Замри, умри, воскресни! (fb2)


Настройки текста:



Рэй БРЭДБЕРИ Замри, умри, воскресни!

Содержание

•Человек в картинках-II (The Illustrated Man 1950)

•Прощай, лето (Farewell Summer, 1980)

•Наблюдатели (The Watchers, 1945)

•Травинка (A Blade of Grass, 1949)

•Стихи (The Poems, 1945)

•Одиночество (The Lonely Ones, 1949)

•Замри-умри! (Gotcha!, 1980)

•Недолгое путешествие (A Little Journey, 1951)

•Дикий разврат в городишке Голуэй (Wild Night in Galway (из "Зелёные тени, белый кит"), 1959)

•Морская раковина (The Sea Shell, 1944)

•Бритьё по высшему разряду (The Beautiful Shave, 1977)

•Ба-бах! Ты убит! (Bang! You're Dead!, 1944)

•Подмена (Changeling, 1949)

•Неприкаянные (The Square Pegs 1948)

•Лорелея красной мглы (Lorelei of the Red Mist, совместно с Ли Брэкетт, 1946)

•Акведук (The Aqueduct, 1979)

Человек в картинках-II

(перевод Н. Аллунан)

— Спешите видеть! Человек в картинках! — выкрикнул зазывала, и мистер Уильям Филип Фелпс, человек-толпа, встал во весь рост на помосте, скрестив руки на груди.

На его теле жил своей жизнью целый мир. Его выдающийся живот оккупировали великаны, вокруг пухлой, почти женской груди выписывали виражи пучеглазые драконы. Пупок был ртом чудища с глазами-щелками — ртом похотливым, сосущим, беззубым, как у ведьмы. А в укромных уголках и пещерах шныряли порождения ночи, их полные злобы и зависти глазки таращились из-под мышек, горели в сплетении виноградных лоз и стелющегося плюща.

Мистер Уильям Филип Фелпс стоял на помосте для цирковых уродцев и смотрел на толпу тысячью недобрых павлиньих глаз. Вдалеке, на другом конце усыпанного опилками поля, он увидел свою жену, Элизабет. Она проверяла билеты у входящих посетителей, поглядывая на серебряные пряжки их ремней.

На руках мистера Уильяма Филипа Фелпса были вытатуированы розы. Когда он заметил, с каким интересом смотрит его жена на мужчин в толпе, розы съежились и увяли, словно лишившись солнечного света.

Год назад, когда он привел Элизабет в бюро регистрации браков и смотрел, как она медленно выводит свою подпись на бланке, его кожа была девственно чиста. Охваченный внезапным ужасом, Уильям Филип Фелпс оглядел себя. Как он дошел до такого? С чего все началось?

Началось со скандалов, продолжилось обжорством и закончилось разрисованной кожей. Летними ночами между ним и Элизабет разыгрывались нешуточные битвы. Ее голос обрушивался на него будто вой трубы. И тогда он уходил и ел. Он съел тысячи хот-догов, десять миллионов гамбургеров, целый лес зеленого лука, выпил оранжевые океаны апельсинового сока. Мятные леденцы подменили его кости и сделали их огромными, как у бронтозавра, гамбургеры раздули брюхо до размеров аэростата, а сердце перекачивало клубничный лимонад. И в конце концов вес Уильяма Филипа Фелпса перевалил за три сотни фунтов.

— Уильям Филип Фелпс, — заявила Элизабет на одиннадцатом месяце супружества, — ты жирный кретин.

Это было в тот день, когда хозяин бродячего цирка вручил ему голубой конверт со словами:

— Извини, Фелпс. С таким брюхом ты мне не нужен.

— Но ведь я всегда был твоим лучшим установщиком шатров...

— Был. Теперь ты просто обуза. Ты не справляешься с работой.

— Тогда давай я буду Толстяком.

— Толстяк у меня есть. Толстяков вообще найти нетрудно, их как грязи. — Хозяин окинул его цепким взглядом. — Хотя... кое-что я все же могу тебе предложить. С тех пор, как в прошлом году умер Вернисаж Смит, среди наших уродцев больше нет Татуированного...

После этого разговора прошел месяц. Четыре короткие недели. Кто-то рассказал Уильяму Фелпсу о мастерице татуировок, которая жила где-то в Висконсине. Эта старуха туго знает свое дело, сказали ему. Если идти по грунтовке, у реки свернуть направо, а потом налево...

Там был золотой луг, обласканный солнцем. Красные цветы склонялись под ветром, будто кивали Уильяму Фелпсу, когда он шел через луг к старой хижине. Казалось, лачуга простояла тут много лет, и миллионы дождей превратили ее в то, чем она теперь стала.

За дверью оказалась комната, пустая и безмолвная. А посреди комнаты сидела древняя старуха.

Ее веки были стянуты просмоленной ниткой. Ноздри зашиты вощеным шпагатом. Уши ее тоже были зашиты. Словно иголка-стрекоза хорошенько поработала над всеми ее чувствами. Старуха сидела неподвижно, одна в безликой комнате. Желтый пол хижины был покрыт толстым слоем пыли, который оставался нетронутым уже много недель. Если бы старуха пошевелилась, в пыли остался бы след, но она не двигалась. Ее руки были похожи на хрупкие, покрытые ржавчиной инструменты. Ее босые ступни были облеплены грязью, будто обуты в галоши. А рядом, у ее ног, стояли склянки с краской — красной, лазоревой, бурой, желтой... Только тишина, шепотки и старуха. И крепкие стежки надежно сохраняют все это как оно есть.

Лишь рот ее оставался свободным, и рот этот приоткрылся.

— Входи. Садись. У меня редко бывают гости.

Уильям Филип Фелпс остался стоять.

— Ты пришел за картинками, — пискляво сказала старуха. — У меня есть, что показать тебе. Картинка, какой еще никто не видывал. — Она протянула ему ладонь и постучала по ней пальцем. — Гляди!

На ее ладони был портрет Уильяма Филипа Фелпса.

— Это же я!.. — ахнул он.

Крик старухи заставил его остановиться уже на пороге.

— Не убегай!

Уильям Фелпс вцепился в дверной косяк, да так и остался стоять, не решаясь повернуть к ней лицо.

— Это же я... я... на твоей ладони...

— Ты там уже пятьдесят лет.

Старуха ласково, будто кошку, поглаживала картинку. Снова и снова.

Он обернулся.

— Так это — старая татуировка... — Медленно, с опаской, он приблизился к старухе, наклонился, чтобы разглядеть картинку получше. Придержал ее руку за трясущийся палец, погладил рисунок. — Старая... Не может быть! Ты не знаешь меня, я не знаю тебя. И твои глаза — они же зашиты...

— Я ждала тебя, — сказала старуха. — Как и многих других. — Она продемонстрировала ему свои руки до самых плеч, свои ноги. Ее конечности были будто подлокотники старинного кресла. — Это портреты тех, кто уже приходил ко мне. А есть и другие — там нарисованы те, кто придет сюда за следующие сто лет. Вот ты — ты пришел.

— Откуда ты знаешь, кто я? Ты же не видишь!

— Я чувствую тебя. От тебя разит слонами, львами и тиграми. Расстегни рубашку. Я нужна тебе. Не бойся. Мои иголки чистые, как пальцы врача. Я разрисую тебя и снова буду ждать следующего, кто пройдет долгий путь, чтобы разыскать меня. А когда-нибудь — может, до той поры минует сотня весен — я просто уйду в лес, туда, где растут грибы, белые и бледные, и лягу на землю. А когда сойдет снег, на том месте не останется ничего. Только расцветет крошечный василек.

Уильям Фелпс начал расстегивать манжеты.

— Мне ведомо далекое прошлое, единственное настоящее и будущее, которое всегда дальше прошлого, — прошептала старуха. Взгляд ее слепых глаз был прикован к пустоте, лицо обращено к гостю, которого она не могла видеть. — Все они — на моем теле. И я нарисую их на твоем. Ты будешь единственный настоящий Человек в Картинках во всем мире. Я подарю тебе особенные рисунки, ты никогда не сможешь их забыть. Картины будущего появятся на твоем теле.

Ее иголка вонзилась в его кожу.

Той же ночью он примчался назад, опьяненный ужасом и восторгом. О, как быстро старая ведьма-грязнуля покрыла его разноцветными красками, исколола узорами. Целый день, очень длинный день, жалила его серебряная змея, а к вечеру его тело превратилось в портретную галерею. Он выглядел так, словно попал под типографский пресс и превратился в живую гравюру. Тролли и кроваво-красные динозавры, словно трико, облепили его.

— Гляди! — крикнул он жене и расстегнул рубашку.

Элизабет подняла голову от туалетного столика, уставленного косметикой, и посмотрела на мужа. Он стоял посреди их трейлера, их дома на колесах, и лампочка без абажура освещала его грудь, покрытую невероятными узорами. Когда он сгибал руки, полудевы-полукозы на его бицепсах принимались скакать. Его жирные подбородки служили пристанищем заблудшим душам: стоило ему пошевелить головой, и бесчисленные множества крошечных скорпионов, жуков, мышей сталкивались, цеплялись, прятались, высовывались на миг, чтобы тут же снова исчезнуть...

— Боже, — произнесла Элизабет. — Я — жена циркового уродца.

И она выбежала из трейлера, оставив мужа наедине с зеркалом. Зачем он пошел на это, зачем позволил разрисовать себя? Конечно, чтобы не остаться без работы, но не только. Гораздо больше ему хотелось прикрыть жир, который пропитал его до костей. Спрятать его под покровом красок и чудес, спрятать от Элизабет, а главное — от себя самого.

Он вспомнил, что сказала ему старуха на прощанье. Две наколки из тех, что сделала она на его теле, были особенные. Одна — на груди, другая — на спине. Старуха не позволила ему взглянуть на них, заклеила пластырем.

— На эти тебе смотреть нельзя, — сказала она.

— Почему?

— Пока — нельзя. На этих картинках будущее. Если посмотришь на них сейчас, они испортятся. Они еще не готовы. Я ввела краски тебе под кожу, а довершит дело твой пот. Он дорисует твое будущее. Пот и то, что у тебя в голове. — Ее беззубый рот расплылся в ухмылке.— Если хочешь, объяви всем: великое открытие! В субботу вечером! Спешите видеть — Человек в Картинках обнажит первую из сокрытых татуировок! На этом можно неплохо заработать, брать за вход в балаган как за вход на вернисаж. Скажи всем, что у тебя есть татуировка, которую еще никто не видел, даже ты сам. Самая диковинная картина с начала времен. Она почти живая. И пророческая. Барабанная дробь, фанфары... и ты встаешь во весь рост и срываешь покров с картины.

— Это может сработать, — сказал он.

— Но открой только ту картинку, что на груди, — предупредила старуха. — Вторая должна оставаться под пластырем до следующей недели. Ты понял меня?

— Сколько я тебе должен?

— Ничего, — ответила старуха. — С меня хватит и того, что ты будешь разгуливать с моими картинками. Следующие недели две я буду сидеть и думать, какая я мастерица: мои картинки сами подстраиваются под того, на ком нарисованы, и под то, что у него внутри. А теперь поди прочь из моего дома и забудь сюда дорогу. Прощай.


— Спешите видеть! Великое открытие!

Ветер трепал красные буквы: «Это не обычные татуировки! Это настоящая живопись! Художник превзошел Микеланджело! Вход 10 центов».

И вот час настал. Суббота, вечер. Толпа, словно многоногое животное, топчется на желтых опилках.

— Через минуту в шатре, что у меня за спиной, — хозяин цирка ткнул картонным рупором себе через плечо, — мы откроем для всеобщего обозрения таинственный портрет, вытатуированный на груди Человека в Картинках! Ровно через неделю, на том же месте, в тот же час, мы обнажим татуировку на спине Человека в Картинках! Приходите и приводите своих друзей!

Раздалась сбивчивая барабанная дробь.

Мистер Уильям Филип Фелпс спрыгнул с помоста и скрылся в шатре. Толпа потянулась внутрь, где их уже ждал Человек в Картинках. Он возвышался на очередном помосте, оркестр наяривал развеселую мелодию.

Уильям Фелпс отыскал глазами жену. Она смешалась с толпой, словно чужая, незнакомая женщина, одна из многих, кто пришел поглазеть на уродца. На лице ее застыло выражение снисходительного любопытства. Все-таки это был ее муж, а картинка у него на груди — его тайна, неизвестная ей. На этот вечер Уильям Фелпс сделался центром суматошной, шумной вселенной цирка, и от этого на душе у него было легко, это согревало его, возносило на седьмое небо. Даже остальные цирковые уродцы — Скелет, Мальчик-тюлень, Йог, Колдун и Дирижабль — затерялись в толпе.

— Леди и джентльмены, час настал!

Крещендо фанфар оборвалось в высшей точке, палочки выбили дробь на тугой яловой коже барабана.

Мистер Уильям Филип Фелпс позволил плащу упасть с плеч. Динозавры, тролли, полуженщины-полузмеи на его коже съежились под лучами безжалостно яркого света.

Толпа ахнула, загудела.

«Несомненно, мир еще не видывал такого Татуированного», — бормотала она.

Глаза диковинных тварей, казалось, горели красным и синим огнем, подмигивали, жмурились. Розы на кистях рук будто бы источали сладкий аромат. Тираннозавры на ноге Человека в Картинках становились на дыбы, и вой трубы под жарким парусиновым небом шатра был воинственным ревом, вырвавшимся из алой пасти доисторического чудовища.

Мистер Уильям Филип Фелпс был ожившей кунсткамерой. В морях краски цвета индиго плескались рыбы. В лучах желтых солнц искрились фонтаны. Древние замки возвышались посреди полей спелой пшеницы. Ракеты прожигали себе путь сквозь космическое пространство мышц и плоти. Малейший вдох Уильяма Филипа Фелпса грозил концом света для нарисованной вселенной. Он купался в восхищении публики, он стоял, будто охваченный пламенем, и татуированные создания шарахались от огня, от жаркого дыхания его гордыни.

Хозяин цирка взялся за краешек пластыря. Толпа подалась вперед, затаив дыхание в душной и огромной пустоте ночного шатра.

— Вы еще ничего не видели! — выкрикнул хозяин.

Пластырь отделился от кожи.

В первое мгновение ничего не произошло. За этот миг Человек в Картинках успел испугаться, что великое открытие обернулось страшным и непоправимым провалом.

Потом публика издала глухой, низкий стон.

Хозяин отпрянул, глаза его застыли.

А еще через миг где-то далеко, в задних рядах толпы, раздался женский крик и тут же перешел в плач. Рыдания не прекращались.

Человек в Картинках медленно опустил голову и поглядел на свою обнаженную грудь и живот.

Он увидел такое, что розы на его руках в миг потеряли цвет и засохли. Все обитатели его нарисованной вселенной съежились, втянули головы в плечи, сморщились от арктического холода, который толчками растекался от его сердца, замораживал и губил их. Его руки невольно потянулись к рисунку, которого не могло быть — рисунок жил, двигался, трепетал. Это было все равно что заглянуть в маленькую комнатушку и ненароком подсмотреть кусок чьей-то жизни, такой невероятный, такой интимный, что никто не смог бы поверить и каждый обратился бы в бегство, чтобы не видеть этого больше.

Там были нарисованы Уильям Филип Фелпс и его жена, Элизабет.

И он убивал ее.

На глазах у тысяч зрителей в темном шатре посреди заросшего дремучими лесами штата Висконсин Уильям Филип Фелпс убивал свою жену.

Его огромные, расписанные цветами руки сжимались на горле Элизабет, и он убивал ее, убивал, убивал. Целую минуту без остановки он убивал ее. Это происходило на самом деле. На глазах у зевак он прикончил ее, и страшная тоска охватила его. Он едва не кинулся прямо в толпу. Шатер громко хлопал на ветру, словно крыло гротескно-огромной летучей мыши. Последним, что услышал Человек в Картинках, были рыдания женщины, где-то далеко-далеко, по ту сторону потерявшей дар речи толпы.

Рыдала Элизабет, его жена.

Ночью в постели он истекал потом, плавал в собственном поту. Шум цирковой жизни почти не доносился сюда. Жена затихла на другой кровати. Уильям Фелпс ощупал свою грудь. Его заставили снова заклеить рисунок пластырем. Пластырь был гладким на ощупь.

Тогда, на помосте, он потерял сознание. Когда очнулся, на него орал хозяин цирка:

— Почему ты не сказал, что там нарисовано?!

— Я не знал, я правда не знал, — отвечал Человек в Картинках.

— Господи Иисусе! Ты напутал всех до чертиков. Ты напугал до чертиков Лиззи, напугал до чертиков меня! О боже, да где ты только обзавелся этой треклятой татуировкой? — Его передернуло. — А теперь проси прощения у Лиззи.

Жена стояла рядом.

— Прости, Элизабет, — проговорил Уильям Фелпс слабым голосом, не открывая глаз. — Я не знал.

— Ты сделал это нарочно, — сказала она. — Чтобы напугать меня.

— Я не хотел...

— Или ты избавишься от этой татуировки, или я ухожу.

— Элизабет...

— Ты слышал, что я сказала. Сведи ее, или я увольняюсь из цирка.

— Да, Фил, — вмешался хозяин. — Именно так дела и обстоят.

— Ты потерял прибыль? Зрители потребовали вернуть деньги?

— Дело не в деньгах, Фил. Едва разойдутся слухи о вчерашнем, сюда повалят сотни людей Но в моем цирке такой дряни не будет! Ты избавишься от татуировки. По-твоему, это было смешно, Фил?

Уильям Фелпс заворочался в душной постели. Нет, он и не думал смеяться. Ему было не до смеха. Он сам был напуган не меньше других. Это не смешно. Зачем, зачем маленькая ведьма-грязнуля это сделала? И как ей удалось? Она нанесла рисунок на кожу, прежде чем заклеить? Нет, она же говорила, что картинка не закончена. «То, что у тебя в голове, и твой пот дорисуют ее», — сказала старуха.

Что ж, он поработал на славу.

Но в чем тогда смысл? И если ли он вообще? Уильям Фелпс не хотел никого убивать. Не хотел убивать Элизабет. Почему эта дурацкая картинка появилась на его теле, будто огненные письмена?

Он осторожно, почти украдкой прикоснулся к коже там, где была спрятана картинка. Потом надавил покрепче. Это место явно было слишком горячим. Он почти чувствовал, как там, под пластырем, он снова и снова убивает свою жену, всю ночь напролет.

«Но я же не хочу убить ее, — попытался он убедить себя, поглядев туда, где на отдельной кровати лежала Элизабет. — Или все же хочу?»

— Что тебе?! — рявкнула она.

— Ничего, — ответил он, помолчав. — Спи.


Мастер с жужжащей машинкой в руке подался вперед.

Пять баксов за дюйм. Свести татуировку стоит дороже, чем наколоть. Так, ну-ка сними пластырь.

Человек в Картинках подчинился.

Мастер отпрянул.

— Господи! Неудивительно, что ты хочешь от нее избавиться. Жуть какая! — Он щелкнул переключателем на машинке. — Готов? Больно не будет.

Хозяин ярмарки стоял тут же, в хлопающей на ветру палатке. Через пять минут мастер выругался и сменил насадку. Через десять — вместе со стулом отодвинулся от клиента и почесал в затылке. Минуло еще полчаса. Мастер встал, велел Уильяму Филипу Фелпсу одеваться и стал собирать инструменты.

— Погодите-ка, — сказал хозяин цирка. — Вы же ничего не сделали!

— И не сделаю.

— Я плачу вам хорошую цену. В чем дело?

— Ни в чем, вот только чертова наколка не желает сходить. Будто въелась до самых костей.

— Бред!

— Мистер, я зарабатываю своим ремеслом уже тридцать лет и ни разу не видел ничего подобного. У нее глубина не меньше дюйма.

— Но я хочу от нее избавиться! — закричал Человек в Картинках.

Мастер покачал головой.

— Есть только один способ сделать это.

— Какой?

— Возьми нож и вырежи ее с мясом. Долго ты после этого не протянешь, но от татуировки избавишься.

— Эй! Вернитесь!

Но мастер уже уходил прочь.


Снаружи доносился гул субботней толпы, ожидающей представления.

— Много народу собралось, — сказал Человек в Картинках.

— Но они не увидят того, на что пришли поглазеть, — ответил хозяин цирка. — Ты не выйдешь к публике без пластыря. А теперь стой смирно, я хочу взглянуть на ту картинку, что у тебя на спине. Может быть, мы устроим им обещанное открытие, только другое.

— Старуха сказала, что надо подождать еще примерно неделю. Что нужно время, чтобы узор проявился.

Раздался тихий треск — это хозяин сорвал со спины Человека в Картинках кусок белой материи.

— Что там? — выпалил мистер Фелпс, пытаясь изогнуться.

Хозяин цирка вернул пластырь на место.

— Да парень, Татуированный из тебя ни к черту. Как ты мог позволить старой бестии так обойтись с собой?

— Я не знал, кто она.

— На этот раз она точно над тобой посмеялась. Там нет никакого рисунка. Вообще ничего. Чистая кожа.

— Картинка проявится. Вот увидишь.

Хозяин расхохотался.

— Договорились. Идем. Покажем толпе, на худой конец, хоть часть тебя.


Вокруг была ночь. Он возвышался посреди нее — нелепый, жуткий гигант, — вытянув руки! словно слепой, чтобы удержать равновесие, а мир угрожающе раскачивался, норовил сбить его с ног, закружить, опрокинуть в зеркало, перед которым он стоял. На туалетном столике были расставлены склянки с перекисью, кислотами, лежали серебряные бритвы и квадратные куски наждачной бумаги. Человек в Картинках пробовал все по очереди. Он пытался вытравить отвратительную татуировку с кожи на груди, пытался соскоблить ее.

Он не сразу понял, что кто-то стоит у него за спиной, в распахнутой двери трейлера. Было три часа утра. Он чувствовал слабый запах пива. Жена вернулась из города. Он слышал ее тихое дыхание. Он не обернулся.

— Элизабет?

— Лучше избавься от нее, — проговорила она глядя, как муж трет грудь наждачной бумагой.

И вошла.

— Я не хотел, чтобы она была такой, — сказал он.

— Хотел. Ты так и задумывал.

— Нет.

— Я хорошо знаю тебя, — сказала она. — О, я знаю, как ты меня ненавидишь. Что ж, это ничего. Я тоже ненавижу тебя. Уже очень давно ненавижу. Господи, когда ты только начинал жиреть, неужели ты думал, что кто-нибудь будет любить тебя таким? Я могла бы просветить тебя насчет ненависти. Почему ты не спросишь меня?

— Оставь меня в покое.

— Ты выставил меня на посмешище! Перед огромной толпой!

— Я не знал, что под пластырем.

Она обошла вокруг стола. Руки ее были уперты в бока. Она говорила, обращаясь к стенам, к столу, ко всему, что вокруг. И Уильям Филип Фелпс подумал: «Или я все же знал? Кто создал этот рисунок, я или ведьма? Кто сделал его таким? Каким образом? Неужели я и вправду желаю ей смерти? Нет! И все же...»

Он смотрел, как жена подходит все ближе и ближе, надвигается на него, видел, как вздулись от крика жилы на ее шее. Он такой, он сякой, он плохой, хуже некуда! Он лжец, он прожектёр, жирный, ленивый урод, сущий ребенок. Неужели он думает, что способен соперничать с хозяином или установщиками шатров? Неужели он думал, что прекрасен и грациозен, неужели он считал себя ходячим шедевром Эль Греко? Да Винчи, вот потеха! Микеланджело! Что за вздор!

Она вопила. Она скалилась.

— Так знай, своими угрозами ты не заставишь меня прожить жизнь с человеком, которому я не позволю прикасаться ко мне своими грязными лапами! — с торжеством в голосе подвела она черту.

— Элизабет...

— Что — Элизабет?! Я знаю, что ты задумал. Ты сделал эту татуировку, чтобы запугать меня. Ты думал, что я не осмелюсь уйти от тебя. И напрасно!

— В следующую субботу будет второе великое открытие, — сказал он. — Ты будешь гордиться мной.

— Гордиться! Ты глуп и смешон, ты жалок! Боже, ты похож на кита. Видел когда-нибудь кита выбросившегося на берег? Я однажды видела, когда была маленькой. Он лежал на песке, а потом его пристрелили. Какие-то защитники животных пришли и пристрелили. Господи, кит!..

— Элизабет!

— Я ухожу, и точка. И подаю на развод.

— Не надо...

— И выйду за мужчину, а не за жирную бабу. Баба, вот ты кто. Ты так заплыл жиром, что потерял пол.

— Ты не можешь бросить меня.

— Открой глаза, я ухожу!

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Вот как? Взгляни на свои картинки!

Он потянулся к ней.

— Не прикасайся ко мне! — закричала она.

— Элизабет...

— Не подходи! Меня от тебя тошнит!

— Элизабет...

Все глаза на его теле загорелись огнем, все змеи пришли в движение, все чудовища зашевелились, все пасти яростно распахнулись. Он шел на нее: не человек — толпа.

Он чувствовал, как пульсирует в нем море апельсинового сока, как толчками текут по жилам кола и лимонад, как перекачиваются они сквозь его запястья, ноги, сердце. И с этими толчками разливалась по его телу тошнотворно-сладкая ярость. Океаны горчицы и приправ и миллионы стаканов, которые высосал он за год, вскипели. Его лицо стало цвета сырого мяса. А нежные розы на его руках превратились в голодные плотоядные цветы, что годами ждут своего часа в душных джунглях. И вот они дождались и вырвались из его рук на волю, в ночь.

Он схватил ее, как огромный зверь хватает беспомощно трепыхающуюся добычу. То был порыв любви, возбуждение, настойчивое требование взаимности. Но она сопротивлялась, и его чувства закоченели и превратились в иные.

Элизабет принялась исступленно колотить по рисунку у него на груди, царапать кожу в том месте.

— Ты полюбишь меня, Элизабет.

— Пусти! — завизжала она.

Она колотила по рисунку, и татуировка горела огнем под ее кулачками. Элизабет вонзила в нее свои ногти.

— О Элизабет, — произнес Человек в Картинках, его руки потянулись к ее запястьям.

— Я буду кричать!

— Элизабет... — Его руки скользнули на ее предплечья, потом — еще выше...

Сомкнулись на шее.

Ее вопль оборвался, будто крик зазывалы, которого зарезали на полуслове.

Снаружи шуршала трава. Кто-то бежал к трейлеру.

Мистер Уильям Филип Фелпс открыл дверь и вышел.

Они ждали его. Скелет, Карлик, Дирижабль, Йог, Электра, Пучеглаз, Тюлень. Уродцы стояли на сухой траве и поджидали в ночи.

Он пошел прямо к ним. Интуиция настойчиво советовала ему: «Беги!» Эти люди ничего не поймут, они не умеют думать. И раз он не обратился в бегство, раз он просто шел, медленно, деревянными шагами, между шатров, уродцы расступились и дали ему пройти. Они уставились ему вслед, потому что так, у них на глазах, он не сможет удрать. Он шел через черный в темноте луг, мотыльки ударялись о его лицо. Так он и шагал, не спеша, размеренно, пока не скрылся из виду. Он не знал, куда он идет. Уродцы проводили его взглядами, потом гурьбой побрели к трейлеру, откуда не доносилось ни звука, и распахнули настежь дверь...

Человек в Картинках медленно шагал по сухим полям в окрестностях города. «Он пошел вон туда!» — донесся до него чей-то далекий крик. В холмах замелькали фонари. Какие-то тени бежали к нему.

Мистер Уильям Филип Фелпс помахал им. Он устал. Он хотел, чтобы его нашли, ничего больше. Он устал убегать. Потом он снова помахал рукой.

— Вон он! — Пучки света от фонарей метнулись к нему. — Сюда! Мы нашли ублюдка!

Когда пришла пора, Человек в Картинках снова побежал. Он старался бежать медленно. Дважды он нарочно падал. Обернувшись, он увидел в руках преследователей колья от палаток.

Он побежал к далекому перекрестку, где горел фонарь, куда, казалось, стекалась все летняя ночная жизнь: сверкающие карусели светлячков летели на этот свет, сверчки спешили донести туда свою песню... Словно зрители на полночный аттракцион, все стекалось к этому одинокому высоко подвешенному фонарю: первым бежал Человек в Картинках, остальные наступали ему на пятки.

Когда он добежал до фонаря, ему уже не было нужды оглядываться — впереди, на дороге он увидел колья от палаток, они яростно вздымались вверх, вверх, а потом — обрушились вниз...

Прошла минута.

В оврагах стрекотали сверчки. Уродцы, небрежно покачивая кольями, стояли вокруг упавшего навзничь Человека в Картинках. Потом они перевернули его на живот. Изо рта полилась кровь.

Уродцы отодрали пластырь у него на спине. Уставились на только что проявившийся рисунок. Кто-то что-то прошептал. Кто-то другой тихо выругался. Худышка шарахнулся в сторону, его вырвало. Один за другим уродцы вглядывались в рисунок, губы у них начинали дрожать. Потом уродцы ушли, а Человек в Картинках остался лежать ничком на безлюдной дороге, и кровь текла у него изо рта.

В тусклом свете лишенная покровов последняя картина была хорошо видна.

На ней толпа уродцев склонилась над умирающим толстяком посреди безлюдной дороги, разглядывая татуировку у него на спине: толпа уродцев склонилась над умирающим толстяком посреди...

Прощай, лето

(перевод Е. Петровой)

У бабушки это было написано на лице.

У деда не сходило с языка.

А у Дугласа просто было такое настроение.

Прощай, лето.

Вот и опять эти слова были у деда на устах, когда он, стоя на веранде, разглядывал озерцо травы без единого одуванчика, поникшие головки клевера и тронутые ржавчиной деревья. Настоящее лето кончилось, и в воздухе витал запах Египта, прилетевший с восточным ветром.

— Что-что? — переспросил Дуглас.

Будто не расслышал.

— Прощай, лето.— Облокотившись на перила, дедушка зажмурил один глаз, а вторым прошелся по линии горизонта.— Знаешь, Дуг, что это такое? Это как цветок у обочины, что назван в честь нынешней поры. Ты погляди. Времена года повернули вспять. Ума не приложу, зачем к нам вернулось лето. Что оно здесь забыло? Печаль навеяло. А следом благодать. Вот так-то, Дуглас: прощай, лето.

Куст папоротника, выросший за перилами, клонился в пыль.

Дуглас бочком подобрался к деду, чтобы впитать в себя эту небывалую зоркость, умение видеть за грядой холмов что-то такое, от чего хочется плакать, и еще то, что испокон веков дарует радость. Но впитать в себя удалось только запахи трубочного табака и мужского одеколона «Тигр». В груди закрутился волчок: то темная полоса, то светлая, то смешинка в рот попадет, то теплая соленая влага затуманит глаза.

— Надо пончик съесть да поспать чуток,— решил он.

— Славно, мальчик мой, что у нас, на севере Иллинойса, есть обычай днем вздремнуть. Но прежде, конечно, следует заморить червячка.

Дугласу на макушку опустилась большая теплая ладонь, и под ее тяжестью волчок стал кружиться еще быстрее, пока не окрасился одним уютным, мягким цветом.

Поход на кухню за пончиками оказался вполне удачным.

Как был, с усами из сахарной пудры, Дуг раскинулся на кровати и обдумывал, стоит ли сейчас дрыхнуть, но сон подкрался исподтишка со стороны изголовья.

В половине четвертого пополудни двенадцатилетнее мальчишеское тело погрузилось в сумерки.

Потом, во сне, нахлынула какая-то тревога.

Вдалеке заиграл оркестр; приглушенные расстоянием духовые и ударные выводили незнакомый тягучий мотив.

Подняв голову, Дуг прислушался.

Казалось, трубачи с барабанщиками выбрались из пещеры на яркий солнечный свет: мелодия зазвучала громче.

Звук окреп еще и потому, что к этому стройному оркестрику, который маршем шел к Гринтауну, добавились новые инструменты — видно, музыканты сначала рысцой трусили по сжатым кукурузным полям, а потом ступили на дорогу, вскинув блестящие медные трубы и деревянные палочки. Тут же подоспела и небольшая луна, оказавшаяся басовым барабаном. Черная стая растревоженных дроздов взмыла над опустевшими садами и повела партию пикколо.

— Праздничное шествие! — ахнул Дуг.— Хотя какой сегодня праздник?.. Четвертое июля давно прошло, да и День труда уже позади...

По мере приближения к городу мелодия становилась все громче, глубже, медленней и печальней. Подобно гигантской туче, чреватой молниями, она плыла над сумрачными холмами, задевала темные коньки крыш, обволакивала городские улицы. В ней слышалось ворчание грома.

Дуглас вздрогнул и затаился.

Процессия остановилась прямо у его дома.

Солнечные зайчики от медных труб залетали в высокие окна и бились о стены, как перепуганные золотые птахи, рвущиеся на волю.

Подкравшись к окну, Дуглас выглянул на улицу.

И увидел знакомые лица.

Дуглас заморгал.

На лужайке, с горном в руках, вытянулся Джек Шмидт, который в школе сидел за соседней партой; Билл Арно, лучший друг Дугласа, поднимал кверху тромбон; мистер Уайнески, городской парикмахер, стоял с тубой, словно обвитый кольцами удава, и еще... стоп!

Дуглас прислушался.

В доме была мертвая тишина.

Развернувшись на пятках, он бросился вниз по лестнице. В пустой кухне пахло беконом. Столовая еще хранила аромат блинчиков, но это знал только ветер, который, как призрак, шевелил занавески.

Дуглас побежал к дверям и выскочил на крыльцо. Дом и вправду обезлюдел, зато в палисаднике было не протолкнуться.

В числе музыкантов оказались дедушка с валторной, бабушка с тамбурином и братишка Скип с дудкой.

Стоило Дугласу остановиться у перил, как в его честь раздались дружные приветствия, и под эти крики у него мелькнула мысль: как быстро все переменилось. Только что бабушка замесила тесто (опара, с мучными отпечатками ее пальцев, так и осталась на кухонной доске), дед отложил том Диккенса, а Скип спрыгнул с дикой яблони. И вот, обзаведясь инструментами, они уже стояли в той же толпе, что и многочисленные знакомые, учителя, библиотекарши и дальние родственники, нагрянувшие из далеких персиковых садов.

Приветствия смолкли; все рассмеялись, позабыв про унылую мелодию, с которой только что прошли через весь город.

— Эй! — решился наконец Дуг.— В честь чего музыка?

— Что за вопрос? — отозвалась бабушка.— Сегодня твой день, Дуглас.

— Мой день?

Твой, Дуг. Особенный день. Лучше всяких именин, пышней Рождества, торжественней Четвертого июля, чудесней Пасхи. Твой день, Дуг, твой и только твой! — Это уже выступал с речью мэр города.

— В каком смысле?..

— Дуг...— Дедушка подтолкнул к нему огромную корзину.— Тут пирог с земляникой.

— И земляничный торт,— подсказала бабушка.— И земляничное мороженое.

Все заулыбались. А Дуглас попятился и застыл, как забытое на жаре эскимо, которое почему-то не тает.

— Как стемнеет, будут фейерверки! — Скип заиграл на дудке.— Сразу, как стемнеет. И еще — так и быть — забирай моих светлячков: у меня целая банка с лета осталась.

— Ты мне никогда за просто так ничего не отдавал, Скип. С чего это ты вдруг раздобрился?

— Так ведь сегодня — День Дугласа Сполдинга, Дуг! Мы и цветы принесли.

Мальчишкам не приносят цветы, подумал про себя Дуг, даже в больницу.

Но сестры Рэмзи протягивали охапки цветов «прощай-лето», а дедушка торопил:

— Не медли, Дуг! Тебе возглавлять процессию! Корабль ждет!

— Корабль? Мы отправляемся на пикник?

— Точнее сказать, в путешествие.— Мистер Уайнески сорвал с себя парикмахерский фартук и нахлобучил соломенную шляпу цвета кукурузных хлопьев.— Прислушайся!

С берега озера, до которого было не меньше мили, донесся пароходный гудок.

— Шагом марш! — скомандовал дед.— Ать-два, левой, присоединяйся, Дуг, ать-два, левой!

— А что...

Зазвенел бабушкин тамбурин, запищала Скипова дудка, застонала дедушкина валторна, и толпа, кругами ходившая по лужайке, смела Дугласа с крыльца и увлекла его по улице под тявканье бежавших впереди и сзади собак; машины притормаживали, чтобы не мешать процессии, встречные приветственно махали, а один умник даже распотрошил телефонный справочник и стал бросать эти бумажки с крыши гринтаунской гостиницы, но пока телефонное конфетти опустилось на мостовую, шествие было уже далеко: оставив позади солнце и город, процессия спускалась по склону.

Над притихшим озерным берегом солнце спряталось за тучи, а собравшийся над водой туман перешел в такое широкое и стремительное наступление, что Дуг даже струхнул: можно было подумать, кто-то срезал с осеннего неба тяжелое грозовое облако, чтобы оно, рухнув с высоты, затопило и берег, и город, и стройный ритм духового оркестра.

Процессия остановилась. К пристани двигался невидимый до поры до времени пароход, оглашая берег скорбными гудками туманного горна.

— Не останавливайся, дружок, ступай на причал,— негромко сказал дед.

— Кто быстрей? — Скип припустил вперед.

Но Дуглас не двинулся с места.

Потому что из тумана выплывал, иллюминатор за иллюминатором, сработанный из белого теса корабль: он остановился в дальнем конце пристани и отдал сходни.

— А почему...— Дуглас глядел во все глаза.— Почему корабль без названия?

Все посмотрели в ту сторону — и верно, на борту длинного белого парохода, в носовой части, не оказалось никакой надписи.

— Дело в том, Дуг...

Корабельный гудок протяжно вскрикнул, и толпа зашевелилась, подталкивая Дугласа вперед, по дощатому пирсу, к трапу.

— Ты поднимешься на борт первым, Дуг!

— Играйте, пусть идет под музыку!

И оркестр, вскинув тонну духовых, двести фунтов бубенчиков и цимбал, грянул троекратное «Ведь он — отличный малый». Не успел Дуглас дать команду своим ногам — ать-два, ать-два,— как его внесли на палубу, а по сходням уже сновали туда и обратно матросы, поднимавшие на борт корзины провизии...

Бух!

Это обрушился трап.

Дуглас вскрикнул и заметался.

Ему одному удалось остаться на борту. Друзья и родные теснились на причале, как в западне.

— Эй, постойте!

Трап обрушился не случайно. Кто-то его сорвал.

— Надо держаться! — протяжно закричал Дуглас.

— Ты прав,— негромко сказал откуда-то с причала дедушкин голос,— надо держаться.

Оказалось, причал вовсе не был западней.

Дуглас заморгал.

Это он попал в ловушку на пароходе.

У него вырвался душераздирающий вопль. Пароход загудел. И начал отваливать от пристани. Оркестр играл «Колумбия, жемчужина океана».

— Вот черт, да подождите вы!

— Счастливо, Дуг!

— Постойте!

— В добрый путь, в добрый путь! — дуэтом пропели городские библиотекарши.

— До свидания! — пронеслось по толпе.

Оглядев расставленные на палубе корзины со снедью, Дуглас вспомнил какой-то музей в Чикаго, где он давным-давно видел египетскую гробницу с игрушками и засохшими съестными припасами, погруженными в маленький долбленый челн. В глаза словно бросили пригоршню пороха. Дуглас, как безумный, с воем завертелся на месте.

— Плыви, Дуг, плыви...— Женщины махали белоснежными платочками, а мужчины — соломенными шляпами.

Кто-то поднял маленькую собачонку и принялся размахивать ею в воздухе.

А корабль, разрезая холодную воду, кутался в туман; звуки оркестра затихли, и теперь стоявшую на причале родню было едва видно.

— Погодите! — закричал Дуглас.— Еще не поздно! Дайте им знак развернуться! Вы тоже можете отправиться в путешествие! Да- да, поплывем все вместе!

— Нет, Дуг, ты один,— откликнулся с берега дедушкин голос.— Тебе пора, мой мальчик.

В этот миг до Дугласа дошло, что на борту действительно нет ни души. Обыщи хоть все закутки — ни капитана, ни старпома, ни матросов. Только он один плыл сквозь туман под рокот и пыхтенье мощных двигателей, живущих своей скучной жизнью в недрах машинного отделения.

На ватных ногах он двинулся в сторону носового отсека. Почему-то ему показалось, что можно перегнуться через борт и на ощупь различить еще не высохшие буквы — название судна.

Почему перепутались времена года? Зачем вернулось тепло?

Ответ был прост.

Корабль звался «Прощай, лето».

Тепло вернулось за ним одним.

— Дуг...— таяли голоса.— Ах, счастливо... в добрый путь... простимся?..

— Скип, бабушка, дедушка, Билл, мистер Уайнески, нет-нет- нет, эй, Скип, ау, бабушка, дедушка, спасите!

Но берег уже обезлюдел, пристань растворилась в тумане, процессия вернулась в город, а корабль дал последний гудок, и от этого все внутренности у Дугласа разлетелись на мелкие осколки, которые слезами брызнули из глаз, и тут он разревелся в голос, твердя имена тех, кто остался на берегу, и получилось одно чудовищное, исполинское слово, от которого содрогнулась душа, а сердце облилось кровью и зашлось в сдавленном крике:

— Дедушка-бабушка-скип-билл-мистер-уайнески-помогите!

Тут он сел в постели, весь в холодном поту и в слезах.

Потом решил еще поваляться; слезы затекали в уши, а он содрогался от рыданий, хотя уже чувствовал, что лежит на своей кровати, а ласковый солнечный свет гладит его пальцы, судорожно впившиеся в лоскутное одеяло. Закатная пора принесла в спальню щедрый сноп лимонадных лучей.

Слезы высохли.

Поднявшись с постели, Дуглас подошел к зеркалу, чтобы посмотреть, как выглядит печаль, и увидел: она затуманила лицо и глаза, да так, что вовек не сотрешь. Тогда он потянулся к этому незнакомому лицу в зеркале — и наткнулся на незнакомую руку, от которой веяло холодом.

В кухне пеклись пироги, наполняя весь дом аппетитными вечерними запахами. Дуглас тихонько сошел вниз, понаблюдал, как бабушка вытаскивает из курицы диковинные потроха, задержался у окна, глядя, как Скип карабкается на свое любимое дерево, чтобы заглянуть за горизонт, а потом вразвалочку вышел на крыльцо, но запах пирогов настиг его и там — как нарочно привязался и не отставал ни на шаг.

На крыльце уже стоял кое-кто, решивший выкурить предпоследнюю за этот день трубку.

— Ой, дедушка, ты здесь?!

— А где ж мне быть, Дуг?

— Фу ты. Уф. Ох. Ты никуда не делся. И дом никуда не делся. И город.

— Да ведь и ты вроде никуда не делся.

— Ага! Вот здорово!

Дед покивал, посмотрел в небо, глубоко вздохнул и открыл рот, чтобы заговорить, но Дуглас, охваченный внезапным смятением, выкрикнул:

— Нет, не надо!

— Не надо чего, дружок?

Не надо, ответил про себя Дуг, говорить то, что ты собирался сказать.

Дед выжидал.

Деревья, склонившие к траве свои тени, на глазах окрашивались осенним цветом. Вдалеке последняя газонокосилка сбривала и состригала годы, укладывая их свежими холмиками.

— Дедушка, а правда...

— Ты о чем, Дуг?

Дуглас сглотнул, зажмурился, чтобы спрятаться в темноту, и выпалил:

— А правда, что смерть — это как будто ты один поднимаешься на корабль и уплываешь далеко-далеко, а все твои остаются на берегу?

Дед пожевал эту мысль, изучил пару-другую облаков и кивнул:

— Ну, примерно так, Дуг. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

Дуглас проводил глазами высокое облако, которое никогда прежде не принимало таких очертаний и больше никогда таким не будет.

— А что ты хотел сказать, дедушка?

— Э... надо вспомнить. Прощай, лето?

— Да, сэр,— шепнул Дуглас, прильнул к высокому старику, взял его за руку и потерся щекой о дедову ладонь, а потом опустил ее себе на макушку — словно короновался на царство.

Прощай, лето.

Наблюдатели

(перевод В. Гольдича, И. Оганесовой)

В этой комнате пишущая машинка стучит, будто костяшки пальцев по дереву, и капельки пота падают на клавиши, которых беспрерывно касаются мои дрожащие руки. А еще насмешливо пищит москит, кружащий у меня над головой, и несколько мух, постоянно задевающих за экран-сетку. Вокруг голой электрической лампочки, висящей на потолке, трепещет бабочка, напоминающая клочок белой бумаги. Муравей ползет по стене; я наблюдаю за ним - и невесело смеюсь. Какая ирония: блестящие мухи, рыжие муравьи и сверчки, защищенные своей броней. Как жестоко мы все трое ошибались: Сьюзен, я и Вильям Тинсли.

Кем бы вы ни были, если к вам в руки попадут эти записки, никогда больше не давите муравья на обочине дороги, не убивайте шмеля, с шумом пролетающего мимо вашего окна, не уничтожайте сверчков, поселившихся у вас за очагом.

Вот в чем заключалась страшная ошибка Тинсли.

Вы конечно помните Вильяма Тинсли? Человека, потратившего миллион долларов на средства против мух, муравьев и других насекомых?

В офисе Тинсли не было места для мух или москитов. Ни на белой стене, ни на зеленом столе - нигде в кабинете не могло укрыться ни одно насекомое. Тинсли уничтожал их при помощи своей фирменной хлопушки для мух. Я никогда не забуду это орудие убийства. Тинсли, как истинный монарх, правил своим королевством, пользуясь хлопушкой, будто скипетром.

Я был секретарем Тинсли и его правой рукой в индустрии по производству кухонной посуды; иногда я давал ему советы относительно вложения денег.

В июне тысяча девятьсот сорок четвертого года Тинсли носил хлопушку для мух с собой на работу. Ближе к концу недели если я занимался какими-нибудь документами, то о появлении Тинсли узнавал по характерным щелчкам - босс приканчивал утреннюю порцию своих жертв.

Шли дни, и я замечал, что Тинсли постоянно на чеку. Он диктовал мне, но его глаза последовательно прочесывали северную, южную, восточную, западную стены, ковер, книжные полки и даже мою одежду. Один раз я рассмеялся и ввернул что-то насчет Тинсли и Клайда Битти - бесстрашных дрессировщиков диких животных, а он напрягся и повернулся ко мне спиной. Я замолчал. "Люди имеют право на странности", - подумал я тогда.

- Привет, Стив, - сказал как-то утром Тинсли, помахав зажатой в руке хлопушкой, когда я взял карандаш и приготовился записывать. - Ты не мог убрать трупы перед тем, как мы начнем работать?

На толстом ковре цвета охры ваялись павшие в неравном бою мухи; смятые, неподвижные тела с вывернутыми крыльями. Я побросал их одну за другой в мусорную корзину, мрачно бормоча себе под нос.

- С. Х. Литтлу, Филадельфия. "Дорогой Литтл, мы готовы вложить деньги в ваше новое средство против мух. Пять тысяч долларов..."

Пять тысяч? - переспросил я и перестал писать.

Тинсли не обращал на меня ни малейшего внимания.

- "...Пять тысяч долларов. Советуем начать производство, как только позволят условия военного времени. Искренне ваш..." - Тинсли щелкнул хлопушкой. - Думаешь, я спятил?

- Это постскриптум или ты обращаешься ко мне? - спросил я.

Позвонили из компании по борьбе с термитами, Тинсли велел выписать им чек на тысячу долларов за то, что они обработали его дом. Затем похлопал по ручке металлического стула.

- Вот что мне нравиться в офисах, - заявил он. - Металл, бетон - все такое надежное, прочное, здесь никогда не заведутся термиты. - Босс вскочил с кресла, хлопушка просвистела в воздухе. - Проклятие, Стив, эта тварь все время находилась здесь!

Что-то прожужжало в последний раз, и наступила тишина.

Нас окружали четыре безмолвных стены: казалось, потолок пристально нас разглядывает... Воздух медленно выходил через ноздри Тинсли. Я никогда не видел инфернального насекомого.

Тинсли взорвался:

- Помоги мне найти ее! Черт тебя подери, помоги!

- Одну минуту, подожди... - ответил я.

Кто-то постучал в дверь.

- Не входите! - пронзительно закричал Тинсли. - Отойдите от двери и не вздумайте ее открыть! - Он стремительно метнулся к двери, запер ее, прижался спиной. - Быстрее, Стив, начинай систематические поиски! Не сиди!

Стол, стулья, подсвечник, стены. Как обезумевшее животное, Тинсли искал, нашел источник жужжания и нанес сокрушительный удар. Мертвое, блестящее тельце упало на пол, и Тинсли со странным торжеством раздавил его ногой.

Он начал успокаивать меня, но я разозлился.

- Послушай, - резко сказал я, - я твой секретарь и главный помощник, а не наводчик для стрельбы по быстро летающим целям. У меня нет глаз на затылке!

- И у них тоже! - воскликнул Тинсли. - Ты знаешь, что они делают?

- Они? Кто, черт возьми, они такие?

Он замолчал. Устало подошел к письменному столу и сел в кресло.

- Не имеет значения, - сказал Тинсли через некоторое время. - Забудь об этом. И никому не рассказывай о нашем разговоре.

Я смягчился:

- Билл. Тебе следует обратиться к психиатру...

Тинсли горько рассмеялся:

- А психиатр расскажет своей жене, та - подругам, а потом они обо всем узнают. Они повсюду. Да, повсюду. Я не хочу, чтобы моя компания была остановлена.

- Если ты имеешь в виду сто тысяч долларов, которые потратил на средства против мух и муравьев за последние четыре недели, - сказал я, - то кто-то должен тебя остановить. Ты разоришь себя, меня и других держателей акций. Видит Бог, Тинсли...

- Замолчи! - рявкнул он. - Ты не понимаешь.

Пожалуй, тогда оно так и было. Я ушел в свой кабинет и целый день был вынужден слушать жестокие удары проклятой хлопушки, доносившиеся из-за стены.

Тем же вечером я ужинал со Сьюзен Миллер. Я рассказал ей о Тинсли, а она выслушала меня с вежливым профессиональным интересом. Потом постучала сигаретой о стол, закурила и сказала:

- Стив, я, конечно психиатр, но у меня нет ни одного шанса, если Тинсли не придет ко мне добровольно. Я не смогу помочь ему, если он сам того не захочет. - Она похлопала меня по плечу. - Но ради тебя я его посмотрю. Впрочем, если пациент со мной не заодно, считай, что сражение уже наполовину проиграно.

- Ты должна мне помочь, Сьюзен, - сказал я, - Через месяц он окончательно тронется. Мне кажется, у него мания преследования...

Мы подъехали к дому Тинсли.

Первая встреча прошла удачно. Мы много смеялись, танцевали, а потом поужинали в "Коричневом эле". Тинсли даже и в голову не пришло, что стройная женщина с тихим голосом, с которой он кружился в вальсе, была психиатром, внимательно изучавшим его реакции.

Сидя за столиком, я наблюдал за ними, стараясь не улыбаться, и услышал, как рассмеялась одной из шуток моего босса Сьюзен.

Мы молча ехали обратно в приятном, расслабленном настроении, которое часто возникает после приятно проведенного вечера. В машине пахло духами Сьюзен, из приемника доносилась приглушенная музыка, колеса автомобиля негромко шуршали по асфальту.

Я взглянул на Сьюзен, она посмотрела на меня, и ее брови поднялись вверх, показывая, что она не обнаружила ничего странного в поведении Тинсли. Я пожал плечами.

Вдруг в открытое окно влетела бабочка т затрепетала белыми гладкими крылышками возле стекла.

Тинсли закричал, резко дернул в сторону руль и рукой в перчатке схватил бабочку. Его лицо побледнело. Завизжали шины. Сьюзен схватилась за руль и выровняла автомобиль; в следующее мгновение машина остановилась на обочине дороги.

Пока мы стояли, Тинсли сжал пальцы и молча смотрел, как ароматная пыль медленно опускается на руку Сьюзен. Все трое сидели и тяжело дышали.

Сьюзен снова повернулась ко мне, и теперь в ее взгляде было понимание. Я кивнул.

Тинсли уставился прямо перед собой. Словно во сне он произнес:

- Девяносто девять процентов всех живых существ составляют насекомые...

Он поднял стекла и в полнейшем молчании развез нас всех по домам.

Через час мне позвонила Сьюзен:

- Стив, у него выработался жуткий комплекс. Завтра мы с ним ужинаем. Я ему понравилась. Возможно, мне удастся выяснить то, что нас интересует. Кстати, Стив, у нег есть какие-нибудь домашние животные?

У Тинсли никогда не было ни собаки, ни кошки. Он испытывал отвращение к животным.

- Могла бы и сама догадаться, - сказала Сьюзен. - Ну, спокойной ночи, Стив. До завтра.

Мухи размножались быстро и гудели в ярком солнечном свете летнего дня, как тысячи хитрых золотых электрических устройств. Они кружились в воздухе, стремительно падали вниз и откладывали яйца среди отходов, чтобы снова спариваться и шуршать крылышками, а я наблюдал за их кружением и размышлял о том, почему Тинсли так их боится и убивает. Вокруг, описывая изящные дуги, жужжали бесчисленные насекомые, их прозрачные крылышки трепетали. Я заметил стрекоз и навозных жуков, ос, желтых пчел и коричневых муравьев. Мир вдруг стал для меня гораздо более живым, чем раньше, потому что агрессивная осторожность Тинсли заставила и меня обратить внимание на эти крохотные живые существа.

Еще не осознавая своих действий, я стряхнул с куртки маленького рыжего муравья, который упал на меня с куста сирени, и повернул к знакомому белому дому, где жил адвокат Ремингтон, в течение сорока лет представлявший интересы семьи Тинсли; он приступил к своим обязанностям еще до того как Билл появился на свет. С Ремингтоном у нас было чисто деловое знакомство, но все же я пришел к нему и позвонил в дверь, а через несколько минут уже разговаривал с ним, держа в руках хрустальный бокал шерри.

- Помню... - задумчиво произнес Ремингтон. - Бедняга Тинсли. Ему было всего семнадцать когда это произошло.

Я даже наклонился вперед.

- Что произошло? - По тыльной стороне моей ладони среди золотистых волосков ползал муравей, потом безнадежно запутался в зарослях и перевернулся на спину, отчаянно шевеля жвалами. Я наблюдал за муравьем. - Какой-то несчастный случай?

Адвокат Ремингтон мрачно кивнул, в его карих глазах появилась боль. Он рассказал мне о происшедшем в нескольких точных фразах:

- Осенью отец Тинсли взял его с собой на охоту на озеро в районе Наконечника Стрелы - это было в тот год, когда юноше исполнилось семнадцать. Прекрасная погода, отличный, ясный и холодный осенний день. Я помню, потому что охотился тогда же в семидесяти милях от того места. Дичи было полно. Ветер наполнил воздух запахом сосен, над озером разносились звуки выстрелов. Отец Тинсли прислонил свое ружье к кусту, чтобы завязать шнурок, и как раз в этот момент в воздух поднялась стая перепелов и полетела прямо на Тинсли и его сына. - Ремингтон заглянул в свой бокал, словно рассчитывал увидеть там то, о чем рассказывал. - Один из перепелов толкнул ружье, и оно выстрелило прямо в лицо старшему Тинсли!

- Боже мой!

Я представил себе, как отец Тинсли покачнулся, поднял руки к превратившемуся в алую маску лицу, а потом его покрасневшие ладони опустились, и он упал. А стоявший рядом юноша смотрел на отца и не мог поверить своим глазам.

Я торопливо допил шерри. Ремингтон продолжал:

- Но это еще далеко не все. Многие бы посчитали, что и так молодому Тинсли крепко досталось. Однако то, что произошло потом, не могло не наложить отпечатка на психику семнадцатилетнего юноши. В поисках помощи он пробежал пять миль, оставив в лесу погибшего отца, отказываясь поверить в его смерть. Задыхаясь от крика, срывая с себя одежду, парень добрался до дороги и вернулся с врачом и двумя другими мужчинами. Прошло около шести часов. Солнце начало клониться к закату, когда они торопливо шагали через сосновый лес туда, где остался Тинсли-старший. - Ремингтон замолчал и покачал головой. Его глаза были закрыты. - Все тело, руки, ноги и то, что еще недавно было красивым сильным лицом, покрывала сплошная шевелящаяся маска насекомых. Жуки, муравьи, мухи всех видов собрались на пир, привлеченные сладким запахом крови. На всем теле старшего Тинсли не осталось и квадратного дюйма гладкой кожи!

Перед моим мысленным взором предстал сосновый лес и трое мужчин, стоявших возле окаменевшего юноши, который не в силах отвести взгляда от тела отца, пожираемого маленькими голодными существами. Где-то стучал дятел, бежала по стволу белка, перепела хлопали своими маленькими крыльями, а трое мужчин взяли мальчика за плечи и заставили его отвернуться от ужасного зрелища...

Вероятно, я застонал, потому что, когда обнаружил, что сижу в библиотеке, я увидел, что Ремингтон смотрит на меня и на мою окровавленную руку, в которой и остался раздавленный бокал... Боли я не почувствовал.

Так вот почему Тинсли так панически боится насекомых и животных, - выдохнул я несколько минут спустя. Сердце у меня в груди бешено колотилось. - Все эти годы его страх рос как на дрожжах и теперь полностью им завладел.

Ремингтон проявил интерес к проблемам Тинсли, но я постарался успокоить старика и спросил:

- А чем занимался его отец?

- Я думал, вы знаете! - удивленно воскликнул Ремингтон. - Старший Тинсли был известным натуралистом. Даже очень известным. В этом есть некая ирония - его убили те самые существа, которых он изучал, не так ли?

- Да. - Я встал и пожал руку Ремингтона. - Благодарю вас, адвокат. Вы мне очень помогли. А сейчас мне пора уходить.

 - До свидания.

Я стоял под открытым небом перед домом Ремингтона; муравей по-прежнему ползал по моей руке. В первый раз я начал понимать Тинсли и сочувствовать ему. Я сел в машину и поехал к Сьюзен.

Она отогнула вуаль своей шляпки и задумчиво посмотрела вдаль.

- То, что ты мне рассказал, очень хорошо объясняет поведение Тинсли. Он постоянно погружен в свои мысли. - Сьюзен помахала рукой. - Взгляни по сторонам - легко ли поверить в то, что насекомые повинны во всех ужасах, творящихся вокруг? Вот мимо нас пролетает бабочка-данаида. - Сьюзен щелкнула пальцами. - Может, она прислушивается к каждому нашему слову? Старший Тинсли был натуралистом. Что с ним произошло? Он сунул нос туда, куда не следовало, поэтому они, они, которые контролируют животных и насекомых, убили его. День и ночь последние десять лет эта мысль преследовала Тинсли, и всюду, куда падал его взгляд, он видел бесчисленные проявления жизни этого мира. Постепенно его подозрения стали обретать форму и содержание!

- Не могу сказать, что я его виню, - заметил я. - Если бы мой отец так погиб...

- Он отказывается разговаривать, пока в комнате есть хотя бы одно насекомое, не так ли, Стив?

- Да, Тинсли боится: вдруг они обнаружат, что он разгадал их тайну.

- Ты и сам видишь, как это глупо, не так ли? Он не в состоянии удержать свое знание в секрете - если согласиться с тем, что бабочки, муравьи и мухи есть олицетворение зла. Ведь и ты, и я слышали его рассуждения, да и другие тоже. Однако Тинсли упорствует в своем заблуждении, считая, что до тех пор, пока он не произносит ни единого слова в их присутствии... Ну, он все еще жив, не так ли? Они его не уничтожили, да? И если они действительно порождение зла и страшатся его, тогда почему же с Тинсли до сих пор не покончили?

- Может быть, с ним просто играют? - предположил я. - Ты знаешь, как-то странно получается. Старший Тинсли погиб как раз в тот момент, когда был совсем близок к большому открытию. Все укладывается в схему.

- Тебе не следует так долго сидеть под горячим солнцем, - рассмеялась Сьюзен.

Утром следующего воскресенья Билл Тинсли, Сьюзен и я отправились в церковь. Мы сидели погруженные в тихую музыку; все убранство храма было выдержано в мягких, спокойных тонах. Неожиданно Билл начал смеяться; в конце концов мне пришлось ткнуть его локтем под ребра и спросить, что с ним происходит.

- Посмотри на преподобного отца, - ответил Тинсли, не сводящий глаз со священника. - У него муха на лысине. Муха в церкви. Они всюду проникают, я же говорил тебе. Пусть священник читает свою проповедь, от нее не будет никакого толку. О всепрощающий Боже!

После службы мы решили устроить пикник на природе, под теплым голубым небом. Несколько раз Сьюзен пыталась заставить Тинсли заговорить о своих страхах, но Билл молча показал на вереницу муравьев, переползающих через нашу белую скатерть, и сердито покачал головой, позднее Билл извинился и с некоторой напряженностью пригласил нас зайти к нему домой: он не может больше продолжать в том же духе, деньги кончаются, ему грозит банкротство, и он нуждается в нашем совете. Нам со Сьюзен оставалось только согласиться.

Через несколько минут мы уже сидели в его запертом изнутри кабинете, пили коктейль, а Тинсли нетерпеливо расхаживал взад и вперед, поигрывая семейной хлопушкой для мух. Перед тем как начать свою речь, он нашел две мухи и прикончил их.

- Металл, - он постучал по стене, - никаких клещей, древесных жучков или термитов. Металлические стулья, металл повсюду. Мы одни, не так ли?

Я посмотрел по сторонам.

- Похоже на то.

- Отлично. - Билл несколько раз глубоко вздохнул. - Вы никогда не задумывались о Боге, дьяволе и Вселенной? Не удивлялись, почему наш мир так жесток? Как мы пытаемся продвинуться вперед и как нас бьют по голове, если нам удается сделать лишь маленький шажок? - Я молча кивнул, и Тинсли продолжал: - Где же наш Господь или где Силы Зла? Вы не размышляли о том, как они повсюду проникают? Неужели ангелы невидимы? Так вот, ответ прост, остроумен и в то же время научен. За нами постоянно наблюдают. Бывает ли в жизни минута, когда мимо не пролетает муха, или не проползает муравей, или блоха на собаке, не пробегает кошка, жук или рядом не кружит бабочка?

Сьюзен ничего не сказала, только спокойно посмотрела на Тинсли, стараясь не смущать его. Он сделал глоток из бокала.

- Маленькие крылатые существа, на которых мы не обращаем внимания, следят за нами каждый день нашей жизни, подслушивают молитвы, проникают в мечты, желания и страхи, а потом обо всем, что следует, доносят Ему или Ей - тем силам, что посылают их в наш мир.

- Да брось ты! - импульсивно воскликнул я.

К моему удивлению Сьюзен шикнула на меня.

- Дай ему закончить, - резко сказала она. А потом посмотрела на Тинсли. - Продолжайте.

- Это звучит глупо, - снова заговорил Тинсли, - но я постарался подойти к проблеме с научной точки зрения. Во-первых, я никак не могу понять, зачем в нашем мире столько насекомых, почему так много различных видов. Нам, смертным, они только мешают жить. И я нашел весьма простое и естественное объяснение: их правительство невелико числом, может быть оно состоит из одного существа, поэтому Оно или Они не могут быть повсюду одновременно. А мухи могут. Как и муравьи, и другие насекомые. А так как мы, смертные, не в состоянии отличить одно насекомое от другого - все мухи для нас одинаковы, - получается идеальная ловушка. Вот уже долгие годы их так много, что мы даже не обращаем внимания. Как и в "Алой букве" Готорна , они постоянно перед нашими глазами, и мы перестали их замечать.

- Я в это не верю, - прямо сказал я.

- Дай мне закончить! - воскликнул Тинсли. - А потом будешь судить. Существует Сила, ей требуется система коммуникаций, чтобы жизнь каждого индивидуума находилась под контролем. Представьте себе: миллиарды насекомых постоянно проверяют, следят каждое за своим объектом, держа все человечество под контролем!

- Послушай! - не выдержал я. - Ты стал еще хуже, чем когда был мальчишкой! Ты позволил этим идеям поработить свой мозг! Нельзя без конца обманывать себя!

Я вскочил.

- Стив! - Стив тоже встал, ее щеки порозовели. - Подобными словами делу не поможешь! Сядь. - Она положила руку мне на грудь и заставила опустить на стул. А потом быстро повернулась к Тинсли. - Билл, если то, что вы говорите, правда, то почему, несмотря на все ваши планы, постоянную борьбу с насекомыми в доме, молчание в присутствии крылатых существ, ваша компания по поддержке производства инсектицидов до сих пор не привела вас к гибели?

- Почему? - вскричал Тинсли. - Потому что я работал в одиночку.

- Но если они существуют, Билл, то должны были бы узнать о вас еще месяц назад, потому что Стив и я говорили об этом в их присутствии, - а вы все еще живы. Разве это не доказательство того, что вы заблуждаетесь?

- Вы говорили об этом? Вы говорили! - Даже глаза у Тинсли побелели. - Нет, не может быть, ведь Стив дал мне слово!

- Послушайте меня. - Голос Сьюзен заставил Тинсли прийти в себя, словно его встряхнули за шиворот, как маленького ребенка. - Прежде чем впадать в истерику, послушайте. Вы готовы пойти на эксперимент?

- Какой еще эксперимент?

- Вы перестанете скрывать свои планы. Если с вами ничего не случится в течении следующих восьми недель, вы согласитесь, что ваши страхи не имеют под собой никаких оснований.

- Но они же прикончат меня!

- Послушайте! Стив и я готовы поставить на карту свои жизни, Билл. Если умрете вы, то и нас со Стивом ждет гибель. Я высоко ценю свою жизнь, да и Стив тоже. Мы не верим в ваши ужасы и хотим, чтобы вы от них избавились.

Тинсли опустил голову и уставился в пол:

- Я не знаю, я не знаю.

- Восемь недель, Билл. После этого можете всю оставшуюся жизнь посвятить борьбе с насекомыми, но, видит Бог, у вас не будет нервного срыва. Уже то, что вы живы, является доказательством того, того, что они не желают вам зла и оставили вас в покое.

Тинсли пришлось согласиться с предложением Сьюзен. Однако с большой неохотой.

- Это только начало кампании, - пробормотал он себе под нос. - Возможно, нам понадобиться тысяча лет, но в конце концов мы не сможем освободиться.

- Неужели вы не понимаете, Билл, что освободитесь через восемь недель? Мы наверняка сумеем доказать, что насекомые ни в чем не виноваты. В следующие два месяца продолжайте свою кампанию, давайте объяснения в газетах и еженедельных журналах, вонзите кинжал по рукоять, поведайте о своем открытии всему миру, чтобы в случаи вашей гибели человечество было предупреждено. А потом, когда восемь недель пройдут, вы освободитесь, - неужели после стольких мучительных лет вам не хочется избавиться от преследующего вас кошмара?

Тут произошло событие, которое заставило всех нас вздрогнуть. Над нашими головами зажужжала муха. Все это время она находилась с нами в комнате, хотя я мог бы поклясться, что раньше ее не было.

Тинсли задрожал. Не знаю, что со мной произошло, видимо. Я действовал совершенно механически, повинуясь внутреннему голосу, потому что я взмахнул рукой и поймал жужжащее насекомое. А потом раздавил его, пристально глядя в белые как мел лица Тинсли и Сьюзен.

- Я поймал ее, - произнес я голосом, искаженным безумием. - Я поймал эту проклятую муху, сам не знаю зачем.

Я разжал кулак. Муха упала на пол. Я наступил на нее - это не раз на моих глазах желал Билл, и мое тело, без всякой на то причины, похолодело. Сьюзен смотрела на меня так, словно только что потеряла своего последнего друга.

- Господи, что я говорю? - воскликнул я. - Я же не верю ни одному слову!

За толстым оконным стеклом сгустился мрак. Тинсли с трудом сумел закурить сигарету, а потом предложил нам переночевать у него - мы все были ужасно возбуждены. Сьюзен сказала, что останется, если он согласиться на восьминедельный эксперимент.

- Вы готовы рискнуть жизнью? - Билл никак не мог понять Сьюзен.

Она серьезно кивнула:

- Через год мы будем шутить вспоминая об этой истории.

- Ладно, - вздохнул Билл, - согласен.

Из моей комнаты наверху был отличный вид на раскинувшиеся за окном холмы. Сьюзен расположилась в соседней, а спальня Билла находилась по другую сторону от гостиной. Лежа в постели, я слышал, как стрекочут сверчки, и вдруг понял, что этот звук меня ужасно раздражает.

Я встал и закрыл окно.

Сон долго не приходил. Я представил себе, что где-то в темноте моей спальни пищит москит. Наконец скинул халат и спустился в кухню, хотя и не чувствовал голода; мне хотелось съесть что-нибудь просто так, чтобы успокоиться. Я нашел Сьюзен возле холодильника - она шарила по полкам.

Мы посмотрели друг на друга. Поставили на стол несколько тарелок с едой. Мир вокруг потерял реальность. Общение с Тинсли превратило наше привычное окружение в нечто непривычное и смутно опасное. Сьюзен, несмотря на всю свою выручку и профессионализм, оставалась женщиной, а женщины в глубине души суеверны.

Вдобавок ко всему в тот самый момент, когда мы собрались воткнуть вилки в остатки цыпленка, на мясо села муха.

Минут пять мы сидели и смотрели на нее. Муха погуляла по цыпленку, потом взлетела, сделала круг, снова опустилась на него и продолжила свой променад по цыплячьей ножке.

Мы убрали блюдо обратно в холодильник, неловко пошутили, но разговаривали приглушенными, смущенными голосами, потом поднялись наверх и разошлись по своим спальням. Я улегся в постель, и дурные сны набросились на меня еще до того, как я успел закрыть глаза. Наручные часы вдруг начали невыносимо громко тикать в темноте. Прошел бесконечно долгий промежуток времени, и вдруг я услышал пронзительный вопль.

Нет ничего удивительного в женских воплях, но, когда визжит мужчина - а это случается нечасто, - кровь стынет жилах. Казалось, крик раздается со всех сторон одновременно, мне даже почудилось, что я могу разобрать отдельные слова: "Теперь я знаю, почему они оставили меня в живых!"

Я распахнул дверь и увидел бегущего по коридору Тинсли, вся его одежда была мокрой. Заметив меня, он повернулся и прокричал?

- Ради Бога, держись от меня подальше, Стив, не прикасайся ко мне, иначе это произойдет с тобой! Я ошибался! Да, я ошибался, но как же близко мне удалось подобраться к правде!

Прежде чем я успел хоть что-то предпринять, Тинсли сбежал по лестнице и захлопнул за собой дверь. Неожиданно рядом со мной возникла Сьюзен:

- На этот раз он окончательно спятил. Стив, нам необходимо остановить его.

Мое внимание привлек шум, доносившийся из ванной. Заглянув туда, я выключил обжигающую воду, которая с шипением разбивалась о желтый кафель пола.

Заработал двигатель машины Билла, послышался скрежет коробки передач, и машина на безумной скорости выскочила на дорогу.

- Нужно ехать за ним, - настаивала Сьюзен. - Он убьет себя! Тинсли пытается от чего-то убежать. Где твоя машина?

Мы бросились к моему автомобилю. Пронзительный ветер трепал волосы Сьюзен, холодные звезды равнодушно смотрели на нас сверху вниз. Мы забрались в машину, немного прогрели мотор и выехали на дорогу, задыхающиеся и смущенные.

- В какую сторону?

- Я уверена, что он поехал на восток.

- Значит, на восток. - Я нажал на газ и пробормотал: - О Билл, идиот, болван. Сбавь скорость. Вернись. Подожди меня, безумец.

Я почувствовал, как рука Сьюзен крепко сжала мой локоть.

- Быстрее! - прошептала она.

- Мы едем со скоростью шестьдесят миль, а впереди крутые повороты!

Ночь обрушилась на нас: разговоры о насекомых, ветер, шум трущейся об асфальт резины, биение наших испуганных сердец.

- Туда! - показала Сьюзен. Я увидел луч света среди холмов примерно в миле впереди. - Быстрее, Стив!

Мы мчались все быстрее. Нога жмет на педаль, ревет мотор, звезды безумно мечутся над головой, свет фар разрезает темную дорогу на отдельные куски. И вдруг у меня перед глазами снова возник промокший до костей Тинсли: он стоял под горячим, обжигающим душем. Почему? Почему?

- Билл, остановись, проклятый идиот! Перестань уезжать от нас! Куда ты мчишься, от кого убегаешь, Билл?

Мы постепенно догоняли его, ярд за ярдом приближались к нему. Тормоза визжали на крутых поворотах, тяготение пыталось сбросить нас с дороги на гранитные уступы, через холмы и вниз, в долину, над которой спускалась ночь, через мосты над речушками и снова крутые повороты.

- Он опережает нас всего лишь на шестьсот ярдов, - сказала Сьюзен.

- Мы его догоним. - Я резко повернул руль. - Да поможет мне Бог, мы до него доберемся!

А потом, довольно неожиданно, это произошло.

Машина Тинсли снизила скорость. Теперь она ползла по дороге. В этом месте шоссе шло по прямой на протяжении целой мили, ни поворотов, ни холмов. Его машина едва двигалась. Когда мы остановились за "родстером" Тинсли, он не делал и трех миль в час, однако фары продолжали гореть.

- Стив, - ногти Сьюзен поцарапали мое запястье, - что-то здесь не так.

Я и сам прекрасно понимал: что-то случилось. Погудел клаксоном. Потом еще раз. Одинокий и неуместный звук далеко разнесся в пустоте и мраке.

Я остановил машину. Родстер Тинсли продолжал ползти вперед, как металлическая улитка, выхлопные газы что-то шептали черной ночи.

Я открыл дверь и выскользнул из машины.

- Оставайся здесь, - предупредил я Сьюзен.

В отраженном свете фар ее лицо было белым как снег, губы дрожали.

Я побежал к "родстеру", крича на бегу:

- Билл! Билл!

Тинсли не отвечал. Он не мог.

Мой друг тихо лежал за рулевым колесом, а машина ехала впереди, медленно и неуклонно.

Мне стало нехорошо. Я протянул руку и выключил зажигание, стараясь не смотреть на Тинсли. Мой разум погрузился в пучину нового ужаса.

Наконец я собрался с духом и бросил взгляд на Билла, лежавшего с откинутой назад головой.

Нет никого смысла убивать мух, москитов, бабочек и термитов. Зло слишком коварно, чтобы с ним можно было расправиться таким способом.

Можно прикончить всех насекомых, которые вам попадутся, уничтожить собак, кошек и птиц, горностаев, бурундуков и термитов - со временем человек сумеет это сделать, убивая, убивая, убивая, но в самом конце все равно останутся - они, микробы.

Бактерии. Микробы. Да. Одноклеточная, двуклеточная и многоклеточная микроскопическая жизнь!

Миллионы и миллиарды микробов в каждой поре, каждом дюйме нашей плоти. На наших губах, когда мы разговариваем, в ушах. Когда слушаем, на коже, когда мы чувствуем, на языке, когда мы ощущаем вкус, в глазах, когда мы смотрим! Их нельзя смыть, нельзя уничтожить эти микробы в мире! Это задача неразрешимая!

Ты догадался об этом, Билл, не так ли? Мы почти убедили тебя, Билл, что насекомые невиновны, что они не являются Наблюдателями, ведь так? И тут мы были совершенно правы. Мы тебя убедили, и ты начал размышлять, а потом вдруг пришло озарение. Бактерии. Вот почему ты бросился под обжигающий душ! Но нельзя убивать бактерии достаточно быстро. Они непрерывно размножаются и размножаются!

Я посмотрел на распростертое тело Билла. Средство против насекомых, - ты думал, что этого будет достаточно. Какая ирония!

Билл, неужели это ты, а твое тело поражено проказой и гангреной, туберкулезом, малярией и бубонной чумой одновременно? Где кожа на твоем лице, Билл, и плоть на твоих костях, на твоих пальцах, сжимающих руль? О Господи, Тинсли, цвет и исходящий от тебя запах - отвратительное сочетание ужасных болезней!

Микробы. Посланцы. Миллионы посланцев. Миллиарды.

Бог не может одновременно находиться повсюду. Может быть, Он создал мух и насекомых, чтобы они наблюдали за Его творениями.

Но Злые тоже обладают замечательными способностями. Они изобрели бактерии!

Билл, ты стал совсем другим...

Теперь ты не можешь поведать свою тайну миру.

Я вернулся к Сьюзен и посмотрел не нее, не в силах вымолвить ни слова. Я мог только жестами показать, чтобы она отправлялась домой без меня. У меня еще остались кое-какие дела. Предстояло отправить машину Билла в кювет и сжечь ее.

Сьюзен ехала прочь, ни разу не обернувшись.

И вот неделю спустя я печатаю свои записки. Уж и не знаю, есть ли в моих действиях смысл, здесь и сейчас, теплым летним вечером. Мухи с жужжанием носятся по комнате. Теперь я наконец понял, почему Тинсли прожил так долго. Пока его усилия были направлены против мух, муравьев, птиц и животных, представляющих Силы Добра, Силы Зла ему не мешали. Тинсли, сам того не подозревая, работал на Силы Зла. Однако, как только он понял, что именно бактерии являются его истинным врагом, куда более многочисленным и невидимым, Зло сразу же покончило с ним.

Я постепенно вспоминаю о том, как погиб старший Тинсли - когда вспорхнувшие перепела заставили его ружье выстрелить ему в лицо. На первый взгляд это укладывается в схему. Зачем перепелам, представителям Сил Добра, убивать старшего Тинсли. Теперь я знаю ответ на этот вопрос. Перепела тоже болеют, и болезнь в тот давний день, нарушив связи между нервными окончаниями, заставила птиц подтолкнуть ружье Тинсли и убить его.

И еще одна мысль не дает мне покоя, когда я представляю себе старшего Тинсли, лежащего под красным колышущимся одеялом из насекомых. Должно быть. Они лишили его утешения, которое после смерти обретает каждый, разговаривая на некоем тайном языке, который нам не дано услышать при жизни.

Шахматная партия продолжается. Добро против Зла.

И я проигрываю.

Сегодня я сижу здесь, пишу и жду, а моя кожа чешется и становиться мягкой. Сьюзен находится на другом конце города, она ничего не знает, она в безопасности, а я должен изложить свое знание на бумаге, даже если это убьет меня. Я прислушиваюсь к жужжанию мух, словно надеюсь получить некое знамение, но рассчитывать не на что.

И пока я пишу, кожа на моих пальцах начинает обвисать, меняет цвет, мое лицо становится частично сухим и покрытым струпьями, а частично влажным, скользким, плоть не держится на размягчившихся костях, глаза слезятся - это, наверное, проказа; кожа потемнела, - кажется, бубонная чума; живот рвут на части жестокие судороги, язык кажется горьким и ядовитым, зубы шатаются, в ушах звенит, и через несколько минут мои пальцы, сложные мышцы, изящные маленькие кости окончательно откажутся мне служить, между клавишами пишущей машинки уже и так слишком много желатина, плоть скользнет, как разложившейся, прогнивший плащ с моего скелета, но я должен писать до тех пор, пока могу... швршш кпршш ддддд ддддд...

Травинка

 (перевод Е. Петровой)

С самого начала было ясно, что Ультар виновен. Советники вальяжно раскинулись на своих местах, а служители принялись умащать различными притираниями и снадобьями металлические кисти-тиски и чувствительные сочленения.

Из семнадцати членов Совета самым непримиримым оказался Кронт. Его стальная рука щелкала, круглые серые окуляры вспыхивали красным огнем.

— Я требую для него наказания ржавчиной!

— Ржавчиной? — переспросил Оум. — Не слишком ли сурово?

Кронт выставил вперед легированную черепную коробку.

— Нет. В самый раз. Такому только дай волю — он подорвет все устои государства Оубот.

— Постойте, — рассудительным тоном заговорил Лионе. — Может, достаточно подвергнуть его короткому замыканию на пару лет? К чему такая садистская жестокость, Кронт?

— Именем Великого Оубота! — воскликнул Кронт. — Неужели ты не видишь масштабов опасности? Эксперименты с протоплазмой!

— Я согласен, — поддержал кто-то третий. — За такое надо беспощадно карать. Если Ультар доведет свои опыты до конца, он, чего доброго, погубит цивилизацию, которая существует вот уже триста тысяч лет. Ультара надлежит вывезти в открытое море, только без смазки и в полном сознании. А там погрузить в пучину. Коррозия разъест его не сразу, на это уйдет не год и не два, пусть страдает, покуда будет крошиться и ржаветь. Надо проследить, чтобы на черепной коробке не было ни малейшего изъяна, а то под водой вмиг замкнет — и конец.

Собравшиеся задрожали тихой, незаметной постороннему взгляду металлической дрожью.

Кронт, покачиваясь, встал и обратил к остальным жесткое, вытянутое лицо с синеватым отливом.

— Прошу общего волеизъявления. Будем голосовать. Кто за то, чтобы приговорить Ультара к казни через коррозию? Голосуем!

На какой-то миг собрание проявило нерешительность. Всеми пятнадцатью футами сварного корпуса Кронт с усилием возвысился над смазочной камерой.

Кисти-тиски на рычагах рук потянулись кверху. Сначала шесть. Потом еще четыре. Оум, а с ним пятеро других воздержались. Кронт пересчитал тиски молниеносным взглядом своих окуляров.

— Вопрос решен. Через сто секунд в сторону лаборатории Ультара стартует экспресс-ракета с уровня СВ. Мы должны на нее успеть!

Пол притягивал громоздкие магнитные пластины — это тщательно смазанные металлические туловища бесшумно поднялись с мест.

Советники поспешили к широкому порталу. Замыкали шествие пятеро несогласных, и с ними Оум. У самого портала он остановил Кронта.

— У меня к тебе один вопрос, Кронт.

— Не тяни. Время идет.

— Ты ведь… ее видел.

— Протоплазму?

— Вот именно. Ты ее хорошо рассмотрел?

Кронт кивнул:

— Вполне.

— Что она собой представляет? — спросил Оум. Кронт помедлил с ответом, но в конце концов с расстановкой проговорил:

— Одного ее вида достаточно, чтобы остановить ход вещей в государстве Оубот. Это воплощенный ужас. Что-то невообразимое. Советую тебе самому в этом убедиться.

Оум решился не сразу:

— Я полечу со всеми.

— Тогда не мешкай. Осталось пятьдесят секунд.

Они поравнялись с остальными.


Необъятное море застыло, как тыльная сторона вялой, мертвенно-бледной ладони. По венам и артериям текли только серые лунные приливы. Одна волна беззвучно подталкивала другую. А глубины и вовсе застыли навеки. Покой этой бездны не смущали ни жабры, ни плавники, ни глаза; в ней лишь дрейфовали мягкие частицы ила которые вздымались и оседали, повинуясь приливам. Море было мертвым.

Леса тоже молчали. Кустарники обнажились, деревья с тоской тянулись вверх среди пустынной тишины, которую не нарушал ни птичий щебет, ни осторожный шорох звериных лап по опавшим листьям, ни протяжный крик, ни трубный лосиный рев, ни ропот бурундука. Только ветер тянул короткие, заунывные песни памяти, которые он перенял триста тысяч лет назад у созданий, именуемых птицами. Безжизненный лес стоял на безжизненной земле. Деревья не клонились от ветра, они давно окаменели, заслонив собой такую же твердую, окаменевшую почву, которая не родила ни трав, ни цветов. Земля была мертва, как и море.

Но вот не знающее птиц небо над этой мертвой землей взрезал металл. В мертвом воздухе просвистела ракета.

Очень скоро в вышине остался лишь тонкий шлейф золотистого порошка — ракета исчезла, унося Кронта и его собратьев в сторону крепости Ультара…

После посадки открылся люк, и пассажиры без промедления сошли на землю.

— Давно вас поджидаю, — сказал Ультар из дверей своей лаборатории. — Я так и знал, что ты, Кронт, возьмешь с собою весь Совет. Что ж, входите. Температура ваших тел подсказывает, что мне уже назначена казнь через коррозию. Посмотрим. Входите, раз прилетели.

Дверь лязгнула и закрылась за членами Совета. Ультар повел их по коридору-туннелю в какой-то полутемный зал.

— Прошу садиться, властители Оубота. Нечасто у нас бывают такие высокие гости. Я польщен.

У Кронта вырвался гневный щелчок.

— Перед казнью ты должен показать нам протоплазму — тогда мы сможем вынести свой вердикт и уничтожить ее.

— Нельзя ли обойтись без этого?

— Где ты ее прячешь?

— Здесь.

— Говори, где!

— Терпение, Кронт.

— На бунтовщика у меня терпения нет!

— Это заметно.

В углу зала стоял большой квадратный ящик, из которого на близлежащую поверхность стен падал мягкий свет. Содержимое ящика было спрятано под желтым пологом.

Точно рассчитанным чеканным шагом Ультар приблизился к ящику и поколдовал над температурными датчиками. Сверкая окулярами, он сорвал желтое покрывало.

Посетители недовольно задребезжали. Окуляры замигали, меняя цвет. Туловища беспокойно заскрипели. Ничего хорошего ждать не приходилось. Все двинулись вперед, окружили ящик и стали заглядывать внутрь. Зрелище оказалось кощунственным, гнусным, если не сказать больше.

Там что-то росло.

Нечто набиралось сил. Нечто, способное изменяться и плодиться. Зарождаться и умирать.

Умирать.

Что за нелепость! Смерти быть не должно, нигде и никогда!

А эта субстанция могла сгнить и превратиться в ничто, налиться кровью, зардеться цветом. Она могла чувствовать, гореть в огне, реагировать на боль, тепло и холод. Нелепая, нелепая сущность, страшная, непостижимая, кошмарная и непредсказуемая!

Это была розовая плоть, шести футов в высоту, с непомерно длинными плотскими руками и парой длинных плотских ног. А еще — эти названия сохранила мифология — взгляду открылись два совершенно лишних органа: рот и нос!


Оум почувствовал, что его механизм бесшумно заворочался. В увиденное трудно было поверить. В памяти всплывали полузабытые мифы эпохи Плоти и Тьмы. Полуправда, полумолва, невнятные слухи и шепоты созданий, которые не конструировались, а рождались!

Слыханное ли дело — такое кощунство? Развиваться, а не быть собранным из деталей? Мыслимо ли достичь совершенства, если не полагаться на безупречные расчеты ученых Оубота? Этот кусок плоти весьма далек от совершенства. Только тронь — сломается, чуть прибавь тепла — растает, убавь — замерзнет. Поразительно, конечно, что этот комок растет — но тоже, как посмотреть. Чтобы он вырос, требуется везение. Чистое везение.

То ли дело — обитатели Оубота! Вот где совершенство. Причем, как ни парадоксально, со временем они становятся все более совершенными. Им ничего не стоит просуществовать сто, двести тысяч лет. Взять хотя бы его самого: перевалило за тридцать тысяч, а все еще юноша!

Но — плоть? Да еще наделенная, в силу какой-то прихоти космического бытия, интеллектом, здоровьем, долголетием? Глупая бессмысленная затея; куда лучше собрать организм из готовых узлов и блоков, соединить их железом и красно-синими проводами, по которым побежит ток!

— Вот, смотрите, — с гордостью, но без тени бахвальства сказал Ультар; его голос звучал уверенно и смело. — Кости, плоть, кровь и немного фантазии — получилось тело.

Пораженные члены Совета не проронили ни слова и только скрежетали внутренностями. Ни один из них не сдвинулся с места. Они смотрели прямо перед собой.

— Устрашающая картина, — выговорил наконец кто-то. — Где ты это взял?

— Создал сам.

— Как ты до такого додумался?

— Трудно сказать. Эта мысль давно меня будоражила. Десять тысяч лет назад, гуляя по каменному лесу, я нашел травинку. Да-да, случайную, тонкую, зеленую травинку, самую последнюю на этом свете. Вы не представляете, как я разволновался. Взял в руки это маленькое зеленое чудо и внимательно рассмотрел. От радости меня чуть не разорвало на миллион кусков. С большой осторожностью, втайне от всех я принес травинку к себе домой. Такое сокровище!

— Ты нагло преступил закон, — бросил Кронт.

— Ах да, закон! — подхватил Ультар. — Триста тысяч лет назад, когда мы испепелили птиц прямо в воздухе, убили змей и лисиц в их норах, истребили рыб и всех млекопитающих, включая человека…

— Это запрещенные названия!

— Однако не забытые. Их сохранила память. Так вот: мы увидели, что леса все равно растут. Тогда мы превратили леса в камень, уничтожили траву и цветы, чтобы жить в пустом каменном мире. Да что там говорить: мы уничтожили даже микробов, которые были невидимы, потому как боялись всего, что растет!

Кронт проскрежетал:

— Мы ничего не боялись!

— Неужели? Ну, допустим. Позволь мне все же договорить. Мы сбивали летящих птиц, опыляли насекомых с воздуха, убивали цветы и травы, но одна слабая травинка все же уцелела, я нашел ее, принес к себе, выходил, и она стала у меня расти — за сто лет выросло десять миллионов травинок. Я занялся их изучением, потому что они состояли из растущих клеток. Каково же было мое ликование, когда появился первый цветок!

— Цветок?!

— Совсем маленький. Синий цветок, результат тысячелетних опытов. От него пошли новые цветы, потом еще и еще; через пятьсот лет удалось вывести целый куст, а четыре столетия спустя — деревце. Это было удивительное время, доложу я вам, время трудов и наблюдений.

— Но это! — вскричал Кронт. — Как тебе удалось?

— Я начал поиски. Прочесал весь мир. Если удалось найти одну травинку, рассуждал я, значит, можно отыскать и что-нибудь другое, хотя бы чудом ускользнувшую ящерицу, змею, да мало ли что. Мне чрезвычайно повезло. Я поймал маленькую обезьянку. С тех пор миновало тысячелетие, даже больше. Содержание в лабораторных условиях, искусственное осеменение, исследования на генном и клеточном уровне — и вот результат, причем неплохой.

— Этот вид деятельности запрещен.

— Знаю. Строжайше запрещен. Скажи-ка, верховный, известно тебе, зачем на Земле уничтожили все живое?

Верховный помедлил:

— Чтобы обезопасить правительство Оубота.

— Разве ему что-то угрожало?

— Коррозия.

— Нет, кое-что посильнее коррозии, — негромко сказал Ультар. Нам угрожал иной образ жизни и мышления. Восхитительное несовершенство, непредсказуемость, искусство, литература — вот в чем была угроза, поэтому мы истребили живую материю, объявив ее крамолой, запретили даже смотреть на живую плоть и упоминать ее в разговоре.

— Ложь!

— Вот как? — не сдавался Ультар. — Скажи, кому принадлежал мир до нашего прихода?

— Мир всегда принадлежал нам. Всегда.

— А где же была живая материя? Объясни.

— Она представляла собой всего-навсего эксперимент, который случайно вышел из-под нашего контроля, да и то ненадолго. Какой-то ученый из Оубота по недомыслию создал чудовище из плоти и крови, оно принесло потомство, и эти особи стали служить Оуботу, а потом на какое-то время сумели свергнуть наше правление. В конце концов Оубот вынужден был их уничтожить.

— Религиозный догматизм! — возразил Ультар. — Тебя приучили думать именно так. Но я-то знаю правду. Все имеет свое начало, верно?

— Разумеется. Все имеет свое начало. В Евангелии от Металла сказано, что Вселенная была выточена одним резцом Великой Машины. Все мы — лишь маленькие оуботы этой Великой Машины.

— Но ведь все началось с самого первого оубота?

— Именно так.

— Кто же его создал?

— Другая машина.

— А что было еще раньше, в самом начале? Кто создал машину, создавшую Оубота? Я отвечу. Живая материя. Она создала первую машину. Живая материя когда-то правила этим континентом и всеми другими континентами. Потому что она развивается. А машины не развиваются, их собирают в готовом виде. Сконструировать их могла только живая материя!

Верховный пришел в бешенство:

— Нет, нет! Что за дикие домыслы!

— Слушай дальше, — сказал Ультар. — Мы не желали терпеть рядом с собой живых, несовершенных людей. Они виделись нам глупыми и нелепыми; более того, они занимались изобразительными искусствами и музыкой. Они были смертны. В отличие от нас. Мы их уничтожили потому, что они путались под ногами, занимали место в нашей безупречной Вселенной. А после этого при шлось лгать самим себе. Мы, по-своему, безмерно тщеславны. Как человек выдумал себе бога по своему образу и подобию, так и мы выдумали себе бога, похожего на нас. Не могли же мы допустить, что наш бог подобен человеку, вот мы и уничтожили все проявления жизни на Земле, наложив запрет на всякое упоминание протоплазмы. Мы остались машинами, которые созданы машинами, такова суть, такова истина.

Он закончил свою речь. Все молчали. Наконец Кронт спросил:

— С какой целью ты это сделал? Зачем сотворил несовершенную особь из живой плоти?

— Зачем? — Ультар повернулся лицом к ящику. — Взгляни на это создание, на человека. Он мал и беззащитен. Его жизнь чего-то стоит, хотя бы по причине этой беззащитности. Из своих страхов, тревог и сомнений он и создавал когда-то великое искусство, великую музыку, великую литературу. А мы? Мы не создаем ничего. Какой смысл что-то создавать, если наша цивилизация вечна и не отягощена ценностями? Ценно лишь то, что преходяще, дорого то, что может исчезнуть. Солнечный день хорош для нас только тем, что таких дней — множество, все видели подобные дни, но погода, в силу своей переменчивости, — это одно из немногих проявлений красоты, с которым мы вынуждены мириться. А мы неизменны, потому для нас не существует ни красоты, ни искусства. Смотрите: вот он лежит и видит сны, но скоро проснется. Маленький, мучимый страхом человек, всегда стоявший на волосок от гибели, — он создал прекрасные книги, которые намного переживут своего создателя. Я видел эти книги в запрещенных библиотеках: в них объясняется, что такое любовь, нежность, ужас. А что представляет собою музыка, если не восстание против зыбкости бытия и неминуемой смерти? Какие совершенные творения созданы этими несовершенными существами! У них были возвышенные помыслы и возвышенные заблуждения, они вели войны и делали непростительные ошибки, но нам, совершенным, это недоступно. Действительно, нам недоступна смерть, в нашей среде это редчайшее явление, оно не относится к разряду ценностей. А этот человек знает, что такое смерть и что такое красота, потому-то я и начал опыты с живой материей — чтобы вернуть в этот мир хоть частицу красоты и зыбкости. Только тогда жизнь приобретет для меня смысл, хотя мои скромные возможности не позволят мне ощутить это полной мерой. Он познал радость боли — да-да, боль тоже может приносить радость, ибо не дает забыть о чувствах; он жил, принимал пищу — нам это недоступно; он познал таинство любви и воспитания себе подобных; он познал состояние сна, в котором к нему приходили сновидения — с нами такого не бывает; вот и теперь ему снятся чудеса, каких нам не увидеть и не постичь. А вы стоите перед ним в страхе, вы боитесь всего, что прекрасно и бесценно.

Члены Совета замерли. Кронт обернулся к ним:

— Слушайте, все. Я запрещаю говорить о том, что вы здесь увидели. Никому ни слова. Понятно?

Советники закачались с натужным скрипом.

Спящий зашевелился и дернулся, у него дрогнули веки, шевельнулись губы. Человек просыпался.

— Казнь через коррозию! — завопил Кронт, бросаясь вперед. Взять Ультара! На ржавчину его! На ржавчину!

Стихи

(перевод Е. Петровой)

Вначале дело шло к тому, что на бумагу просто-напросто ляжет очередное стихотворение. Но потом Дэвид взял его в оборот, стал расхаживать по комнате и при этом бормотал себе под нос еще более истово, чем в прежние годы, удручавшие мизерными гонорарами. Он так самозабвенно шлифовал поэтические грани, что Лиза почувствовала себя забытой, ненужной, отодвинутой в сторону — ей оставалось только дожидаться, пока он закончит творить и снова обратит на нее внимание.

И вот наконец получилось.

На обороте старого конверта еще не высохли чернила, а Дэвид, лихорадочно поблескивая воспаленными глазами, уже протягивал ей написанное. Она прочла.

— Дэвид… — прошептала она.

От сопереживания у нее тоже задрожали руки.

— Неплохо, верно? — вскричал он. — Чертовски хорошо!

Их скромный домишко закружился вокруг Лизы деревянным вихрем. Она вчитывалась в эти строки, и ей казалось, что слова плавятся и перетекают в живую природу. Бумажный прямоугольник превратился в залитое солнцем окно, за которым вставал незнакомый, ослепительный, янтарный мир! Мысли закачались, как невидимый маятник. Она испуганно вскрикнула и ухватилась за выступ этого окна, чтобы не рухнуть вниз головой в трехмерную невозможность!

— Дэвид, как свежо, как прекрасно… даже страшно.

У нее возникло такое чувство, будто ее сложенные пригоршней ладони держат столбик света: пройди его насквозь — и попадешь в необъятные просторы пения, красок, неизведанных ощущений. Каким-то чудом Дэвид поймал, стреножил и удержал реальность, субстанцию, атомы — взял их в бумажный плен одним росчерком пера!

Он поведал о влажной зелени долины, где тянется вверх эвкалиптовая роща и птицы раскачиваются на ветках. А в чашах цветов жужжат моторчики пчел.

— Блестяще, Дэвид. Лучшее из того, что ты написал!

В тот же миг ее захлестнула внезапная идея, от которой еще сильнее застучало сердце. Ей неудержимо захотелось спуститься в долину и сравнить это тихое место с тем, что описано в стихотворении. Она взяла Дэвида под руку:

— Милый, давай прогуляемся… прямо сейчас.

Окрыленный, Дэвид не стал спорить, и они вдвоем, оставив позади одиноко стоящий среди холмов домик, двинулись по дороге. На полпути она почему-то передумала и захотела вернуться, но прогнала эту мысль, тряхнув своей прекрасной, точеной головкой. В конце тропинки почему-то сгустился зловещий полумрак, неожиданный для этого времени суток. Чтобы скрыть тревогу, она старалась говорить непринужденным тоном:

— Ты так долго бился над этими великолепными стихами. Я всегда знала, что твои труды увенчаются успехом. Чувствую, этот момент настал.

— Благодаря терпению моей жены, — сказал он.

Тропа обогнула высокий утес, и на землю пурпурной завесой упали сумерки.

— Дэвид! — В непрошеной темноте она стиснула его руку и крепко прижалась к нему. — Что произошло? Куда подевалась долина?

— Да вот же она!

— Но почему здесь так темно?

— Хм… да… пожалуй… — Он растерялся.

— Цветы исчезли.

— Не может быть, я их видел сегодня утром!

— И описал в стихотворении. А где дикий виноград?

— Должен быть на месте. Еще и часу не прошло. А ведь и вправду темнеет. Давай-ка поворачивать к дому. — Он и сам оробел, вглядываясь в едва брезжущий свет.

— Я ничего не узнаю, Дэвид. Травы нет, деревья исчезли, и кусты, и лоза, все исчезло!

Она затихла, и тут на них обрушились неестественное молчание равнодушного пространства, непонятное безвременье, безветрие, тягостное и пугающее ощущение пустоты, словно вокруг кто-то прошелся гигантским пылесосом.

Дэвид чертыхнулся, но пустота не ответила эхом.

— Темно, хоть глаз выколи. Завтра утром разберемся.

— А вдруг все это никогда не вернется? — Ее бил озноб.

— Что на тебя нашло?

Она протянула ему старый конверт, исписанный стихами. От бумаги исходил теплый и чистый желтый свет, словно за нею ровно горела свеча.

— Твои стихи достигли совершенства. И даже чего-то большего. Вот что произошло. — Ее голос сделался монотонным и чужим.

Она перечла стихотворение. И похолодела.

— Долина теперь здесь. Читаешь — и будто распахиваешь ворота, идешь тропинкой по колено в траве, вдыхаешь аромат винограда, слушаешь пчел на золотистых воздушных волнах, видишь, как на ветру кувыркаются птицы. Бумага растворяется, перетекает в солнце и воду, в краски жизни. Она не в силах удержать буквы и слова, она оживает!

— Ну, знаешь, — возразил он, — это уж чересчур. Заумь какая-то.


Бок о бок они бежали по тропе. За пределами темного вакуума их встретил ветер.

Сидя у окна в своем скромном домишке, они смотрели в сторону долины. Вокруг по-прежнему царил послеполуденный свет. Не тусклый, не рассеянный, не пустой, как там, в чаше среди гор.

— Ерунда. Стихи не имеют такой силы, — сказал он.

— Слова — это символы. Из них рождаются образы.

— По-твоему, я пошел еще дальше? — язвительно спросил он. — Как же мне это удалось, скажи на милость? — Потрясая старым конвертом, он хмуро вглядывался в рукописные строчки. — Выходит, я создал нечто большее, чем символы — материю и энергию. Не ужели я сжал, спрессовал, сконцентрировал саму жизнь? Неужели материя проходит сквозь мое сознание, как лучи света через увеличительное стекло, чтобы превратиться в тонкий, ослепительный язычок пламени? Стало быть, я способен сделать отпечаток жизни, выжечь его на бумаге этим язычком огня? Боже правый, от таких мыслей недолго свихнуться!

По дому, кружась, пролетел ветер.

— Если мы с тобой еще не свихнулись, — проговорила Лиза, обмирая от этого шороха, — есть только один способ проверить наши подозрения.

— Какой же?

— Поймать ветер.

— Поймать? Посадить в клетку? Обнести бумажно-чернильной стеной?

Она кивнула.

— Нет, я не стану себя дурачить. — Дэвид покачал головой.

Увлажнив губы, он долгое время сидел молча. Потом, проклиная себя за любопытство, перешел к столу и неловко подвинул поближе перо и чернильницу. Его взгляд упал на жену, потом на ветреный пейзаж за окном. Обмакнув перо, он начал выводить на бумаге ровный, таинственный след.

Вдруг наступило полное безветрие.

— Ветер, — промолвил он, — посажен в клетку. Чернила высохли.


Заглядывая ему через плечо, она читала стихи и погружалась в стремительные прохладные струи, отдавалась бризу далеких океанов, вдыхала запахи пшеничных акров и початков молодой кукурузы, а еще кирпично-цементный угар больших городов.

Дэвид вскочил из-за стола так резко, что его стул опрокинулся, будто в припадке. Не разбирая дороги, он устремился вниз по склону и даже не обернулся на отчаянный зов Лизы.

Вернувшись домой, он то содрогался от рыданий, то впадал в глубокое оцепенение, а потом без сил рухнул в кресло. Всю ночь он курил трубку и с закрытыми глазами разговаривал сам с собой, стараясь не повышать голос:

— Я обрел власть, доселе неведомую ни одному человеку. Мне пока неизвестны ее границы, пределы и возможности. Магия тоже имеет свое начало и свой конец. Ах, Лиза, видела бы ты, что я сделал с этой долиной! Она исчезла, просто исчезла, вернулась в первобытный хаос. А красота перекочевала сюда! — Он открыл глаза и уставился на стихотворение, как на священный Грааль. — Здесь она в вечном плену, в ночных строках на клочке бумаги! Я войду в историю как величайший поэт! Это было мечтой всей моей жизни.

— Мне страшно, Дэвид. Надо порвать стихотворение и бежать из этих мест!

— Уехать? Именно теперь?

— Тут опасно. Вдруг твоя власть выйдет за пределы долины?

У него в глазах вспыхнул яростный блеск:

— Значит, я смогу уничтожить и вместе с тем обессмертить Вселенную. Сонет, задумай я его сочинить, будет иметь такую силу.

— Но ты не станешь его сочинять, правда? Пообещай мне, Дэвид!

Он ее не слышал. Можно было подумать, его занимает музыка космоса, движение крыльев в прозрачной вышине. Казалось, он прикидывает в уме, сколько столетий томилась здешняя земля в ожидании поэта, который напитается ее силой. Долина превратилась для него в центр мироздания.

— Это будут великие стихи, — задумчиво говорил он. — Превосходящие все, что было написано до меня. Они затмят славу Китса, Шелли, Браунинга и все прочих. Стихи о Вселенной. Впрочем, нет. — Он скорбно покачал головой. — Боюсь, мне это не под силу.

Затаив дыхание, Лиза сидела рядом.

С улицы влетел новый порыв ветра, чтобы занять место плененного собрата. Только теперь у Лизы вырвался вздох облегчения.

— Я вдруг испугалась, что ты преступил черту и взял в плен все ветра на земле. Значит, это была ложная тревога.

— Ничего себе, «ложная тревога»! — с жаром воскликнул он. — Это настоящее чудо!

И он сжал ее в объятиях, осыпая поцелуями.

За пятьдесят дней на свет появилось пятьдесят стихотворений. В них высилась скала, качался стебель, раскрывался бутон, белел камешек, полз муравей, на землю опускалось птичье перо и марево дождя, с гор сходила лавина, солнце иссушало череп, со стуком падал ключ, ломался ноготь, разлеталась вдребезги электрическая лампочка.

Признание обрушилось на него тропическим ливнем. Его стихи пользовались огромным спросом, их читали во всех уголках земного шара. Критики называли эти шедевры «кусочками янтаря, в которых застыли фрагменты жизни», и утверждали, что «каждое стихотворение — это окно в большой мир…»

В одночасье он стал знаменитостью. Потребовался не один день, чтобы до него это дошло. Встречая свое имя на книжных переплетах, он признавался, что не верит своим глазам. С трудом верилось и тому, что писали в рецензиях.

Потом у него в душе стал тлеть уголек, который раздувался все сильнее и со временем принялся пожирать его тело, руки, ноги, лицо.

Среди шумихи и славословия жена прижималась к нему щекой и нашептывала:

— Настал твой звездный час. Когда еще такое повторится? Никогда.

Он показывал ей письма, которые получал из самых разных мест.

— Видишь? Вот, например. Из Нью-Йорка. — От возбуждения он заморгал и не смог усидеть на месте. — Заказывают новые стихи. Возьмут хоть тысячу. Или вот еще, взгляни. — Он протянул ей письмо. — Этот издатель говорит: если я способен так несравненно писать про какой-то камешек или каплю воды, подумать только, что получится, когда я… ну, скажем так, обращусь к реальной жизни. К живой материи. Нет, ничего грандиозного. Взять, допустим, амебу. Или, к примеру, птицу — я как раз сегодня утром видел…

— Птицу? — Она застыла в ожидании объяснений.

— Да-да, колибри — она то зависала в воздухе, то опускалась, то взмывала вверх.

— Надеюсь, ты не…

— А почему бы и нет? Это всего лишь птичка, одна из миллиардов ей подобных, — застенчиво сказал он. — Одна птаха, одно стихотворение. Не лишай меня такой малости.

— Одна амеба, — глухо подхватила жена. — А потом одна собака, один человек, один город, один континент, одна Вселенная?

— Что за чушь. — У него нервно дернулась щека; он принялся расхаживать по комнате, откидывая со лба темные волосы. — Не надо драматизировать. Ну, допустим, одна собака… а по большому счету, и один человек — что здесь такого?

Она вздохнула:

— Именно этого ты страшился, в этом видел опасность, когда впервые открыл свой дар. Не забывай, Дэвид: эта власть на самом деле тебе не принадлежит, мы по чистой случайности поселились вблизи долины…

Теперь он заговорил очень тихо.

— Случайность или судьба — какая разница? Важно то, что я сейчас на вершине, а все прочие… все эти… — Он вспыхнул и замолчал.

— Договаривай, — поторопила она.

— Все прочие называют меня величайшим поэтом за всю историю человечества!

— Это тебя погубит.

— Ну и пусть! Хватит об этом.

Он удалился к себе в кабинет и с досадой присел у окна, глядя на грунтовую дорогу. Не успел он прийти в себя, как ему на глаза попалась каштановая собачонка, которая трусила по обочине, вздымая бурунчики пыли.

— Да, я чертовски хороший поэт, — зашептал он, берясь за перо.

На бумагу легли четыре торопливых строки.

Собачонка время от времени визгливо тявкала, огибая дерево или натыкаясь на зеленый куст. Перепрыгивая через лозу, она ни с того ни с сего умолкла и начала рассыпаться в воздухе, а потом и вовсе исчезла.

Запершись в кабинете, он лихорадочно строчил стихи, пересчитывал камешки в саду и простым упоминанием превращал их в звезды, увековечивал облака, шершней и пчел, гром и молнию — всего лишь завитками своего почерка.

Как он ни прятал самые сокровенные стихи, они все же попались на глаза жене.

Однажды, вернувшись после длительной вечерней прогулки, он застал ее над разложенными рукописями.

— Дэвид, как это понимать? — требовательно спросила она, переполняясь холодным гневом. — Это стихотворение. Сначала собака. Потом кошка, пара овец — и в конце концов… человек!

Он выхватил у нее листы.

— Подумаешь! — Ящик письменного стола с грохотом захлопнулся. — Никчемный дед, старые овцы, блохастая шавка! Без них воздух чище!

— А это? Как ты это объяснишь? — Она держала перед глазами самый последний листок. — Женщина. Трое детей из Шарлоттенвиля!

— Ты чем-то недовольна? — желчно бросил он. — Художник должен экспериментировать. Везде и во всем. Я не могу сидеть сложа руки и мусолить одни и те же темы! У меня далеко идущие планы, но тебе этого не понять. Великие планы. Буду писать обо всем. Захочу — рассеку на части небеса, порву в клочья миры, буду жонглировать светилами, как игрушками, стоит мне только пожелать.

— Дэвид… — Эти слова ее потрясли.

— Что захочу, то и сделаю!

— Ты еще не вышел из детства, Дэвид. Как же я раньше не сообразила. Если так будет продолжаться, я не смогу с тобой жить.

— А придется, — сказал он.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он и сам не знал, что хочет сказать. Беспомощно озираясь, он выдавил:

— Я хочу сказать… хочу сказать… если ты попробуешь уйти, я сяду к столу и опишу тебя черным по белому…

— Ах, ты… — У нее поплыло перед глазами.

Она расплакалась. Совсем тихо, почти беззвучно, только вздрагивали плечи, и хрупкая фигурка вжималась в кресло.

— Извини, — сказал он неловко; ему претила эта сцена. — Я не так выразился. Не сердись, Лиза. — Приблизившись, он положил руку ей на плечо.

— Я тебя не покину, — выговорила она.

И, закрыв глаза, погрузилась в раздумья.


Ближе к вечеру она вернулась из города, купив запас продуктов и большую, отливающую блеском бутылку шампанского. Дэвид рассмеялся:

— Что мы отмечаем?

— Как что? — Она протянула ему бутылку. — Отмечаем твою славу величайшего поэта на свете!

— Не вижу повода для сарказма, Лиза, — сказал он, наполняя бокалы. Предлагаю тост за… за Вселенную. — Он сделал первый глоток. — Отличная штука. — Он указал на ее бокал. — Почему ты не пьешь? Не нравится?

В ее увлажнившихся глазах читалась грусть. Она долила ему еще шампанского и подняла свой бокал:

— За то, чтобы мы всегда были вместе. Всегда.

Комната покачнулась.

— Ударило в голову, — без улыбки сообщил он, присаживаясь, чтобы не потерять равновесие. — Вредно пить на пустой желудок. О господи!

Прошло минут десять. Она снова наполнила его бокал. Без всякой причины ее лицо вдруг озарилось счастьем. А он хмурился, разглядывал перо и бумагу, а сам тем временем пытался принять решение.

— Лиза?

Тихонько напевая, она уже готовила ужин.

— Я настроился. Весь вечер думал, и…

— И что, дорогой?

— И теперь готов написать величайшее стихотворение всех времен — немедленно!

У нее дрогнуло сердце.

— Про нашу долину?

— Нет, нет! — самодовольно ухмыльнулся он. — Бери выше! Гораздо выше!

— Боюсь, не угадаю, — призналась она.

— Все просто.

Он сделал очередной глоток. Хорошо, что жена сообразила купить шампанского: оно будоражит мысли. Он занес перо над чернильницей.

— Я напишу стихотворение о Вселенной! Надо только подумать…

— Дэвид!

Он даже вздрогнул.

— Что такое?

— Нет, ничего. Может, выпьешь еще шампанского, милый?

— А? — Он слегка удивился. — Не откажусь. Наливай.

Стараясь казаться непринужденной, она уселась рядом.

— Расскажи-ка подробнее. О чем ты собираешься написать?

— О Вселенной, о звездах, об изящных танцах планет, о том, как бьются в эпилептическом припадке кометы, как мельтешат астероиды, словно инфузории под исполинским микроскопом, как рыщут вслепую метеоры, а гигантские солнца сливаются в жарких объятиях — я опишу все и вся, как возжелает мой разум! Землю, солнце, звезды!

— Нет! — вскричала она, но вовремя спохватилась. — Я хочу сказать, милый, не надо замахиваться на все сразу. Лучше двигаться постепенно…

— Постепенно! — Он скорчил презрительную гримасу. — Я только и делал, что двигался постепенно, однако не пошел дальше ромашек и одуванчиков.

Его перо побежало по бумаге.

— Что ты делаешь? — Она схватила его за локоть.

— Отстань! — Он оттолкнул ее.

Но она успела заметить черную строку:

— «Пределов нет планетам, звездам, солнцам…»

Не помня себя, она закричала:

— Постой, Дэвид, вычеркни, пока не поздно! Прекрати!

Он посмотрел на нее так, будто их разделял длинный, темный, гулкий туннель:

— Вычеркнуть? Еще чего? Это же поэзия! Не вычеркну ни единого слова. Я остаюсь поэтом!

Она кинулась на него и ощупью выхватила перо. А потом в мгновение ока вымарала всю строку.

— Пока не высохли чернила, пока не высохли чернила!

— Идиотка! — заорал он. — Не смей ко мне приближаться!


Она бросилась к окну. Первые вечерние звезды были на месте, и полумесяц тоже. От облегчения у нее вырвался сдавленный всхлип. Резко обернувшись, она устремилась к мужу.

— Хочу помочь тебе…

— Не нуждаюсь!

— Ты что, ослеп? Разве тебе не видна сила твоего пера?

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, она налила ему еще шампанского; оно было принято без возражений.

— Ах, — устало вздохнул он, — голова кругом идет.

Но это его не остановило, и он продолжал писать, не сводя глаз с нового листа бумаги.

— Вселенная… ей края нет… и мириады звездных глаз…

Она лихорадочно подбирала слова, хотя бы обрывки фраз, которые могли бы отвлечь его от этого занятия.

— Слабые стихи, — выпалила она.

— Почему это слабые? — не отрываясь, переспросил он.

— Надо заложить основу, а на ней уже строить здание, — рассудительно пояснила она. — Вначале показать, как заводится пружина часов или как Вселенная начинается с молекулы, а потом прорастает сквозь звезды небесным фейерверком…

Перо замедлило бег; Дэвид нахмурился.

Заметив, что ее слова возымели действие, она поспешила продолжить:

— Понимаешь, милый, тебя захлестывают эмоции. Не нужно начинать с грандиозных вещей. Прибереги их на самый конец. Двигайся к кульминации шаг за шагом!

Между тем чернила высыхали. Она не сводила глаз с исписанного листа. Еще каких-то шестьдесят секунд… Он оторвал перо от бумаги.

— Возможно, в этом что-то есть. Повторяю: возможно. — Он отложил перо в сторону.

— Так оно и есть, я убеждена, — засмеялась она. — Дай-ка мне ручку… вот так…

Она боялась получить отпор, но он сидел молча, подперев ладонью свой бледный лоб, и мучился от избытка выпитого шампанского.

Ее рука перечеркнула стихотворение жирной чертой. У нее замерло сердце.

— Вот теперь, — заботливо сказала она, — ты возьмешься за перо, а я буду помогать. Начинай с малого и возводи здание, как пристало художнику.

Его глаза подернулись серой поволокой:

— Может, ты и права. Может быть, может быть.

За окном стонал ветер.

— Ну-ка, поймай этот ветер! — предложила она, оставляя лазейку для его тщеславия. — Поймай ветер!

Его пальцы поглаживали ручку.

— Поймал! — раздался хмельной выкрик. — Поймал ветер! Заточил в чернильную клетку!

— Лови цветы! — взволнованно подсказала она. — Не пропусти ни одного цветка в долине! И траву забирай!

— Есть! Поймал цветы!

— Теперь пригорок! — скомандовала она.

— Есть пригорок!

— Долину!

— И долину!

— Солнечный свет, запахи, деревья, тени, дом с садом и все, что в доме!

— Да, да, да, — кричал он, не прекращая писать.

И пока он бойко водил пером по бумаге, она сказала:

— Дэвид, я люблю тебя. Прости меня, милый, за то, что я сейчас сделаю…

— Что? — не расслышал он.

— Ничего особенного. Просто мы не ценим того, что у нас есть, и всегда хотим переступить черту. Ты тоже этого не избежал, Дэвид, и совершил ошибку.

Не отрываясь от работы, он закивал. Она поцеловала его. Он потрепал ее по щеке.

— Знаете что, юная леди?

— Что?

— Вы мне нравитесь, да, голубушка, вы мне определенно нравитесь.

Она встряхнула его за плечи:

— Не спи, Дэвид, не спи.

— Глаза слипаются. Спать хочу.

— Еще не время, дорогой. Вот напишешь стихотворение, последнее стихотворение, Дэвид, самое прекрасное, и уж тогда… Послушай меня…

Он покрутил в руках перо.

— А что писать-то?

Она пригладила его волосы, дотронулась пальцами до его щеки, поцеловала, не сдерживая дрожь. Потом закрыла глаза и начала диктовать:

— Жил-был добрый человек по имени Дэвид, и была у него жена, звали ее Лиза…

Перо двигалось мучительно и устало, еле-еле выводя слова.

— Ну?

— И жили они в домике, что стоял в райских кущах…

У него едва хватало сил продолжать. Но она была начеку. Он поднял глаза:

— Ну? Что дальше?

Она обвела глазами комнату, вгляделась в ночь за окном и услышала, как вернулся ветер, чтобы напеть ей на ухо свою песню. Взяв мужа за обе руки, она стала целовать его сонные губы.

— Вот и все, — сказала она. — Чернила высыхают.


Через полгода в эти края наведались издатели из Нью-Йорка — и вернулись к себе в Нью-Йорк всего лишь с тремя листками бумаги, которые ветер много дней гонял по разоренной, израненной, опустевшей долине.

Издатели в недоумении переглядывались.

— Ну и ну, ничего не осталось, — говорили они. — Голый утес, ни травинки, никаких следов человеческого присутствия. Даже дом, где он жил, как ветром сдуло! Дорога — и та пропала! И его самого нет. И жена сгинула! Ни слуху, ни духу. Можно подумать, лавиной снесло! Голая местность! Все исчезло! Ушло! Остались каких-то три стихотворения!

О поэте и его жене больше никто не слышал. Из Аграрной академии — а это не ближний свет — приезжали в беззастенчиво оголенную долину ученые мужи, но поспешили унести ноги, а потом еще долго качали головами.

На самом же деле, что пропало, то нетрудно отыскать.

Достаточно перелистать страницы его последнего, совсем тонкого сборника и прочесть эти три стихотворения.

И появится она, бледная, прекрасная и бессмертная, излучающая тепло и свежесть, вечно юная, златовласая, подставившая лицо ветру.

Совсем рядом, на следующей странице — он сам, исхудавший, улыбчивый и решительный, с черными как смоль волосами: стоит подбоченившись и оглядывается по сторонам.

А вокруг — бесконечное зеленое бессмертие под сапфировым небом, запах виноградной лозы, покорная пытливому шагу трава по колено, а в ней — паутинка троп, готовая увлечь любого, кто откроет эту книжку, и скромный домик вблизи долины, и щедрое спокойствие солнечных лучей, лунного света и сияния звезд; а они вдвоем, он и она, смеются и вечно идут сквозь вечность.

Одиночество

  (перевод Е. Петровой)

Шесть вечеров подряд они ужинали у костра, ведя неторопливую беседу. На серебристом боку ракеты, доставившей их в эти края, играли отблески пламени. Издали, с голубоватых гор, их костерок выглядел как звезда, что упала среди марсианских каналов с ясного, застывшего марсианского неба.

На шестой вечер, присев к огню, оба внимательно огляделись вокруг.

— Замерз? — спросил Дрю, отметив, что напарника бьет озноб.

— Что? — Смит осмотрел свои руки. — Да нет.

От Дрю не укрылось, что у Смита на лбу проступила испарина.

— У тебя жар?

— С чего ты взял?

— Тоскуешь?

— Возможно. — Дрогнувшей рукой он подбросил в костер поленце.

— В картишки перекинемся?

— Настроения нет.

Дрю прислушался к учащенному, неглубокому дыханию Смита.

— Материал у нас собран. Съемку делали ежедневно, пробы грунта взяли. Загрузились, считай, под завязку. Может, на ночь глядя и стартуем в обратный путь?

Смит рассмеялся:

— Понимаю, тебе тут одиноко, но не до такой же степени?

— Все, хорош.

Они повозили подошвами по холодному песку. Ветра не было. Ровное пламя костра, подпитываемое кислородом из бортового шланга, устремлялось вертикально вверх.

Под тончайшими стеклянными масками пульсировал тонкий слой кислорода, поступающего из кислородных жилетов, надетых под куртки.

Дрю сверился с датчиком. Запаса кислорода хватит еще на шесть часов. Вполне достаточно.

Он взялся за маленькую гавайскую гитару и начал небрежно перебирать струны, запрокинув голову и глядя на звезды из-под полуприкрытых век.

Та девушка, что часто снится мне, —
Она как радуга в небесной вышине.
Глаза лазурные и локон золотой…

Мелодия поднималась по рукам Дрю в его наушники. Смит ее не улавливал — он слышал только пение Дрю. Атмосфера была слишком разреженной.

Мечтают многие о девушке о…

— Замолчишь ты или нет? — взвился Смит.

— Что на тебя нашло?

— Сказано: замолчи! — Откинувшись назад, Смит испепелял его взглядом.

— Ладно, ладно, не кипятись.

Дрю опустил гитару, лег на спину и задумался. Он-то знал, в чем причина. Его мучило то же самое. Холодная тоска, ночная тоска, тоска расстояний, пространства и времени, тоска галактик и перелетов, дней и месяцев.

Ему врезалось в память лицо Анны, мелькнувшее в обрамлении иллюминатора за минуту до старта. Оно было похоже на ожившую искусно вырезанную дымчатую камею под круглым дымчатым стеклом: милое лицо, на губах улыбка, глаза блестят, рука поднята в прощальном взмахе. Потом все исчезло.

Он лениво перевел взгляд на Смита. Тот сидел с закрытыми глазами. Думал о чем-то своем. Не иначе как о Маргарите. Очаровательная Маргарита — карие глаза, шелковистые каштановые волосы. Сейчас она за шестьдесят миллионов миль, в недосягаемом мире, где они все появились на свет.

— Интересно, что они нынче поделывают? — сказал Дрю.

Смит открыл глаза и уставился на него через огонек костра. Даже не уточнив, что имел в виду Дрю, он ответил:

— Ходят на телеконцерты, в бассейн, играют в бадминтон да мало ли что.

Дрю кивнул. Ощутив, как на лбу и ладонях проступает пот, он снова замкнулся в себе. Озноб усилился, в груди заныло пронзительное, щемящее чувство. В эту ночь он решил посидеть без сна. Иначе все будет, как всегда. Из ниоткуда возникнут все те же губы, то же тепло, то же видение. Потом придет ненужное утро, а с ним — возвращение в кошмар безысходности.

Он вскочил как ужаленный.

Смит даже отпрянул.

— Давай пройдемся, чтобы не сидеть на месте, — с горячностью предложил Дрю.

— Можно.

Они шагали по розовым пескам пересохшего морского дна, не произнося ни слова. Дрю немного расслабился и прочистил горло.

— А что будет, — начал он, — что будет, чисто гипотетически, если тебе повстречается марсианка? Вот прямо сейчас?

Смит фыркнул:

— Не дури. Марсианок не бывает.

— А ты вообрази.

— Ну, не знаю, — на ходу ответил Смит, глядя перед собой. Он опустил голову и провел рукой по теплому прозрачному щитку. Меня в Нью-Йорке Маргарита ждет.

— А меня — Анна. Давай трезво смотреть на вещи. Мы с тобой, двое нормальных мужиков, год летели от Земли; нам здесь холодно, тоскливо, рядом ни души, никакого человеческого участия, даже за руку некого подержать. Неудивительно, что мы мечтаем о женщинах, которых оставили на Земле.

— Что толку мечтать; надо с этим завязывать. Тут женского пола не сыщешь, будь оно все трижды проклято!

Они отошли на порядочное расстояние.

— А вообще-то, — поразмыслив, ответил Смит, — если бы нам здесь встретилась женщина, Маргарита — не сомневаюсь — первой вошла бы в положение и меня простила.

— Ты уверен?

— На все сто.

— Или просто строишь догадки?

— Вовсе нет!

— Тогда я тебе кое-что покажу. Оглянись-ка. Вот туда. — Взяв Смита за локоть, Дрю развернул его назад и отвел на полсотни шагов в сторону. — Теперь понимаешь, о чем я толкую?

Смит так и ахнул.

На песке изящной мягкой лункой отпечатался след ноги. Они наклонились и в нетерпеливом волнении провели пальцами по краям. Дыхание со свистом вырывалось из ноздрей. У Смита заблестели глаза.

Они долгим взглядом посмотрели друг на друга.

— А след-то женский! — вырвалось у Смита.

— Да какой аккуратный, — подхватил Дрю, согласно кивая. Я в этом деле кое-что смыслю. Когда-то подрабатывал в обувном магазине. Женскую ножку ни с чем не спутаю. Без единого изъяна!

У каждого в горле застрял сухой ком; бешено застучало сердце. Смит сжимал и разжимал кулаки.

— Боже ты мой, какой маленький отпечаток! Ты глянь на эти пальчики! Прямо точеные!

Он выпрямился, щурясь посмотрел вдаль. А потом с воплем припустил вперед.

— Тут еще один, и еще! И здесь! Они ведут в эту сторону!

— Остынь. — Поравнявшись со Смитом, Дрю схватил его за плечо. — Куда тебя понесло?

— Не держи меня, черт побери! — Смит указал куда-то пальцем. — Я иду по следу.

— А как же Маргарита?

— Нашел время! Пусти, а то врежу!

Недоумевая, Дрю разжал пальцы.

— Как знаешь. Вперед.

Дальше они бежали вместе…

Новые следы, совсем свежие, четко очерченные. Они звали за собой — то частили, то петляли, уходили и возвращались, прочерчивая одинокой цепочкой пересохшее морское дно. Взгляд на часы. Ну, еще пять минут. В темпе. Не тормозить. Бегом. Дрю задыхался от хохота. Бред какой-то. Потеха. Два взрослых мужика ломанулись неизвестно куда. Честное слово, если бы их от одиночества не зацепила всерьез эта затея, он бы рухнул навзничь и смеялся до слез. Вроде бы разумные парни, робинзоны, а погнались за хрупкой невидимкой, за девушкой-пятницей. Ха!

— Над чем смеешься?

— Просто так. Следи за временем. Не дай бог, кислород кончится.

— У нас его с запасом.

— Все равно, следи!

«Понимала ли она, проходя этим путем, — забавлялся своими мыслями Дрю, — что следы в пыли, невинно отпечатанные миниатюрными ножками, посеют смятение в мужских умах? Нет. Даже не подозревала. Ни сном, ни духом».

Как бы то ни было, нельзя отставать от этого одержимого — от Смита. Бред, просто бред, а впрочем — что-то в этом есть.

На бегу Дрю ощутил, как голову окутывает теплый туман. Что ни говори, было бы здорово скоротать ночь у костра с хорошенькой женщиной, взять ее за руку, поцеловать, приласкать.

— А вдруг это какая-нибудь синюшница?

Смит, не останавливаясь, обернулся:

— Что-что?

— Вдруг у нее кожа синяя? Как здешние горы? Что тогда?

— Типун тебе на язык, Дрю!

— Ха! — громыхнул Дрю, и тут они оказались у старого речного русла, а по нему добрались до сухого канала, застывшего в пустоте безвременья.

Следы ненавязчиво звали в сторону предгорий. На подъеме пришлось остановиться.

— Чур-чура, — бросил Дрю, и его пожелтевшие зрачки сузились.

— Не понял?

— Чур-чура, говорю. В том смысле, что я к ней первым подвалю знакомиться. Помнишь, как в детстве говорили: «Чур-чура». Ну, вот. Я сказал «чур-чура». Застолбил свои права.

Смит помрачнел.

— В чем дело, Смит? Боишься соперничества? — спросил Дрю.

Смит не ответил.

— У меня профиль классный, — с нажимом сказал Дрю. — К тому же росту во мне на четыре дюйма больше.

Смит смотрел холодно, не мигая.

— Да, приятель, мы с тобой соперники, — не унимался Дрю. Вот что я тебе скажу, Смит: если у нее есть подружка, можешь рассчитывать на подружку.

— Придержи язык, — отрезал Смит, не сводя с него злобного взгляда.

Улыбка сошла с лица Дрю; он отступил на шаг назад.

— Эй, Смит, зря ты лезешь в бутылку. Кончай психовать. Смотреть тошно. До сих пор мы с тобой прекрасно ладили.

— Не учи. Отвяжись. Между прочим, это я нашел следы.

— Разве?

— Ну, допустим, ты первый их увидел, но это я решил по ним пойти!

— Вот как? — с расстановкой проговорил Дрю.

— Ты сам знаешь!

— Неужели?

— Мать честная, год в космосе, ни людей, ничего, одни перелеты, но стоило этому случиться, стоило обнаружить человеческое присутствие…

— Женское присутствие.

Смит замахнулся. Дрю перехватил его сжатую в кулак руку, заломил ее и влепил Смиту пощечину.

— Опомнись! — прокричал он в застывшее лицо. — Опомнись! — Схватив Смита за куртку, он стал трясти его, как мальчишку. Слушай меня, слушай, болван! Может, эта женщина не свободна. Пораскинь мозгами. Где марсианка, там должен быть и марсианин, смекаешь, придурок?

— Отпусти!

— Сам подумай, кретин.

Дрю толкнул Смита в грудь. Тот пошатнулся и едва устоял на ногах, а потом схватился за пистолет, но передумал и сунул его обратно в кобуру.

От Дрю не укрылось это движение. Он в упор посмотрел на Смита:

— Вот, значит, до чего дошло? Ты что, рехнулся? Пещерный человек.

— Заткнись! — Смит двинулся в гору. — Тебе не понять.

— Где уж мне! Наверно, я весь этот год из дому ни ногой — каждую ночь укладывался спать с Анной. Сидел себе в Нью-Йорке и горя не знал. Ты один у нас отправился в полет, герой недоделанный! — Задохнувшись от негодования, Дрю выругался. — Тоже мне, пуп земли!

Перевалив через песчаную дюну, они оказались среди других таких же холмов и продолжили путь по следам. Вскоре у них на дороге оказалось кострище — обугленный хворост и небольшой металлический контейнер, в котором, судя по его устройству, хранился кислород для разжигания огня. Похоже, все это появилось здесь совсем недавно.

— Она где-то поблизости, — чуть не сказал Смит, но так и не замедлил шаги. Ноги увязали в песке, дышалось с трудом.

«Интересно, как она выглядит, — спрашивал себя Дрю, в задумчивости блуждая среди собственных мыслей. — Может, она высокая и стройная, может, маленькая худышка. Интересно, какого цвета у нее глаза, какие волосы? Интересно, какой у нее голос? Мелодичный, тонкий? Или тихий, грудной? Все интересно. Не только мне, но и Смиту. Он сейчас думает о том же. От этих дум прямо задыхается и бежит как угорелый, чтобы еще лучше думалось. Такая гонка до добра не доведет, это точно. И почему только мы сорвались с места? Дурацкий вопрос. Мы сорвались с места потому, что мы — живые люди, вот и все. Хотелось бы надеяться, что на голове у нее волосы, а не змеи».

— Пещера!

Они остановились у очередного пригорка: в склоне зиял вход в пещеру. Следы вели внутрь.

Выхватив электрический фонарь, Смит направил луч в темноту, помигал и выжидающе ухмыльнулся. Он с опаской двинулся вперед, слыша в наушниках свое учащенное дыхание.

— Цель близка, — сказал Дрю.

Смит даже не повернул головы.

Они шли бок о бок, соприкасаясь локтями. Дрю попытался вырваться вперед; Смит хмыкнул и прибавил шагу, побагровев от досады.

Узкий проход сворачивал то в одну сторону, то в другую, но луч фонаря, направляемый вниз, постоянно выхватывал из мрака все ту же цепочку следов.

Внезапно перед ними открылось обширное подземелье. У дальней стены, возле потухшего костра, растянулась чья-то фигурка.

— Вот она! — закричал Смит. — Вот она!

— Чур-чура, — спокойно повторил Дрю.

Смит развернулся, сжимая в руке пистолет.

— Вали отсюда, — процедил он.

— Что? — Дрю не сводил глаз с пистолета.

— Что слышал. Вали!

— Эй, погоди…

— Возвращайся на корабль и жди меня там.

— Не хочешь ли ты…

— Считаю до десяти. Если не уберешься, тебе конец.

— Ты спятил!

— Один, два, три, шевелись.

— Ты хотя бы выслушай меня, Смит, черт бы тебя побрал!

— Четыре, пять, шесть, я предупредил… ох ты!

Оружие выстрелило.

Пуля угодила в бедро. От выстрела Дрю резко бросило в сторону; он рухнул как подкошенный, крича от боли. И остался лежать в темноте.

— Я нечаянно, Дрю, я не хотел! — завопил Смит. — Пистолет сам выстрелил — у меня рука дернулась, палец соскочил. Я не нарочно! — Слепя напарника лучом света, он нагнулся и перевернул его на спину. — Сейчас сделаю перевязку. Прости. Сбегаю за ней — пусть нам поможет. Потерпи чуток!

Мучаясь от нестерпимой боли, Дрю проводил глазами яркий луч — Смит с топотом несся к застывшей у черного кострища фигурке. На бегу он пару раз призывно крикнул, а приблизившись, наклонился и попробовал ее растолкать.

Дрю томился в ожидании.

Смит перевернул неподвижную фигурку.

Издалека Дрю различил его голос:

— Мертвая.

— Не может быть! — вырвалось у Дрю.

Он на ощупь извлек свой перевязочный пакет. Отломил горлышко одной из ампул и проглотил белый порошок. Боль тут же утихла. Тогда он принялся бинтовать рану. Она оказалась глубокой, но не смертельной. На расстоянии он видел Смита, который растерянно застыл на месте, сжимая фонарик онемевшими пальцами и не сводя глаз с женского тела.

Вернувшись, Смит опустился на пол пещеры, глядя в никуда.

— Она… она умерла давным-давно.

— А следы? Откуда они?

— Из этого мира. Конечно же, из этого мира. Мы не дали себе труда подумать. Просто сорвались с места. То есть это я сорвался с места. Как дурак. Следы — из этого мира, но до меня не сразу дошло. Только теперь понял.

— Ты о чем?

— Здесь же нет ветра, нет никакого движения. Ни времен года, ни дождей, ни штормов, ничего. Десять тысяч лет назад в этом угасающем мире женщина в одиночку шла сквозь пески. Возможно, она была последней, кто еще оставался в живых. У нее была пара жестянок с кислородом. На этой планете что-то произошло. Атмосфера перетекла в космос. Не стало ветров, не стало кислорода, не стало времен года. И она бродила в полном одиночестве. — Смит обдумал следующую фразу и только тогда вполголоса произнес ее вслух, не глядя на Дрю. — Пришла в эту пещеру и легла умирать.

— Десять тысяч лет назад?

— Десять тысяч лет. Ровно столько она здесь пролежала. Само совершенство. Лежала и караулила, когда же появимся мы с тобой, двое дураков. Космический розыгрыш. Да-да! Очень остроумно.

— А следы?

— Ветров нет. Дождей нет. Естественно, следы сохранились в первозданном виде, как в тот день, когда она их оставила. Здесь все выглядит нетронутым и свежим. Но с нею не все так просто. Смерть наступила очень и очень давно, это сразу видно. А по каким признакам — не могу сказать.

Его голос затих.

Только теперь он вспомнил о Дрю.

— Мой пистолет. Ты же ранен. Помощь нужна?

— Я сам обработал рану. Произошел несчастный случай. Назовем это так.

— Болит?

— Нет.

— Ты не надумаешь в отместку меня грохнуть?

— Скажешь тоже. У тебя просто палец соскочил.

— Это чистая правда — так оно и было! Прости меня.

— Допустим, так оно и было. Все, тема закрыта. — Дрю закончил перевязку. — Ну-ка, подсоби, надо возвращаться. — Смит протянул ему руку, поднял с земли и поддержал. — Но сперва подведи меня к этой мисс Марс десятитысячного года до нашей эры. Охота посмотреть, ради чего мы пустились во все тяжкие.

Смит медленно подвел его к распростертому телу.

— Можно подумать, уснула, — сказал Смит. — Но она и в самом деле мертва, спит вечным сном. Симпатичная, верно?

«Как она похожа на Анну, — мелькнуло в голове у потрясенного Дрю. — Как будто Анна прилегла вздремнуть в этой пещере, но вот-вот с улыбкой проснется и скажет «доброе утро».

— Вылитая Маргарита, — проговорил Смит.

У Дрю скривились губы.

— Маргарита? — Он запнулся. — Ну… пожалуй. Да, что-то есть. — Он покачал головой. — Впрочем, это как посмотреть. Мне-то показалось…

— Что?

— Ничего. Пусть себе лежит. Оставь ее в покое. Слушай, медлить больше нельзя. Поворачиваем обратно.

— Интересно, кто она такая?

— Этого мы никогда не узнаем. Может, принцесса. Или стенографистка из какого-нибудь древнего города, или танцовщица. Пошевеливайся, Смит.

Путь до ракеты занял полчаса. Они передвигались медленно и мучительно.

— Какие же мы идиоты, а? Форменные идиоты.

Они с грохотом задраили люки.

Ракета взмыла вверх на гребне красно-синего пламени.

Песок внизу закружило, разметало, развеяло во все стороны. Впервые за десять тысяч лет нарушилась цепочка следов — разлетелась на мельчайшие песчинки. Когда улегся ветер, отпечатков словно и не было.

"Замри-умри!"

(перевод Е. Петровой)

Они влюбились до безумия. Об этом были их слова. Об этом были их мысли. Этим полнилась их жизнь. Если они не любовались друг другом, то обнимались. Если не обнимались — целовались. Если не целовались, то до изнеможения сбивали в постели гигантский омлет. А покончив с этим, снова любовались друг другом и что-то шептали.

Короче говоря, между ними вспыхнуло Чувство. С большой буквы. Подчеркнуть. Выделить курсивом. Три восклицательных знака. Фейерверк. Разогнать тучи. Выброс адреналина. Не угомониться до трех ночи. Сон до полудня.

Ее звали Бет. Его — Чарльз.

Фамилий вроде как и не было. Имена, между прочим, тоже звучали редко. День за днем они давали друг другу новые прозвища, подчас такие, которые можно произнести только ночью и только шепотом, когда двоих соединяет особая нежность и бесстыдство наготы.

Что ни ночь — День независимости. Что ни утро — Новый год. Победный матч, ликование хлынувших на поле фанатов. Катание с гор на санках, когда морозная красота проносится мимо, а двое, крепко обнявшись, согревают друг друга своим теплом и кричат от восторга.

А потом...

Что-то случилось.

За завтраком — миновал уже целый год их безумства — Бет вполголоса произнесла:

— Замри-умри.

— Подняв голову, он переспросил:

— Как ты сказала?

— Замри-умри,— повторила она.— Игра такая. Неужели не знаешь?

— Впервые слышу.

— Серьезно? А я давно увлекаюсь.

— В магазине купила?

— Нет, что ты! Сама придумала, ну почти сама — переделала не то из старинной легенды о привидениях, не то из детской страшилки. Хочешь, научу?

— Смотря что за игра.— Он уплетал яичницу с беконом.

— Может, вечерком поиграем, для разнообразия. Да-да.— Она кивнула и тоже вспомнила о еде.— Решено. Прямо сегодня. Вот увидишь, милый, тебе понравится.

— Мне нравится все, что мы делаем,— сказал он.

— Страшная игра, просто жуть,— предупредила она.

— Повтори, как называется?

— «Замри-умри».

— Не припоминаю, хоть убей.

Обоих разобрал смех. Но она смеялась чуточку громче.

Это был долгий, упоительный день; они разрывали цепочку ласковых имен только для того, чтобы подкрепиться, вечером приготовили вкуснейший ужин с тонким вином и немного почитали, а когда до полуночи оставалось совсем немного, он вдруг заглянул ей в глаза и спросил:

— Мы ничего не забыли?

— Ты о чем?

— «Замри-умри».

— Как можно! — рассмеялась она.— Я просто ждала, когда пробьет полночь.

Часы тут же повиновались. Сосчитав до двенадцати, она умиротворенно вздохнула:

— Пора гасить свет. Оставим только маленький ночник. Вот так.— Обежав спальню, она потушила все лампы, а потом взбила ему подушку и заставила лечь точно посредине кровати.— Вот так и лежи. Не двигайся, договорились? Просто... жди. И смотри, что будет. Готов?

— Готов,— добродушно усмехнулся он. В такие минуты она виделась ему десятилетней девчонкой, которая привезла на скаутский пикник отравленное печенье. Но он почему-то не чурался этого ядовитого лакомства.— Давай.

— Начали,— бросила она и куда-то скрылась.

Вернее, растворилась в темноте, как колдунья,— испарилась, растаяла в изножье кровати. Беззвучно сложилась в несколько раз. Голова с копной волос поплыла вниз, следом за прозрачным китайским фонариком туловища, и вскоре на этом месте осталась только пустота.

— Неплохо! — воскликнул он.

— Тсс. Молчок.

— Молчу, молчу.

Тишина. Прошла минута. И ничего.

Он с улыбкой выжидал.

Еще минута. И опять безмолвие. Он не понимал, куда она могла деться.

— Ты на полу, что ли? — вырвалось у него.— Ох, извини. Тсс,— приказал он сам себе.— Молчок.

Прошло пять минут. Вроде бы тьма сгустилась еще сильнее. Приподнявшись на локте, он поправил подушку, и в его улыбке мелькнула легкая досада. Он оглядел спальню. На стене играл отблеск света из ванной комнаты.

В дальнем углу кто-то тихонько скребся, как мышонок. Но и там ничего не было видно.

Еще через минуту он кашлянул.

С порога ванной пополз какой-то шорох.

Он с усмешкой повернулся в ту сторону и выждал. Ничего.

Потом ему померещилось, будто под кроватью кто-то ползает. Но это ощущение быстро ушло. Он сглотнул слюну и прищурился.

В комнате словно зажгли фитиль. От лампы в сто пятьдесят ватг света было еле-еле на пятьдесят.

С пола доносился частый топоток — можно было подумать, там незримо снует гигантский паук. В конце концов после долгой паузы от стены к стене эхом заметался ее шепот:

— Нравится?

— Я уже...

— Молчок,— прошептала она.

И опять исчезла на минуту-другую. У него участился пульс. Глаза обшарили стену справа, стену слева, потолок.

Откуда ни возьмись по изножью кровати пополз белый тарантул. То есть это, конечно, были ее пальцы, изображавшие тарантула. В следующий миг видение исчезло.

— Ну и ну! — содрогнулся он.

— Тсс! — приказал шепот.

Топоток перебежал в ванную. Горевший там свет погас. Тишина. И только от ночника исходило слабое свечение.

Покрываясь испариной, он пытался вспомнить, с чего им пришла в голову такая блажь.

За левый край постели уцепилась костлявая рука: пошарила и тут же испарилась. У него на запястье громко тикали часы.

Так прошло, наверное, еще пять минут. Без всякой причины ему сдавило грудь. На переносице собрались морщины. Пальцы сами собой заскользили по одеялу, как будто надумали сбежать.

Костлявая лапа возникла с правой стороны. Да нет, показалось! Или взаправду?

В стенном шкафу напротив спальни что-то заворочалось. Дверцы медленно раскрылись в темноту. Внутрь прошмыгнуло какое- то существо, а может, оно затаилось там с вечера и только ждало своего часа — он так и смог определить. А створки смотрели в пропасть, бездонную, как звездное небо. В шкафу смутными тенями, как удавленники, покачивались пиджаки. Топот в ванной. Кошачья поступь у окна.

Он опять сел. Облизал губы. Едва не нарушил обет молчания. Покачал головой. Прошло не менее двадцати минут.

Где-то зашелестел слабый стон, потом глухой удаляющийся смешок. Опять стон... откуда? Из душевой кабины?

— Бет? — не выдержал он.

Ответа не было. Зато теперь в раковину капала вода. Кто-то отвернул кран.

— Бет? — еще раз позвал он и не узнал свой осипший голос. Где-то распахнулось окно. Прохладный ветер, как призрак, спрятался за занавеской.

— Бет,— слабо выговорил он. Ответа не последовало.

— Мне это не нравится,— сказал он. Тишина.

— Ни шевеления. Ни звука. Ни даже паука. Ничего.

— Бет? — чуть громче позвал он. Кругом — ни вздоха.

— Заканчивай свою игру. Молчание.

— Слышишь меня, Бет? Все тихо.

— Заканчивай игру. Капля упала в раковину.

— На сегодня хватит, Бет. Сквозняк из окна.

— Бет? Да отзовись же. Где ты? Ни звука.

— Ты цела?

На полу притаился ковер. Ночник едва теплился. В воздухе плясали невидимые пылинки.

— Бет... ты жива? Тишина.

— Бет? Молчание.

— Бет!

— О-о-ох... а-а-ах!..

Это был возглас, крик, вой.

Откуда-то метнулась чужая тень. На кровать навалилась темнота. Приземлилась на все четыре лапы.

— Попался! — грянул крик.

— Бет! — взмолился он.

— У-у-у...— взвыло исчадие тьмы.

Еще один прыжок — и оно рухнуло прямо ему на грудь. Шею сдавили холодные щупальца. Сверху маячил бледный овал. — Разинутый рот изрыгнул:

— Замри-умри!

— Бет! — закричал он.

И стал барахтаться, молотить руками, чтобы освободиться, но бледноликая нечисть вцепилась в него мертвой хваткой: ноздри раздувались, широко раскрытые глаза полыхали бешенством. Копна черных волос штормовой тучей накрыла ему лицо. Щупальца душили все сильнее, из ноздрей и разверстой пасти вылетал арктический холод, на грудь давила запредельная тяжесть чего-то невесомого — воздушная, как пух, и беспощадная, как кузнечный молот; вырваться не было никакой возможности, потому что паучьи лапы пригвоздили его к кровати; от мертвенной физиономии веяло таким злорадством, такой враждебностью, такой невиданной потусторонней мощью, что он невольно закричал.

— Нет! Нет! Не надо! Хватит! Хватит!

— Замри-умри! — взвизгнула пасть.

Это было диковинное существо. Женщина из будущего, из далеких лет, примятых колесом времен и событий, из грядущих годов, что затянуты тучами, отравлены тоской, убиты словами, заморожены, изломаны, лишены даже намека на любовь и знают одну лишь ненависть да еще смерть.

— Нет! Не смей! Прекрати!

У него брызнули слезы. Тело содрогнулось от рыданий.

Она отстранилась.

Ледяные щупальца, отпустив его шею, тотчас превратились в теплые, ласковые, нежные руки.

Все-таки это была Бет.

— Боже, боже, боже,— причитал он.— Нет, нет, нет!

— Ах, Чарльз, Чарли,— виновато заговорила она.— Прости. Я не хотела...

— Нет, хотела. Видит бог, ты этого хотела!

Он не мог с собой совладать.

— Да нет же! Ох, Чарли...— Ее тоже душили слезы.

Соскочив с кровати, она обежала спальню и щелкнула каждым выключателем. Но света все равно оказалось мало.

А его не отпускали рыдания. Она скользнула к нему под одеяло, прижала к груди его распухшее от слез лицо, крепко обняла, долго баюкала и гладила, целовала в лоб и не мешала выплакаться.

— Прости, Чарли. Ну прости меня. Я же не нарочно...

— Нет, ты нарочно!

— Это всего лишь игра!

— Игра! Ничего себе, игра! Игра, игра...— всхлипывал он.

Наконец он затих рядом с ней и снова ощутил тепло сестры, матери, подруги, возлюбленной. Сердце, прежде рвавшееся из груди, теперь билось почти ровно. Кровь спокойно пульсировала в жилах. На грудь больше не давила тяжесть.

— Ох, Бет, Бет,— тихо простонал он.

— Чарли,— сокрушенно откликнулась она, лежа с закрытыми глазами.

— Никогда больше так не делай.

— Не буду.

— Обещаешь? — всхлипнул он.

— Обещаю, клянусь.

— Ты растворилась, Бет,— это была не ты!

— Клянусь, верь мне, Чарли.

— Ну ладно,— смирился он.

— Ты меня простил, Чарли?

Он долго лежал не шелохнувшись, но в конце концов кивнул, будто решение далось ему нелегко.

— Простил.

— Я так виновата, Чарли. Давай постараемся уснуть. Свет выключим?

Молчание.

— Чарли, выключить свет?

— Не нужно.

— При свете мы не заснем, Чарли.

— Оставь несколько лампочек, пусть пока горят,— попросил он, не открывая глаз.

— Как скажешь.— Она прильнула к нему.— Пусть горят.

Он сделал глубокий судорожный вздох и ощутил легкий озноб.

Его трясло минут пять, но потом ее объятия, ласки и поцелуи прогнали дрожь.

Час спустя ей показалось, что он уснул; тогда она встала и погасила свет, оставив на всякий случай только одну лампочку — в ванной. Но стоило ей вернуться в постель, как он заворочался. Его голос, хрипловатый и растерянный, произнес:

— О Бет, я так тебя любил.

Она взвесила его слова.

— Поправка. Люблю.

— Люблю,— согласился он.

Она битый час лежала без сна, глядя в потолок.

Утром, намазывая маслом подсушенные хлебцы, он вдруг посмотрел на нее в упор. Она как ни в чем не бывало пережевывала бекон. Поймав этот взгляд, она усмехнулась.

— Бет, — позвал он.

— Да?

Как ей сказать? Ему стало холодно. Даже в лучах утреннего света спальня почему-то казалась сумрачной и тесной. Бекон был пережарен. Тосты подгорели. У кофе появился тошнотворный привкус. Лицо Бет заливала бледность. А он ощущал, как тяжело стучит его сердце — словно усталый кулак в чужую запертую дверь.

— Я...— начал он.— Нам...

Как сознаться, что его охватил страх? Ему привиделось начало конца. А за той последней чертой не будет никого и ничего — никогда в жизни.

— Ладно, пустяки,— бросил он.

— Еще через пять минут она спросила, ковыряя вилкой яичницу:

— Чарльз, хочешь, вечером опять поиграем? Теперь мой черед водить, а ты будешь прятаться, выскакивать из укрытия и кричать: «Замри-умри!»

У него перехватило дыхание.

— Нет.

Ему совсем не хотелось открывать в себе темные закоулки.

На глаза навернулись слезы.

— Нет, ни за что,— отрезал он.

Недолгое путешествие

 (перевод Е. Петровой)

Решающих соображений было два: во-первых, она дожила до преклонных лет, а во-вторых, мистер Тэркелл обещал переправить ее к Всевышнему. Не зря же он приговаривал, поглаживая ее по руке:

— Миссис Беллоуз, моя ракета доставит нас в космос, а уж там мы с вами Его отыщем.

Вот такая наметилась перспектива. А ведь миссис Беллоуз всегда чуралась организованных групп. В прежние времена, стремясь осветить себе путь, чтобы сделать еще один робкий, неуверенный шаг вперед, она чиркала спички в темных закоулках и как-то забрела в дебри индуизма, туда, где над магическими шарами плавно скользили мечтательные, чуть подрагивающие ресницы мистиков. Расхаживала по луговым тропам вместе с индийскими философами-аскетами, которых привезли из дальних краев духовные дочери мадам Блаватской. Потом совершала паломничества в каменные джунгли Калифорнии, охотясь за провидцами-астрологами в их естественной среде обитания. Чтобы приобщиться к харизматическому ордену некой церкви, она даже отписала один из принадлежавших ей домов поразительной общине миссионеров, которые сулили своим адептам хрустальный огонь, золотой дым и возвращение домой по мановению великой и нежной десницы Бога.

Никто из духовных наставников, встреченных на этом пути, не смог поколебать веры миссис Беллоуз, хотя у нее на глазах кое-кого увозил в темноту полицейский фургон, а наутро их мрачные, лишенные романтического ореола лица уже смотрели с первых полос бульварных газетенок. Мир с ними не церемонился и старался упечь их за решетку, потому что они слишком много знали, — вот и весь сказ.

Но не далее как две недели назад, в Нью-Йорке, ей попалось на глаза рекламное объявление мистера Тэркелла:

ЛЕТИМ НА МАРС!

НЕДЕЛЯ ОТДЫХА В ПАНСИОНАТЕ «ТЭРКЕЛЛ» И НЕВЕРОЯТНОЕ КОСМИЧЕСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ!

БУКЛЕТ «НАВСТРЕЧУ ВСЕВЫШНЕМУ» ВЫСЫЛАЕТСЯ БЕСПЛАТНО

СПЕЦИАЛЬНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ДЛЯ ТУРИСТСКИХ ГРУПП

ОБРАТНЫЙ БИЛЕТ СО СКИДКОЙ


— Обратный билет, — мысленно повторила миссис Беллоуз. — Кто, интересно, захочет лететь обратно после встречи с Ним?

И она купила путевку, улетела на Марс и без приключений провела семь дней в пансионате, под сверкающим огнями лозунгом: «Ракетой Тэркелла — в небеса!». Всю неделю она плескалась под прозрачными струями, смывая все заботы со своего тщедушного тела, и теперь с волнением ожидала предстоящего полета на частной ракете мистера Тэркелла, которая пулей выстрелит в открытый космос и унесется за пределы Юпитера, Сатурна и Плутона. Ведь таким образом — кто бы усомнился? — человек становится все ближе и ближе к Богу. Чудо! Буквально кожей ощущаешь скорую встречу, правда ведь? Чувствуешь на себе Его дыхание, Его взгляд, Его присутствие, верно?

— Я готова, — говорила себе миссис Беллоуз. — Будто старая, дребезжащая кабина лифта — вот-вот устремлюсь вверх. Как только Господь нажмет на кнопку вызова.

Но теперь, на седьмой день пребывания в пансионате, когда она взбиралась по лестнице, ее начали обуревать сомнения.

— Начать с того, — говорила она в пустоту, — что этот Марс не очень-то похож на райские кущи, которыми меня поманили. Вместо комнаты — убогая келья, бассейн никуда не годен, да и какая вдова, сморщенная как гриб и тощая как скелет пойдет купаться? И вообще, весь пансионат пропах тушеной капустой и потными кроссовками!

Входная дверь, которую миссис Беллоуз распахнула и, от досады не придержав, тут же отпустила, с грохотом захлопнулась у нее за спиной.

Вид собравшихся в зале женщин поверг ее в изумление. Так бывает в балагане, где устроен зеркальный лабиринт, до бесконечности умножающий твой собственный облик: мучнисто-бледное лицо, руки — словно куриные лапки, на запястьях болтаются браслеты. Навстречу плыли ее двойники. Она протянула руку, но перед ней оказалось не зеркало — это была незнакомая дама, которая пожала ей пальцы со словами:

— Мы ждем мистера Тэркелла. Т-с-с!

— Ах, — прошелестело по залу.

Раскрылся плюшевый занавес.

Возникший на сцене мистер Тэркелл обвел публику взглядом своих египетских глаз. Но при этом в его безмятежности сквозило что-то клоунское. Вот сейчас он прокричит: «Всем привет!» — и покажет номер с пушистыми собачками, которые будут прыгать через его спину и сложенные обручем руки. А потом, пританцовывая и сверкая ослепительной улыбкой в тридцать две фортепьянных клавиши, удалится со сцены в сопровождении своих четвероногих подопечных, чтобы исчезнуть за кулисами.

У миссис Беллоуз в тайниках сознания, которые она всегда старалась держать на замке, всколыхнулась неприятная мысль, что появление мистера Тэркелла впору сопровождать ударами дешевого китайского гонга. Его большие черные глаза были неправдоподобно влажными: одна из старушек даже пошутила, будто сама видела, как перед ними роились комары, словно у бочек с дождевой водой в летнюю жару. А от его тщательно отутюженного костюма веяло запахом театрального нафталина и паров каллиопы.

Но с той же непоколебимой убежденностью, с какой миссис Беллоуз встречала все превратности своей изменчивой судьбы, она отбросила сомнения и зашептала:

— На сей раз все без обмана. Все сбудется. Ракета, надо понимать, уже готова к старту?

Мистер Тэркелл поклонился. Его улыбка напоминала маску античного комедианта. Пожилые дамы заглянули в зияющую прорезь рта, но увидели только первозданный хаос.

Не успел мистер Тэркелл начать свое выступление, как миссис Беллоуз почувствовала: он тщательно отбирает слова, будто смазывая их маслом, чтобы лучше скользили. Ее сердце сжалось в кулачок, фарфоровые зубы заскрежетали.

— Друзья, — произнес мистер Тэркелл, и у всех присутствующих разом екнуло сердце.

— О, только не это! — раньше времени вырвалось у миссис Беллоуз.

Дурная весть мчалась прямо на нее черной громадой, а сама она, словно привязанная к рельсам, не могла шевельнуться, слыша перестук колес и угрожающий свисток паровоза.

— У нас возникла маленькая заминка, — объявил мистер Тэркелл.

В следующее мгновение он, по всей видимости, собирался выкрикнуть, а может, и выкрикнул, как скоморох: «Дамочки, прошу садиться!», поскольку вскочившие со своих мест путешественницы ринулись к нему, трепеща от негодования.

— Придется чуть-чуть подождать. — Мистер Тэркелл успокаивающим жестом поднял руки.

— Что значит «чуть-чуть»?

— Всего лишь неделю.

— Неделю?!

— Совершенно верно. У вас есть возможность провести в пансионате еще одну смену, понимаете? Пустяковая задержка ни на что не влияет. В конце концов, вы ждали всю свою жизнь. Остались считанные дни.

«По двадцать долларов за каждый», — язвительно отметила про себя миссис Беллоуз.

— А в чем причина? — выкрикнула одна из женщин.

— Небольшая формальность, — ответил мистер Тэркелл.

— Но ракета в порядке?

— Ну-у-у, в общем, да.

— Я здесь торчу целый месяц, — пожаловалась другая старушка. — И каждую неделю полет откладывается!

— Это правда, — подтвердили все.

— Дамы, дамы, — урезонивал мистер Тэркелл с безмятежной улыбкой.

— Требуем предъявить ракету! — зазвенел голос миссис Беллоуз, которая выступила вперед, грозя кулачком, похожим на игрушечный молоток.

Мистер Тэркелл озирался, как миссионер среди престарелых каннибалов.

— В данный момент… — начал он.

— Именно так, в данный момент! — воскликнула миссис Беллоуз.

— Боюсь, что… — попытался продолжить мистер Тэркелл.

— Вот и я боюсь! — вскричала она. — Потому мы и требуем, чтобы нам предъявили космический корабль!

— Постойте, постойте, миссис… — Он щелкнул пальцами, не сумев припомнить ее имя.

— Беллоуз! — подсказала она.

Сейчас из нее, как из колбы, с шипением вырывался пар, скопившийся за долгие годы. Щеки пылали румянцем. С воплем, похожим на протяжный заводской гудок, она бросилась к мистеру Тэркеллу и вцепилась в него чуть ли не зубами, как бешеная болонка, готовая держать его мертвой хваткой до победного конца. Другие старушки последовали ее примеру и бросились на хозяина, как бросается свора охотничьих собак на своего псаря: совсем недавно он их гладил по шерстке, и они льнули к его ногам, но теперь вокруг него сомкнулось кольцо, и челюсти уже дергали за рукава, да так, что его взгляд вмиг утратил египетскую невозмутимость.

— Сюда! — прокричала миссис Беллоуз, входя в роль мадам Лафарж. — Через черный ход! Ведь мы до сих пор не видели ракету! Нам день за днем заговаривали зубы, тянули время, давайте же посмотрим своими глазами!

— Нет, нет, милые дамы! — метался по сцене мистер Тэркелл.

Но толпа, лавиной хлынувшая к черному ходу, подхватила бедного мистера Тэркелла, перенесла его в ангар, а оттуда стремительно перетекла в заброшенный спортивный зал.

— Вот она, — произнес чей-то голос. — Ракета!

Наступила невыносимая, гнетущая тишина.

Действительно, там стояла ракета.

Взглянув на нее, миссис Беллоуз невольно опустила руки, терзавшие ворот мистера Тэркелла.

Космический корабль больше напоминал отслуживший медный котел. На его поверхности виднелись тысячи выпуклостей, вмятин, ржавых труб и забитых грязью выходных отверстий. Запыленные иллюминаторы смотрели подслеповатыми собачьими глазами.

По толпе пронесся тихий стон.

— Это и есть космический корабль «Слава Всевышнему»? ужаснулась миссис Беллоуз.

Потупившись, мистер Тэркелл кивнул.

— Ради которого мы выложили по тысяче долларов и отправились за тридевять земель, на Марс, чтобы затем погрузиться на борт вместе с вами и лететь на поиски Господа? — воскликнула миссис Беллоуз. — Да этому корыту одна дорога — в утиль! Это же груда металлолома!

«Груда металлолома», — шепотом вторили остальные, впадая в полуобморочное состояние.

— Держите его!

Мистер Тэркелл попытался спастись бегством, но не сумел вырваться из плотного кольца живых капканов числом в несколько сотен — и сник.

Вокруг, как слепые мыши, кишели люди. Всеобщая сумятица, сопровождаемая рыданиями, длилась минут пять: все подходили и старались дотронуться до ракеты, до этой помятой кастрюли, ржавой посудины, предназначенной для детей Божьих.

— Что ж, — подытожила миссис Беллоуз, стоя в покосившемся проеме лицом к толпе, — нас, кажется, оставили с носом. У меня лично не хватит денег, чтобы вернуться домой, на Землю, а гордость не позволит мне обращаться в официальные инстанции с жалобой на этого прохиндея, который выманил у нас все сбережения. Не знаю, согласитесь вы со мной или нет, но я, например, оказалась здесь потому, что мне стукнуло восемьдесят пять, кто-то другой — потому, что дотянул до восьмидесяти девяти, а третий — потому, что перевалил за семьдесят восемь. То есть все мы ковыляем к вековому рубежу, и на Земле нас ничто не удерживает, да и на Марсе, наверно, тоже. Всем нам наскучило коптить небо и вязать салфеточки — иначе нас бы сюда не занесло. Поэтому я предлагаю простое решение — пойти на риск.

Она вытянула руку и коснулась изъеденного ржавчиной корпуса:

— Ракета теперь наша. Полет нами оплачен. И мы его совершим!

Слушательницы зашевелились и, привстав на цыпочки, раскрыли рты от изумления.

Мистер Тэркелл пустил слезу. Это у него получилось легко и весьма убедительно.

— Мы поднимемся на борт корабля, — продолжала миссис Беллоуз, не обращая на него внимания, — и отправимся туда, куда собирались.

Осушив слезы и для приличия выдержав паузу, мистер Тэркелл признался:

— Это с самого начала была афера. В космических полетах я полный профан. И вообще: Всевышнего там нет. Я солгал. Понятия не имею, где Он обитает, и при всем желании не смог бы Его найти. Только слабоумные могли поверить мне на слово.

— Верно, — ответила миссис Беллоуз, — мы и есть скопище слабоумных. Так оно и есть. Но винить нас нельзя, потому что нам очень много лет, а идея была красивая, самая расчудесная на свете. Нет, мы себя не обманывали, не надеялись приблизиться к Нему и прямом смысле слова. Мы просто лелеяли светлую, безумную, не отступную мечту всех стариков, хотя и знали, что она несбыточна. Итак, кто хочет лететь — прошу за мной, на корабль!

— Стойте! — воскликнул мистер Тэркелл. — У вас даже пилота нет. Да и корабль давно прогнил!

— Вот вы, — сказала миссис Беллоуз, — вы и будете нашим пилотом.

Она скрылась внутри, а через мгновение за ней устремились остальные. Мистера Тэркелла, отчаянно молотившего руками, кое-как втащили через лацпорт, который тут же был наглухо задраен. Галдящая толпа насильно усадила несчастного в кресло пилота и пристегнула ремнями. На каждую убеленную сединами голову был водружен защитный шлем, соединенный с кислородным баллоном, — на случай разгерметизации. Наконец настал тот момент, когда миссис Беллоуз, остановившись за спиной мистера Тэркелла, объявила:

— Мы готовы, сэр.

Он не ответил. Только обвел пассажирок умоляющим взглядом своих больших влажных черных глаз, но миссис Беллоуз отрицательно покачала головой и указала ему на пульт управления.

— Стартуем, — обреченно согласился мистер Тэркелл и дернул на себя какой-то рычаг.

Все попадали на пол. Ракета огненным залпом выстрелила вперед и оторвалась от поверхности Марса с таким грохотом, какой могла бы произвести целая кухня, сброшенная в шахту лифта вместе со всеми кастрюлями, чайниками и сковородками, с кипящим и бурлящим варевом, — оторвалась, дохнув запахами жженой резины, серы и ладана, полыхнув желтым пламенем и оставив далеко внизу красную полосу. Старушки обнялись и затянули псалмы, и только миссис Беллоуз возвышалась среди вздыхающего, перепуганного, дрожащего корабля.

— Давайте прямиком в космос, мистер Тэркелл.

— Мы долго не протянем, — уныло возразил он. — То бишь корабль долго не протянет. С минуты на минуту…

Так оно и вышло.

Корабль разлетелся на куски.

Миссис Беллоуз бросало из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Она слышала душераздирающие крики и видела перед собой в рассеянном свете мелькание человеческих тел вперемешку с металлическими обломками.

— Помогите, помогите! — где-то далеко орал в небольшой радиопередатчик мистер Тэркелл.

Корабль рассыпался на миллионы частиц, а старушки, все скопом, летели вперед с прежней скоростью.

Что до мистера Тэркелла, его, вероятно, по каким-то законам динамики отбросило в другую сторону: миссис Беллоуз видела, как он удаляется в полном одиночестве, испуская вопль за воплем.

«Попутного ветра, мистер Тэркелл», — сказала про себя миссис Беллоуз.

Она-то знала, куда он летит. Он летел туда, где можно хорошенько, ну, просто на славу испечься, свариться и поджариться.

Мистер Тэркелл падал вниз, прямо на Солнце.

«И нам попутного ветра, — подумала миссис Беллоуз, — летим все дальше, дальше и дальше».

Движения почти не чувствовалось, но миссис Беллоуз знала, что несется со скоростью пятидесяти тысяч миль в час, и так будет продолжаться целую вечность, до тех пор, пока…

Попутчицы качались рядом с ней, но каждая плыла по своей траектории. Кислорода оставалось на считанные минуты, но все равно глаза смотрели вперед, куда влекло движение.

«Куда же еще? — размышляла миссис Беллоуз. — Дальше и дальше в космос. Все дальше и дальше, а кругом темно, как в огромном храме, и звезды горят, будто свечи; пропади пропадом и мистер Тэркелл, и его аферы, и этот корабль — мы летим прямо к Богу».

И там — ну, там, куда падала миссис Беллоуз, летя дальше и дальше, — она почти разглядела очертания, которые двигались навстречу — очертания золотой десницы Божьей, простертой к ней, чтобы принять ее и успокоить, как испуганного воробышка.

— Меня зовут миссис Амелия Беллоуз, — негромко представилась она самым светским тоном. — Я с планеты Земля.

Дикий разврат в городишке Голуэй

(перевод Е. Петровой)

Нас занесло на самую оконечность Ирландии, в Голуэй, куда неприветливые просторы Атлантики то и дело шлют пелену дождей и дыхание холода, а потом опять пелену дождей. Ложишься спать в тоске, просыпаешься среди ночи, потому что явственно слышишь чей-то плач, может, даже свой собственный, а проведешь ладонью по лицу — сухо. Поглядишь в окно, перевернешься на другой бок, а от тоски уже невмоготу — остается только шарить по простыням, чтобы нащупать влажный сон и еще раз попытаться натянуть его на голову.

Так вот, занесло нас туда, где кругом одни серые камни с зеленой бородой, то бишь в Голуэй, скалистый городишко, снизу отсыревший от моря, а сверху — от дождя; в компании с нашим кинорежиссером я прозябал там целый месяц, работая над сценарием фильма, который, по жестокой иронии судьбы, предстояло снимать под ласковым, желтым солнцем Мексики ближе к январю. В сценарии присутствовали разъяренные быки, пряные тропические цветы и жгучие взоры; я тыкал окоченевшими пальцами в клавиши пишущей машинки, сидя в неуютном гостиничном номере, а в окно диким зверем билось ненастье. Еда, которую там подавали, мало чем отличалась от тюремной баланды.

На тридцать первый вечер, ровно в семь — стук в дверь. Через порог нервно шагнул мой режиссер.

— Валим отсюда к чертовой матери — найдем, где в Ирландии можно оттянуться; больше нет сил слушать этот проклятый дождь, — выпалил он на одном дыхании.

— Разве идет дождь? — переспросил я, засунув пальцы в рот, чтобы растопить ледышки. — Здесь, под крышей, такая канонада, что меня уже контузило; я и думать забыл, что сверху еще и поливает!

— Каких-то четыре недели — и уже заговорил как ирландец, — заметил режиссер.

— Подай мою глиняную трубку, — сказал я.

И мы выбежали из гостиницы.

— Куда? — спросил я.

— К Гиберу Финну, в паб.

И мы припустили по мощеной улице, которая слегка покачивалась в темноте, как лодка на черных волнах, потому что от пьяной пляски фонарей нам под ноги падали дрожащие, летучие, неверные тени.

Наконец, мокрые от пота и дождя, с лоснящимися лицами, мы ворвались в паб; там висел густой теплый дух, как в овчарне, потому что возле стойки сгрудилась толпа, утрамбованная не хуже компостной кучи. Гибер Финн сыпал прибаутками и вспенивал напитки.

— Гибер Финн! — прокричал режиссер. — Мы хотим окунуться в ночной разврат!

— Будет вам ночной разврат, — посулил Гибер Финн, и в ту же минуту добрый глоток ирландского виски начал выжигать кружевные узоры у нас в желудках, озаряя жизнь новым светом.

У меня изо рта вырвалось пламя.

— Для начала сойдет, — бросил я.

Мы выпили еще и стали прислушиваться к дружескому трепу и довольно похабным — как нам показалось — анекдотам: не так-то просто разобрать местный выговор, а когда языки заплетаются от спиртного, эта задача становится вдвое труднее. Но мы понимали, где надо смеяться, потому что завсегдатаи, выслушав очередной анекдот, хлопали себя по коленям, после чего, не особо разбираясь, принимались за нас. Они от души охаживали себя по ляжкам, а потом их ладони обрушивались нам на плечи, а кулаки — под ребра.

У нас перехватывало дух, но мы делали вид, что это от смеха, и только жмурились. По щекам текли слезы, но не от веселья, а от обжигающих глотков спиртного. Стиснутые, как робкие цветки меж страниц отдающего плесенью фолианта, мы с режиссером безропотно ждали, когда же произойдет нечто из ряда вон выходящее.

Наконец терпение у режиссера лопнуло.

— Гибер Финн, — позвал он, перекрывая рокот голосов, — разгул идет неплохо, но мы хотим оттянуться по полной программе: задать такого жару, какого еще не знала Ирландия!

Тут Гибер Финн сорвал с себя фартук, втиснул мясницкие плечи в твидовый пиджак, в прыжке набросил плащ, нахлобучил кепку с ворсом и подтолкнул нас к дверям.

— Приглядите тут, пока я не вернусь, — бросил он своим помощникам. — Мне нужно отвести этих джентльменов туда, где они предадутся настоящему разврату. Им невдомек, что их ожидает!

Распахнув двери, он высунул голову на улицу. Ветер обрушил на него тонну ледяной воды. Сочтя это достаточной поддержкой своему красноречию, Гибер Финн даже не стал вытирать физиономию — он лишь громогласно протрубил:

— Вперед! Прошу! На выход!

— Не совершаем ли мы ошибку? — Когда до-до дела, мне стало не по себе.

— Да ты что? — закричал режиссер. — Может, у тебя есть идея получше? Предпочитаешь морозить кости в своей ночлежке? Вымучивать последний эпизод, который у тебя сегодня получился курам на смех?

— Нет-нет, — пробормотал я, натягивая на уши кепку.

На улицу я вышел первым. В голове крутилась одна мысль: у меня жена и трое очаровательных, хотя и шумных ребятишек, так какого черта мне понадобилось за восемь тысяч миль от них, в этой богом забытой дыре? Во что я впутываюсь?

Потом, уподобившись Ахаву, я подумал: опять этот промозглый чулан, все та же койка, сбившиеся бледно-холодные простыни, окно, которое умывается слезами, как нечистая совесть, — и так всю ночь. У меня вырвался стон. Рванув дверцу автомобиля, принадлежавшего Гиберу Финну, я втиснул внутрь сначала одну ногу, затем другую, и мы покатились по городу, как мяч в кегельбане.

Сидевший за рулем Гибер Финн не умолкал ни на минуту, то веселясь, то изображая рассудительного короля Лира.

— Дикий разврат, говоришь? У вас будет такая ночь, о какой вы и не мечтали, — приговаривал он. — Кто не знает Ирландию, тот ни в жизнь не догадается, какие здесь есть тайные возможности!

— Я подозревал, что у вас должна быть Какая-то отдушина, — прокричал я.

Спидометр добрался до пятидесяти миль в час. По правую сторону от нас мелькали каменные стены; по левую сторону от нас мелькали каменные стены. Темное небо, все без остатка, обрушивалось ливнем на темную землю.

— Скажете тоже: «отдушина»! — фыркнул Гибер Финн. — Если об этом пронюхает церковь... благо, она ничего не знает! А может, и знает, только виду не подает, думает: пусть себе живут, букашки несчастные!

— Куда?.. Зачем?..

— Сейчас увидите! — только и ответил Гибер Финн.

На спидометре уже было шестьдесят. У меня нутро превратилось в каменную кладку, почище каменных стен, что мелькали справа и слева.

«Интересно, у этой машины есть тормоза?» — пришло мне на ум.

Смерть в автокатастрофе на ирландской дороге, вообразил я: прежде чем случайный прохожий найдет наши бренные останки, их размоет дождем, а к утру они уже впитаются в почву. Да и что такое смерть? Все лучше, чем гостиничная баланда.

— А можно еще быстрее? — спросил я.

— Запросто. — Гибер Финн разогнался до семидесяти.

— Ну вот, так будет хорошо, — с трудом выдавил я, пытаясь угадать, что нас ждет.

И вообще: что творится за вечно плачущими серыми стенами Ирландии? Есть ли вероятность что под хлюпающей жижей, под кремнистой породой, в стылой пучине бытия тлеет уголек, который еще можно раздуть, чтобы пробудились к жизни вулканы, а потоки дождя закипели, превращаясь в пар?

Есть ли вероятность, что в багдадском гареме, где каждая опочивальня переливается и блестит шелками с бахромой, самые умопомрачительные наложницы не имеют ни единого украшения? С такой же вероятностью в здешних непросыхающих краях можно встретить ренуаровских женщин с теплой персиковой кожей, ярких, как светильники, к которым тянешь руки, чтобы отогреть ладони. Мы проехали какую-то церковь. Не то Проехали женский монастырь. Не то. Проехав деревню, по-стариковски сгорбленную под соломенными крышами. Не то. Каменные стены слева. Каменные стены справа. Не то. Хотя...

Я покосился на Гибера Финна. Он вполне мог бы выключить фары и освещать нам дорогу немигающим, пронзительным сиянием своих устремленных вперед глаз.

Жена моя, заговорил я про себя, дети мои, простите мне эту ночь, даже если я сотворю какую-нибудь гадость, ибо здесь — Ирландия, ливень, несусветное время суток и захолустье под названием Голуэй, куда мертвецы приходят умирать.

Взвизгнули тормоза. Но еще добрых девяносто ярдов нас несло вперед; я чудом не расквасил нос о лобовое стекло. Гибер Финн выбрался из машины.

— Мы на месте. — Его голос утопал в дождевой лавине.

Я посмотрел налево. Каменные стены. Посмотрел направо. Каменные стены.

— Куда мы приехали? — прокричал я.

— Что значит «куда»? — Он загадочно ткнул пальцем в темноту. — Вот сюда.

В стене обнаружилась дырка — невысокая, но широко распахнутая дверца.

Мы с режиссером направились туда вслед за ним. В потемках удалось разглядеть другие машины и множество велосипедов. Кругом — ни огонька. Тайный притон, решил я; да, это настоящее гнездо разврата — при такой-то секретности. Что я здесь забыл? Кепку пришлось надвинуть еще глубже. По шее ползли струйки дождя.

Протиснувшись в дыру, мы растерялись, но Гибер Финн подхватил нас за локти.

— А теперь, — хрипло прошептал он, — замрите. Ждать осталось совсем немного. Вот, глотните пока для поднятия духа.

Фляжка больно стукнула меня по пальцам. Я влил в себя порцию огня и выпустил пар из котла.

— А дождичек бодрит, — выговорил я.

— Умом тронулся, — буркнул Гибер Финн и тоже глотнул — вслед за режиссером, маячившим во мраке, как тень среди теней.

Я украдкой огляделся. У меня создалось впечатление, будто нас посреди ночи выбросило в море, где на бурлящих волнах покачиваются люди-лодки. По двое, по трое, низко опустив головы и что-то бормоча, перед нами кишело не менее сотни человек.

Атмосфера была какая-то нездоровая. «Боже милостивый, куда мы попали?» — молча вопрошал я, изнемогая от любопытства.

— Гибер Финн?.. — окликнул режиссер.

— Погодите, — шепнул Гибер Финн. — Вот-вот начнется!

Чего я ожидал? Наверно, думал: сейчас будет зрелище, как в старом фильме, когда на паруснике вдруг откидываются безобидные с виду переборки кают, а там — пушки, которые станут палить по врагу. Или же фермерский дом раскроется, словно коробка из-под крупы, а там — ракетная установка, которая выпустит снаряд, чтобы уничтожить Париж с расстояния в пятьсот миль.

Значит, так, думал я: камни сейчас расступятся, стены рухнут, сверху полыхнут розовые огни, и залп чудовищной пушки принесет сюда дюжину, нет, десять дюжин жемчужно-румяных девушек, да не каких-нибудь ирландских коротышек, а гибких, как француженки: они посыплются на нас сверху и попадут прямо в воздетые руки благодарной толпы. Вот это будет дар небес!

Тут вспыхнул свет. Я заморгал.

Потому что мне открылось нечестивое зрелище. Под холодными струями оно предстало предо мною во всей полноте.

Итак, вспыхнул свет. Кишение усилилось, люди подались в одну сторону, увлекая туда же и нас.

Из небольшого ящика, установленного в дальнем конце этого каменного мешка, выскочил механический заяц. За ним с лаем понеслась восьмерка собак, выпущенных в круг. От толпы не исходило ни крика, ни шепота. Только медленно поворачивались головы.

Освещенный круг заливало дождем. Твидовые кепки и ненадежные суконные пиджаки промокли до нитки. Дождевые капли задерживались в густых бровях и свисали с тонких носов. Струи Дождя молотили по нахохлившимся плечам. Я тупо смотрел перед собой. Заяц бежал. Бежали собаки. На финише заяц сиганул в свою электрическую нору. Собаки с лаем сбились в кучу. Свет погас.

В потемках я повернулся лицом к режиссеру, зная, что он повернется ко мне. Благодарение небу, что в тот вечер лил дождь, было темно и Гибер Финн не видел наши лица.

— Не зевайте, — закричал он. — Делайте ставки!

Часов около десяти мы возвращались в Голуэй на той же скорости. Дождь не прекращался, ветер не утихал. Когда мы подрулили к моей гостинице, вздымая фонтаны брызг, дорога текла рекой, вознамерившись размыть камни.

— Ну, вот, — сказал Гибер Финн, глядя не на нас, а на лобовое стекло, где метались обессилевшие щетки. — Таким путем.

Мы с режиссером сделали ставки на пять забегов и лишились двух, если не трех фунтов. У Гибера Финна был огорченный вид.

— Я-то в солидном выигрыше, — сказал он, — причем кое-что поставил от вашего имени. В последнем забеге, Господь свидетель, поставил за нас всех и выиграл. Давайте-ка я с вами рассчитаюсь.

— Нет, Гибер Финн, спасибо, не надо, — промямлил я застывшими губами.

Схватив мою руку, он сунул в нее два шиллинга. Я не сопротивлялся.

— Так-то лучше, — сказал он.

В вестибюле гостиницы режиссер выжал на пол свою шляпу, поднял на меня глаза и произнес:

— Вот тебе и разврат по-ирландски.

— Дикий ночной разврат, — подтвердил я.

Он ушел.


Мне до смерти не хотелось подниматься к себе в номер. Я битый час сидел в промозглой читальной комнате, а потом воспользовался привилегией постояльца: потребовал у сонного портье стакан и бутылку.

В полном одиночестве я слушал дождь, дождь, колотивший по холодной гостиничной крыше, и предвидел, что меня, как Ахава, ждет наверху гробовое ложе и барабанная дробь непогоды.

Я вспоминал о единственном клочке тепла в этой гостинице, во всем городе, в целой республике Эйре: это был вставленный в мою пишущую машинку сценарий, вобравший в себя мексиканское солнце, горячий тихоокеанский ветер, спелые плоды папайи, желтые лимоны, раскаленный песок и страстных кареглазых женщин.

И еще я вспоминал, как темно было на городской окраине, как вспыхнул свет и побежал механический заяц, и за ним — собаки, как заяц сиганул в ящик, свет погас, а дождь так и лил на отсыревшие плечи и мокрые кепки, стекал по носам и просачивался под твид.

Взбираясь по лестнице, я посмотрел в запотевшее окно. Под фонарем проезжал велосипедист. Он был в стельку пьян — велосипед бросало зигзагами из стороны в сторону. А этот ездок, не разбирая дороги, кое-как давил на педали и вскоре скрылся в ненастной тьме. Я проводил его взглядом.

И пошел умирать к себе в номер.

Морская раковина

(перевод Е. Петровой)

  Ему хотелось выскочить на улицу и бежать, перемахивать через живые изгороди, поддавать ногой пустые жестянки и орать под окнами, чтобы вся компания выходила гулять. Солнце стояло высоко, погодка выдалась хоть куда, а он валялся, укутанный одеялами, весь в поту, и злился — кому ж такое понравится?


Хлюпая носом, Джонни Бишоп сел в постели. Сноп солнечных лучей, который горячил ему ступни, хранил запахи апельсинового сока, микстуры от кашля, а после маминого ухода — еще и духов. Нижняя половина лоскутного одеяла была похожа на зазывную цирковую «растяжку»: такая же красно-зелено-лилово-голубая. От этой пестроты зарябило в глазах. Джонни поерзал.

— Гулять охота, — тихонько заскулил он. — Вот Черт. Черт!

Над головой жужжала муха; она колотилась в оконное стекло, отбивая сухую дробь своими прозрачными крылышками.

Джонни покосился в ее сторону, зная по себе, как ей хочется на волю.

Он несколько раз кашлянул и убедился, что это не болезненный старческий кашель, а обыкновенный мальчишеский, какой может напасть на человека одиннадцати лет, но не может помешать ему ровно через неделю оказаться на свободе и, как прежде, тырить в чужих садах яблоки или обстреливать училку жеваными шариками.

Из коридора донесся чеканный стук каблучков по натертому до блеска полу. Дверь открылась: на пороге возникла мама.

— Что это вы расселись, молодой человек? — возмутилась она. — Немедленно лечь.

— Я уже поправляюсь. Честно-честно.

— Доктор ясно сказал: еще два дня.

— Два дня! — Настал момент изобразить негодование. — Сколько можно болеть?

Мама рассмеялась.

— Ну, болеть не болеть, а в постели полежать придется. — Она легонько потрепала его по левой щеке. — Еще соку хочешь?

— С лекарством или так?

— С каким еще лекарством?

— Я тебя знаю. Ты мне в сок микстуру подмешиваешь, чтобы я не догадался. А я распробовал.

— Так и быть, без микстуры.

— А что у тебя в руке?

— Ты об этом?

Мама протянула ему какой-то поблескивающий кругляш. Джонни положил его на ладонь. Кругляш оказался твердым, гладким и — на вид неплохим.

— Доктор Халл по пути заехал к нам и оставил для тебя эту вещицу. Сказал: будет тебе занятие.

Джонни побледнел, заподозрив подвох. Детские пальцы скользнули по блестящей поверхности.

— Обойдусь без его занятий! Это вообще неизвестно что!

Мамина улыбка была теплее солнечного света.

— Это раковина из морских глубин, Джонни. В прошлом году доктор Халл нашел ее на берегу Тихого океана.

— Ну, ладно. Что еще за раковина?

— Точно не знаю. Наверное, давным-давно, много лет назад, она принадлежала кому-то из обитателей моря.

Джонни наморщил лоб.

— В ней кто-то жил? Как в домике?

— Вот именно.

— Правда? Честно?

Мамина рука поправила раковину у него на ладони.

— Если сомневаетесь, молодой человек, послушайте сами. Этот конец — показываю — надо приложить к уху.

— Так? — Он поднял раковину и старательно вдавил ее в свое маленькое розовое ухо.— А дальше что?

Мама улыбнулась:

— А дальше, если помолчать и прислушаться, можно разобрать что-то очень, очень знакомое.

Джонни прислушался. Ухо раскрылось в ожидании, как полевой цветок.

На скалистый берег накатила гигантская волна, которая с грохотом обрушилась вниз.

— Море! — воскликнул Джонни Бишоп. — Мама! Это же океан! Волны! Море!

На далекий, изрезанный утесами берег набегали валы — один за другим. Джонни крепко зажмурился, и его осунувшуюся физиономию прочертила широкая улыбка. Розовое детское ухо жадно ловило рев набегающих волн.

— Точно, Джонни, — подтвердила мама. — Это море.


День клонился к вечеру. Джонни, откинувшись на подушку, сжимал в ладонях морскую раковину и с усмешкой глядел в большое окно, справа от кровати. Оттуда было хорошо видно дорогу, а дальше — пустырь, где, как растревоженные жуки, сновали мальчишки, не переставая спорить:

— Эй, я тебя первый подстрелил! Ты убит! Жила много не нажилит! Я так не играю! Теперь я командир!

Их перебранка, словно подхваченная приливом солнца, лениво плыла где-то далеко-далеко. Солнечные лучи бездной янтарных вод затопили лето. Неспешно-тягучие, томные, теплые. Весь мир погрузился в этот прилив и замедлил свое движение. Часы тикали еле-еле. Трамвай плелся вдоль улицы, едва слышно бренча по нагретым рельсам. Почти как в кино, когда пленка крутится не на той скорости и постепенно теряет звук. Все вокруг затихало. Казалось, за окном не остается ничего существенного.

Ему страсть как хотелось вырваться на улицу. Но приходилось лишь глазеть на других ребят, которые среди этого тягучего зноя перемахивали через забор, гоняли мяч, катались на роликах. А ему все время давила на голову тяжесть, тяжесть, тяжесть. Веки, как оконные рамы, так и норовили закрыться, закрыться. Подле уха лежала морская раковина. Он прижал ее покрепче.

На незнакомый берег с грохотом рушились волны. Прямо на желтый песок. Ретируясь, они оставляли после себя клочья пены, будто сдутые с пивной кружки. Пена лопалась и исчезала, как сон. И тогда снова набегали волны, и снова после них оставалась пена. На подернутом рябью песке беспорядочно суетились просоленные, мокро-бурые морские рачки. Из шума раковины чудом возникали видения; океанский бриз холодил щуплое тельце Джонни Бишопа. Предзакатный зной больше не обжигал кожу и не наводил тоску. Часы принялись наверстывать упущенное. Трамваи бойко зазвенели по металлу. Летний мир отряхнулся от дремы и оживился, разбуженный волнами, которые все бились и бились о прекрасный невидимый берег.

Эта раковина еще как пригодится! Вот настанет какой-нибудь нескончаемый, скучный день, а он прижмет ее к уху, повыше мочки, — и перенесется далеко-далеко, на продуваемый всеми ветрами мыс.

Половина пятого, подсказали часы. Время нить лекарство, подсказали четкие мамины шаги по натертым половицам.

Микстура была налита в столовую ложку. Да и вкус у нее, к несчастью, был как у микстуры. Джонни скорчил ту особую рожицу, которая говорила: «гадость». Когда горечь удалось перешибить глотком холодного молока, он поднял глаза на домашнее, незагорелое мамино лицо и спросил:

— А мы когда-нибудь поедем на океан?

— Отчего же не поехать? Может, даже на Четвертое июля. Если папе дадут отпуск на две недели. До побережья на машине — два дня; недельку там отдохнем — и обратно.

Джонни устроился поудобнее, и в глазах мелькнуло что-то чудное.

— Никогда в жизни не видал океана — только в кино. Наше Лисье озеро с ним не сравнить; наверняка океан даже пахнет по-другому. Он такой огромный и вообще классный. Вот бы прямо сейчас туда!

— Ждать осталось совсем недолго. Просто у вас, у мальчишек, терпения нет.


Присев на краешек кровати, мама взяла его за руку. Она заговорила о чем-то не до конца понятном, но отдельные слова все же до него доходили:

— Если бы я писала трактат о детской психологии, я бы, наверно, озаглавила его «Нетерпение». Нетерпение буквально во всем. Что-нибудь вам втемяшится — тут же вынь да подай. До завтра не дотерпеть, а вчерашнего дня как не бывало. Все вы из племени Омара Хайяма, вот что я тебе скажу. Только с годами начинаешь сознавать, что умение ждать, планировать, запасаться терпением — это все атрибуты зрелости; иными словами — признаки взрослой жизни.

— Не хочу я запасаться терпением. Надоело валяться в постели. Хочу к океану.

— А на прошлой неделе ты хотел бейсбольную рукавицу — вынь да подай. Все твердил: «Пожалуйста, ну, пожалуйста, мамочка. Если бы ты знала, как она бесподобно сделана. В магазине последняя осталась».

Мама всегда была малость не того, честное слово. Вот и сейчас она не могла остановиться:

— Помню, когда я была маленькой, мне попалась на глаза какая-то кукла в витрине магазина. Побежала к маме, говорю: в продаже осталась одна-единственная куколка. А вдруг, говорю, ее кто-нибудь купит? На самом деле таких кукол оставалось не менее десятка. Просто мне втемяшилось. Я и сама не отличалась терпением.

Джонни повернулся на другой бок. Его широко раскрытые глаза полыхнули синим блеском:

— Да не хочу я ждать, мам. Если долго ждать, я вырасту, и все интересное мне уже будет до лампочки.

На это маме нечего было возразить. Она помолчала, сцепив руки; тут у нее на глаза навернулись слезы — наверно, подумала о чем-то своем. Тогда она закрыла глаза, а потом открыла и сказала:

— Иногда... мне кажется, что дети больше нашего понимают в этой жизни. Иногда мне кажется, что... ты прав. Но язык не поворачивается сказать такое вслух. Ведь это против всяких правил...

— Против каких правил, мам?

— Против правил цивилизации. Но ты радуйся жизни, пока не повзрослел. Радуйся, Джонни. — Ее слова прозвучали веско и как-то неожиданно.

Джонни поднес к уху морскую раковину.

— Мам, знаешь, что мне втемяшилось? Чтобы я сейчас оказался на океанском пляже и побежал к воде, а на бегу зажал нос и заорал во все горло: «Кто отстанет, тот макакой станет!» — Джонни залился смехом.

Снизу, из гостиной, послышался телефонный звонок. Мама заторопилась снять трубку.

Джонни лежал в тишине, весь обратившись в слух.


Еще два дня. Прильнув ухом к раковине, Джонни вздохнул. Целых два дня. Комната погрузилась в темноту. В квадратной ловушке большого окна томились звезды. Деревья подрагивали на ветру. По тротуарам скрежетали ролики.

Джонни закрыл глаза. Снизу доносилось звяканье столовых приборов — это мама накрывала на стол. Родители сели ужинать. До слуха Джонни доносился гулкий отцовский хохот.

А внутри ракушки чередой бежали волны. Но было и кое-что еще...

«Валы вздымаются стеной, играют волны на песке, и чайки низко над водой от зноя стонут вдалеке».

— Что это? — Джонни прислушался. Замер. Поморгал.

Тихо, неизвестно где:

«Над океаном — неба край, и солнца блики на волнах. А ну, дружнее налегай, морскому ветру помогай...»

Будто сотня голосов хором затянула песню под скрип уключин:

«Спешите плавать по морям...»

И уже другой голос, одинокий и негромкий, зазвучал наперекор волнам и океанскому ветру:

«Спешите плавать по морям, хоть волны рушатся на брег и выгнул спину океан, почуяв их соленый бег...»

Джонни подержал раковину перед глазами.

«Кто моря не видал пока, придет сюда издалека. Поторопись, я жду, дружок. Здесь волны, ветер и песок. Не медли: вот моя рука!»

Дрожащими пальцами Джонни снова приставил раковину к уху и, задыхаясь, сел в постели. Мальчишеское сердце прыгало и стучало в грудной клетке.

На далекий берег с грохотом рушились волны.

«Что задиковинный привет послал тебе прибой? Смотри: жемчужный льется свет от ракушки витой. Один конец ее широк, другой невидим глазу. Куда зовет она, дружок? Ответ найдешь не сразу. Но ты получше приглядись и смело в путь иди — туда, где скалы рвутся ввысь и море впереди».

Пальцы Джонни легли на вмятинки вокруг раковины. То, что нужно. Она завертелась, завертелась, завертелась, а потом уже стало незаметно, что она вращается.

Джонни стиснул зубы. Что там говорила мама? Про мальчишек. Эта... как ее... философия... длинное какое-то слово! Про детское... «Нетерпение». Нетерпение! Да, да, ему не терпится! Ну и что такого? Свободная рука сжалась в бледный кулачок и начала молотить по лоскутному одеялу.

— Джонни!

Он рывком опустил раковину и проворно спрятал ее под одеяло. По коридору, со стороны лестницы, приближались отцовские шаги.

— Здорово, сын!

— Привет, папа!


Родители крепко спали. Время перевалило далеко за полночь. Джонни с величайшей осторожностью достал из-под одеяла раковину и приложил ее к уху. Порядок. Волны никуда не делись. А вдали скрипят уключины, на грот-мачте надувается брюхо паруса, по соленому океанскому ветру плывет негромкая песня гребцов.

Он все крепче прижимал раковину к уху.


В коридоре застучали каблучки. Мама свернула к Джонни в спальню.

— Доброе утро, сынок. Еще спишь?

Оказалось, кровать пуста. В комнате не было ничего, кроме солнечного света и тишины. На кровати покоился сноп лучей, этакий золотистый пациент, опустивший яркую голову на подушку. Одеяло, красно-синее, как цирковой транспарант, было откинуто. Ненужная простыня сморщилась, как бледная стариковская кожа.

При виде этой картины мама нахмурилась и потопала строгим каблучком.

— Вот негодник! — воскликнула она в пустоту. — Побежал играть с соседскими сорванцами, голову даю на отсечение! Поймаю — задам... — Она не договорила и расцвела улыбкой.— Люблю этого негодника больше жизни. У мальчишек нет никакого... терпения.

Она поправила сбитую постель, принялась разглаживать одеяло, и тут ее пальцы наткнулись на какой-то комок под простыней. Пошарив там рукой, она вытащила, на свет какую-то блестящую штуковину.

И улыбнулась. Это была морская раковина.

Мама сжала ее в руке и, просто из интереса, поднесла к уху. Глаза широко раскрылись. Челюсть отвисла.

Комната поплыла и закружилась веселой каруселью — только мелькали яркие лоскуты и оконные переплеты.

Раковина заревела ей прямо в ухо.

На дальний берег рушились волны. После них на неведомом пляже оставались клочки прохладной пены.

И тут песок заскрипел под маленькими пятками. Мальчишеский голос пронзительно закричал:

— Ребята, айда! Кто отстанет — тот макакой станет!

И соленые брызги, когда хрупкое тельце плюхнулось в эти волны...

Бритьё по высшему разряду

(перевод Е. Петровой)

 Он въехал в город, двигаясь на восток и паля из пистолетов в синее небо. Между делом застрелил курицу, которую тут же втоптали в пыль копыта его лошади, а потом с гиканьем перезарядил обойму и, как был, с рыжей, колючей трехнедельной щетиной на физиономии, поскакал в салун, оставил лошадь на привязи и, не расставаясь с дымящимися пистолетами, прямиком направился к стойке бара, где с неудовольствием изучил в зеркале свое закопченное солнцем отражение, прежде чем потребовать стакан и бутылку виски.

Бармен из-за стойки придвинул к нему и то, и другое, а сам ретировался.

Посетители перебрались в другой конец зала, поближе к закускам, и разговор заглох.

— Что, языки проглотили? — вскричал Джеймс Мэлоун. — А ну, всем базарить и кутить! Кто не понял, тому вышибу остатки мозгов!

Все сочли за лучшее изобразить базар и кутеж.

— Так-то лучше, — сказал Джеймс Мэлоун, опрокидывая в себя очередной стакан.

Распахнув ногой створки двери, отчего по салуну пронесся сквозняк, он вышел тяжелой слоновьей поступью в уличные сумерки, где местные жители, возвращавшиеся домой с рудников или горных выработок, привязывали лошадей к видавшим виды столбам.

Напротив салуна располагалась парикмахерская.

Прежде чем перейти через улицу, он проверил спусковые крючки, понюхал отливающие синевой пистолеты и сладостно крякнул от порохового запаха. Тут ему на глаза попалась валявшаяся в мягкой пыли жестянка, в которую он на ходу с оглушительным хохотом вогнал три пули, отчего лошади вдоль всей улицы нервно шарахнулись и начали прядать ушами. Для верности передернув затворы, он пнул сапогом дверь парикмахерской и увидел очередь. Во всех четырех креслах, с журналами в руках и уже намыленными щеками, сидели клиенты, ожидая, пока их обслужат, а в сверкающих зеркалах отражалось спокойствие, изобилие пены и безмолвное проворство брадобреев.

Вдоль стены на скамье сидело еще полдюжины жаждущих очищения местных жителей, вернувшихся кто с гор, кто из пустыни.

— Присаживайтесь, — поднял глаза один из парикмахеров.

— Присяду, не сомневайся, — бросил мистер Джеймс Мэлоун, наводя дуло пистолета на ближайшее к дверям кресло. — Выметайся, любезный, а то прошью тебя вместе с обивкой.

В глазах посетителя, над пенной маской, вспыхнуло удивление, которое сменилось гневом, а потом предчувствием беды. Помедлив, он не без труда выбрался из кресла, вытер простыней намыленный подбородок, швырнул простыню на пол и примостился на самом краешке скамьи.

Джеймс Мэлоун фыркнул, хохотнул, плюхнулся в черное кожаное кресло и поднял пистолеты.

— Я ждать не буду, — заявил он всем и никому. Его взгляд скользнул над головами и зацепил потолок. — Кто умеет жить, тот никогда не ждет. Так и знайте!

Посетители уставились в пол. Парикмахер, прочистив горло, набросил на Джеймса Мэлоуна свежую простыню. Под ней торчали пистолеты, как пара белых островерхих шатров. Для острастки Мэлоун постучал рукоятью о рукоять и вернул пистолеты в прежнее положение.

— Работай, — приказал он парикмахеру, не глядя в его сторону. — Сперва побриться, а то вся морда чешется, потом постричься. А вы, охламоны, справа налево, готовьтесь байки травить. Да чтоб не занудно было. Веселите меня, пока цирюльник тут хлопочет. Давненько меня никто не веселил. Вот ты, крайний, начинай.

Горожанин, выдернутый из уютного кресла, мало-помалу опомнился, вытаращил глаза и с трудом заговорил, как после удара в челюсть.

— Знавал я одного типа… — выдавил он, бледнея. — Так вот, стало быть…

Не обращая на него внимания, Джеймс Мэлоун обратился к парикмахеру.

— Эй, ты, бритье обеспечь по высшему разряду. Кожа у меня нежная, и сам я парень видный, если щетину сбрить, — просто долго по горам таскался, а золотишка так и не намыл, потому сегодня и не в духе. Заруби себе на носу: порежешь — убью. Выступит на физиономии хоть капелька крови — всажу в тебя пулю. Усек?

Брадобрей молча кивнул. В парикмахерской стало тихо. Никто не смеялся и не травил байки.

— Чтобы ни кровинки, ни царапины, понял? — повторил Джеймс Мэлоун. — А то спать тебе на полу вечным сном.

— Я семейный человек, — произнес парикмахер.

— Да хоть мормон с шестью женами и выводком мелюзги. Одна царапина — и тебе конец.

— Детишек у меня двое, — сказал парикмахер. — Дочка и сын.

— А мне плевать, — оборвал Мэлоун, устроившись поудобнее и закрыв глаза. — Поехали.

Парикмахер подготовил горячие салфетки и принялся накладывать их на лицо Джеймсу Мэлоуну; тот ругался и вскрикивал, размахивая пистолетами под простыней. Когда горячие салфетки были сняты, а щетину стала покрывать горячая пена, Джеймс Мэлоун все еще продолжал сыпать проклятьями и угрозами, а побледневшие посетители, которых он держал на мушке, боялись шевельнуться. Трое других парикмахеров стояли как истуканы за спинками кресел; несмотря на летнюю жару, в помещении стало холодно.

— Почему ничего не слышу? — рявкнул Джеймс Мэлоун. — Не можете травить байки — будете петь. А ну, заводи «Клементину» в четыре глотки! Кому сказано? Повторять не стану.

Парикмахер трясущейся рукой правил бритву.

— Мистер Мэлоун, — осмелился он обратиться к клиенту.

— Заткнись и работай. — Мэлоун запрокинул голову и скривился.

Парикмахер еще немного поводил бритвой по ремню и окинул взглядом присутствующих. Потом кашлянул и спросил:

— Все слышали, что говорил мистер Мэлоун?

Мужчины молча закивали.

— Слышали, как он грозился меня пристрелить, — продолжал парикмахер, — если только у него выступит хоть капля крови?

Они опять кивнули.

— Вы готовы, если потребуется, подтвердить это в суде?

— Прикуси язык, — процедил мистер Джеймс Мэлоун.

— Вопросов больше нет. — Парикмахер отпустил кожаный ремень, который со стуком ударился о спинку кресла.

Тогда он поднял бритву к свету; металл сверкнул холодным блеском.

Одна рука брадобрея удерживала откинутую назад голову мистера Джеймса Мэлоуна, а другая приставила бритву к заросшему щетиной горлу.

— Что ж, начнем отсюда, — сказал парикмахер, — вот так!

Ба-бах! Ты убит!

(перевод Е. Петровой)

 Джонни Куайр резвился, как молодой барашек, играя в войну на зеленых холмах Италии. Он прыгал через пулеметную очередь, будто через живую изгородь у себя дома, в Айове. Шарахался в сторону и уворачивался, как случайный прохожий в транспортном потоке войны. Что самое удивительное, он веселился и скакал без устали — кенгуру в солдатской форме, да и только.

Град пуль, шрапнели и минометных снарядов был для него что свист ветра. Ненастоящий, что ли?

Передвигаясь длинными скачками в направлении Сан-Витторе, он замирал на месте, вскидывал винтовку, нажимал на курок, кричал: «Ба-бах! Готов!» — и смотрел, как падает немецкий солдат, а на лацкане у него расцветает красная орхидея. Не мешкая Джонни мчался дальше, чтобы не попасть под ответный огонь.

Его нагонял артиллерийский снаряд. Джонни увернулся с криком: «Мимо!»

И вправду. Мимо, как всегда.

Рядовой Смит держался сзади. Только вот перемещался он на тощем животе, пряча мокрое от пота лицо под шаманской маской из итальянской грязи. Смит полз по-пластунски, потом делал короткую перебежку, падал, снова вскакивал и ни разу не подпустил к себе вражескую пулю. Время от времени он истошно вопил в спину Джонни:

— Ложись, болван! Тебе же кишки выпустят!

Но Джонни плясал под металлическое пение летящих пуль, словно это были порхающие в воздухе диковинно-яркие колибри. Пока Смит извивался земляным червяком, отвоевывая километр за километром, Джонни с гиканьем совершал прыжки на врага. Высокий, аж до неба, страшный, как базука! При виде кульбитов, которые выделывал этот парень, Смита прошибал холодный пот.

Немцы с криками разбегались от Джонни. Когда они замечали, как его руки-ноги дергаются в пляске святого Витта, а пули в это время пролетают у него под мочками ушей, между коленями, сквозь растопыренные пальцы, их боевой дух улетучивался. Они драпали во все лопатки!

От души хохоча, Джонни Куайр опустился на землю, вытащил плитку шоколада из сухого пайка и впился в нее зубами; тут подполз еле живой от усталости Смит. Джонни бегло оглядел скрюченную фигуру с оттопыренным задом и осведомился:

— Смит?

Неузнаваемый зад перевернулся; вверх смотрела узнаваемая худая физиономия.

— Угу.

Стрельба в этом секторе прекратилась. Они были одни, вне опасности. Смит вытер грязь с подбородка.

— Честно скажу: я, глядя на тебя, чуть не обделался. Скачешь, как козел под дождем. А дождь-то — будь здоров.

— Я всегда увернусь, — сказал Джонни с набитым ртом.

У него были крупные, правильные черты лица, мальчишеские невинно-изумленные голубые глаза и маленький рот с розовыми детскими губами. Коротко стриженные волосы топорщились светлой щеточкой. Увлекшись поглощением лакомства, Джонни успел забыть про войну.

— Я же уворачиваюсь, — снова пояснил он.

Смит тысячу раз слышал эту отговорку. На редкость простодушное объяснение. А на самом деле тут не обошлось без десницы Божьей, считал Смит. Похоже, Джонни окропили святой водой. Пуля его не брала. Ну, да. Именно так. Смит задумчиво хмыкнул.

— А ну как не увернешься, Джонни?

Джонни ответил:

— Тогда прикинусь мертвым.

— Ты… — воскликнул Смит, от удивления вытаращив глаза. Ты прикинешься мертвым. Ну-ну. — Он медленно выдохнул. — Ага. Ясно. Порядок.

Джонни выбросил обертку от шоколада.

— Я и сам думал. Кажись, пора мне прикинуться мертвым, как ты считаешь? Все так и сделали, кроме меня. По справедливости, теперь мой черед. Думаю, прямо сегодня.

У Смита затряслись руки. Кусок не лез в горло.

— Вон как заговорил. Что на тебя нашло?

— Устал, — попросту сказал Джонни.

— Надо тебе прикорнуть. Ты ведь спишь, как байбак. Вздремни. Джонни насупился, обдумывая это предложение. А потом свернулся на траве в позе жареной креветки.

— Ладно, рядовой Смит. Как скажешь.

Смит сверился с часами.

— У тебя двадцать минут. Давай, всхрапни. Покажется капитан — я тебя толкну. А то еще застукает, как ты дрыхнешь.


Но Джонни уже погрузился в сладкие сны. Смит разглядывал его с удивлением и завистью. Господи, ну и парень. Спит посреди ада. Смиту оставалось его караулить. Не ровен час, какой-нибудь отбившийся от своих немец прикончит Джонни, когда тот не сможет увернуться. Вот ведь чудик, такого еще сыскать…

К ним, отдуваясь, грузно бежал какой-то солдат.

— Здорово, Смит!

Смит его узнал, но не проявил особой радости:

— А, это ты, Мелтер…

— У нас раненый? — Одутловатый, нескладный Мелтер говорил сипло и чересчур громко. — Никак это Джонни Куайр? Убит?

— Спит.

У Мелтера отвисла челюсть:

— Какой тут сон? Нет, ты погляди, будто только что на свет родился! Вот ведь придурок!

Смит невозмутимо сказал:

— Придурок? Как бы не так. Он только что одной левой сбросил с этой высоты фрицев. Я сам видел: в него летели тысячи пуль, заметь, тысячи, а Джонни проскользнул, как нож под ребра.

На розовощеком лице Мелтера проступило недоумение.

— Откуда что берется?

Смит пожал плечами:

— Как я понимаю, для него это игра. Он так и не повзрослел. Сам вымахал, а ума не набрался. Не принимает войну всерьез. Считает, мы все поиграть вышли.

Мелтер выругался.

— К черту такие игры. — Он бросил на Джонни неприязненный взгляд. — Я и раньше к нему присматривался: носится как шальной, а все еще жив. Так и приплясывает да еще вопит как сопляк: «Мимо!». А если уложит фрица, орет: «Готов!» Что ты на это скажешь?

Джонни заворочался, бормоча во сне. Некоторые слова прозвучали вполне отчетливо, хотя и негромко: «Мама! Эй, мама! Ты где? Мама! Ты тут, мама?»

Смит потянулся к Джонни и взял его за руку. Джонни, не просыпаясь, сжал ее и прошептал со слабой улыбкой: «Ой, мама…»

— Дожили, — сказал Смит, — теперь я еще и мама.

Все трое пару минут молчали, после чего притихший Мелтер нервно кашлянул:

— Как-нибудь… надо бы открыть ему глаза: смерть — это не шутка, война настоящая, а пуля может разворотить живот. Давай растолкуем ему, когда проснется.

Смит отодвинул руку Джонни. Он буравил Мелтера взглядом, и с каждым словом его лицо становилось бледнее и суровее:

— Вот что я тебе скажу. Не лезь сюда со своей философией. Что одному мило, то другому гнило! Пусть себе витает в облаках. Мы с ним вместе с «учебки», он мне как брат. Я знаю, что говорю. Если его до сих пор не взяла пуля, то единственно потому, что он думает так, как думает, и верит, что война — забава, а мы все — пацаны! А ты прикуси язык, не то я тебе надену кирпич на шею и пущу плавать в реке Гальяно, усек?

— Ладно, ладно, не кипятись. Просто я думал…

Смит поднялся на ноги.

— «Думал»! Ты думал! То-то у тебя рожу перекосило! Хочешь, чтобы его укокошили? Да ты весь почернел от зависти! Слушай, что я тебе скажу. — Смит яростно махнул рукой. — Вали отсюда! Впредь твое место — там, где нас нет! Хорош трендеть! Убирайся к черту!

Жирное лицо Мелтера сделалось красным, как итальянское вино. Он сжал винтовку. У него чесались руки.

— Это — насмешка, — хрипло, через силу выдавил он. — Насмешка над нами, что он еще топчет землю. Насмешка, что он жив, а мы умираем. Уж не предлагаешь ли ты мне его полюбить? Ха! Он и меня переживет, что ж теперь, целоваться с ним? Не дождешься!

Мелтер удалялся коротким, неровным шагом: негнущаяся, но подрагивающая спина, тонкая, как шопмол, шея, сжатые кулаки.

Смит провожал его взглядом. И кто меня за язык тянул, сокрушался он. Зачем только я его отшил? Теперь он, как пить дать, заложит нас капитану, а тот отправит Джонни на комиссию, в дурдом. А оттуда, чего доброго, его отошлют назад, в Штаты, и я потеряю лучшего друга. Господи, Смит, ты просто баран. Чтоб тебе челюсть свело!

Джонни просыпался, потирая глаза натруженными кулаками деревенского парня и одновременно нащупывая языком — там, где мог достать, — шоколадные крошки, прилипшие к подбородку.

Они вместе, Джонни Куайр и рядовой Смит, начали подъем на следующую высоту. Джонни, как всегда, прокладывал путь, отплясывая свой немыслимый танец, а Смит с осторожностью и без всякого воодушевления замыкал шествие; он опасался там, где Джонни и не думал бояться, был осмотрителен, когда Джонни шел напролом, стонал, когда Джонни хохотал под вражеским огнем…


— Джонни!

Это было неизбежно. Когда Смит почувствовал, как пуля впилась ему в правый бок, повыше бедра, и боль застучала, забилась, запрыгала по всему телу под воздействием страшной силы, а кровь пульсирующими толчками заструилась сквозь неожиданно онемевшие, скользкие пальцы и ударила в нос кошмарным химическим запахом, тогда он понял, что это — неизбежность. Он снова прокричал что было мочи:

— Джонни!

Джонни остановился. Он бегом вернулся назад, широко улыбаясь, но при виде лежащего Смита, который отдавал земле свою кровь, улыбка сошла с его лица.

— Эй, рядовой Смит, в чем дело? — встревожился он.

— Я… я прикинулся раненым, — выдавил опирающийся на локоть Смит, не поднимая глаз и хватая ртом воздух. — Ты… иди вперед, Джонни, я уж как-нибудь.

Джонни стал похож на ребенка, которому велели встать в угол.

— Эй. Так нечестно. Что ж ты не сказал? Я бы тоже прикинулся раненым. А так я вырвусь слишком далеко вперед, и ты меня не догонишь.

Смит натужно улыбнулся, превозмогая боль; из раны хлестала кровь.

— Ты и так всегда впереди, Джонни. Мне до тебя далеко.

Это было чересчур тонко для Джонни, который насупился и смущенно заявил:

— Я думал, ты мне друг, Смит.

— А как же? Конечно, я твой друг, Джонни, это так. — Смит закашлялся. — Честно. Но ты пойми: я вдруг устал. Раз — и выдохся, с кем не бывает. Потом объясню. Короче, я решил прикинуться раненым.

Джонни повеселел и опустился на корточки:

— И я с тобой.

— Еще чего! — Смит попытался подняться, но боль зажала его в горячие, крепкие тиски, и он с полминуты молчал. — Ты, вот что… Не суй свой нос… Доберись до Рима, черт тебя возьми!

Джонни недоумевал:

— Ты со мной не играешь… в раненых?

— Дьявольщина! — закричал Смит, а предметы вокруг становились все темнее и темнее.

Ни слова не говоря, Джонни прирос к месту, долговязый, притихший, с потерянным видом: человек, с которым они дружили с самого первого дня в армии, с тех пор как отплыли из нью-йоркской гавани, его лучший друг, с которым он прошел Африку, сицилийские горы, Италию, — этот человек разлегся на земле и велит ему идти дальше в одиночку.

Сквозь черную паутину, затянувшую его сознание, Смит угадал эти мысли. Боль какой-то зловещей бритвой вспарывала его с головы до пят. Он ранен, и Джонни должен идти дальше один.

Кто растолкует этому бедолаге, чтобы он не подходил близко к трупам, потому что так не играют? Кто, если не Смит, скажет ему доброе слово, чтобы сохранить в неприкосновенности его блаженные иллюзии; кто заверит его, что раны — это понарошку, а кровь — особый кетчуп, который достают из вещмешка солдаты, когда хотят получить передышку? Кто сумеет замять скандал после неожиданных выходок Джонни, как было в Тунисе, когда Джонни спросил у командира:

— А мне полагается бутылка кетчупа, сэр?

— Кетчупа… кетчупа?

— Так точно, сэр. На тот случай, если я надумаю стать раненым, сэр.

Кто, как не Смит, тогда вмешался и объяснил командиру:

— Понимаете, сэр, Джонни хочет знать, положено ли ему иметь при себе плазму крови от Красного Креста, сэр. На случай переливания крови, сэр.

— Вот как? Он это имеет в виду? Нет, вам ничего не полагается. В медсанбате всегда есть кровь. Ее используют по мере надобности.

Кто теперь будет выгораживать Джонни, если случится подобная история? Или вот еще было дело, когда Джонни задал вопрос старшему офицеру:

— Если я прикинусь убитым, сэр, сколько времени мне так лежать, пока не будет команды, сэр?

Кто растолкует офицеру, что Джонни, мол, шутит, сэр, просто у него такой юмор, ха-ха, а вообще он совсем не дебил. «Кто теперь будет это делать?» — думал Смит.


К ним кто-то приближался. Даже сквозь отупляющую боль и грохот боя Смит распознал неуклюжие, тяжелые шаги Мелтера.

Голос Мелтера доносился из сгущающейся тьмы:

— А, это ты, Джонни. Кто тут валяется? Ага… — Мелтер заржал; Джонни тоже посмеялся, за компанию.

«Ох, Джонни, как же ты можешь смеяться? Если бы ты только знал, парень…»

— Так-так. Смит, собственной персоной. Убит?

Джонни с увлечением пояснил:

— Нет, что ты, просто прикинулся раненым.

— Прикинулся? — повторил Мелтер.

Смит не мог его видеть, зато хорошо расслышал коварные нотки в его тоне.

— Прикинулся, значит? Делает вид, что ранен. Вот как. Хм. Смит с усилием открыл глаза, но не сумел произнести ни слова; он только моргал, следя за Мелтером. Мелтер сплюнул на землю.

— Можешь говорить, Смит? Нет? Ладно. — Мелтер быстро огляделся по сторонам, удовлетворенно кивнул и взял Джонни за плечо. — Иди сюда, Джонни. Хочу задать тебе пару вопросов.

— Валяй, рядовой Мелтер.

Мелтер похлопал Джонни по руке, жарко блеснув глазами.

— Я слышал, ты лихой парень, умеешь уходить от пуль.

— Так точно. Лучше всех в армии. У Смита тоже получается. Он, конечно, малость тормозит, но я его научу.

Мелтер спросил:

— А меня научишь, Джонни?

Джонни ответил:

— А ты разве не умеешь?

— Я? — удивился Мелтер. — Ну, как бы это сказать… Может, и умею… немного. Но не так, как ты, Джонни. Ты здорово поднаторел в этом деле. Как… как ты это делаешь?

Джонни на минутку задумался, а Смит попытался что-то сказать или крикнуть, хотел выдавить из себя какие-то звуки, хотя бы подползти, но у него не было сил. Он слышал Джонни словно издалека.

— Сам не знаю. Вот, допустим, ребята играют в «полицейские и воры», а кто-то один заартачился. Ему говоришь: «Ба-бах, ты убит», а он не падает! Вся штука в том, чтобы первым крикнуть: «Ба-бах, ты убит!» Тогда другой должен падать.

— О-о-о. — Мелтер смотрел на него, как на психа. — Будь добр, повтори-ка еще разок.

Джонни повторил, а Смит про себя рассмеялся, несмотря на адскую боль. Мелтер решил, что его дурачат, и Джонни повторил все сначала.

— Не пудри мне мозги! — нетерпеливо огрызнулся Мелтер. — Я же вижу, ты недоговариваешь! Сам-то носишься и скачешь, как лось, и ничто тебя не берет.

— Я уворачиваюсь, — объяснил Джонни.

Смит засмеялся еще больше. Старые шутки всегда самые лучшие. Тут боль скрутила ему живот и уже не отпускала.

Физиономию Мелтера прорезала гримаса презрительного недоверия.

— Хорошо, умник, если ты такой ловкий… отойди-ка на сотню футов, а я в тебя постреляю.

Джонни улыбнулся:

— Согласен. Почему бы и нет?

И он двинулся вперед, оставив Мелтера на прежнем месте. В сотне шагов Джонни остановился, высокий и светловолосый, чертовски свежий и чистый, как деревенское масло.

Смит шевелил пальцами, исходя беззвучным криком: «Джонни, не делай этого, Джонни! Боже милостивый, ради всего святого, порази Мелтера громом и молнией!»


Они находились в какой-то ложбине среди холмов, на маленьком пятачке, вдали от посторонних глаз. Мелтер спрятался за толстый ствол оливы, чтобы замаскировать свои движения, и небрежно вскинул винтовку.

Любовно погладив приклад, он аккуратно поймал Джонни в прицел и начал неспешно и все так же ласково спускать курок.

«Куда же все подевались? — терзался Смит. — Ах, черт!»

Мелтер выстрелил.

— Мимо! — послышался незлобивый крик Джонни.

Он был цел и невредим. Мелтер выругался и опять прицелился, на сей раз еще медленнее давя на курок. Он целился в сердце, и Смит закричал, казалось, еще истошнее, но с его губ не слетело ни звука. Мелтер облизнулся и выстрелил.

— Снова мимо! — сообщил Джонни.

Мелтер сделал еще четыре выстрела, более быстрых, более точных; он побагровел от злости и бессилия, глаза налились яростью, руки затряслись. Но при каждом звуке выстрела, разрывавшем теплый послеполуденный воздух, Джонни то прыгал через веревочку, то нырял в калитку, то сгибал выставленный локоть, то бил по мячу, то приплясывал. А винтовка Мелтера дымилась впустую. Он вогнал в магазин еще несколько патронов. Теперь его лицо стало мертвенно-белым, колени подкашивались.

Джонни подбежал к нему.

Мелтер испуганно прошептал:

— Господи прости, как это у тебя получается?

— Я же тебе объяснил.

Мелтер долго молчал.

— Как считаешь, я смогу научиться?

— Все могут, было бы желание.

— Научи меня. Научи, Джонни. Я не хочу умирать. Ненавижу эту проклятую войну. Научи меня, Джонни. Научи, и я буду тебе другом.

Джонни пожал плечами:

— Ты делай, как я говорил, вот и все.

Мелтер вяло произнес:

— Ну вот, опять шутишь.

— Нет, что ты!

— А по-моему, шутишь, — повторил Мелтер, задыхаясь от бешенства. Он положил винтовку на землю, обдумывая новый подход, и наконец принял решение.

— Послушай-ка, умник, чтоб ты знал. — Он судорожно взмахнул рукой. — Те люди, мимо которых ты проходил на поле боя, они не притворялись, нет, они и в самом деле были убиты, окончательно и бесповоротно! Это мертвецы, ясно тебе? Мертвецы! Они не прикидываются, не дурачатся, не шутят — это покойники, жмурики, холодные трупы! — Он словно кулаками вколачивал эти слова в Джонни, он хлестал ими воздух, превращая ясный день в зимнюю стужу. — Трупы!

Смит внутренне содрогнулся.

«Джонни, не слушай его! Не давай себя в обиду, Джонни! Продолжай верить, что этот мир не так уж плох. Оставайся в неведении, живи без оглядки. Не пускай в душу страх, Джонни! Это тебя погубит!»

Джонни вопрошающе посмотрел на Мелтера:

— О чем ты толкуешь?

— О смерти! — исступленно заорал тот. — Вот о чем я толкую! О смерти. Ты можешь умереть, Смит может умереть, я могу умереть от пуль. Гангрена, гниение, смерть! Ты обманываешь сам себя. Не будь сосунком, идиот! Стань взрослым, пока не поздно!

Джонни долго стоял без движения, а потом начал раскачиваться, и его большие, по-крестьянски узловатые руки заходили из стороны в сторону, как маятники.

— Неправда. Все ты врешь, — упрямо повторял он.

— Пули убивают, это же война!

— Все ты врешь, — твердил Джонни.

— Ты можешь подохнуть, и Смит тоже. Вон, Смит уже умирает. Чуешь кровь? Откуда, по-твоему, так смердит — думаешь, на войне бражку гонят? Это запах смерти и трупов!

Джонни растерянно огляделся вокруг.

— Нет, ни за что не поверю. — Он прикусил губу и закрыл глаза. — Тебе веры нет. Ты — гад, ты злой, ты…

— За тобой ходит смерть, Джонни, смерть!

Тут Джонни заплакал, как младенец, брошенный в безлюдной пустыне. А Смит вывихнул себе плечо, пытаясь подняться. Джонни плакал, и большому миру был внове этот жалобный звук.

Мелтер подтолкнул потрясенного Джонни в сторону линии фронта.

— Давай. Беги туда и умри, Джонни. Беги туда и получи по заслугам: твое сердце пригвоздят к стене — получится кровавая медаль!

«Не ходи, Джонни! — Крик Смита утонул в жутком месиве его внутренностей, неслышный, бесполезный и беспомощный крик. — Не ходи, парень. Оставайся здесь, не слушай этого гада! Не уходи далеко, Джонни-малыш!»

Спотыкаясь и всхлипывая, Джонни побрел в ту сторону, откуда доносилось резкое стаккато пулеметных очередей, вперемешку с жалобным воем артиллерийских снарядов. Безвольно повисшей рукой он придерживал винтовку, приклад которой волочился по гальке, скрипящей раскатами каменного смеха.

Мелтер как безумный злорадно смотрел ему вслед.

Потом он поднял винтовку и зашагал на восток, а там поднялся по другому склону и скрылся из виду.

Смит так и остался лежать; его сознание постепенно слабело, мысли туманились, а Джонни шел все дальше и дальше. Ах, если бы можно было крикнуть: «Берегись, Джонни!»

Снаряд разорвался прямо у него над головой. Джонни без звука упал на землю и застыл, не шевеля своими диковинными конечностями.

«Джонни!»

«Ты утратил веру? Джонни, вставай!»

«Ты ведь не умер, Джонни?»

Смита поглотила милосердная темнота.


Скальпели поднимались и опускались, как маленькие острые гильотины, срезая смерть и гниение, обезглавливая страдание, удаляя железные обломки боли. Извлеченная из раны Смита пуля была выброшена; маленькая, темная, она звякнула в металлическом лотке. Доктора исполняли торопливую пантомиму, то наклоняясь, то кружа у стола. Смит свободно вздохнул.

Напротив, в тускло освещенном конце полевого госпиталя, на другом операционном столе лежало тело Джонни. Врачи склонились над ним в пытливых исканиях, совершая стерильное таинство.

— Джонни? — У Смита прорезался голос.

— Тебе нельзя волноваться, — предупредил врач, шевеля губами под белой маской. — Это твой приятель?

— Да. Как он там?

— Неважно. Ранение в голову. Шансы — пятьдесят на пятьдесят.

Манипуляции близились к концу: стежки, тампоны, бинты — вот и все. Смит следил, как рана исчезает под белой марлей, а затем перевел взгляд на сгрудившихся толпой медиков.

— Позвольте, я ему помогу, прошу вас!

— Ну, не сейчас, рядовой…

— Я знаю, знаю этого парня. Я знаю его. Он со странностями. Если я помогу сохранить ему жизнь, вы позволите?

Над хирургической маской сверкнул сердитый взгляд, и сердце Смита замедлило ход. Доктор сощурился:

— Я не могу рисковать. Каким образом ты собираешься мне помочь?

— Подвезите меня к нему. Говорю же: я могу помочь. Мы с ним закадычные друзья, и я не дам ему умереть. Черта с два!

Врачи посовещались.

Они перенесли Смита на каталку, и двое санитаров переправили его в другой конец палатки, где хирурги колдовали над Джонни, побрив его наголо, чтобы обнажить рану. Можно было подумать, он спит и видит страшный сон. Его лицо исказилось тревогой, изумлением и отчаянным страхом.

Один из хирургов тяжело вздохнул.

— Не сдавайтесь, док. — Смит тронул его за локоть. — Ради бога, не сдавайтесь! — И, обращаясь к Джонни: — Джонни-малыш. Послушай. Послушай меня. Забудь все, что наговорил тебе Мелтер, забудь все, что он болтал… Ты слышишь? Он набит дерьмом по самые уши!

Лицо Джонни по-прежнему оставалось возбужденным, меняясь, как потревоженная гладь воды. Смит набрал воздуха и заговорил снова:

— Джонни, ты играй себе, как раньше. Увертывайся. Ты в этом деле дока, Джонни. Этого у тебя не отнять. Такому нельзя научиться или научить других; это дается от природы. А Мелтер забил тебе голову идеями, которые, возможно, годятся для таких, как он сам, как я и все прочие, но тебе они ни к чему.

Один из хирургов сделал нетерпеливый жест рукой, затянутой в резиновую перчатку.

Смит обратился к нему:

— Повреждения серьезные, док?

— Давление на череп, на мозг. Может наступить временная потеря памяти.

— Он будет помнить момент ранения?

— Трудно сказать. Вероятно, нет.

Смита насильно удерживали на каталке.

— Все хорошо! Отлично, — быстро и доверительно зашептал он в ухо Джонни. — Послушай, браток. Вспомни, как ты играл мальчишкой, и не думай о том, что было сегодня. Представь, как бежишь оврагами через ручьи, как пускаешь камешки по воде, как уворачиваешься от выстрелов и хохочешь, Джонни!

У Джонни в глубинах сознания брезжили именно такие мысли.


Где-то пищал комар, бесконечно долго пищал и описывал круги. Где-то гремели выстрелы. Наконец кто-то сообщил:

— Дыхание стабилизируется.

Еще кто-то произнес:

— Сердечный ритм восстанавливается.

Смит продолжал говорить: той частицей себя, что не испытывала боли, что позволяла голосовым связкам выразить надежду и тревогу, а мозгу — сохранить страх. Грохот войны становился все ближе и ближе, но это всего лишь стучала в ушах кровь, подталкиваемая сердцем. Прошло полчаса. Джонни слушал, как слушает школяр бесконечно-терпеливого учителя. Слушал, и боль отступала, и выражение испуга стиралось с его лица, и возвращалась былая уверенность, юность и твердость, а с ними — спокойное осознание убежденности.

Хирург стянул тугие резиновые перчатки.

— Он выкарабкается.

Смит готов был запеть.

— Спасибо, док. Спасибо.

Врач поинтересовался:

— Вы все из сорок пятого взвода? И ты, и Куайр, и тот парень, Мелтер, кажется?

— Да. А что с Мелтером?

— Темное дело, что-то очень странное. Бежал прямо на прорыв под шквалом пулеметного огня немцев. Когда мчался с холма, кричал что-то вроде того, что он снова мальчишка… — Хирург поскреб подбородок. — Мы вынесли его тело — в нем было полсотни пуль.

Смит сглотнул и, откидываясь на каталку, почувствовал, как его прошиб пот. Леденяще холодный, лихорадочный пот.

— Вот тебе и Мелтер. Это он по недомыслию. Слишком рано повзрослел, как и все мы. Он не знал, как оставаться мальчишкой — таким как ты, Джонни. Потому-то ему не повезло. Я… отдаю ему должное: он хотя бы сделал попытку, этот дурень. Ведь Джонни Куайр такой — один.

— Ты бредишь, — заметил хирург. — Прими-ка успокоительное.

Смит покачал головой.

— Как насчет отправки домой? Мы с Джонни выдержим такой путь, при наших ранениях?

Хирург улыбнулся под маской:

— А куда вы денетесь? Оба вернетесь в Америку.

— Теперь, похоже, вы и сами бредите! — Смит, соблюдая осторожность, издал ликующий вопль. Он повернулся, чтобы кинуть заботливый взгляд на Джонни, который спал все так же мирно и спокойно и видел сны.

Потом Смит сказал:

— Ты слышал, Джонни? Мы поедем домой! Ты и я! Домой!

А Джонни ответил тихим голосом:

— Мама? Ой, мама.

Смит взял Джонни за руку.

— Порядок, — обратился он к врачам. — Итак, отныне я — мама. У вас сигары не найдется?

Подмена

(перевод Е. Петровой)

 К восьми часам она приготовила длинные сигареты, достала хрустальные бокалы, опустила зеленую бутылку в серебряное ведерко с мелко наколотым льдом. Огляделась: картины висят ровно, пепельницы расставлены, как полагается. Тогда она взбила диванную подушку, отступила назад и прищурилась. А после заспешила в ванную и вернулась с пузырьком стрихнина, который предстояло засунуть под газеты на журнальном столике. Молоток и тонкий нож для колки льда уже лежали в нужных местах.

Она была во всеоружии.

Словно проведав об этом, тут же задребезжал телефон. В трубке прозвучало:

— Я уже поднимаюсь.

Он звонил из лифта, бесшумно плывущего по железной глотке здания, а сам тем временем приглаживал аккуратно подстриженные тонкие усы, поправлял белый летний пиджак и черный галстук. Сейчас он проведет рукой по светлым, чуть седеющим волосам — импозантный пятидесятилетний мужчина в прекрасной форме, сохранивший живость характера и охоту наносить визиты красивым женщинам слегка за тридцать, знающий толк в вине и прочих удовольствиях.

— Предатель — шепнула она у двери за миг до того, как послышался негромкий стук.

— Добрый вечер, Марта, — сказал он. — Так и будешь разглядывать меня с порога? — Она коснулась губами его щеки. — Это называется поцелуй? — В его голубых глазах мелькнуло недоумение. — Ну-ка. — Он показал ей пример.

Закрыв глаза, она думала: разве не то же самое повторялось неделю, месяц, год назад? Откуда у меня эти подозрения? Какая-то мелочь. Сущий пустяк, даже не выразить словами. Что-то в нем изменилось — неуловимо, но бесповоротно. От этой бесповоротной, решительной перемены она потеряла сон. Вскакивала с постели в три часа ночи, чтобы успеть до утра слетать на вертолете в сторону побережья, где без перерыва крутили кино, проецируя изображение прямо на облака неподалеку от Станции, причем фильмы были старые, тысяча девятьсот пятьдесят пятого года: неисчерпаемые, как воспоминания о прошлом, они брезжили в океанской дымке над темной водой, а голоса актеров плыли по волнам прилива, словно голоса богов. Вот уже два месяца ее не отпускала усталость.

— Не чувствую отклика. — Он отстранил ее от себя и окинул критическим взглядом. — Ты чем-то расстроена, Марта?

— Ничем, — ответила она.

А про себя подумала: всем. И добавила: тобой. Где ты сейчас, Леонард? С кем танцуешь весь вечер, с кем пьешь вино в апартаментах на другом конце города, с кем любезничаешь? Ты определенно не здесь, в этой квартире тебя нет и не было, и мне не составит труда это доказать.

— Что я вижу? — изумился он, глядя под ноги. — Молоток? Собираешься вешать картины, Марта?

— Нет, — засмеялась она, — собираюсь тебя убить.

— Вот оно что, — улыбнулся он. — Придется тебя задобрить. — И протянул ей бархатный футляр, в котором лежала нитка жемчуга.

— Ах, Леонард! — Дрожащими руками застегнув ожерелье на шее, она обернулась к нему. — Ты меня балуешь.

— Пустяки, — бросил он.

В такие минуты она почти забывала о своих подозрениях. Между ними все осталось по-прежнему, разве не так? Разве он к ней охладел? Конечно нет. Он по-прежнему внимателен, ласков и щедр. Каждый раз дарит ей украшения — то на палец, то на запястье. Почему же с недавних пор ей с ним так одиноко? Почему она не ощущает его присутствия? Кажется, все началось с газетной фотографии. Пару месяцев назад, семнадцатого апреля, его сфотографировали с Алисой Саммерс в заведении под названием «Клуб». Снимок попался ей на глаза только месяц спустя; тогда она ему сказала:

— Леонард, ты не рассказывал, что семнадцатого апреля водил в «Клуб» Алису Саммерс.

— Не рассказывал? Ну, да, было такое.

— Насколько я помню, тот вечер ты провел со мной.

— Что-то здесь не сходится. Мы с тобой обычно ужинаем, а потом до утра пьем вино под симфоническую музыку.

— Ошибки быть не может, Леонард: семнадцатого апреля ты приходил ко мне.

— Боюсь, ты захмелела, дорогая. Не ведешь ли ты дневник?

— Я уже не в том возрасте.

— То-то и оно. Нет дневника — нет и точных записей. Значит, я приходил к тебе либо накануне, либо следующим вечером. Хватит об этом, Марта, выпей вина.

Но это ее не убедило. В ту ночь ей не спалось: чем больше она раздумывала, тем сильнее укреплялась в мысли, что вечер и ночь семнадцатого апреля он провел с ней. Но так не бывает. Не мог же он одновременно находиться в двух местах.

Теперь они оба уставились на лежащий под ногами молоток. Марта подняла его с пола и положила на журнальный столик.

— Поцелуй меня, — неожиданно для себя самой выговорила она, потому что именно сейчас ей нестерпимо захотелось во всем разобраться.

Он уклонился:

— Для начала — немного вина.

— Нет, — заупрямилась она и сама бросилась его целовать.

Так и есть. Вот оно, различие. Совсем незначительное изменение. О таком никому не поведаешь, даже не опишешь словами. Бессмысленно растолковывать слепому, как выглядит радуга. Как бы то ни было, его поцелуй приобрел неуловимо иной вкус. Поцелуй мистера Леонарда Хилла стал другим. Не сказать, что он решительно отличался от прежнего, но все же перемена была налицо, и у нее в подсознании закрутились какие-то шестеренки. Что мог бы показать химический анализ влаги, взятой с его губ? Нехватку каких-то бактерий? А сами губы сделались не то мягче, не то жестче. Что-то безотчетно изменилось.

— Теперь, так и быть, — вино, — сказала она, откупоривая бутылку и наполняя его бокал до краев. — Ой, будь добр, сходи на кухню за подставками.

Стоило ему выйти, как она высыпала ему в вино стрихнин. Вернувшись с подставками, он принял у нее из рук свой бокал:

— За нас.


«Боже, — пронеслось у нее в голове, — а вдруг я ошибаюсь? Вдруг это действительно он? Вдруг у меня паранойя, помутнение рассудка, а я и не догадываюсь?»

— За нас. — Она тоже подняла бокал.

По обыкновению, он выпил залпом.

— Господи! — Его передернуло. — Ну и отрава! Откуда это у тебя?

— Из «Модести».

— Больше никогда такого не покупай. Давай-ка я закажу по телефону что-нибудь получше.

— Подожди, у меня в холодильнике кое-что припасено.

Когда она вернулась в комнату с другой бутылкой, он как ни в чем не бывало сидел на диване, бодрый и оживленный.

— Отлично выглядишь, — сказала она.

— И чувствую себя отлично. А ты похорошела! Кажется, я люблю тебя еще сильней, чем прежде!

Она ждала, что он вот-вот завалится на бок и остановит на ней остекленевший взгляд мертвеца.

— Продегустируем, — сказал он, вытаскивая пробку.

Вина хватило на час. Все это время он без устали забавлял Марту смешными историями, держа ее за руку и перемежая рассказы нежными поцелуями. Наконец, глядя ей прямо в глаза, он проговорил:

— Ты совсем притихла, Марта. Значит, все-таки расстроена?

— Вовсе нет.

На прошлой неделе в новостях показали сюжет, который, собственно, и внушил ей тревогу, а потом подсказал план действий; тот же сюжет объяснял, почему ей одиноко в его присутствии. Речь тогда шла о марионетках. О компании «Марионетт Инкорпорейтед». На самом деле такой компании, разумеется, не существовало. Просто поползли странные слухи. Полиция начала расследование.

Искали больших механических кукол, которые выпускались в условиях строгой секретности, дублировали внешность конкретного человека и двигались безо всяких веревочек. Поговаривали, на черном рынке стоимость такой марионетки достигала десяти тысяч долларов. С заказчика якобы снимали мерку и делали ему двойника. Кому осточертели светские мероприятия, тот мог просто заказать свою точную копию, способную пить, есть, обмениваться рукопожатиями и болтать за столом хоть с миссис Райнхарт, сидящей по правую руку, хоть с мистером Симмонсом, сидящим по левую руку, хоть с мисс Гленнер, сидящей напротив.

Подумать только: можно оградить себя от надоевших политических дискуссий! Можно не ходить на идиотские спектакли. Можно осадить любого зануду, не говоря ему худого слова. Наконец, можно на время забыть свою драгоценную возлюбленную, не разрывая отношений. И рекламный слоган придумать нетрудно. «Она не узнает». Или так: «Не признавайся даже лучшим друзьям». Или вот так: «Ходит, ест и пьет, хандрит, даже "мама" говорит».

От этих мыслей у нее едва не случилась истерика. Конечно, существование таких марионеток еще не доказано. Просто-напросто очередной слух, но чувствительную натуру это приводит в ужас.

— Снова витаешь в облаках, — заметил он, выводя ее из задумчивости. — Чем занята твоя прелестная головка?

Она посмотрела на него в упор. Какой ужас: в любую минуту он может забиться в судорогах и умереть. Как горько она будет раскаиваться за свою ревность.

Тут у нее невольно вырвалось:

— Твои губы... у них странный привкус.

— Вот так раз, — протянул он. — По-твоему, нужно с этим что-то делать?

— Это началось не сегодня.

Впервые на его лице отразилось беспокойство.

— Неужели? Прости. Я посоветуюсь с врачом.

— Ничего страшного в этом нет.

Ее охватил озноб, сердце застучало сильнее. Так и есть: его губы. Неужели химия достигла таких высот, что позволяет анализировать и в точности воспроизводить вкус? Трудно в это поверить. Вкусовые ощущения индивидуальны. Она ощущает вкус так, а кто-то другой — иначе. Тайное стало явным. Ее терпение лопнуло. Подойдя к дивану, она нагнулась и вытащила из-за подушки пистолет.

— Что я вижу? — Он вытаращил глаза и рассмеялся. — Да у тебя пистолет! Ну и спектакль!

— Со мной такие номера не проходят, — бросила она.

— Какие еще номера? — холодно переспросил он, стиснул зубы и заморгал.

— Ты меня обманывал. Тебя здесь не было по меньшей мере полтора месяца.

— Да что ты говоришь? А где же я был?

— Ты был с Алисой Саммерс, ни минуты не сомневаюсь. Готова поспорить, ты и сейчас с ней.

— Разве такое возможно? — спросил он.

— Не имею чести знать Алису Саммерс, в глаза ее не видела, но могу позвонить ей домой прямо сейчас.

— Давай, звони.

— И позвоню. — Она направилась к телефону.

Ее дрожащие пальцы набрали номер справочного бюро. В ожидании ответа она не спускала глаз с Леонарда, а он изучал ее с видом врача, заметившего типичные симптомы болезни.

— У тебя пошатнулось здоровье, — сказал он. — Марта, солнышко...

— Сидеть!

— Марта, дорогая моя, — прижавшись спиной к диванной подушке, он усмехнулся, — откуда у тебя такие мысли?

— Читала кое-что о марионетках.

— Эту ересь? Мне за тебя стыдно, Марта. Полная чушь от начала до конца. Я специально наводил справки!

— Что?!

— А как же иначе? — Он был явно доволен собой.— У меня масса светских обязанностей, а моя бывшая жена, как тебе известно, вернувшись из Индии, не отпускала меня ни на шаг, вот я и подумал: хорошо бы для отвода глаз обзавестись двойником, чтобы пустить жену по ложному следу и в то же время не оставлять ее одну. Вот было бы славно, правда? Оказалось, это все враки. Я так и остался в единственном экземпляре. А теперь отойди от телефона, давай выпьем вина.

Она не спускала с него глаз. Поверив ему, уже почти повесила трубку, но тут до ее сознания дошло слово «вино». Стряхнув оцепенение, она сказала:

— Постой-ка. Ты же не можешь со мной разговаривать! Я подсыпала тебе в вино яду — столько, что хватило бы на шестерых. А тебе хоть бы что. Это говорит само за себя, правда?

— Ни о чем это не говорит. Разве что об ошибке аптекаря, который снял с полки не тот пузырек. Жаль тебя разочаровывать, но я чувствую себя великолепно. Будь умницей, перестань терзать телефон.

Она все еще сжимала в руке телефонную трубку. Оттуда донеслось:

— Нужный вам номер: АБ — двенадцать — двести сорок девять.

— Хочу удостовериться, — сказала она ему.

— Ради бога. — Он пожал плечами. — Коль скоро мне нет доверия, больше я сюда не приду. А вам, милостивая госпожа, требуется хороший психиатр. Если еще не поздно.

— Я хочу удостовериться, — повторила она. — Алло, коммутатор? Будьте добры, соедините меня с номером АБ — двенадцать — двести сорок девять.

— Марта, прекрати. — Он сделал последнюю попытку, даже протянул руку, но не двинулся с места.

На другом конце провода раздались длинные гудки. Наконец кто-то ответил. С минуту Марта прислушивалась, а потом бросила трубку.

Глядя ей в глаза, Леонард спросил:

— Ну, как? Довольна?

— Вполне, — процедила она и подняла пистолет.

— Нет! — Он вскочил с кресла.

— В трубке был твой голос, — сообщила она. — Ты был с ней!

— Да ты рехнулась! — снова закричал он. — Боже мой, это ошибка, там был кто-то другой, ты переутомилась, тебе мерещится!

Пистолет выстрелил раз, другой, третий.

Он рухнул как подкошенный.

Подбежав, она склонилась над ним. Ей стало страшно; она содрогнулась от рыданий. Ее поразило, что Леонард упал к ее ногам. Она-то воображала, что марионетка, целая и невредимая, останется стоять и только посмеется.

— Я ошиблась. Сошла с ума. Это Леонард Хилл, погибший от моей руки.

Он лежал с закрытыми глазами; губы едва заметно шевелились:

— Марта, почему тебе не жилось одной, ах, Марта!

— Я вызову врача, — прошептала она.

— Нет-нет-нет! — Его вдруг разобрал смех. — Тебе нужно кое-что осмыслить. Что же ты наделала? Впрочем, это я дал маху, просто не подумал.

Пистолет выпал из ее разжатых пальцев.

— Я... — Он давился смехом. — Я здесь не показывался... целый год!

— Что?

— Целый год, двенадцать месяцев! Вот так-то, Марта, двенадцать месяцев!

— Ложь!

— Ага, теперь сама не веришь, да? Что же так изменилось в считанные секунды? Думаешь, я — Леонард Хилл? Как бы не так!

— Значит, это был ты? Только что, в доме Алисы Саммерс?

— Я? Еще не хватало! С Алисой я познакомился год назад, как только бросил тебя.

— Ты меня бросил?

— Да, бросил, бросил, бросил! — Он захлебывался от смеха, катаясь по полу. — Я измучен жизнью, Марта. У меня слабое сердце. Эти гонки с препятствиями даром не проходят. Однако мне хотелось разнообразия. И я стал ухлестывать за Алисой, но она мне надоела. Завел роман с Элен Кингсли — ты, наверно, ее помнишь. Она мне тоже наскучила. Потом была Энн Монтгомери. И опять меня хватило ненадолго. Ах, Марта, у меня по меньшей мере шесть клонов, заводных притворщиков, которые отбывают повинность в разных концах города, ублажая шестерых дамочек. А знаешь ли ты, чем я на самом деле сейчас занимаюсь? Я, собственной персоной? Впервые за тридцать лет пришел домой пораньше и лег в свою постель, чтобы почитать любимую книжку — «Опыты» Монтеня, выпить стакан горячего шоколадного молока и ровно в десять выключить свет. Вот уже час я беспробудно сплю сном младенца и собираюсь проспать до утра, чтобы встать отдохнувшим и свободным.

— Замолчи! — взвизгнула она.

— Должен тебе кое в чем признаться, — сказал он. — Твои пули перебили мне пару связок, теперь я не могу встать. Но если приедут врачи, они в любом случае меня здесь не застанут. Я не лишен недостатков. Близок к совершенству, но все же не лишен недостатков. Ах, Марта, не хотелось мне тебя обижать. Поверь. Я только хотел, чтобы ты была счастлива. Потому-то и обставил свой уход с такой тщательностью. Отдал полторы тысячи за свою копию, безупречную во всех отношениях. Но всегда остается некий предел погрешности. В моем случае подвела слюна. Досадная неточность. Она-то тебя и насторожила. И все равно, знай: я тебя любил.

Она еле держалась на ногах, чувствуя, что теряет рассудок. Нужно было заткнуть ему рот.

— А когда я понял, что те, другие, тоже меня любят, — шептал он, глядя в потолок широко раскрытыми глазами, — пришлось одарить клонами и остальных. Бедняжки, они так нежно ко мне относятся. Только ничего им не говори, ладно, Марта? Пообещай не выдавать меня. Я состарился и очень устал; все, что мне нужно, — это покой, хорошая книга, стакан молока и здоровый сон. Ты ведь не станешь об этом трезвонить?

— Весь этот год, целый год я была одна, одна каждый вечер. — От этой мысли она похолодела. — Моим возлюбленным оказался механический чурбан! Я любила пустое место! А ведь за это время можно было найти нормального человека!

— Я могу по-прежнему тебя любить, Марта.

— О господи! — вскричала она, хватаясь за молоток.

— Не смей, Марта!

Сначала она расколола череп, потом стала наносить удары по грудине, по дергающимся рукам и ногам. Долго била размягчившуюся голову, и наконец внутри блеснула сталь, лопнули провода, а на комнату обрушилась лавина медных гаек и каких-то мелких деталей.

— Я тебя люблю, — твердили мужские губы.

Она ударила по ним молотком, да так, что язык вывалился изо рта. По ковру покатились стеклянные глазные яблоки. Она колотила бесполезный металл, пока не расплющила его на полу, как игрушечный поезд. И без умолку хохотала.

На кухне нашлось несколько картонных коробок. Она погрузила в них шестеренки, обрывки проволоки и металлический мусор, а сверху заклеила. Через десять минут уже прибыл вызванный по телефону рассыльный.

— Доставишь эти коробки мистеру Леонарду Хиллу: Элм-стрит, дом семнадцать, — приказала она и сунула ему чаевые. — Прямо сейчас, немедленно. Разбуди его и скажи: сюрприз от Марты.

— Сюрприз от Марты, — повторил парнишка.

Заперев за ним дверь, она опустилась на диван, повертела в руках пистолет и прислушалась. С лестничной площадки доносился удаляющийся грохот перетаскиваемых коробок: лязг металлических обломков, побрякивание шестеренок и скрежет проводов.

Это было последнее, что она слышала в своей жизни.

Неприкаянные

(перевод Е. Петровой)

 Лизабет прекратила кричать, потому что утомилась. Шутка ли — безвылазно в такой клетушке. К тому же вибрация была жуткая, будто внутри громогласного колокола. В карцере гуляли дорожные вздохи и шепоты. Ее засунули в космическую ракету. Вдруг ей вспомнилось: взрыв, рывок, потом в холодном пространстве поплыла Луна, а Земля скрылась из виду. Лизабет повернулась к иллюминатору, круглому и голубому, как горный колодец, до краев наполненный зловещей, быстротечной жизнью, движением и огромными космическими монстрами, которые, перебирая огненными лапами, спешили к нежданному краху. Мимо пронесся метеоритный дождь, подмигивая обезумевшей морзянкой. Она протянула руку ему вслед.

Потом до ее слуха донеслись голоса. С шепотками и вздохами.

Неслышно подобравшись к запертой на засов железной двери, она стала украдкой подглядывать в маленькое окошко.

— Лизабет умолкла, — произнес усталый женский голос. Это была Хелен.

— Слава богу, — выдохнул мужской голос. — Я и сам свихнусь, пока мы доберемся до Тридцать шестого астероида.

Другой женский голос раздраженно спросил:

— По-твоему, из этого выйдет что-нибудь путное? Разве для Лизабет это лучший выход?

— Уж всяко ей там будет лучше, чем на Земле, — огрызнулся мужчина.

— Неплохо было бы спросить ее согласия на такой путь, Джон.

Джон чертыхнулся:

— Что толку спрашивать согласия умалишенной?

— Умалишенной? Зачем ты так говоришь?

— Она действительно лишилась ума, — сказал Джон. — Если уж выражаться попросту, без затей. У нас и в мыслях не было спрашивать, чего она хочет. Пришлось на нее надавить, вот и все.

Слушая их разговор, Лизабет впивалась побелевшими, дрожащими пальцами в обшивку своей клетушки. Голоса звучали будто в далеком безмятежном сне или в телефонной трубке, причем на чужом языке.

— Чем скорее мы определим ее на Тридцать шестой астероид, тем раньше я смогу вернуться в Нью-Йорк, — говорил мужской голос из неведомого телефона, который она прослушивала. — Как ни крути, если женщина объявила себя Екатериной Великой…

— Это правда, это правда, это правда! — завопила у себя за окошком Лизабет. — Я и есть Екатерина!

Можно было подумать, ее слова угодили в них разрядом молнии. Все трое отпрянули в стороны. Теперь Лизабет орала, неистовствовала и как пьяная цеплялась за решетки своей камеры, криком утверждая веру в себя.

— Это правда, это правда! — рыдала она.

— Боже мой, — выдохнула Элис.

— Ох, Лизабет!


С озабоченно-беспокойным видом мужчина приблизился к окошку и заглянул внутрь, изобразив притворное сочувствие, словно при виде подстреленного кролика.

— Ты уж нас прости, Лизабет. Мы все осознали. Ты и есть Екатерина, Лизабет.

— Вот и зовите меня Екатериной! — бушевала заключенная.

— Конечно, Екатерина, — быстро согласился он. — Екатерина, ваше величество, ждем ваших приказаний.

От этих слов побледневшая узница стала еще пуще корчиться у двери.

— Вы не верите, вы мне не верите. Вижу по вашим рожам, по глазам, по ухмылкам. Не верите. Убить вас мало! — Ненависть полыхнула с такой силой, что мужчина даже отпрянул от двери. Вы лжете, но меня не проведешь. Я — Екатерина, но вам этого не понять во веки веков!

— Это точно. — Повернувшись спиной, мужчина отошел подальше, присел и закрыл лицо руками. — Нам не понять.

— Силы небесные, — выговорила Элис.

Лизабет сползла на красный плюшевый пол и скорбно легла ничком, содрогаясь от рыданий. Отсек двигался сквозь пространство, а голоса за дверью негромко переругивались еще добрых полчаса.

Через час ей в дверь просунули поднос с обедом. Поднос был незатейливым, равно как и еда — миска каши, молоко, теплые булочки. Лизабет не могла сдвинуться с места. В ее каморке было одно-единственное напоминание о самодержавном величии — этот красный бархат, на котором она возлежала в мятежной бессловесности. У нее созрело решение не прикасаться к мерзкой подачке, наверняка отравленной. Ей должны подавать яства на сервизе с вензелями, и салфетки тоже должны быть с вензелями, и поднос — с императорским вензелем Екатерины, самодержицы всея Руси! Иначе она не станет принимать пищу.

— Екатерина! Тебе надо поесть, Екатерина!

Лизабет не отвечала. Пусть уговаривают, сколько влезет. Сейчас ей хотелось только одного — умереть. Никто ее не понимает. Они готовят подлый заговор, чтобы низвергнуть ее с трона. Эти злые, темные людишки, эти заговорщики.

Голоса зазвучали вновь.

— У меня в Нью-Йорке важные дела, пойми, не менее важные, чем у тебя, Элис, — сказал мужчина. — Во-первых, парк аттракционов; горки необходимо установить уже на следующей неделе, а игровые автоматы закуплены в Рино, их доставят к субботе. Если меня не будет на месте, кто станет этим заниматься?

Шепотки, шепотки; подремать, послушать далекие голоса. Элис сказала:

— Сейчас осенний сезон в разгаре, завтра — главное дефиле, а я прохлаждаюсь в космосе и бог весть для чего мчусь на какую-то дурацкую планету. Не понимаю, зачем было лететь втроем, чтобы устроить на новом месте ее одну.

— Затем, что вы ей сестры, а я — брат, — отрезал мужчина.

— Если уж на то пошло, я вообще отказываюсь что-либо понимать. В том, что касается Лизабет и места назначения. Что такое астероид номер Тридцать шесть?

— Другая цивилизация.

— А я считала, это психиатрическая лечебница.

— Ничего подобного. — Он пыхнул зажженной сигаретой. — Столетие тому назад было установлено, что астероиды обитаемы, только изнутри. Они представляют собой конгломераты небольших планет, внутри которых можно двигаться и дышать.

— И Лизабет пройдет там курс лечения?

— Нет, никто не собирается ее лечить.

— Тогда зачем мы ее туда поволокли? — Хелен проворно смешала коктейль, позвякивая кубиками льда в шейкере, налила порцию в стакан и выпила. — С какой целью?

— Чтобы ей было хорошо, потому что там для нее самая подходящая обстановка.

— Она больше не вернется на Землю?

— Никогда.

— Значит, я сглупила. Мне думалось, ее подлечат и отправят домой.


Он смял сигарету, взял другую и закурил, жадно затягиваясь; под глазами обозначились морщины, руки дрожали.

— Не задавай лишних вопросов. У меня сеанс связи с Нью-Йорком.

Он походил по кабине и принялся настраивать аппарат. Внутри что-то зажужжало, а потом раздался звонок. Джон закричал:

— Алло, Нью-Йорк! Что за чертовщина! Дайте мне Сэма Нормана, с Восьмой авеню. Квартира С. — Пришлось подождать. Вот, наконец. — Здорово, Сэм. Связь — ни к черту. Послушай, Сэм, эти автоматы… Что значит «какие»? Игровые автоматы! У тебя крыша съехала?

— Пока есть связь с Землей… — встряла Хелен.

— Что? Сэм… что? — Повернув голову, он бросил негодующий взгляд на Хелен.

— Пока есть связь, — продолжала Хелен, теребя его за локоть, — дай-ка я позвоню своей визажистке, договорюсь на понедельник. У меня голова в непотребном виде.

— Я пытаюсь поговорить с Сэмом Норманом, — запротестовал Джон и продолжил в трубку: — Что ты сказал? — Потом снова по вернулся к Хелен: — Отстань.

— Но мне нужно позвонить…

— Подожди, пока я закончу! — После надрывного пятиминутного разговора с Сэмом он бросил трубку.

— Что ты наделал? — задохнулась Хелен.

— Извини, — устало произнес он. — Соединись с Землей заново, поговори с этой дурой-парикмахершей.

Предоставив ей накручивать диск и кричать в трубку, он зажег следующую сигарету. Потом его взгляд упал на Элис, допивающую четвертый коктейль.

— Знаешь, Элис, а ведь Лизабет не совсем безумна.

Хелен, которая пыталась дозвониться до Земли, зашикала, а потом с непонимающим видом повернулась к брату:

— Что значит «не совсем»?

— Все относительно. Она безумна лишь по нашим меркам. Ей хочется быть императрицей всея Руси, Екатериной. С нашей точки зрения, это лишено смысла. Но с ее точки зрения, вполне осмысленно. Мы переправим ее на такую планету, где в этом и будет состоять высший смысл.

Он встал со своего места и, приблизившись к двери, посмотрел на распростертую, царственно-бледную Екатерину Великую. Положив руку на решетку, он не смог сдержать нервную дрожь пальцев, держащих зажженную сигарету, и негромко продолжил:

— Бывают моменты, когда я ей завидую. И с каждым часом буду завидовать все сильнее. Она останется там и будет счастлива. А мы? Мы вернемся… вернемся в Нью-Йорк, где крутится рулетка и стучат игральные кости. — Он посмотрел на Хелен. — Где ждут парикмахерши и поклонники. — Он посмотрел на Элис. — Где ждут коктейли и неразбавленный джин.

— Попрошу без оскорблений, — вскипела Элис.

— А я никого не оскорбляю, — ответил он.

— Минутку! — воскликнула Хелен. — Нью-Йорк?

Джон устало опустился на стул:

— Вот я и говорю, все относительно. Эти астероиды — поразительные миры, вобравшие в себя множество культур. Да вы и сами знаете.

В своем карцере Лизабет прислонилась к двери, и створка слегка подалась наружу. Каморка оставалась незапертой. Лизабет посмотрела вниз, на засов, и ее зрачки расширились. Бежать. Эти безмозглые пустозвоны хотят ее убить. Можно прыжком выскочить из карцера, перебежать через их отсек, а оттуда в смежный, внутренний отсек, где находятся все бесовские приборы. Лишь бы туда проникнуть — у нее хватит сил голыми руками разрушить, разорвать все коробки и провода!

— Я даже толком не знаю, в чем заключается безумие, — проговорила вдалеке Элис.

— Это бунт. Против нравственности или моральных устоев общества. Вот что это такое, — сказал мужчина.

Лизабет, предельно собранная, медленно приоткрыла дверь.

Хелен все еще болтала с Землей, стоя спиной к остальным.

Лизабет с хохотом бросилась бежать. Трое других только вскрикнули, когда она пронеслась мимо. В одно мгновенье она с легкостью проникла в отсек автопилота. Ей на глаза попался молоток; она схватила его и с угрожающим криком обрушила на провода и механизмы. Прогремели взрывы, замигали лампочки, космический корабль, содрогнувшись, завертелся в свободном полете. Мужчина бросился в аппаратный отсек, где его сестра крушила и разбивала пульты управления, превращая их в груду оплавленного металла!

— Лизабет! — завопил женский голос.

— Лизабет! — Мужчина хотел ее ударить, но промахнулся; второй удар достиг цели.

Пальцы разжались и выронили молоток. Голова пошла кругом, и Лизабет осела на пол. Сквозь темноту и боль она чувствовала, что он ощупывает рычаги, пытаясь хоть что-то исправить.

У него вырывались истерические крики:

— Ох! Штурвал!

Элис и Хелен бились о переборки, сотрясающиеся в диком танце. Гравитация сошла с ума и катапультой подбросила их к потолку.

— Вниз! — закричал им брат. — Пристегнитесь. Дело плохо! У нас на пути планетоид!

К левому борту стремительно приближалась какая-то черная масса. Две сестры захлебнулись в истерике, умоляя брата что-нибудь придумать.

— Заткнитесь, вы! Дайте мне подумать! — кричал он в ответ.

Он повозился со штурвалом, и корабль выпрямился.

— Нам конец, нам конец, — выли сестры.

— Нет, нет, — твердил он и, не дожидаясь, пока планетоид окажется у самого борта, наваливался всем телом на единственный металлический рычаг, который никак не поддавался. Но потом раздался металлический скрежет, и Джон рухнул вперед.

Корабль погрузился в темноту, содрогнулся от какого-то удара и, вибрируя, завертелся, разбросав пассажиров в разные стороны. Лизабет почувствовала, как ее оторвало от пола, закружило и с чудовищной силой швырнуло вниз. Вот и все. Больше она ничего не помнила…

Чей-то голос стонал:

— Где мы, где мы, где?..

Лизабет с трудом разбирала этот стон. Она втянула носом незнакомый запах. Потом из полуразбитой акустической системы послышался ответ:

— Планетоид один-ноль-один. Планетоид один-ноль-один. Вызываем аварийный борт «Земля-2»! Сообщите свои координаты. Попытаемся выслать спасательное судно.

— Алло, алло! Планетоид один-ноль-один, как слышите?

Лизабет открыла глаза. Джон и сестры сгрудились у переговорного устройства, пытаясь управиться с ним в полутьме. В иллюминаторе виднелась пустая и холодная поверхность астероида.

— Постарайтесь оторваться от поверхности, — говорил радиоголос. — Вы находитесь в неблагоприятной зоне.

— Что это значит? — спросила Элис, нависая над братом.

— Территория убийства.

— Убийства?

— Да, здесь обретаются убийцы с Земли. Умалишенные. Их вывезли сюда. Чтобы они могли доживать свой век, убивая других. В этом их счастье.

— Это… это шутка.

— Да? Напрасно ты так думаешь.

Радиоголос продолжал:

— Постараемся ускорить прибытие. Ни в коем случае не выходите из корабля. Здесь есть атмосфера, но поблизости могут находиться обитатели.

Элис бросилась к иллюминатору.

— Джон! — Она указала вниз. — Смотри! Там собираются какие-то люди!

Хелен схватила его за руку:

— Помоги выбраться, помоги нам отсюда выбраться!

— Они не причинят нам вреда. Да отпусти же ты меня, бога ради! Им не попасть внутрь. — Джон мрачно глядел в иллюминатор.

Лизабет непринужденно раскинулась на полу, блаженствуя в преддверии смерти. Снаружи. Территория убийства. Головорезы. Разумеется, ее люди. Гвардейцы Екатерины Великой! Подоспели на выручку!

Она поднялась на ноги. Потихоньку, на цыпочках пересекла отсек. Мужчина и две женщины по-прежнему не могли оторваться от иллюминатора. Они ее не слышали. А что, интересно, будет, если выйти из корабля и распахнуть воздушный шлюз навстречу этим страшным убийцам? Что может быть чудесней? Впустить их — пусть убьют, уничтожат, сотрут в порошок ее тюремщиков! Как хорошо, и как просто.

Где же этот воздушный шлюз? Где-то внизу. Она беззвучно вышла из отсека. Проскользнула через площадку, мягко ступая по ворсистому синему покрытию. Добралась до винтового трапа и спустилась вниз, молча улыбаясь себе самой. Попала на нижнюю палубу. Здесь-то и поблескивал воздушный шлюз.

Она стала молотить кулаками по красным кнопкам, надеясь отыскать ту, которая распахнет заслонку.

Сверху донесся не на шутку обеспокоенный голос:

— Где Лизабет?

— Внизу! — Топот ног. — Лизабет!

— Быстрее! — скомандовала Лизабет своим рукам. — Быстрее!

Щелк! Шипение. Воздушный шлюз со стоном открылся.

Сзади, прямо с трапа, к ней бросился Джон.

— Лизабет!

А шлюз уже был открыт. И вбирал запах чужого мира.

Люди, толпившиеся снаружи, молча ринулись вперед. Они полезли в шлюз, человек десять-двенадцать! Бледные, худые, трясущиеся.

Лизабет улыбалась, отталкивая Джона и подзывая незнакомцев.

— Этот негодяй взял меня в плен! — объявила она. — Убить его!


Чужаки словно окаменели. Приросли к месту. Во все глаза разглядывали Лизабет и Джона.

— Нет, — произнес в конце концов один из них, когда Джон уже думал, что они вот-вот ворвутся в затихший отсек. — Нет, — без всякого выражения повторил чужак. — Мы не убиваем. Убивают нас. А мы умираем. Ищем смерти. Не хотим больше жить.

Повисло молчание.

— Выполняйте мой приказ! — закричала Лизабет.

— Нет, — повторили пришельцы.

Они раскачивались на месте, не произнося ни слова. Джон со вздохом прислонился к стене. Через несколько мгновений его разобрал смех, от которого содрогнулось обессилевшее тело.

— Ах-ха! Так-так!

Непрошеные гости в изумлении уставились на него. Лизабет сверкнула глазами. Ее движения выдавали беспомощность.

Джон пришел в себя. Он хлопнул в ладоши и выставил перед собой ладони, словно выталкивая свору собак.

— Пошли, пошли, — спокойно приговаривал он. — Вон отсюда. — Его рука указала пришельцам на выход. — Пошли прочь.

Чужаки вняли не сразу; потом, с неохотой и гортанными стонами, начали выходить из ракеты. Кое-кто напоследок оглядывался в немой мольбе.

— Нет, — холодно бросил Джон. — Убирайтесь. Мы вам не помощники.

Ему осталось только задраить за ними люк. Сжимая бледную руку Лизабет, Джон сказал:

— Не вышло. Шевели ногами. Отправляйся наверх, интриганка.

— Что там случилось? — Элис и Хелен поджидали на площадке.

— Они шли на смерть, — объяснил Джон с вымученной усмешкой. — Это не убийцы. Это — искатели смерти. Теперь мне все ясно. Он сухо рассмеялся. — Чтобы душевнобольной убийца был доволен жизнью, его надо поместить в такую среду, где население принимает и одобряет убийство. Здесь — именно такая среда. Эти люди жаждали получить пулю.

Хелен бросила на брата недоуменный взгляд. А потом повторила за ним одно-единственное слово:

— Жаждали?

— Вот именно. Я об этом читал. Так заведено на этом планетоиде. Они размножаются, достигнув совершеннолетия, а потом в них пробуждается инстинкт смерти, как бывает у многих видов насекомых и рыб. Для баланса мы переправляем сюда с Земли душевнобольных убийц. В здешней культуре убийца — рядовой член общества, всеми принятый, довольный жизнью. Безумие трансформируется в здравомыслие. — Хлопнув себя по колену, он подошел к узлу связи. — Алло, планетоид один-ноль-один, как слышите? Возникла нештатная ситуация. Сейчас положение в норме. К нам ворвались искатели смерти, а не убийцы. Можно сказать, повезло.

— Еще как, — ответили по связи. — Ваши координаты установлены. Корабль прибудет в течение часа. Держитесь.

Хелен припала к иллюминатору:

— Чокнутые. Здесь все — чокнутые.

— С нашей точки зрения — да, — отозвался Джон. — С их собственной точки зрения — нет. Их культура в своих пределах совершенно нормальна, так считают ее носители. А это самое главное.

— Не понимаю.

— Представь себе мужчину, который хочет иметь восемьдесят девять жен. На Земле его держат за сумасшедшего, потому что такое невозможно. Он впадает в отчаяние. Но доставь его сюда, на астероид, подыщи такую планету, где переизбыток женщин, а потому многоженство в порядке вещей, — и его сочтут нормальным, он будет доволен жизнью.

— Ох…

— На Земле мы пытаемся стричь всех неприкаянных под одну гребенку. И ничего не выходит. Зато на астероидах у каждого своя ниша, причем она может принимать любую форму. Если на Земле кто-то не умещается в отведенную нишу, его втискивают туда насильно, пока не задушат. Мы не можем изменять свою цивилизацию в угоду неприкаянным, это было бы глупо и нецелесообразно. Но мы можем переправлять их на астероиды. Здесь тоже есть свои тысячелетние цивилизации, они для кого-то предпочтительнее, целесообразнее. — Джон встал. — Надо выпить. Настроение — из рук вон.

Не прошло и часа, как из космоса прибыл спасательный корабль. Он точно приземлился на плато астероида.

— С прибытием вас, — сказал пилот.

— И вас также!


Они поднялись на борт — Элис, Джон, Хелен и… Лизабет. Их ракету предстояло отбуксировать в ремонтный док — они с ней расставались до возвращения на Землю.

— Мне нужно позвонить в Чикаго, — ни с того ни с сего заявила Хелен, оказавшись в доке.

Джон вздохнул:

— Мы были на волосок от гибели, а тебе лишь бы названивать в Чикаго. Опять этот Уильям?

— Тебе-то что? — огрызнулась она.

— Да ничего. Звони. Полагаю, тебе разрешат воспользоваться космической связью.

Он кивнул в сторону командира спасателей; тот сказал:

— Конечно. Сюда, пожалуйста.

Лизабет не двигалась. Они отвели ее в тесный отсек и снова посадили под замок. Чтобы не повторился прежний казус. Больше такому не бывать. Хватит неприятностей.

— Алло, Чикаго. Уильям, ты? Это Хелен! — Смех. Бульканье коктейля.

— Сейчас… — начала Элис. — Я… — Она подняла стакан. — Я собираюсь… — И закончила: — Напиться до чертиков.

Вошел командир корабля.

— Посадка на Тридцать шестом через десять минут. Не повезло вам.

— Теперь-то все позади. Я, признаться, уже сыт по горло. Джон кивнул в сторону Хелен, которая, воркуя, поглаживала аппарат космической связи, потом в сторону Элис, которая смешивала очередной коктейль, и наконец в сторону Лизабет, которая совсем побледнела и затихла в своей клетушке.

Командир скривился и понимающе кивнул. Закурив сигарету, Джон сделал шаг вперед.

— Командир, а если бы я возомнил себя Иисусом? Вы нашли бы для меня такой планетоид, где каждый мнит себя Спасителем?

— Боже упаси, — рассмеялся командир. — Тогда каждый захотел бы перебить остальных, сочтя их самозванцами. Нет, в подобном случае мы нашли бы такую цивилизацию, которая готова принять вас как единственного, истинного Спасителя.

— По-видимому, нелегко обеспечивать цивилизациями всех тех, кто воображает себя Спасителями?

— Этим ведает Распределительная комиссия. Среди землян есть девять тысяч не поддающихся лечению психиатрических больных, каждый из которых убежден, что он — Мессия. Таких ставят на очередь. Но на всем протяжении от этой планеты до Сатурна и в пределах досягаемости других планетных систем нам доступны только сорок семь тысяч цивилизаций на сорока семи тысячах планетоидах. Из этого числа лишь две тысячи цивилизаций настолько доверчивы, что готовы принять у себя лже-Мессию. Поэтому очередь движется медленно, ведь каждому соискателю приходится ждать смерти предшественника. Нельзя же внедрить второго самозваного Будду в одну и ту же культуру. Страшно даже подумать, какие начнутся распри! Но если у нас, к примеру, подоспел какой-нибудь Иоанн — допустим, Креститель, мы можем одновременно с ним разместить в той же культуре одного Цезаря, одного Понтия Пилата, одного Матфея, одного Марка, одного Луку и одного Иоанна. Понимаете?

— Кажется, понимаю.

— Когда одного Магомета сменяет другой, явившийся из квазидревних времен, история повторяется. На этих планетоидах воссоздаются драмы прошлого. Все довольны, помешательства как не бывало, драма играется дальше.

— В этом есть какое-то святотатство.

— Не думаю. Люди-то счастливы: в своей среде они нормальны. Видите ту планету? Там сейчас Жанна д'Арк слушает голоса святых. А теперь взгляните вот туда. Тамошняя Мекка ожидает появления Магомета, чтобы завершить подобающие обряды.

— Даже страшно слушать.

— Разве что самую малость.

Командир отошел в сторону. Лизабет проводила его глазами.

Астероид № 36 закачался и ушел вниз из-под корабля!

Другие планетоиды закружились в хороводе. Лизабет следила за ними из своего заточения: они устремлялись в бездонную океанскую черноту, бурлящую тайнами недоступных ей драм и трагедий.

— А вот планета Отелло! — воскликнул Джон. — Я о ней читал.

— Ух ты. — Элис без остановки накачивалась спиртным. — Ух ты. Ну и ну. Красотища, верно?

— Отелло, Дездемона и Яго! Воины, знамена, пение труб. Вот бы увидеть, что там сейчас происходит!


Другие планетоиды, за ними еще и еще. Лизабет вела им счет, шевеля порозовевшими, не знающими помады губами. Летят, летят. А вот еще. И там. И вот там!

— Где-то ниже обитает новый Шекспир!

— Везет же некоторым, — пробормотала Элис, лениво опуская стакан.

— Все чин по чину: Стратфорд-на-Эйвоне, бродячие менестрели. Остается только перебросить сюда какого-нибудь психа из Штатов, который вообразил себя Шекспиром, — для него уже созданы все исторические условия, и он действительно превратится в Шекспира! Представляешь, Элис… Элис, ты меня слушаешь? — У Джона участилось дыхание. — Они живут и умирают точно так же, как жили и умирали великие люди! Умирают в подражание, той же самой смертью. Женщина, объявившая себя Клеопатрой, прикладывает к телу ядовитую змею. Мнимый Сократ осушает чашу с цикутой. Они проживают чужую жизнь и умирают чужой смертью. Как прекрасно такое безумие!

— Ну, Уильям, скажешь тоже! — ворковала Хелен возле аппарата. — Я буду в Чикаго на следующей неделе, не сомневайся. Да, все в порядке. Скоро увидимся, котик.

— Тьфу! — не сдержалась Элис.

— Для Лизабет это лучший выход, — сказал Джон. — У нас совесть чиста.

— Так ведь сколько пришлось ждать! — Элис выронила стакан. — Мы поставили ее на очередь полгода назад.

— Она — не единственная Екатерина Великая, таких было не менее тысячи. Одна вчера скончалась. Теперь на трон взойдет Лизабет. Ее правление будет не слишком разумным и не слишком удачным, но принесет ей счастье.

У переговорного устройства Хелен чмокнула воздух и надула влажные, ярко-красные губки.

— Ты же знаешь. — Она закрыла глаза. — Люблю, люблю тебя, Уильям! — Ее приглушенные слова летели сквозь миллионы космических миль.

— Время! — прокричали по селектору. — Подготовиться к посадке!

Джон вскочил с кресла и напоследок нервно закурил; по его лицу пробежала судорога.

Императрица Екатерина обвела взглядом всех троих. Она увидела, что Элис тупо и безмолвно пьет, Джон давит подошвами окурки. А Хелен разлеглась на дерматиновой кушетке, что-то бормочет и оглаживает трубку.

Потом Джон приблизился к окошку ее камеры. Она не ответила на его приветствие. Ведь он ей не верил.

— Иногда я задумываюсь: как мы окончим свои дни? — попросту сказал он, глядя на Екатерину. — Меня, наверное, ждет такой планетоид, где я буду с утра до вечера сжигать игровые автоматы. Для начала порублю их топором, оболью керосином — и можно поджигать. А Элис? Не попадет ли она на планету, где волнуются океаны джина и текут реки хереса? А Хелен? Не иначе как ей уготовано место, где тысячами обитают молодые красавцы. И никто ее не осудит.

Прозвенел звонок.

— Астероид Тридцать шесть! Посадка! Посадка! Просьба не задерживаться!

Джон поспешил к Элис:

— Прекрати пить.

Потом обернулся к Хелен:

— Кончай болтать, мы идем на посадку! — Она не послушалась, и он вырвал у нее аппарат.

Императрица Екатерина как должное приняла почести, оказанные ей по прибытии. Улицы были запружены народом, золоченые кареты стояли наготове, в воздухе реяли стяги, где-то играл оркестр, палили пушки. На глаза навернулись слезы. В нее поверили! Здесь ее сторонники, кругом улыбчивые лица, народ облачен в подобающие случаю нарядные одежды. В конце перспективы стоит ее дворец.

— Государыня Екатерина!

— Ваше императорское величество! Добро пожаловать!

— Ах, ваше величество!

— Я долго отсутствовала, — воскликнула Екатерина, пряча в ладонях заплаканное лицо.

Вскоре она расправила плечи. И наконец-то заговорила царственным тоном:

— Долго, неимоверно долго. Теперь я вернулась. Славно, как славно возвратиться домой!

— Ваше величество, ваше величество!


Прежде чем усадить ее в карету, подданные целовали ей руки. Она, улыбаясь и смеясь, потребовала вина. Ей подали огромные кубки с чистыми, как слеза, напитками. Сделав пару глотков, она бросила хрустальный кубок прямо на мостовую! Играл оркестр, били барабаны, гремел салют! Лошади гарцевали, французский и английский посланники заняли свои места, и тогда Екатерина, не говоря ни слова, обернулась, чтобы окинуть прощальным взглядом корабль, доставивший ее в родные места. Краткая пауза принесла с собою безмолвие и легкую грусть. Из открытого иллюминатора неустанно махали трое — мужчина и две женщины.

— Что это за господа, ваше величество? — заинтересовался испанский посланник.

— Кто их разберет, — шепнула Екатерина.

— Откуда они родом?

— Из далеких чужих краев.

— Они вам знакомы, ваше величество?

— Знакомы? — Она уже вытянула руку, чтобы помахать в ответ, но передумала. — Нет. Вряд ли. Странные люди. Блаженные. Из глубокой древности, из зловещих мест. Определенно, все трое — умалишенные. Этот субъект возится с потешными машинами, одна его спутница без устали долдонит в трубку несусветные речи, а другая предается возлияниям, не зная меры. Буйнопомешанные, не иначе.

Ее взгляд потускнел. Но она быстро собралась с мыслями и махнула рукой свите.

— Сделайте им предупреждение!

— Простите, ваше величество?

— Предупредите: им дается ровно час, чтобы убраться из Санкт-Петербурга!

— Слушаюсь, ваше величество!

— Чужакам здесь не место, понятно?

— Так точно, ваше величество!

Карета двинулась вдоль перспективы. Лошади гарцевали, толпа ревела, оркестр играл марш, а серебристый корабль оставался позади.

Больше она не оборачивалась, хотя мужской голос из иллюминатора надрывался: «Прощай! Прощай!» Эти слова тонули в ликовании восторженной толпы, которая подступала со всех сторон и, обволакивая ее счастьем, кричала:

— Государыня Екатерина, государыня Екатерина, матушка императрица!

Лорелея красной мглы

(перевод С. Анисимова)

Рассказ написан в соавторстве с Ли Брэкет


В компании были очень хорошие детективы. Просто замечательные. Хью Старк подумал даже, что на этот раз уйти не удастся. Его миниатюрное гибкое тело склонилось над панелью приборов, выжимая из "Каллмана" всю мощность до последней капли.

Знойное венерианское небо проплывало мимо рваными темно-синими клочьями. Венера считалась пограничной планетой и в значительной мере представляла собой одну большую загадку: не для венериан, конечно - но те никаких карт не выдавали. Хью понимал, что приблизился на опасно близкое расстояние к Горам Белого Облака. Хребет планеты, вздымавшийся высоко в стратосферу, являлся настоящей магнитной ловушкой, и одному Богу известно, что находилось по ту сторону. А возможно, и Бог-то толком не знал.

Либо Хью переберется через горы, либо ему конец. Его пристрелит Специальная полиция компании "Шахты Терро-Венус, инкорпорэйтед" или на всю жизнь упекут в камеру Лунных Казематов как рецидивиста-уголовника.

Старк решил перебираться.

Что бы там ни случилось, но ему удалось в одиночку провернуть самое крупное дело в истории: взять корабль с зарплатой "Шахт Т-В", а это около миллиона кредитов. Он погладил металлический сейф, стоявший у него между ног, и усмехнулся. Еще долго никто не сможет сделать ничего подобного.

Стрелки на индикаторах массы занервничали. Далеко впереди, в небе, неясной багряной стеной встали Горы Белого Облака.

Старк проверил координаты преследующих кораблей. Нет, через их цепь не прорваться.

- Ладно, будьте вы прокляты, - безразлично сказал он и круто направил "Каллман" в темно-синее небо.

Он плохо помнил, что произошло дальше. Безумные магнитные выходки - вечная проблема на Венере - сделали приборы бесполезными. Старк летел по наитию, и ему удалось перебраться, а ребятам из "Т-В" - нет. Он был свободен, и в его распоряжении был миллион кредитов.

Далеко внизу, в девственной ночной тьме виднелась грязно-малиновая полоса, как будто проведенная окровавленным пальцем. "Каллман" клюнул носом. Приборная панель вспыхнула голубым огнем, реактивные таймеры взорвались, и послышался вой трения падающего фюзеляжа о воздух.

Хью Старк, замерев, ждал...

Еще до того как открыл глаза, Хью понял, что умирает. Он не ощущал никакой боли, не чувствовал ничего - просто знал. Часть его тела была отрезана. Старк находился в сознании, но уже вне всяких связей.

Хью поднял веки. Высоко над ним был потолок из черного камня с дымчатыми красными и желтыми прожилками. Никогда раньше он такого не видел.

Его голова была повернута вправо. Опустив глаза, Хью разглядел какие-то неясные узоры, преимущественно из черного камня, и три высокие арки, выходящие на балкон. За балконом виднелось небо, подернутое красноватым туманом. Туман покрывал раскинувшийся во все стороны от мрачной гряды утесов океан. Океан... Это была не вода, и на глади поверхности не было волн, однако никакое другое название не подходило. Где-то внутри океан пылал, выдыхая красный туман. Маленькие злые всполохи пламени кружили в глубине, выбрасывая кольца искр, которые разбегались, словно круги от брошенного камушка.

Старк закрыл глаза и, поморщившись, поудобнее повернул голову. Кожей он ощутил прикосновение меха. Сквозь щелки век Хью увидел, что лежит на высокой кровати, застеленной шелками и дублеными шкурами. Все тело было закрыто. Он даже обрадовался, что не видит его. Впрочем, это не имело значения, поскольку пользоваться им ему больше все равно не придется, да по правде говоря, и тело-то было не Бог весть какое. Но он к нему привык и теперь не хотел на него смотреть, представляя себе, как оно выглядит.

Хью бросил взгляд на другой конец кровати и увидел женщину.

Она наблюдала за ним, сидя в массивном резном кресле, покрытом какой-то огромной белой шкурой, словно сугробом. Женщина улыбнулась, позволяя ему рассмотреть себя. Хью почувствовал, как под подбородком, очень слабо, забился пульс.

Женщина в плаще из светло-серого шелка, который застегивался пряжкой, украшенной драгоценными камнями, была высокой и стройной, с надменными чертами. Красивое узкое лицо с загадочным и несколько удивленным выражением; губы, глаза и струящиеся волосы - одного бледно-холодного аквамаринового оттенка. Кожа белая, без малейшего намека на румянец. Ее плечи, руки, длинные красивые ноги, нежно-зеленые соски грудей будто припорошила бриллиантовая пыль.

Женщина вся мягко сверкала, как некая сказочная вещица на белоснежном мехе, существо из пены, лунного света и прозрачной родниковой воды, и не отводила от него глаз, и это были нечеловеческие глаза, хотя Хью знал, что они могли бы с ним сделать, если бы он хоть что-нибудь чувствовал ниже шеи.

Старк попробовал заговорить, однако пошевелить языком не смог.

Незнакомка подалась вперед, и ее движение будто послужило сигналом для мужчин выйти из тени узорчатой стены. Они были похожи на нее, с такими же бледными и странными глазами.

Высоким тягучим голосом венерианки женщина проговорила:

- Ты умираешь. Но ты не умрешь. Сейчас ты уснешь и проснешься в незнакомом теле, в незнакомом месте. Не бойся. Мой разум будет вместе с тобой, я буду направлять тебя, не бойся.

Хью в оскале раздвинул тонкие губы. Улыбка получилась горькой, волчьей - как и его лицо.

Глаза женщины начали вливать холод в череп Старка. Они были похожи на две речушки, разливающие серебристо-зеленый покой по измученной поверхности его мозга. Мозг расслабился. Хью плыл по воде... И тут два ручейка-близнеца превратились в один широкий мощный поток, и разум, или "я" - то, что составляло его сущность - растворилось...

Долго, очень долго Старк не приходил в сознание. Он чувствовал себя так, будто его трясли и трясли, покуда внутри он не рассыпался на мелкие кусочки. К тому же им владело инстинктивное предчувствие, что как только он проснется, то пожалеет о пробуждении.

Он помнил свое имя: Хью Старк. Он помнил шахтерский астероид, на котором родился. Он помнил тюремные казематы Луны, где однажды чуть было не умер. Первое и второе мало чем отличались друг от друга. Он помнил, что его физиономия красовалась в половине полицейских бюллетеней между Меркурием и Поясом астероидов. Он помнил, как слушал передачи о себе по телевидению, как им пугали детей, и думал о том, как совершил первое преступление - восемнадцатилетний костлявый подросток бьет гаечным ключом взрослого мужчину, пытавшегося украсть у него еду.

А дальше все шло быстро. Работа на "Шахтах Т-В", побег, не ставший побегом, Горы Белого Облака. Авария... Женщина.

Вот и все. Его мозг разбился вдребезги. Свет, ощущения, обнаженное чувство реальности накатили на Хью. Он лежал с закрытыми глазами, совершенно неподвижно, а мозг царапали видение сияющей женщины с волосами цвета морской волны и звук ее голоса: "Ты не умрешь, ты проснешься в незнакомом теле, не бойся..."

Старку было страшно. Кожу покалывало, и от этого становилось холодно. Сводило желудок. Это были его кожа и его желудок, но в то же время Хью испытывал какое-то странное неудобство, как от новой одежды, которая не впору...

Он приоткрыл глаза, осторожно, чуть-чуть разлепив веки.

И увидел тело, неуклюже лежащее на боку среди грязной соломы. Тело принадлежало Старку, поскольку он чувствовал, как колется солома и как все чешется от укусов крохотных тварей, которые по нему ползали.

Тело большое, мощное, мускулистое, много крупнее, чем его старое. Совершенно очевидно, что оно не голодало первые двадцать с чем-то лет жизни. Тело было совершенно голым. Погода и насилие оставили на нем следы, покрыв белесыми рубцами бронзовую, будто дубленую, кожу, однако все, кажется, было на месте. Грудь, ноги и предплечья покрывали черные волосы, а кисти рук были худыми и сильными, приспособленными убивать. Человеческое тело.

Уже неплохо. Оно могло быть и чем-то таким, что из расистского снобизма Хью не назвал бы человеком. Например, тем безымянным мерцающим созданием, улыбавшимся странными бледными губами...

Старк снова закрыл глаза.

Оно лежало, это непостижимое "я", которое было Хью Старком, вытянувшись в темноте чужой оболочки, тихое, сосредоточенное, настороженное. На мягких черных лапах подобралась паника. Обошла вокруг вжавшегося в землю "я", обнюхала, тронула лапой, ткнулась носом и, заскулив, полоснула кривыми когтями. Немного погодя ушла ни с чем.

Губы, которые стали теперь губами Старка, скривились в тонкой жестокой улыбке. Однажды он просидел шесть месяцев в одиночной камере Лунных Казематов. Если человек сумел пройти через такое, сохранить рассудок и выйти оттуда на своих ногах, значит, он мог вынести все.

Тогда он понял, с некоторым облегчением, что женщина и четверо ее спутников, вероятно, с помощью гипнотического воздействия, смягчили шок. Его подсознание принимало перемену; лишь на сознательном уровне разум был до смерти напуган.

Хью Старк медленно и цинично выругался по адресу женщины на семи языках и нескольких малоизвестных диалектах. По вполне понятным причинам он пришел в неописуемую ярость из-за того, что какая-то баба столь бесцеремонно им помыкает. Но потом подумал: "Какого черта, как-никак я жив. И, похоже, это наилучший вариант из всех возможных!"

Снова приоткрыв глаза, Хью тайком оглядел свой новый мир.

Он лежал в углу квадратного каменного зала довольно больших размеров, разделенного двумя рядами колонн из какого-то темного венерианского дерева. Тут и там стояли грубые длинные скамьи и столы. В круглых кирпичных очагах между колоннами тлели угли, и дым поднимался вверх, заволакивая золото и бронзу щитов, развешанных на стенах и фронтонах, сталь мечей и копий, гобелены, шкуры и трофеи.

В зале было очень тихо, а где-то снаружи шел бой - тяжелый и жестокий. Шум не нарушал тишины, а лишь делал ее глубже.

Кроме Старка в зале находились еще два человека - неподалеку от него, на низком помосте. Один неподвижно сидел в высоком резном кресле, положив на стол большие, покрытые шрамами руки; второй раболепно пристроился на полу у его ног. Тот, второй, опустил голову, поэтому грива белых волос скрывала лицо и арфу, которую он держал между ног. Судя по тому, что этот человечек был альбиносом, он родился на болотах.

Старк снова посмотрел на мужчину в кресле.

- Почему она не прислала вести? - сурово спросил тот.

Арфа внезапно издала резкий аккорд. И все.

Но Старк этого почти не слышал. Все его внимание было поглощено говорившим. Сердце сильно забилось. Мускулы напряглись и застыли в ожидании. Во рту появился горький привкус - привкус ненависти.

Старк никогда раньше не видел этого человека, но его руки свело от желания убить.

Мужчина был высок, почти семи футов ростом, и мускулист, как ломовая лошадь. Его тело, обнаженное выше пояса с золотой чеканкой, несмотря на вес, казалось гибким и быстрым, словно у гончей. Лицо мужчины было квадратным, костистым, обветренным и все еще молодым. Это лицо когда-то много смеялось, любило вино и хорошеньких девушек; теперь все осталось в прошлом, кроме, возможно, вина. Его искажала гримаса жестокости и боли, словно оно глядело из клетки. Старку был знаком этот взгляд, он встречал его в Лунных Казематах. Через весь лоб мужчины шел широкий белый шрам. Запавшие синие глаза казались темными под полузакрытыми веками. Мужчина был слеп.

Где-то снаружи, вдалеке, кричали и умирали люди.

Старка все больше раздражало ощущение, будто его шею что-то сдавливает. Осторожно, стараясь не зашуршать соломой, он поднял руку. Пальцы нащупали спутанную бороду, а под ней - металлическую пластину.

На новом теле Старка был ошейник, как у злой собаки.

К ошейнику крепилась цепь. Старк не мог нащупать никакой застежки. Эта штука не снималась.

У Старка в висках горячо застучала кровь. Ему уже приходилось носить цепи, и он их не любил. Особенно вокруг шеи.

В дальнем конце зала вдруг открылась дверь. В зал ворвался туман, и красноватый дневной свет упал на черный каменный пол. Вошел какой-то человек - высокого роста, полуголый, светловолосый и весь в крови. Клинок его длинного меча со скрежетом волочился по плитам пола. Грудь мужчины была рассечена до кости, и он свободной рукой сжимал края раны.

- Весть от Бьюдаг! Нас оттеснили обратно в город, но мы пока удерживаем Ворота.

Никто не ответил. Маленький человек кивнул белой гривой. Мужчина с рассеченной грудью повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

При упоминании "Бьюдаг" в Старке произошла любопытная перемена. Он никогда раньше не слышал этого имени, однако оно сидело в его мозгу, словно цель для копья, окутанное странными эмоциями. Хью не мог определить свое чувство, но оно отодвинуло слепца на задний план.

Простая горячая ненависть остыла. Старк расслабился, его охватило какое-то ледяное спокойствие, обманчивое, как у спящей кобры. Он спрашивал себя, что произошло. Он ждал Бьюдаг.

Слепец ударил по столу кулаками и встал.

- Ромна, - приказал он, - подай мой меч.

Маленький человечек посмотрел вверх. У него оказались молочно-голубые глаза и лицо дружелюбного бульдога.

- Не будь глупцом, Фаолан.

Фаолан мягко возразил:

- Будь ты проклят. Принеси мой меч.

Снаружи умирали люди, и отнюдь не безропотно. Кожа Фаолана лоснилась от пота. Внезапно он сделал резкое движение, пытаясь схватить Ромну.

Ромна увернулся. В его бледных глазах стояли слезы. Он сказал жестоко:

- Ты будешь только путаться у всех под ногами. Сядь.

- Я найду место, - ответил Фаолан, - чтобы упасть на свой меч!

Ромна пронзительно закричал:

- Заткнись! Заткнись и сядь!

Фаолан схватился за край стола и весь затрясся, закрыв глаза. Из-под век побежали слезы.

Бард отвернулся, и арфа вскрикнула, словно женщина.

Фаолан глубоко вздохнул, медленно выпрямился, обошел резное кресло и приблизился к Старку.

- Что-то ты слишком тих, Конан. В чем дело? Ты должен бы радоваться, Конан, смеяться и греметь своей цепью. Ведь ты получишь то, чего хотел. Или ты печален потому, что у тебя больше нет разума, чтобы это понять?

Он остановился и пошарил по соломе ногой, обутой в сандалию, нащупал бедро Старка. Старк не шевелился.

- Конан, - нежно проговорил слепой, надавив Старку ногой на живот. - Конан - собака, предатель, головорез, нож в спине. Помнишь, что ты сделал в Фалге, Конан? Нет, теперь не помнишь. Я обошелся с тобой несколько сурово, и ты больше ничего не помнишь. А вот я помню, Конан. Пока я буду жить во тьме, я буду помнить.

Ромна ударил по струнам арфы, и те всхлипнули, горько оплакивая сильных мужей, которых погубило предательство. Полилась музыка, далекая, грустная, но не мягкая. Фаолан задрожал - это было похоже на то, как дергается шкура животного. Лицо его исказилось, словно железо, меняющее форму под ударами молота. Неожиданно он опустился на колени, взял Старка за плечи. Потом его руки скользнули к горлу Старка и сомкнулись на нем.

Шум битвы снаружи затих.

Старк сделал молниеносное движение. Как будто видя и зная, что она там, он схватил ненатянутую тяжелую цепь и размахнулся ею.

Удар, казалось, будет смертельным. Старк всем сердцем желал размозжить Фаолану голову. Но в последнее мгновение он сдержался и расчетливо нанес удар по затылку. Фаолан охнул и упал на бок, и тут же подскочил Ромна. Альбинос отбросил арфу и выхватил нож. В глазах его застыло изумление.

Старк вскочил на ноги и отступил, угрожающе замахиваясь цепью. Его новое тело двигалось превосходно. На поверхности все было отлично, но внутри его психика и нервная система затеяли гражданскую войну. Хью был в ярости на самого себя за то, что не убил Фаолана. Он был в ярости на самого себя за то, что совершенно потерял контроль над собой и хотел убить человека без всякой причины. Он ненавидел Фаолана. Ему не нравился Фаолан, потому что он плохо его знал. Тренированный, расчетливый и бесчувственный мозг Старка вступил в борьбу с нахлынувшей волной беспочвенных эмоций.

До того момента как внутренний монитор, годами настроенный на строжайший контроль, не предостерег его от убийства, он даже не понимал, насколько оно было необоснованным. Теперь Старку вспомнился голос той женщины, говорящий: "Мой разум будет вместе с твоим, я буду направлять тебя..."

Орудие, да? Простой наемник, с которым расплатились новым телом в обмен на две жизни. Да, две. Бьюдаг... Теперь Старк понимал, что означало то холодное, чуждое чувство.

- Брось! - хрипло проговорил Старк. - Брось все это! Ты, зеленоглазая дьяволица! На этот раз не на того напала.

На какую-то долю секунды он опять увидел ту женщину, наклонившуюся вперед, с волосами, подобно водопаду стекающими по мягкой искрящейся пене плеч. Ее глаза цвета моря были полны дразнящего смеха и явного, вызывающего восторга. Старк отлично расслышал ее слова:

- У тебя нет выбора, Хью Старк. Они знают Конана, даже если ты не знаешь. К тому же большого значения это не имеет. С ними все равно будет покончено - это лишь вопрос времени. А ты можешь спасти свое новое тело. Или погибнуть. Делай, как хочешь. - Она улыбнулась. - Мне бы хотелось, чтобы ты его сохранил. Это хорошее тело. Я знала его еще до того, как разум Конана угас, оставив тело пустым.

Старку пришла неожиданная мысль:

- А мой ящик, миллион кредитов?

- Приходи за ним.

Женщина исчезла. Мозг Старка был ясен, никакая чужая воля там больше не околачивалась.

Фаолан, держась за голову, сел на полу и спросил:

- Кто разговаривал?

Бард Ромна стоял, вытаращив глаза. Он шевелил губами, не в силах выговорить ни слова. Старк сказал:

- Говорил я, Хью Старк. Я не Конан и никогда не слышал о Фалге, и я вышибу мозги всякому, кто ко мне приблизится.

Фаолан не двигался, и ни один мускул на его лице не дрогнул, только было слышно, как тяжело он дышит. Ромна начал ругаться, очень тихо, как бы бессознательно. Старк внимательно следил за ними.

В другом конце зала распахнулись двери. В помещение ворвался красноватый туман, дневной свет упал на плиты пола, а за ними появилась толпа людей, разгоряченных битвой, принесших с собой запах крови.

Остановив взгляд на их предводительнице, Старк почувствовал, как сердце застучало в волосатой груди, принадлежавшей Конану.

Ромна воскликнул:

- Бьюдаг!

Высокого роста. Фигура и мускулы львицы, походка неторопливая и надменная, волосы, как извивающиеся языки пламени. Синие глаза, горячие и ясные, такие же, как когда-то были у Фаолана. И одета так же, как он, в кожаную юбочку и сандалии.

Выше пояса великолепное тело девушки было обнажено. За спиной висел длинный меч, рукоятка которого высовывалась над левым плечом. Ее кожа была испачкана кровью и копотью. На ноге виднелся длинный порез, и еще один - на плоском животе. Видно, что она крайне устала, хотя и старалась не показывать этого.

- Мы остановили их, Фаолан, - сказала Бьюдаг. - Они не в состоянии проломить Ворота, и мы можем удерживать Кром Дху до тех пор, пока у нас есть пища. А море кормит нас. - Девушка засмеялась, но в этом смехе было что-то неискреннее. - Боги, как я устала!

Бьюдаг остановилась возле помоста, скользнула взглядом по Фаолану, по Ромне, подняла глаза на Хью Старка и встретилась с ним взглядом.

В горле у Старка снова начал биться пульс, но на этот раз его тело было сильным, а удары сердца похожими на барабанный бой.

Ромна сказал:

- К нему вернулся рассудок.

Наступила долгая, напряженная тишина. Все застыли. Затем люди за спиной Бьюдаг, большие и сильные воины, одетые в юбки, начали обступать помост, переговариваясь между собой низкими приглушенными голосами; вскоре этот шум перерос в настоящий крик.

Фаолан встал, повернулся к ним лицом и жестом приказал успокоиться.

- Он мой! Оставьте его.

Бьюдаг взлетела на помост одним красивым длинным прыжком.

- Этого не может быть! - заявила девушка. - Его разум не выдержал пытки. Он был слюнявым идиотом, который едва мог есть. А теперь вдруг ты говоришь, что он снова нормальный?

Старк сказал:

- Ты знаешь, что я нормальный. Видишь по моим глазам.

- Да.

Ему не понравилось, как она это произнесла.

- Послушайте, меня зовут Хью Старк. Я землянин. Не рассудок вернулся к Конану, а меня, совершенно другого человека, засунули в его тело. Я не знаю, чем оно занималось до того, как досталось мне, и не отвечаю за это.

Фаолан сказал:

- Он не помнит Фалгу. Он не помнит кораблей на дне моря. - Фаолан рассмеялся.

Ромна тихо возразил:

- Однако он тебя не убил, хотя легко мог это сделать. Разве Конан пощадил бы тебя?

Бьюдаг сказала:

- Да - если бы у него был лучший план. У Конана ум был как у змеи. Никто не знал, куда он собирается ударить.

Старк, небрежно помахивая цепью, стал рассказывать им, как все произошло, и рассматривал лицо, отражавшееся в полированном щите, что висел напротив на колонне. Большую его часть скрывала масса спутанных черных волос. Рот был чувственным, с какой-то недоброй усмешкой. Глаза желтые. Жестокие, сверкающие желтые глаза ястреба-убийцы.

Старк вдруг понял, что это лицо принадлежит ему.

- Женщина с бледно-зелеными волосами... - тихо проговорила Бьюдаг.

- Ранн, - кивнул Фаолан, и арфа Ромны издала звук, похожий на проклятие первосвященника.

- Ее люди обладают такой силой, - подтвердил Ромна. - Они могут вселить душу человека в паука и наступить на него.

- Им дана большая власть. Может, Ранн последовала за разумом Конана, когда он покинул тело, и, научив его, что говорить, вернула назад?

Внезапно, без предупреждения, Ромна выхватил меч Бьюдаг и метнул его в Старка. Старк увернулся. Он поглядел на Ромну отвратительными желтыми глазами.

- Прекрасно. Приковали меня цепью, чтобы я не мог драться, и хотите убить издалека.

Он не поднял меч. Старк никогда в жизни не пользовался таким оружием. Цепь была удобнее, она мало чем отличалась от тяжелого ремня или куска провода, или от других цепей, которыми ему иногда приходилось драться.

Ромна спросил:

- Разве это Конан?

Фаолан насторожился:

- Что случилось?

- Ромна бросил мой меч в Конана. Он увернулся и оставил меч лежать на полу. - Глаза Бьюдаг сузились. - Конан мог поймать брошенный меч за рукоять, и он был лучшим воином на всем Красном море после тебя, Фаолан.

- Он пытается обмануть нас. Его направляет Ранн.

- К черту Ранн! - зазвенел цепью Старк. - Она хочет, чтобы я убил вас обоих, а я так и не знаю почему. Хорошо. Я мог бы убить Фаолана, запросто. Но я не убийца. Я никогда никого не продавал, если не надо было спасать собственную шею. Поэтому я не убил его, несмотря на Ранн. И мне совершенно не нужны ни вы, ни Ранн. Единственно, чего мне хочется - это выбраться отсюда ко всем чертям!

Бьюдаг сказала:

- У него не такой выговор, как у Конана. И взгляд другой. - Голос ее звучал как-то странно.

Ромна посмотрел на девушку, ущипнул струны на арфе и произнес:

- У тебя есть способ узнать это наверняка.

На щеках Бьюдаг вспыхнул румянец.

Ромна сделал шаг от нее в сторону; в его глазах заплясали искорки злобного смеха.

Бьюдаг улыбнулась, как разъяренная кошка - одни только зубы и никакого добродушия. Вдруг она подошла к Старку, подняв голову и опустив руки. Старк настороженно напрягся, но кровь приятно заиграла в чужих венах.

Бьюдаг поцеловала его.

Старк уронил цепь. Ему было чем занять руки.

Он поднял голову, чтобы перевести дыхание, а девушка отступила на шаг и проговорила с удивлением:

- Это не Конан.

Зал опустел. Старк искупался и побрился. Новое лицо было неплохим, совсем даже неплохим. В сущности, оно было чертовски хорошим. И его не знали в Системе. Человек с таким лицом вполне мог иметь миллион кредитов, и ему не стали бы задавать никаких вопросов. На миллион кредитов с таким лицом можно получить множество удовольствий.

Оставалось всего-навсего придумать, как сохранить шею, на которой сидело это лицо, и получить назад миллион кредитов у дьяволицы по имени Ранн.

Старк все еще был прикован, но солому убрали и предложили ему юбку и пару сандалий. Фаолан сидел в своем высоком кресле с кубком вина в руках. Бьюдаг развалилась рядом с ним на меховом ковре. Ромна, скрестив ноги и сонно прикрыв глаза, наигрывал на арфе какую-то нежную протяжную мелодию. Вид у него был обреченный. Старк знал обитателей болот, и его это не удивляло.

- Незнакомец говорит правду, - сказал Ромна. - Но к его разуму прикасается чей-то другой разум, я думаю - Ранн. Не доверяй ему.

Фаолан нахмурился:

- Я не смог бы поверить даже богу в теле Конана.

Старк спросил:

- А что у нас за расклад? Идет какое-то сражение, а дамочка Ранн пытается внедрить в ваш стан убийцу? И что случилось в Фалге? Никогда ничего не слышал об этом проклятом океане, а тем более о таком месте, как Фалга.

Бард провел рукой по струнам.

- Я расскажу тебе, Хью Старк. И может быть, тебе не захочется больше оставаться в этом теле.

Старк усмехнулся и посмотрел на Бьюдаг. Девушка необычайно пристально следила за ним из-под опущенных ресниц. Старк перестал ухмыляться. Его бросило в пот. Избавься от этого тела, черт возьми!.. Его собственный костлявый щуплый каркас никогда ничего подобного не ощущал.

Бард сказал:

- Вначале в Красном море обитала раса, которая еще сохраняла чешую и плавники. Они были амфибиями, однако через некоторое время часть этой расы пожелала жить только на суше. Произошла ссора, последовала битва, и некоторые из них навсегда покинули море. Они потеряли плавники и почти всю чешую, зато обладали большой душевной силой и любили править. Они подчинили человеческие народы и держали их почти в рабстве. Они ненавидели своих братьев, которые продолжали жить в море, и те ненавидели их.

Потом к Красному морю пришел третий народ - пираты с Севера. Они нападали и грабили, и не носили ярма. Пираты основали поселение на Кром Дху и на Черной Скале, и построили ладьи, и обложили данью прибрежные города.

Но порабощенные люди не хотели сражаться с разбойниками. Они хотели драться вместе с ними и уничтожить морской народ. Пираты были людьми, кровь взывает к крови. Разбойники тоже любили править, а места были богатые. К тому же наступил такой период их племенного развития, когда они были готовы превратиться из воинов-кочевников в строителей собственного государства.

Итак, разбойники, морские люди и оказавшиеся между ними порабощенные народы начали битву за эту землю.

Пальцы барда перебирали струны, и те трепетали, как живые. Старк заметил, что Бьюдаг все еще наблюдает за ним, взвешивая малейшие изменения в выражении его лица.

Ромна продолжал:

- Была некая зеленоволосая женщина по имени Ранн, и обладала она дивной красотой, и правила морскими людьми. Был мужчина по имени Фаолан Корабельный и его сестра Бьюдаг, что значит "Кинжал В Ножнах", и они вдвоем правили пришлыми разбойниками. И был мужчина по имени Конан. - Арфа издала резкий аккорд, словно по ней ударили мечом. - Конан был великим воином, вторым после Фаолана Корабельного, и Бьюдаг любила его, и были они помолвлены. Но однажды Конан во время стычки с морскими людьми попал в плен, и Ранн увидела его, и он увидел Ранн.

Хью Старк припомнил улыбающееся лицо Ранн и ее низкий голос: "Это хорошее тело. Я знала его прежде..."

Глаза Бьюдаг под опушенными веками казались двумя кристаллами купороса.

- Конан долго оставался с Ранн в Фалге. Потом он вернулся в Кром Дху, сказав, что бежал. И сообщил, что нашел путь, как провести ладьи в бухту Фалги - в тыл флоту Ранн: оттуда будет легко захватить город, а в нем и Ранн. И Конан с Бьюдаг поженились.

Желтые соколиные глаза Старка скользнули по Бьюдаг, вытянувшейся, как львица, во всей мощи и красоте. Под подбородком у него задергался мускул. Щеки Бьюдаг вспыхнули, медленно покрывшись густым румянцем, однако взгляда девушка не отвела.

- И вышли ладьи из Кром Дху, и поплыли по Красному морю. Конан привел их в ловушку у Фалги, и почти все были потоплены. Конан думал, что у него теперь есть Ранн и все, что она обещала ему. Но Фаолан увидел, что произошло, и бросился за ним в погоню. Они сразились; Конан ударил Фаолана мечом по лицу и ослепил. Однако Конан проиграл битву. Бьюдаг привезла их домой.

Конана голым приковали на рынке. Народ тщательно следил, чтобы мерзавец не умер. Время от времени с ним еще что-нибудь делали. В конце концов рассудок покинул Конана, и Фаолан посадил его на цепь здесь, в зале, чтобы слышать, как тот бормочет и играет с цепью. Так легче было переносить мрак.

Но после Фалги дела пошли плохо в Кром Дху. Было потеряно слишком много людей, слишком много кораблей. Теперь люди Ранн заперли нас здесь. Они не могут ворваться сюда, а мы не можем вырваться. И вот мы здесь, покуда... - Арфа простонала горький вопрос и умолкла.

Прошла минута или две, и Старк наконец сказал:

- Да, я понял. Тупик для обеих сторон. И Ранн думает, что если я смогу убить вождей, то ваш народ сдастся. - Он начал ругаться. - Ну что за вшивая, грязная, подлая уловка! И кто ей сказал, будто она может использовать меня...

Старк замолчал. С другой стороны, он сейчас был бы уже мертв. А так он получил новое тело, да еще миллион кредитов... Нет, к черту Ранн! Ее ни о чем не просили. Он не какой-нибудь наемный убийца. Куда она спряталась, манипулируя его разумом, пытаясь заставить сделать то, о чем он и понятия не имел? Особенно в отношении Бьюдаг.

Между тем с Ранн тоже шутить не стоило.

И как должен действовать Хью Старк при таком раскладе? Вероятно, с помощью меча, прямым ударом в живот... Ну и в переплет он попал - сейчас на него направлены по крайней мере три удара.

Старку захотелось, чтобы он никогда в глаза не видел корабля с зарплатой для "Шахт Т-В", потому что тогда он, возможно, не увидел бы Гор Белого Облака.

Поскольку, казалось, все ждали его слов, Старк спросил:

- Обычно, когда возникает безвыходная ситуация вроде этой, кто-нибудь обращается к третьей стороне. Вы никого не можете призвать на помощь?

Фаолан покачал косматой рыжей головой:

- Могли бы восстать порабощенные народы, но у них нет оружия, и они не привыкли сражаться. Их просто всех перебьют, и нам от этого никакой пользы не будет.

- А как насчет тех других... э-э... людей, которые живут в море? Кстати, что это за море? Какое-то его излучение вывело из строя мой корабль.

Бьюдаг лениво ответила:

- Я не знаю, что это такое. Моря, по которым плавали наши праотцы, были водой, а это что-то другое. По нему можно плавать на корабле, если знаешь, как построить корпус - очень тонкий, из белого металла, который мы добываем в предгорьях. Но когда плывешь, то как будто находишься в облаке пузырьков. Все тело пощипывает, и чем глубже опускаешься, тем удивительнее оно становится - темным и наполненным огнем. Я иногда остаюсь внизу по несколько часов - охочусь на зверей, которые там живут.

Старк спросил:

- По несколько часов? Значит, у вас есть водолазные костюмы. Какие они?

Она, рассмеявшись, покачала головой:

- Зачем костюмы? В океане можно свободно дышать.

- Бог мой, - проговорил Старк, - будь я проклят! Наверно, это какой-то тяжелый газ, а значит, радиоактивный и с высоким содержанием кислорода без всяких опасных примесей. Атмосферное давление создает поверхностное натяжение, достаточное, чтобы плавать на легком судне. Так, так. Хорошо, почему бы тогда кому-нибудь из вас не спуститься и не выяснить, не помогут ли морские люди? Ведь вы говорили, что они не любят ту ветвь семьи, которую возглавляет Ранн.

- Нас они тоже не любят, - ответил Фаолан. - Мы стараемся держаться подальше от южной части моря. Они иногда топят наши ладьи. - Его печальный рот скривила улыбка. - Ты хочешь пойти к ним за помощью?

Старку не очень понравилось, как Фаолан сказал это.

- Я только предложил.

Бьюдаг встала, потянулась и поморщилась - подсохшие раны причиняли ей боль.

- Идем, Фаолан. Пора спать.

Слепой поднялся и положил руку на плечо сестры. Арфа Ромны издала тоненький насмешливый звук. Глаза у певца были мутными и сонными. Бьюдаг не посмотрела на Старка по имени Конан.

Старк спросил:

- А как насчет меня?

- Ты останешься прикованным, - ответил Фаолан. - У нас много времени, чтобы обо всем подумать. До тех пор, пока есть пища. А море нас кормит.

Они с Бьюдаг скрылись за занавесом слева.

Ромна медленно встал, повесил арфу на плечо, долго пристально рассматривал Старка при свете догорающего очага.

- Конана мы знали. Старка мы не знаем. Может, было бы лучше, если бы вернулся Конан. - Он рассеянно провел большим пальцем по рукоятке ножа, торчавшего у него за поясом. - Не знаю. Может, для всех нас было бы лучше, если бы я перерезал тебе горло, пока не вернулась Бьюдаг.

Старк скривил губы в подобии улыбки.

- Видишь ли, - серьезно сказал бард, - для пришельца Извне все это не имеет значения, если напрямую не затрагивает тебя лично. Но мы живём в этом маленьком мире. Мы здесь умираем. Для нас все это важно.

Нож уже был у него в руке. Лезвие высунулось, поблескивая в последних отблесках огня, спряталось и снова высунулось.

- Сражайся за свою жизнь, Хью Старк. Ранн тоже сражается через тебя. Не знаю...

Старк не отводил от него взгляда. Ромна пожал плечами и убрал нож.

- Все уже написано богами, - сказал он со вздохом. - Надеюсь, что они ничего плохого не написали.

Ромна вышел.

Старка охватила мелкая дрожь. В зале было абсолютно тихо. Он тщательно ощупал ошейник, заклепки, каждое звено цепи, скобу, к которой она была прикреплена... Сел на меховой коврик, постланный ему вместо соломы, уткнулся лицом в ладони и стал ругаться, монотонно и долго, а потом изо всей силы ударил кулаками об пол. Потом лег и затих.

Безмолвные черные часы, накрывшие его сердце, были хуже тех, что он провел в Лунных Казематах.

Она вошла со свечой в руке, обутая в мягкую обувь. Бьюдаг, Кинжал В Ножнах. Старк не спал. Он встал с пола и ждал. Бьюдаг поставила свечу на стол, приблизилась к нему, но не вплотную, и остановилась. Белая тонкая материя охватывала ее бедра и доходила до щиколоток. Стройное красивое тело как будто вырастало из складок, и тени загадочно играли на нем в свете маленького колеблющегося огонька.

- Кто ты? - прошептала она. - Что ты?

- Человек. Не Конан. Возможно, больше и не Хью Старк. Просто человек.

- Я любила мужчину по имени Конан, пока... - Девушка перевела дыхание и подошла поближе. Положила ладонь на руку Старка. Это прикосновение пронзило его насквозь, как белое пламя. Во рту у Старка сделалось сладко от ее теплого, чистого и здорового запаха. Глаза Бьюдаг ловили его взгляд.

- Если Ранн обладает столь великой властью... Может, Конан был просто вынужден сделать то, что он сделал? Не могла ли Ранн забрать его разум и переплавить по-своему, а он даже не знал об этом?

- Возможно.

- Конан был горяч и вспыльчив, но он...

Старк медленно сказал:

- Не думаю, что ты полюбила бы его, если бы он не был честен.

Ее ладонь неподвижно лежала на его запястье. Вдруг рука задрожала, и Бьюдаг беззвучно заплакала.

Старк нежно притянул девушку к себе. Его желтые глаза сверкали в свете свечи.

- Женские слезы, - немного погодя нетерпеливо сказала она и попыталась отстраниться. - Я слишком долго сражалась, и проигрывала, и устала.

Он дал ей отступить на шаг.

- В Кром Дху все женщины сражаются наравне с мужчинами?

- Если хотят. Они всегда были оруженосцами. А после Фалги мне все равно пришлось бы драться, чтобы ни о чем не думать. - Она дотронулась до ошейника Старка. - И ничего не видеть.

Он представил себе Конана на рыночной площади, Конана, бессвязно бормочущего в зале Фаолана, и то, как Бьюдаг наблюдает все это... Старк почувствовал, что его пальцы напряглись. Он провел ладонями вверх по гладким мускулам ее рук, по прямым, широким плечам, по шее и ощутил гордую силу ее пульса. Волосы Бьюдаг рассыпались по плечам и обжигали его своей краснотой.

- Ты не любишь меня, - прошептала она.

- Нет.

- Ты честный человек, Хью Старк.

- Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

- Да.

- Ты честная женщина, Бьюдаг.

У нее были жадные, страстные губы с горьким привкусом слез. Старк задул свечу...

- Я мог бы любить тебя, Бьюдаг.

- Не так, как мне хочется.

- Не так, как тебе хочется. Я никогда раньше не говорил этого ни одной женщине. Но ты не похожа ни на одну женщину. А я - я другой мужчина.

- Странно... так странно. Конан и в то же время не Конан.

- Я мог бы любить тебя, Бьюдаг - если бы остался в живых.

В темноте беспокойно вздохнули струны арфы, издав тихий звук, больше похожий на шепот. Бьюдаг отпрянула, вздохнула и поднялась с меховой подстилки. Она быстро отыскала кремень и огниво, зажгла свечу. У занавешенной двери стоял бард Ромна и наблюдал за ними.

Наконец он произнес:

- Ты хочешь отпустить его.

- Да, - ответила Бьюдаг.

Ромна кивнул. Казалось, это его не удивило. Бард пересек помост, положил арфу на стол и вышел в другую комнату. Вернулся почти сразу же, держа в руке ножовку.

- Нагни голову, - сказал он Старку. Ошейник был сделан из мягкого металла. Когда его распилили, Старк подсунул пальцы и легко отогнул концы. Его старое тело на такое было не способно. Старое тело многого не смогло бы сделать. Он подумал, что Ранн не обманула его. Во всяком случае, не слишком.

Старк встал, глядя на Бьюдаг. Девушка наклонила голову вперед, лицо закрывали блестящие волосы.

- Из Кром Дху можно выбраться только одной дорогой, - сказала она. Голос ее был совершенно спокоен. - Здесь есть ход под скалой, ведущий к тайной бухточке, в которой могут пришвартоваться лишь один или два ялика. Ночью, если будет туман, ты, возможно, сумеешь проскользнуть сквозь блокаду. Или сможешь подняться на борт одного из кораблей Ранн - в награду за Фалгу. - Она взяла свечу. - Я проведу тебя вниз.

- Погоди, - сказал Старк, - а как же ты?

Бьюдаг удивленно поглядела на него:

- Я останусь, конечно.

Он заглянул ей в глаза:

- Нам будет очень трудно снова встретиться.

- Тебе нельзя здесь оставаться, Хью Старк. Как только ты покажешься на улице, народ растерзает тебя на куски. Возможно, они даже станут штурмовать этот дом, чтобы добраться до тебя. Посмотри. - Бьюдаг поставила свечу, подвела его к окну и открыла ставни.

Старк увидел узкие петляющие улочки, круто спускавшиеся к мрачному морю. На берегу бухты лежали разбитые и затопленные корабли. За пределами бухты, словно мерцающие огоньки в красном тумане, виднелись другие корабли - флот Ранн.

- Вон там, - сказала Бьюдаг, - материк. Кром Дху соединяется с ним узкой скалистой грядой. Суша за ней находится в руках морских людей, но этот каменный мост мы можем удерживать до тех пор, пока живы. У нас достаточно воды, достаточно пищи из моря. Но в Кром Дху нет ни полей, ни дичи. Через некоторое время мы будем ходить совершенно голыми, потому что у нас нет ни кожи, ни льна; а без зерна и овощей начнется цинга. Мы потерпели поражение, если только боги не сотворят чудо. А потерпели поражение мы из-за того, что случилось в Фалге. Так что ты можешь представить себе, как настроен народ.

Старк посмотрел на темные улицы и безмолвные дома, лепящиеся на плечах друг у друга, на насмешливые огоньки, виднеющиеся сквозь туман.

- Да. Представляю.

- Кроме того, есть еще Фаолан. Я не знаю, верит ли он тому, что ты рассказал. Не знаю, имеет ли это для него значение.

Старк кивнул:

- А ты не ушла бы со мной?

Она резко отвернулась и снова взяла свечу.

- Ты идешь, Ромна?

Певец кивнул, перебросив арфу через плечо. Бьюдаг отвела в сторону полог, скрывавший маленький дверной проем. Старк прошел в него, и Ромна последовал за ним. Впереди шла Бьюдаг, освещая путь. Все молчали.

Они шагали по длинному проходу мимо кладовых и арсеналов. Один раз остановились, когда Старк выбирал себе нож.

Ромна прошептал:

- Подождите! - Он прислушался.

Старк и Бьюдаг тоже напрягли слух, но ничего не услышали. Ромна пожал плечами.

- Мне послышалось шарканье сандалий о камень, - сказал он.

Они пошли дальше.

Деревянная дверь запирала лаз - узкий проход без всяких боковых галерей или ответвлений, который резко уходил вниз и вел сквозь скалу. Несколько раз им приходилось спускаться по винтовым лестницам. Наконец проход закончился ровной площадкой невысоко над поверхностью бухточки, представлявшей собой небольшую пещеру в черной скале. Бьюдаг поставила свечу.

Здесь были два ялика из какого-то легкого металла, привязанные к кольцам на площадке. Два длинных весла стояли у стены пещеры. Они были сделаны из другого металла и как-то необычно выгнуты. Бьюдаг положила одно из них на банку ближайшей шлюпки и повернулась к Старку. Ромна оставался в тени около выхода из туннеля.

Бьюдаг спокойно проговорила:

- Прощай, мужчина без имени.

- Мы должны проститься?

- Я теперь вождь, вместо Фаолана. И есть еще мой народ. - Пальцы девушки сжали кулаки Старка. - Если бы ты мог... - На мгновение в ее глазах засветилась надежда. Потом она уронила голову. - Я все забываю, что ты не наш. Прощай.

- Прощай, Бьюдаг.

Старк обнял ее. Он нашел ее рот, почти насильно. Она крепко прижалась к нему и прикрыла глаза, словно засыпая. Руки Старка скользнули вверх, к горлу, и сомкнулись на нем.

Бьюдаг выгнулась назад, как стальной лук. Она посмотрела на Старка, в глазах ее вспыхнуло пламя, но лишь на одно мгновение. Его пальцы со знанием дела надавили на нервные центры. Голова Бьюдаг бессильно упала вперед.

И в этот миг Ромна кинулся Старку на спину, кольнув ножом в горло.

Старк перехватил его кулак и отвел лезвие. Кровь потекла по груди, но удар не задел артерию. Он бросился спиной на камни. Ромна не успел вовремя отскочить. От удара бард громко вскрикнул, хотя нож не выронил. Старк перевернулся. У маленького человечка не было никаких шансов. Старк, впрочем, помнил то время, когда Ромна не показался бы ему маленьким. Он ударил барда кулаком в челюсть. Ромна сильно стукнулся головой о камень, нож выпал. Бой для него, кажется, кончился.

Старк встал. Он вспотел и тяжело дышал, но не от борьбы. Его губы поблескивали от страстного желания, как у собаки. Мускулы вздулись, живот свело от возбуждения. В желтых глазах появилось странное выражение. Он подошел к Бьюдаг.

Она лежала навзничь на черной скале. Свет свечи окрашивал матовым золотом ее коричневую кожу, подчеркивая острую глубокую впадину между грудей и под ребрами. Старк встал на колени возле распростертого тела девушки и прислушался к тяжелому дыханию. Он пристально смотрел на нее. Пот выступил у него на лице. Старк снова положил ладони ей на горло.

Он смотрел, как кровь прилила к ее щекам, и они потемнели. Он смотрел, как на лбу выступили вены. Он смотрел, как чернеют красные губы. Бьюдаг попыталась вырваться, но очень вяло, будто сквозь сон. Старк дышал хрипло, открытым ртом, как зверь.

Его руки застыли, не ослабляя хватку, но и не усиливая давления. Желтые глаза расширились. Он пытался рассмотреть лицо Бьюдаг, но ее будто окутывало плотное облако.

Сзади, в туннеле, раздалось легкое шуршание сандалий о неровный камень. Сандалии медленно приближались. Старк ничего не слышал. Где-то под ним во мгле мерцало лицо Бьюдаг, искаженное и почерневшее.

Руки Старка начали разжиматься.

Они разжимались медленно. Мышцы на запястьях и спине вздулись, как спутанные веревки, словно он поднимал огромную тяжесть. Губы застыли в оскале. Старк нагнул голову, и капельки пота упали у него с лица и засверкали на груди Бьюдаг.

Теперь Старк едва касался шеи Бьюдаг. Она снова начала дышать, и было видно, что это причиняет ей боль.

Старк рассмеялся. Это был невеселый смех.

- Ранн, - прошептал он, - Ранн, дьяволица.

Он отпрянул от Бьюдаг и встал, опираясь о стену. Его била дрожь.

- Ты не смогла заставить меня убить, используя твою ненависть, поэтому попыталась воспользоваться моей страстью.

Старк начал осыпать Ранн проклятиями, изрыгая ругательства громким свистящим шепотом. Еще никогда в своей нечестивой жизни он никого так не проклинал.

Где-то в глубине мозга Старк услышал отголоски смеха.

Старк обернулся. У входа в туннель стоял Фаолан Корабельный, Он склонил голову, прислушиваясь и упершись глазами в Старка, как будто видел его.

Фаолан проговорил мягко:

- Я слышу тебя, Старк. Еще я слышу дыхание остальных, но они молчат.

- С ними все в порядке. Я не хотел...

Фаолан улыбнулся и ступил на узкую площадку. Он знал, куда идет, а его улыбка не предвещала ничего хорошего.

- Я услышал ваши шаги в проходе под моей комнатой. Я знал, что тебя ведет Бьюдаг, знал куда и почему. Я был бы здесь раньше, но во мраке приходится идти медленно.

У него на пути стояла свеча. Фаолан почувствовал ногой тепло, остановился, нащупал и погасил свечу. Стало темно. Очень темно, виднелись лишь какие-то неясные грязноватые отблески, исходившие от крохотной частицы океана у края площадки.

- Это не имеет значения, - сказал Фаолан, - поскольку я пришел вовремя.

Старк осторожно отступил в сторону:

- Фаолан...

- Мне хотелось встретиться с тобой один на один. Именно сегодня ночью я хотел встретиться с тобой один на один. Видишь ли, Конан, теперь вместо меня сражается Бьюдаг. Мое мужское достоинство требует подтверждения.

Старк, напрягая зрение, вглядывался в темноту, пытаясь оценить ширину площадки, отыскать место, где привязан ялик. Он не хотел драться с Фаоланом. На месте Фаолана он чувствовал бы то же самое. Старк прекрасно его понимал. Он не испытывал к Фаолану ненависти, но боялся власти Ранн над собой, когда эмоции брали верх над разумом. Если кто-то жаждет тебя убить, то невозможно противостоять этому, не испытывая никаких чувств. Но, черт возьми, Старк не собирался никого убивать в угоду Ранн!

Он бесшумно двинулся, пытаясь проскользнуть мимо Фаолана по внешнему краю и прыгнуть в шлюпку. Фаолан как будто бы не услышал его. Старк затаил дыхание. Его сандалии издавали не больше шума, чем падающий снег. Фаолан двигался прямо, не отклоняясь. Он пройдет мимо в футе от Старка. Они поравнялись.

Фаолан выбросил руку и схватил Старка за длинные черные волосы. Слепец тихо засмеялся и рванул их на себя.

Старк, качнувшись, нанес удар снизу. Кончай как можно быстрее и сматывайся!.. Однако Фаолан оказался проворен. Его рывок был таким резким, что кулак Старка лишь скользя прошел по ребрам, не причинив никакого вреда. Фаолан был выше и тяжелее Старка, к тому же темнота ему не мешала.

Старк оскалился. Давай быстрее, браток, и удирай! А не то эта зеленоглазая кошка...

Мощный торс Фаолана пригнул его к полу. Рука нанесла сокрушительный удар по шее. Кулак врезался в живот, отбив все внутренности. Старку пришлось обороняться.

Ему доводилось драться в разных местах. Он учился этому искусству у кочегаров и бродяг, у обитателей Нижних Каналов на Марсе и красноглазых жителей канализации в Лхи. Старк не вынул нож. Он бил коленями, локтями, стопой, ребром ладони, кулаком. Фаолан был отличным бойцом, однако Старк знал больше приемов.

Еще разок, и противник вырубится... Старк отвел руку, но зацепился пяткой за лежащего Ромну и едва не упал, и Фаолан достал его чистым свинговым ударом. Старк стукнулся спиной и затылком о стену пещеры. В голове вспыхнул малиновый огонь, потом стал меркнуть и остывать. Набежала прозрачная серебристо-зеленая волна и накрыла его...

Он устал, бесконечно устал. Голова болела. Он хотел отдохнуть, но почувствовал, что сидит и делает то, что необходимо было сделать. Старк открыл глаза.

Он сидел на банке ялика. Длинное весло было вставлено в уключину, его лопасть находилась за кормой в Красном море, и там, где металл касался поверхности, кружились воронки серебряного огня и водовороты бриллиантовой пыли. Шлюпка быстро плыла сквозь густой туман, в кровавой мгле жаркой венерианской ночи.

Бьюдаг лежала на носу шлюпки лицом к Старку. Девушка была надежно связана полосами белой материи. На шее у нее виднелись темные кровоподтеки. Она следила за Старком напряженным, немигающим, совершенно бесстрастным взглядом тигрицы.

Старк опустил глаза, чтобы осмотреть себя. Его юбка была в крови, коричневые кровавые полосы покрывали грудь. Чужая кровь... Он медленно вытащил из чехла нож. Лезвие было покрыто коркой, еще слегка влажной

Старк посмотрел на Бьюдаг. Его губы одеревенели и распухли. Он облизнул их и хрипло спросил:

- Что произошло?

Она, ничего не говоря и не отводя взгляда, покачала головой.

Старка захлестнула холодная черная ярость. Ранн!

Он встал и пошел вперед, чтобы развязать Бьюдаг руки, предоставив ялику плыть по воле волн.

Перед ними из красной мглы возник какой-то силуэт - корабль с двумя тяжелыми веслами, высекающими огонь за кормой, и носовой фигурой в виде изящной женщины. Женщины с аквамариновыми глазами и волосами. Корабль подплыл к ялику.

Вниз упала веревочная лестница. У поручней появились люди. Стройные люди с кожей, переливающейся белыми искрами, как снежная крупа.

Один из них сказал:

- Хью Старк, поднимись на борт.

Старк вернулся к веслу и, погрузив его в море, быстро отплыл от корабля Ранн.

Взвились абордажные крючья, зацепив ялик за банку и планшир. У мужчин в руках появились отвратительного вида изогнутые луки с зазубренными стрелами на тетиве. Снова прозвучал вежливый голос:

- Поднимись на борт.

Хью Старк молча развязал Бьюдаг. Говорить, видимо, было не о чем. Он подождал, пока она забралась по лестнице на корабль, и последовал за ней.

Ялик оставили в море. Судно развернулось и поплыло, набирая скорость.

Старк спросил:

- Куда мы плывем?

Человек, говоривший с ним, улыбнулся:

- В Фалгу.

Старк кивнул. Вместе с Бьюдаг они спустились в каюту, где стояли мягкие диваны, накрытые серым шелком, а панели из черного дерева были покрыты красивыми росписями, изображавшими героические сцены из истории народа Ранн. Старк и Бьюдаг сели напротив друг друга. Они все еще не разговаривали.

Когда забрезжил опаловый рассвет, корабль достиг Фалга - цитадели, образованной базальтовыми скалами, что отвесно поднимались из пылающего моря. Длинная коса, как рука, охватывала бухту, полную кораблей. Там виднелись зеленеющие поля, а дальше, укутанные вечными венерианскими туманами, вздымались Горы Белых Облаков. Старк подумал, что лучше бы он никогда не видел этих гор. Но, поглядев на свои руки, изящные и сильные, спокойно лежащие на коленях, он засомневался. Старк вспомнил о Ранн, которая ждала его. Злость, волнение, настоящая буря чувств охватили Хью, и он начал нервно ходить по каюте.

Бьюдаг сидела тихо, с отрешенным видом ожидая своей участи.

Корабль миновал людные причалы и пришвартовался бортом к каменному молу. К судну бросились люди, чтобы закрепить канаты. Именно люди, такие же, как Бьюдаг и сам Старк. У них были переливающиеся серебристые волосы и белая кожа жителей равнин, правильные черты лица и пропорциональные тела. Голые, будто животные, эти люди носили только кожаные ошейники с металлическими шипами. Их тела были изможденными и сутулыми от тяжелой работы.

То тут, то там стояли другие люди - с голубовато-зелеными волосами, облаченные в великолепные доспехи, словно божества возвышаясь над копошащейся толпой.

Старк и Бьюдаг сошли на берег - то ли пленники, то ли почетные гости в сопровождении эскорта. От залива разбегались улочки, петляя и карабкаясь вверх по скалам. Дома лезли один на другой. Пошел дождь, дымящийся венерианский ливень, и влажный жаркий воздух наполнился удушающим зловонием людской толпы.

Старк и Бьюдаг поднимались вверх по щиколотку в воде, стекавшей по улицам, которые наполовину состояли из лестниц. Из домов, из узких переулков на них глазели тощие голые дети. Дважды они проходили через рыночные площади, где женщины с неподвижными лицами побежденных расступались у прилавков с грубой пищей, чтобы дать дорогу их отряду.

Что-то здесь было не так, и вскоре Старк понял: тишина. Среди всего этого человеческого стада никто не смеялся, не пел, не кричал. Даже дети говорили только шепотом. Старку стало как-то не по себе. У них были такие глаза...

Он посмотрел на Бьюдаг и отвел взгляд. Выходящие на море улицы упирались в отвесную базальтовую стену, изрезанную галереями. Старк и сопровождавшие его люди вошли в них, продолжая подниматься. Они переходили с одного уровня на другой мимо огромных пещер, обращенных к морю. Здесь царили такие же толчея, вонь и тишина. В полумраке блестели глаза, крадучись переступали по камню босые ноги. Где-то тонким голосом заплакал ребенок, но крик тут же смолк.

Отряд вышел на чистый воздух, на вершину утеса, где располагался целый город. Широкие улицы, обсаженные деревьями, беспорядочно разбросанные низкие виллы из черного камня, окруженные огороженными садами - изумрудные виноградники, гигантские папоротники и цветы. В садах работали голые мужчины и женщины, они же катили по аллеям тележки с мусором или спешили с поручениями, опасливо перебегая через главные улицы.

Отряд повернул в противоположную от моря сторону, направляясь к эбеновому дворцу, словно корона венчавшему город. Проливной дождь хлестал голое тело Старка, и здесь, наверху, запах дождя чувствовался даже сквозь тяжелое благоухание цветов. Дождь пах Венерой - мускусом, примитивной и дикой жизнью, Венерой - плодовитой великаншей, сжимающей цветы в страстно раскинутых руках. Старк ступал мягко, как пантера, и глаза его горели янтарным блеском. Они вошли во дворец Ранн. Она приняла их в той же комнате, куда Старк попал после аварии. Через широкую арку он увидел высокую кровать, на которой лежало его старое тело, пока не рассталось с жизнью. Снаружи Красное море дымилось под дождем, ржавый туман нехотя вползал в открытую галерею.

Ранн лениво наблюдала за пришедшими с массивного ложа, утопленного в стене. Она небрежно раскинула длинные искрящиеся ноги на черном шелковом покрывале. Сейчас на ней была бледно-желтая накидка. Ее глаза, по-прежнему прозрачные, глядели весело, загадочно и опасно. Старк сказал:

- Что ж, в конце концов ты заставила меня сделать это.

- И поэтому ты злишься. - Ранн рассмеялась, обнажив белые и острые, как костяные иглы, зубы. Она в упор смотрела на Старка. В ее взгляде не было равнодушия. Ястребиные глаза Старка сделались желтыми, как раскаленное золото.

Бьюдаг стояла, словно бронзовое копье, скрестив руки под обнаженной грудью.

Старк начал приближаться к Ранн.

Ранн наблюдала, как он подходит. Когда он был на расстоянии вытянутой руки от нее, она сказала насмешливо:

- Хорошее тело, не так ли?

Старк несколько секунд смотрел на нее и вдруг рассмеялся. Он хохотал, закинув голову и ударяя себя кулаком по мощным мускулам живота. Потом твердо посмотрел в глаза Ранн и сказал:

- Я знаю тебя.

Она кивнула.

- Мы знаем друг друга. Сядь, Хью Старк. - Ранн передвинула длинные ноги, чтобы освободить для него место, и с любопытством взглянула на Бьюдаг. Он на Бьюдаг не посмотрел.

Ранн спросила:

- Теперь твои люди сдадутся?

Бьюдаг не двинулась, даже ее ресницы не дрогнули.

- Если Фаолан умер, то да.

- А если он жив?

Бьюдаг вся напряглась. Старк тоже.

- Тогда, - спокойно ответила Бьюдаг, - они повременят.

- Пока он умрет?

- Или пока они не вынуждены будут сдаться.

Ранн кивнула и приказала стражникам:

- Следите, чтобы эту женщину хорошо кормили и хорошо с ней обращались.

Бьюдаг и ее охрана повернулись, чтобы выйти, но Старк вдруг сказал:

- Подождите. - Стражники посмотрели на Ранн, она кивнула и вопросительно взглянула на Старка. Старк продолжал: - Фаолан мертв?

Ранн ответила не сразу. Потом она улыбнулась:

- Нет. У тебя, Старк, ужасно, прямо-таки невероятно неподатливый мозг. Твой удар был глубок, однако недостаточно глубок. Он, возможно, еще умрет, но... Нет, Фаолан жив. - Она обернулась к Бьюдаг и добавила с легкой насмешкой: - Тебе не следует держать зла на Старка. Это я должна злиться.

Ранн посмотрела на Старка, но в ее глазах не было злости. Старк сказал:

- Я хотел бы спросить еще кое о чем. Конан - тот Конан, который был до Фалги...

- Конан, принадлежавший Бьюдаг?

- Да. Почему он предал свой народ?

Ранн изучающе глядела на него. Ее странные бледные губы изогнулись, острые белые зубы недобро блеснули колючим сарказмом. Она повернулась к Бьюдаг. Та по-прежнему стояла, как изваяние, но ее мышцы напряглись, и глаза не были похожи на глаза статуи.

- Неважно, Конан или Старк, - проговорила Ранн, - она-то все еще Бьюдаг, не так ли? Хорошо, я отвечу тебе. Конан предал свой народ, потому что я вложила это в его мозг. Он сопротивлялся мне. Сопротивлялся отчаянно. Но он не был таким неподатливым, как ты, Старк.

Наступила тишина. Впервые с тех пор как они вошли в комнату, Хью Старк посмотрел на Бьюдаг. Девушка вздохнула, подняла голову и слегка улыбнулась. Потом вышла из зала в сопровождении стражников, но походка у нее была легче и увереннее, чем у них.

- Так, - сказала Ранн, когда они ушли, - а что намерен делать ты, Хью Старк по имени Конан?

- А у меня есть выбор?

- Я всегда соблюдаю условия договора.

- Тогда верни мои деньги и дай мне уйти.

- Ты уверен, что хочешь именно этого?

- Да, именно этого.

- Знаешь, ты мог бы остаться на какое-то время...

- С тобой?

Ранн пожала морозно-белыми плечами:

- Я не обещаю половину моего царства или даже какую-то его часть. Но тебе жизнь здесь может показаться... забавной.

- У меня нет чувства юмора.

- И тебе даже не хочется увидеть, что случится с Кром Дху? И Бьюдаг?

- И Бьюдаг... - Он замолчал, уставившись на Ранн упрямыми желтыми глазами. - Что ты собираешься с ней сделать?

- Ничего.

- Так я и поверил.

- Повторяю: ничего. Что бы ни произошло, все сделает ее же народ.

- Что ты имеешь в виду?

- Я имею в виду, что несколько дней малютка Кинжал В Ножнах отдохнет, за ней будут ухаживать, она немножко потолстеет. Затем я посажу ее на свой корабль и присоединюсь к флоту, который стоит у Кром Дху. Я со всеми удобствами размещу Бьюдаг на марсе*, откуда ее отлично будет видно жителям Кром Дху. Она останется там до тех пор, пока Скала не сдастся. И от ее народа будет зависеть, сколько времени Бьюдаг там проведет. Ей будут давать воду. Немного, однако достаточно.

Старк смотрел на Ранн во все глаза. Он глядел долго. Потом демонстративно плюнул на пол и произнес нарочито спокойно:

- Когда я смогу отсюда убраться?

Ранн усмехнулась.

- Люди, - сказала она, - такие чертовски странные. Мне кажется, что я никогда их не пойму. - Она протянула руку и ударила в гонг, стоявший в резной раме около ложа. В мягком, глубоком, вибрирующем звуке прозвучала какая-то тоска. Ранн снова легла на шелковистое покрывало и вздохнула:

- Прощай, Хью Старк.

Молчание. Она с грустью повторила:

- Прощай... Конан!

Вдоль кромки Красного моря они прошли очень быстро. Один из вельботов* Ранн доставил группу к оконечности Южного океана и высадил людей на узкой полоске берега под нависающими скалами. Они взобрались на прибрежные скалы и дальше пошли пешком - Хью Старк по имени Конан и четверо надменных сверкающих стражей Ранн. Они были вежливы и безропотно шли за ним, хотя Старк шагал так, будто черти кусали его за пятки. Между тем стражники были вооружены, а Старк нет.

Иногда, правда, очень слабо, Старк чувствовал, как разум Ранн касается его мозга - с бархатистой нежностью, будто кошачья лапка. Иногда он просыпался, отчетливо видя ее, улыбающуюся насмешливо и загадочно. Это ему не нравилось. Это ему совсем не нравилось.

Но еще меньше Старку нравилось видение, преследовавшее его и во сне и наяву. То, на что он предпочел бы не смотреть. Образ высокой женщины с огненными волосами, рассыпавшимися по плечам, идущей легкой гордой поступью между двумя стражниками.

"Ей будут давать воду. Немного, однако достаточно".

Старк сжимал твердый прямоугольник металлической коробки, в которой лежал его миллион кредитов, и мили одна за одной выскакивали из-под подошв его сандалий.

На пятые сутки, сидя вечером у костра, один из людей Ранн тихо промолвил:

- Завтра мы будем у перевала.

Старк встал, в одиночестве побрел к краю скал, которые отвесно падали в пылающее море, и сел там. Красный туман окутал его, словно кровавая изморось. Он вспомнил кровь на груди Бьюдаг, когда в первый раз увидел девушку. Он вспомнил о засохшей корке крови на своем ноже. Подумал о дымящейся крови, пролитой жителями Кром Дху. Ему пришло в голову, что этот туман и должен быть красным. Из всех цветов Вселенной он должен быть именно красным. Красным, как волосы Бьюдаг.

Он поднял руки и посмотрел на них, потому что все еще ощущал на коже шелковистое тепло ее волос. Но сейчас там ничего не было, кроме белых шрамов, оставшихся после сражений другого мужчины.

Старк прижал кулаки к вискам, и ему захотелось снова очутиться в своем старом теле - стать щуплым низкорослым уродцем, царапавшимся, кусавшимся и сумевшим выжить исключительно благодаря силе собственного ума. "Невероятно неподатливый мозг", - сказала Ранн. Да. Ему пришлось стать неподатливым. Но так уж устроен его мозг. В нем не было эмоций. Он просто спокойно принимал решения и затем начинал действовать, не задавая вопросов и полностью контролируя тело - не более чем убогий механизм, перемещавший мозг. Убогий. Да. Те немногие женщины, на которых Старк когда-то заглядывался, говорили ему это - и он даже не слишком расстраивался. Старое тело не доставляло ему никаких хлопот.

А теперь их у него предостаточно.

Старк встал и пошел назад.

Завтра - перевал. Завтра Красное море останется позади. Во всем этом чертовом Поясе девять планет, на каждой из которых есть женщины. Всех форм, цветов и размеров; люди, полулюди и еще Бог знает кто. Парень с миллионом кредитов может купить половину из них, а с телом Конана можно купить и остальных. Что такое женщина, в конце концов? Всего лишь...

Вода. Ей будут давать воду. Немного, однако достаточно.

Конан вытянул руки и схватился за выступ скалы. Его мускулы вздулись, как узлы на веревке.

- О Господи, - прошептал он, - что же это со мной такое?

- Любовь.

Ему ответил не Господь. Это была Ранн. Он ясно увидел ее у себя в мозгу, услышал ее голос, похожий на серебряный колокольчик.

- Конан был мужчиной, Хью Старк. Он был цельным: тело, сердце и разум. Он знал, что такое любовь, и для него не было женщин, существовала лишь одна Женщина - и имя ее было Бьюдаг. Я сломила его, хотя это оказалось не просто. Тебя я сломить не могу.

Старк стоял долго, очень долго. Он не двигался, только вздрагивал. Потом отвязал от ремня коробку с миллионом кредитов и швырнул ее как можно дальше с обрыва. Красная мгла поглотила коробку, Старк не слышал, как она упала в море.

Возможно, в этом море вообще не было всплесков.

Старк повернул назад и пошел вдоль края скал, к тому месту, где, как он помнил, была расщелина, узкий проход, ведущий вниз. Четверо мужчин, облаченных в доспехи Ранн, бесшумно возникли в светлой ночи и окружили его. На остриях их мечей играли красные сполохи неба.

На Старке ничего не было, кроме юбки, сандалий да плотного шелкового плаща от дождя.

- Вас послала Ранн? - спросил он. Мужчины кивнули.

- Чтобы убить меня?

Они кивнули опять. Кровь отхлынула от лица Старка, и оно сделалось серым и окаменевшим. Его рука потянулась к горлу, к золотой застежке плаща. Четверо мужчин приближались медленно, словно танцоры.

Старк сорвал с себя плащ и ударил им, как хлыстом, по лицам нападавших. Это на секунду озадачило противников - всего лишь на миг, не больше, однако и его оказалось достаточно. Пока двое высвобождали клинки из тяжелой материи, Старк отпрыгнул в сторону. Острый металл скользнул вдоль ребер, он нагнулся и обхватил кого-то за колени, использовав поверженное тело как цепь. Мужчина оказался до странности легким, будто его кости были невесомы.

Если бы Старк вступил в борьбу, они бы прикончили его за несколько секунд - это были воины, к тому же умелые. Но Старк не стал ждать. Получив мимолетное преимущество, он им воспользовался.

Они бежали за ним буквально по пятам, едва не касаясь его остриями мечей, и все-таки Старку удалось оторваться. Он мчался вдоль обрыва, потом по узкой косе, вдававшейся в море, а потом в никуда, как можно дальше в никуда, в красный туман и тусклый огонь, окутавшие его падающее тело.

"О Господи, - подумал он, - если я ошибся и там все-таки есть берег..."

У него перехватило дыхание, в ушах щелкнуло, и он перестал слышать. Старк закинул руки за голову, сцепив пальцы, выгнул шею, чтобы встретить чудовищный толчок. Он ударился о поверхность моря.

Всплеска не было.

Вокруг него бесконечно лениво плыл, кружась, бледный огонь и ласкал медленными колючими искорками. Старку стало легко, будто тело слилось воедино с огненным водоворотом. Ощущение удушья, впрочем, беспричинное, постепенно перешло в странную веселость. Не было ни толчка, ни удара, ни сокрушительного давления. Всего лишь сжатый воздух. Старк почувствовал, что крутится, вращается, как веретено... Вскоре это прекратилось, и он плавно достиг дна.

Или скорее верхних кристаллических отростков какого-то леса. Этот лес расстилался по склону океанического дна, уходя вдаль и теряясь в красной дымке. На фантастических стройных стволах переплетались изящные блестящие ветви, лишенные листьев и плодов. Они были похожи на деревья, искусно сделанные изо льда, прозрачные, улавливающие колышущийся, мерцающий огонь странного моря. Вряд ли они живые, подумал Старк, скорее напоминают кораллы или какие-то причудливые минеральные отложения. Тем не менее, очень красивые. Иногда такое видишь во сне - прекрасное, безмолвное и мертвое.

Он не мог объяснить себе это ощущение безжизненности. Ничто не двигалось в красноватых клубах между стволами. И дело было не в самих деревьях. Он просто это чувствовал.

Старк начал передвигаться вдоль верхних ветвей, спускаясь по склону дна.

Плыл он очень легко, даже скорее летел. Сгущенный газ выталкивал его вверх, почти уравновешивая тяжесть тела, поэтому он хватался за кристаллические ветки, используя их как опору для толчка вперед.

Старк уходил все глубже и глубже - в самое сердце запретного Южного океана. Волшебный лес безмолвно простирался вперед без конца и края. И Старку стало страшно.

Внезапно в его мозгу возникла Ранн. Старк ясно видел чрезвычайно насмешливое выражение ее лица.

- Мне хочется посмотреть, как ты умрешь, Хью Старк по имени Конан. Но прежде чем ты погибнешь, я тебе кое-что покажу. Смотри.

Лицо Ранн подернулось пеленой, и перед глазами Старка возник Кром Дху, мрачно поднимающийся к красным туманам. Гавань с разбитыми и затопленными ладьями, и сверкающий круг флота Ранн.

Особенно четко был виден один корабль - флагманский. Старк как бы приблизился к нему, сосредоточившись на верхней площадке мачты. Там стояла женщина, обнаженная и стройная. Она была привязана к мачте тонкими безжалостными веревками.

Женщина с красными волосами, развевавшимися на ветру, с голубыми глазами, которые она, как коршун, устремила на Кром Дху.

Бьюдаг.

Послышался смех Ранн, смывший видение будто струей ледяной воды.

- Было бы лучше, если б ты воспользовался сталью, когда я тебе предлагала.

Она исчезла, а мозг Старка сделался пустым и холодным, как у мертвеца. Он понял, что стоит на месте, вцепившись в ветку, запрокинув вверх лицо, словно повинуясь некоему слепому инстинкту, и ничего не видит вокруг из-за слез.

Никогда раньше Старк не плакал и не молился.

Там, внизу, среди дымчатых теней на морском дне, времени не существовало. Поэтому могли пройти всего минуты или целые часы до того, как Старк обнаружил, что за ним кто-то охотится.

Их было трое, они легко скользили между блестящими ветками. Размером с больших собак, бледно-золотистые, почти что фосфоресцирующие. На тонких острых мордах светились огромные глаза, похожие на самоцветы. Эти существа имели по четыре конечности, которые могли оказаться как руками, так и ногами; пока же они были сложены вдоль стреловидных тел. От головы к бокам шли золотистые перепонки; они двигались наподобие крыльев и уравновешивали гладкие мощные хвосты.

Твари легко могли бы напасть на Старка, однако почему-то не торопились с этим. У Старка хватило здравого смысла не тратить зря силы, пытаясь убежать. Он продолжал свой путь, наблюдая за преследователями. Обнаружив, что кристаллические ветви ломаются, Старк выбрал себе одну с острым раздвоенным концом и сунул ее за пояс как меч. Он не надеялся, что это как-нибудь ему поможет, но почувствовал себя увереннее.

Странно, что с ним не спешат покончить. Твари были довольно-таки голодными, судя по тому, как скалили зубы. Они держались приблизительно на одном и том же расстоянии, расположившись крестообразно, и время от времени те, что плыли по бокам, делали резкий выпад в его сторону и отплывали, когда Старк уворачивался. Это напоминало не столько охоту, сколько...

Вдруг Старк почувствовал еще больший страх, чем прежде, хотя считал, что такое невозможно. Глаза его сузились.

Эти штуки вовсе не охотились на него. Они его пасли.

Но поделать он ничего не мог. Старк пробовал останавливаться; тогда они приближались и бросались на него, действуя очень слаженно; когда он пытался ткнуть одну из них своим куцым оружием, другие норовили схватить его за пятки, как овчарки - строптивого барана.

Старк, подобно барану, склонился перед неизбежным и направился туда, куда его гнали. Золотистые псы скалили зубы в зверином смехе и жадно принюхивались к кровавому следу, который Старк оставлял за собой в клубах красного огня.

Вдруг послышалась музыка. Похоже, играли на чем-то вроде арфы, но звуки необычно вибрировали. Ничего подобного прежде слышать ему не приходилось. Возможно, газ, из которого состоял океан, обладал исключительной звукопроводностью и одновременно служил диффузором, отчего музыка, казалось, лилась сразу отовсюду. Поначалу она слышалась будто бы сквозь сон, но, по мере приближения к ее источнику, превращалась в журчащий мелодический поток, обтекающий каждый нерв Старка и бросающий его в дрожь.

Золотистые собаки заволновались, расправили блестящие крылья, нетерпеливо побуждая свою добычу быстрее передвигаться среди кристаллических веток.

Старк ощущал, как у него внутри нарастает вибрация - каждый мускул вздрагивал от звуков неземной арфы. Он догадался, что большую часть музыки вообще не улавливает: она либо слишком высока, либо слишком низка для человеческого уха. Но он ее чувствовал телом.

Старк прибавил скорость, и не из-за собак, а потому что ему так хотелось - подгонял зуд во всем теле. Дышать стало труднее, отчасти благодаря усилившемуся возбуждению, а кроме того, химический состав окружающей смеси несколько опьянял его.

Ритмичное бряцание арфы било и хлестало Старка, будило в нем какую-то глубинную, темную музыку. И вдруг он ясно увидел Бьюдаг в мрачном зале дома Фаолана - полускрытую накидкой, мистическую в мерцании свечи; мягкие изгибы бронзового тела и огненные волосы. Острая боль пронзила его. Старк выкрикнул ее имя... Звуки арфы подхватили его голос и унесли, и вдруг не стало больше ни музыки, ни леса, ничего, кроме холода, сковавшего сердце.

Он отчетливо видел каждую деталь, пока опускался от вершины последнего дерева на дно равнины. Сколько это длилось?.. Впрочем, какая разница. Это был один из тех моментов, когда время теряет смысл.

Край леса отступил, выгнувшись длинной дугой, и, сверкая, растаял в искрящемся море. Оттуда начиналась равнина - гладкая стеклянистая поверхность из черного обсидиана, выброс какого-то давно потухшего вулкана. Или не потухшего? Старку казалось, что свет здесь был краснее, интенсивнее, будто его источник находился ближе.

Дальше над равниной свет переходил в искрящуюся завесу, которая трепетала так же, как в полдень пляшут горячие потоки вдоль Сумеречного Пояса Меркурия. На какое-то мгновение он увидел сквозь эту завесу картину - город, черный, сверкающий, с фантастическими башнями, гигантское отражение сновидений Титанов. Но видение исчезло, и внимание Старка переключилось на поджидающие его опасности.

Он увидел стадо, которое пасли многочисленные золотистые псы, и пастуха, державшего умолкнувшую арфу.

Стадо, фосфоресцируя, медленно перемещалось.

Сто, двести безмолвных воинов, неуклюже плывущих в красноватой дымке... Мертвенно-бледные, они двигались по одному, парами, группами. Золотистые собаки лениво помахивали крыльями, загоняя их в потоки, которые текли к фантастическому эбеновому городу.

Пастух стоял, повернув бледное акулье лицо. Острые аквамариновые глаза нашли Старка. Серебристая рука поднялась, легла на струны, ударила по ним. Послышался раскатистый звон, который охватил и сотряс Старка. Он выронил свой хрустальный кинжал.

Горячие языки огня взорвались у него перед глазами, в барабанных перепонках запрыгали, заплясали пузырьки. Старк потерял контроль над мышцами, уронил голову на черные волосы, покрывавшие его грудь; золотые глаза поблекли, стали бледно-желтыми, рот приоткрылся. Старку хотелось сопротивляться, но он не мог и шевельнуться. Этот пастух был одним из морских людей, к которым пришел Старк, и так или иначе он встретится с ним.

Темная кровь залила ему глаза. Старк чувствовал, как его кладут, пихают, передвигают то туда, то сюда. Мимо скользнул золотистый пес, подтолкнув к кровавому морскому потоку, который тек мимо пастуха, державшего свое единственное оружие - арфу.

Старка смутно беспокоил вопрос, были ли остальные воины в этом плывущем стаде мертвыми или живыми, как он сам. Но его ждал еще один сюрприз.

Все они были людьми Ранн. Жителями Фалги. Серебряные люди с пылающими волосами. Люди Ранн. Один мощный воин цвета толченой соли безвольно плыл в другом потоке, закрыв глаза. Видимо, он был мертв.

Что делали морские люди с мертвыми воинами Фалги? Что это за собаки и что за арфа у пастуха? Вопросы кружились в уставшей, поникшей голове Старка, как поднятый ил. Кружились и оседали.

Старк присоединился к процессии.

Псы ловкими взмахами крыльев загнали пленника в самую середину стада. Об него терлись тела. Холодные тела. Старку хотелось закричать. Жилы на шее свело, он беззвучно завопил:

- Вы живые, люди Фалги?

Ответа не было; лишь поток бледных тел, покрытых шрамами. Их глаза ничего не ведали. Они позабыли Фалгу. Позабыли Ранн, за которую обнажали клинки. Языки, косневшие в их ртах, не просили ничего, кроме сна. И получали его.

Сто, двести тел... Они являли собой странную человеческую реку, струящуюся к стене гигантского города. Старк по имени Конан вместе со своими заклятыми врагами.

Боковым зрением Старк видел движущегося за ними пастуха. Он был похож на Ранн и ее народ, который много лет назад покинул море, чтобы жить на суше. Хотя пастух казался более холодным, более похожим на рыбу. Между тонкими пальцами, как и между ногами, у него были прозрачные перепонки. Узкие, будто шрамы, жабры по сторонам заостренного подбородка, сейчас закрытые, улавливали пищу из кроваво-красного моря.

Зазвучала арфа, и собаки насторожились; беспокойно зашевелились тела, как в потревоженном сне. Тройной аккорд ударил Старка, и пальцы его конвульсивно сжались.

- ...и мертвые снова будут ходить...

Еще один ироничный всплеск музыки.

- ...и люди Ранн снова поднимутся, на этот раз против нее...

Старк почувствовал мгновенный ужасный трепет во всем теле, поток подхватил его и понес вперед. С пьяными, бессмысленными криками, отпихивая Старка и перелезая через пего, мертвые, бессильные воины Фалги куда-то рвались, все сразу...

Давным-давно Титан, обитавший в огромном море, мечтал об улицах, вымощенных черным камнем. Каждый камень - в три человеческих роста. Мечтал о стенах, поднимающихся высоко-высоко и пропадающих в алой мгле.

И еще морской Титан мечтал о бесконечных балюстрадах и зубчатых стенах, о башнях без бойниц, где правят существа с пытливыми и дерзкими очами, похожие на призраков с кожей из радия и зелеными волосами. О женщинах с мерцающими телами, словно некий невероятный коралл, взлелеянных и живущих, каждая в своей арке, высоко над теми черными каменными улицами.

Старк остался один. Воины Фалги исчезли, скрылись в каком-то темном подземном лазе. Теперь слабые манящие звуки арфы и золотистые собаки сзади направляли его по проходу, который вывел в большую круглую каменную комнату, соединяющуюся с залом. Под эбеновым потолком плавали небольшие косяки рыб. Их яркое свечение освещало комнату. Они жили здесь тысячу лет, размножаясь, питаясь, умирая, давая свет, и еще тысячу лет будут размножаться и умирать.

Звуки арфы становились все слабее и слабее, пока не превратились в неясный шум.

Старк оправился. Силы вернулись к нему. Он уже мог хорошо различить человека в центре комнаты. Слишком хорошо.

Мужчина висел в огненном потоке. Бронзовые цепи сковывали его тонкие, лишенные плоти лодыжки, не давая возможности вырваться. Тело же пыталось всплыть вверх.

Он уже давно погиб. Разложившееся тело было наполнено газами и тянулось к поверхности Красного моря. Цепи удерживали его. Руки, как белые тряпки, болтались перед опухшим бледным лицом. Черные волосы шевелились.

Это был один из людей Фаолана. Один из Пиратов. Один из тех, кто погиб у Фалги из-за Конана.

Его звали Геил. Старк помнил его.

Та его часть, которая была Конаном, помнила это имя.

Мертвые губы зашевелились:

- Конан. Какая невероятная удача! Конан... Добро пожаловать!

Жестокие слова, произнесенные бесформенными мертвыми губами. Старку показалось, что в этих запавших глазах таится горькая обида и застарелая ярость.

Губы снова шевельнулись:

- Я погиб под Фалгой за тебя и Ранн, Конан. Помнишь?

Часть Старка вспомнила и мучительно сжалась.

- Мы все здесь, Конан. Все до одного. Клев и Маннт, Брон и Эсур. Помнишь Эсура, который мог на своей спине гнуть металл, держа его пальцами? Эсур здесь, огромный, как чудище морское, холодный и расслабленный, ждет в своей нише. Нас собрали морские пастыри. Собрали для одного забавного дельца. Погляди!

Пальцы без костей, словно от дуновения ветра, зашевелились, показывая в сторону.

Старк повернулся, и его сердце забилось неровно и сильно. Зубы стиснулись, и глаза заволокло пеленой. Та часть, которая была Конаном, вскрикнула. Конан был до такой степени Старком, а он - Конаном, что разделить их было невозможно. Они срослись вместе, как жемчужная ткань и песчинка, слой за слоем. Старк вскрикнул.

В зале, куда выходила эту круглая комната, стояли около тысячи человек.

Построившись плечом к плечу рядами по пятьдесят человек, мужчины из Кром Дху уставились на Старка невидящими глазами. Тут и там виднелись до жути знакомые лица. В памяти всплывали их имена.

Брон. Клев. Маннт. Эсур.

Разлагающиеся тела приподнимались над каменными плитами пола. Все они были прикованы, как Геил.

Геил прошептал:

- Мы заключили союз с людьми Фалги!

Старк отпрянул:

- Фалги?

- В смерти все люди равны. - Геил помолчал. Ему некуда было торопиться. Мертвецы на морском дне никогда не спешат. - Завтра мы выступаем против Кром Дху.

- Ты рехнулся! Кром Дху - твой дом! Это город Бьюдаг и Фаолана...

- И... - спокойно перебил его подвешенный труп, - Конана? Да? - Он рассмеялся. Гирлянда хрустальных пузырьков вырвалась вверх из дряблого рта. - В особенности - Конана. Конана, утопившего нас у Фалги...

Старк сделал быстрое движение. Никто не мешал ему. Мгновенно у него в руках оказался короткий клинок, висевший на поясе мертвеца. Старк всадил лезвие ему в грудь. Сталь вошла в тело, как вилка в масло.

Будто ничего не заметив, Геил холодно проговорил:

- Режь меня, кромсай. Меня мертвее уже не сделаешь. Руби меня. Поиграй в мясника!.. А я пока расскажу тебе наш план.

Старк с рычанием выдернул клинок. В слепой ярости он наносил трупу удары, и после каждого тот немного покачивался в красном облаке и говорил как ни в чем не бывало:

- Мы выйдем из моря к воротам Кром Дху. Ромна и другие посмотрят вниз, узнают нас и гостеприимно раскроют ворота, чтобы мы вошли. - Голова лениво наклонилась, губы широко усмехнулись, а потом снова сложились вместе, четко выговаривая слова: - Представь, какое будет ликование, Конан! В тот миг, когда я, Брон, Маннт и Эсур, и ты, да, даже ты, Конан, вернемся в Кром Дху!

Старк очень хорошо это представлял. Видел так ясно, будто эту сцену выткали на гобелене специально для него. Он отступил назад, раздувая ноздри и переводя дыхание, смотрел, что клинок сделал с телом Геила, и одновременно видел, как распахиваются огромные каменные ворота Кром Дху.

Освобождение. Счастье. Фаолан и Ромна радуются, видя возвращение старых друзей. Боевые товарищи, которых считали давно погибшими. Но они живы, они пришли на помощь! Да, вот это зрелище!

Тщательно примерившись, Старк размахнулся и наискось рубанул перед собой.

Голова Геила, отделившись от своего вялого тела, стала медленно, как бы нехотя, подниматься к потолку. По пути наверх, то поворачиваясь к Старку лицом, то показывая затылок, она закончила кошмарную речь:

- А уж когда мы войдем в ворота... Что же тогда, Конан? Догадываешься? Угадай, что мы тогда сделаем, Конан!

Старк уставился в пространство, меч дрожал у него в руке. Откуда-то издалека доносился голос Геила:

- ...мы убьем Фаолана в большом зале. Он умрет с выражением удивления на лице. Мы вспорем ему живот и засунем туда арфу Ромны. Струны заиграют под последними ударами его сердца. А что касается Бьюдаг...

В бессильном бешенстве Старк пытался отогнать эти мысли. От тела Геила почти ничего не осталось. Старк сделал с ним все, что только мог. Его лицо побелело и осунулось.

- Вы погубите свой же народ!

Голова Геила плавала под потолком, фосфоресцирующие рыбы освещали ее мертвенно-бледные черты.

- Наш народ? А у нас нет никакого народа. Мы теперь другая раса. Мертвецы. Мы выполняем приказания морских пастырей.

Старк выглянул в зал, потом посмотрел на круглую стену.

- Ладно, - сказал он бесцветным голосом, - выходи. Где ты там прячешься и чревовещаешь? Выходи и поговорим в открытую.

В ответ целая секция стены отодвинулась назад. Старк увидел длинный и узкий стол из черного мрамора. За ним на высеченных из темного камня скамьях сидели шесть человек. Все мужчины. На них не было одежды, кроме похожей на пленку повязки вокруг бедер. Они взирали на Старка без ненависти или любопытства. Один держал на коленях арфу - тот самый пастух, который провел Старка в ворота. Его пальцы, словно обвитые паутиной, лежали на струнах, время от времени извлекая из них чистые звуки.

Старк бросился вперед, но пастух аккордом остановил его.

Старк вспомнил, что у него в руке обнаженный клинок, и бросил оружие.

Пастух закончил рассказ:

- А потом? А потом мы двинем мертвых воинов Ранн прямо на Фалгу. Там народ Ранн, увидев их, просто обезумеет от счастья: вернулись их родственники и друзья! И они тоже пропустят мертвецов через заграждения Фалги. И к ним войдет смерть, переодетая в воскрешение.

Старк задумчиво кивнул, потер рукой щеку:

- Дома, на Земле, мы называем это психологией. Хорошей психологией. Вот только сможете ли вы провести Ранн?

- Ранн будет со своим флотом у Кром Дху. Покуда она отсутствует, наивное население с радостью впустит в город пропавших воинов.

Пастуху с веселыми зелеными глазами на вид было лет семнадцать. Обманчиво юный. Если Старк угадал правильно, этому мальчишке около двухсот лет. Вот, оказывается, каковы люди, живущие на дне Красного моря. Нечто в его составе сохраняло их молодыми.

Старк прикрыл желтые соколиные глаза и задумался.

- У вас все козыри. Вы выиграете. Но что такое для вас Кром Дху? Почему не ограничиться Ранн? Она - одна из вас. Вы ненавидите ее больше, чем Пиратов. Ее предки вышли на сушу; вы никогда не переставали ненавидеть их за это...

Пастух пожал плечами:

- По сути, настоящей ненависти мы к Кром Дху не питаем. Разве что они по определению сухопутные люди, хоть и пиратствуют на судах и грабят. Однажды они могут попытать счастья и напасть на наш город.

Старк вытянул руку:

- Мы тоже сражаемся с Ранн. Не забывайте, мы на вашей стороне!

- В то время как мы - ни на чьей, - парировал зеленоволосый юнец, - лишь на своей собственной. Добро пожаловать в армию, которая будет атаковать Кром Дху.

- Я? Во имя всех богов, только через мой труп!

- Это, - радостно сообщил юноша, - как раз то, что мы собираемся сделать. Мы трудились много лет, чтобы довести свой план до совершенства. Мы не очень-то хороши там, на суше. Нам необходимы тела, которые сделают за нас всю работу. Поэтому всякий раз, когда Фаолан или Ранн теряли корабль, мы были тут как тут, поджидали с золотистыми псами. Собирали. Копили. Ждали, пока у нас наберется достаточно воинов с каждой стороны. Они будут сражаться вместо нас. О, разумеется, недолго. Источник энергии даст им некое подобие жизни, краткосрочную способность ходить и драться, однако вне моря они продержатся не более получаса. И все-таки этого времени хватит, если ворота Кром Дху и Фалги будут открыты.

Старк сказал:

- Ранн найдет какой-нибудь способ раскусить вас. Лучше начните с нее. Нападите на Кром Дху на следующий день.

Юноша взвешивал его слова. Наконец сказал:

- Ты лукавишь. Но в этом есть смысл. Ранн важнее. Значит, сначала мы покорим Фалгу. У тебя будет немного времени, чтобы потешиться ложными надеждами.

Старку опять стало нехорошо. Комната поплыла перед глазами.

Очень тихо, очень легко Ранн вновь проникла в его мозг. Он почувствовал, как она скользнула в него - будто едва качнулись водоросли, тронутые приливом.

Старк закрыл мозг, но она уже успела зацепить обрывок мысли.

В аквамариновых глазах Ранн светилось настойчивое любопытство.

- Хью Старк, ты у морских людей? И что же ты там замышляешь против Фалги?

Он ничего не ответил. Ни о чем не думал. Закрыл глаза.

Блеснули ее ногти, впиваясь ему в мозг.

- Говори!

Мысли Старка облеклись в металлический шар, который ничто не могло пробить.

Ранн неприятно засмеялась и подалась вперед, заполнив весь его череп своим мерцающим телом.

- Ладно. Я дала тебе тело Конана. А теперь отберу назад. - Она ударила его одновременно глазами, скривившимися губами и острыми, как иглы, зубами. - Возвращайся в старое тело, иди в прежнее тело, Хью Старк! - зашипела она. - Назад! Оставь Конана его идиотизму. Возвращайся в прежнее тело!

Старка объял страх. Он упал лицом вниз, содрогаясь и корчась. С мужчиной можно сражаться мечом. А как бороться с врагом в собственном мозгу?

Он начал конвульсивно втягивать губами воздух. Он всхлипывал. Он плакал, не слыша себя. Голос Ранн заполнил весь мутный, красный внешний мир, уничтожая Старка.

- Хью Старк! Убирайся в свое прежнее тело!..

А оно было - мертвым...

Какая-то его часть взглянула сквозь красный туман.

Он лежал на горном плато; внизу виднелась бухта Фалги. Вокруг клубился и стлался красный туман. Жуткие огненные птицы кружили над ним и падали вниз, чтобы выклевать открытые незрячие глаза.

Старое тело держало Старка.

Ноздри наполнил смрад тления. Плоть обвисла и липкими кусками сползала с костей. Хью опять почувствовал себя маленьким и уродливым. Пламенные птицы клевали, щипали, копошились между ребрами. Старка поглотила боль. Холод и пустота наполнили его. Опять в старом теле. Навсегда.

Он не хотел этого.

Исчезли плато и красная мгла. А с ними пламенные птицы.

Он снова лежал, скорчившись, на полу у морских пастухов.

- Это только начало, - проговорила Ранн. - В следующий раз я оставлю тебя на плато. А теперь ты расскажешь о планах морского народа? Тогда будешь жить в Конане. - Она ухмыльнулась: - Тебе же не хочется умирать.

Старку надо было все обдумать. Как бы он ни поступил, все оборачивалось плохо. Он хрипло выдохнул:

- Если я скажу, ты все равно убьешь Бьюдаг.

- Меняю ее жизнь на то, что тебе известно, Хью Старк.

Слишком торопливый ответ. В нем слышался призвук обмана. Старк не поверил. Надо умереть. Это все решит. По крайней мере, Ранн тоже умрет, когда морской народ осуществит свои замыслы. Хоть такая месть, на худой конец, будь оно все проклято.

И тут у него возникла идея.

Старк засмеялся, что было больше похоже на кашель, и, подняв ослабевшую голову, посмотрел на опешившего морского пастуха. Короткий диалог с Ранн занял всего секунд десять, но казалось, что прошло столетие. Морской пастух шагнул вперед.

Старк попытался встать на ноги.

- Есть... есть предложение. Ты, с арфой!.. Ранн сейчас во мне. Если ты не гарантируешь неприкосновенность Кром Дху и Бьюдаг, то я расскажу ей такие вещи, которые ее могут заинтересовать!

Пастух вытащил нож.

Старк спокойно покачал головой:

- Убери это. Даже если ты меня прикончишь, я успею рассказать Ранн все, что вы замышляете.

Пастух опустил руку. Он был не дурак.

Ранн рвалась в мозг Старка.

- Скажи, скажи мне их план!

Старк чувствовал себя так, будто он попал во вращающуюся дверь. Ему с трудом удалось сфокусировать взгляд на морских жителях. Они были испуганы, сомневались и нервничали.

- Через минуту я буду мертв, - произнес Старк. - Пообещай мне неприкосновенность Кром Дху, и я умру, ни слова не сказав Ранн.

Морской пастух немного подумал и поднял ладонь вверх:

- Я обещаю, что мы не тронем Кром Дху.

Старк вздохнул. Он наклонился вперед и упал, ударившись головой об пол. Потом перевернулся и закрыл руками глаза.

- Договорились. Ребята, отделайте Ранн за меня как следует, ладно? Отделайте как следует!

Старк погрузился во тьму мозга, где Ранн уже поджидала его. Он очень слабо сказал ей:

- Хорошо, герцогиня. Ты убила бы меня, даже если бы я все рассказал. Я готов. Попробуйте, Ваше Негодяйство, запихнуть меня обратно в мое вонючее тело. Но я буду сопротивляться изо всех сил!

Ранн закричала. Это был довольно-таки растерянный крик. Затем наступила боль. В следующую минуту она изрядно поработала над его мозгом.

Та его часть, которая была Конаном, боролась так, как борется моллюск за свое драгоценное содержимое.

Вернулся запах разлагающейся плоти. Вернулась кровавая мгла. Пламенные птицы пикировали вниз по огненной спирали, чтобы терзать обнажившиеся ребра трупа.

Перед тем как чернота накрыла его, Старк проговорил последнее слово:

- Бьюдаг...

Старк не надеялся, что проснется.

Тем не менее он очнулся.

Вокруг было Красное море. Он лежал на какой-то каменной кровати, и юный морской пастух смотрел на него, осторожно улыбаясь.

Какое-то время Старк не решался двинуться. Он боялся, что голова может отделиться от тела и уплыть, словно большая рыба, вращая ушами как винтами.

- Господи, - произнес он, чуть поворачивая голову.

Морской житель насторожился.

- Ты победил. Ты сражался с Ранн и победил.

Старк застонал:

- Чувствую себя так, будто прошел через внутренности дикой кошки. Она ушла. Ранн ушла. - Старк засмеялся. - Мне от этого грустно. Кто-нибудь, развеселите меня. Ранн ушла. - Он ощутил свое большое, мускулистое тело. - Она блефовала. Пыталась свести меня с ума. Ранн понимала, что на самом деле не может снова запихнуть меня в старую оболочку, только не хотела, чтобы я это знал. Это был всего лишь кошмар ребенка перед рождением. А может, у вас вообще не такая память, как у меня. - Старк широко раскрыл глаза. - Как тебя зовут?

- Линнл, - ответил человек с арфой. - Ты не рассказал Ранн о наших замыслах?

- А сам-то ты как думаешь?

Линнл искренно улыбнулся:

- Я думаю, что ты мне нравишься, человек из Кром Дху. Я думаю, что мне нравится твоя ненависть к Ранн. Я думаю, что мне нравится, как ты провернул все это дело, как хотел убить Ранн и спасти Кром Дху, как был готов умереть, чтобы добиться своего.

- Ты очень много думаешь. Кстати, а как на счет того обещания, которое ты дал?

- Оно будет выполнено.

Старк протянул ему руку:

- Линнл, ты хороший парень. Если я когда-нибудь вернусь на Землю - а мне бы этого очень хотелось - то больше никогда в жизни не наживлю крючок и не закину его в море.

Линнл не понял.

Старк не стал объяснять и продолжал смеяться. Он был на грани истерики. Какое облегчение! На протяжении многих дней тебя пинали ногами, люди входили, выходили и топтались в твоем мозгу, словно у прилавка дешевой лавочки, орали и дрались. Женщину, которую ты любишь, мучают голодом на мачте, и в довершение ко всему зеленоглазая стерва пытается нафаршировать тобой искалеченное в аварии тело. А теперь у тебя появился союзник.

И ты не можешь в это поверить.

Старк начинал смеяться и замолкал. Он закрыл глаза.

- Ты позволишь мне заняться Раин, когда придет время?

Его пальцы жадно потянулись вверх, словно хватая воображаемую женщину, крепко сжались и хрустнули.

Линнл сказал:

- Она твоя. Мне бы тоже хотелось доставить себе это удовольствие, но у тебя столько же, если не больше, прав на месть. Вставай. Мы сейчас начинаем. Ты спал целый период.

Старк аккуратно слез с ложа. Ему не хотелось, чтобы отвалилась нога. Он чувствовал себя так, будто рассыплется на куски, если до него кто-нибудь дотронется.

Старк отдался на волю течения и осторожно плыл за Линнлом по проходам, где им иногда попадались серебряные обитатели города.

Под ними в просторном квадратном зале покачивались над полом воины Фалги. Все они, прикованные к полу, подняли вверх головы и смотрели на Старка и Линнла тусклыми холодными глазами. Стайки светящихся рыб, иногда выплывавшие из щелей в стенах, озаряли воинов неверными вспышками света. Рыбы светящейся лентой проплывали вокруг мертвецов, потом мгновенно исчезали, и зал снова погружался в морской красный свет.

Как будто их искупали в вине, подумал Старк без всякой насмешки. Он наклонился вперед:

- Люди Фалги!

Линнл тронул струны арфы.

- Да, - эхом отозвалась тысяча мертвых губ.

- Мы идем на цитадель Ранн!

- Ранн! - послышался приглушенный гром голосов.

Линнл заиграл другую мелодию, и появились золотистые собаки. Они прикасались к цепям. Люди Фалги, освободившись, кружились в красной морской субстанции.

Их согнали к створке, открывшейся в стене, и через нее мертвецы попали в огромный вулканический двор. За ними последовал и Старк. Он стал спускаться в черную щель, на дне которой находилась пламенеющая впадина.

Это был Источник Жизни Красного моря. Он возник тысячи лет назад. Здесь яростные циклоны огненной энергии и искр изрыгались вверх, сотрясая титанические черные стены садов. Образующиеся потоки и водовороты грозили все, что угодно, засосать и вышвырнуть на поверхность по катетерам мощного давления, капиллярам огненного тумана, желобам света, которые, казалось, способны сжечь дотла, а на самом деле лишь оживляли и бодрили, вливали свежие силы и перерождали.

Старк уперся ногами, сопротивляясь всасыванию. Невероятный протуберанец огня с ревом и треском вырвался из расщелины.

Но люди Фалги не противились притяжению.

Они двигались вперед и повисали над этим пылающим жаром.

Жизненная сила источника вливалась в них. Сначала она касалась ног, обутых в сандалии, а затем постепенно пропитывала тела, поднимаясь по голеням, охватывая бедра, проникая во внутренности, обтекая кости - так ползет вверх ртуть в термометре, когда растет температура. Ребра тысячи мужчин расширялись, словно посеребренные лапки паука, сжимались, потом снова расширялись. Спины мертвецов выпрямились, плечи расправились. Глаза, последними принимавшие в себя огонь, теперь светились и мерцали, будто свечи. Подбородки поднялись, кожа засверкала серебром.

Проплыв сквозь энергетическую бурю, подобно каким-то кошмарным обломкам и осколкам, мертвецы собирались на другом краю ущелья, уже похожие на расплавленный металл из доменной печи. Когда они задевали друг друга, то вспыхивали фиолетовые искры, перепрыгивая от руки к руке, от одной головы к другой.

Линнл тронул плечо Старка:

- Твоя очередь.

- Нет, благодарю.

- Боишься? - засмеялся пастух-арфист. - Ты изнурен. Это вольет в тебя жизнь. Твоя очередь.

Старк колебался всего лишь мгновение. Потом он дал потоку подхватить себя и помчать вперед. Ему было страшно. Чертовски страшно. Посередине ущелья в него ударил огненный столб. Старка покрыла пелена исступленного восхищения. Бьюдаг прижалась к нему. Развевающиеся волосы опутали обжигающей сетью. Ее тепло разливалось по телу, проникало в голову. Кто-то кричал от животного восторга и непереносимой страсти. Кто-то плясал, разметав руки, и могучее тело наполнялось солнечным светом. Кто-то чувствовал, как испаряется вся усталость и приходит небывалое ощущение тепла и силы.

Этим "кем-то" был Старк.

Мужчины Фалги ждали на той стороне расщелины. Вдруг зазвучала будто бы тысяча арф, и едва Старк достиг другого края ущелья, арфы заиграли марш, и воины двинулись, повинуясь их зову. Они по-прежнему были мертвы, но об этом никто бы не догадался. Внутри их тел не было разума. Они включались извне. Однако это невозможно было заметить.

Войско вышло из города. Золотистые собаки и далекие арфы вели построенных в шеренги солдат к тому месту, где проходила излучина мощного прибрежного течения.

Воины вошли в поток, который понес их. Старк плыл рядом с Линнлом, перебиравшим струны. Внезапно он почувствовал, что его засасывает в какую-то пучину, где шевелились странного вида чудовища. Они глядели на Старка голодными глазами. Но звуки арфы снова вытащили его наверх.

Старк посмотрел на окружающих людей. Они не ведают, что творят, подумал он. Идут домой, чтобы убить своих родителей и детей, поджечь Фалгу, и не знают о том. Их оживленно-мертвые лица подняты, они смотрят только вверх, словно там им видится цитадель Ранн.

Ранн. Старк почувствовал, как в нем закипает бешенство. Он взял себя в руки, успокоился. Ранн не давала о себе знать вот уже много часов. Не прочитала ли она его мысли во время той кошмарной схватки? Знает ли она, какая участь готовится Фалге? Может, этим и объясняется ее теперешнее молчание?

Старк напряг мозг, совсем немного: Ранн, Ранн.

Единственным ответом было движение серебряных тел сквозь огненные глубины.

Перед самым рассветом войско приблизилось к поверхности моря.

Фалга дремала в окутанной красным туманом тишине. Улицы рабов были пустынны и покрыты росой. В вышине первый утренний свет облил сады Ранн. Цитадель сияла.

Линнл лежал на отмели рядом со Старком. У обоих губы застыли в жестокой улыбке. Они давно ждали этой минуты.

Линнл кивнул:

- Сегодня будет праздник. Возвратившимся воинам предложат фрукты, вино и любовь. На улицах будут плясать.

Вдали справа возвышалась гора. На срезанной вершине - Старк напряженно всматривался туда - покоилось тело маленького, тщедушного землянина, на котором застыли пламенные птицы. Потом он взберется на ту гору - когда все кончится и будет время.

- Что ты высматриваешь? - спросил Линнл.

- Одного знакомого.

Выбравшись на каменную набережную, в разваливающихся сандалиях, изъеденных временем, воины стояли чистые и блестящие. Старк вышагивал, как зверь в клетке, в самой их гуще, чтобы его смуглое тело не привлекло внимания.

Их заметили.

Охранники со сторожевых галерей на скале позади грязных рабских кварталов увидели войско и подняли шум. Они размахивали руками, которые в рассветных лучах казались покрытыми инеем. По проходам и галереям к ним спустились другие стражники, они жестикулировали, переговаривались.

Линнл, оставшийся в море около набережной, начал наигрывать мелодию. К нему присоединились другие арфы. Дрожащая музыка поднималась из моря и мягко, но настойчиво заставляла мертвые ноги маршировать по причалам, подниматься по узким вонючим уличкам рабов навстречу стражникам.

Рабы устало выглядывали из своих убогих жилищ. Для них зрелище проходящего войска не было новым и не представляло интереса.

У этих солдат не было никакого оружия, что Старку весьма не нравилось. Хотя бы по обрывку цепи, думал он. У него заболели зубы от того, что он слишком долго изо всей силы сжимал челюсти. От нервного напряжения подрагивали мускулы рук.

У подножия скалы, где кончалось поселение рабов, путь войску преградили стражники. Обнажив мечи, они бежали вниз по галереям, чтобы пресечь продвижение предполагаемого врага.

Потом стража остановилась, ничего не понимая.

У Старка невольно вырвался смешок. Ведь это сон, сновидение, окутанное туманом сверху, снизу и со всех сторон. Все происходящее представлялось стражникам нереальным, они не верили своим глазам. Тем более происходящее не было реальным для мертвецов, стоящих вокруг. Живым был только он. И Старку не нравилось разгуливать с мертвецами.

Капитан стражников осторожно подошел поближе, подозрительно осматривая пришельцев зелеными глазами. Но вдруг подозрительность испарилась. Его лицо расплылось в улыбке. Вот уже много месяцев подряд, лежа на меховых шкурах, он все думал о сыне, погибшем за Фалгу.

А сейчас сын стоял перед ним. Живой.

Капитан забыл, что он командир. Он забыл обо всем на свете. Его сандалии застучали по каменным плитам. Было слышно, как тяжело он дышит, бормоча молитву.

- Сын мой! Во имя Ранн. Мне сообщили, что ты убит людьми Фаолана сто темнот назад. Сынок!

Где-то зазвенела струна.

Сын капитана, улыбаясь, сделал шаг вперед.

Они обнялись. Сын ничего не сказал. Он не мог говорить.

Это послужило сигналом для остальных. Стражники, потрясенные и удивленные, убрали мечи и кинулись искать старых друзей, братьев, отцов, дядей, сыновей!

Они поднялись по галереям - стража и возвратившиеся воины. Старк шел в самой их гуще. Взбираясь на утес, переходя из одного прохода в другой, все говорили одновременно. Или, по крайней мере, так могло показаться. Говорили стражники. Никто из мертвых воинов не отвечал им; только казалось, будто они разговаривают, Старк отчетливо слышал повсюду громкую музыку.

Они достигли зеленых садов на вершине скалы. К этому времени уже проснулся весь город. Бежали плачущие женщины с обнаженной грудью, бросались в объятия своих возлюбленных, забрасывали их цветами.

- Вот она, война, - с грустью пробормотал Старк.

Войско остановилось в середине огромных садов. Толпа радостно волновалась, не замечая странного молчания своих мужчин. Они были слишком счастливы, чтобы обращать на это внимание.

- Сейчас! - крикнул Старк самому себе. - Время пришло. Сейчас!

И как бы ему в ответ с небес раздался страшный грохот арф.

Толпа перестала смеяться, только когда возвратившиеся воины Фалги шагнули вперед, подняв руки и что-то нащупывая перед собой...

Крики на улицах напоминали вой отдаленной сирены. Громкий лязг мечей прерывался тишиной, когда металл находил плоть, чтобы погрузиться в нее. Жуткая пантомима завершилась в зеленых влажных садах.

Старк наблюдал за всем этим из опустевшей цитадели Ранн. Сквозь арки проносились рваные облака тумана. Начался ливень - налетел, как кровавый шквал, и поливал сад внизу до тех пор, когда невозможно стало отличить дождь от крови.

Возвратившиеся воины уже были вооружены мечами. Сначала они убили тех, кто стоял в праздничной толпе ближе к ним. Затем взяли оружие у своих жертв. Все было очень просто и очень неприятно.

Теперь и рабы присоединились к побоищу. Они пришли из рабских кварталов и, подобрав упавшие кинжалы и короткие мечи, окружили сады и вылавливали надменных воинов Ранн, которым удалось избежать смерти от рук оживленных мертвецов.

Мертвый отец убивал удивленного живого сына. Мертвый брат душил не верящего собственным глазам брата. Да, в Фалге царил настоящий карнавал смерти.

Старк увидел одиноко стоящего вооруженного старика. Молодой воин Фалги, подчиняясь арфе Линнла, спокойно подошел к старику. Тот вскрикнул.

- Сын! Что же это? - Он опустил клинок и хотел обнять своего мальчика.

Сын прикончил его одним движением и, не взглянув на тело, молча пошел дальше в поисках следующей жертвы.

Старк отвернулся, его мутило и бил озноб.

Он поджег черные шелковые занавесы. Те стали о чем-то шептаться и беседовать с огнем. От шагов Старка, обыскивающего комнату за комнатой, по анфиладам разносилось эхо. Ранн нигде не было. Она покинула крепость, вероятно, вчера. Это означало, что Кром Дху на грани падения. Жив ли Фаолан? Сдались ли, увидев страдания Бьюдаг, жители Кром Дху? В гавани Фалги совершенно не было кораблей, если не считать маленьких рыбацких баркасов.

Когда Старк вернулся в сад, дождь омыл ему лицо. Все еще стоял туман.

Старк посмотрел на крепость Ранн, объятую огнем и окутанную дымом.

В саду была тишина. Побоище закончилось.

Воины Фалги, пока сохраняющие отблеск Источника Жизни, выронили мечи из немеющих рук. Свет стал блекнуть в их зеленых глазах, кожа казалась грязной и неживой.

Старк, не теряя времени, сбежал по галереям вниз, миновал город рабов и снова оказался на набережной.

Там его ждал Линнл, нежно поигрывая послушной арфой.

- Все кончено. То, что осталось, будет принадлежать рабам. Они станут нашими союзниками, поскольку мы их освободили.

Старк не слушал его. Он всматривался в Красное море.

Линнл все понял. Пастух тронул две струны, отозвавшиеся в голове Старка двумя самыми важными словами.

"Кром Дху".

- Если еще не поздно. - Старк подался вперед. - Если Фаолан жив. Если Бьюдаг все еще стоит на марсе.

Старк, как слепой, зашагал по набережной вперед, пока не упал в море.

Кром Дху был не в миллионе миль от Фалги. Это только казалось, будто город очень далеко. Течение подхватило Старка и Линнла прямо у Фалги и быстро понесло вдоль берега над хрустальными лесами. Старк проклинал каждую милю пути.

Он проклинал ту остановку, что им пришлось сделать в городе Титана, чтобы подобрать свежих людей. Чтобы взять с собой Клева и Маннта, Эсура и Брона. Старк с нетерпением снова смотрел на драматическое оживление тел в огненном Источнике. На сей раз тела мужчин Кром Дху висели, как туши животных на медленно вращающихся вертелах, и их члены и внутренности пропитывались жизнью, кожа становилась бронзовой, в глазах вспыхивали искры. Затем арфы соткали каждому одежду, и эта одежда передвигала их тела.

Старк вернулся в базилику. За ним тянулись новые тела Клева и Эсура. Течение подняло их и протащило сквозь обсидиановое игольное ушко, словно шелковые нити.

Во всем этом была и забавная сторона. Мужчины Кром Дху, павшие у Фалги из-за предательства Конана, теперь возвращались под предводительством Конана, чтобы все исправить.

Довольно скоро они очутились около бухты Кром Дху. Над ними колебались какие-то тени - длинные темные тени, которые отбрасывали корабли Фалги, стоявшие в заливе. Тени, похожие на закинутые черные сети. Отряд мужчин прошел сквозь сети теней. Течение здесь кончалось, воинов закружило и подняло наверх.

Старк глядел на огромное серебряное дно фалганского корабля. Он почувствовал, как сдавило горло и окаменело лицо. Потом он согнул колени и вынырнул наружу; вокруг был темно-красный ночной воздух.

По всей бухте виднелись мерцающие факелы, установленные на бортах длинных кораблей. На перешейке, ведущем от Кром Дху к материку, раздавались звуки сражения. Сквозь завесы тумана оттуда доносились приглушенные крики и звон металла, будто отголоски давних сновидений.

Старк почувствовал, как Линнл вложил ему в ладонь какую-то связку - моток веревки, сплетенной из гибких зеленых волокон тростника, с привязанными на конце увесистыми крючками. Старк, даже не спрашивая, знал, как ей пользоваться. Однако сейчас он предпочел бы нож, хотя и понимал, что с кинжалом в море быстро передвигаться почти невозможно.

В сотне ярдов от себя Старк увидел изящную носовую фигуру на лучшем корабле Ранн, по бортам которого пылали факелы цвета волос Бьюдаг.

Он поплыл к нему, стараясь дышать потише. Наконец над ним нависла серебристая носовая фигура с насмешливыми зелеными глазами, и Старк прикоснулся пальцами к белому прохладному металлу корабля.

Пахло дымом факелов. Слабые крики, доносившиеся со стороны суши, говорили о том, что предпринята новая атака на Ворота.

Сзади послышался всплеск, за ним - сотни всплесков. Воскрешенные люди Кром Дху пристально смотрели в сторону города. На какой-то миг Старка охватили мрачные предчувствия. Предположим, что Линнл затеял хитрую игру. Предположим, что, после того как эти люди выиграют битву, они нападут на Кром Дху, чтобы изломать арфу Ромны и прикончить слепца Фаолана?

Старк отогнал эту мысль. Всему свое время.

По обеим сторонам от него возникли Клев и Маннт. Сомкнув губы, они смотрели на Кром Дху. Может, они видели орлиное гнездо Фаолана и слышали арфу, которая была лучше тех арф, что гнали их резать и бить - инструмент барда Ромны, певшего сказания о пиратах и войнах тех далеких, живых дней... Их глаза смотрели и смотрели на Кром Дху, но не видели ничего.

Теперь появились и морские пастухи, сопровождавшие Линнла, каждый со своей арфой. Полилась музыка, но такая высокая, что ее не было слышно - лишь чувствовалась напряженность в воздухе.

Бесшумно, с угрюмой уверенностью, мертвецы взяли в бронзовое кольцо корабль Ранн. Уже от той тишины, с какой они окружали судно, у Старка мурашки поползли по коже и на щеках выступил холодный пот.

Веревки взвились вверх и опутали корпус корабля.

Старк метнул свою бечевку и почувствовал, как ее конец за что-то зацепился. И вот он, быстро перебирая шпагат, скользя и оступаясь, уже карабкался по серебристому борту. Старк влез на марс. Бьюдаг была там.

Он перебросил ногу через низкое ограждение, но остановился, засмотревшись на девушку.

Старк хорошо видел Бьюдаг в свете факела, Она по-прежнему стояла очень прямо; ее голова была привязана к мачте, глаза закрыты. Лицо осунулось и побледнело, однако Бьюдаг была жива. От свиста веревок и скрежета металлических крюков по палубе она очнулась после глубокого обморока.

Бьюдаг увидела Старка и разлепила губы. Она не отвела от него взгляда. Старк хрипло дышал.

Он замер, глядя на нее, и это едва не стоило ему жизни.

Сидевший в будке вахтенный, с кожей, переливающейся, как свежевыпавший снег, натянул лук и выпустил стрелу. На палубе валялась цепь. К счастью, Старк наклонился подобрать ее. Рядом со Старком через поручни перелез Клев. Стрела попала ему в грудь. Клев погнался за стрелявшим человеком и мгновенно прикончил его.

Бьюдаг вскрикнула:

- Конан, сзади!

Конан! От волнения она назвала его старым именем.

Резко повернувшись, Старк увидел перед собой какого-то жилистого человека и жестоко, изо всей силы, ударил цепью по лицу, выхватил у падающего противника меч и добил. Потом подошел к нему, взял за подбородок и столкнул тело в море.

На корабле все проснулись. Большинство людей находились в трюме, отдыхая после сражения. Теперь они серебряным потоком лезли наверх. Их крики странно контрастировали с деловитым молчанием людей Кром Дху. У Старка прибавилось работы.

Конан был здоровым животным с огромным запасом сил. Сейчас его мышцы реагировали на каждый стимул и делали все, что от них требовалось. Старк прокладывал себе дорогу через палубу в поисках Ранн, но ее нигде не было видно. Он орудовал сначала двумя клинками, потом один сломался. Снова, как змеи, в воздух взвились веревки. На всех кораблях в бухте началась резня. Позади Старка через борт молча перелезали люди.

Перекрывая истошные вопли, раздался голос Бьюдаг, узнавшей сражавшихся мужчин:

- Клев! Маннт! Эсур!

Старк чувствовал себя богом: он мог сделать все, что пожелает. Человеческую голову? Пожалуйста. Надо было лишь с помощью ножа, кулака и броска действовать как гильотина. Вот так! Его глаза были похожи на дымчатый янтарь, а около губ появилась складка мрачного удовлетворения. Враг не может сражаться без рук. Какой-то человек, возникший перед Старком, не веря глазам, поднес к лицу обрубленные культи.

"Видишь, Фаолан? - закричал Старк про себя, рассыпая удары. - Смотри, Фаолан! Господи, нет, ты же слепой. Тогда слушай! Слушай звон стали о сталь. Ты чувствуешь запах теплой крови и разгоряченных тел? Если бы ты только мог все это видеть, Фаолан!.. Фалга будет забыта. Вот Конан, он уже не идиот, он вместе с этим парнем по имени Старк, который его передвигает и показывает, куда идти!"

На палубе стало небезопасно. Старк раньше этого как-то не замечал, но воинам Кром Дху сейчас было все равно, на кого они нападают. Они начали кромсать друг друга. Слепо повинуясь сиюминутному приказу, мертвецы отрубали руки и ноги, расчленяли один другого. Это было неподходящее место для Бьюдаг и самого Старка.

Разрезав веревки, он освободил Бьюдаг и быстро перебежал с ней к борту.

Бьюдаг смеялась и никак не могла остановиться. По глазам было видно, что девушка потрясена. Она видела оживших мертвецов, размахивающих оружием, она голодала и стояла день и ночь, а теперь могла только смеяться.

Старк встряхнул ее.

Бьюдаг не прекратила смех.

- Бьюдаг! Все в порядке. Ты свободна.

Она уставилась в пустоту:

- Я... Я сейчас приду в себя.

Старку пришлось отразить удар одного из своих же людей. Он парировал выпад, затем прыгнул и столкнул человека с палубы в море. Это было единственное, что он мог сделать. Убить их было невозможно.

Бьюдаг смотрела вниз на упавшее тело.

- Где Ранн? - Глаза Старка сузились, внимательно оглядывая корабль.

- Она была здесь. - Бьюдаг задрожала.

Ее глазами смотрела Ранн. Сквозь оцепенение Бьюдаг чувствовалась Ранн. Ранн где-то совсем близко.

Старк инстинктивно поднял глаза.

Ранн вдруг появилась на марсе, подобно снежному шквалу. Ее грудь с зелеными сосками вздымалась и опускалась от ярости. В глазах горела откровенная ненависть. Старк облизнул губы и крепче сжал меч.

Ранн бросила взгляд на Бьюдаг. На миг замерев, словно во сне, та подобрала с палубы кинжал и приставила к своей груди.

Старк окаменел.

Ранн удовлетворенно кивнула:

- Ну что, Старк? Что будем делать? Бросишься на меня и дашь Бьюдаг умереть? Или ты меня отпустишь?

У Старка вспотели ладони.

- Тебе некуда бежать. Фалга взята. Я не могу даровать тебе свободу. У тебя есть только один шанс - выброситься за борт, в море. Попробуй добраться до берега и до своих людей.

- Плыть? Когда там ждут эти морские звери? - Ранн сделала ударение на слове "звери". Она принадлежала к морским людям. А те, Линнл и его народ, были морскими зверями. - Нет, Хью Старк. Я воспользуюсь яликом. Пусть Бьюдаг стоит у борта, чтобы я все время видела ее. Если ты гарантируешь, что я и мои люди без помех достигнем берега, то Бьюдаг останется в живых.

Старк махнул мечом:

- Иди.

Ему не хотелось отпускать Ранн; на ее счет были другие планы, весьма занимательные. Старк прокричал Линнлу условия соглашения, и тот согласился, впрочем, очень неохотно.

Ранн в маленьком серебряном ялике плыла в сторону суши. Она сама правила лодкой и поминутно оглядывалась, чтобы посмотреть на Бьюдаг. Ялик миновал морских зверей и уткнулся в берег. Ранн подняла руку и резко опустила ее.

Старк, не замахиваясь, сильно ударил Бьюдаг кулаком в челюсть. Острие кинжала уже начало входить в грудь. Бьюдаг, откинув голову, упала навзничь. Кулак достиг цели. Лязгнул выроненный клинок. Старк ногой отшвырнул его за борт. Потом он поднял Бьюдаг. Девушка была теплая, и ее было приятно держать. Лезвие лишь слегка прокололо ей грудь, и из ранки сочилась тоненькая струйка крови.

На берегу Ранн скрылась среди скал, спеша присоединиться к своим людям.

Музыка арф смолкла над бухтой. Воины Кром Дху внезапно прекратили сражение. Бронзовый блеск их кожи потускнел. Корабли стали тонуть.

Линнл плыл внизу, поглядывая на Старка. Старк в свою очередь посмотрел на пастуха и кивнул и сторону берега.

- Превосходно. Теперь давай поймаем эту дьяволицу, - сказал он.

Фаолан ждал, стоя на огромном каменном балконе, нависшем над Кром Дху. У него за спиной полыхало пламя в очагах, и шум огня, пожирающего дерево, наполнял звуками и ярким светом суровую колоннаду.

Фаолан оперся забинтованной грудью о балюстраду. Его незрячие глаза мерцали, напряженно вглядываясь во что-то далеко снизу, голову он слегка повернул, ловя каждый звук.

Рядом с ним был Ромна: снова и снова наполнял чашу, которую Фаолан жадно опорожнял, и рассказывал о том, что происходило. О людях, вынырнувших из моря, о Ранн, появившейся на скалистом берегу... Иногда Фаолан немного наклонялся к Ромне, чтобы лучше слышать его слова, иногда поворачивался, сам пытаясь разобрать, что же делается внизу за Воротами осажденного Кром Дху.

Арфа Ромны лежала в стороне. Бард не играл на ней. Она была ему не нужна. Снизу доносился рокот арф, более нежных, нежели его, и, словно водопад, растекался по городу, заставляя туман плакать красными слезами.

- Это арфы? - спросил Фаолан.

- Да, арфы!

- А это что было? - Фаолан прислушивался, тяжело дыша и вцепившись в балюстраду.

- Схватка, - ответил Ромна.

- Кто победил?

- Мы победили.

- А это что? - Фаолан так напрягал глаза, что они стали слезиться.

- Враг отступает от Ворот!

- Это что за звук? А это? - не переставая спрашивал Фаолан, все больше распаляясь, поворачиваясь то туда, то сюда. Его лицо дергалось, он ловил каждый шорох. Звон мечей, долетавший сквозь завесу тумана и человеческих тел, звучал для него той сложной музыкой, вариации которой он хорошо узнавал.

- Еще один враг упал! Я слышал, как он вскрикнул. И еще один из людей Ранн!

- Да, - подтвердил Ромна.

- А почему наши воины бьются так тихо? Из их губ не вырывается ни звука!

Ромна нахмурился:

- Тихо!.. Да - очень тихо.

- Откуда же они взялись? Ведь все наши люди в городе?

- Да. - Ромна пожал плечами. Он помолчал, прищурившись, почесал бульдожий подбородок. - Кроме тех, которые погибли... у Фалги.

Фаолан на минуту задумался. Потом схватил опустевшую чашу:

- Еще вина, бард. Еще вина!

Он снова повернул лицо в ту сторону, где продолжалось сражение.

- О боги! Если бы я мог это видеть! Если бы только я мог видеть!

Внизу раздался звенящий удар. Тишина. Крики, страшный шум.

- Ворота! - Фаолана охватил страх. - Мы проиграли! Мой меч!

- Подожди, Фаолан! - рассмеялся Ромна. Потом тяжело вздохнул. Это был вздох сомнения. - Во имя десяти тысяч всемогущих богов! Чтоб я ослеп или чтобы видел лучше!

Фаолан крепко схватил его за плечо:

- Что там? Говори!

- Клев! И Тлан! Конан! Брон! И Маннт! Стоят у Ворот как красные видения. У них в руках мечи!

Хватка Фаолана ослабла, но он тут же снова сильнее сжал руку:

- Назови их имена снова, только медленно. И не ври. - Он вздрагивал, как испуганный зверь. - Ты сказал... Клев? Маннт? Брон?

- И Тлан! И Конан! Вернулись из Фалги. Они открыли Ворота, битва выиграна! Все кончено, Фаолан. Сегодня ночью Кром Дху будет спать.

Фаолан отпустил его и зарыдал:

- Я напьюсь. Напьюсь сильнее, чем когда-либо в жизни. Грандиозно напьюсь! О боги, если бы только я мог все это видеть. Участвовать... Расскажи мне еще раз, Ромна...

Фаолан вернулся в огромный зал, сел в резное кресло и стал ждать.

Снаружи послышалось шарканье сандалий по камню, звон цепей.

Дверь широко распахнулась, в зал ворвался красный туман и вошли люди. Фаолан повернул лицо в их сторону.

- Клев? Маннт? Эсур?

Старк шагнул вперед. Он зажимал правой рукой глубокую рану на бедре.

- Нет, Фаолан. Это я и ещё двое.

- Бьюдаг?

- Да. - И Бьюдаг быстрым шагом подошла к нему.

Фаолан прислушался.

- Кто еще? Ходит тихо: это женщина.

Старк кивнул:

- Ранн.

Фаолан медленно встал с кресла. Он обдумывал услышанное. Потом взял короткий меч, лежавший рядом с креслом, и пошел к Старку.

- Ты привел ко мне живую Ранн?

Старк дернул цепь, сковывавшую Ранн. Она сделала несколько быстрых мелких шажков вперед. Ее белое лицо было опущено, в глазах пылала звериная ярость.

- Фаолан слеп, - проговорил Старк. - Я оставил тебя в живых, черт возьми, лишь по одной-единственной причине, Ранн. Так что приступай.

Фаолан остановился, на его лице читалось любопытство. Он ждал. Ранн не двигалась. Старк взял руку Ранн и заломил ее.

- Я сказал "приступай". Может, ты не слышала?

- Сейчас. - Она судорожно глотнула воздух. Старк отпустил руку:

- Говори мне, что происходит, Фаолан.

Ранн очень пристально смотрела на высокую, ярко освещенную фигуру Фаолана.

Вдруг Фаолан резко закрыл глаза ладонями, задохнувшись от волнения.

Бьюдаг вскрикнула, схватила его за руку.

- Я вижу! - Фаолан пошатнулся, словно от удара. - Я вижу! - сначала закричал, а потом прошептал он. - Я вижу.

Глаза Старка вспыхнули. Свистящим шепотом он сказал Ранн:

- Пусть он увидит это, Ранн, или ты сейчас же умрешь. Пусть он увидит это! - И спросил, повернувшись к Фаолану: - Что ты видишь?

Фаолан молился. Он вытянул вперед руки, чтобы яснее видеть.

- Я... Я вижу Кром Дху. Вижу отчетливо, вижу корабли Ранн. Они тонут! - Он разразился прерывистым смехом. - Я... вижу сражение возле Ворот!

В зале воцарилось безмолвие.

В нависшей тишине слышался только гипнотический голос Фаолана. Он выставил вперед огромные кулаки, потряс ими, раскрыл ладони.

- Я вижу Маннта, и Эсура, и Клева! Они сражаются, как прежде. Вижу Конана, каким он был всегда. Вижу Бьюдаг на берегу, она снова держит в руках меч! Я вижу, как умирают враги! Вижу, как из моря выходят люди с коричневой кожей и черными волосами. Люди, которых я знал много темнот тому назад. Люди, с которыми мы грабили на море. Я вижу, как схватили Ранн! - Он начал всхлипывать, не в силах совладать с чувствами. Слезы полились из его пустых, сияющих глаз. - Я вижу Кром Дху таким, каким он был, и каков есть, и каким будет! Я вижу, я вижу, я вижу!

У Старка по спине пробежал озноб.

- Я вижу плененную Ранн, а вокруг ее людей, убитых перед Воротами. Вот Ворота распахнулись... - Фаолан замолчал и повернулся к Старку. - А где Клев и Маннт? Где Брон и Эсур?

Старк медлил с ответом. Потом наконец сказал:

- Они ушли обратно в море, Фаолан.

Фаолан уронил руки.

- Да, - проговорил он печально, - они должны были уйти, правда? Они ведь не могли остаться? Даже на одну ночь, чтобы провести ее за столом с яствами и вином, с женщинами на теплых шкурах перед очагом. Даже чтобы поднять один кубок. - Он обернулся. - Ромна, вина! Налей всем вина!

Ромна подал ему полную чашу. Фаолан принял ее, но тут же выронил, упал на колени, схватившись за грудь:

- Сердце!

- Ранн, дьяволица!

Старк мгновенно схватил женщину за горло и нажал на бешено бьющиеся пульсики на белоснежной шее.

- Отпусти его, Ранн! - Старк сильнее сдавил горло. - Отпусти его!

Фаолан замычал. Старк сжимал шею Ранн, пока ее белое лицо не покрылось смертельным грязно-серым налетом.

Казалось, он целый час не разжимал рук. Наконец Старк отпустил Ранн, та мягко упала и больше не двигалась.

Старк медленно повернулся и поглядел на Фаолана:

- Ты ведь все видел, правда?

Фаолан слабо кивнул. Он на ощупь поднялся с пола.

- Я видел. На мгновение я видел все. О боги! Это было прекрасное зрелище! Хью Старк по имени Конан, ты дал мне то, на что я теперь смогу опереться.

На другой день Бьюдаг и Старк взобрались на гору возле Фалги. Старк шел немного впереди, и с его приближением пламенные птицы вспорхнули и скрылись из виду.

Он вырыл неглубокую ямку и сделал все, что положено с телом, которое нашел там. Затем, положив на могилу большие серые камни, вернулся к Бьюдаг. Они вместе постояли над могильным холмиком. Старку никогда и в голову не приходило, что он будет хоронить частицу себя, однако же вот, он стоит здесь, и Бьюдаг сжимает его руку.

Старк вспоминал Землю и Пояс Юпитера, улицы развлечений в Нижних Каналах Марса. Он размышлял о космосе и о мчащихся в нем кораблях. Он думал о миллионе кредитов, которые взял во время последнего дела. Казалось, что ему тысяча лет.

Старк весело рассмеялся:

- Завтра я попрошу морских существ найти маленький металлический ящик, набитый кредитами. - Он с сожалением кивнул на могилу. - Ему хотелось их иметь. По крайней мере, ему так казалось. В погоне за ними он убил себя. Так что, если морские люди найдут коробку, я отнесу ее на гору и похороню под камнями, вложив ему в руки. Мне кажется, это самое лучшее место.

Бьюдаг отвела Старка от могилы, и они начали спускаться к заливу Фалги, где ждал корабль. Старк шел, подняв лицо. Бьюдаг с ним, корабль поднимает паруса, ловя ветер, и Красное море ждет. Что находится там, на дальних берегах? Это предстояло открыть Бьюдаг и Фаолану Корабельному, Ромне и Хью Старку по имени Конан. Старк уверенно шел вперед, прижимая к себе Бьюдаг.

Корабль отплыл, а на горе пламенные птицы судорожно били клювами по могильным камням, но, отчаявшись, с пронзительными траурными криками улетели прочь.

Акведук

(перевод Е. Петровой)

 Каменные арки гигантскими прыжками взмывали над землей. Пока еще он был пуст, и только ветер гулял по сухим водотокам; целый год ушел на то, чтобы соединить земли на севере с землями на юге.

— Уже вот-вот, — говорили матери своим детям, — совсем скоро акведук будет готов. Тогда в тысяче миль к северу откроют шлюзы, и сюда потечет прохладная вода, чтобы мы могли орошать поля и цветники, плескаться в купальнях и подавать к столу полные кувшины.

Дети смотрели, как на голых камнях поднимается акведук. Он вырос до самого неба — на тридцать футов в высоту, и через каждую сотню ярдов щетинился желобами, по которым струйки воды должны были приходить прямо во дворы жителей.

На севере было не одно государство, а два. Вот уже много лет они рубились на мечах и закрывались щитами.

Теперь, в Год Завершения Строительства Акведука, эти две северные страны выпустили друг в друга миллион стрел и подняли миллион щитов, сверкающих множеством солнц. Как рев океана у далеких берегов, прогремел боевой клич.

Акведук приобрел законченный вид к концу года. Устав ждать, обитатели жаркого юга спрашивали: «Когда же придет вода? Неужели из-за войны северян нам суждено страдать от жажды, а наши урожаи так и будут гибнуть от засухи?»

И вот явился запыхавшийся гонец.

— Бои становятся все более жестокими, — сообщил он.— Стороны несут чудовищные потери. Убито более миллиона человек.

— За что?

— Между этими государствами бушует вражда. Больше нам ничего не известно. Вражда не утихает — и все тут.

— Вдоль всего каменного акведука собрались люди. По гулким водотокам сновали глашатаи, размахивая узкими желтыми полотнищами и возвещая:

— Идет! — Это слово пролетело тысячу миль, передаваясь из уст в уста.

И влага из дальних краев устремилась, как положено, с журчанием и плеском, по каменному руслу. Сперва медленно, потом все быстрее и наконец хлынула потоком на южные земли, иссушенные беспощадным солнцем.

— Уже близко! С минуты на минуту будет здесь. Прислушайтесь! — говорили жители, поднимая вверх сосуды.

Влага прорвалась через шлюзы, оросила землю, по желобам заструилась в каменные купальни, в сосуды, на поля. Напитала перед жатвой тучные колосья. Люди нежились в ваннах. Над полями звенели песни.

— Ой, мама! — Какой-то мальчонка поболтал содержимое своего стакана. — Разве это вода?

— Молчок! — шикнула на него мать.

— Красная какая-то, — не унимался ребенок.— И густая.

— Вот тебе мыло, искупайся, да придержи язык, — сказала она.— Беги-ка в поле, открывай заслонки — пора сажать рис!

— На поле уже был отец с двумя старшими сыновьями: они ликовали.

— Вот бы и дальше так — мы горя знать не будем. Наполним закрома, станем жить в чистоте.

— Не сомневайся, — говорили сыновья.— Президент отправляет на север своего посланника: тот сделает все возможное, чтобы между нашими соседями и впредь не утихали раздоры.

— Если повезет, война затянется лет на пятьдесят!

Их радости не было предела.

А ночью, отходя ко сну, они с восторгом слушали добродушное урчание акведука, умиротворенное и глубокое, как течение реки, — оно катилось по их земле навстречу рассвету.



Оглавление

  • Человек в картинках-II
  • Прощай, лето
  • Наблюдатели
  • Травинка
  • Стихи
  • Одиночество
  • "Замри-умри!"
  • Недолгое путешествие
  • Дикий разврат в городишке Голуэй
  • Морская раковина
  • Бритьё по высшему разряду
  • Ба-бах! Ты убит!
  • Подмена
  • Неприкаянные
  • Лорелея красной мглы
  • Акведук