картофельного крахмала делало их крайне неудобными в носке.


Скажите матушке, что я здоров, невредим и не страдаю от голода — даже напротив, ибо у княгини фон Ловенштейн отличный повар.

Преданный вам и почтительный брат

Дж.


Приложив к письму свою печать в виде полумесяца, Грей придвинул к себе стопку рапортов, раскрыл книгу и начал методически вносить в нее сведения о смертях и случаях дезертирства. Вспышка дизентерии унесла за последние две недели более двадцати солдат.

Мысль об эпидемии оживила в его памяти перлы цыганского красноречия. В пассаже цыганки упоминались кровь и кишки, хотя кое-какие тонкости он, кажется, упустил. Может быть, она и на него хотела наслать эту хворь?

Грей помедлил, вертя в пальцах перо. Довольно странно, что эпидемия случилась в холодное время года — такие поветрия присущи скорее жаркому лету. Канун зимы чреват обычно воспалением легких, простудой, инфлюэнцей и горячкой.

Он не верил в порчу, зато в яд вполне мог поверить. Проститутка легко может отравлять своих клиентов… но зачем?

Он проверил другую пачку рапортов. Об увеличении числа грабежей или пропажи личных вещей не сообщалось ничего, хотя товарищи умерших солдат сразу бы заметили нечто подобное. Все веши покойников распродавались с аукциона, вырученные деньги шли на уплату долгов, а остаток — если что-то оставалось — отсылался родным.

Грей пожал плечами и выбросил это из головы. Смерть и болезни следуют за солдатом всегда, невзирая на время года и цыганскую порчу. Хотя рядового Боджера, пожалуй, стоило бы предупредить: пусть следит за тем, что он ест, особенно в обществе женщин легкого поведения.

На дворе снова пошел дождь, и стук капель, в оконные стекла в сочетании с шелестом бумаги и легким поскрипываньем пера нагонял приятную дрему. Чьи-то шаги на деревянной лестнице вывели Грея из этого уютного состояния.

Капитан Стефан фон Намцен, ландграф фон Эрдберг, просунул в дверь свою красивую белокурую голову, машинально пригнувшись под притолокой. У его спутника, бывшего примерно на фут ниже ростом, таких затруднений не возникло.

— Чем могу служить, капитан фон Намцен? — встав из-за стола, спросил Грей.

— Со мной здесь герр Бломберг, — ответил по-английски Стефан, указывая на маленького кругленького нервного человечка. — Он просит вас одолжить ему вашу лошадь.

— Которую? — к собственному удивлению, осведомился Грей. В такой ситуации скорее подобало бы поинтересоваться, кто такой герр Бломберг или зачем ему лошадь.

Впрочем, первый вопрос в любом случае был бы излишним. Герр Бломберг носил на шее массивную золотую цепь с семиконечной звездой. Эмалевая миниатюра в середине этой звезды представляла некую историческую сцену. Серебряные пуговицы и пряжки на башмаках герра Бломберга свидетельствовали, что он человек состоятельный, но цепь указывала еще и на то, что он лицо должностное.

— Герр Бломберг — бургомистр этого города, — объяснил Стефан, излагавший все и всегда строго по порядку. — Ему нужен белый жеребец, чтобы найти и уничтожить суккуба. Как ему стало известно, у вас есть такой конь, — завершил Стефан, хмурясь в адрес того, кто мог разгласить эти сведения.

— Суккуба? — повторил Грей, выделяя, как всегда, наиболее для себя важное.

Герр Бломберг, не владевший английским, это слово явно узнал. Он закивал, тряся старомодным париком, и разразился пылкой речью, сопровождая ее жестами.

С помощью Стефана Грей понял, что в городе Гундвице произошел недавно ряд таинственных и тревожных событий. Многие мужчины заявляли, что во сне к ним является демон в женском обличье. Когда это дошло до сведения герра Бломберга, один человек успел умереть.

— К несчастью, это был один из наших, — по-английски добавил Стефан, не меняя интонации, и поджал губы, показывая, как это для него неприятно.

— Из наших? — Из слов Стефана Грей понял пока лишь то, что покойный был солдатом.

— Из моих, — с еще большим неудовольствием уточнил Стефан. — Пруссак.

Под началом ландграфа фон Эрсберга состояло триста ганноверских пехотинцев, набранных в его владениях и снаряженных за его счет. Капитан фон Намцен, кроме них, командовал еще двумя эскадронами прусской кавалерии, а временно ему подчинялась также артиллерийская батарея, где все офицеры скончались от дизентерии.

Грей хотел бы узнать подробности о внезапной смерти пруссака, а главное, о посещениях демона, но его расспросы прервал герр Бломберг, становившийся все более беспокойным.

— Скоро стемнеет, — заметил он по-немецки. — Кому хочется угодить в открытую могилу при такой-то погоде?

— Это верно, — неохотно признал Стефан. — Было бы ужасно, если бы ваш великолепный скакун сломал ногу. Пойдемте лучше немедленно.


— А что такое с-суккуб, милорд? — Том Берд клацал зубами — в основном от холода. Солнце давно уже село, дождь усилился. Офицерская шинель Грея начинала отсыревать, тонкая куртка молодого камердинера промокла насквозь и прилипла к телу, как обертка к говяжьей ноге.

— Кажется, дух женского рода, — ответил Грей, избегая более точного слова «демон» — он не желал пугать парня без надобности. Ворота кладбища зияли перед ними, как разверстые челюсти, и тьма за воротами выглядела как нельзя более зловеще.

— Лошади привидений не любят — это всем известно, милорд, — усомнился Том, обхватив себя руками и держась поближе к Каролюсу. Тот, словно в знак согласия, замотал гривой, еще больше обрызгав Грея и Берда.

— Ты ведь не веришь в привидения, Том? — Грей, стараясь говорить с шутливой бодростью, убрал с лица прядь мокрых волос и пожелал про себя, чтобы Стефан поторопился.

— Во что я верю, милорд, это дело десятое. Что, если эта призрачная леди верит в нас с вами? И чей это дух? — Фонарь в руке Берда трещал под дождем, несмотря на закрытые стенки, и выхватывал из мрака лишь смутные очертания парня и лошади. Поблескивающие время от времени глаза придавали этой картине сверхъестественный оттенок.

Грей отвернулся, высматривая Стефана с бургомистром, которые ушли собирать людей с заступами. У харчевни, чуть видной в конце улицы, наблюдалось какое-то движение. Стефан поступил мудро. Мужчины, хорошо нагрузившиеся пивом, пойдут на такое дело скорее, чем трезвые.

— Это, собственно, не совсем дух, — промолвил он. — Немцы верят, что суккуб… э-э… способен вселяться в тело недавно умершего человека.

Том посмотрел в чернильный мрак кладбища и снова на Грея.

— Да ну?

— Ну да, — ответил Грей.

Берд надвинул шляпу на лоб и поднял воротник, крепко держась за повод. Теперь на его круглом лице был виден только рот с недвусмысленно опущенными вниз углами.

Каролюс топнул ногой и потряс головой. Он, не возражая как будто ни против дождя, ни против кладбища, тем не менее начинал беспокоиться. Грей потрепал его по шее, с удовольствием ощутив под рукой плотную холодную шкуру и твердые мышцы. Каролюс повернул голову и любовно дохнул ему в ухо.

— Скоро уже, — успокоил его Грей, запустив пальцы в мокрую гриву. — Так вот, Том. Когда придет капитан фон Намцен со своими людьми, вы с Каролюсом очень медленно пойдете вперед. Води его по всему кладбищу, идя в нескольких футах перед ним, но повод не натягивай.

Смысл этого распоряжения заключался в том, чтобы Каролюс не споткнулся о надгробие и не упал в яму — Том, идущий впереди, должен был сделать это раньше него. В идеале, как Грею дали понять, коня следовало пустить на кладбище одного и предоставить ему бродить среди могил на свое усмотрение, но ни Грей, ни Стефан не подвергли бы драгоценные ноги Каролюса такому риску.

Грей предложил подождать до утра, но герр Бломберг был непреклонен. Суккуба нужно найти без промедления, сказал он. Грей все больше любопытствовал, но ему сказали только, что рядового Кёнига обнаружили мертвым в казарме со следами на теле, не оставляющими сомнений в причине смерти. Что за следы такие, хотелось бы знать?

Благодаря классическому образованию он читал о суккубах и инкубах, но его приучили смотреть на такие вещи как на средневековые папистские суеверия вроде святых, разгуливавших с собственными головами в руках, или статуй Богоматери, чьи слезы исцеляют болящих. Отец его был рационалистом и приверженцем естествознания, твердо верившим в логику природных явлений.

Однако за два месяца на чужбине он узнал, что немцы — очень суеверный народ, суевернее простых английских солдат. Даже Стефан носил на себе фигурку какого-то языческого божества, чтобы защитить себя от удара молнии, и пруссаки, судя по поведению герра Бломберга, придерживались сходных верований.

Землекопы уже шагали по улице с факелами и громким пением. Каролюс фыркнул и насторожил уши — Грею говорили, что он обожает парады.

Стефан внезапно вырос из мрака. Его лицо под полями шляпы выражало довольство.

— Что, майор, готовы?

— Да. Ступай вперед, Том.

Землекопы, в основном рабочий люд с лопатами и кирками, переминались позади, наступая друг другу на ноги. Том, выставив вперед фонарь, как жук усики, сделал несколько шагов и остановился, натянув повод.

Каролюс стоял как вкопанный, отказываясь трогаться с места.

— Говорил я вам, милорд, — немного приободрился Том. — Лошади привидений не любят. У моего дяди была старая упряжная кляча, так она, бывало, мимо кладбища ни ногой. Объезжать приходилось за два квартала.

Стефан издал недовольный звук и сказал, задрав подбородок:

— Это не призрак. Это суккуб. Демон. Совершенно другое дело.

— Daemon? — с большим сомнением в голосе повторил один из рабочих, уловив английское слово. — Ein Teufel?

— Демон? — подхватил Том Берд и посмотрел на Грея взглядом человека, которого предали.

— Н-да, что-то в этом роде, — смущенно кашлянул Грей. — Если, конечно, такие создания вообще существуют, что сомнительно.

Упорство лошади заставило призадуматься всю честную компанию. Люди топтались, поглядывая обратно в сторону харчевни.

Стефан, не снисходя замечать признаки малодушия в своих рядах, хлопнул Каролюса по шее и сказал ему что-то ободряющее по-немецки. Конь всхрапнул, но остался на месте, хотя Том Берд продолжал потихоньку дергать его за повод. Зато он повернул свою громадную голову к Грею, отчего Том не устоял на ногах, упустил веревку, выронил фонарь и шлепнулся задом в грязь.

Землекопы при этом зрелище расхохотались и воспрянули духом. Несколько факелов уже погасло из-за дождя, и все порядком промокли, но во многих карманах нашлись обшитые козьей шкурой фляжки, и владельцы предложили их Тому в качестве подкрепляющего, а затем пустили по кругу.

Грей тоже глотнул крепкой сливянки, передал флягу другому и принял решение:

— Я сяду на него верхом.

Не дав Стефану возразить, он ухватился за гриву и вскочил на широкую конскую спину. Привычная тяжесть всадника, по-видимому, успокоила Каролюса: подозрительно настороженные белые уши снова встали торчком, и конь довольно охотно двинулся вперед.

Том, приободрившись, подобрал волочащуюся веревку, землекопы хрипло грянули «ура» и повалили следом за Каролюсом в зияющие кладбищенские ворота.

На кладбище оказалось гораздо темнее, чем представлялось снаружи. И гораздо тише: шутки и болтовня сменились тревожным молчанием — его нарушали только ругательства, когда кто-то спотыкался впотьмах о могильный камень. Грей слышал, как стучит дождь по его шляпе и шлепают по грязи копыта Каролюса.

Напрягая зрение, он пытался рассмотреть, что лежит за пределами бледного круга, который отбрасывал несомый Томом фонарь. Было черным-черно, и Грея, несмотря на шинель, пробирал холод. Сырость усиливалась, от земли поднимался туман — Грей видел, как белые завитки клубятся вокруг сапог Тома, пропадая на свету. Туман собирался вокруг мшистых камней на заброшенных могилах, похожих на расшатанные зубы.

Грею объяснили, что белый жеребец обладает способностью чуять нечистую силу. У могилы суккуба он остановится, после чего могилу разроют и демона уничтожат.

Грей нашел в этой идее несколько логических противоречий, главное из которых — не считая вопроса о существовании самих суккубов и о том, какое дело может быть до них порядочной лошади — заключалось в том, что Каролюс не сам выбирал дорогу. Том очень старался не натягивать веревку, но конь все равно, как всем было ясно, шел за ним.

Вряд ли Каролюс где-нибудь остановится, пока Том продолжает идти, размышлял Грей. Из-за этой затеи они всего лишь пропустят ужин, промокнут до костей и схватят простуду. С другой стороны, если придется разрывать могилу и выполнять полагающийся в таких случаях ритуал, они промокнут и простынут еще вернее…

Чья-то рука стиснула его ногу, и Грей прикусил язык — к счастью, потому что это помешало ему вскрикнуть.

— Все в порядке, майор? — спросил Стефан, высокий и темный в своем плаще. Вместо кивера с плюмажем он для защиты от дождя надел широкополую шляпу, делавшую его менее импозантным, но более свойским.

— Разумеется, — овладев собой, сказал Грей. — Скажите, это надолго?

Фон Намцен дернул плечом.

— Пока конь не остановится, либо герр Бломберг не будет удовлетворен.

— Пока герру Бломбергу не захочется поужинать, вы хотите сказать. — Голос бургомистра, увещевающий и ободряющий, слышался где-то позади.

Из-под шляпы фон Намцена поднялось белое облачко дыхания вместе с приглушенным смехом.

— Его… решимость сильнее, чем вы полагаете. Он исполняет свой долг, заботится о благе своего города. Это может затянуться, уверяю вас.

Грей прижал пострадавший язык к нёбу, воздержавшись от необдуманных замечаний.

Стефан по-прежнему держал его за ногу чуть выше голенища. Грей не ощущал тепла из-за промозглой погоды, но пожатие этой сильной руки успокаивало… и пробуждало другие чувства.

— Конь хорош, nicht wahr?

— Просто чудо, — с полной искренностью ответил Грей. — Еще раз благодарю вас.

Фон Намцен небрежно махнул свободной рукой, но при этом удовлетворенно хмыкнул. Каролюса Грею подарил он, не слушая никаких возражений, «в знак нашей дружбы и союзничества». Сказав это, он по-братски обнял Грея и поцеловал, по обычаю, троекратно, в обе щеки и губы. Грей, во всяком случае, рассматривал это объятие как братское — до появления новых обстоятельств.

Сейчас Стефан, однако, держался за его ногу под полой шинели.

Грей посмотрел на черную глыбу церкви за кладбищем.

— Странно, что священника с нами нет. Он что же, не одобряет эту… экскурсию?

— Священник уже месяц как умер от лихорадки, die rote Ruhn. Должны прислать другого из Штраусберга, но он пока не прибыл.

Ничего удивительно, подумал Грей — французские войска, стоящие между Гундвицем и Штраусбергом, сделали бы такую поездку весьма затруднительной.

— Понятно. — Грей оглянулся через плечо. Землекопы в колеблющемся свете факелов остановились, чтобы снова подкрепиться из фляжки. — А вы-то верите в этого суккуба? — спросил он.

Фон Намцен, к его удивлению, долго молчал, а потом неуверенно повел широкими плечами.

— Мне случалось видеть… странные вещи, — ответил он наконец очень тихо. — Особенно в этих краях. И не забудьте, что солдат умер.

Пальцы напоследок стиснули ногу и отпустили.

По спине Грея прошел трепет. Он глубоко вдохнул сырой, приправленный дымом воздух и закашлялся. Пахнет могильной землей, подумал он, и пожалел, что такая мысль пришла ему в голову.

— Одного я, признаться, не понимаю, — выпрямившись, сказал он. — Суккуб — это демон, не так ли? Как же может подобное существо скрываться на кладбище, в освященной земле?

— О-о. — Фон Намцена явно удивило, что англичанин спрашивает о столь очевидных вещах. — Днем суккуб отдыхает в теле мертвеца. Если покойник при жизни был злодеем и грешником, то даже в освященной земле он демону приют обеспечит.

— Насколько же свежим должен быть этот покойник? — Возможно, для скорейшего успеха им следовало бы направиться к недавним могилам — между тем ближайшие камни, насколько мог разглядеть Грей при дрожащем фонарном свете, простояли здесь уже пару десятилетий, если не веков.

— Этого я не знаю, — признался фон Намцен. — Одни говорят, что суккуб выходит из могилы в теле усопшего, другие — что тело остается в могиле, а демон передвигается по воздуху как дух и является спящим.

Том, плохо различимый в густеющем тумане, втянул голову в плечи, чуть ли не касаясь их полями шляпы. Грей прочистил горло.

— Понимаю. А… что вы, собственно, намерены делать, если найдете подходящее тело?

На этой почве фон Намцен чувствовал себя увереннее.

— Ну, это просто. Мы вскроем фоб и пронзим сердце мертвеца железным прутом. У герра Бломберга он с собой.

Том издал нечленораздельный звук, который Грей счел за лучшее пропустить мимо ушей.

— Понимаю. — Он вытер нос рукавом. Теперь хоть голод по крайней мере перестал его донимать.

Дальше они продвигались в молчании. Бургомистр тоже умолк, но чмокающие шаги указывали на то, что землекопы, поддерживаемые сливянкой, остаются верны долгу.

— А что этот солдат, рядовой Кёниг… — заговорил наконец Грей. — Вы упоминали о следах на его теле — что это за следы?

Не успел фон Намцен ответить, как Каролюс раздул ноздри, захрапел и так мотнул головой, что чуть не задел лицо всадника. В ту же минуту Том Берд пронзительно завопил, бросил веревку и пустился бежать.

Каролюс присел на задние ноги и взвился, перескочив через мраморного ангела. Грей, не успев опомниться, увидел статую под собой в виде размытого бледного пятна с раскрытым, словно от удивления, каменным ртом.

За неимением уздечки Грею пришлось обеими руками Уцепиться за гриву, стиснуть колени и прилипнуть к коню, как репей. Позади слышались крики, но внимание наездника целиком занимали ветер в ушах и стихийная сила, несущая его на себе.

Они неслись во тьме, как пушечное ядро, то ударяясь о землю, то отскакивая. Казалось, что конь за один прыжок покрывает несколько лиг. Грей держался что было сил. Грива хлестала его по лицу, как стебли крапивы, дыхание коня — или его собственное? — заглушало все остальное.

Слезящимися глазами он разглядел вдалеке огни и понял, что они повернули обратно к городу. Грей уповал на то, что конь вовремя заметит шестифутовую кладбищенскую стену.

Каролюс действительно заметил ее и остановился, упершись ногами в грязь. Грея швырнуло ему на шею. После этого конь повернул, пробежал рысью несколько ярдов и перешел на шаг. Он тряс головой, будто желая избавиться от мешавшей ему веревки.

Грей с трясущимися ногами сполз наземь и закоченевшими пальцами нашарил повод.

— Ах ты, большущий белый ублюдок, — пробормотал он вне себя от радости, что остался жив. — Хорош, нечего сказать!

Каролюс ответил на комплимент тихим ржанием. Испуг, чем бы он ни был вызван, у него, кажется, прошел. Оставалось надеяться, что у Тома Берда дела обстоят столь же благополучно.

Грей, прислонившись к стене, подождал, когда немного уймутся сердце и дыхание. Лишь теперь он получил возможность рассмотреть, что происходит на кладбище.

Факелы на дальней стороне освещали туман красным заревом. Вся компания сгрудилась в кучку, и какая-то зловещая черная фигура в плаще приближалась к Грею сквозь белую пелену. Он вздрогнул, но это, конечно, оказался фон Намцен.

— Майор Грей! — звал капитан. — Майор Грей!

— Я здесь! — отдышавшись, крикнул майор.

Фигура изменила курс и устремилась к нему, лавируя между могилами. Чудо, что Каролюс среди стольких препятствий умудрился не сломать себе ногу или им обоим шею.

— Майор Грей! — Стефан ухватил его за руки. — Джон! Вы целы?

— Цел. — Грей ответил ему на пожатие. — Что стряслось? Как там мой слуга?

— Он в яму упал, но не есть ранен. Мы нашли тело. Труп.

У Грея дрогнуло сердце.

— Что?

— Не в могиле, — поспешил успокоить его капитан. — Он лежал на земле, прислонившись к одному из камней. Ваш денщик внезапно осветил его фонарем и испугался.

— Неудивительно. Это ваш человек?

— Нет. Ваш.

— Как так? — Грей уставился на Стефана.

Тот, с неразличимым в темноте лицом, еще раз пожал его руки и отпустил.

— Английский солдат. Хотите взглянуть?

Грей кивнул, чувствуя наполнивший грудь холодный воздух. Что ж, все возможно. Британские лагеря расположены к югу и северу от города, не дальше чем в часе езды. Люди, не занятые по службе, должны часто отлучаться в Гундвиц, где есть выпивка, азартные игры и женщины. Его, Грея, обязанности, собственно, и состоят в том, чтобы служить посредником между англичанами и немецкими союзниками.

Тело выглядело не столь ужасно, как он мог предположить. Мертвец, очень мирный на вид, сидел, опираясь спиной на колено суровой каменной матроны с книгой в руках. Ни крови, ни каких-либо признаков насилия — но Грей тем не менее был потрясен.

— Вы его знаете? — Стефан, чье лицо суровостью и четкостью черт не уступало лицам надгробных статуй, не сводил с Грея глаз.

— Да. — Грей стал на колени рядом с мертвым. — Я разговаривал с ним всего несколько часов назад.

Он приложил пальцы тыльной стороной к горлу трупа — липкому, мокрому от дождя, но еще теплому. Неприятно теплому. Грей посмотрел вниз. Бриджи рядового Боджера были расстегнуты, и наружу торчал хвостик рубашки.

— Член-то на месте, или она его откусила? — тихо спросил кто-то по-немецки. Остальные отозвались тихим, нервным смешком. Грей, сжав губы, приподнял край рубашки и с облегчением увидел, что рядовой Боджер невредим. Более чем невредим. Землекопы у него за спиной тоже испустили дружный вздох облегчения.

Грей встал, как-то сразу ощутив голод, усталость и барабанящий по спине дождь.

— Заверните его в холст и отнесите… — Но куда? Надо будет отвезти его в полк, только не сегодня. — Отнесите в замок. Том, ты где? Покажи им дорогу — пусть садовник найдет для него сарай.

— Да, милорд. — Том, сам бледный как мертвец и весь в грязи, успел уже, однако, прийти в себя. — Коня взять, милорд, или вы сами на нем поедете?

Грей, совсем забывший про Каролюса, огляделся по сторонам. Куда оно подевалось, это животное?

Один из землекопов, видимо, понял слово «конь»: все зашептались «Das Pferd» и тоже стали оглядываться, поднимая факелы и вытягивая шеи.

— Он стоит на могиле! — вскрикнул кто-то, отыскав в темноте большое белое пятно. — Он нашел демона!

Все, охваченные волнением, подались вперед. Как бы Каролюс со страху снова не пустился вскачь, подумал Грей.

Но жеребец стоял смирно и объедал промокшие венки, сваленные под внушительного вида надгробием. Камень служил общим памятником для нескольких семейных могил, одна из которых, судя по венкам и взрыхленной земле, была совсем свежая. Грей при свете факелов без труда прочел высеченную на камне надпись.

БЛОМБЕРГ, гласила она.

 Глава 2 Что это, собственно, такое — суккуб?


В замке Ловенштейн, несмотря на поздний час, ярко горели свечи и топились Камины. Время ужина давно прошло, но Грею и фон Намцену оставили на буфете полным-полно еды. Их трапезу то и дело прерывали расспросы других обитателей замка, сгорающих от любопытства.

— Матушка герра Бломберга?! — Княгиня фон Ловенштейн прижала руку ко рту в приступе веселого ужаса. — Агата? Не могу в это поверить!

— Герр Бломберг тоже не может, — заверил ее фон Намцен, отламывая жареную фазанью ножку. — Он просто… вне себя? — Стефан, вопросительно подняв брови, взглянул на Грея и повторил уже уверенно: — Вне себя.

Так оно и было. Грей сказал бы даже «на грани удара», но полагал, что никто из немцев не поймет этого выражения, а как перевести его, он не знал. За столом все говорили по-английски из уважения к британским офицерам, коих здесь представляли кавалерийский капитан Биллмен, полковник сэр Питер Хикс и лейтенант Дандис, топограф.

— Она была святая, эта старушка, — укоризненно заметила старая княгиня, осенив себя крестным знамением. — В это невозможно поверить.

Молодая княгиня, бросив взгляд на свою свекровь, встретилась взглядом с Греем. Ее голубые глаза, и без того яркие, искрились от огня свечей, ликера и лукавства.

Княгиня вдовела около года. Ее супруг, судя по большому портрету над камином, был старше своей жены лет на тридцать. Она стойко переносила свою потерю.

— Боже, как будто нам мало французов, — с тревогой и в то же время кокетливо сказала она. — Теперь мы должны бояться еще и ночных демонов!

— Уверяю вас, сударыня, вы в полной безопасности, — галантно вставил сэр Питер. — С таким количеством бравых военных в доме…

Старая княгиня, взглянув на Грея, сказала что-то по поводу бравых военных — Грей не понял этого выражения, но ее невестка вспыхнула, как пион, а фон Намцен едва не поперхнулся вином. Капитан Биллмен дружески стукнул его по спине.

— Кстати, есть ли новости о французах? — спросил Грей, надеясь перед сном обратить разговор к более земным предметам.

— Их замечали в окрестностях по нескольку человек, — ответил Биллмен. При этом он скосил глаза в сторону дам, давая понять, что «несколько человек» — всего лишь эвфемизм. — Предполагаю, что через пару дней они двинутся на запад.

Иначе говоря, на Штраусберг, на соединение с расположенным там полком. Грей ответил Биллмену не менее многозначительным взглядом. Гундвиц стоял в речной долине, как раз на полпути между Штраусбергом и позициями французов.

— Стало быть, суккуб ускользнул от вас? — спросил Биллмен, вновь меняя разговор с тяжеловесной шутливостью.

— Я бы так не сказал, — откашлявшись, возразил фон Намцен. — Герр Бломберг, разумеется, запретить трогать могилу, но я поставил к ней часовых.

— Не сладко же им приходится, — промолвил сэр Питер, повернув голову к окну.

Даже плотные шторы, шелковые занавески и крепкие ставни не могли заглушить шума дождя и редких раскатов грома.

— Хорошая мысль, — одобрил один из немецких офицеров, говоря по-английски с сильным акцентом, но очень правильно. — Нам не нужны слухи о суккубе, бесчинствующем в расположении военных частей.

— Но что это, собственно, такое — суккуб? — осведомилась княгиня, переводя взгляд с одного на другого.

Все дружно закашляли и взялись за кубки с вином. Старая княгиня фыркнула, выражая презрение к мужской трусости, и без обиняков пояснила:

— Это демон женского пола. Она приходит к мужчинам во сне и забирает у них семя.

Молодая княгиня широко раскрыла глаза, и Грей понял, что она действительно слышит об этом впервые.

— Но зачем оно ей? Ведь демоны не приносят потомства?

Грей, перебарывая смех, поспешно глотнул вина.

— Не приносят, — подтвердил фон Намцен, немного красный, но не утративший самообладания. — Суккуб, добыв нужное… э-э… вещество, — Стефан слегка поклонился старой княгине, — вступает затем в плотский союз с инкубом, демоном мужеского пола.

Пожилая дама положила руку на образок, приколотый к ее платью.

Фон Намцен, видя, что общее внимание приковано к нему, перевел дух и остановил взор на портрете покойного князя.

— Инкуб же затем является ночью к смертной женщине, соединяется с нею, оплодотворяет ее похищенным семенем и таким образом производит свое дьявольское отродье.

Лейтенант Дандис, очень молодой и скорее всего принадлежавший к пресвитерианской церкви, выглядел так, точно его душил собственный галстук. Другие мужчины, с более или менее красными лицами, делали вид, что обсуждаемый предмет хорошо им знаком и они не находят тут ничего удивительного. Старая княгиня, задумчиво посмотрев на невестку, перевела взгляд на портрет сына, как бы безмолвно беседуя с ним.

— О-о! — Молодая княгиня прикрылась веером, который имела при себе, несмотря на домашний характер вечера. Голубые глаза, глядящие поверх веера, очаровательно моргнули, обратившись на Грея. — Вы в самом деле думаете, лорд Джон, — грудь княгини взволнованно колыхнулась, — что подобное существо бродит где-то поблизости?

Грей, не поколебленный ни глазами, ни грудью и хорошо понимающий, что этот вопрос продиктован скорее любопытством, нежели страхом, тем не менее ответил с улыбкой здравомыслящего англичанина:

— Нет, не думаю.

Ветер, словно в ответ на это еретическое замечание, налетел на замок, затряс ставнями и завыл в трубе. Вслед за этим на кровлю обрушился град, сделав разговоры на какое-то время невозможными.

Все застыли на своих местах, прислушиваясь к реву стихии. Стефан, глядя на Грея, приподнял подбородок и улыбнулся интимно, как будто ему одному. Грей улыбнулся в ответ и отвел глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть, как в камин из дымовой трубы с визгом свалилось что-то черное.

Женщины тут же подхватили визг — и лейтенант Дандис, кажется, тоже, хотя в этом Грей поклясться не мог.

Упавшее существо билось в пламени, наполняя комнату запахом паленой кожи. Грей инстинктивно схватил кочергу и выгреб его из огня на каменный под очага, где оно продолжало корчиться, издавая пронзительные вопли.

Подоспевший Стефан наступил на него сапогом, положив конец жуткому зрелищу.

— Летучая мышь, — произнес он спокойно. — Уберите ее.

Лакей, к которому относилось это распоряжение, подхватил обугленное тельце салфеткой, положил на поднос и вынес. Грей невольно представил себе, как эту дичь подадут утром на завтрак с гарниром из слив.

Воцарившееся молчание прервал бой часов, от которого все подскочили и разразились нервным смехом.

Дамы удалились. Мужчины проводили их, поднявшись с мест, и провели ешс некоторое время за вином и ликерами. Грей не особенно удивился, увидев рядом с собой сэра Питера.

— На два слова, майор.

— Разумеется, сэр.

К этому времени все беседовали в основном по двое или по трое, поэтому они тоже отошли в сторону, делая вид, что рассматривают статуэтку Эроса на одном из столов.

— Утром вы, полагаю, повезете тело в Пятьдесят второй полк? — Все британские офицеры, взглянув на рядового Боджера, заявили, что он не из числа их людей — стало быть, он служил под началом полковника Рюйсдейла, ставшего лагерем по ту сторону Гундвица. — Французы что-то замышляют, это ясно, — продолжал сэр Питер, не дожидаясь кивка Грея и рассеянно трогая статуэтку. — Нынче я получил рапорт от разведчика — у них наблюдается большое движение. Они готовятся выступать, но мы не знаем пока, ни куда, ни в какое время. Я чувствовал бы себя намного лучше, если бы Рюсдейл отрядил чуть больше солдат для обороны Ашенвальдского моста — так, на всякий случай.

— Понимаю. Вы хотите, чтобы я доставил полковнику Рюсдейлу пакет соответствующего содержания.

Сэр Питер состроил гримасу.

— Пакет я уже отправил, но было бы неплохо, если б вы упомянули, что фон Намцен желает того же.

Грей неопределенно промычал что-то в ответ. Все знали, что сэр Питер и Рюсдейл недолюбливают друг друга — возможно, к предложению немецкого союзника полковник отнесется более благосклонно.

— Я скажу об этом капитану фон Намцену — он, думаю, возражать не станет. — Грей хотел отойти, но сэр Питер медлил, давая понять, что это еще не все. — Сэр?

Сэр Питер еще больше понизил голос.

— Возможно, княгиню следовало бы предупредить… осторожно, не вызывая излишней тревоги… что французы все-таки могу двинуться через долину. — Опустив руку на голову Эроса, он окинул взглядом комнату, полную других дорогостоящих редкостей. — Быть может, она захочет увезти свою семью в безопасное место. И припрятать кое-что из вещей. Кому нужно, чтобы вот это украшало стол французского генерала, верно?

«Это» было черепом громадного медведя — ископаемого пещерного зверя, как объяснила своим постояльцам княгиня, — стоявшим на покрытом скатертью столике. Череп покрывала золотая чеканка, вдоль морды и вокруг глазниц были вставлены полудрагоценные камни. Настоящая диковинка.

— Да, но… Вы хотите, чтобы с княгиней поговорил я?

Сэр Питер, видя, что Грей его понял, снова повеселел.

Похоже, вы пришлись ей по сердцу, Грей. Ей будет легче услышать это от вас. Кроме того, вы представитель Британии, так или нет?

— Да, конечно. — Грей был отнюдь не в восторге от поручения, но понимал, что это приказ. — Я сделаю это при первой возможности, сэр. — Он оставил всех остальных в гостиной и стал подниматься наверх.

Княгиня в самом деле отличала его — неудивительно, что сэр Питер заметил ее улыбки и томные взоры. К счастью, она и фон Намцену оказывала не меньше внимания — даже приказывала готовить для него ганноверские блюда.

На верхней площадке Грей задержался. От нее отходили три коридора, и ему каждый раз приходилось припоминать, в котором из них находится его комната. Какое-то движение слева привлекло его взгляд, и он успел заметить, как что-то шмыгнуло за высокий шкаф у стены.

— Wo ist das? [9]— спросил он резко и услышал в ответ сдавленный вздох.

Грей осторожно подошел, заглянул за шкаф и увидел маленького темноволосого мальчика. Тот зажимал обеими руками рот, и глаза у него были круглые, как блюдца. В ночной рубашке и колпачке, он явно удрал из постели. Грей узнал ребенка, хотя видел его всего пару раз. Это сынишка княгини, но как же его зовут? Генрих? Рейнхардт?

— Не бойся, — сказал Грей мальчику по-немецки, медленно и ласково. — Я друг твоей матушки. Где твоя комната?

Мальчик, не отвечая, водил глазами туда-сюда. Грей, не видя нигде открытой двери, протянул ему руку.

— Уже очень поздно. Давай поищем твою детскую.

Мальчик замотал головой так, что кисточка на его ночном колпаке задела стену.

— Не хочу. Там плохая женщина. Eine Hexe.

— Ведьма? — повторил Грей, и ему показалось, будто чей-то холодный палец прикоснулся к его затылку. — Какая же она, эта ведьма?

— Как все ведьмы, — с недоумением ответил ребенок.

— А-а. — Грей, не зная, как быть дальше, поманил мальчика к себе. — Пойдем, покажи мне ее. Я солдат и ведьм не боюсь.

— Ты убьешь ее, и вырвешь ей сердце, и поджаришь его на огне? — Мальчик вылез из своего укрытия и потрогал рукоятку кинжала у Грея за поясом.

— Возможно. Для начала надо на нее поглядеть, — Грей подхватил ребенка под мышки и взял на руки. Мальчик сразу прильнул к нему и обхватил ногами за пояс.

Темный коридор освещался только настенным подсвечником в дальнем конце, От камней шел холод, и Грей с мальчиком согревали друг друга. Дождь лил не переставая. Сквозь ставни просочилась струйка воды, мигающий фитиль освещал лужицу на полу.

Вдали прокатился гром, и ребенок крепко обвил ручонками шею Грея.

— Все хорошо. — Грей потрепал его по спинке, хотя у него самого душа ушла в пятки от неожиданности. Мальчика, конечно же, разбудила гроза. — Где твоя комната?

— Наверху. — Мальчик показал в конец коридора, где, должно быть, проходила задняя лестница. Замок был огромен, и Грей знал пока лишь маршрут, ведущий к его собственной двери. Он надеялся, что мальчику дом известен лучше, и им не придется блуждать до утра по сырым коридорам.

В конце коридора молния сверкнула снова, озарив белым светом окно, и Грей ясно увидел, что окно открыто и ставни распахнуты. Оттуда дунул ветер, сопровождаемый громом. Ставня хлопнула, окатив их обоих дождем.

— О-ой! — Мальчик уцепился за Грея, чуть не задушив его.

— Все хорошо. — Грей сказал это как можно спокойнее и перенес ребенка на одну руку, освободив другую.

Он высунулся наружу, чтобы поймать ставню, стараясь в то же время заслонить ребенка от дождя. Вспышка молнии снова сделала мир черно-белым. Ослепленный Грей заморгал, и яркие картины замелькали перед его взором. Новый раскат так походил на грохот колесницы, что он невольно поднял глаза к небу, наполовину ожидая увидеть, как среди туч мчится древний германский бог.

Молния, однако, запечатлела в его глазах не картину ночного неба, а нечто иное. Грей, проморгавшись, посмотрел вниз. Так и есть. К окну была приставлена лестница. Ну-ну! Пожалуй, мальчик и в самом деле видел что-то из ряда вон.

— Постой тут немножко, я закрою ставни, — сказал Грей, ставя ребенка на пол.

Он оттолкнул лестницу, дав ей упасть в темноту, запер ставни и снова взял дрожащего мальчика на руки. Ветер задул светильник, и до поворота пришлось добираться ощупью.

— Тут темно, — с дрожью в голосе сказал мальчик.

— Солдаты темноты не боятся, — успокоил его Грей, вспомнив кладбище.

— А я и не боюсь, — заявил мальчик, прижимаясь щечкой к его лицу.

— Конечно, не боишься. Как тебя зовут, молодой господин?

— Зиги.

— Зиги. — Грей шел, придерживаясь рукой за стену. — А я Джон, по-вашему Иоганн.

— Я знаю, — удивив его, сказал мальчик. — Служанки говорят, ты красивый. Не такой большой, как ландграф Стефан, зато красивее. Ты богатый? Ландграф очень богат.

— Голодать не приходится. — Скоро ли он кончится, этот треклятый коридор? Недоставало еще впотьмах скатиться с лестницы.

Мальчик теперь уже меньше боялся. От головенки, которую он пристроил Грею ниже подбородка, пахло совсем не противно, теплым зверенышем — так пахнет выводок щенят, которым не больше месяца.

— А где твоя нянька? — Грей подумал об этом только сейчас, хотя такой маленький ребенок, конечно, не мог спать в комнате один.

— Не знаю. Может быть, ее ведьма съела.

При этом веселом предположении вдалеке замерцал свет и послышались голоса. Идя на них. Грей наконец-то обнаружил лестницу, а также обезумевшую женщину в ночной рубашке, чепчике и шали, со свечкой в руке.

— Зигфрид! — вскричала она. — Господин Зиги, где же вы были? Ох! — Она разглядела Грея и отшатнулась, словно ее ударили в грудь.

— Guten Abend, Madam, — вежливо сказал Грей. — Это твоя няня, Зиги?

— Нет, — ответил малыш, не скрывая презрения к невежеству взрослого. — Это Гетти, мамина горничная.

— Зиги? Зигфрид, ты здесь? Ах, мой мальчик! — Княгиня, сбежав с лестницы, выхватила сына у Грея и стала так бурно его целовать, что с головы Зиги слетел колпачок.

Следом, менее стремительно, спускались другие слуги — два лакея и женщина, одетые наспех, но снабженные свечками или коптилками. Грею посчастливилось набрести на поисковую партию.

Все заговорили разом. Объяснения Грея прерывались довольно бессвязным рассказом самого Зиги, а также возгласами княгини и Гетти, выражавшими ужас и изумление.

— Ведьма? — с тревогой повторяла княгиня. — Тебе приснился страшный сон, дитя мое?

— Нет. Я проснулся, а у меня в комнате ведьма. Можно мне марципанку?

— Хорошо бы обыскать дом, — вставил Грей. — Возможно, что… ведьма все еще здесь.

Кожа княгини, такая белая при свечах, сейчас приобрела нездоровый оттенок гриба поганки. Повинуясь многозначительному взгляду Грея, она отдала ребенка Гетти и велела отнести его в детскую.

— Что происходит? — требовательно спросила она, сжав его руку. Он изложил все, что видел, и в свою очередь задал княгине вопрос:

— Куда подевалась няня вашего сына?

— Мы не знаем. Я зашла в детскую поцеловать Зигфрида на ночь… — Тут княгиня подняла трепетную руку к груди, вспомнив, что ее ночной наряд вряд ли можно счесть соблазнительным: шерстяная рубаха с накинутой поверх шалью, чепчик и толстые вязаные чулки. — Зашла, а там ни его, ни няни. Якоб, Томас, ищите! — с внезапной властностью приказала она слугам. — Сначала в доме, потом снаружи.

Глухой раскат грома напомнил им, что на дворе все еще льет, однако лакеи повиновались незамедлительно.

В наступившей тишине Грею померещилось, что толстые каменные стены придвинулись к ним чуть ближе. На ступеньках одиноко горела оставленная кем-то свеча.

— Кто же мог это сделать? — тонким испуганным голоском вымолвила княгиня. — Неужели Зигфрида хотели похитить? Но для чего?

Грей предполагал именно это — ничего другого ему в голову не приходило; но княгиня, снова схватив его за руку, прошептала:

— Вы думаете… это была она? Суккуб?

— О нет. — Грей ободряюще сжал ее руки, холодные, как лед — чему же удивляться, если в замке так холодно. — Суккубу лестница не понадобилась бы, верно? — Он воздержался от замечания, что мальчик в возрасте Зиги вряд ли имеет в достаточном количестве то, что, насколько он понял, потребно суккубу.

Княгиня признала, видимо, что его рассуждения не лишены логики. Ее щеки слегка порозовели, губы дрогнули в намеке на улыбку, но в глазах еще оставался страх.

— Да, вы правы.

— Не повредит, возможно, поставить охрану у комнаты вашего сына… хотя злодеи, должно быть, уже скрылись.

Княгиня вздрогнула — то ли от холода, то ли от мысли о таящихся где-то злоумышленниках. Но возможность предпринять какие-то действия явно подбодрила ее, и Грей, пользуясь этим, передал ей предостережение сэра Питера. Быть может, материальный враг наподобие французов окажется предпочтительней фантомов и неведомых похитителей.

— Ха, лягушатники! — Нотка презрения в ее голосе оправдала надежды Грея. — Они уже пытались, но замок не взяли и теперь не возьмут. Его выстроил далекий предок моего мужа. — Княгиня для подкрепления своих слов обвела рукой толстые стены вокруг. — Здесь внутри есть колодец, конюшня, большой запас провизии. Замок рассчитан на то, чтобы выдержать любую осаду.

— Уверен в этом, — улыбнулся Грей. — Но почему бы не принять некоторые предосторожности? — Он отпустил ее руки, желая поскорее завершить это рандеву. Успокоившись, он в полной мере ощутил, каким долгим был этот день и как ему холодно.

— Непременно приму. — Княгиня помедлила, думая, видимо, что сказать ему на прощание, затем привстала на цыпочки, положила руки на плечи Грею и поцеловала его в губы. — Спокойной ночи, лорд Джон, — тихо сказала она по-английски. — Danke [10]. — И, подобрав подол, побежала наверх.

Грей посмотрел ей вслед. Его грудь еще хранила отпечаток ее не затянутого в корсет бюста. Постояв так, он тряхнул головой и нагнулся взять свечу, которую она оставила для него на лестнице.

Вся усталость минувшего дня навалилась на него, как груз крупной картечи. Скорее бы отыскать свою комнату в этом каменном лабиринте, подумал он, зевнув во весь рот. Надо было, пожалуй, попросить княгиню, чтобы показала ему дорогу.

Он двинулся обратно по коридору. Огонек свечи казался маленьким и жалким среди непроглядной тьмы замка Ловенштейн. Лишь увидев при слабом свете лужицу на полу, Грей подумал: а ведь кто-то должен был открыть ставни изнутри.


Дойдя до верха главной лестницы, он увидел, что по ней поднимается Стефан фон Намцен. Капитан слегка раскраснелся от крепких напитков, но способности трезво мыслить не утратил и выслушал отчет Грея о недавних событиях со вниманием.

— Dreckskerle! — выругался он, плюнув на пол. — Вы сказали, что слуги пошли искать — но думаете, что они ничего не найдут?

— Возможно, они найдут няньку. Но злодей должен был иметь сообщника в доме. Злодей или злодейка. Мальчик говорит, что он видел ведьму.

— Да, понимаю. — Фон Намцен сжал руку в кулак и снова разжал. — Поговорю, пожалуй, с княгиней. И поставлю своих людей охранять дом. Если преступник внутри, он от нас не уйдет.

— Уверен, что княгиня будет вам благодарна. Утром я должен отвезти покойного Боджера в его полк. Да, кстати… — Он поделился с фон Намценом соображениями сэра Питера, и немец, небрежно махнув рукой, дал согласие.

— Не хотите ли передать что-нибудь своим людям у моста? — спросил Грей. — Я все равно еду в ту сторону. — Полк Боджера стоял на севере, между городом и рекой, а мост в нескольких милях от британского лагеря обороняла артиллерийская батарея, которой командовал Стефан.

Фон Намцен задумчиво нахмурился и кивнул.

— Да. Будет лучше, если об этом они узнают по служебной линии. — Стефан отвел глаза в сторону, и Грей понял, что он имеет в виду суккуба.

— Это верно. Слухов по возможности следует избегать, — сказал он, чтобы избавить Стефана от смущения. — Раз уж речь об этом… вы думаете, герр Бломберг позволит выкопать гроб своей матери?

Широкое лицо Стефана расплылось в улыбке.

— Э, нет. Скорее он даст проткнуть собственное сердце этим железным прутом. Но хорошо бы поскорее найти того, кто вытворяет эти штуки, — он вновь посерьезнел, — и положить им конец.

Грей видел, что Стефан тоже устал. Они постояли еще немного, слушая стук дождя и чувствуя холод кладбища, пронизавший их до костей.

— Будьте осторожны, Джон, — сказал Стефан, внезапно стиснув Грея за плечо. Не успел англичанин опомниться, Стефан прижал его к себе, поцеловал в губы, добавил «Gute Nacht» [11]и пошел к себе.

Грей закрыл дверь за собой и прислонился к ней, словно за ним гнались. Том Берд, спавший на коврике у камина, сел и захлопал глазами.

— Милорд?

— А ты кого ждал? — Волнения этого вечера настроили Грея на шутливый лад. — Суккуба?

Сон мигом слетел с Тома, и он бросил опасливый взгляд на окно с накрепко запертыми ставнями.

— Не надо этим шутить, милорд, — сказал он с укором. — На этот раз англичанин умер.

— Ты прав, Том. Прощу рядового Боджера меня извинить. — Упрек, а общем, был справедлив, но Грей, учитывая обстоятельства, не обиделся. — Однако причины его смерти мы не знаем — и уж конечно, нет никаких доказательств того, что к ней причастны потусторонние силы. Ты поел?

— Да, милорд. Кухарка легла было, но встала и приготовила нам хлеба с салом. Пива тоже дала. Ей хотелось знать, что я нашел там, на кладбище.

Грей улыбнулся про себя: это «я» говорило о том, что его слуга заступился за рядового Боджера скорее из чувства собственности, чем из чувства приличия.

Том снял с хозяина сапоги и до сих пор не высохшие чулки. Спальня Грея, хоть и маленькая, была теплой и светлой. Тени, отбрасываемые жарким огнем, плясали на полосатых шпалерах. После сырого кладбища и промозглых замковых коридоров Грей радовался теплу и кувшину с горячей водой.

— Мне утром с вами ехать, милорд? — Том развязал косичку Грея и сел расчесывать ему волосы, обмакивая гребень в настой из лавра и ромашки, предохраняющий от насекомых.

— Думаю, нет. Я сначала заеду к полковнику Рюсдейлу, а кто-нибудь из здешних слуг отправится вслед за мной и повезет покойника. — Грея клонило в сон, но возбуждение еще вспыхивало искрами в низу живота. — А тебя я попрошу поговорить со слугами — послушать, что они говорят насчет всего этого. — Видит Бог, им было о чем поговорить.

Чистый, расчесанный, согревшийся, облаченный в сорочку, ночной колпак и халат, Грей отпустил Тома.

Когда лакей вышел с охапкой грязного обмундирования. Грей закрыл за ним дверь и задумчиво уставился на полированное дерево, словно надеясь увидеть кого-то, стоящего по ту сторону. Но дверь отражала только его расплывчатое лицо, и снаружи слышались лишь шаги удаляющегося Тома.

Грей, коснувшись пальцем губ, вздохнул и запер дверь на засов.

Раньше Стефан тоже его целовал — и не только его, такой уж у ганноверца был обычай. Но этот поцелуй был не из тех, какими один солдат по-братски награждает другого. И тот случай на кладбище, когда Стефан сжал его ногу ниже колена… Или это усталость обманывает его, заставляя воображать больше, чем произошло на самом деле?

А если это правда, что тогда?

Грей покачал головой, вынул из постели грелку и забрался под одеяло, думая, что хотя бы ему из всех мужчин Гундвица не грозит этой ночью нашествие блуждающего суккуба.

 Глава 3 Средство от бессонницы


Штаб Пятьдесят второго полка располагался в Бонце, деревушке милях в десяти от Гундвица. Грей нашел полковника Рюсдейла в зале деревенской гостиницы — тот совещался с другими офицерами и не желал заниматься смертью простого солдата.

— Грей? Да-да. Знаком с вашим братом. Где, вы говорите, его обнаружили? Хорошо. Старший сержант… как его… Сеп. Он знает, что делать. — И полковник махнул рукой, как бы незамедлительно отсылая Грея к указанному сержанту.

— Да, сэр. — Грей зарылся каблуками в опилки на полу комнаты. — Я тотчас же этим займусь. Но у вас, насколько я понял, произошли некоторые события, о которых мне следовало бы уведомить наших союзников?

Рюсдейл вперил в него холодный взгляд, выпятив нижнюю губу.

— Кто вам это сказал, сэр?

Грей не нуждался ни в чьих словах. Полк строился за деревней, барабаны выбивали «к оружию», капралы отдавали команды на улицах, и солдаты выскакивали из домов, как муравьи из разворошенного муравейника.

— Я офицер по связи, сэр, прикомандированный к ганноверской пехоте капитана фон Намцена, — ответил Грей. — В настоящее время они расквартированы в Гундвице. Требуется ли вам их поддержка?

Рюсдейл воспринял вопрос как личное оскорбление, но капитан с артиллерийской кокардой, деликатно кашлянув, предложил:

— Разрешите мне ввести майора Грея в курс дела, полковник? Поскольку вы заняты… — Он обвел рукой собравшихся офицеров. Те сидели с серьезным видом, хотя не похоже было, что они готовятся вступить в бой прямо сейчас.

Полковник снова махнул рукой — то ли отпуская Грея, то ли отгоняя его, как надоедливое насекомое.

— Всегда к вашим услугам, сэр, — с поклоном пробормотал Грей.

Вчерашние тучи уносились прочь, гонимые свежим, холодным ветром. Артиллерийский капитан приложил руку к шляпе и кивнул в сторону харчевни на той же улице.

— Не желаете ли погреться, майор?

Поняв, что деревне не грозит немедленное вторжение неприятеля, Грей согласился и вошел вслед за новым знакомым в комнату, где пахло свиными ножками и кислой капустой.

— Бенджамен Хилтерн. — Капитан скинул плащ и показал хозяину два пальца. — Вы ведь не откажетесь выпить, майор?

— Джон Грей. Благодарю вас. Полагаю, сейчас самое время выпить, пока враг еще не одолел нас?

Хилтерн со смехом уселся напротив Грея, потирая покрасневший от холода нос.

— Наш добрый хозяин, — капитан показал на старичка, наполнявшего кувшин пивом, — успел бы подстрелить кабана, зажарить его и подать нам с яблоком во рту, будь на то ваше желание.

— Благодарствую, капитан. — Грей разглядел, что у трактирщика только одна нога — другую заменяла видавшая виды деревяшка. — К сожалению, я недавно позавтракал.

— Жаль — а вот я нет. Bratkartoffeln mit Ruhrei, — сказал Хилтерн, и трактирщик, кивнув, исчез в еще более убогом помещении за стойкой. — Картофель, поджаренный с яйцами и ветчиной, — перевел он, заправляя носовой платок за ворот мундира. — Прелесть что такое.

— Согласен. Надо надеяться, ваших солдат накормят не хуже после сбора, который я наблюдал.

— Да-да. — Херувимское личико Хилтерна слегка омрачилось, но не слишком. — Бедняги. Хорошо хоть дождь перестал. — Грей вопросительно поднял брови, и он стал объяснять: — Это им в наказание. Вчера наши ребята играли в кегли с людьми полковника Бэмптон-Ховарда. Рюсдейл заключил с Бэмптон-Ховардом пари на большую сумму…

— И ваши проиграли. Понятно. Поэтому их и…

— Десятимильный марш до реки и обратно. Бегом, с полной выкладкой. Ничего, им это только на пользу. — Хилтерн прикрыл глаза, принюхиваясь к запаху поджариваемой картошки.

— Ну да. Французы готовятся выступить, не так ли? Согласно данным последней разведки, их видели всего в паре миль севернее реки.

— Дня два они заставили нас поволноваться — мы ожидали их здесь. Но они, похоже, двинулись в обход, на запад.

— Почему, как вы думаете? — Грея кольнуло беспокойство. Самым вероятным местом для переправы был Ашенвальдский мост, но севернее, у Грюнберга, имелся другой. Ашенвальд обороняла прусская артиллерийская команда, другой мост — гренадеры полковника Бэмптон-Ховарда.

— За рекой французов полно. Мы полагаем, что эти идут на соединение с ними.

Эти интересные сведения следовало бы сообщить союзникам официальным путем, а не через офицера по связи, узнавшего о них чисто случайно. Сэр Питер Хикс всегда делился с немецким командованием всем, что ему докладывали, но Рюсдейл, видимо, не видел в этом необходимости.

— Я уверен, мы дали бы вам знать, — сказал Хилтерн, угадав мысли Грея, — просто у нас тут свои небольшие трудности. Срочности никакой нет — просто разведка доносит, что французы начищают амуницию, проверяют боеприпасы и все такое. Кроме того, надо же им куда-то деваться, пока еще снег не выпал.

Он смотрел на Грея с извиняющимся видом, и Грей, поколебавшись не дольше мгновения, его извинил. Если Рюсдейл неаккуратен с депешами, то в его, Грея, воле самому выяснить, что происходит — и Хилтерн, очевидно, вполне подходит для этой цели.

Они поболтали о том о сем, пока трактирщик не подал Хилтерну завтрак, но больше ничего интересного Грей не узнал — кроме разве того, что Хилтерну нет никакого дела до кончины рядового Боджера. Насчет «трудностей» он тоже высказывался туманно: «да так, в интендантской роте неразбериха какая-то».

В это время на улице застучали копыта, заскрипели колеса, и голос с ганноверским акцентом спросил дорогу «zum Englanderlager» [12].

— Это еще что такое? — удивился Хилтерн.

— Вероятно, рядовой Боджер прибыл, — сказал Грей и встал. — Весьма вам обязан, сэр. Вы не знаете, старший сержант Сеп сейчас в лагере?

— Н-нет, — промычал Хилтерн с полным ртом. — Он совершает бросок к реке.

Грея это не устраивало: он не хотел весь день дожидаться Сепа, чтобы передать ему тело. Но тут ему пришла в голову другая мысль.

— А полковой лекарь?

— Умер от дизентерии. — Хилтерн зачерпнул ложкой новую порцию. — Спросите Кигена — это его помощник.


Лагерь опустел, и Грей нашел лазарет не сразу. Он приказал сгрузить покойника на скамью у палатки и отправил повозку обратно в замок, не желая больше нести никакой ответственности за рядового Боджера.

Киген оказался тщедушным валлийцем в очках без оправы и с копной курчавых рыжих волос. Моргая за стеклами очков, он склонился над трупом и потыкал его испачканным пальцем.

— Крови нет.

— Нет, — согласился Грей.

— Горячка?

— Вряд ли. Я видел его за несколько часов до смерти, и мне показалось, что он здоров.

— Хмм. — Киген пристально рассматривал ноздри Боджера, словно подозревал, что причина его смерти таится именно там.

Грей хмурился при виде грязных рук и окровавленных манжет лекаря. Для хирурга, возможно, это в порядке вещей, но нечистоплотность всегда противна.

Киген попытался приподнять веко покойника, но оно не поддавалось. Боджер за ночь окоченел. Теперь его руки снова помягчели, но лицо, туловище и ноги оставались твердыми, как дерево. Киген вздохнул и начал стаскивать с трупа заляпанные грязью чулки. Левый порвался, и большой палец ноги Боджера выглядывал из дырки, как любопытный червяк.

Киген вытер руку о сюртук, добавив к застарелым пятнам новые, и провел ею под носом, которым громко шмыгнул. Грей подавил желание отшатнуться и вдруг поймал себя на том, что опять думает об Этой Женщине, жене Фрэзера. Фрэзер говорил о ней очень редко, но эта сдержанность лишь усиливала значение того, что он говорил.

Однажды на квартире начальника Ардсмуирской тюрьмы они поздно засиделись за шахматами. Затянувшаяся партия доставила Грею больше удовольствия, чем легкая победа над менее достойным противником. Обычно они пили шерри, но в тот раз Грей принес кларет, полученный в подарок от матери, и настоял, чтобы Фрэзер помог ему допить бутылку, поскольку откупоренное вино нельзя хранить долго.

Вино было крепкое, и даже Фрэзер, разгоряченный им и игрой, утратил толику своего поразительного самообладания.

Уже за полночь сонный денщик Грея, убиравший со стола, споткнулся на пороге и растянулся во весь рост, сильно поранившись битым стеклом. Фрэзер метнулся к парню, посадил его на стул и зажал рану подолом его же рубашки. Грей хотел послать за лекарем, но Фрэзер остановил его, сказав: посылайте, если хотите угробить парня, а если нет, то я сам о нем позабочусь.

И он стал действовать, очень умело и очень бережно. Прежде всего он вымыл руки, затем промыл рану вином и спросил иголку с шелковой ниткой, которую, к изумлению Грея, тоже окунул в вино, а после провел иглу сквозь пламя свечи.

«Моя жена сделала бы то же самое, — сосредоточенно хмурясь, объяснил он. — Существуют, видите ли, крошечные создания, именуемые бактериями, и если они… — Он, прикусив губу, сделал первый стежок и продолжил: — Если они попадут в рану, она загноится, поэтому ее первым делом следует хорошенько промыть, а инструменты прокалить или протереть спиртом — это убивает бактерий. — Фрэзер улыбнулся белому как мел денщику. — Никогда не подпускай к себе лекаря с грязными руками, говорит она. Лучше уж быстро истечь кровью, чем умирать в муках от гноящихся ран».

К бактериям Грей относился не менее скептически, чем к суккубам, но после этого случая всегда невольно присматривался к рукам всякого медика — и ему действительно казалось, что у наиболее чистоплотных пациенты умирают реже, хотя он и не изучал специально этот предмет.

Рядовому Боджеру, однако, мистер Киган уже не мог повредить, и Грей, несмотря на испытываемое им отвращение, не препятствовал лекарю раздевать мертвого.

Грей уже знал, что солдат умер в состоянии полового возбуждения. Это состояние не прошло и теперь, когда прочие члены тела уже начали обмякать.

— Та-та-та, — удивленно промолвил Киген, наткнувшись на это явление. — По крайней мере он умер счастливым. Бог ты мой.

— Как по-вашему, это нормально? — спросил Грей. Он полагал, что после смерти упомянутое состояние пройдет, но оно сохранилось и при дневном свете особенно поражало — возможно, из-за багрового цвета, резко выделявшегося среди мертвенной бледности остального тела.

— Что твоя деревяшка, — заметил Киген, потрогав явление пальцем. — Нормально ли? Как сказать. Ребята, с которыми я имею дело, умирают большей частью от горячки или Дизентерии, а больному, знаете ли, не до… хммм. — Он задумался, потом встрепенулся и спросил: — А женщина что говорит?

— Та, с которой он был? Она исчезла, и вряд ли ее можно упрекнуть за это. — «Если женщина, конечно, была», — добавил Грей про себя. Хотя, если вспомнить, что произошло у Боджера с цыганкой, то можно предположить…

— Можете вы сказать, что послужило причиной смерти? — спросил Грей. Киген теперь приступил к общему осмотру, хотя его взгляд то и дело возвращался к достопримечательности, притягивающей внимание не только цветом.

Киген, возясь с рубашкой, тряхнул рыжими кудрями.

— Ран на нем я не вижу. Возможно, удар по голове? — Помощник лекаря нагнулся, чтобы получше рассмотреть череп.

К лазарету трусцой приближалась группа солдат, с громкой руганью поправляющих на себе ранцы и мушкеты. Грей снял шляпу и прикрыл самую заметную часть трупа, не желая делать ее достоянием гласности — однако на очередное мертвое тело никто даже и не взглянул.

Солдаты удалились, ворча и побрякивая амуницией. Почти весь полк собрался уже на плацу и ожидал команды старшего сержанта, чтобы построиться.

— Полковника Рюсдейла я знаю только понаслышке, — сказал Грей. — Обычно о нем отзываются «Господи сохрани и помилуй», но я не знал, что он вдобавок осел.

— Ну, я бы так не сказал, — улыбнулся Киген, продолжая осмотр.

Грей молчал, и лекарь не замедлил продолжить:

— Он хочет измотать их как следует. Чтобы после ужина повалились спать как убитые.

— Вот как?

— Ну да. Они ведь всю ночь спать не ложились. Боялись, как бы эта сукаба к ним не пришла. Для кабатчиков это, конечно, хорошо, а вот для дисциплины не очень. Кому нужно, чтобы солдаты клевали носом на посту или во время учений? — Киген поднял глаза и поинтересовался, указывая на темные круги под глазами Грея: — Вы, я вижу, тоже неважно спали, майор?

— Да, я поздно лег вчера — стараниями рядового Боджера.

— Хмм. Ну что ж — тут, видать, без сукабы не обошлось, — сказал Киген и выпрямился.

— Значит, слухи о суккубе дошли и до вас? — спросил Грей, не пожелав поддержать шутку.

— Ясное дело, — удивился Киген. — Все знают. Я же вам говорю.

Киген не знал, кто принес в лагерь этот слух, но распространился он подобно лесному пожару. Те, кто сперва только фыркал, начинали прислушиваться, а там и верить, слушая красочные рассказы о ночной гостье — а после известия о смерти прусского солдата в лагере поднялась настоящая паника.

— Его тела вы, вероятно, не видели? — спросил Грей.

Киген покачал головой.

— Говорят, что из бедняги всю кровь высосали — но кто знает, правда ли это. Возможно, это апоплексия — мне приходилось наблюдать такое: мозг освобождается от давления, и из носа хлещет кровь. Довольно жуткое зрелище.

— Рационально мыслите, сэр, — одобрительно сказал Грей.

Киген в ответ издал сдавленный смешок и снова вытер ладони о полы сюртука.

— Поживите с мое среди солдат, еще и не такого наслушаетесь, скажу я вам. Особенно в лагерях, когда нечем заняться — страшные истории растекаются, как масло по горячему хлебу. А уж когда дело касается снов… — Киген развел руками.

Грей кивнул, признавая его правоту. Солдаты придают большое значение снам.

— Итак, вы ничего не можете мне сказать относительно смерти рядового Боджера?

Киген снова потряс головой, почесывая блошиные укусы на шее.

— К сожалению, ничего, сэр. Кроме… э-э… очевидного, — Добавил он скромно, указав на среднюю часть трупа, — а это обычно к смерти не приводит. Поспрошайте его друзей — так, на всякий случай.

Грей, услышав этот загадочный совет, посмотрел на лекаря вопросительно.

— Я уже говорил вам, что люди боятся спать, — кашлянув, сказал тот. — Боятся, как бы сукаба к ним не пришла. А некоторые заходят несколько дальше и берут дело, так сказать, в собственные руки.

Кое-кто, по словам Кигена, рассудил так: раз суккуб охотится за мужским семенем, не лучше ли сделать так, чтобы она его не нашла? Подобные предосторожности, конечно, все старались предпринимать наедине, но при такой скученности это не так-то просто. Сегодняшний приказ полковника Рюсдейла был, по сути, вызван многочисленными жалобами местных жителей на непристойное поведение его солдат.

— Подумайте сами, сэр: я вряд ли счел бы темное кладбище подходящим местом для романтического свидания, если б мне представился такой случай. Но что, если солдаты решили, скажем так, поквитаться с сукабой в ее собственных владениях? И если этот… Боджер, не так ли? — вдруг окочурился за таким занятием, то его дружки скорее всего улепетнули, не дожидаясь расспросов.

— Вы интересно рассуждаете, мистер Киген. Весьма рационально, весьма. Уж не вы ли предложили им это… средство?

— Я? — Киген попытался — неудачно — прикинуться возмущенным. — Что за мысль, майор!

— Виноват, — сказал Грей и откланялся.

Полк, построившись должным порядком, двинулся с плаца бегом. Мушкеты и фляжки бренчали, капралы и сержанты выкрикивали команды. Грей понаблюдал за этим немного, наслаждаясь теплом осеннего солнца.

День после ночной бури обещал быть ясным, но грязь брызгала из-под ног и пачкала солдатам штаны. После марша им придется еще и чиститься, хотя в замыслы Рюсдейла это скорее всего не входило.

Грей, как артиллерист, прикинул, могут ли здесь проехать зарядные ящики, и решил, что не могут. Земля размякла, как сыр, — даже орудия и те увязнут.

Он бросил взгляд на далекие холмы, где якобы находились французы. Если у них есть артиллерия, то сейчас они, всего вероятнее, вынуждены сидеть на месте.

Ситуация по-прежнему вызывала у него смутное беспокойство, хотя ему очень не хотелось этого признавать. Французы, по всей видимости, действительно двинутся на север. Нет никакой причины думать, что они пойдут через речную долину. Гундвиц не имеет стратегического значения и слишком мал для того, чтобы его стоило грабить. К тому же между французами и городом стоит Рюсдейл. И все же Грей, глядя на покинутый плац и исчезающее вдали войско, ощущал странную щекотку между лопатками, точно позади стоял кто-то с заряженным пистолетом.

«Я чувствовал бы себя намного лучше, если бы Рюсдейл отрядил чуть больше солдат для обороны Ашенвальдского моста», — всплыли в его памяти слова сэра Питера Хикса. Сэр Питер, видимо, тоже ощущал этот зуд. Возможно, что Рюсдейл в самом деле осел.

 Глава 4 Батарея у моста


Когда он приехал к реке, было уже за полдень. Издали пейзаж под высоким бледным солнцем казался спокойным. Реку окаймляли деревья в осенней листве. Их золотистые и красные тона казались особенно яркими рядом с тусклыми полосками вспаханных под пар полей и невыкошенных лугов.

Вблизи река, однако, разрушала эту пасторальную картинку. Быстрая и широкая, она еще больше раздулась от недавних дождей. Грей видел, как неслись по течению вырванные с корнем кусты и деревья, а порой и трупы мелких животных.

Прусская батарея разместилась на пригорке, скрытая маленькой рощей. Вся она, как с тревогой отметил Грей, состояла из десятифунтового орудия и небольшой мортиры. Впрочем, ядер и пороха было вдоволь, и боеприпасы с прусской аккуратностью укрыли от дождя холстинами.

Грея встретили сердечно. Его приезд послужил приятным разнообразием, нарушающим скуку военных будней. Следовало учесть и то, что он перед отъездом из лагеря запасся двумя мехами с пивом.

— Откушать просим с нами, майор, — пригласил ганноверский лейтенант, указав Грею удобный валун вместо стула.

После завтрака прошло уже много времени, и Грей принял приглашение охотно. Он сел на валун, подостлав шинель, засучил рукава и воздал должное сухарям, сыру и пиву. К трапезе прилагалось несколько ломтиков вкусной, сдобренной специями колбасы.

Лейтенант Дитрих, офицер средних лет с пышной бородой и бровями под стать ей, читал привезенную Греем почту, а Грей тем временем упражнялся в немецком с батарейным расчетом. При этом он краем глаза следил за лейтенантом, любопытствуя, как тот отнесется к письму фон Намцена.

Брови лейтенанта позволяли судить об этом с большой степенью достоверности. Сначала они образовали прямую линию, затем поднялись вверх и долго оставались в таком положении, а под конец, беспокойно подрагивая, заняли прежнюю позицию. Лейтенант решал, что из всего этого следует сообщить своим подчиненным.

Сложив письмо, он бросил острый взгляд на Грея. Тот слегка кивнул, подтверждая, что знает, о чем говорится в послании.

Лейтенант обвел взором своих людей и оглянулся через плечо назад, как бы прикидывая расстояние до британского лагеря и до города. После этого он снова перевел взгляд на Грея, задумчиво прикусив ус, и едва заметно покачал головой, давая понять, что о суккубе ничего говорить не станет.

Грей, в целом посчитавший такое решение разумным, на дюйм склонил голову, соглашаясь с ним. Команда батареи насчитывала всего десять человек; если бы слух дошел хотя бы до одного, он бы уже поделился с другими. Следовало также помнить, что все они были пруссаки, а не земляки лейтенанта — командир не мог быть уверен, как они воспримут подобные известия.

Спрятав бумаги, лейтенант присоединился к беседе. Грей, однако, видел, что содержание письма не выходит у офицера из головы: разговор, как будто никем сознательно не направляемый, тем не менее обратился к сверхъестественным предметам.

В этот прекрасный день, когда повсюду кружили золотые листья и рядом журчала река, рассказы о привидениях, окровавленных монахинях и призрачных сражениях в небе служили только развлечением. Ночью все будет иначе, но рассказы все равно не прекратятся. Скука для солдата не менее страшный враг, чем ядро, штык или повальная болезнь.

Один артиллерист поведал, что в его родном городе был некий дом, где по ночам слышался плач ребенка. Хозяева, напуганные этим явлением, отбили штукатурку со стены, откуда шли эти звуки, и обнаружили замурованную кирпичом дымовую трубу, а в ней — останки маленького мальчика. Рядом нашли кинжал, которым ребенку перерезали горло.

Несколько солдат сделали пальцами рожки, отгоняя нечистую силу, но двое, как Грей заметил, разволновались не на шутку, переглянулись и тут же отвели глаза.

— Вы, наверно, уже слышали такую историю? — с улыбкой, как бы между прочим, спросил Грей, обращаясь к более молодому из этих двоих.

Мальчик — ему было не больше пятнадцати — замялся, но не устоял под прицелом всеобщего внимания.

— Дело не в истории. Прошлой ночью, в бурю, мы с Самсоном… — он кивнул на своего товарища, — тоже слышали у реки детский плач. Мы взяли фонарь и пошли поглядеть — ничего, а дитя все плачет и плачет. Мы там все облазили, искали и звали, да все без толку. Только замерзли и промокли насквозь.

— Вот, значит, что вы там делали? — с ухмылкой сказал молодой парень. — А мы было подумали, что вы с Самсоном занимаетесь под мостом кое-чем другим.

Мальчишка, побагровев, кинулся на обидчика, повалил его, и оба покатились по опавшей листве, орудуя кулаками и локтями.

Грей вскочил, раскидал их пинками, схватил младшего за шиворот и поставил на ноги. Лейтенант кричал на драчунов по-немецки, употребляя непонятные Грею выражения. Встряхнув мальчишку, чтобы привести его в чувство, Грей очень тихо сказал ему:

— Смейся. Он пошутил.

Тощие плечи подрагивали под его пальцами, карие глаза, в которые пристально, передавая мальчику свою волю, смотрел Грей, остекленели от стыда и отчаяния.

Грей встряхнул его еще раз и, делая вид, что счищает сухие листья с его мундира, прошептал на ухо:

— Если будешь вести себя так, все узнают. Смейся, во имя всего святого!

Самсон, уже привыкший к таким ситуациям, это самое и делал, подталкивая локтями других и отвечая на грубые шутки еще более грубыми. Мальчик, взглянув на него, похоже, опомнился. Грей отпустил его и снова вступил в разговор, сказав громко:

— Если б я захотел с кем-нибудь согрешить, то выбрал бы погоду получше. Надо уж совсем до края дойти, чтоб любиться в этакую грозу.

— Так ведь и дошли, майор, — со смехом сказал один из солдат. — Нам теперь и овца бы сгодилась.

— Ха-ха. Ступай поблуди сам с собой, Вульфи. Тебя даже овца не захочет. — Мальчик, все еще красный и с влажными глазами, уже пришел в себя и залихватски сплюнул под общий смех.

— А что, Вульфи, запросто — если хрен у тебя правда такой длинный, как ты говоришь, — ввернул Самсон.

Вульф в ответ высунул на удивление длинный язык и вызывающе повертел им.

— Могу доказать, если кому охота.

Перепалку прервали еще два солдата — они взобрались на пригорок, мокрые до пояса, и притащили свиную тушу, которую выловили из реки. Эту добавку к ужину встретили одобрительными криками, и половина команды тут же принялась разделывать тушу.

Разговор сделался вялым, и Грей уже собирался уехать, когда один солдат со смехом отпустил что-то насчет цыганок.

— Что вы говорите? Was habt Ihr das gesagt? — встрепенулся Грей. — Цыгане? Вы их недавно видели, да?

— Да, герр майор, — охотно ответил солдат. — Нынче утром. Они проехали через мост, шесть повозок с мулами. Они все время ездят туда-сюда. Мы их и раньше видели.

— Вот как? — Грей, стараясь не выдавать своего волнения, спросил лейтенанта: — А не связаны ли они с французами?

— Само собой, — с легким удивлением ответил тот и усмехнулся. — Да что они такого могут сказать французам? Что мы здесь? Я думаю, противник и без них это знает.

В промежутке между деревьями, примерно в миле от батареи Грей видел английских солдат из полка Рюсдейла — разгоряченные после пробега, они скидывали ранцы и входили в реку, чтобы напиться.

Что ж, верно. Присутствие здесь английских и ганноверских частей для неприятеля не новость. Тот, кто засядет на утесе с подзорной трубой, сможет пересчитать даже пятна на собаке полковника Рюсдейла. Что до передвижений, то ни Рюсдейл, ни Хикс не имеют понятия, когда и куда командование пошлет их в следующий раз, — а значит, и враг едва ли об этом узнает.

Грей попрощался с лейтенантом, решив, однако, переговорить на этот предмет со Стефаном фон Намценом. Возможно, от цыган действительно нет никакого вреда, но в этом не мешало бы разобраться. Они, например, способны сказать всякому, кто не поленится их спросить, как мало солдат охраняет мост. Грею, хотя он и передал Рюсдейлу пожелание сэра Питера, почему-то казалось, что полковник не станет посылать к мосту своих людей.

Он помахал артиллеристам, но это мало кто заметил — солдаты, в крови по локоть, потрошили свинью. Мальчик, в стороне от других, обтесывал кол, чтобы поджарить добычу.

У моста Грей остановил Каролюса и посмотрел на тот берег. Ровная местность за рекой переходила в холмы, а те — в крутой скальный массив. Наверху, возможно, до сих пор находились французы. Грей достал из кармана складную трубу и медленно обозрел верхушки утесов. Там не наблюдалось никакого движения — ни людей, ни коней, ни знамен, — однако стояла серая пелена, точно облако на совершенно чистом небе, дым от многочисленных лагерных костров. Да, французы все еще там.

Он осмотрел также и холмы — но цыган не было видно, и ни один дымок не выдавал их присутствия.

Надо бы найти их табор и допросить цыган самолично — но становилось поздно, и Грей был не в настроении заниматься этим. Он повернул коня к городу, не глядя больше на рощицу, где стояла батарея.

Тому мальчишке надо побыстрее научиться скрывать, кто он есть, иначе ему житья не будет от всякого, кому вздумается его использовать. А охотников найдется много. Вульф сказал правду: солдатам после многих месяцев в поле не до разборчивости, а этот мальчуган со своими пухлыми красными губками и нежной кожей куда привлекательнее овцы.

Каролюс мотнул головой, и Грей заметил, что его дрожащие руки слишком сильно сжимают поводья. Он ослабил хватку, унял дрожь и вновь послал коня вскачь, успокоив его ласковыми словами.

На него самого однажды напали вот так. Было это в лагере, в Шотландии, через несколько дней после Каллодена. Кто-то прыгнул на него в темноте сзади и захватил его горло согнутой в локте рукой. Грей подумал, что пришла его смерть, но у злоумышленника на уме было другое. Он действовал молча, грубо и через пару минут бросил Грея в грязи за фурой, онемевшего от боли и потрясения.

Грей так и не узнал никогда, кто это был — офицер, солдат или вообще не военный. Не узнал, выбрал его тот человек из-за каких-то особенностей внешности и поведения или просто воспользовался тем, кто ему подвернулся.

Он знал, однако, что рассказывать об этом не следует. Придя в себя, он помылся, держался прямо, шагал твердо, говорил как обычно и смотрел всем прямо в глаза. Никто не подозревал, что он скрывает под одеждой изодранную плоть, а в груди — смятение. Если насильник ел с ним за одним столом, Грей не знал этого. С того дня он всегда носил при себе кинжал, и никто ни разу не тронул его против воли.

Позади садилось солнце, и летящие тени коня и всадника протянулись далеко вперед.

 Глава 5 Темные сны


Он снова опоздал к ужину. На этот раз ему принесли поднос в гостиную, и он ел под шедшие вокруг разговоры.

Княгиня немного посидела с ним, оказывая ему самое лестное внимание, но Грей измучился после целого дня в седле и отвечал кратко. Вскоре она отошла, оставив его наедине с холодной олениной и грибным пирогом.

Грей уже заканчивал с ужином, когда ему на плечо легла большая, теплая рука.

— Ну что, побывали у моста? Все ли там в порядке? — спросил фон Намцен.

— В полном. — Грей не считал пока нужным рассказывать фон Намцену про молодого солдата. — Я обещал им, что Рюсдейл пришлет подкрепление — надеюсь, что не напрасно.

— Мост? — Старая княгиня, уловив это слово, повернулась к ним и нахмурилась. — Вам не о чем беспокоиться, ландграф. Мосту ничего не грозит.

— Уверен, что нет, сударыня. — Стефан, щелкнув каблуками, поклонился старой даме. — Не волнуйтесь: мы с майором Греем вас защитим.

Княгиня немного опешила, услышав это, и повторила воинственно, приложив ладонь к образку, который носила на платье:

— Мосту ничего не грозит. Враг еще ни разу за триста лет не проходил через Ашенвальдский мост и никогда не пройдет.

Стефан, взглянув на Грея, слегка кашлянул. Грей ответил тем же и похвалил ужин.

Старушка отошла, и Стефан, обменявшись с Греем улыбками, спросил:

— Вам известна история этого моста?

— Нет — а она чем-то примечательна?

— Это всего лишь легенда. — Стефан снисходительно пожал плечами. — Говорят, будто мост охраняет дух некоего древнего короля.

— Вот как. — Грею вспомнились истории, которые он слышал на батарее. Быть может, среди солдат есть местные жители, знающие это предание?

— Mein Gott, — Стефан потряс массивной головой так, точно отгонял комаров, — как могут здравомыслящие люди верить во все эти сказки!

— Вы имеете в виду не только мост? Суккуба тоже?

— Не говорите мне о суккубе, — мрачно ответил Стефан. — Мои люди едва держатся на ногах и шарахаются от птичьей тени. Они не ложатся спать из страха, что ночью к ним явится демон.

— Не только ваши. — Сэр Питер, подойдя к ним, отпил из стакана и передернулся.

Биллмен угрюмо кивнул, подтверждая его слова.

— Чертовы лунатики, все до единого.

— Г-мм, — задумчиво отозвался Грей. — Могу предложить одно средство — но учтите, что его изобрел не я, а полковой лекарь Рюсдейла.

Он изложил им способ Кигена, не повышая голоса, но его собеседники оказались не столь скромны.

— Стало быть, парни Рюсдейла дружно боксируют с иезуитами и плодят тараканов? — Сэр Питер буквально давился от смеха. «Хорошо, что лейтенанта Дандиса с нами нет», — подумал Грей.

— Может быть, и не все, — сказал он, — но в достаточном количестве. Насколько я понимаю, среди ваших солдат такого пока еще не наблюдалось?

Биллмен вместо ответа прыснул.

— Иезуиты? Тараканы? — Стефан удивленно поднял белесые брови. — Скажите, пожалуйста, что это означает?

— Э-э… — Грей, не зная соответствующего немецкого выражения, оглянулся через плечо, чтобы удостовериться, что дамы не смотрят, и дал объяснение на языке жестов.

— О! — Ошарашенный Стефан широко ухмыльнулся. — Теперь я понял. — Он подтолкнул Грея локтем и спросил вполголоса: — Такие предосторожности и нам бы не помешали, как вы думаете?

Дамы и немецкие офицеры, занятые игрой в карты, поглядывали на англичан с недоумением. Один из немцев окликнул фон Намцена, и это избавило Грея от необходимости отвечать.

Но тут ему в голову пришла одна мысль, и он удержал Стефана, собравшегося сесть за карточный стол.

— Одну минуту, Стефан. Скажите, вы видели тело вашего умершего солдата — Кёнига? Видели лично?

Фон Намцен, все еще улыбавшийся, помрачнел и покачал головой.

— Нет, не видел. Говорят, однако, что у него разорвано горло. Можно подумать, что на него напал дикий зверь, между тем нашли Кёнига не на улице, а у него на квартире. — Он снова покачал головой и отошел к игрокам.

Грей, беседуя с сэром Питером и Биллменом, продолжал украдкой наблюдать за ним. Этим вечером Стефан облачился в парадный мундир. Менее представительного мужчину это могло бы сделать смешным — пышность немецкой военной символики, на взгляд англичанина, слишком уж бросалась в глаза, — но ландграф фон Эрдберг, со своей мощной фигурой и львиной гривой белокурых волос, стал лишь… притягательнее.

Сейчас он притягивал взоры не только княгини Луизы, но и трех ее молодых приятельниц. Они окружали его, как луны, попавшие в его орбиту. Стефан извлек из-за лацкана какую-то вещицу, и дамы придвинулись к нему еще ближе.

Грей, ответив на какой-то вопрос Биллмена, снова повернул голову, стараясь, чтобы это выглядело не слишком заметно.

Тщетно он пытался подавить чувство, которое вызвал в нем Стефан, — чувства, как правило, неподвластны рассудку. Они неудержимы, как пушечные ядра или как пробивающиеся из-под снега побеги крокусов.

Влюблен ли он в Стефана? Это не было для Грея вопросом. Он испытывал к Стефану симпатию и уважение, но не сходил по нему с ума, не изнемогал от тоски. Хочет ли он Стефана? Огонек, тихо тлеющий в его чреслах, говорил «да».

Череп пещерного медведя по-прежнему стоял на почетном месте, под портретом покойного князя. Грей принялся его рассматривать, следя краем глаза за Стефаном.

— Не думаю, что вы сыты, Джон. — Маленькая ручка легла ему на локоть, и он повернулся к княгине, глядящей на него с милым кокетством. — Такой сильный мужчина после целого дня на воздухе… позвольте, я прикажу подать вам еще что-нибудь.

— Право же, ваша светлость… — Но она, не желая слушать, игриво шлепнула его веером и убежала, чтобы распорядиться о десерте.

Чувствуя себя тельцом, предназначенным на заклание, Грей попытался спастись в мужском обществе и подошел к фон Намцену. Тот как раз собирался спрятать то, что показывал дамам — они в это время заглядывали в карты игрокам и заключали пари.

— Что это у вас? — спросил Грей.

— Это? — Стефан на миг смутился, но тут же протянул Грею маленький кожаный футляр с золотым замочком. — Мои дети.

В фуляре помещалась превосходно выполненная миниатюра — две белокурые детские головки, мальчик и девочка. Мальчику, старшему из двух, было года три-четыре.

На Грея это подействовало, как удар под вздох. Рот у него раскрылся, но он не мог издать ни единого звука. Так ему по крайней мере казалось — и он удивился, услышав собственный голос, спокойный и выражающий подобающее случаю восхищение.

— Прелестные крошки. Уверен, они служат утешением вашей супруге, пока вас нет.

Фон Намцен слегка покривился.

— Их матери нет в живых. Она умерла, когда родилась Элиза. — Громадный указательный палец Стефана нежно потрогал крошечное личико девочки. — За ними присматривает бабушка, моя мать.

Грей выразил соболезнование, не слыша собственных слов из-за смятения мыслей.

Он так задумался, что, когда прибыл особый десерт княгини — сооружение из засахаренной малины, бисквитов и сливок, политое коньяком, — съел все подчистую, хотя малина вызывала у него крапивницу.


Его задумчивость не прошла и после ухода дам. Сев за карты, он стал играть наобум — и все-таки выигрывал, благодаря всегдашним капризам фортуны.

Быть может, он заблуждался и в знаках внимания, которые оказывал ему Стефан, не было ничего необычного — однако…

Однако такие, как он, мужчины не так уж редко женятся и заводят детей. Понятно, что фон Намцен, обладатель родового титула и поместий, желал иметь наследника, к которому все это перешло бы. Эта мысль успокоила Грея. Он, почесывая временами грудь или шею, стал обращать больше внимания на игру — и начал проигрывать.

Час спустя игра закончилась. Грей задержался немного, надеясь, что Стефан к нему подойдет, но тот был увлечен спором с одним из офицеров, и Грей, все еще почесываясь, отправился наверх.

Коридоры в этот вечер были ярко освещены, и он без труда нашел свой. Хорошо бы Том еще не лег — он раздобыл бы хозяину какое-нибудь снадобье от чесотки. Думая об этом, Грей услышал позади шорох ткани, обернулся и увидел княгиню.

Она снова была в ночном уборе, но теперь уже не в шерстяном, а в батистовом. Тончайшая материя довольно откровенно обрисовывала ее грудь. Грей подумал, что ей, должно быть, очень холодно, несмотря на вышитый пеньюар.

Чепчика на ней не было, и распущенные волосы спадали на плечи золотистыми волнами. Грею тоже стало холодновато, несмотря на коньяк.

— Милорд, — начала она и с улыбкой поправилась: — Джон. Я хотела вам кое-что подарить. — В руке она держала маленькую коробочку.

— Ваша светлость… — Он подавил желание попятиться. От нее сильно пахло туберозами — этот запах он особенно не любил.

— Меня зовут Луиза. — Она сделала еще один шаг к нему. — Почему бы вам не звать меня по имени — здесь, когда мы наедине?

— Да, разумеется. Как вам угодно, Луиза. — Боже, что она забрала себе в голову? С Греем, мужчиной видным, состоятельным, из знатной семьи, уже случалось подобное — но аристократки такого ранга привыкли получать то, что им хочется.

Он взял ее протянутую к нему руку будто бы для того, чтобы поцеловать — на деле он просто хотел удержать княгиню на расстоянии. Чего она, собственно, хочет? И зачем ей это нужно?

— Я даю вам это в знак моей благодарности, — сказала она, когда он поднял голову от ее унизанных кольцами пальцев, и вложила ему в руку свою коробочку. — И для защиты.

— Уверяю вас, сударыня, я не сделал ничего такого, чтобы заслужить вашу благодарность. — Неужели она убедила себя, что должна из благодарности переспать с ним, — убедила потому, что ей действительно этого хочется? А ей хотелось — об этом говорили Грею ее чуть расширенные голубые глаза, пылающие щеки, быстрое биение жилки на горле. Он нежно сжал ее пальцы и попытался вернуть подарок назад.

— Право, Луиза, я не могу этого принять — наверняка это одно из ваших фамильных сокровищ. — Коробочка в самом деле выглядела ценной. Ее вес предполагал, что она сделана либо из позолоченного свинца, либо из чистого золота, а вставленные в нее грубо обработанные кабошоны были, как опасался Грей, драгоценными камнями.

— Верно, — подтвердила княгиня. Эта реликвия хранится в семье моего мужа несколько веков.

— Вот видите, я…

— Вы должны оставить ее у себя, — пылко возразила она. — Она защитит вас от злых чар.

— Вы хотите сказать, от…

— Der Nachtmahr. — Княгиня понизила голос и оглянулась через плечо, словно боясь увидеть в воздухе нечто страшное.

Nachtmahr. Ночной кошмар. По плечам Грея пробежала невольная дрожь. Несмотря на хорошее освещение, огоньки свечей мигали от сквозняка, и тени, словно вода, струились по стенам.

На крышке ларчика виднелась надпись на латыни — такой древней, что смысл ускользал от Грея.

— Это мощи Святого Оргвальда. — Княгиня придвинулась еще ближе — будто бы для того, чтобы помочь ему разобрать.

— Э-э… вот как? Очень интересно. — Из всех папистских традиций этот их обычай разделывать своих святых на куски и рассылать части тела по всему свету был, пожалуй, наиболее предосудителен. Но откуда у княгини подобная вещь? Фон Ловенштейны — лютеране. Правда, эта вещица такая древняя, что служит скорее всего простым талисманом.

Княгиня была так близко, что запах ее духов бил Грею в нос. Как бы отделаться от этой женщины? Грей, видя всего в паре футов от себя дверь своей комнаты, испытывал сильное искушение шмыгнуть туда и запереть ее за собой.

— Вы защищаете меня и моего сына. — Она доверчиво смотрела на него сквозь золотые ресницы. — А я хочу защитить вас, дорогой Джон.

Она обвила его шею руками и снова прильнула к его губам в страстном поцелуе. Грей ответил из чистой вежливости, продолжая лихорадочно искать в уме какой-нибудь выход. Куда, к дьяволу, подевались слуги? Почему им никто не помешает?

Тут поблизости кто-то кашлянул, и Грей с облегчением разомкнул объятия. Облегчение, однако, длилось недолго — он увидел ландграфа фон Эрдберга, сумрачно глядящего на них из-под тяжелых бровей.

— Прошу прощения, ваша светлость, — ледяным тоном промолвил Стефан. — Я хотел поговорить с майором Греем и не знал, что он не один.

Княгиня вспыхнула, но не утратила самообладания. Запахнув пеньюар, она приняла гордую позу, благодаря которой ее обворожительная грудь предстала во всей красе.

— Ах, это вы, Эрдберг, — проронила она. — Не беспокойтесь, я ухожу. Отдаю майора в полное ваше распоряжение. — С лукавой полуулыбкой, ничуть не таясь, она провела рукой по пылающей щеке Грея и величественно — черт бы побрал эту женщину! — удалилась по коридору, волоча за собой расшитый шлейф.

— Вы хотели поговорить со мной, капитан? — нарушил тягостное молчание Грей.

Фон Намцен смерил его взглядом, как бы решая, продолжать ли.

— Нет, — сказал он наконец. — Дело терпит. — И, повернувшись на каблуках, ушел, производя значительно больше шума, чем княгиня.

Грей взялся за лоб, убедился, что голова у негр пока не лопнула, и нырнул в свою дверь, не дожидаясь новых приключений.


Том сидел у огня на табурете и чинил бриджи, разорвавшиеся по швам, когда Грей показывал сабельные удары одному из немецких офицеров. Если он и слышал что-то из происходившего в коридоре, то виду не показал.

— Что это у вас, милорд? — спросил он, увидев ларчик в руке Грея.

— Где? А, это. — Грей со смутным чувством отвращения поставил коробочку на стол. — Реликвия. Мощи Святого Оргвальда, кем бы он ни был.

— А, я его знаю!

— В самом деле? — Грей поднял бровь.

— Да, милорд. Тут в саду есть часовенка его имени. Ильзе — она на кухне служит — мне показывала. Он в этих краях славится.

— Вот как. — Грей скинул мундир и стал расстегивать жилет. — Чем же он так знаменит?

— Он запретил убивать детей. Помочь вам, милорд?

— Что? — Грей уставился на слугу. — Нет, не надо. Продолжай. Каких детей?

Волосы у Тома стояли дыбом — он имел привычку ерошить их, говоря о чем-нибудь для себя интересном.

— Был тут у них такой обычай, милорд: как, бывало, строят что-нибудь, так непременно купят ребенка у цыган — или просто так заберут — да и замуруют в фундамент. Особенно если мост закладывали. Чтобы никакое зло по нему не прошло, понимаете?

Грей ощутил холод в затылке, и его пальцы, перебиравшие пуговицы, стали двигаться медленнее.

— Ребенок, с которым это проделывали, должно быть, кричал и плакал?

— Да, милорд, — удивился Том. — А как вы догадались?

— Не важно. Стало быть, Святой Оргвальд положил этому конец. Честь ему и хвала. — Теперь Грей уже добрее взгля нул на золотой ларчик. — Ты говоришь, здесь есть часовня — и что же, в ней еще молятся?

— Нет, милорд. Хранят всякий хлам. То есть служб там нет, но люди все равно туда ходят. — Парень заметно покраснел и склонился над своей работой. Грей заключил, что Ильзе нашла еще одно применение заброшенной часовне, но не стал останавливаться на этом.

— Ясно. Что еще интересного тебе Ильзе рассказывала?

— Смотря что считать интересным, милорд, — Том по-прежнему не поднимал глаз, но Грей по прикушенной верхней губе видел, что у парня в запасе есть кое-что любопытное.

— В эту минуту меня больше всего интересует постель, — Грей освободился наконец от жилета, — но все равно расскажи.

— Вы, наверно, знаете, что няньку так и не нашли?

— Да, слышал.

— А известно вам, что она прозывалась Кёниг и была женой того гунна, которого суккуб уморил?

Грей упорно отучал Тома называть немцев «гуннами», по крайней мере в их присутствии, но сейчас пропустил это мимо ушей.

— Нет, я не знал. — Грей медленно развязал шейный платок. — А слуги, выходит, знали? — Грея больше занимало, знал ли об этом Стефан фон Намцен.

— Знали, милорд. — Том положил иглу и поднял глаза. — Солдат-то ведь тоже раньше работал тут, в замке.

— Когда работал? Он, значит, был здешний? — Солдаты часто промышляли тем, что работали на местных жителей в свои вольные часы, но люди Стефана не пробыли здесь и месяца. И если нянька была замужем за тем человеком…

— Да, милорд. Они оба здешние. Он несколько лет назад записался в местный полк, а сюда приходил работать…

— Какую же работу он делал? — Грей не был уверен, имеет ли это отношение к кончине рядового Кёнига, но хотел добыть побольше сведений.

— Плотничал, милорд, — беззапинки ответил Том. — Тут наверху дерево жучок источил, вот и надо было заменить кое-что.

— А ты хорошо осведомлен, я вижу. Немало, должно быть, времени провел в часовне с красоткой Ильзе.

Невинный взгляд, которым ответил ему Том, обличал грешника куда больше, чем откровенная ухмылка.

— Милорд?

— Нет, ничего. Продолжай. Когда его убили, он тоже работал здесь?

— Нет, милорд. Его два года не было — ушел со своим полком, а сюда он, говорят, заходил на той неделе просто так, повидаться с друзьями.

Грей со вздохом облегчения снял кальсоны.

— Господи Боже, что это за страна, в которой крахмалят подштанники! Поговорил бы ты с прачкой, Том.

— Виноват, милорд. — Том подобрал сброшенное Греем белье. — Я не знаю, как будет крахмал по-ихнему. Думал, что знаю, а они посмеялись.

— Ты, главное, Ильзе очень-то не смеши. Наградить служанку ребенком значило бы преступить законы гостеприимства.

— Нет, милорд, — с полной серьезностью заверил его Том. — У нас слишком много времени уходит на разговоры, ну и…

— Понятно, понятно. Что она еще говорила?

— Да так… — Том подал хозяину ночную сорочку, которую грел у огня. Теплая, мягкая фланель нежила кожу. — Сплетни всякие.

— Ммм?

— Один лакей, он давно уж тут служит… Кёниг, значит, зашел сюда в гости, а этот лакей и говорит после другому, Ильзе сама слышала: маленький Зигфрид, мол, стал вылитый Кёниг. А как увидел, что Ильзе их слышит, так сразу молчок.

Грей, собравшийся накинуть халат, замер на месте.

— Ну и ну.

Том скромно кивнул, довольный эффектом, который произвели его открытия.

— Это ведь княгинин муж там висит, над камином в гостиной? Ильзе мне показывала картину. Настоящий старый бобер, правда?

— Допустим, — слегка улыбнулся Грей. — И что же?

— У него ведь не было других детей, кроме Зигфрида, хотя он уже дважды был женат. А мастер Зигфрид родился полгода спустя после смерти старика. В таких случаях люди всегда судачат, верно ведь?

— Пожалуй. — Грей сунул ноги в домашние туфли. — Спасибо, Том. Ты молодчина.

Круглая физиономия Тома просияла вопреки скромно потупленному взору.

— Принести вам чаю, милорд? Или взбитых сливок с вином?

— Нет, не надо. Отправляйся спать. Ты заслужил отдых.

— Слушаюсь. — Том поклонился — его манеры стали значительно лучше под влиянием немецких слуг. Взяв снятую Греем одежду, он склонился над ларчиком на столе. — Красивая вещица, милорд. Мощи, вы говорите? Это значит, частица тела?

— Да. — Грей хотел было сказать Тому, чтобы он забрал шкатулку, но передумал. Это вещь, безусловно, ценная — пусть лучше останется здесь. — Палец руки или ноги, судя по величине.

Том наклонился еще ниже, разглядывая поблекшую надпись.

— А что тут написано, милорд? Вы можете это прочесть?

— Попробую. — Грей поднес шкатулку к свече. Буквы ожили, а с ними и рисунок, который до сих пор представлялся ему обыкновенным орнаментом. Надпись подтверждала нарисованное.

— Так ведь это ж… — поперхнулся Том.

— Да. — Грей поставил коробочку, и оба какое-то время молча глядели друг на друга.

— А… откуда у вас это, милорд? — наконец спросил Том.

— Княгиня подарила. Для защиты от суккуба.

— А-а-а… — Том, помявшись, искоса посмотрел на хозяина. — И вы думаете… это поможет?

— Гмм… Уж если фаллос Святого Оргвальда не поможет, тогда и вовсе надеяться не на что.


Оставшись один, Грей опустился в кресло у огня, закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Разговор с Томом помог ему немного отвлечься от княгини и Стефана. Теперь ему следовало бы поразмыслить о них, но из этого ничего не выходило.

Его поташнивало. Он налил себе из графина сливянки, и она успокоила его желудок, а заодно и разум.

Попивая наливку, Грей постарался сосредоточиться на менее интимных сторонах своего положения.

Открытия Тома представили вещи в новом и весьма интересном свете. Если Грей когда-либо верил в суккуба — а у него хватало честности припомнить некоторые моменты на кладбище и в коридорах замка, — то теперь он разуверился полностью.

Попытка похитить ребенка была, несомненно, делом рук человеческих, а обнаружившая связь между двумя Кёнигами — пропавшей нянькой и ее покойным мужем — ясно указывала на непосредственное отношение смерти рядового Кёнига к этому делу, как бы хитро ни была эта смерть обставлена.

Грей лишился отца в двенадцатилетнем возрасте, но тот успел передать сыновьям свою приверженность к философии здравого смысла. Помимо концепции бритвы Оккама [13]отец исповедовал также доктрину Cui bono — кому это выгодно?

Ответ напрашивался сам собой: княгине Луизе. Если предположить; что слухи верны и Кёниг действительно был отцом маленького Зигфрида, то возвращение Кёнига и толки, вызванные его сходством с мальчиком, для княгини были крайне нежелательны.

Грей не знал германских законов относительно отцовства. В Англии ребенок, рожденный в законном браке, считался отпрыском мужа, даже если каждая собака знала, что жена ему изменяет. Таким образом обзавелись детьми несколько знакомых Грею джентльменов, ни разу, как Грей доподлинно знал, не деливших ложе со своими супругами. Может быть, и Стефан тоже?..

Грей поймал эту мысль за шиворот и отшвырнул прочь. Мальчик, если миниатюра не лжет, — копия Стефана. Хотя живописец мог, конечно, придать желаемое сходство, чтобы угодить заказчику…

От выпитого залпом стакана у Грея захватило дух и зазвенело в ушах.

— Кёниг, — твердо сказал он вслух. Вне зависимости от достоверности слухов (Грей, поцеловавшись с княгиней, склонялся к мысли, что они достоверны; эта дама не из стыдливых фиалок) и оттого, могло ли появление Кёнига лишить Зиги его законных прав, присутствие Кёнига здесь определенно не устраивало княгиню.

Настолько ли не устраивало, чтобы лишить его жизни?

Кёниг и так здесь бы не задержался. Через неделю или через месяц его полк покинул бы город. Быть может, случилось что-то, из-за чего Кёнига понадобилось убрать незамедлительно? Возможно, Кёниг сам не знал, чей сын Зигфрид, — но затем, побывав в замке и увидев, как мальчик похож на него, стал вымогать у княгини деньги или услуги?

И наконец, чтобы замкнуть круг — не была ли вся история с суккубом выдумана для того, чтобы прикрыть убийство Кёнига? Если да, то откуда она пошла? Эта басня завладела воображением и военных, и горожан, а после смерти Кёнига посеяла в городе настоящую панику — но что послужило ее источником?

Грей временно отставил этот вопрос, поскольку найти Рациональный ответ на него не представлялось возможным. Что же до смерти солдата…

Он мог без особого труда допустить, что к ней причастна княгиня Луиза: он уже замечал, что женщины не ведают милосердия, когда что-то грозит их детям. Но не могла же княгиня явиться к Кёнигу на квартиру и умертвить его собственными лилейными ручками!

Кто же в таком случае это сделал? Скорее всего человек, глубоко преданный княгине. И не обязательно из замка, если подумать как следует. Гундвиц не столь велик и порочен, как Лондон, но и здесь могут быть свои темные личности, способные в крайнем случае и на убийство — если это действительно было убийство, напомнил себе Грей. Нельзя терять из виду и другую гипотезу.

И еще. Если убийцу к Кёнигу послала княгиня и она же пустила слух о суккубе, что за ведьма в таком случае побывала в комнате Зиги? В самом ли деле кто-то пытался похитить ребенка? Рядовой Кёниг к этому времени был уже мертв — стало быть, он вне подозрений.

Грей запустил руку в волосы и потер голову, чтобы лучше думалось.

Что за человек мог быть предан княгине до такой степени? Ее дворецкий? Стефан?

Грей сморщился, однако додумал эту мысль до конца. Нет. Стефан ни при каких обстоятельствах не пошел бы на убийство одного из своих людей. Грей мог сомневаться во многом относительно ландграфа фон Эрдберга, но только не в его чести.

Это вернуло Грея к тому, как княгиня вела себя с ним самим. Только ли увлечение руководило ею? Грей при всей своей скромности не мог не признать, что он не лишен обаяния и нравится женщинам — но если княгиня действительно приложила руку к убийству, она, возможно, обольщала его для отвода глаз. Могла быть также и другая причина…

Одно из следствий Оккамова принципа, выведенное самим Греем, гласило, что зачастую результат какого-либо действия является также и целью этого действия.

Результатом встречи в коридоре явилось то, что Стефан фон Намцен застал его в объятиях княгини и был значительно раздражен этим открытием.

Быть может, Луиза попросту хотела заставить Стефана ее ревновать?

И если Стефан в самом деле приревновал, то кого?

В комнате сделалось невыносимо душно, и Грей подошел к окну, чтобы отпереть ставни. Полная желтая луна стояла низко над темными полями, освещая грифельные крыши Гундвица и палатки британского лагеря.

Крепко ли спят в эту ночь солдаты Рюсдейла, измотанные трудным маршем? Грею, пожалуй, самому не помешало бы пробежаться с полной выкладкой. Он толкнул раму, представив себе, как бежит в ночи, нагой и тихий, словно волк, зарываясь ногами в мягкую землю.

Холодный воздух охватил его и поднял дыбом все волоски на теле, но внутреннего жара не остудил. Огонь и наливка сделали свое дело. Фланель, чье тепло еще недавно казалось Грею таким приятным, липла к нему.

Он сорвал с себя рубашку и стал у окна, подставив холоду обнаженное тело.

Рядом, в плюще, зашуршало, и какая-то фигура — несколько фигур — в полном безмолвии промелькнули так близко от его лица, что он не успел даже отшатнуться. Сердце подступило к горлу, задушив невольный крик.

Это были летучие мыши. Они исчезли мгновенно, задолго до того, как потрясенный ум вспомнил их название.

Грей высунулся наружу, но ничего не увидел — ночные охотники растворились во тьме. Неудивительно, что в местах, где водятся летучие мыши, верят в сказки о суккубах. В этих созданиях и правда есть нечто потустороннее.

Уютная комната показалась вдруг Грею невыносимо тесной. Он вообразил себя летучим демоном, который вторгается в сны человека и мчится, оседлав тело спящего. Хватило бы ему ночи, чтобы долететь до Англии?

Ветер качал деревья в саду, и сама ночь казалась по-осеннему неспокойной — что-то бродило в ней, менялось, перемещалось.

Бурлящая кровь Грея достигла точки кипения, которому не было выхода. Он не знал, кем вызван гнев Стефана — им самим или Луизой. В любом случае открыто проявлять свои чувства к фон Намцену стало теперь опасно. Неизвестно, как в Германии относятся к содомитам — но вряд ли более терпимо, чем в Англии. Ни строгая протестантская мораль, ни ярый католический мистицизм — Грей бросил быстрый взгляд на шкатулку с реликвией — не проявляют сочувствия к подобным склонностям.

Размышления обо всем этом, однако, помогли Грею разобраться в собственных чувствах.

Стефан фон Намцен привлекал и возбуждал его не столько благодаря своим бесспорным физическим достоинствам, сколько из-за своего сходства с Джеймсом Фрэзером.

Оба они примерно того же роста, широкоплечие, длинноногие, одним лишь присутствием подчиняющие себе всех вокруг. Стефан при этом тяжелее, более грубого сложения и менее грациозен, чем шотландец. Немец, будоража кровь Грея, не зажигал сердца — в этом Грей себя не обманывал.

В конце концов Грей улегся в постель и задул свечу. Глядя на отблески камина, он видел не игру огня на стенах, а солнце на рыжих волосах и бронзовое, блестящее от пота тело…

Хорошая доза средства мистера Кигена вычерпала его, хотя и не успокоила. Во всяком случае, он снова обрел способность мыслить и лежал, следя, как движутся тени по резному деревянному потолку.

Постепенно он пришел к единственно верному выводу: надо срочно поговорить с кем-нибудь, кто видел тело мертвого Кёнига.

 Глава 6 Фокус-покус


Найти последнее место жительства рядового Кёнига труда не составило. Пруссаки, привычные к солдатским постоям, благоразумно отводили в своих домах отдельные помещения для этой цели. Постой среди местных жителей считался скорее удачей, нежели бедствием: солдаты не только платили за стол и кров, но и часто помогали по дому, носили воду, дрова, а от воров защищали лучше сторожевой собаки, которую к тому же и кормить надо.

Записи Стефана отличались безупречной точностью — любого из своих солдат он мог отыскать мгновенно. С Греем он держал себя крайне холодно, но просьбу его выполнил, не задавая вопросов, и назвал ему дом в западной части города.

Фон Намцен, правда, поколебался немного, явно думая о том, не следует ли и ему пойти вместе с Греем, но тут явился капрал Гельвиг с очередным затруднением — за день их набиралось около трех, — и Грей оказался предоставлен самому себе.

Дом, где квартировал Кёниг, ничем особенным не выделялся, насколько мог судить Грей, — зато его хозяин сразу бросался в глаза, поскольку был карликом.

— Бедняга, бедняга! В жизни столько крови не видел! Ростом герр Гукель доходил до пояса Грею, для которого было внове так возвышаться над взрослым собеседником. При этом он был умен и говорил связно, что Грею тоже встречалось не часто: свидетели преступления обычно теряют последний разум и либо не помнят подробностей, либо невесть что выдумывают.

Хозяин охотно проводил Грея в комнату, где все произошло, и рассказал о том, что видел собственными глазами.

— Час был поздний, и мы с женой уже улеглись. Солдат дома не было — то есть это мы так полагали. — Солдаты как раз получили жалованье и спешили потратить его в тавернах или борделях. В комнате у них было тихо, поэтому Гукели решили, что все четверо их постояльцев ушли веселиться.

Под утро почтенную чету, однако, разбудили ужасные вопли из комнаты солдат. Испускал эти звуки не Кёниг, а один из его товарищей, который явился навеселе и ступил прямо в лужу крови.

— Вот так он лежал. — Герр Гукель показал руками положение тела. Теперь здесь не осталось почти никаких следов, кроме темных пятен на половицах.

— Даже щелок, их не берет, — пожаловалась фрау Гукель, вошедшая вслед за ними. — А постель пришлось сжечь.

Она, к удивлению Грея, была не только нормального роста, но и очень миловидная. Из-под чепчика выбивались мягкие золотистые волосы.

— Солдаты не хотят больше у нас жить, — сказала она сердито, точно в этом был виноват Грей. — Боятся, что Nachtmahr и их заберет!

— Сожалею, сударыня, — сказал Грей с поклоном, признавая свою вину. — Скажите, вы видели тело?

— Нет, зато ведьму видела.

— В самом деле? И… как же она выглядела? — Грей опасался, что она ответит «как все ведьмы», по примеру маленького Зиги.

— Полно тебе, Маргарита. — Гукель взял жену за локоть. — Может быть, это еще и не…

— А я говорю, что видела! — Она снова нахмурилась, но мужниной руки не стряхнула, а накрыла ее своей. — Это была старуха, мой господин, с заплетенными в косы белыми волосами. Шаль у нее с головы сдуло ветром, и я увидела. У нас тут поблизости живут две старушки, но одна из них ходит с папочкой, а другая вовсе не ходит. Та была хоть и сгорбленная, да на ногу легкая.

Гукель, которому делалось все больше не по себе, открыл было рот, но ему и слова не дали вставить.

— Я уверена: это была старая Агата! — драматическим шепотом поведала фрау Гукель, и муж ее в отчаянии зажмурился.

— Агата? — повторил Грей. — Вы имеете в виду фрау Бломберг — покойную мать бургомистра?

Фрау Гукель кивнула с торжественно-серьезным лицом.

— С этим нужно что-то делать. По ночам все боятся — и выходить на улицу, и дома сидеть. Мужчины, которых жены не хотят сторожить во сне, засыпают за работой и за едой…

Грей умолчал стыдливо о средстве мистера Кигена и попросил Гукеля описать ему во всех подробностях мертвое тело.

— Мне сказали, что на горле у него остались следы, как будто от звериных зубов. — Герр Гукель при этих словах побледнел и сделал хранящий знак, однако кивнул. — Оно было растерзано так, словно на него напал волк, или…

Гукель затряс головой:

— Нет-нет. Всего две отметины, две дырочки, точно от укуса змеи. — Для наглядности он приставил два пальца к собственной шее. — Но крови-то, крови! — Он содрогнулся и отвел взгляд от темных пятен на полу.

Грей в юности видел, как человека укусила змея, но там, насколько он помнил, крови не было. Тот человек, правда, получил укус в ногу.

— И большие были дырки? — спросил он. Ему не хотелось возвращать Гукеля к неприятным воспоминаниям, однако он твердо решил разузнать как можно больше.

С некоторым трудом он установил, что отверстия были порядочные, около четверти дюйма диаметром, и располагались на середине горла Кёнига. Узнал он также, что на теле, когда его обряжали для похорон, других ран не нашли.

Сквозь свежую побелку на стенах в одном месте (у пола тоже) проглядывало пятно — там, вероятно, Кёниг бился в предсмертных судорогах.

Грей надеялся, что описание тела поможет ему как-то связать две смерти — но пока что Кёнига и Боджера объединяло лишь то, что оба они умерли при необъяснимых обстоятельствах.

Он поблагодарил Гукелей и собрался уйти, но тут сообразил, что фрау Гукель говорит что-то весьма интересное.

— …колдунью, чтобы бросила руны.

— Виноват, сударыня, не расслышал?

Она тяжко вздохнула, однако повторила все с самого начала.

— Герр Бломберг позовет колдунью, чтобы бросила руны, и тогда мы узнаем всю правду.


— Что-что? — недоверчиво прищурился сэр Питер. — Какие еще колдуньи?

— Колдунья, насколько я понял, будет только одна, сэр. — События в Гундвице, если верить фрау Гукель, развивались бурно. Слух о том, что покойная матушка герра Бломберга приютила в своем теле суккуба, гулял по всему городу, и маленький бургомистр из последних сил сопротивлялся общественному мнению. 

Он, однако, был человек упорный и чтил память своей матери, а потому решительно отказывался выкопать гроб и отдать ее тело на поругание.

В отчаянии он принял решение во что бы то ни стало изобли