Последний еврей Багдада (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


В основе этой истории лежат реальные события. Тем не менее, автор заклинает читателей от попыток разыскать сокровища Эгиби. Во-первых, это было бы неразумно, а во-вторых - небезопасно. Неразумно, так как все топографические ориентиры были намеренно им искажены. А небезопасно, так как на землях, где происходили эти удивительные события, до сих пор продолжается братоубийственная война.


Торговый дом семейства Эгиби — первое и крупнейшее в истории человечества частное финансовое учреждение. Его штаб-квартира размещалась в Вавилоне, а филиалы — во всех уголках бескрайней Персидской империи. Должниками Эгиби были сатрапы и цари. С ними предпочитали дружить и их опасались. О богатстве, накопленном ими, ходили легенды.

Летом 331 года до нашей эры Александр Великий готовился к решающей схватке с Дарием III за господство над миром. Греческие шпионы наводнили Месопотамию. К этому времени относится последнее упоминание о Торговом доме. Он перестал существовать. Сокровища бесследно исчезли.

На протяжении столетий невероятные события того времени были покрыты мраком. Завесу тайны удалось приоткрыть совсем недавно. А началось все 9 апреля 2003 года. В этот день первые американские танки вошли в Багдад. В городе на короткий период установилось безвластие, и толпа мародеров ворвалась в крупнейший на Ближнем Востоке музей...


Глава I. Национальный музей Ирака


Багдад, 9 апреля 2003 года, 16 часов 15 минут.


Фарух резко ударил по тормозам, и машина клюнула носом в раскаленный асфальт. Репортер схватил фотокамеру. Не дожидаясь полной остановки, он распахнул дверь и выпрыгнул наружу.

– Я уезжаю! – прокричал водитель.

Но Дэвид его не услышал. Он бросился вперед — наперерез толпе. Прямо на ходу сделал один снимок, за ним второй, третий... Приблизил изображение. В видоискателе замелькали куски арматуры и ножи с широкими, загнутыми лезвиями.

Щелчки затвора безучастно фиксировали происходящее. Первые ряды с разгону врезались в синие решетчатые ворота. Протяжно застонали засовы, заскулили петли. Стальная конструкция с протянутой поверх нее колючей проволокой устояла. Сотрясаемая десятками вцепившихся в нее рук она раскачивалась, но не поддавалась.

Из будки выбежали три охранника. Все их вооружение состояло из газовых баллончиков и коротких резиновых дубинок. Первый — пузатый толстяк лет сорока пяти с седой шевелюрой, явно старший и по возрасту, и по званию несколько раз ударил по вцепившимся в прутья костяшкам пальцев. Но вместо того, чтобы утихомирить нападавших, еще больше обозлил их. Приказ отойти потонул в реве множества глоток.

Самые отчаянные налетчики, подпираемые снизу руками подельников, уже карабкались наверх. Охранник выхватил баллончик. Двое его подчиненных приободрились и двинулись было к начальнику. Струя газа заставила стоявших внизу отпрянуть. Иллюзорный баланс по обе стороны преграды ненадолго восстановился. Но тут со стороны улицы полетели камни. Некоторые попадали в решетку, крошились и рикошетом били по сами мародерам, но большая часть булыжников все же залетела внутрь.

Дэвид опустил фотоаппарат. Старший охранник схватился за висок и рухнул на колени. Кровь густой струей потекла по руке. Пошатываясь, несчастный силился подняться, но лишь вычерчивал на плитах страшные алые узоры. Его коллеги вместо того, чтобы прийти на помощь, пустились наутек. Преследуемые градом камней они добежали до арки центрального входа и скрылись за ней.

Расталкивая беснующихся молодчиков репортер устремился к воротам. Видно было, что еще немного, и они не выдержат. В гуще разъяренных арабов на молодого европейца никто не обратил внимания. Всеми вокруг двигала одна лишь цель – прорваться к музею. Когда до решетки оставались считанные метры, верхняя правая петля лопнула, и вся конструкция со скрежетом повалилась на землю.

Толпа хлынула во двор. Репортера вынесло не влево – к охраннику, а к будке – в противоположную от него сторону. Любые попытки протиснуться сквозь проносящийся мимо людской поток были обречены на провал. Сквозь мелькавшие перед глазами тела Дэвид увидел, как один из бежавших железным обрезком нанес несчастному удар по ключице, а другой со всей силы обрушил кусок арматуры ему на голову.

Когда последние мародеры миновали пролом в заборе, спасать лежащего на земле было уже поздно. Дэвид перевернул его на спину и в отчаянии попытался сделать искусственное дыхание. Журналиста трясло. Первая в жизни командировка – и сразу на войну, первый выезд на задание – и у него на глазах умирает человек.

Подкатила тошнота. Зашумело в ушах. Дэвид огляделся. Сколько раз он видел по телевизору эти сцены с Ближнего Востока: во множестве подъезжают кареты скорой помощи, десятки людей подхватывают раненного и бегом несут к одной из машин, а затем везут его туда, где ему, наверняка, окажут помощь. Сейчас вокруг не было ни души.

Из оцепенения молодого человека вывел звон бьющегося стекла. Вниз посыпались осколки и полетели сначала куски разломанного на части стула, а затем рама с парадным портретом диктатора. Мародеры орудовали в административных помещениях.

Репортер поднялся и пошел к дороге. Фотокамера болталась на боку. Мимо пронеслись два автомобиля. Все окна и двери в домах на противоположной стороне улицы были наглухо закрыты. Сзади потянулись первые груженые добычей налетчики. Двое местных с трудом тащили огромных размеров холодильник. Вслед за ними ковылял третий – в вырванным прямо из стены кондиционером. Их обогнал юнец с расписанной желто–черными узорами глиняной вазой. Из арки — уменьшенной копии ворот Иштар появился еще один подросток. В одной руке он держал мраморную статуэтку, а в другой — свернутый ковер.

Вскоре в обратную сторону хлынул людской поток. На Дэвида никто не смотрел. Алчные взгляды людей метались по сторонам, не задерживаясь долго на чем–то одном.

Из переулка выкатился белый пикап. Это был дряхлый драндулет какой–то местной марки, подобный тем, что во множестве курсируют по улицам Багдада. Репортер поначалу не обратил на него внимание. Его внимание привлек бредущий со стороны музея молодой человек. Он не был похож на других мечущихся погромщиков. Караваджо — вспомнил Дэвид имя художника. Это на его картине он видел нечто подобное: мальчик с корзиной не то винограда, не то яблок, которую он обеими руками прижимал к себе.

У идущего были такие же огромные и грустные глаза, и он также прижимал к груди некий предмет. Репортер присмотрелся. Это была обернутая в ветошь не то дощечка, не то икона. Хотя вряд ли — уж очень увесистой она выглядела. Пальцы юноши сжимали ее так крепко, как будто она была сделана из свинца.

Он пересек улицу, подошел к пикапу и протянул предмет в окно. Человек в огромных черных очках, сидевший на переднем пассажирском сидении, схватил его и положил себе на колени. Такой же седой, как и погибший охранник, – пронеслось в голове у репортера, – только еще и с бородой. Где–то он его уже видел. Хотя вряд ли, если бы встречал когда–то вот так лицом к лицу, то запомнил бы точно.

Какое–то время незнакомец разглядывал добычу, а затем передал юноше объемистый сверток. Тот взял его и направился в сторону Дэвида. Репортеру показалось, что лицо юного араба приняло брезгливое выражение.

Когда расстояние между молодыми людьми сократилось до семи–восьми шагов, на месте, где в тот момент находился юноша, вспыхнул огненный шар. Обжигающая волна швырнула журналиста на асфальт. На минуту, может быть больше, он ослеп и оглох, а первое, что увидел, когда зрение понемногу стало возвращаться, был лежащий неподалеку круглый, вываленный в пыли предмет. Это была оторванная от тела голова.

Первым желанием репортера было броситься к машине и схватить убийцу. Он попытался вскочить, но тут же был вынужден опуститься обратно. Голова кружилась так, что, казалось, земля ежесекундно взмывает к небесам и возвращается назад. Сквозь рассеивающуюся пелену дыма Дэвид увидел, как пикап медленно двинулся вперед. Человек на пассажирском сиденье держал в руке рацию и что–то коротко диктовал в нее по–арабски.

От кучковавшейся возле музейной арки группы людей отделились четверо и быстро зашагали к Дэвиду. Намерения их стали очевидны, когда идущий впереди выхватил нож. Репортер заставил себя встать на ноги и, пошатываясь, сделал несколько шагов. Позади взревел мотор, и заскрипели тормоза. Этот звук он уже слышал, причем, совсем недавно — буквально несколько минут назад. Так мог водить автомобиль только Фарух.

– Прыгай скорее, – закричал помощник в распахнутую перед репортером дверь.

Уговаривать Дэвида не пришлось. Он нырнул на сидение и попытался захлопнуть дверцу. Задняя скорость все не включалась. Четверка преследователей перешла на бег. Вот они уже совсем рядом. Первый из них левой рукой вцепился в рукав рубашки журналиста, а правую, с блеснувшим лезвием, занес для удара. Машина, наконец, тронулась. Клинок пронесся в нескольких сантиметрах от щеки Дэвида и рассек кожаный ремешок, на котором висела фотокамера. Редакционный аппарат, стоивший уйму денег, выскользнул наружу и с треском разлетелся на части. Автомобиль рванул назад, развернулся и понесся по переулку.

– Ты же собирался уехать, – выдохнул Дэвид, откинувшись на сидении.

– Подумал, что если тебя прирежут, то где я по нынешним временам найду другую работу, – ответил Фарух.

Смотрел он при этом не на репортера, а в зеркало заднего вида. В глазах его была тревога.

– Я услышал взрыв, – произнес помощник, – что это было?

– Парень один – совсем молодой – его взорвали, и я видел того, кто это сделал.

– Получается, им не твоя фотокамера приглянулась, а ты сам. Я бы на твоем месте впредь поглядывал по сторонам на улице.

– Едем в гостиницу. И срочно выясни мне имя погибшего.

Глава II. Отель "Палестина"


Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой

Не смеют, демон мой; ты – край обетованный,

Где горестных моих желаний караваны

К колодцам глаз твоих идут на водопой.

"Sed non satiata", Шарль Бодлер,

пер. А. Эфрон


На месте одного из балконов 15 этажа отеля «Палестина» зияла огромная брешь. Из развороченной стены свисали куски арматуры. В холле на первом этаже раздавались возмущенные возгласы постояльцев — в большинстве своем таких же журналистов, как и Дэвид. Из разговоров стало понятно, что по гостинице стреляли из танка. Два человека – оператор и репортер — погибли, еще трое были ранены. Всех их уже увезли, а пожар потушили своими силами. С чего вдруг стоящий на мосту через Тигр «Абрамс» произвел выстрел, никто объяснить не мог.

Гостиничной охраны нигде не было.

– Как сбежали командиры, так эти оборванцы тоже побросали свои посты и просто растворились, – пожаловался портье на дезертиров.

Он с опаской поглядывал на испачканный кровью рукав Дэвида.

– А крестоносцы не объявлялись? – спросил журналист.

Еще в Лондоне перед поездкой в Багдад он решил для себя, что будет строго следовать главному журналистскому принципу — соблюдать нейтралитет по отношению к обеим воюющим сторонам. Но ярость из–за бессмысленной гибели коллег здесь, в отеле, о котором всем было известно, что он населен представителями прессы, требовала выхода.

Худой и высокий араб с бегающими глазами метафоры не понял. Он пожал мосластыми плечами и развел в стороны похожие на жерди руки.

– Американцы не появлялись, спрашиваю? – пояснил Дэвид.

– Ах, эти, – протяжно произнес служащий, – проезжали мимо несколько «Хаммеров», покрутились на набережной и помчались дальше.

– Старина, – вкрадчиво произнес журналист, наклонившись над стойкой, – у меня к тебе дело, не терпящее отлагательств. Мне нужен телефон.

– Вы можете позвонить из номера или вот, – портье поставил перед Дэвидом телефонный аппарат.

– Нет, ты опять меня не понял. Мне нужен мой спутниковый телефон, тот, что ваш главный по прессе забрал у меня еще в аэропорту. Я видел, как он уносил его вон в ту каморку.

Дэвид указал на дверь позади портье.

По правилам аккредитации, введенным еще задолго до войны, у всех журналистов при въезде в страну отбирали сотовые и спутниковые аппараты. То ли местные контрразведчики параноидально боялись шпионов, то ли просто хотели знать обо всем, что представители иностранной прессы отправляют в свои редакции. При выезде телефоны возвращали.

В «Палестине» был оборудован неплохой пресс–центр, но все журналисты знали, что линии прослушиваются, а электронная почта читается. Некоторые, надиктовав в редакцию текст очередного репортажа, в конце в шутку передавали привет «дежурному офицеру». А один колумнист из известного немецкого еженедельника, с которым Дэвид познакомился недавно, рассказал, что даже специально дублирует отсылаемые по почте тексты на арабский язык, чтобы местные «Джеймсы бонды» не тратили время на их перевод. Коллега уверял, что так электронные письма доходят намного быстрее.

В редакциях, конечно, знали о специфике работы в Ираке, но все равно, отправляя людей в Багдад, снабжали их мобильными средствами связи.

– Очень сожалею, но у меня нет ключей от этой комнаты, – жуликоватый портье старался не смотреть в глаза.

– Дружище, – совсем не по–дружески произнес Дэвид, – ключи лежат в правом верхнем ящике стойки, именно там, куда ты их положил после того, как запер дверь в прошлый раз.

Служащий притворно схватился за голову и запричитал что–то по–арабски. Видимо, жаловался на страшную занятость и естественную в таких невыносимых условиях работы забывчивость.

Воровато оглянувшись, он провернул ключ в замке и пропустил Дэвида внутрь. На стеллажах были расставлены короба с номерами. Дэвид быстро нашел свой. Аккумулятор у телефона был разряжен, но это пустяки. Главное, теперь можно будет оперативно связываться с редакцией.

Дежурный на двенадцатом этаже, оценив изрядно потрепанный вид журналиста, чья одежда и волосы были покрыты пылью, заявил, что из–за поврежденного взрывом водопровода помыться в номере не удастся. Душ работает только у гостиничного бассейна. Дэвид поставил телефон на зарядку, взял полотенце и спустился вниз.

На скользком и мокром кафеле душевой играли красные всполохи аварийного освещения. Фонари то разгорались ярче, то снова гасли. Как на терпящей бедствие космической станции в каком–нибудь дешевом фантастическом фильме, – подумал репортер.

В кабинках хлестала вода. Добротная четырехзвездная гостиница стремительно превращалась в постоялый двор. Как еще только персонал не разбежался. Хотя это–то как раз неудивительно. В городе сейчас несоизмеримо опаснее, чем даже в подвергшейся обстрелу «Палестине». К тому же отель по–прежнему набит иностранцами, и они продолжают платить долларами, а не динарами.

Дэвид бросил одежду на скамью. Рядом с кабинками от пола поднимался такой густой пар, что разглядеть что–либо было уже совершенно невозможно. Так и ошпариться не долго, – решил репортер и осторожно протянул вперед руку. Ладонь обхватила нечто мягкое, упругое и одновременно шелковисто–нежное. Еще через мгновение кто–то схватил его за запястье, резко рванул на себя и нанес сильнейший удар в солнечное сплетение.

Дэвид отлетел назад – в пустую кабинку, где его тут же обожгло ледяной водой. Дыхание перехватило, и вновь зашумело в голове. Темнота окрасилась в багрово–желтые цвета. Фонари вспыхнули ярче обычного, и, как в кошмаре, материализовалось лицо злодея – невообразимо прекрасное, с огромными черными глазами. Дэвид готов был поклясться, что на долю секунды на месте зрачков зажглись два раскаленных угля. Капельки воды сверкали на изогнутых ресницах, бежали по влажным щекам, губам, подбородку, срывались с них, образовывали каскады водопадов, разбивавшиеся о великолепной формы груди. Одну из них он только что держал в своей ладони.

Какое–то время чудесное создание, спустившееся на землю из рая, или, напротив, поднявшееся из ада, решить вот так сразу и окончательно было решительно невозможно, да и, наверное, ненужно, разглядывало полусогнутого репортера. Затем хитрый прищур исчез, горящие угли вновь сверкнули, как будто внезапно налетевший ветер раскалил их добела, и тут же потухли. Уголки губ дернулись вверх в едва заметной усмешке.

Репортеру вдруг захотелось, чтобы это лицо осталось с ним как можно дольше. Возникло желание задержать и сохранить милый образ. Создание приоткрыло рот. Кремово–розовый язычок, порхнув над зубками цвета слоновой кости, слегка коснулся нижней губы.

– Что ты забыл в женской душевой, извращенец?!

Какой позор! – вихрем пронеслось в голове. Погруженный в размышления о случившемся возле музея, журналист совершенно не обратил внимание на указатель и свернул... А куда он свернул?.. Да, впрочем, уже неважно. Ясно, что не туда.

Обнаженная брюнетка в ожидании ответа, ничуть не смущаясь, разглядывала репортера. Сложен он был великолепно. Недаром ведь в университете занимался греблей. Дэвид выпрямился. Некстати вдруг вспомнилось, что находится он в мусульманской стране. За его неосторожную и, безусловно, нечаянную выходку по местным законам, наверное, полагается нечто люто–мучительное. От осознания этого факта стало совсем не весело. Впрочем, гостиница–то вполне себе европейская. Да и девушка вовсе не выглядела как местная жительница. Ну, максимум – полукровка.

Отступать дальше все равно было некуда. Дэвид подумал о том, что успел разглядеть только лицо и грудь незнакомки. Его тут же бросило в краску, но глаза отказались внимать голосу разума, и взгляд заскользил по ложбинке на животе.

– Следующий удар будет ниже. И значительно, – девушка говорила по–английски с едва заметным акцентом. Голова ее слегка наклонилась набок, как бы оценивая собеседника, а уголки губ чуть дернулись вверх.

Так и не дождавшись никакой реакции, она развернулась, выхватила откуда–то купальник и, как ни в чем не бывало, зашагала в сторону бассейна. Еще через пару мгновений кокетливо покачивающиеся бедра чаровницы скрылись в темноте.

Только после этого Дэвид почувствовал, что его трясет от холода. Отрегулировав температуру воды, он быстро смысл с себя остатки пыли и грязи.

Надо было срочно исправлять ситуацию. Страшно представить, как он выглядел в ее глазах! Соображай скорее, – сказал себе репортер. Она – в бассейне, значит надо догнать ее, извиниться и все объяснить. Натянув плавки, Дэвид бросился вслед за незнакомкой. Девушка, как ни в чем не бывало, плавала на спине, совершая неспешные взмахи точеными ручками. На появившегося репортера не обратила ни малейшего внимания.

– Привет, – не очень уверенно крикнул он.

Ответа не последовало. Тогда Дэвид коротко разбежался, оттолкнулся от прорезиненного бортика и стрелой вошел в воду с таким расчетом, чтобы вынырнуть прямо перед ней. Пловчиха была вынуждена остановиться.

– Ты – журналистка? Не видел тебя здесь раньше. Меня зовут Дэвид Дункан. Я из… – репортер произнес название газеты, в которой работал, – хотел извиниться. Все – из–за этой проклятой темноты. Свернул не туда.

Девушка не ответила. Она медленно погрузилась в воду и вынырнула уже у поручней.

– А как зовут тебя? Я ведь имею право узнать имя той, которая едва меня не покалечила, – попытался пошутить Дэвид.

Незнакомка элегантно выбралась из бассейна и направилась в раздевалку.

– Элиз, – не поворачивая головы, уже возле самого выхода звонко произнесла она.

– А телефон… Могу я...

Дверь бесшумно закрылась.

«Элиз, Лайза, Изабелла, Алиса, Лиза, Элис...», – Дэвид перебирал в уме все знакомые ему формы показавшегося вдруг таким красивым имени. Оно неожиданно наполнилось неким тайным, ранее не заметным значением. Перестать думать о волшебном создании из душевой никак не получалось. Кто она? Служащая отеля? С таким чудным акцентом – вряд ли. Значит постоялец. Возможно, даже не журналистка, а чья–то ассистентка или продюсер. Ну не фотокорреспондент же. Такие хрупкие плечи не созданы для того, чтобы таскать неподъемные штативы. Хотя, вспоминая болезненный удар коленом, полностью отрицать последний вариант было бы преждевременно.

Попытка выяснить что–либо у портье ни к чему не привела. Он знать ничего не знал ни о какой брюнетке и всем своим видом демонстрировал, что больше ни на какое давление не поддастся. Не помогли даже деньги. Прохвост жадно рассматривал бумажку в 50 фунтов, тер лоб в попытке что–нибудь вспомнить, но все бесполезно. Когда Дэвид размышлял, как еще можно воздействовать на забывчивого служащего, вращающиеся двери выплюнули в холл с улицы Фаруха. Всегда восторженно–суетливый и даже веселый под стать своему имени1 помощник на этот раз выглядел весьма сосредоточенным: схватил Дэвида под локоть и потянул в сторону.

– Я выяснил имя погибшего, – прошептал он.

– Как? Хотя к дьяволу детали, потом расскажешь. Кто он?

– Музейный сторож. Жил в районе аль–Русафа. Это здесь, совсем рядом. Я оставил машину у входа.

– Так едем сейчас же.

Портье взглядом проводил репортера и его помощника, а затем быстро снял телефонную трубку и стал набирать чей–то номер.


Глава III. Милый и Ласковая


Над всею Францией ненастье тень простерло,

Когда, на привязи гудя,

Как мерзкий мародер, повешена за горло,

Качнулась статуя твоя.

И мы увидели, что у колонны славной

Какой–то интервент с утра

Скрипит канатами, качает бронзу плавно

Под монотонное "ура".

Огюст Барбье, «Идол»,

пер. П. Антокольского


Старенький «Форд» Фаруха, гремя и поскрипывая, медленно набирал скорость. По правую руку остался величественный отель «Шератон–Иштар». Машина заложила вираж, объезжая по кругу площадь Фирдаус. По–арабски, – пояснил помощник, – это слово означает «рай». В центре, окруженная колоннами, стояла огромная статуя Саддама Хуссейна. Рядом собиралась толпа. Несколько сотен человек возбужденно сотрясали кулаками. Один отчаянно колотил кувалдой в постамент. От позолоченного основания отлетали небольшие куски бетона. Бронзовый истукан, направив ладонь правой руки к небу, безразлично взирал на происходящее.

– Дикари, – с досадой покачал головой Фарух.

– Вот уж не подозревал, что ты любил диктатора, – удивился Дэвид.

– Я терпел его, как и многие другие. Они мстят памятнику, так как не могут дотянуться до живого человека.

– Думаешь, теперь жизнь изменится в худшую сторону?

– Она уже меняется, – ответил помощник, – в худшую или в лучшую, пока не разобрать.

– Плевать на политику, – произнес репортер, – как ты выяснил имя погибшего парня?

– Покрутился пару часов на месте взрыва. Его опознали сотрудники музея. Там сейчас такой переполох. Приезжали американцы, как мне показалось, страшно напуганные.

– Их можно понять. Они опасаются начала волны терактов с использованием смертников. А тут как раз похожий случай, пусть даже никто не пострадал.

– Как я понял, этим делом теперь занимаются специальные люди, – кивнул Фарух, – что–то вроде военных детективов.

– Военная полиция, – предположил репортер.

– Точно. Они опрашивали тех музейных сотрудников, которых удалось разыскать. Убитый охранник их не интересовал вообще, в отличие от подорвавшегося парня. Его звали Латиф. Работал по ночам. Устроился полгода назад. Тихий, мягкий, неконфликтный. Полностью оправдывал свое имя.

Увидев непонимание в глазах Дэвида, Фарух пояснил:

– Латиф переводится, как милый, добрый, любезный. Все отзывались о нем самым лучшим образом. Ему было 18. Совсем еще юнец.

– А что он делал в музее днем?

– Получается, задержался после ночной смены.

– Останки в морге?

– Уже нет. Забрали родственники. Так что надо поторапливаться, если мы хотим что–либо узнать. Родители погибшего в отчаянии. Имам отказывается совершать обряд погребения. Смертнику, говорит, не место на кладбище и не место в раю, а закат уже близок. По законам ислама хоронить надо до захода солнца. Надо рассказать, как все произошло. Тебе поверят, хотя ты и не мусульманин. Ты будешь говорить, а я переводить.

– А твоего рассказа, значит, недостаточно?

– Я же ничего не видел. Получился бы пересказ, а этого мало. Понимаешь, там все не так просто. Ходили слухи о связях этого парня с курдской девушкой. Ничего определенного, так – одни разговоры, но люди волнуются. Семья в трауре. Имам в бешенстве. Отец близок к истерике.

– А что плохого в том, что у арабского молодого человека подруга не арабка? Насколько я помню, Саддам даже поощрял межнациональные браки.

– Межнациональные, но не межконфессиональные. Она не мусульманка. Она из езидов, а их до сих пор многие здесь считают последователями сатаны.

– Средневековая дикость! Ты ведь так не считаешь?

– Какая разница, как считаю я. Я араб и мусульманин и всегда считал, что называть кого–либо дикарями могут только люди сами не достаточно цивилизованные.

Дэвид не стал дальше дискутировать на щекотливую тему. Он отвернулся и всю оставшуюся дорогу смотрел в окно. Мимо пролетели теннисные корты международного стадиона. Район аль–Русафа, куда они приехали, считался дорогим и престижным. Дома здесь утопали в зелени. Фарух остановил машину метрах в трехстах от мечети, белый купол которой доминировал над всеми соседними строениями.

Имам – статный мужчина лет сорока в белом тюрбане и с четками в руках внимательно слушал переводчика, но глядел при этом в глаза Дэвиду. Ответил лишь кивком. Отец погибшего юноши – крепкий высокий мужчина с короткой черной бородой стоял чуть в стороне. Было видно, как чутко внимает он всему, что говорит Фарух. На его лице последовательно сменялись выражения скорби, ненависти, а затем и суровой покорности.

Спустя несколько минут началась церемония прощания с покойным. Останкам заранее придали форму тела. Плотно завернутые в белый саван, они лежали на возвышении. Имам начал читать погребальную молитву. Репортера никто не гнал. Он стоял чуть в стороне, в тени от минарета и наблюдал за происходящим. Далеко на юге глухо рвались снаряды. Пахло полынью. Солнце клонилось к закату. Его лучи пробивались сквозь густой дым, поднимавшийся где–то за рекой в районе аэропорта.

Пора было уезжать. Не пытать же вопросами убитого горем отца. Фарух куда–то пропал. Взгляды всех участников церемонии были устремлены в землю. Дэвид, скучая, поглядывал по сторонам. Вдруг боковым зрением он заметил наверху едва уловимое движение. Кто–то прятался на минарете. Лица было не разглядеть, виден был только край развевающейся белой одежды. Трудно было даже понять, мужчина это или женщина. Колонна почти полностью скрывала фигуру.

Репортер еще раз быстро огляделся и, поняв, что никто на него не обращает внимание, направился в сторону круглой башни. Вход находился с обратной стороны. Дэвид на мгновение задумался о том, какой будет скандал, если его застанут внутри, но тут же отбросил все сомнения. Любопытство взяло верх.

Когда до подножия высокого строения оставались считанные метры, ветер резко усилился. Платье находящегося наверху человека затрепетало. Звук был похож на хлопки, которые издает при шквале плохо закрепленный парус или огромная, пытающаяся взлететь птица. Имам прервал свою монотонную молитву, и в тот же момент раздался полный отчаяния женский вопль. С минарета вниз камнем рухнуло тело. С жутким хрустом оно ударилось о бетонную дорожку прямо перед журналистом.

Это была девушка. Совсем еще юная. Растрепанные черные волосы обрамляли перламутрового цвета лицо. Огромные, влажные глаза смотрели в небо. Восковые губы, искаженные гримасой ужаса, еще подрагивали. Казалось, она пыталась что–то сказать. На мгновение рот сомкнулся, и умирающая произнесла лишь один звук, похожий «м...».

Платье спереди было порвано в клочья. Сквозь тонкие полосы разодранной белой ткани была видна девичья грудь, а на ней – кроваво–красные следы. Глубокие царапины, нанесенные, вероятно, острыми ногтями, они начинались чуть выше сосков и шли дальше до ребер. Видимо, перед тем, как спрыгнуть вниз, девушка с силой, которой никак нельзя было ожидать в ее хрупких руках, разорвала одежду и нанесла себе эти глубокие раны.

Репортер смотрел на бесчувственное тело. Комок подкатывал к горлу. Не было никаких сомнений в том, кто эта несчастная. О ее присутствии на похоронах, конечно, не могло быть и речи. Возлюбленная Латифа тайно пробралась на минарет затем, чтобы последний раз проститься с любимым юношей.

К действительности журналиста вернул нахлынувший гомон десятков возбужденных голосов. Многократно отраженные окружающими стенами, они били по барабанным перепонкам, вызывая острое искушение поддаться панике и бежать. Все собравшиеся на церемонию прощания столпились теперь вокруг тела девушки. Разгоряченные мужчины, брызжа слюной, кричали что–то непонятное. Из глубины двора, где вероятно находилась женская часть мечети, выглядывали любопытные, укутанные в платки лица. Спокойствие сохранял лишь имам. По лицу отца Латифа текли слезы. Сначала он тоже что–то говорил, а затем плюнул на распластанное тело.

Дэвид рванулся ему навстречу, но из этого ничего не вышло. Сзади его крепко схватили за плечи, а голос Фаруха зашипел в ухо:

– Остановись! Они же растерзают тебя.

– Пусть попробуют! – громко и отчетливо выкрикнул журналист. Его щеки пылали, мышцы были напряжены.

– Уйдем. Ей уже ничем не поможешь.

Крики не умолкали. Внезапный порыв репортера, судя по всему, остался незамеченным. Фарух тянул Дэвида назад, но тот не поддавался.

– Надо проследить, чтобы с ней обошлись подобающе! – пытался перекричать толпу журналист.

– Ее никто не коснется. Для окружающих она — нечистая. Труп смогут забрать только родственники.

– Какое горе для них.

– Мы никому и ничем уже не поможем. Но найти того, кто убил парня — в наших силах. Пойдем, я познакомлю тебя с тем, кто ближе всех знал Латифа. Он многое может рассказать. Боюсь, сбежит, его буквально трясет от страха. Еле уговорил подождать в машине.

Фарух, по–прежнему сжимая плечи журналиста, потянул его в сторону выхода, а Дэвид все смотрел на то место, где лежала девушка. Не отвел он остекленевшего взгляда даже, когда ряды скандирующих сомкнулись, и тело исчезло из вида.

На заднем сидении «Форда», пригнувшись так, что его можно было разглядеть, лишь подойдя вплотную, сидел молодой человек лет двадцати. Как ни долго Дэвид видел Латифа, но одного взгляда на затаившегося было достаточно, чтобы понять – это его ближайший родственник. Настолько велико было сходство между ними.

– А это кто? – спросил пассажир, как только репортер забрался в машину.

– Это Дэвид Дункан, журналист, – пояснил помощник, повернув ключ в замке зажигания, – его зовут Аюб, он – родной брат погибшего.

– Я ухожу, – еле слышно произнес молодой человек и дрожащей рукой схватился за дверную ручку. Выйти ему не удалось, так как за секунду до этого сработал центральный замок.

– Не будь дураком, – произнес Фарух, – этот человек только что разговаривал с имамом. Теперь Латифа смогут похоронить подобающим образом. Именно благодаря ему. Он не враг. Он друг.

– Он чужак! – с вызовом ответил Аюб. – Так же, как и тот, кто погубил Латифа.

Он выглядел напуганным. Его зубы время от времени начинали стучать. Журналист, пульс которого все еще учащенно бился, с трудом сдержал в себе желание тут же выговорить все, что он сейчас думал о «не чужаках». Он заставил себя сделать несколько неглубоких, прерывистых вздохов, обернулся назад, улыбнулся и тихо, но твердо произнес:

– Ты можешь, конечно, уйти. Но ты говоришь, что убийца твоего брата был чужаком. Это значит — европейцем? Я был на месте взрыва и видел там европейца. Я журналист и расследую это дело. Расскажи то, что знаешь, и мы сделаем все для того, чтобы виновные не ушли от ответственности.

Они проехали уже несколько кварталов. Аюб, казалось, немного успокоился. Он выпрямился на сиденье, но все равно, то и дело с опаской поглядывал по сторонам.

– Я не знаю, к кому обратиться. Полиция разбежалась. Власти в городе нет. Говорят, что к музею приезжали американцы. Но им я тем более не верю и с ними разговаривать не буду. Они объявят Латифа террористом, а меня упекут за решетку.

Дэвид хотел было горячо возразить, пояснить, что цель американских следователей – выяснить правду и невиновных они трогать не будут, но затем передумал. Необоснованные страхи юноши были ему на руку: пусть лучше выложит все здесь и сейчас. Репортер поправил зеркало заднего вида так, чтобы в нем отражался сидящий сзади пассажир.

– Твой брат не террорист. И тебе нечего бояться.

– Я ни минуты не сомневался в том, что он не мог подорвать себя. Это наверняка подстроил тот человек, с которым он связался. Даже не знаю с чего начать.

– Начни по порядку, – предложил Фарух.

– Латиф и Аниса познакомились года полтора назад.

– Погибшую звали Аниса? – уточнил Дэвид.

– Она умерла!? – Аюб подпрыгнул на сидении, и репортер мысленно отругал себя за тупость.

Аюб дожидался в машине и не мог видеть трагической развязки, произошедшей у мечети.

– Только что сбросилась с минарета, – вынужден был произнести репортер.

Гримаса скорби появилась на лице сидящего позади юноши. Дэвид добавил:

– Мне искренне жаль.

На секунду ему показалось, что Аюб обдумывает, не выскочить ли ему из машины и не побежать ли обратно. Но дверь все равно была заперта.

– Я не знал, – после минутных колебаний произнес сидящий сзади пассажир, – мы не были знакомы, но брат столько рассказывал о ней, что я невольно проникся симпатией... Обычная история: случайная встреча на улице, полностью изменившая жизнь Латифа. Он бредил этой девушкой. Не желал ни о ком говорить со мной, кроме как о ней. Это была невероятная страсть. Вскоре стало ясно, что она взаимна. Со мной он был откровенен. Отец – набожный человек и придерживается очень строгих правил. Он скорее выгнал бы сына из дома и проклял его, чем позволил бы взять в жены не мусульманку.

– То есть твой брат оказался между выбором: либо отец и семья, либо жизнь с любимым человеком? – спросил Дэвид.

– Будь у него такой выбор, он бы не колебался. Но Аниса, встречаясь с ним, подвергала себя огромной опасности. Бывали же случаи, Латиф о них знал...

Аюб замешкался, видимо, подбирая правильные слова.

– К сожалению, в моей стране до сих пор иногда происходят ужасные вещи...

– Год назад в пригороде недалеко отсюда забили камнями курдскую девушку, – быстро стал пояснять Фарух, – ее заподозрили в связях с парнем–мусульманином и в том, что она приняла ислам. Однажды она поздно вернулась домой. Никаких доказательств не было. Обвинителями выступили религиозные лидеры общины. Они посчитали, что семья теперь покрыта позором. Несколько десятков мужчин ворвались в дом, схватили ее, выволокли наружу. За публичной казнью наблюдали соседи, но никто не вмешался.

– А что же полиция и власти? – возмущенно произнес Дэвид.

– Никого в итоге не наказали, – ответил Фарух, – межнациональные отношения — очень чувствительная тема, а тем более в нашей стране, границы которой твои же соотечественники рисовали на карте, сидя в уютных лондонских кабинетах.

– Если бы не мои соотечественники, – возразил Дэвид, – такой страны, как Ирак, вообще бы не было. Но к черту споры. Продолжай!

– Латиф понимал, что Аниса рискует жизнью, встречаясь с ним. Подобные расправы случались и в других местах.

– И, к моему великому стыду, их осуществляли и те, кто называет себя мусульманами, – добавил Аюб, а Фарух пожал плечами, как бы нехотя подтверждая его слова.

– Всегда есть выход, – горячо возразил репортер. – Они могли уехать!

– Именно это брат и собирался сделать. Он и она мечтали о побеге, о том, как нелегально переберутся в Кувейт, а затем в Европу или даже в Америку. Но нужны были деньги. Латиф днем таскал тяжести на стройке, а ночью дежурил в музее. Но это же мизерные заработки. Что–то удавалось откладывать, но очень немного. А потом появился этот европеец.

– Как его звали? Как он выглядел? Где они встречались? – стал засыпать вопросами Дэвид. – Важны любые детали.

– Я его ни разу не видел. Брат считал, что он немец или голландец. Не уверен, но думаю, у него светлые волосы, по крайне мере, именно такими нам, иракцам, видятся все немцы. Некий стереотип. Он носил постоянно темные очки, не снимал их даже поздно вечером, в сумерках. Латиф не называл его имени, вообще мало говорил о нем. Как–то раз разоткровенничался и сказал, что это страшный человек. Я запомнил его слова: умный и хитрый, как змея, стремительный, как дикая кошка, цепкий, как коршун, и опасный как скорпион. Настоящее чудовище. Сначала он был мягким и дружелюбным. Уверял, что изучает историю Ирака, традиции страны. Затем предложил деньги за копии каких–то музейных бумаг. Дескать, чтобы получить официальный доступ к этим документам, потребуется обивать много порогов и всюду давать взятки, а ему и нужно–то всего ничего — два–три десятка страниц. Когда брат отказался, все изменилось. Он стал угрожать. Латиф говорил, что тогда–то и увидел настоящего хищника, способного проникать в самые тайные глубины человеческого сознания, фанатика, готового ради своей цели пойти на любые злодеяния. Этот европеец знал все об Анисе. У него были фотографии тайных встреч любовников, и он мог в любой момент погубить девушку. В итоге брат сделал копии. Там были страницы с описью хранящихся в музее предметов, поэтажный план здания, а также схема подземных хранилищ. Он получил взамен деньги. Но не много.

– Когда это было? – спросил Дэвид.

– Еще зимой. Затем этот человек исчез, а неделю назад появился вновь. Брат сказал, что на этот раз он пообещал ему большую сумму и сказал даже, что поможет с бегством за границу. Денег должно было хватить на все. Надо было лишь выполнить какую–то небольшую работу.

– Вынести нечто из музея, – кивнул головой Дэвид, – а проще всего это сделать именно в тот момент, когда там будут орудовать мародеры. Получается, этот таинственный европеец предвидел, что будут массовые грабежи в городе. Где твой брат встречался с ним?

– Латиф не рассказывал мне всего. Однажды он лишь обмолвился, что они посещали хамам.

– В Багдаде их сотни, – с досадой произнес Фарух.

Он резко ударил по тормозам. Впереди к перекрестку на полной скорости неслись три американские бронемашины. Стало очевидно, что сопротивление саддамовской гвардии окончательно сломлено. Начиналась неспешная оккупация города.

Пришлось повернуть к гостинице. На «райской» площади людей явно прибавилось. Подогнали строительный кран. Статую Хусейна подцепили тросом за шею и пытались сдернуть с постамента. Бронзовый диктатор клонился к земле. Толпа завывала.

Аюб, прощаясь, оставил адрес своих родственников, живущих где–то к востоку от столицы. Именно туда вся семья собиралась уехать сразу же после похорон. Уже выйдя из машины и сделав несколько шагов, молодой человек вдруг резко обернулся, бросился назад к опущенному стеклу и с невероятным жаром в голосе произнес:

– Они при жизни не могли быть вместе. И после смерти не смогут. Ей ведь не место на мусульманском кладбище. Знаете, как переводится имя Аниса? Ласковая. Найдите того, кто убил брата и не оставил ей другого выбора, кроме как последовать за ним. Вы правы — вы репортер и можете провести собственное расследование. На новые власти надежды никакой. Прошу только об одном, если не сможете сами наказать преступника по закону, сообщите нам, семье, мы найдем способ отомстить.

В ответ Дэвид лишь пожал протянутую руку.

У входа в «Палестину» уже дежурили американские морские пехотинцы. В зале на первом этаже спешно оборудовали новый пресс–центр.

Служащий у стойки вместе с ключом от номера протянул чистый запечатанный конверт. Внутри на листке с логотипом «Палестины» аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено:

«На север от звезды

Два шага,

Меж двух холмов два раза,

И в перевернутую бесконечность,

Востоку и западу одинаково открыта

Одна она.

Жду, Элиз».


Глава IV. Психическое заболевание


Одна лишь страсть к тебе теперь во мне жива

Ты вавилонского чудесней волшебства,

И музыкой твои мне кажутся слова,

И пенье слышится всегда в твоем привете.

А грудь — как яблоки. А нежная щека,

Как мрамор, белая, как мел или мука.

Улыбка светлая лукава и сладка.

И зубы как алмаз. И красота в расцвете.

Ибн Кузман, «Влюблен я в звездочку...»,

пер. Н. Стефановича


«Она! Ждет!» – в голове зазвенели колокольчики, дыхание перехватило, как тогда в душевой. Но на этот раз боли не было. Было ощущение восхитительного томления. После минутного помешательства появилась злость.

Что он ей мальчишка!? Какая звезда? Куда шагать? Какие, к черту, холмы в Багдаде? Восток и запад. И бесконечность, почему перевернутая? Кем и зачем?

Не проще ли было просто написать номер телефона, как сделала бы любая другая на ее месте. Впрочем, восстание разума длилось недолго, и вскоре он вновь сдался в плен чувствам. Ему не нужна любая, ему нужна она.

В холле между тем царило какое–то оживление. Солдаты в песочной униформе таскали с улицы огромные черные ящики. В баре звенели бокалы. Один из репортеров у стойки что–то нервно надиктовывал в трубку. Дэвид расслышал слова «министр» и «бежал» и догадался, что речь идет об Амане Зубари — министре информации и культуры. Этот невысокий сухопарый человек в темно–зеленой рубашке и такого же цвета беретке был на редкость примечательной персоной. Всегда невозмутимый, передвигавшийся не спеша с чуть задранной вверх головой, он всем своим видом старался демонстрировать незыблемость правящего режима.

В последние дни именно Зубари снабжал официальной информацией засевших в «Палестине» журналистов. Он один отдувался за всю иракскую верхушку. Причем делал это довольно виртуозно: врал так, что ему подчас хотелось поверить. Еще утром главный пропагандист Саддама с воодушевлением рассказывал о том, что войска противника были разбиты на подступах к Багдаду. Его не смущало даже то, что присутствующие на пресс–конференции могли сквозь окна видеть, как за рекой, в самом центре столицы в эту самую минуту медленно разворачиваются в линию американские «Абрамсы».

Зубари, получается, до последнего оставался на своем посту.

У себя в номере Дэвид раскрыл ноутбук, соединил его с телефоном и проверил почту. Из редакции интересовались, когда ожидать материал о взятии столицы. Репортер коротко ответил, что работает над более важной темой. Все, что происходило в эти минуты на улицах города, ведущие мировые телекомпании и так транслировали в прямом эфире. Добавить к этому какие–либо штрихи в репортажной статье, конечно, не мешало бы, но сейчас были дела и поважнее.

Где теперь искать этого таинственного немца или голландца в темных очках? Кто он? Как проник в закрытую от внешнего мира страну? Латиф встречался с ним еще зимой, может быть, даже в конце прошлого года. Въехать европейцу в Ирак перед самым началом войны, когда спецслужбы контролировали здесь каждый шаг любого, даже самого безобидного иностранца, было непросто. Нужна была виза. Не мог же он находиться на нелегальном положении. Или мог? В любом случае, к властям с запросом нужной информации не обратишься, хотя бы потому, что нет больше никаких властей.

Что Латиф вынес из музея? Там хранились тысячи ценнейших артефактов. Забирая сверток у человека в машине, он думал, что там деньги.

Тут взгляд Дэвида упал на белый конверт. Нет, пытаться думать о деле сейчас решительно невозможно. Самое важное для него сейчас — это Элиз. Он снова взял ее записку в руки.

«На север от звезды два шага», – что бы это могло значить? Не сказано, какая звезда. Не северная, то есть не Полярная в созвездии Большой медведицы, а «на север от». Что значит «два шага»? Глядя на звезду шагать? – Глупо. «Меж двух холмов два раза». Два холма. Дэвид вспомнил совсем другие «холмы» – там в душевой. Ну, допустим, что это девичья грудь. Репортер непроизвольно шевельнул ладонью правой руки. Не правда, что воспоминания об осязательных ощущениях слабее зрительных, обонятельных или слуховых. Это не так. Он и сейчас ощущал эту тугую пружинистость. Дьявол, как тут вообще можно думать, как можно заниматься разгадыванием всяких шарад. Зачем она все это затеяла!

«И в перевернутую бесконечность». Может быть в бездну? В бездну ее глаз. Но почему тогда перевернутую? Как бесконечность можно перевернуть? «Востоку и западу одинаково открыта» – это понятно, направо и налево, все едино. «Одна она». Ну, допустим, она сейчас, и правда, одна. Это здорово! Ясно сказано – «жду». Но что ему с того, если неясно где.

Если она ждет, значит в тексте зашифровано место. Нет, не подходит. На улицах города сейчас полный хаос. Мародеры грабят магазины и правительственные здания, бронетехника союзников только начинает занимать ключевые позиции, а пехота оборудовать блокпосты. Кое–где еще и постреливают. Стала бы она призывать его на розыски какого–то места? Портье сказал, что письмо принес посыльный. Вряд ли он шел издалека. Ни за какие деньги не согласился бы. Или согласился?

Как же все сложно и запутано! Не проще ли было поступить, как в глупых голливудских комедиях: «Девушка оставьте свой телефон!». Она берет клочок салфетки и… Стоп. Телефон! Так это же он и есть.

Дэвид схватил трубку спутникового телефона. Элиз вышла из бассейна первой. Как поступил он, когда попытался что–то выяснить о ней? Отправился к портье. Девушка могла сделать тоже самое. Пройдоха и рассказал историю про то, как репортер забирал свой телефон. Такая красавица способна разговорить и мертвого.

Почти все клавиатуры телефонных аппаратов выглядят одинаково. "Звезда" – это звездочка в левом нижнем углу. Вот она. На север два раза – цифра "4". "Промеж холмов – два раза" – две выпуклые точки или полоски на цифре "5". Их ведь специально делают производители, чтобы в темноте удобно было находить центр клавиатуры и набирать номер вслепую! И далее – "перевернутая бесконечность", это, конечно, цифра "8". Математический знак бесконечности, только повернутый на 90 градусов. Востоку и западу одинаково открыта: восток направо, запад налево, как на географических картах – "9" и "7". Это же просто, невероятно просто. "Одна она" – единица!

Дэвид затаил дыхание. В трубке раздался гудок. И еще через мгновение голос Элиз произнес:

– Я думала, ты никогда уже не позвонишь! Для выпускника Итона, изучавшего математику в Кембридже, ты слишком долго соображаешь. Иштар, 9–08. Жду через пять минут.

Журналист бросился к лестнице.

«Шератон–Иштар» располагался в двух шагах от «Палестины». Оба отеля стояли напротив друг друга на одной и той же набережной Тигра, оставалось только площадь пересечь. Зеркальные двери гостиницы были распахнуты. На площадке перед ней приземлилась пара «Блэк хоуков». Из них выпрыгнули десятка два морских пехотинцев. Озираясь, они водили из стороны в сторону своими автоматическими винтовками. Рокот вертолетных двигателей заглушал все остальные звуки. В холле никто даже не попытался остановить Дэвида.

Скоростной лифт рванул вверх. Сердце предательски застучало. Репортер попытался справиться с участившимся дыханием. Не получилось. Посмотрел в зеркало – щеки покраснели. Влюбленный мальчишка и есть, – поставил сам себе диагноз Дэвид. Вот он пятый номер. Постучал и рывком распахнул дверь: направо душ, налево спальня, прямо – что–то похожее на кабинет.

Она сидела в глубоком кожаном кресле. Пальцы порхали по клавиатуре ноутбука. Сосредоточенное личико. Выбившийся локон, опоясывающий бархатную щечку. Перламутровые зубки, закусившие нижнюю губу.

Завершив какую–то операцию, девушка захлопнула крышку компьютера, бросила его на соседнее кресло и плавно, как рысь, поднялась навстречу репортеру.

Несколько мгновений они разглядывали друг друга. На Элиз было алое шелковое кимоно. Дэвид обнял девушку, прижал ее к себе и поцеловал. Она даже не попыталась оказать сопротивление. Не было в ней ни приторной скромности, ни жеманства.

– Дай сниму, – выдохнул он.

– Что?

– Вот это, – молодой человек попытался развязать узел на поясе.

– По–русски это называется «халат», – страстно прошептала девушка непонятное слово, – от арабского «хилат». И переводится как «одежда».

– Какое восхитительное слово.

Узел, наконец, поддался. Дэвид распахнул хилат. Так и есть – одежда: другой на девушке просто не было. Она показалась ему еще прекраснее, чем там – в душевой. Юноша подхватил ее на руки и понес в спальню.

Когда спустя час, а может быть и больше, все завершилось, Элиз села на кровати и зажгла сигарету. Силуэт девушки четко вырисовывался на фоне окна. Давно уже стемнело, но площадь между отелями была ярко освещена. Казалось, что и нет никакой войны. Раздающиеся время от времени автоматные очереди – это всего лишь праздничный фейерверк, а далекий грохот канонады – раскаты грома.

– А зачем нужна была эта головоломка в записке? – спросил Дэвид.

– Хотела проверить твою сообразительность. Разве ты не знал, что русским девочкам нравятся умные мальчики. Иванов–дураков, сидящих на печках, у нас и своих хватает.

– Иваны–дураки, это ведь что–то из вашего фольклора? – предположил журналист, – сказочные персонажи?

– И сказочные тоже.

Элиз наблюдала за тем, как сигаретный дым сносит в сторону струей холодного воздуха из кондиционера.

– А откуда ты знаешь про Итон и Кембридж?

– Смекалистость, смотрю, накатывает на тебя волнами. Вечером прилив, ночью отлив, – улыбнулась девушка, – навела справки, конечно же: книга регистрации постояльцев за стойкой, затем запрос в интернете. О тебе там, кстати, немного. Наверное, недавно работаешь в газете, и это твоя первая поездка в Ирак?

– Меня и в штат–то взяли только за сутки до вылета сюда. А так я был стажером.

– Как любопытно. И сразу попал на войну?

– А я не должен был ехать. Наш военкор свалился с лестницы и теперь пару месяцев будет передвигаться в инвалидном кресле. Ты, кстати, тоже не выглядишь матерой журналисткой.

– И, тем не менее, у меня, в отличие от тебя, хватило ума раздобыть видео с камер наблюдения в музее.

– Как?! – подпрыгнул на кровати молодой человек, – то есть, откуда ты вообще узнала о том, что я занимаюсь темой ограбления музея?

– Я и не знала, пока не увидела тебя на записи. Ты попал в объектив той камеры, что была направлена на ворота.

– Бедный охранник, – произнес Дэвид, – там же погиб и еще один человек. Совсем еще мальчик.

Журналист коротко пересказал девушке все, что произошло сначала возле музея, а затем рядом с мечетью. Пока он говорил, смутное сомнение стало закрадываться в его сознание.

– Если ты видела меня на записи, – завершил он свой рассказ, – то, получается, что именно поэтому и позвала сюда. Чисто профессиональное любопытство?

– Не чисто... – ответила Элиз, – и не любопытство.

Она нежно провела рукой по груди юноши.

– Кажется, я начинаю влюбляться.

– Да ну? – девушка бросила недокуренную сигарету в пепельницу.

– А ты не знала, что мужчинам, по статистике для этого достаточно всего лишь восемь секунд.

– Нет. Но я знаю, что Всемирная организация здравоохранения внесла любовь в официальный перечень серьезных заболеваний. Такие, как ты, в этом реестре соседствуют с маньяками–поджигателями, алкоголиками и игроманами. Любовь строго научно и есть заболевание психики: навязчивые мысли об объекте желания, сопровождающиеся жалостью к себе, бессонницей и перепадами настроения. Люди, страдающие этим, могут совершать импульсивные, необдуманные поступки. У них часто скачет артериальное давление, и обостряются аллергические реакции. Не боишься всего этого?

– Напротив, желаю всего этого, – Дэвид перевернулся с живота на спину и потянул к себе Элиз. Девушка села на него верхом и стала целовать его сначала в губы, а затем в грудь, живот. На изогнутой спине выступили капельки пота, и молодые люди вновь погрузились в царство наслаждения.

– Как тебя вообще занесло в музей? – спросил юноша, когда они немного перевели дух.

– Прочитала в сводках агентств о нападении на него и отправилась посмотреть. Ход войны предрешен. Здесь уже не будет происходить ничего интересного, а разграбление крупнейшего на Ближнем Востоке хранилища древнейших ценностей — тема десятилетия, если не больше.

– Так, что там еще было на этих видеозаписях?

– Хочешь посмотреть? – Элиз кокетливо провела пальцами по животу Дэвида.

– А это возможно? – удивился журналист.

– Запомни, когда я рядом с тобой, возможно вообще все, – она поцеловала Дэвида в подбородок и потянулась к креслу, – я все скопировала.

Она взяла ноутбук, и уже через несколько мгновений молодые люди сидели бок о бок и пристально вглядывались в экран. Кадры были смонтированы с нескольких камер.

– Вот смотри, – поясняла Элиз, – как раз в тот момент, когда толпа выломала ворота, этот парень, как его...

– Латиф.

– Да, Латиф. Вот он – на втором этаже возле комнаты охраны. Все остальные разбежались. Видишь, он нажимает кнопки на пульте.

– Отключает сигнализацию, – предположил Дэвид.

– А вот здесь – еще через сорок секунд, когда мародеры врываются на первый этаж, он – уже на лестнице, ведущей в подвал к хранилищу номер… Сейчас, погоди, у меня тут записано… Двенадцать. Хранилище номер двенадцать. Он пробыл там менее четырех минут, затем поднялся наверх и вышел через боковой, пожарный выход, используя, наверняка, известный ему код.

– Все остальное я видел уже своими глазами. Где теперь только искать этого седого из пикапа.

– У тебя есть какие–нибудь идеи на тот счет? – спросила девушка.

– Никаких абсолютно.

– Тогда я в душ. До утра можешь остаться у меня, если хочешь, конечно.

Элиз вышла из комнаты, а Дэвид растянулся на кровати и мечтательно уставился в потолок. Вдруг во входную дверь постучали. Журналист подошел к ней. В ванне, где находилась девушка, вовсю хлестала вода. Он открыл дверь. Коридор был пуст, но на пороге лежала портативная рация. Репортер взял ее в руки. К устройству была прикреплена бумажка с надписью – «включить». Он повернул рычажок в верхней части устройства, и спустя мгновение динамик ожил.

– Дункан? – раздалось из него.

Низкий голос отдавал хрипотцой.

– Слушаю, – ответил репортер.

– Меня зовут Барзани, и мне известны детали того, что произошло в музее.

– Если вы обладаете какой–то информацией, то давайте встретимся, – чуть помедлив, произнес Дэвид.

– Именно это я и предлагаю сделать. Спускайтесь вниз и, как выйдете из отеля, поверните налево. Метрах в пятидесяти увидите дорожку, ведущую к реке. Встретимся на набережной. Рацию захватите с собой. Только заклинаю вас — никому ни слова. Приходите, как можно скорее, и приходите один.

На том конце дали отбой. Репортер подергал ручку ванной. Заперто. Медлить было нельзя. Вернется и все расскажет. Он быстро оделся и спустился вниз.

На освещенной набережной было безлюдно. Откуда–то снизу посигналили фонариком. Дэвид подошел к самому краю парапета. Вниз к реке спускалась мраморная лестница.

– Сюда, – произнесли снизу с сильным арабским акцентом.

Журналист сделал несколько шагов по ступеням и увидел направленное в его сторону дуло автомата.


Глава V. Объект хранения № 1255      


А помните забавы у запруды —

Обилье вин, и сладкой пищи груды,

И гладь кристальная речного лона —

Как будто во дворце у Соломона?

Я помню свежесть этих тихих вод,

Я помню звонких чаш круговорот…

Ибн Зайдун, «Ни адха и ни праздник разговенья...»,

пер. Ю. Хазанова


Внизу, возле лодки стояли два здоровенных араба в камуфляже. Один представился Абдуллой и заявил, что Дэвиду придется поехать с ними. Второй не произнес ни слова. Был еще и третий, щуплый, одетый в гражданское, он колдовал над мотором в утлом суденышке.

Сопровождающие разместились ближе к носу. Оружие они положили на колени, но Дэвид, который сидел посередине, понимал, что любая попытка к бегству сейчас обречена на провал. Репортеру ничего не оставалось, как разглядывать похитителей. Посмотреть было на что.

Никогда ранее он не видел, чтобы подобным образом экипировали иракских солдат. Это не были паркетные пехотинцы в парадных одеждах, которые по праздникам маршировали перед диктатором, или доходяги с винтовками в серых кителях, что стояли еще сутки назад на всех перекрестках города.

Человек, назвавшийся Абдуллой, и его напарник носили бронежилеты поверх светло–коричневой униформы. На каждом – хорошо подогнанная разгрузка. Из застегнутых на заклепки карманов для запасных магазинов к автоматам у каждого торчало по небольшому кольцу. Очевидно, рассудил журналист, шнуры от них ведут к донным частям рожков. Дергаешь, и через секунду обойма – в руке. Рукоятки ножей, притороченных к поясу, плотно обмотаны парашютными стропами. Мушки и целики на автоматах с тыльной стороны светились в темноте. Вероятно, они были подкрашены чем–то, содержащим в себе фосфор. Так удобно прицеливаться в темноте. Наручные часы у обоих спрятаны в чехлы на липучках, чтобы не бликовали в самый неподходящий момент. Каски в тон камуфляжа одеты поверх темно–коричневых куфий. Из–под ткани выглядывали гарнитуры радиостанций, а справа крепились фонари с красными фильтрами.

Дэвид посмотрел назад. Правивший лодкой гражданский старался держать ее ближе к берегу. Время от времени он черпал забортную воду и поливал кожух двигателя.

– Горячий, – пояснил лоцман на ломанном английском, затем поднял указательный палец вверх и добавил, – самолет видеть.

Ясно, – сообразил Дэвид, – боится, что разогретый двигатель заметят сверху. Быстро же они учатся. В инфракрасном диапазоне катера с нагретым мотором – легкая мишень. Дэвид вспомнил, как будучи студентом, смотрел репортаж из Югославии об ошибочном ударе с воздуха по колонне с беженцами. Пилоты в ходе ночного налета приняли сгрудившиеся на обочине трактора за сербскую бронетехнику. Не успевшие остыть двигатели на экране инфракрасных локаторов выглядели точь в точь, как танковые. Был нанесен удар. Погибли десятки ни в чем неповинных людей. Позже ошибку признали.

Сейчас оставалось только надеяться на хитрость туземца и на то, что сверху их обветшалую посудину не примут за флагманский линкор флотилии Саддама. Небо, затянутое черным дымом, на миг осветилось яркой вспышкой. Справа что–то громыхнуло. Раздалась беспорядочная стрельба.

Впереди показались пилоны подвесного моста. Дэвид еще в Лондоне, изучая карту Багдада, удивился названию этого строения – «Мост 14 июля». Выяснилось, что к Великой французской революции это никакого отношения не имеет. 14 июля 1958 года в Ираке произошла революция. При Саддаме дата отмечалась как общенациональный праздник.

На мосту ближе к левому берегу, вдоль которого шла лодка, стоял танк. Рядом с ним дежурила пара солдат. Один из них поднес к глазам что–то похожее на армейский бинокль или прибор ночного видения и стал разглядывать приближающееся судно. Затем оба замахали руками, требуя остановиться. Лодка, напротив, стала быстро набирать скорость.

Напарник Абдуллы выхватил гранату и подбросил ее в воздух. В последнюю долю секунды перед взрывом Дэвид вдруг понял, что оба араба на носу лодки отвернулись и зажмурились. Яркая вспышка озарила все вокруг. Их суденышко вильнуло в сторону, и репортер повалился на дно. Пролетая под мостом, одним из бортов они ударились об опору. Тут же послышалась еще пара взрывов.

Когда зрение вернулось к журналисту, он увидел, что и часть реки позади них, и часть моста, на которой стоял танк, затянуты дымом. Абдулла достал из кармана широкую повязку и протянул ее журналисту. Жестом показал — надо надеть на глаза. Вновь пришлось повиноваться.

Они плыли еще, по меньшей мере, час, а затем минут десять шли пешком. Когда повязку сняли, то первое, что увидел Дэвид, было бескрайнее черное небо с миллиардами звезд. Не осталось никаких признаков ни песчаной бури, которая бушевала над городом в последние дни, ни смога от горящих вокруг него нефтехранилищ.

Чистый влажный воздух пронизывал аромат закипающего кофе. К нему примешивался едва уловимый запах жасмина и жареного кунжута. Урчащий на песке жаровни изящно изогнутый, приземистый кофейник своей формой напоминал лампу Аладдина из «Тысячи и одной ночи». Все остальное тоже было сказочным: окруженный камышами пруд, притулившийся к нему шатер, пылающие светильники на воткнутых в землю бронзовых пиках. Того и гляди раздастся размеренный перестук дарбуки2, нежные тонкие пальцы в серебряных наперстках коснутся струн кануна3, а из темноты выплывут затянутые в полупрозрачные шелковые вуали грациозные одалиски.

Вместо прекрасных наложниц из темноты пружинистой, немного хромающей походкой стремительно вышел одетый в строгий темный сюртук араб. На вид ему было немного за пятьдесят: небольшой шрам над правой бровью, высокие скулы, прямой нос, широкий лоб, энергичный подбородок с легкой щетиной, напряженный, сосредоточенный взгляд и сеточка расходящихся веером морщин от частого прищуривания. Вдумчивый и дотошный человек, привыкший повелевать, – сделал вывод Дэвид.

– Прошу прощения за то, что мы подвергли вас опасности, – на хорошем, беглом английском проговорил он, – не предполагали, что мост так быстро возьмут под охрану. Путь из города по реке казался самым безопасным. Зовите меня Барзани.

– Черт с ней, с опасностью. Ваши люди стреляли в американцев. Как журналист я, конечно, сохраняю нейтралитет, но мои симпатии целиком и полностью на стороне союзников, а не на стороне здешнего режима.

– Нет больше никакого режима. Саддам бежал, его министерские крысы попрятались кто куда. Для нас война закончилась. Мои люди ни в кого не стреляли, а лишь бросили несколько светошумовых гранат и поставили дымовую завесу, чтобы скрыться. Уверяю вас, что никто не пострадал.

Барзани опустился в мягкое кресло и жестом пригласил журналиста последовать его примеру.

– То есть ваши люди раньше воевали. Кто они?

– Бойцы одного из подразделений, которое уже расформировано. Я – их командир. Мы занимались военной разведкой. Самые верные остались со мной.

– Допустим, – кивнул Дэвид, также присаживаясь в кресло, – но к чему весь этот маскарад? Нельзя было устроить встречу где–нибудь в городе без всех этих скаутских игр?

– Можно, но время слишком дорого. Тема, о которой я хотел поговорить, не терпит отлагательств. Вы ведь были возле музея во время нападения на него, а я знаю, что именно украл тот юноша, что взорвался на ваших глазах.

– Знаете, так говорите, – по–прежнему с вызовом произнес репортер.

– Он вынес из здания артефакт, который представляет огромную историческую и культурную ценность. Знаю, что во многих других странах этим не принято гордиться, но у нас, на Востоке все иначе. Так вот, я – патриот. Вас я позвал по двум причинам. Во–первых, в обмен на мою информацию, мне хотелось бы узнать, что видели вы. А во–вторых, мне понадобится ваша помощь.

– С чего вы взяли, что похитив человека, можно рассчитывать на его помощь.

– Да, тысяча злых джинов, никто вас не похищал. Вы свободны. Можете идти куда хотите. Одно ваше слово, и мои люди тут же доставят вас обратно в город. Но вам ведь, как журналисту, должно быть свойственно некоторое любопытство. Неужели не хотите узнать то, что известно мне?

– Хочу.

– Тогда, предлагаю построить беседу в форме интервью. Я задаю вопросы, вы отвечаете. Затем наоборот. А просьбы и пожелания оставим на потом.

– Идет, – кивнул Дэвид, – но я начну первый.

Барзани жестом предложил журналисту начинать. Подошел успевший переодеться в гражданское Абдулла и разлил кофе по пузатым фарфоровым стаканчикам.

– Откуда вы узнали о моем существовании и о том, где меня искать? – спросил журналист.

– Люди рассказали. Вас видели на похоронах, а то, что иностранные журналисты в большинстве своем живут в «Палестине», известно всем.

– То есть, у вас есть свои осведомители?

– Скорее, друзья. Они мне сообщили, что вы были рядом с погибшим парнем.

– Что вы знаете о нем?

– Он работал в музее. Это все.

– Что именно он вынес из здания?

– Табличку. Очень древнюю.

– Табличку? – переспросил репортер.

– Ну да. Никогда не слышали?

– Табличку, подобную тем, которые использовались для письма в древнем Вавилоне. На мягкой глине выдавливали клинописные символы.

– Их же найдены тысячи, – возразил Дэвид, – эта чем–то отличается от других?

– Безусловно. Прежде всего, тем, что она – не из глины. Она – из золота. Вес – чуть больше девятисот граммов, с действительно нанесенными на нее символами. Но это не клинопись. Это буквы греческого алфавита. По документам она проходила, как «Объект хранения № 1255».

– Греческого? Получается, что она относится к эпохе эллинизма — периоду, который начался здесь, в Месопотамии в третьем веке до нашей эры.

– Даже чуть раньше. Считается, что ее отлили во времена завоевания Персидской империи Искандером Двурогим.

– Александром Великим, – поправил Барзани журналист.

Дэвид часто замечал за собой, что в периоды напряженных размышлений о чем–либо автоматически исправляет ошибки или упущения в речи собеседников, даже не отдавая себе в этом отчета. Также он иногда и комментировал услышанное.

– Это для вас, европейцев, он – великий. Здесь, на Востоке им до сих пор детей пугают.

– Оставим дефиниции ученым, – быстро произнес репортер, который вдруг ясно представил себе, что сейчас узнает о сказочных сокровищах Междуречья, – продолжайте.

– Не исключено даже, что речь идет о последней воле этого, бесспорно, выдающегося, но крайне жестокого завоевателя.

– Невероятно. И факт существования такого документа до сих пор скрывали от науки?

– Ну, это не совсем факт. Скорее, предположение. Сложность заключается в том, что текст выглядит полной абракадаброй. Это, вероятно, шифр, разгадать который никто до сих пор не смог. Отчасти, наверное, потому, что и попыток было предпринято не так много.

– В это трудно поверить.

– И, тем не менее, это так. Возможно, все станет понятнее, когда я расскажу историю обнаружения таблички и то, как она, в конечном счете, попала в музей. Ее нашли немцы из экспедиции Кольдевея4.

– Того самого, который открыл Древний Вавилон, – опять же механически произнес Дэвид.

– Да не было никакого открытия, – раздраженно парировал Барзани, – все это байки, которыми вас кормят на Западе. Любой здешний крестьянин с рождения знает, где находился этот город. И не потому, что кто–то его якобы открыл. Да там даже один из холмов издревле называется Бабил. Лет за тридцать до того же Кольдевея начать раскопки пытались и ваши соотечественники, но не оценили весь масштаб работ.

– Пусть так. Не будем спорить, дальше…

– Немцы подошли к делу с размахом. Собрали полмиллиона золотых марок. Бешеные деньги по тем временам. И это только на первый этап работ: узкоколейку проложили для вывоза грунта, речную пристань построили. Мечтали о сказочных богатствах.

– Но ни золота и ни драгоценностей так и не нашли, – согласился Дэвид.

– Раскопали одни руины, в том числе и обломки ворот Иштар. Нашли основание Вавилонской башни, амфитеатр, место, где стояли сады Семирамиды и, в общем–то, все.

– Кольдевей в письмах домой жаловался на воровство со стороны местного населения, которое нанимали для работы на раскопках, – припомнил репортер деталь, о которой читал, будучи студентом.

– Я бы назвал это попытками патриотов сохранить исторические ценности и не дать их вывезти из страны.

– И снова – не будем устраивать дебаты. Что с табличкой?

– Ее обнаружили в начале 1917 года. Самого Кольдевея тогда на месте не было. Он уехал в Багдад, решать какие–то технические вопросы. Руководили всем его помощники. В тот день в лагере царило невероятное оживление. Еще бы — такая сенсация: годы работы, одни кирпичи да черепки. И вдруг такое! Табличку положили в сейф в палатке, где жил сам Кольдевей. Охранять его вызвались четыре человека, считай, все руководство экспедиции, а на утро их нашли убитыми. Ходили слухи, что погибли они все по–разному, но какой–то жуткой смертью. Табличка пропала.

– Одну минуту. То, о чем мы сейчас говорим — это из разряда легенд? Откуда вам все это известно?

– Один старик рассказал. О нем – чуть позже.

Кофе давно был выпит, и Абдулла принес кальян. Одну трубку протянул Барзани, тот с наслаждением затянулся. Дэвид от предложения покурить отказался.

– Описание таблички никто не успел сделать. И даже сегодня нет ни фотографий, ни рисунков. Она не была занесена ни в один из археологических справочников, о ней не писали в газетах и не упоминали другие участники раскопок.

– Убийцу не искали вовсе?

– Шла же Первая мировая. Англичане начали наступление с юга, и немцы были вынуждены спешно свернуть работу. Табличку похитили представители одного из племен, которое кочевало в пустыне к западу от Евфрата. Еще года через три был образован Ирак – государство в тех границах, в которых оно существует и по сей день. Вождь племени, назовем его, скажем, Али, мог расплавить золотую вещицу, но не стал этого делать. Тогда повсюду наблюдался невероятный патриотический подъем: Великое арабское восстание, освобождение Сирии. Потом мы прогнали османов, которые веками здесь хозяйничали. У нас появился свой король.

– Фейсал Первый, – произнес Дэвид, но не для того, чтобы поддержать разговор, а чтобы Барзани понял: его собеседник в курсе истории страны, в которую приехал с журналистским заданием. Незначительные детали можно просто опустить.

– В новом короле видели основателя будущей династии, – не понял намека араб.

– На престол он взошел не без помощи Британии, – не смог тем временем удержаться от реплики репортер.

– Верно. И его так опекали ваши вездесущие соплеменники, что на коронации за пробковыми шлемами трудно было разглядеть монаршую куфию. Вскоре был открыт Багдадский музей.

– Опять не обошлось без моих, как вы выразились, соплеменников. Основала его Гертруда Белл5. Великая женщина.

– Великая шпионка, – парировал Барзани. – Вождь племени подумывал о том, чтобы передать реликвию властям, но начались смутные времена. То и дело вспыхивали стычки между шиитами и суннитами. Тогда еще музей находился прямо в королевском дворце. Это позже было построено отдельное здание.

– Вы так говорите, будто этот Али только и дожидался того, чтобы передать табличку властям. Зачем тогда было ее похищать?

– Иначе ее бы просто вывезли из страны. Кольдевей умудрился украсть ворота Иштар. Их по фрагментам вывезли в Германию, и я что–то ни разу не слышал от немцев даже извинений за это. Что уж там говорить о небольшом предмете, тем более сделанном из золота.

– И как же табличка попала в музей?

– Вскоре мы подойдем к этому. После Второй мировой войны наконец–то появился шанс на национальное примирение и спокойную жизнь. Все с надеждой смотрели на юного короля Фейсала Второго. Но тогда ему едва исполнилось десять лет, и страной фактически правил его двоюродный брат — регент Абдаль–Иллах. Подходящее время для того, чтобы расстаться с реликвией, как считал вождь племени, настало в 53–м году. Это был день совершеннолетия нового монарха, день его восхождения на престол. Али нарядился в свои самые лучшие одежды и отправился в летнюю королевскую резиденцию. Больше живым его никто не видел.

– То есть человек просто пропал?

– Тело нашли через несколько дней со следами пыток в сточной канаве.

– Не самый гуманный поступок для только что усевшегося на трон монарха, – прокомментировал Дэвид.

– Фейсай Второй был к этому непричастен. Единственный сын вождя, назовем его, скажем, Али–младший, служил тогда в армии. Он провел собственное негласное расследование. Нашлись люди, которые видели, как его еще живого отца на привязи возили по пустыне за спортивным кабриолетом. Такая машина в Багдаде была только одна и принадлежала она регенту. Али–младший, будучи лейтенантом, как ни в чем не бывало, продолжил службу, но думал, естественно, только о мести. В середине 50–х он вступил в тайную организацию «Свободные офицеры» – союз заговорщиков, которым была небезразлична судьба их страны и которые окончательно разочаровались в монархии. Организация революционных ячеек, вербовка сторонников, выпуск подпольных газет — чего в те времена только не было. К 58 году Али–младший дослужился до майора.

– Регент, наверняка, пытался расшифровать текст на табличке, – произнес журналист.

– Этого мы не знаем. Возможно, он вообще не отдавал себе отчета в том, что получил в свои руки вещь огромной исторической ценности. Абдаль Иллах носил титул наследного принца, был фельдмаршалом и командовал ВВС. Он купался в роскоши. Что ему какой–то там кусок золота с древними письменами.

– И, тем не менее, вождя, который ему его принес, он убил, – напомнил Дэвид.

– Такой это был человек. Все приближенные ненавидели его. Когда утром 14 июля две бригады восставших вошли в Багдад и оцепили королевский дворец, именно Али–младший первым проник в здание. Бывшего регента он убил лично, вышвырнул тело во двор, привязал к пикапу, провез по всему городу, под крики толпы подвесил труп за ноги на одной из центральных площадей и разделал, как тушу барана на бойне.

– Остальной королевской семье, получается, повезло больше, – поморщился юноша, – их ведь просто расстреляли.

– Началась новая эпоха в жизни страны.

– В которой было еще больше крови.

– Что поделать, это – Восток.

– А табличка? – спросил Дэвид.

– Лежала среди других сокровищ в дворцовых кладовых. Али–младший забрал ее оттуда и хранил затем долгие годы.

– Так этот мясник–мститель еще жив? Ему сейчас должно быть за 80.

– Я вижу, вы ему ничуть не симпатизируете, – отозвался Барзани.

– В этой вашей истории все такие милые, что трудно сразу вот так решить, кто же достоин большего восхищения, – съязвил Дэвид.

– Али–младший мстил за отца. Я его не осуждаю. Он был моим армейским наставником и близким другом. Три года назад, 28 апреля 2000 года вновь был открыт для посетителей Национальный музей Ирака. В этот день по почте в адрес музея пришла посылка с золотой табличкой и кратким письмом, в котором рассказывалось, где и когда она была найдена. Али–младший умер вскоре после этого. Он покинул этот мир, зная, что исполнил свой долг. Справедливость восторжествовала. И так продолжалось до тех пор, пока несколько часов назад какой–то никому неизвестный ночной сторож не вынес древнюю реликвию из музея.

– Судя по тому, что я видел, там много всего было украдено.

– Именно так, и я хочу разобраться, почему это произошло и, по возможности, вернуть похищенное. Это, если хотите, и мой долг тоже. На этом все. Теперь мне хотелось бы узнать, что точно видели вы. Возможно, отыщется какая–то зацепка.

– Минуту. Еще пара вопросов. Была ли эта табличка самым ценным из того, что можно было похитить в музее?

– Конечно, нет. Там хранилось много поистине бесценных вещей.

– То есть тот, кто завладел артефактом, охотился только за ним.

– Именно так.

– Пока у меня вопросов больше нет, – произнес журналист, – можете приступать к опросу, но все, что видел, я уже рассказал имаму.

– Опишите человека в машине.

– Седая шевелюра, такая же борода — возможно накладная. Европеец. Темные очки. Широкие плечи. Вообще, торс очень мощный. Мышцы под рубашкой с короткими рукавами прям–таки переливались. Сильный физически человек. И совсем не старый. Лет 45–50. Может чуть меньше.

– Как он двигался, как вел себя, какие–нибудь еще приметы. Любая информация, которая позволила бы опознать этого человека.

– Он не выходил из автомобиля. Смотрел на происходящее спокойно, даже несколько флегматично.

– А машина?

– Белый пикап. Такие тут часто встречаются.

– Номер?

– Я не обратил внимание.

– Фары круглые, большая радиаторная решетка?

– Верно.

– «Симург»6, иранского производства.

– В честь птицы? – уточнил Дэвид.

– Ага. Старье–старьем.

Последнее, понял репортер, относились к автомобилю, а не к мифическому существу, которое у древних иранцев было принято изображать в виде соколицы с львиными лапами и с девичьей грудью. Собеседник журналиста о чем–то напряженно думал, потирая лоб.

– О помощи, – напомнил Дэвид.

– Что?

– Вы говорили, что собираетесь просить меня о помощи.

– Ах, да, – Барзани нахмурил брови, как бы собираясь с мыслями, – понимаете, из музея были похищены тысячи экспонатов. У нас народ здесь не слишком искушенный. Вряд ли мародеры даже осознают, что попало им в руки. Американцам плевать на все. Надо поднять эту тему, надо кричать во весь голос о произошедшем! Пусть начнут шевелиться, пусть обратятся к людям с просьбой вернуть награбленное в обмен на отказ от преследования или за небольшое вознаграждение. Поверьте, многие согласятся.

– Так что вы от меня хотите?

– Чтобы вы делали свою работу. Напишите об этом.

– Я и так занимаюсь этим делом, так что статья непременно появится. Большего обещать не могу.

– Вот и чудно. Замечательно. Еще хотел спросить, с вами ничего необычного в последние часы не случалось?

Дэвид припомнил, что происходило с ним в последние часы, и мысленно растянулся в блаженной улыбке.

– Ничего, что могло бы относиться к этому делу, – наконец сухо ответил он.

– А если вы еще раз увидите этого человека, то сможете опознать?

– Думаю, да. Вы, я вижу, собираетесь приложить все усилия к его поиску. Что такого в этой табличке? Все дело ведь в зашифрованном тексте? Там сокрыта какая–то важная информация?

– Откуда мне знать. Али–младший верил, что это какие–то древние заклинания, иначе, зачем использовать столь ценный материал. Обычное письмо или договор выдавили бы на глине.

Барзани поднялся с кресла.

– Мои люди довезут вас до гостиницы. Также по реке. На этот раз, уверен, все пройдет гладко. Рацию оставьте у себя. Вдруг разузнаете что–то новое. Если понадобится связаться – частота вам известна. Канал шифруется автоматически, так что можете говорить, не опасаясь быть подслушанным. Со своей стороны обещаю делиться информацией, которую добуду, и которая может представлять интерес для вашей статьи.

Дэвид холодно поклонился. Руки пожимать друг другу не стали.

Барзани был прав. Обратное путешествие действительно прошло без происшествий. Первую часть пути Дэвид проделал с повязкой на глазах. Ее сняли, как только лодка снова оказалась в черте города. «Мост 14 июля» был пуст.

В гостиницу репортер вошел, когда на часах было начало пятого. Он поднялся к себе в номер и открыл дверь. Едва Дэвид протянул руку к выключателю, как кто–то стремительно бросился на него и повалил на пол.

Глава VI. Пасть гиены


Персидская империя,

местность в трех дневных переходах

к югу от Вавилона,

30 июля 331 года до н.э., 17 часов 15 минут


Пловец и лодочка, знаю,

Погибнут среди зыбей;

И всякий так погибает

От песен Лорелей.

«Лорелея», Генрих Гейне,

пер. А.Блока


На закате, когда тюльпаны, провожая солнце, закрывали бутоны и клонились к земле, а ветер нес к подножию высоких серебристых тополей речную прохладу, на поляне недалеко от идущей с севера на юг дороги встретились двое. Первый — широкоплечий мужчина средних лет с курчавой черной шевелюрой и такой же, правда, уже тронутой едва заметной проседью бородой. Второй — примерно того же возраста, что и первый, но огненно рыжий, не носивший бороды вовсе. У первого кожа была бронзового оттенка. У второго — бледно–белого. Оба при этом были эллинами и наедине друг с другом говорили по–гречески.

– Выяснил, как вы войдете? – спросил первый.

– Нет ничего проще. Переберемся через частокол да порежем их, – ответил рыжий, – нас четверо, против десяти–то потянем.

– Без нужды не убивайте. Там нет персов. А если погибнут местные, то ущерб для нас будет огромным. Раструбят повсюду, что шпионы Александра вырезали вавилонян. Нам это не к чему.

– Тебе легко отдавать приказы. Исполнять–то нам. Так, как ты говоришь — возни в два раза больше.

– Ничего, – произнес первый тоном, не терпящим возражений, – повозитесь.

– К тому же захватить маяк это только полдела. Важно еще, чтобы в крепости не поняли, что он – под нашим контролем. А с этим–то как раз и проблема. Крепость и маяк в прямой видимости друг от друга. И днем и ночью где–то раз в час, иногда чаще они обмениваются световыми сигналами. Как бы это лучше сказать, перемигиваются что ли. Из крепости посылают запрос, а с маяка отвечают. Один раз у них там, похоже, что–то пошло не так. Всадники налетели тут же. Старший их долго орал. Я в трубу видел. Так что кого–то из захваченных живьем придется расспросить с пристрастием, как и на какое количество световых сигналов отвечать. Это я к тому говорю, что без пыток, как ты хочешь, Элай, все равно не обойтись.

– Я сказал, оружие применять только в случае крайней необходимости, а ты про пытки! Одно дело сделаем, другое завалим. Давай, рассказывай, что там за сигналы, – приказал тот, кого рыжий назвал Элаем.

– Да нечего особо рассказывать. Я на ветке в первый и второй день зарубки делал, а потом надоело. Бессмыслица какая–то. Вообще никакой системы.

– И ветку ту ты, Леон, конечно, с собой не принес, – скорчил недовольную гримасу Элай.

– Может еще и дерево, на котором я сидел, спилить, да волоком тебе притаранить? – возмущенно ответил названный Леоном. – А вообще я запомнил, если надо. Не все, но... Вот, например, в первый день из крепости подают пять сигналов, с маяка отвечают десятью. Сигналят четыре раза, а в ответ — одиннадцать. Ночью с крепости – девять, с маяка — опять одиннадцать. Затем пять и не десять, как в прошлый–то раз, а, чтоб им всем сгинуть в пустыне, – пятнадцать! Тогда же следом – семнадцать и три – обратно.

– А вечером в форт кто–то приходил, – кивнул грек, который, как стало ясно из диалога, был начальником над рыжим.

– Откуда узнал!? Тоже следил? Мне, значит, не доверяешь? – огненные брови рыжего сошлись к переносице.

– Дурак ты, Леон. Как только ты в банде своей так высоко поднялся. Ну, полно–полно–то бычиться. Ты – мой самый верный товарищ. Кто вечером–то приходил?

Леон по–прежнему смотрел на начальника недоверчиво, но все же ответил:

– Все три дня, что я следил за маяком, незадолго до заката из крепости приезжал старикашка. На одном муле, значит, он, а сзади, на привязи – второй и мешок на нем. Я решил, что это кормежка для десяти человек, но ты–то откуда про старика проведал?

– А я, пока ты про сигналы не рассказал, ничего о нем и не знал. Просто кто–то должен был доставлять пароль на маяк на следующие сутки. Пять и десять, четыре и одиннадцать – и то и другое в сумме – пятнадцать. Ночью, девять плюс одиннадцать, пять плюс пятнадцать, а также семнадцать и три. Все пары чисел при сложении дают двадцать. Понимаешь теперь? Старик сообщает дежурным на маяке определенное число. Они отсчитывали, сколько раз им сигналят, отнимают от известного им пароля и ответ отправляют назад. А когда переполох подняли, о котором ты говоришь, они, значит, что–то напутали.

– Так просто! – хлопнул себя ладонью по лбу Леон.

– Один запрос и один ответ на весь день вводить было бы глупо. Заранее договариваться о разных вариантах на сутки вперед — запутаешься. А так для стороннего наблюдателя перемигивание маяка с крепостью выглядит абракадаброй. Уверен, они и с другими маяками на реке также поддерживают связь. В крепости помигали, ответ получили, сложили два числа, если верно, то можно быть спокойным — все в порядке, водный путь под контролем, судам ничто не угрожает.

– Ну, ты и голова, Элай. Извини, что вспылил тут.

– Считай, что я уже забыл об этом. Караван удалось задержать?

– Атрей все устроил. К узкой и скалистой протоке, местные зовут ее «Пасть гиены», суда подойдут ночью. Луны сейчас нет, так что будет кромешная темнота. А далее им один только путь будет – на дно.

– Значит, действуем, как и планировали. Штурм начинайте, как только узнаете новый пароль. Я – на плотине.

– Один–то справишься? – скептически посмотрел на начальника Леон.

– Не сомневайся.

Когда заговорщики разошлись каждый в свою сторону, караван из восьми судов, о котором они вели речь, миновал очередной поворот великой реки и неспешно вышел на просторы озера Лахама7. На палубе первого из кораблей, скрестив ноги, сидел щуплый, весь покрытый причудливыми тату индус.

Размеренный бой барабанов болью отдавался в его висках. Парс прислушивался к собственному сердцу. На десятый день плавания по Евфрату оно, казалось, стало биться в такт ударам бамбуковой дубинки по туго натянутой коже.

По морю добрались без приключений. Помотало и помутило, конечно, и слонов, и погонщиков, но в целом перенесли плавание без потерь. В устье же махаутов8 и животных перевели на суда особой конструкции – широченные и плоскодонные. Капитан, правивший караваном, рассказал, что их в кратчайшие сроки построили по приказу самого сатрапа!

Таких кораблей Парс еще никогда еще видел: три ряда весел, посередине надстройка. Две трети гребцов были рабами. Их легко было отличить по кандалам на ногах. Остальные – вольнонаемные. Операция проводилась в условиях строжайшей секретности. Пятнадцать бесценных боевых слонов из далекой Индии – родины Парса – ждали в Вавилоне к исходу недели, поэтому и остановок почти не делали, плыли даже ночью. Лишь утром возникла небольшая заминка, заставившая задержаться до полудня. Капитан взялся наверстывать упущенное, потому и барабан на корме бил чаще прежнего. Гребцы погружали весла в воду в такт его ударам, а индусу казалось, что делают они это в такт его сердцу.

По берегам росли пальмы. Время от времени встречались небольшие форты, а раз в день попадались настоящие крепости. Одна из двух главных водных артерий Междуречья прекрасно охранялась. Окинув невозмутимым взглядом озеро, в которое вошли корабли, Парс вновь погрузился в воспоминания.

Индус часто задумывался над тем, как получилось так, что он, появившийся на свет в крестьянской семье, чьи родители были убиты стадом разъяренных слонов, стал профессиональным погонщиком. Историю гибели отца и матери ему много раз рассказывал человек, заменивший их. Племя Парса пришло на берега реки, не имевшей в те времена даже названия. Рубили деревья, отвоевывая у джунглей землю под посевы. Пни жгли прямо в поле, удобряя пашню золой. Дома огораживали частоколом из толстых бревен. Все обитатели уничтожаемого людьми леса вынуждены были уходить дальше вглубь чащи. Все, кроме слонов. Это сейчас–то Парс уже знает, что они умеют смеяться, плакать, сочувствовать чужой беде, воспитывать потомство совершенно не так, как другие звери, и хоронить сородичей. Но тогда ни он — неразумный малыш, ни его соплеменники не имели об этом ни малейшего представления.

Нападение на деревню произошло незадолго до рассвета, когда все спали. Огромные самцы бивнями сокрушили ворота, и все стадо ворвалось внутрь. Первым делом они разрушили амбар в центре поселения. Весь запас семян был уничтожен. Если бы кто из обитателей деревушки и выжил, они все равно были бы обречены на голодную смерть. Но никто не уцелел. В пробитые слонами бреши устремились почувствовавшие запах крови тигры. Никогда прежде предки Парса не видели ничего подобного. Казалось, разные звери, в природе лишь обитающие неподалеку друг от друга, сейчас действовали заодно!

Парса нашли не на руинах разграбленного поселения, а в поле. Спустя пару лет оно вновь заросло джунглями. Люди надолго покинули те места. Повзрослев, махаут понял, что слоны защищали свою территорию. У них был выбор – смириться и уйти или остаться и сражаться. Они свой выбор сделали и победили.

– Огонь! – закричали на носу.

Впереди и справа по курсу в наступающих сумерках, действительно появилась едва заметная мерцающая точка. Удары в барабан вновь ощутимо ускорились. Передохнуть гребцам теперь удастся не скоро. Для быстрой проводки кораблей с ценным грузом хитроумные персы ввели специальную световую сигнализацию. На самых опасных участках они построили маяки, позволяющие избегать порогов, огибать мели и входить в нужные протоки. На реке действовало правило правой руки: сигнальные огни полагалось оставлять справа по борту.

Лоцман отдал команду, и судно взяло левее. Маяк приближался. Теперь уже можно было даже различить фигуру копейщика, возвышавшуюся за частоколом рядом с горящей чашей. Парс уже знал, что в землях, куда приплыл он и его погонщики, для освещения используют удивительное топливо – черную пахучую маслянистую жидкость, которую черпают прямо из ям, вырытых в земле. Махаут оглянулся назад. Цепочка сигнальных огней по бортам судов стала не такой вытянутой, как раньше. Отставшие стали нагонять впереди идущих.

В том, что слоны обладают разумом, Парс не сомневался. Наблюдая за ними из засады, он много раз видел, как взрослые особи уничтожают определенные растения, вырывая их с корнем. Делали они это не ради забавы. Под прополку попадали либо ядовитые, либо горькие на вкус побеги. Стадо уничтожало сорняки, расчищая пространство для тех трав, кустов и деревьев, которыми оно привыкло лакомиться. Ни одно другое живое существо, кроме людей, так не поступало.

Племя, приютившее сироту, занималось приручением диких слонов и превращением их в слонов боевых. Мальчик постепенно перестал панически бояться этих огромных животных. Однажды он стал свидетелем того, как взрослый самец угодил в ловушку. Ее вырыли на тропе специально для отлова молодняка. Невысокое животное, попавшее в яму в форме конуса, не могло самостоятельно взобраться наверх. Этот же статный красавец вырвался из западни, но при этом подвернул ступню. Он страдал, его качало из стороны в сторону, и каждый шаг давался с болью. Слоны не могут ходить на трех ногах, и раненный зверь был вынужден опираться на поврежденную конечность. Яростный рев разнесся над джунглями.

Новые соплеменники Парса издали наблюдали за беднягой. Взрослый слон им был не нужен – такого уже никогда не заставишь подчиняться. Приручению поддаются лишь молодые особи в возрасте до четырнадцати лет, а вообще–то, чем моложе – тем лучше. На подмогу искалеченному прибежали три самки. Одна из них угрожающе растопырила уши, наклонила голову, подняла хобот и сделала несколько шагов в сторону двуногих. Посыл бы понятен: не смейте приближаться. Двое других прислонились с боков к раненому, и вся троица заковыляла в сторону леса. Восторгу Парса не было предела: ни грозные львы, ни хитрые шакалы, ни благородные гималайские медведи, ни дерзкие мангусты так не поступали. Да, они защищали свое потомство от зверей или людей, некоторые охотились стаями, но никто из них никогда не приходил на помощь попавшему в беду сородичу.

Тот взрослый самец выжил. Парс встречал его позже: он так и продолжал прихрамывать. Прошли годы и из непонятных и вселяющих ужас тварей, слоны превратились для мальчика в непростых, но преданных друзей. Пять лет назад после смерти человека, заменившего ему родителей, Парс стал главой племени. Его признали лучшим махаутом, и теперь он вместе с другими погонщиками направлялся в далекую страну по призыву грозного, но очень богатого царя. Деньги за 15 боевых слонов обещали огромные. Половину из них они уже получили. Остальное заплатят по прибытии в Вавилон — город, прекраснее которого, как рассказывали, нет и никогда не было на свете.

Темнота окутала корабль со всех сторон. Берега скрылись из виду. Маяк остался позади. Караван шел плотным строем. Вдруг где–то далеко впереди полыхнуло. Свет озарил пологий левый берег и скалы на правом. Лоцман, дремавший на носу, вскочил и что–то закричал. Гребцы замерли.

– Назад! – услышал Парс знакомое слово. За месяцы плавания он уже стал неплохо понимать персидскую речь.

Сигнальщики на корме стали размахивать факелами. Какое–то время судно еще двигалось по инерции. Спустя минуту–полторы послышался приглушенный расстоянием раскат грома, а еще через несколько мгновений огромная волна обрушилась на корабль. Массивное судно накренилось и стало вращаться. Трещал каркас, кричали люди, ревели слоны. Корму задрало вверх. Шедшее позади судно завалилось на бок. Мощный, непонятно откуда взявшийся на спокойной реке, поток нес их прямо на скалы.

Индус вскочил на ноги и, балансируя на пляшущей под ним палубе, бросился к трапу. Слоны метались каждый в своем небольшом ограниченном канатами загоне. Первый — Хан, любимец Парса, беспорядочно бил бивнями по переборкам. Второй — по кличке То–тэ – поджал хвост и обезумевшими глазами смотрел на вожака. Погонщики и их помощники – все четверо были здесь же. В трюм хлынула вода.

– Канаты! – коротко приказал Парс.

С толстыми веревками удалось справиться довольно быстро, но путь к спасению был отрезан деревянной переборкой, возведенной уже после того, как слонов погрузили на корабль. Ее должны был разобрать лишь после прибытия к месту назначения.

Индус вспомнил, как на родине, в порту Бхарукаччха животные наотрез отказывались подниматься по трапам. Хан уперся, и сдвинуть великана никак не удавалось. Остальные смотрели на лидера и на команды не реагировали. Парс долго поглаживал слона по хоботу, чесал за ухом и шептал: «Мы вернемся, обязательно вернемся, я обещаю тебе».

Подчиненные изумленно взирали на начальника. И вожак поверил. Он мотнул головой, сделал один шаг по сходням, другой и скрылся в трюме. Его примеру последовали и остальные.

Теперь получалось, что махаут не сдержал своего слова. Вода поднялась до колен. Хан бросался из стороны в сторону. Парс отдал животному короткую команду – послушается ли? Послушался. Слон согнул правую ногу. Индус запрыгнул сначала на нее, затем на шею. Прокричал еще пару приказов. Мощными, но короткими ударами бивней, уже без истерики, методично Хан начал крушить преграду. В стороны летели обломки толстых досок. Судно продолжало вращаться. Вода затопила трюм на две трети. Другие погонщики хватались за спины слонов, пытаясь удержаться на поверхности.

Брешь быстро расширялась, но вода прибывала еще быстрее. Повинуясь еще одной короткой команде, Хан сделал полшага назад и рванул вперед. Через мгновение он, расшвыривая в стороны куски переборок, выскочил на палубу. Второй самец бросился за ним, но едва он вырвался наружу, как судно переломилось надвое. Огромный водоворот поглотил обломки корабля, а вместе с ним людей и животных.

Глава VII. Ферзан


Молвил и снова стрелу он спустил с тетивы своей крепкой...

Гомер, «Илиада»,

пер. В. Вересаева


По дну опустевшего водохранилища бродили крестьяне и голыми руками собирали трепыхавшихся в илистых лужах сазанов. Груду камней и балок, из которых была сложена плотина, разметало в стороны так, что часть обломков лежала на расстоянии в сотню шагов. Пахло серой.

Ферзан – в прошлом ученый, а сейчас командир тысячи бессмертных9 вынул из колчана стрелу. Череп этого довольно молодого еще чиновника был сильно деформирован. Сначала при рождении повитуха прихватила голову будущего тайного царского советника щипцами так, что над надбровными дугами образовались вмятины. А затем, уже в юном возрасте, ему сломали нос, от чего он стал острым и немного загнутым вверх.

Десять солдат с захваченного маяка стояли на коленях – начальник караула впереди, остальные за ним. То ли от перенесенного ночью ужаса, то ли от одного вида высокого начальства все они выбивали зубами мелкую дробь. У многих текли слезы. Рядовые боялись даже оторвать взгляд от земли, а старший может и рад был бы вперить взор в песок, но не мог. Обеими руками он крепко держал голову.

Это Макута постарался, – улыбнулся Ферзан. В пыточном искусстве его верный слуга и телохранитель был истинным художником. Использовал один из своих любимых приемов: сделал провинившемуся командиру караула надрез с двух сторон шеи. Тут главное, – любил рассуждать Макута, – не задеть крупные сосуды, иначе дух из тела вмиг вместе с кровью улетучится. Рассекать нужно только мышцы — те, что поддерживают голову на плечах. Тут уже арестованному никуда и не деться: опустит руки, хребет вмиг переломится.

На войне Макута таким образом доставлял вражеских командиров. Проберется в чужой лагерь, захватит заложника, обездвижит, разрежет мышцы, объяснит, что будет, если руки отпустить, и остается только подгонять обреченного острием копья или кинжала. Бежали все как последний раз в жизни, спотыкались, но башку держали цепко.

Ферзан как–то возразил, дескать, нельзя так рисковать, а ну как важный свидетель, из которого еще не вытянуты все показания, решит покончить с собой. Но Макута, знаток душ человеческих, возразил, что в его практике еще не было случая, чтобы даже ослабляли хватку. Вот и сейчас начальник караула вцепился в виски так, что аж пальцы побелели.

– Тей–ха! – крикнул Ферзан, и шагах в пятидесяти от него слуга подбросил в воздух голубку.

Птица устремилась в небо. Но полет был недолог. Стрела, выпущенная командиром бессмертных, поразила ее в шею. Полетели перья, и мертвое тельце упало в траву.

– Так говоришь, их было много? – обернулся Ферзан к командиру караула. – Только подумай, прежде чем отвечать. Солжешь снова – умирать придется на столбе10.

Угроза возымела действие.

– Я видел четырех, – ответил несчастный.

Из переставших было кровоточить порезов вновь заструились красные ручейки.

– То есть четыре человека, а не несметная толпа, как ты заявил ранее, ворвалась на маяк и разоружила десять хорошо обученных воинов... Тей–ха!

Еще один голубь взмыл вверх и спустя несколько секунд рухнул вниз. Лук в руках царского посланника бил без промаха.

– Это были не люди, мой господин, – залепетал солдат, – все покрытые шерстью, со стальными когтями, быстрые как молнии и бесшумные как кошки. Я не успел даже рот открыть, чтобы подня… трево… даже… ничего... кошки... когти...

– От других тоже ничего путного не добиться, – прошептал Макута, склонившись к самому уху хозяина, – повторяют одно и то же с небольшими вариациями. Напали, дескать, демоны. Все с ног до головы волосатые, с клыками и когтями, лишили разума, отняли способность двигаться, ослепили и прочий вздор. Темные, необразованные дурни.Начальник караула окончательно сорвался на бессвязные причитания.

– Все разом врать не могут, – отозвался Ферзан, – они видели что–то, что не укладывается в их представления об этом мире, что–то, что поразило их физически и внесло смятение в разум.

Более верного и смышленого слуги у Ферзана никогда не было. Вот и сейчас Макута покрутился в толпе и доложил, о чем шепчутся невежественные аборигены. А говорят они, что, якобы, греческие боги сильнее персидского. Ясно же, что сам Зевс ударил по плотине и разрушил ее именно в тот момент, когда суда персов вошли в протоку.

Ферзан окинул взглядом простиравшуюся внизу долину. По водной глади сновали лодки. Время от времени они приставали к устланному обломками берегу, и из них выносили утопленников. Тела складывали рядами. Большинство погибших были рабами. Скованные кандалами ноги не позволили им выплыть.

Но с этими потерями можно было смириться. Главное – слоны уцелели. Окруженное многочисленной пешей охраной стадо мирно паслось неподалеку. Греки, – а в том, что за диверсией стояли шпионы Алекандра, Ферзан не сомневался, – ничего не знали об этих огромных животных. Они даже не подозревали, что пытаются потопить прекрасных пловцов. К счастью, все суда были разрушены огромной волной, и слоны вырвались наружу.

Главный погонщик на ломанном персидском сообщил, что тайное оружие царя Дария в предстоящей схватке с вероломным противником если и пострадало, то не сильно. У двух из пятнадцати – незначительные вывихи. Понадобиться неделя–другая на восстановление. Ушибы у других — вообще не в счет. Это для боевых слонов пустяки, так что хоть завтра ринутся в бой, если будет приказ.

Но Ферзан все равно был в бешенстве: как верно шпионы Александра все просчитали! Тайный код, введенный для контроля пунктов охраны на реке, вскрыли. Направили корабли в узкую протоку, рядом с которой находилось крупнейшее в этом районе сатрапии водохранилище. Разрушили дамбу. Они же, – в этом тоже не было никаких сомнений, – задержали караван, для того, чтобы он проходил нужное им место ночью. Незадолго до катастрофы суда встали: весла гребцов пришлось несколько часов высвобождать из прочных, конского волоса сетей, которыми было перегорожено русло.

Единственное, чему царский посланник не находил объяснения, так это то, чем они смогли разрушить плотину. Ведь не брать же в расчет лепет глупых аборигенов о том, что им помог сам Зевс. Но с этим он разберется позже, когда поймает этих хитрых и изобретательных лазутчиков.

– Тей–ха! – прокричал Ферзан, и еще одна птица выпорхнула из рук слуги.

Против обыкновения она не рванула сразу под небеса, а перевернулась и заскользила к земле. Стрела настигла его буквально в локте от спасительной травы. Пух прыснул во все стороны.

Со стороны реки на полном скаку приближался всадник. Спрыгнул на землю, упал ниц.

– Мы их нашли, мой господин. Пять греков с лошадьми видели на старой дороге. Они направлялись в Вавилон. Мы организовали погоню.

– И это ты называешь «нашли»?

Макута обратил внимание на мизинец на правой руке царского посланника, который нервно подрагивал. Это всегда означало у него крайнюю степень возбуждения. И было от чего. Ясно, что догнать уже никого не удастся, а в Вавилоне – городе, который многие справедливо называли центром мира, жили тысячи эллинов. Поди найди среди них нужных.

– Коня, – приказал Ферзан.

Один из слуг подвел ему вороной масти жеребца, а второй пал на колени, уткнувшись лицом в дорожную пыль. Чиновник наступил на спину скрючившегося человека и уже с нее взобрался на коня. Почувствовав седока, тот сделал несколько резвых шагов в бок.

– Господин, что прикажешь делать с этими трусами? – крикнул Макута, показывая в сторону стоящих на коленях солдат.

Ферзан взглянул на арестантов. Не произнеся ни слова, он стремительным движением выхватил из колчана у правого бедра две стрелы. Рывком натянул тетиву. Еще через секунду два наконечника пронзили бедняге, который держался за щеки, запястья. Он ахнул, вскинул руки, голова неестественно завалилась на бок, а тело начало содрогаться в конвульсиях.

– Убейте их, – произнес вельможа, и конь его галопом рванул в сторону Вавилона.

Набегающие потоки жаркого воздуха не могли остудить горящие щеки царского посланника. Ночная вылазка греков – это вызов ему лично, его карьере, его благосостоянию, его будущему. Если эллинов не остановить, то диверсии продолжатся одна за другой. Предстояла серьезная работа по поиску шпионов. И начать ее следовало с голубей.

Глава VIII. Агния


Лоб у неё – слоновой кости пир,

Её глаза – сапфир,

Ланиты – красных яблочек обилье,

А губы – вишни, искушать весь мир,

Грудь – словно чаши сливками налили,

Соски – бутоны лилий.

Эдмунд Спенсер, «Эпиталамион»,

пер. А.Лукьянова


Прохладная вода струилась между тонкими, изящными пальцами. Пробивавшиеся сквозь листву лучи заходящего солнца тепло ласкали перламутровую девичью кожу и посылали прощальный привет устилавшей берег сочной зеленой траве. Агния с закрытыми глазами сидела на созданном природой мягком ковре. Ветерок пролетел над лежащей чуть в стороне от водной глади туникой девушки и поднялся к ее золотистым, с медным отливом локонам.

Наступали сумерки. Она любила это краткое время суток. Дневные звуки умолкали. Затих печальный, похожий на флейту свист дрозда. Замерли трескучие крики озерной чайки. Завершили свои переговоры о чем–то, безусловно, важном малиновки. Над самым ухом пронесся в сторону ивовых зарослей суетливый шелкопряд. Важный шмель, сделав вираж над поляной, торопливо уносил свои перепончатые крылья туда, где припозднившегося собирателя нектара ждала его огромная семья. Хищница–стрекоза, непредсказуемо–нервно маневрируя, готовилась к последнему броску в сторону неподвижно висящего над ручьем роя мошкары. Издавая громкие фыркающие звуки, с дерева неуклюже спланировал жук–олень. Ранний сверчок приступил к репетиции своей монотонной арии. Негромко пощелкивая, лопались спелые стручки сезама. Потрескивали стволы мрачных темно–зеленых кипарисов. С согнутых веток ивы изредка падали капли.

Влажные, цвета лепестков анемона губки Агнии бесшумно шевелились. Она молилась. Обращалась к живущим в реке наядам, просила принять ее жертву и исполнить желание. Недавно девушке исполнилось шестнадцать11. Матери своей она не помнила. Она умерла при родах. Элай – отец боготворил своего ребенка. Он мечтал о сыне и поэтому, когда родилась дочь, пошел против традиций. Агния, как и ее сверстники мужского пола, обучалась чтению, письму, счету, музыке, гимнастике и танцам. Сообразительной от природы, ей легко давались риторика и диалектика. Два года назад она вынуждена была бросить едва начавшиеся занятия в палестре12 и уехать вместе с родителем из дорогой сердцу Киликии13. Занятия продолжались, но уже дома, вдалеке от любопытных глаз и, что самое печальное, в одиночестве. Агния со слезами на глазах вспоминала своих друзей, ставших, наверное, уже совсем взрослыми и подруг, большинство из которых вот–вот должны переселиться в дома своих мужей.

Нельзя сказать, что она вела замкнутый образ жизни. За два года она освоилась на новом месте, но ее отец занимался опаснейшим делом, и это накладывало на девушку строгие ограничения. Гости не появлялись в ее доме. Не было никого, с кем можно было бы пооткровенничать, поделиться своими мыслями и переживаниями.

По ночам, особенно при полной луне на юную гречанку наваливалась такая тоска, что хотелось бежать без оглядки куда угодно, лишь бы только подальше от этого огромного, красивого, но все же чужого Вавилона. Разве могла протекающая здесь полноводная, всегда неспешная, оливково–песочная река заменить собой море?

Да, здесь жила многотысячная община, говорившая с Агнией на одном языке, но девушка все равно ощущала себя на чужбине. А главное, что не давало ей, уже повзрослевшей покоя, – это сжимавшее сердце ощущение, что она лишена чего–то важного.

Агния вела переписку с подругами. Ее ровесницы, как и положено, в пятнадцать лет все принесли на алтарь свои локоны14. А что оставалось ей? Что ждало впереди её? Одинокая старость? Неужели она так и умрет девственницей и не встретит того единственного, кому можно было бы доверить распустить ее пояс?15 С одной стороны, отец не мешал ее знакомству с молодыми людьми и, наверное, был бы не против этого, но где найти их при её–то образе жизни?

Дни сливались в недели, недели в месяцы. Время шло, а ничего не менялось. Она ждала любви и просила о ней речных нимф, дочерей Зевса.

«Пусть это будет чувство подобное эросу, – шептала Агния, – сильное, страстное, всепожирающее, то, которому невозможно противостоять, которое притягивает двух людей, бросает их в объятия друг другу. Пусть вспыхнет оно стихийно, наполнит душу восторгом. Согласна даже и на то, чтобы это была мания – безумная одержимость, заставляющая рассудок умолкнуть, помешательство, но взаимное и без раздирающей грудь ревности. А завершится все пусть долгим и прочным браком, в котором царит строге16 – нежное, ласковое, теплое чувство, не позволяющее двоим усомниться в том, что они действительно любят друг друга».

Брошенная в воду горсть ячменных зерен пошла ко дну. Жертва была принята.

Приближалась ночь. Надо было спешить. Девушка быстро поднялась, и в этот момент за ее спиной хрустнула ветка.

Быстро обернувшись, Агния успела заметить мелькнувшую тень. Раньше она никого здесь не встречала. Это место принадлежало только ей. Но теперь, она была уверена, там, за деревьями, кто–то был – либо дикое животное, либо человек, либо сатир. Больше некому.

Затаив дыхание гречанка сделала пару шагов к одежде. Схватив сандалии и тунику, Агния пустилась наутек: сначала по траве вдоль ручья, затем в лес — туда, где начиналась едва заметная тропинка. Страха не было. Ветки хлестали по лицу, в ушах шумело, сердце вырывалось наружу, и одновременно ее охватил восторг и эйфория, радостное, блаженное веселье. Именно такие чувства, должно быть, испытывают нимфы, убегающие от надоедливых и похотливых сатиров.

Рядом с опушкой юная атлетка быстро оделась. На большом тракте, ведущем от далекой северной оборонительной стены к Вавилону, как всегда в это время суток было многолюдно. С дальних полей в город плелись крестьяне, рабы тащили собранные в садах корзины с фруктами, рыбаки переваливали с лодок в огороженные тростниковыми загородками садки дневной улов, груженные товарами верблюды спешили до темноты добраться к стойлам. На величественный город неторопливо опускалась ночь.

Не протолкнуться было и на дороге Процессий, начинавшейся сразу за воротами Иштар: сотни мастеровых, торговцев, менял; телеги, груженные товаром; важно ступающие впряженные в них задумчивые быки; лошади, нетерпеливо бьющие копытами по плитам мостовой; безразлично машущие хвостами ослы; богато украшенные паланкины с восседавшими в них важными вельможами и тянущие к ним грязные ладони нищие. Вся эта разнопородистая масса людей и животных умудрялась каким–то образом разминаться друг с другом и медленно следовать каждый в своем направлении.

Агния протиснулась между пегим крупом мотавшего белесой башкой мула и седым толстячком, волокущим на плече амфору, ловко нырнула под оглоблю замешкавшегося, косящего грустным, с проволокой глазом вола, и едва не влетела в волокущего низенькую деревянную лесенку глашатая.

Надутый от важности возложенных на него обязанностей этот служака внешне напоминал пивной бочонок на табуретке. Девушка растянулась в улыбке, так как сходство стало еще большим, когда он приставил лесенку к стоящему на тротуаре каменному постаменту и взобрался на него. Пыхтя от напряжения, глашатай принял величественную позу – втянул живот, расправил плечи, поднял вверх и повернул немного в сторону свою брылястую голову и тихонечко пробормотал какое–то речевое упражнение: что–то похожее «ры–ру–ра». Пухлые щеки и губы его при этом ритмично подрагивали.

Затем он набрал полные легкие воздуха и громыхнул так, что вздрогнули не только животные, но и люди. И те и другие повернулись в его сторону. Первые навострили уши, вторы открыли рты.

– Славные люди славного города, – разнеслось над толпой, – верховный правитель Вавилонии, Сирии и Киликии Мазей, милостью всех богов, желает сообщить следующее!..

Агния разглядывала глашатая и продолжала улыбаться. На сей раз уже не потому, что он нелепо выглядел, а потому что произносил нелепые слова. Всем ведь уже было известно, что Мазей перестал быть сатрапом Сирии, и тем более Киликии. Под его властью и под властью царя Дария из перечисленных стран оставалась лишь Вавилония. Все остальное уже больше года, как завоевано Александром.

Когда пришли вести о том, что войска царя, объединившего всех эллинов, прошли Сирийские ворота – ключевой перевал, отделяющий Киликию от собственно Сирии, что Тарс – город, где родилась Агния, теперь избавился от персидского владычества, ее отец устроил праздничный ужин. Конечно, пировал он с друзьями втайне от всех, но от этого веселье не было менее радостным.

– Назначается вознаграждение в размере десяти мин серебра за поимку злодеев, которые совершили дерзкое убийство у ворот Второго канала, – продолжал тем временем глашатай, смахивая то и дело рукавом выступавший на лбу пот, – как заверил сиятельнейшего сатрапа глава городской стражи, многоуважаемый Сорбон, преступление будет раскрыто в кратчайшие сроки, а преступники будут неминуемо найдены и казнены.

Агния слышала, конечно, об ужасном убийстве совсем еще молодого египтянина. Тело нашли два дня назад. На рынке торговки обсуждали жуткие подробности этого преступления. Рассказывали, что из несчастного юноши через надрезы на запястьях выпустили всю кровь. Слушать дальше девушка не пожелала и потому заткнула уши.

Поговаривали, что убийство могло быть ритуальным, связанным верованиями детей Нила. Якобы и раньше случались подобные преступления, но на этот раз погибший был сыном жреца. Египетская община роптала и в коллективной жалобе на имя этого самого Сорбона недвусмысленно выражала свое недовольство. Власти потому и назначили за поимку преступников такую большую сумму, чтобы прекратить всякое брожение в умах.

Агния поежилась от неприятных мыслей. Ей вдруг показалось, что с противоположной стороны дороги Процессий ее кто–то разглядывает. Девушка украдкой посмотрела в ту сторону, но ничего толком не увидела. В последнее время она уже перестала удивляться тому, что мужчины часто на нее поглядывают, а некоторые, случалось, просто нагло пялились.

– Сатрап Мазей рад сообщить, – продолжил тем временем оратор, – что в гости к нему, а также ко всем остальным обитателям города Бога17 пожаловали бессмертные. Достойнейшие воины великого царя Дария прибыли для участия в торжественном параде, который состоится через неделю. На все время их пребывания проституткам и торговцам, а также владельцам бань и кабаков запрещено повышать цены. Нарушители будут проданы в рабство, а их имущество выставлено на аукцион.

Накануне отец говорил о том, что в Вавилон прибыла сразу тысяча всадников. Они считались элитой персидского войска, гвардией царя Дария и одновременно его личной охраной. На простых обывателей эти люди, как правило, наводили ужас.

– Отныне и вплоть до особого распоряжения вводятся новые правила навигации, – перешел к чтению третьего объявления оратор, – в целях ускорения движения товаров и грузов военного назначения запрещается любое перемещение по реке торговых судов в ночное время без специального, письменного разрешения. За нарушение правил назначается наказание…

Агнии стало скучно, и она юркнула в переулок. Надо было еще успеть до наступления темноты добраться домой. Не потому, что отец будет волноваться: он–то как раз в отъезде, а потому, что не пристало девушке одной разгуливать по городу после того, как зажигали фонари.

Не успела она пройти по переулку и десятка шагов, как вслед за ней свернул прохожий. Его лицо и фигура были почти полностью скрыты под дымчато–серым плащом с капюшоном. О незнакомце можно было лишь сказать, что он довольно высок и широк в плечах. Особенными выглядели его башмаки. К их кожаным задникам была приторочена пара бронзовых шипов, о предназначении которых можно было только догадываться.

Неизвестный шел неторопливо, придерживая капюшон так, что были видны лишь его глаза – большие, с едва заметным прищуром. Они излучали изумрудный блеск из–под чуть сведенных, воронова крыла бровей.

Едва Агния свернула на очередном перекрестке, как молодой человек резко прибавил шаг, от чего медные шипы на его башмаках еле слышно звякнули. Девушке достаточно было обернуться для того, чтобы обнаружить слежку. Но на всем пути до дома она этого ни разу не сделала.


Глава IX. Эгиби


Как болит голова, принесите сандала скорей,

Из страны Искандера зовите сюда лекарей...

Песни Шираза,

пер. А. Ревича


Цепкого, как бы вскользь брошенного взгляда было достаточно, чтобы оценить все происходящее внутри просторного помещения. Главное отделение торгового дома Эгиби работало как прекрасно отлаженный механизм. На длинной лавке вдоль левой стены ожидали посетители – по виду сплошь люди небогатые. Служащие, рассматривавшие дела о выдаче займов или собиравшие взносы, располагались за расставленными в шахматном порядке столами. За очередностью следил опрятный распорядитель.

В целом – ничего необычного. Внимание Элая привлекала одна из женщин. Она сидела, выпрямив спину, с отсутствующим взором. Лет тридцати пяти. Худая. Гладкие черные волосы спадали на плечи. Красивое, смуглое, но заплаканное лицо. Была в ней одна странность. Обычно, – напомнил себе грек, – люди страдающие выглядят сгорбленными. Не зря же говорят «раздавлен горем». Здесь же — идеальная царственная осанка. С нее можно лепить статую самой Афины. То есть, скорее, богини Нейт18: незнакомка была одета как египтянка. Волнение ее выдавали лишь тонкие изящные пальцы, судорожно щелкавшие бусинами четок.

Распорядитель окинул Элая наметанным взглядом и рассудил, что такому человеку не место в общей очереди.

– Позвольте вот сюда, – он аккуратно подхватил эллина под руку и потянул вправо, в сторону огороженного от остального зала плотными занавесами и застеленного коврами закутка, – здесь вам будет удобно.

Грек сбросил туфли.

– Что привело вас к нам, дражайший? – продолжил выплевывать заученные фразы клерк.

Элай вынул запечатанный красной восковой печатью папирус, и поток дежурных любезностей тут же иссяк.

– Сию… сейчас же... минуту, одно лишь... – невпопад затараторил конторщик и, кланяясь, засеменил назад. При этом он оступился и едва не полетел на пол, а убегая, оставил часть полога приподнятой.

Элай откинулся на мягкие подушки и с неудовольствием отметил, что неожиданная сцена вызвала у всех живейший интерес. Безучастной осталась одна лишь египтянка. Ее немигающие влажные глаза по–прежнему смотрели в одну точку.

Как соколица над гнездом, – подумал грек, – того и гляди, очнется, взмахнет крыльями и улетит прочь.

В зал быстрым шагом вошел высокий, плотный, немного сутулый мужчина. Он был довольно молод, но узкие плечи, большой мясистый нос в форме сливы и припухлые губы не позволяли отнести его к разряду красавцев. Клин реденькой бороденки был направлен не вертикально вниз, а загнут вперед. Круглые, широко открытые глаза лучились притворным восторгом.

Раскинув руки в радостном приветствии, козлобородый двинулся к Элаю с явным намерением заключить его в объятия. Но не успел он сделать и пары шагов, как сидевшая египтянка сорвалась со своего места, рывком приблизилась к нему, рухнула на колени и обхватила его ноги своими тонкими и хрупкими руками.

– Помогите! На вас последняя надежда, – воскликнула она, и Элай отметил удивительную мелодичность ее голоса.

– Аэрия, что ты здесь делаешь?! – мужчина с досадой оглянулся по сторонам, всем своим видом как бы прося прощения за неудобную сцену. Он взял женщину за плечи и поднял на ноги. Египтянка тут же уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала.

– Люди говорят, что это жрецы Амамат19, – зарыдала она.

– Пустые слухи.

– А соседский мальчик в прошлом месяце! Совсем еще ребенок. А женщина с того берега? А другие?! – египтянка, вся тряслась, не в силах сдержать свое горе.

– Ну, хорошо, хорошо. Я наведу справки. Все наладится. Надо надеяться, – быстро пробормотал мужчина, похлопывая невменяемую ревунью по спине.

Продолжалось это буквально считанные секунды. Когда минимальные приличия в глазах окружающих были соблюдены, он стал аккуратно, но настойчиво подталкивать просительницу к выходу. Тут уже вбежали охранники и увели ее.

Избавившись от обузы, сутулый заботливо, но несколько неуклюже, разгладил ладонями складки на намокшем от слез щегольском льняном хитоне. Бросив последний, полный неудовольствия взгляд на захлопнувшуюся входную дверь, он уверенно шагнул к Элаю.

– Желаю всяческого здоровья и процветания. Позвольте представиться – Фансани. Управляющий торгового дома и первый помощник его главы Офира Эгиби. А вы стало быть…

– Элай из Тарса. Врач и аптекарь.

Говорил Фансани раскатистым баритоном, немного растягивая фразы.

– Извините за эту сцену, – продолжил он, – бывает, земляки приходят ко мне за помощью. Темные люди считают, что раз я управляю таким крупным хозяйством, то обладаю влиянием. На самом деле, я всего лишь – раб.

Управляющий взялся за мочку правого уха и отогнул ее, продемонстрировав идущую ровно по границе прилизанных черных волос татуировку. Еще один точно такой же знак был нанесен на его левое запястье.

– Я так и не понял, чего она хотела, – Элай постарался, чтобы его голос звучал максимально отстраненно, а реплика не выглядела как вопрос.

Он вдруг ощутил, что хочет узнать об этой женщине как много больше.

– У нее пропала дочь, – недовольно махнул рукой управляющий, – несколько дней назад. Мать считает, что ее похитила некая тайная секта, действующая в городе. Необразованные люди судачат о том, что якобы появились египтяне, которые ратуют за чистоту своей нации. Здесь, вдалеке от родины они убивают тех соотечественников, которые осмеливаются заводить семьи с представителями других народов. Глупые сплетни.

Элай убедил себя в том, что интересуется не ради собственного любопытства, а ради дела. В обязанности его агентов входил помимо прочего и сбор всевозможных слухов. За ними часто стояли реальные события. Грек знал, что с недавних пор действительно участились случаи пропажи выходцев с берегов Нила. Все бы ничего: Вавилон никак нельзя было назвать образцом спокойного и безмятежного города. Как и везде, здесь действовали и организованные преступные группировки, и обычные бандиты–одиночки.

Но пропадавших египтян затем находили с вырезанным сердцем. Разговоры об этом передавались из уст в уста и непременно обрастали всякими вселяющими в обывателей страх подробностями. Говорили, что за всем этим стоит какая–то тайная организация. Дети Осириса и Исиды верили в необходимость сердечной мышцы для попадания в загробный мир. В ней, в их понимании, жила душа человека. И именно ее боги клали на весы, измеряя добрые и злые дела умершего. А если нет сердца, то нечего и взвешивать. Подобной участи египтяне страшились больше всего.

– Да, да. Я тоже слышал какие–то небылицы, – сочувственно закивал Элай, – Есть ли шанс, что ее дочь найдется?

– Между нами говоря, вряд ли, – доверительно произнес Фансани. – Поговаривают, что она связалась с каким–то кападокийцем. Не удивлюсь, если она сбежала с ним.

– И мать об этом не подозревает? – усомнился Элай.

– Порой родители так мало знают о делах детей своих, а их воображение, порождающее страхи за их чад, не знает пределов.

– Верно замечено, – грек по новому взглянул на рассудительного раба, – ты сам, видать, был непослушным сыном. Отец и дети у тебя есть?

– О нет. Не то и не другое. Я вырос сиротой, и всем, что у меня есть, обязан этому дому. Его хозяин мне всегда был вместо отца, и ослушаться его я бы смог разве что в кошмарном сне.

– Ну да ладно болтать, – Элай сменил тон с доверительного на деловой, – что с моими деньгами?

– Они ждут вас. Подтверждение о вкладе в наш Средиземноморский филиал мы получили еще в прошлом месяце.

– Так быстро?

– У торгового дома Эгиби лучшие почтовые голуби в мире. К сожалению, как вам известно, наверное, совсем недавно был введен запрет на их использование. И даже объявлена охота на ни в чем не повинных пернатых.

– И правильно, что объявлена! – горячо возразил Элай, – вы знаете, что власти разыскивают шпионов этого подлого выскочки из Македонии, зовущего себя царем Александром? Якобы они–то и использовали почтовиков для обмена сообщениями с самозванцем. Но теперь то этому, надеюсь, положат конец.

– Конечно, нам это известно, – кивнул Фансани, – позвольте вас спросить, какую сумму вы пришли получить?

– Половину. Оставшееся мне понадобиться чуть позже.

Торговый дом Эгиби имел отделения во всех крупных городах Персидской империи. После потери царем Дарием Малой Азии, Финикии, Палестины, Египта — то есть всех земель, прилегающих на западе к Срединному морю, сложилась странная ситуация. Запрета на торговлю с отторгнутыми македонским царем сатрапиями никто не вводил. Юный военачальник, провозглашенный недавно египетскими жрецами богом, в свою очередь, тоже не чинил препятствий купцам, так что караваны по–прежнему пересекали Великую пустыню20.

Сохранились все прежние экономические связи. Поместив деньги в отделение Торгового дома в городе, находящемся под контролем эллинов, легко можно было забрать их на территории, занимаемой персами. Так почему бы, рассудил командир Элая, не воспользоваться столь удобным способом финансирования тайной миссии в Вавилоне. Перевозить деньги по дорогам было небезопасно. Другое дело — долговая бумага, в которой значится имя получателя.

Папирус, один вид которого произвел столь удивительное воздействие на распорядителя зала, караван доставил накануне. По нему полагалась очень значительная сумма. Именно поэтому в отделении торгового дома Эгиби в Газе его запечатали красным воском.

– Могу ли я полюбопытствовать, насколько позже вам может понадобиться оставшаяся часть денег? – управляющий растянулся в подобострастной улыбке.

– Через неделю или месяц. Не могу точно сказать. Как пойдут дела. Но разве это так важно?

Вопрос этот остался без ответа, так как в общем зале вновь зашумели.

– Я же говорю – ушла вода. Урожай гибнет! Мне семью кормить теперь нечем, не то, что долг платить!

– Молись своим богам, крестьянин, – лениво произнес конторщик, – больше денег ты здесь не получишь. Следующий!

Фансани покачал головой и задрал взгляд к потолку, демонстрируя явное неудовольствие и раздражение.

– С утра нас осаждают, – извиняющимся тоном произнес он, – дамбу разрушило. Не слыхали? Треть посевов ниже по течению теперь останется без воды. Но мы не можем спасти каждого пострадавшего.

– Неужели ситуация настолько серьезна?

– Страшное бедствие, страшное, – проблеял управляющий и понизив голос доверительно зашептал, – скажу по секрету, самое время сейчас делать запасы. Наши люди вовсю скупают оптом зерно. Цены на него уже подскочили, а через месяц–другой вообще взлетят до небес. А земля подешевеет через пару недель. Тоже – самое время будет скупать. Не желаете поучаствовать? С вашими–то капиталами.

Управляющий хитро улыбнулся и постучал щегольски ухоженным указательным пальцем по лежащему на столике папирусу.

– Я подумаю, – отозвался Элай. – А сейчас если не возражаете…

– Да, да! Непременно! Все уже готово, – суетливо защебетал управляющий, – и ваши деньги, и документы для оформления. Половина, стало быть, пока остается на хранении. Вот туда, пройдемте.

Подписание необходимых документов и подсчет денег проходили в прохладной тени раскидистых платанов в примыкающем к дому огромном роскошном саду. Управляющий несколько раз предлагал дорогому во всех смыслах гостю выпить вина или воды со льдом, но тот, видимо, желая поскорее покончить со всеми формальностями, всякий раз отказывался.

Проводили грека, нагруженного двумя увесистыми кошелями с золотом через особый выход. Он вел не на улицу, а прямо на набережную — к мосту через реку. Договорились, что оставшуюся часть из той, что полагалась к выплате сегодня, позже ему доставят прямо домой.

Фансани запер дверь за Элаем и направился к увитой виноградной лозой веранде. Оттуда сквозь резные листья винограда была прекрасно видна та часть сада, где проходила передача денег. В тени полулежал хозяин дома. Его изрезанное морщинами лицо обрамляла редкая всклокоченная седая борода. Такого же цвета волосы на затылке были перетянуты лентой. Кожа лица и шеи была вся покрыта тонкой сеткой бледно–розовых капилляров. Густые брови над выразительно–живыми карими глазами были сведены к переносице, а мешки под глазами отливали свинцом.

О его уже довольно пожилом возрасте говорила не только внешность, но и тяжелое, свистящее дыхание, которое даже сейчас, в минуты покоя, давало о себе знать. При вдохе и выдохе припухлые губы и широкие ноздри едва заметно подрагивали.

Фансани согнулся в почтительном поклоне.

– Я хочу знать, кто он, откуда прибыл и, главное, что скрывает, – тихо сказал Эгиби, – пусть за ним последят люди Хамида.

– Будет сделано, – немедленно отозвался управляющий.

– Что нового по плотине?

– В народе распространяются разные небылицы. Говорят, будто сам Зевс разрушил ее ударом молнии. Был страшный грохот, и огонь поднялся до небес.

– До небес? – недоверчиво ухмыльнулся банкир. – Отправь кого–нибудь, кто пошустрее, на место, и пусть там все, как следует, разузнает. Сегодня же.

Фансани еще раз поклонился, сделал паузу, соображая, который сейчас час и, решив, что до обеда еще есть время, доложил:

– Пришел торговец птицами. Принес попугаев. Отличные экземпляры. Никогда не видел таких ярких и больших. Он просит за них сто золотых. Прикажете позвать?

Эгиби едва заметно сомкнул веки. Казалось, старику с трудом даются движения, и он предпочитает не совершать лишних без крайней необходимости. Но как только на веранде появился невысокий толстячок в пестром халате с двумя огромными клетками в руках, в хозяине торгового дома произошла перемена. Он бодро поднялся, схватился за голову и закричал:

– Вы шутите, Радж! За эту сумму я сам мог снарядить пару кораблей в Индию!

– И ни один из них не привез бы вам такого роскошного подарка, – торговец поставил клетки у ног и кокетливо постучал по ивовым прутьям одной из них. Внутри каждой на жерди сидело по попугаю, – сто золотых за этих бесценных птиц – смешная цена!

– Они похожи на двух ободранных куриц, и стоить должны не больше бульона, который сварит из них мой повар. У правого к тому же перьев на хвосте не хватает. А у левого вообще – голова с залысиной. Они не больные? Нет, даже не уговаривайте дорогой Радж. Десять монет за обоих. И то я переплачиваю.

Правый попугай почесал клювом под крылом. Левый фыркнул и переступил с одной когтистой лапы на другую.

– Уж не хотите ли вы сказать, премногоуважаемый Эгиби, что я на старости лет решил пустить ослу под хвост мою репутацию и стану предлагать покупателям бракованный товар! Они молоды, полны сил и проживут еще сто лет! И даже больше. Девяносто монет за птиц, которые будут радовать своей безудержной болтовней и веселым пением еще и детей ваших правнуков. И будут, заметьте, год от года только дорожать. Это же не просто птицы. Это еще и вложение капитала.

Купец затряс руками так, что широкие рукава раздулись подобно крыльям, а кокетливый фиолетовый парик едва не свалился с его головы. Разодетый в яркие одежды он сам чем–то походил на невероятных размеров попугая.

– Я вчера проезжал мимо порта. Там как раз разгружали несколько кораблей из Индии. И птицы в клетках были не меньше этих, – возразил Эгиби. – Двадцать золотых за обоих. Это, конечно, грабеж, но ради уважения к нашему многолетнему знакомству и отдавая дань вашей безупречной репутации...

– И как их везли? Как везли, я спрашиваю, тех раскормленных фазанов, что вы видели в порту? – купец воздел руки к небу и стал похож на симурга, высиживающего яйцо21, – я расскажу вам как! В трюме, полном нечистот, вместе с вульгарными матросами. К концу путешествия эти птицы уже умеют ругаться на всех языках вселенной. И вы согласны оскорблять свой слух их грязной бранью? Тогда идите прямо сейчас и поселите к себе в дом десяток другой этих просоленных морскими брызгами мужланов. Этих же небесных деток всего лишь пару месяцев как выловили! И всю дорогу содержали отдельной, роскошной, замечу, каюте. Соседней с моей, между прочим! Я сам их потчевал свежайшими фруктами и ароматнейшими орехами, а ухаживал за ними немой слуга. Восемьдесят монет. И это мое последнее слово.

Правый попугай закачал головой взад–вперед, а левый со всем размаху ударил клювом по закрепленному между прутьями куску мела, так, что от него в разные стороны полетели белые крошки.

– Вот этот какой–то агрессивный слишком, – с крайним сомнением в голосе произнес Эгиби, – а другой, он не припадочный часом? Не хватало мне еще попугая–эпилептика. Глянь ка, как он башкой–то машет. Тридцать монет за обоих и то, только из сострадания к больным животным.

– О милейший и милосерднейший житель жестокого Вавилона, – вскричал торговец так, что вздрогнули прогуливавшиеся по лужайке павлины, – один из них самец. Ему положено иногда проявлять враждебность. Но не к хозяину, который его будет кормить, замечу я. Не к хозяину. А вторая – это самочка. Она танцует. Смотрите, как чарующе прелестно. И за эту чудную пару, которая, кстати, наверняка, еще не раз принесет потомство, я прошу всего лишь какие–то жалкие семьдесят монет.

Правый попугай захлопал крыльями, так что со дна клетки во все стороны полетела шелуха. А левый перевернулся вверх ногами и закачался как на качелях.

– Да будут ли они вообще говорить? – пожал плечами банкир. – Вдруг они немы, как и твой слуга? Куда я тогда дену этих двух воробьев–переростков? Согласен на сорок монет. И то, только из сострадания к их врожденному дефекту.

– Дражайший мой Офир, поверьте опыту потомственного птицелова. Достаточно лишь одного научить произносить какое–либо слово, как второй тут же его подхватит. На обучение этих двух сказочных существ, выпорхнувших словно из райского сада, вообще не нужно тратить усилий. Не говоря уже о том, что стоят птицы не больше шестидесяти монет.

Правый попугай начал карабкаться вверх, цепляясь клювом за прутья. Левый вновь принял вертикальное положение и громко затараторил:

«Монет, монет, монет!»

Эгиби невольно закашлял, а Радж торжествующе захлопал в ладоши.

– Ну не прелесть, а? – почти фальцетом закричал он. – Какие одаренные создания! А еще, уверяю вас, птицы этой породы легко обучаются произносить слова и целые фразы на разных языках. Мое сердце разрывается при одной только мысли, что придется расстаться с ними. И остается только надеяться, что пятьдесят золотых как–то скрасят муки расставания…

– Договорились, – давясь, прохрипел покрасневший банкир, – пятьдесят за двух пернатых–полиглотов вместе с клетками.

Поспешно раскланявшись, торговец убежал за положенной ему платой. Вскоре вернулся Фансани.

– Трижды пересчитывал деньги: скользкий тип, – прокомментировал он.

– И болтливый. Такого нельзя оставлять разгуливающим по городу. Прикажи Хамиду заняться этим. Только без душегубства и членовредительства. Пусть все выглядит, как обычное похищение. Лишнего не надо. Расскажи про 50 монет. Может забрать их себе. Я скажу, когда его можно будет опустить. Да!.. И слух пусть пустит про то, сколько денег наличными этот торгаш таскал с собой. Лишняя реклама надежности наших вкладов нам не повредит.

– Прикажите унести птиц?

– Запри их в разных комнатах. Изолируй от всех домашних. Ни слуги, ни рабы под страхом кнута не должны туда входить. Кормить и учить их буду только я.

– Этот Радж, когда считал деньги, все лепетал про то, как будущей весной, в брачный сезон они принесут потомство, – попытался возразить управляющий.

– До весны один из них не доживет. Я сверну ему башку значительно раньше, – ласково поглаживая пальцами по прутьям произнес Эгиби.

– Кому же из двоих?

– А это решать не мне. Это решится на поле боя. Вот этого мы назовем Дарий.

– Это, похоже, самка, мой господин.

– Значит, я угадал. Не называть же самца в честь нашего изнеженного и капризного властителя.

– А как называть второго? – слуга прищурился, стараясь вникнуть в замысел банкира.

– Второй будет Александром.

Глава X. Масло из Дамаска


Лампу, немую сообщницу тайн, напои, Филенида,

Масляным соком олив и уходи поскорей...

Филодем,

пер. Л. Блуменау


– Племенные овцы и козы из Каниша22! Три по цене двух. Только сегодня до заката – на рынке у ворот Энлиль. Спешите!.. Виноград из Тутуба23. Райский, медовый вкус! Рынок Энлиль, направо от входа!.. Оливковое масло нового урожая! Прямо из Дамаска. Рынок Энлиль – ряды купца Арианта. Качество, ставшее традицией.

Последнее из объявлений, которое не жалея голосовых связок выкрикивал глашатай, заинтересовало Элая. До оговоренного с управляющим Эгиби срока доставки денег оставалась еще пара часов, а значит, было время для визита на рынок Энлиль.

Купец Ариант, сам того не зная, был одним из связных Элая. Его караваны приходили в Вавилон каждый месяц. Одна из амфор всегда предназначалась Элаю. Масло к столу зажиточного грека отправлял, по легенде, его брат, тоже врач и аптекарь. Он покупал в Арианта целый сосуд, забирал его к себе на день–другой, а затем возвращал. К прозрачной, чуть зеленоватой жидкости эскулап добавлял какие–то травы. Масло с особыми примесями, якобы, помогало от многих болезней. От каких точно – служитель Асклепия и Панацеи24 специально умалчивал, дабы не искушать ни караванщиков–курьеров, ни самого купца. Амфора внешне ничем не отличалась от десятков других, которые верхом на верблюдах и мулах везли торговцы из Дамаска в Вавилон.

Как–то Ариант из любопытства вскрыл сосуд. Жидкость действительно отдавала травами.

– Как добрались, уважаемый? Как дороги? – Элай развел руки и обнял соотечественника.

– Даже и не спрашивайте! Раз от раза все тяжелее и тяжелее, – кончики губ Арианта поползли вниз.

Элай сочувственно покачал головой. Все караванщики всегда жаловались на тяготы путешествий. Ведь, чем труднее путь, тем выше должна быть стоимость товаров в глазах покупателя. Но на этот раз досада купца, похоже, была искренней.

– Совсем не стало отбоя от разбойников на дорогах великой империи Дария, да пошлет ему бог тысячу лет жизни, – продолжил Ариан. – С каждым разом приходится нанимать все больше охраны. На прошлой неделе ограбили караван достопочтенного Критона из Эбла. В двух переходах от оазиса Тадмора. Всех перебили, а лошадей и верблюдов угнали.

– Да что вы говорите! Критон из Эбла? Он ведь недавно появился здесь?

– Вот именно, – доверительно прошептал Ариант, – говорят, напали люди Хамида. Отсюда и такая жестокая расправа. Никого не пожалели! Даже двух мальчишек–погонщиков. Ко мне тоже приходили какие–то вымогатели. Но вы же знаете мои принципы! Только начни платить одному, как появятся еще двое, затем четверо и так далее. А я не Геракл, чтобы сражаться с этой Лернейской гидрой25, я – деловой человек.

– Но с моим товаром–то, надеюсь, все в порядке?

– Как всегда! Как всегда, достопочтенный! Все доставлено в лучшем виде. Но надо бы доплатить за риск.

– Поступим иначе. Я принесу ягненка в жертву Гермесу и буду просить его оберегать ваш караван. Поверьте, обратная дорога будет столь же безопасной, как и прогулка по Афинскому акрополю. И еще я попрошу вас доставить брату маленький подарок от меня. Он не займет много места, а плата будет прежней. Когда вы отправляетесь в обратный путь?

– Через три дня.

– Я буду у вас через два.

Элай побродил еще немного по рынку. Купил свежих лепешек, зеленого гороха и дюжину сочных персиков. Это лакомство лишь четыре года назад было впервые привезено в Вавилон из далекой Индии и поначалу стоило огромных денег. Теперь же сотни хозяйств бросились выращивать заграничный фрукт, и цены на него начали снижаться.

Специально нанятый раб–носильщик погрузил товар на тележку, получил адрес и засеменил прочь.

Направляясь налегке домой, Элай, как всегда, остановился полюбоваться бронзовой статуей сатрапа Мазея. Скульптор постарался на славу. Из тщедушного и от природы щуплого коротышки он сделал богатыря с рельефным торсом и гордой осанкой. Восседал горе–правитель на колеснице. В одной руке он держал копье, а в другой щит в форме полумесяца. В его отполированной поверхности отчетливо отражалась дорога, по которой только что прошел грек. Дома по обеим сторонам образовывали здесь непрерывную стену, и не было ни одного переулка, куда можно было бы свернуть.

Осторожность лекаря на этот раз оказались совсем не излишней. Среди идущих позади людей был один, который пристально, не отрываясь, смотрел на него. На голову выше всех окружающих, с огромным подбородком, бульдожьими брылями и обветренной кожей выглядел он крайне подозрительно. Вскоре обнаружился и его напарник – ростом чуть пониже, с руками, свисавшими почти до колен. Он подошел к первому, и оба стали о чем–то оживленно переговариваться, то и дело поглядывая в сторону Элая.

Эллин был уверен, что по пути к Эгиби никто за ним не следил. Значит, соглядатаи появились совсем недавно. Но вот до покупки амфоры или после? Если после, то достаточно просто оторваться от преследователей. Очевидно, что это не профессионалы. А вот если они видели, как грек разговаривал с Ариантом, то дела плохи, но не настолько, конечно, чтобы впадать в панику26. Все поправимо. Да и не перс он какой–нибудь, чтобы шарахаться от двух козлоподобных, волосатых существ.

Город Элай знал досконально. Специально по приезду потратил несколько недель только на то, чтобы обследовать все его многочисленные улочки, тупики и подворотни. Память «у лекаря» была отличная. Вот и сейчас в голове сразу сложился маршрут, и вместо того, чтобы пройти прямо, асклепиос свернул направо, в переулок.

Шел не торопясь, с таким расчетом, чтобы успели заметить, куда он направится на ближайшем перекрестке. Впрочем, те и сами старались изо всех сил не отстать. Один даже налетел на грузную торговку с переносным лотком, опрокинул его и разразился площадной бранью. Женщина хотела было что–то прокричать в ответ, но увидев две свирепые физиономии, лишь со страхом отшатнулась.

Сделав еще пару поворотов, Элай нырнул в узкий и извилистый проход, который заканчивался небольшим со всех сторон окруженным стенами яблоневым садом. Быстро перемахнув через ограду, шустрый грек оказался в еще меньшем по размеру дворике, из которого точно такая же улочка вела в обратную сторону. Теперь ему ничего не стоило исчезнуть, но обстоятельства требовали полного прояснения ситуации. Элай прислонился к кирпичной кладке и затаил дыхание: топот двух пар обутых в грубые деревянные сандалии ног, тяжелое дыхание.

– Сбежал, – грубым гортанным голосом прохрипел один.

– Упустили, – с досадой просипел второй.

– Остался мальчишка. Он вернется на рынок. Надо перехватить его раньше и вытрясти из сопляка душу, – произнес первый и тем самым решил судьбу обоих.

Элай лишь облегченно вдохнул. Все–таки убивать без особых на то оснований, он не привык. Это оскорбляло богов.

Он побежал назад и успел перехватить громил все в том же безлюдном переулке. Один из них, тот, что повыше, довольно оскалил зубы. Другой, с руками, как у гориллы, широко раскрыл заблестевшие от радости глаза. Своих намерений они не скрывали. Мордатый вытащил средних размеров железный прут с крючком на конце, а приматоподобный абордажный топорик. Накинулись одновременно. Элай вместо того, чтобы отшатнуться, напротив, сделал выпад вперед, резко увернулся от занесенных над ним орудий убийства и с разворота подсечкой сбил самого рослого из нападавших с ног. Потеряв равновесие, тот повалился назад, ударился о плиты мостовой затылком и захрипел, подергивая в конвульсиях ногами. Второй налетчик присел и, вложив всю мощь своего мускулистого тела в бросок, ринулся вперед, пытаясь впечатать Элая в стену. Грек успел лишь слега сместиться в сторону и пригнуться, а когда массивная туша оказалась над ним, рывком выпрямил ноги, перебросив нападавшего через себя. Спиной он ударился о кирпичную стену и рухнул вниз, разбив голову о плиты. На все ушло не более минуты. Убедившись, что оба мертвы, аптекарь быстро зашагал прочь.

Кто были эти двое? По внешнему виду и манере общаться — моряки, ну или портовые рабочие.

Расположенный в престижном районе города, дом Элая внешне ничем не отличался от соседних строений. Окна были только на втором этаже. Единственная массивная дверь запиралась на хитроумный Лаконский замок27, подобрать ключ к которому было невозможно. За внешней стеной все утопало в зелени. Небольшой, ухоженный сад был той роскошью, которую состоятельный врачеватель мог себе позволить.

Для гостей и пациентов предназначалась одна средних размеров комната, та самая, в которую вела входная дверь. Все остальное пространство дома было скрыто от посторонних глаз. В подвале Элай оборудовал помещение для особых нужд, которые к аптекарским не имели никакого отношения.

Дочери нигде не было. Забрав покупки у курьера, она куда–то ушла. В последнее время Агния часто выглядела печальной и подолгу где–то пропадала. В ее возрасте, полагал аптекарь, это нормально. Такая же красавица, как и ее мать, девушка уже притягивала взгляды многих мужчин. Отца это беспокоило, но времени на выяснение отношений с дочерью в последнее время у него совсем не было. Оставалось только надеяться на то, что она была правильно им воспитана.

Элай запер входную дверь и перелил масло из одной амфоры в другую. К внутренней стенке вплотную прилегал герметичный мешок из тонкой козьей кожи. В самом этом факте не было ничего необычного. Ценные жидкости часто перевозили именно так: разбейся глиняный сосуд, масло все равно не разлилось бы.

В очередной раз грек с восхищением думал о том, насколько четко и слаженно была выстроена та огромная машина, одним из ключевых механизмов которой он был. Как выверенно работали все ее узлы и составные части. Несколько лет было потрачено на создание разветвленной шпионской сети, призванной облегчить его родине сокрушение давнего, заклятого врага. Это только люди крайне недалекие и непосвященные во все детали могли считать поход молодого царя в Азию глупой и безрассудной затеей, а самого Александра выскочкой. Юный полководец опирался не только на сплоченное войско, созданное его выдающимся отцом, не только на греческих союзников и наемников–иноземцев. Не меньшую ставку он делал и на таких, как Элай.

Когда возникла сама идея похода, и когда стало ясно, что без четких разведывательных данных из самого сердца Персидской империи одолеть ее не удастся, встал вопрос о том, на какой основе создавать сеть по сбору информации. Где взять сотни и тысячи шпионов? Был найден единственно возможный ответ — надо привлечь к этой работе тысячи эллинов, живущих почти во всех уголках ойкумены28.

Одновременно греческие купцы, используя прекрасные дороги, проникали в самые отдаленные провинции империи. Персы, завоевав дальние земли, уделяли огромное внимание возможности быстро перебросить войска из одной части своих владений в другую. По этим же дорогам беспрепятственно перемещались и торговцы. Устроены они были чрезвычайно удобно. На расстоянии чуть меньше дневного перехода были построены караван–сараи. В них за выпивкой языки у постояльцев развязывались сами собой. Кто, где и что видел, кто, где и что слышал, плюс свои глаза да уши — что может быть полезнее для сбора самых разнообразных сведений.

Стратегов юного царя интересовало буквально все: насколько богаты те или иные города, какой урожай удавалось собирать в последний сезон, сколько войск могут они выставить в случае войны, ненавидит ли население местного правителя, кто он, где родился, где начинал свою службу, чем отличился, его сильные и слабые стороны, не притесняют ли в этих краях последователей тех или иных богов. Немалое внимание уделялось и биографиям богатейших людей тех или иных провинций, их привычкам и склонностям, их слабым и сильным местам, возможности их переманивания на свою сторону подкупом, угрозами или обещанием будущих благ.

Эти же торговцы составляли подробнейшие карты местности, высматривали места возможных стоянок для многотысячного войска. Вся информация стекалась в штаб царя, расположившийся недалеко от древней Пеллы29, и анализировалась там подробнейшим образом.

В соседней комнате Элай свернулся ковер и подцепил одну из каменных плит. Под ней открылся лаз в потайную часть дома. Здесь была его лаборатория и кабинет одновременно: стул, стол, множество полок с различными дощечками, свертками папируса, цветными склянками, несколько сундуков с одеждой и инструментами, отдельный шкаф с оружием.

Агенты Элая собирали всевозможные слухи и небылицы о странах, лежащих далеко на Востоке. Любая крупица знаний могла помочь в будущем завоевании этих земель. Попадались «аптекарю» среди прочего и сведения о новых, невиданных прежде веществах. В последние месяцы грек много экспериментировал с горючими смесями. Первые опыты вдохновляли. Казалось, он на пороге крупного открытия. Один из рецептов, о котором болтали купцы с востока, якобы содержал в себе древесный уголь и серу.

Элай зажег светильник и аккуратно разрезал бурдюк из амфоры. На внутренней, тщательно выделанной стороне была выбита татуировка: ряды букв греческого алфавита. Для непосвященного текст выглядел полной абракадаброй.

Шифр был чрезвычайно сложным. Грек сам придумал его, будучи еще юношей. В погоне за славой он поступил опрометчиво, поведал соученикам о своем изобретении, и этот метод тайнописи быстро распространился в греческих полисах. Жаль, конечно, но это ничего, ведь без знания ключевого слова, понять, что написано все равно невозможно.

Эллин взял церу — покрытую воском двойную дощечку с небольшими углублениями и барьером по периметру — и приступил к расшифровке. Символы выстраивались в строки и столбики. Постепенно смысл становился понятен: «Войска выступают назначено с первым утренним восходом Сириуса»30.

Элай погрузился в размышления. Пока караван был в пути, Сириус уже успел появиться над горизонтом. А значит, армия Александра уже выдвинулась из Египта. Получается, что очень скоро, буквально со дня на день гонцы принесут с Запада весть о начале решающего этапа этой великой войны. Персы бросятся собирать войска, разбросанные сейчас по разным уголкам империи. Здесь, в Вавилоне будут формироваться особые боевые подразделения, ранее невиданные и чрезвычайно опасные.

Тщательно спланированная операция по их нейтрализации была эллинами бездарно провалена. Кто же знал, что эти великаны, высотой в два человеческих роста, с двумя мощными бивнями и с двумя хвостами – спереди и сзади, умеют плавать!

Слоны наводили ужас на всех, кто их впервые видел. Про них рассказывали невероятное. Якобы бивнями эти свирепые животные могут свалить самое прочное дерево, а хвостом задушить человека. Их кожа прочнее железа. Ее не пробить ни стрелой, ни сарисой31. Эти чудовища с лучниками и копейщиками на спинах легко пробивают самые стройные ряды пехоты. Страшная угроза для греческой фаланги! Лошади и верблюды при их приближении сначала впадают в ступор, перестают слушаться команд, а затем сбрасывают ездоков и в страхе разбегаются.

На этих слонов царь Дарий, судя по всему, и собирается сделать решающую ставку. Впрочем, какой он царь, – так выскочка из страны Волков, что лежит у Гирканского32 моря, бывший сатрап Армении, поставленный на трон кастратом! Но за ним – огромная империя, сказочные богатства, а теперь вот еще и эти совершенно новые и опасные войска.

За городом для элефантов был выстроен целый военный лагерь, который охраняют днем и ночью. Как туда пробраться? Людей у него немного, но каждый стоил десяти.

Специальной лопаткой аптекарь разгладил мягкий воск, замазав текст шифрограммы, и вновь взялся за стилус. Его острый конец быстро заскользил, оставляя аккуратные бороздки: широкие плечи, руки, рельефные мышцы; голова, перевязанная банданой; прищуренный взгляд; шрамы – один на шее, чуть ниже уха, второй на груди рядом с сердцем. Это Атрей. Среднего роста. Возраст известен только примерно: чуть за 30. Родился на Родосе. В раннем возрасте был отдан на воспитание в храм Посейдона. Стал моряком. Добился немалых успехов: у персов командовал триерой! Участвовал в походах против пиратов. Но попал в плен и перешел на их сторону. Совершал набеги на города. Возил контрабанду. Стал одним из тех, с кем принято было считаться. После начала похода Александра флибустьеры, прежде преследуемые персами, превратились сначала в невольных союзников эллинов. Затем этот союз скрепили официальным договором. Атрей был одним из тех, кто вел переговоры от имени морских разбойников. При штурме Тира его оглушило срубленной мачтой. Развилась морская болезнь. С вольной флибустьерской жизнью пришлось распрощаться, и теперь он терпеть не мог, когда ему о ней напоминали. Говорит обычно тихо, но при этом уверенно. Умеет расположить к себе, вызвать доверие.

Лопатка вновь пробежала снизу вверх, стерев рисунок. Одно движение кисти со стилусом – округлый лоб. Второе – прямой нос. Чувственные губы, вьющиеся волосы. Это Фаон. Довольно молод, всего–то 19 лет. Вынослив, прекрасный атлет. Особенно хорош в беге и метании копья. Несколько грубоват и неотесан. Но эллин! Все детство провел в походах по Малой Азии. Родился и вырос в армейском обозе великого Пармениона33. Материнской ласки не знал. Гулящая женщина умерла при родах. Отец, что в данном случае легко объяснимо, неизвестен. Вспыльчив, зачастую необуздан. Юноша скучал в действующей армии. А здесь, в команде Элая, – и интересная работа, и постоянный риск, и возможность проявить себя.

Ровный край медного скребка вновь скользнул по воску, подготавливая поверхность к очередному рисунку. Твердая рука вывела еще один профиль: Узкий лоб, массивный, почти шарообразный нос, узкие губы и косой подбородок. Единственный из всех, кого Элай сначала не хотел брать с собой. Но для Леона здесь, в Вавилоне, заранее была определена задача, поэтому пришлось согласиться. Внешне в нем не было ничего ни ото льва, ни от его героического тезки – царя Спарты. Ни красоты лица, ни царственной осанки, ни груды мышц. Если ему и суждено быть поверженным в поединке с врагом, то вряд ли победитель отдаст приказ прибить тело поверженного к борту корабля, как поступили с Леонидом34. Огненно рыжий, невысокий, немного сутулый, на почти ватных ногах. Он не ходил, а скорее перекатывался с места на место. Профессиональный вор. Открыть любой замок или незаметно обчистить прохожего — все это он мог сделать легко, почти играючи. Сын кузнеца из Газы за 40 лет жизни ни разу не бравший в руки молот и ни разу не прикасавшийся к горну. Когда осадные орудия эллинов разрушали стены занятой персами и их союзниками крепости, он сидел в городской тюрьме за очередное ограбление. Это его и спасло. Все остальное мужское население города, включая тюремщиков, было казнено. Раненый при штурме копьем в плечо царь не пощадил никого, кроме узников. Леон с гордостью рассказывал, как первым бросился выполнять приказ Александра. Он проткнул железным дротиком пятки начальника гарнизона, продел сквозь них ремни, привязал их к колеснице и помчал на ней вокруг крепостных стен. Окружение царя позабавила находчивость бывшего заключенного. Ему не только сохранили жизнь, но и наградили.

Такие черты характера, как доблесть и благородство были Леону неведомы, но на воровском поприще равных ему не было. Он чрезвычайно быстро сориентировался и освоился в преступном мире Вавилона. А именно это от него и требовалось. Едва приехав, Леон попал в одну из крупнейших банд города и стал заметной персоной в местном криминальном мире. Жесток и амбициозен. В прошлом не раз убивал людей, которые стояли у него на пути.

Еще недавно в команде Элая было пять человек. Сегодня осталось лишь четыре. Четвертым был Мекон. Аптекарь стер изображение Леона и несколькими взмахами острой палочки изобразил на воске цветок, с большими трепещущими на ветру лепестками. К сожалению, цвет не передать. Иначе полураспустившийся бутон следовало бы закрасить красным, ведь мекон – это мак. В недалеком прошлом – романтичный юноша. Обожал природу. Был увлечен идеей объединения всех расселившихся по миру эллинов под началом одного правителя и уничтожения власти персов над миром. Этим он особенно нравился Элаю, который люто ненавидел все персидское.

Розовощекий, с утонченными чертами лица и мягкими, вьющимися кудрями Мекон больше походил на поэта или певца. Женщины, а иной раз и некоторые мужчины, впадали в ступор, глядя на него. Получил отличное образование. Знает несколько языков, включая персидский. Может мгновенно расположить к себе любого, даже самого черствого собеседника. Одновременно прекрасно управляется с мечом. Неразлучен с Фаоном. Общим у этих двоих был только возраст. Возможно, в этом и скрывалась загадка их дружбы. Каждый давал партнеру то, чего у другого не было. Мекон мог бы стать прекрасной парой Агнии, но девушка не очень–то часто с ним сталкивалась.

Четыре человека, вместе с ним — пять. Достаточно ли этого, чтобы выполнить задание? Если не получится уничтожить слонов, то надо сделать так, чтобы они не приняли участие в решающей битве. Но как?

Оправившись от первых, весьма болезненных поражений, персы бросили все силы на уничтожение сети шпионов у себя в тылу. Все почтовые отправления стали вскрывать. При малейших подозрениях в тайном замысле и отправителя, и получателя могли подвергнуть пыткам. Именно так был арестован один из подручных Элая. Этот способ связи с Родиной теперь они больше не использовали. А теперь и почтовые голуби перестали летать. Буквально накануне объявили о запрете полетов этих птиц над Вавилоном, а на стенах появились сокольничие.

Надо также учитывать, что все эллины одновременно попали под подозрение. Соглядатаи рыскали повсюду. От масштабных репрессий персов удерживало лишь то, что на службе у Дария состоят более двадцати тысяч греческих наемников. Серьезная сила, способная на многое.

Размышления аптекаря прервал громкий стук в дверь. Элай быстро выбрался наружу, поставил плиту на место и расстелил ковер, но вместо того, чтобы открыть саму дверь или маленькое оконце в ней, отодвинул висевшее на стене деревянное изображение богини Гестии35. За ним скрывался маленький стеклянный глазок. Точно такой же, тщательно отполированный, находился на другом конце скрытой в стене полой трубки. Она выходила сбоку от дверного проема и позволяла видеть все, что происходит снаружи. Торопливые удары возобновились. Те, кто находились на улице, явно теряли терпение. Прильнув глазом к хитроумному приспособлению, аптекарь увидел, что перед дверью стоят трое вооруженных мужчин.


Глава XI. Раб–толстосум


Свободы в мире нет — барон ли, князь ли, граф,

А кто–то выше есть, и высший — он и прав.

Пока живешь, ты раб — до гробовой минуты,

У всех один покрой, различны только путы...

Ренье Матюрен, «Маркизу де Keep»,

пер. В. Левина


– Плети захотел?! В сторону!

Фансани выглянул наружу. Один из охранников Эгиби шел перед носилками, окриком, а чаще щелчками кнута расчищая дорогу. Бывало, огревал замешкавшегося простолюдина, но так – слегонца, не с целью покалечить, а чтобы раззява поскорее возвращался с небес на землю, освобождал проход важному человеку и не вяло, как бы нехотя, а резвой рысью.

На мосту, соединяющем две части Вавилона, всегда толпился народ. Большая часть настила сдавалась в аренду торговцам. Их палатки теснились по бокам, а в центре оставался проход, где с трудом могли разойтись две пары носилок.

Весь конвой Фарсани состоял из четырех человек. Двое держались с боков. Еще один замыкал процессию. Для поездки днем по городу – вполне достаточно. Большее число сопровождающих могло привлечь ненужное внимание.

Тащили носилки восемь рабов. Управляющий Эгиби, каждый раз забираясь внутрь, вспоминал, что, сложись обстоятельства иначе, и ему бы пришлось вот так таскать под палящими полуденными лучами на своих плечах чью–то жирную тушу. Но египтянину повезло. Хозяин его заметил и стал выделять средь других, когда он был еще ребенком. Мальчугана обучили счету, письму, персидскому и греческому языкам. С одной стороны – грамотный раб–полиглот стоит в разы дороже, чем неуч, и тут понять интерес Эгиби можно. Но с другой – кто же станет тратить время на бездарь? Значит, была в нем какая–то жилка, заставившая разглядеть человека, который со временем сможет взять на себя управление всем хозяйством торгового дома, стать правой рукой его главы.

Одним словом, дал ему хозяин шанс, а там уж он и сам не оплошал. Вертелся–крутился, где лестью, где подобострастием, а где интригой какой пробивался вверх, расталкивая локтями попутчиков. И вот оно – прямое доказательство и статуса, и доверия: кружочки золотых монет в бокастом, обитом медью сундучке, что стоит возле ног.

Другому такого вот ларца хватило бы на всю жизнь, и детям с внуками по наследству было бы, что передать. Но египтянин умен. О большом куше сразу мечтают только дураки. Идут на риск и всегда попадаются. Он не такой. Если и брал где свое, то понемногу, чтобы все было шито–крыто. Он давно бы уже мог выкупить себя из рабства. Но вопрос этот предпочитал не поднимать. Считал, что рано. Вот поднакоплю еще, – говорил он себе, – а там уже...

– Убрался по–быстрому! Зашибу, сказал!

Фансани приподнял тончайшую занавеску и вновь высунул голову наружу. Поперек дороги стояла телега, груженая доверху мокрыми телячьими шкурами. Владелец груза, что есть сил, тянул запряженного в нее осла, но тот уперся ни в какую. Египтянин глянул по сторонам. Стражники были начеку. Зажав рукояти мечей в ножнах, они внимательно следили каждый за своим участком.

Управляющий Эгиби нетерпеливо махнул рукой. Стоящий впереди охранник ожег животное ударом плети. Осел пронзительно заорал и рванул вперед. Путь был свободен. Фарсани вновь откинулся на мягкие подушки.

Он давно уже стал замечать за собой, что постепенно привык к комфорту. В свои тридцать два года рядовой раб многого добился. И что самое главное – добился сам. Мать умерла, когда ему едва исполнилось десять. Он всегда с грустью вспоминал эту красивую, тихую женщину. Отца управляющий Эгиби не помнил. Матушка рассказывала, что он погиб еще до рождения ребенка. Каракурт36 забрался в дом – укус в шею был смертелен.

Легкий толчок о землю возвестил управляющего о том, что они прибыли. Двухэтажный дом эллина с высоким забором ничем особенным от других таких же строений не отличался. Видно было, что обитает здесь человек не бедный. Но и особо роскошным его жилье не назовешь. Фансани не переставал удивляться, зачем врачу и аптекарю сразу такая большая сумма. Хозяин приказал держать язык за зубами, а на месте по возможности осмотреться. Вдруг удастся что–то заприметить.

Охранники подошли к двери и постучали. Он, как и положено, пока оставался внутри. Ждать пришлось пару минут. Открыл сам эскулап.

– Милейший Фарсани, входи скорее – расплылся Элай в улыбке, – никак не ожидал, что сам пожалуешь.

– Как, как же – такие деньги, – засуетился управляющий Эгиби.

Он вытащил из паланкина ларец и внес его в дом.

– Буду расширять дело, – не дожидаясь вопроса с энтузиазмом произнес аптекарь. – Война, считают люди знающие, вот–вот возобновится. Этот македонский самозванец, убийца греков, якобы отказался от щедрого предложения нашего великого правителя о разделе империи. Так что скоро вновь хлынет поток раненых да больных: только и успевай лечить да торговать.

– Вот. Вся сумма. Давайте пересчитаем, – Фарсани открыл сундучок и стал выкладывать на стол тяжелые мешочки.

Когда подсчет был завершен, управляющий поднялся и раскланялся. Уже на пороге Элай взял его за локоть.

– У тебя ведь оба родителя египтяне? – задал он несколько странный вопрос.

– Думал, это заметно, – с достоинством ответил раб.

– То есть, бояться тебе нечего? Я тут навел кое–какие справки: многие убеждены, что тайная секта все–таки существует.

Оба стояли рядом в дверном проеме, и Элай в упор смотрел на гостя.

– Пустая, ни на чем не основанная болтовня, – пожал плечами Фарсани.

– Но люди ведь пропадают, – аптекарь по–прежнему сжимал локоть собеседника, не давая ему уйти, – та женщина, что бросилась к вам в конторе, прямое тому подтверждение. Она свободный человек, а ты раб, и ты обошелся с ней не очень–то вежливо.

– Я же говорил – мне постоянно надоедают просители. А за вежливость хозяин мне не доплачивает. Девка могла пойти купаться и утонуть, могла уйти в лес и попасть в лапы дикого зверя. Да, мало ли что могло с ней случиться! И чем я могу помочь? Отправиться лично на ее поиски? Наведу, конечно, справки, но мои возможности ограничены. Сами говорите – я всего лишь раб.

Фарсани, произнося эти слова, раздражался все больше. Он попытался аккуратно освободить свой локоть, но Элай лишь сильнее сжал пальцы.

В этот момент из–за поворота вышел Леон.

– Я к вам! – крикнул он наигранно, увидев чужих людей у дома аптекаря. – В брюхе что–то все крутит да урчит.

– Входите, я займусь вами через минуту, – ответил аптекарь и подождал, пока подчиненный протиснется мимо.

– Мне пора, – сделал еще одну попытку избавиться от навязчивого грека Фансани.

– Говорят, что тела тех, кого похищают, потом находят, – Элай указал пальцами на рот, глаза и уши гостя, – с зашитыми губами, веками, а также...

Закончить фразу он не успел. Фарсани рывком высвободил руку, споткнулся о порог и буквально вывалился наружу. Охранники подхватили его.

– Ах, что же ты так неаккуратно, – вскричал Элай, – ведь и расшибиться недолго!

Аптекарь помог управляющему Эгиби затащить в паланкин заметно полегчавший ларец, а затем забраться и ему самому. Когда рабы подняли носилки, он схватился за их край, пристально посмотрел на Фансани и ткнул его в грудь.

– А еще говорят, им вырезают сердца. Это ведь связано с каким–то религиозным культом?

– На мне не надо показывать! – по телу египтянина пробежала дрожь.

– Прости великодушно. Не подумал. Это ведь у вас – плохая примета. Мы, греки, тоже суеверны, но в другом. Так как насчет ритуала? Мне интересно, а спросить–то и не у кого.

– Не знаю. По мне так все это пустопорожняя болтовня. Она только настраивает население города против египетской общины.

Грека этот ответ не удовлетворил. Он вцепился в носилки и всем своим видом показывал, что не отстанет, пока не удовлетворит свое любопытство.

– Рот могут зашивать для того, чтобы умерший не мог свидетельствовать против убийцы на суде Осириса. Глаза, чтобы не мог найти дорогу к нему, а уши, чтобы не услышал вопросов бога, даже если доберется до места. В сердце живет душа любого человека. Но уверен, что рассказы об обнаружении таких тел – это обычные сплетни. Я удовлетворил ваше любопытство?

– Сполна! – Элай расплылся в благодарной улыбке.

Он разжал пальцы, и босые ноги рабов с носилками на плечах зашлепали по раскаленной мостовой.

Когда грек вошел внутрь, Леон сидел за столом и, не теряя времени, отсчитывал полагающуюся ему часть денег.

– Зачем ты приставал к этому увальню? – спросил он.

– Сегодня в конторе этот египтянин не просто старался отделаться от умолявшей его о помощи женщины. В его глазах был страх. Он боялся ее. Мне важно знать, почему.

– Он же тоже из этих... смуглых и раскосых, детей, как его, тростника. Помесь обезьяны с бегемотом. Наверное, втихаря обрюхатил какую–нибудь рабыню из местных, а теперь трясется за собственную шкурку. Но какое тебе до всего этого дело? Только лишнее внимание привлекаешь. Деньжат привез и здорово – вали домой. Главное золотишко вовремя подоспело, траты–то предстоят огромные. Я взял свое, пересчитывать будешь?

– Но твои сведения про секту верны? – Элай даже не взглянул на деньги.

– Вернее не бывает. Редкие психи.

– Через три дня Ариант отправляет караван обратно, – сменил тему Элай, – мне нужно, чтобы по пути на него никто не напал.

– А мне нужен гарем из сотни девственниц! И как я это устрою?

– Ты знаешь, о чем я. Пусть Хамид на пару дней умерит свои аппетиты.

– Я кручусь вокруг него, но до конца он мне пока не доверяет. Вот как ты себе представляешь это? Подойду я к нему и скажу: милый пахан, тут одним хорошим людям – шпионам греческим – надо, чтобы караван добрался до места без происшествий. Ну редкая же бредятина!

– Придумай что–нибудь. Верблюды Арианта должны дойти до Дамаска без приключений. И завтра у Фаона важная встреча с осведомителем. Я иду с ним. Пусть твои люди нас прикроют.

– Это сделаем. Сам проконтролирую. Где и когда сходняк?

– В полдень на площади Живота.

– Вот здорово – и поем заодно.

– А ночью сегодня – праздник, – напомнил Элай, – Фаон бежит. Там будут все. Приходи посмотреть.


Глава XII. Нищий царедворец


О, быть бы мне таким же, как они!

Их кони мчат, безумны и строптивы,

и на ветру вздымаются, как гривы,

простоволосых факелов огни.

Райнер Мария Рильке, «Мальчик»,

пер. А. Сергеева


Ночная свежесть приятно ласкала разгоряченное тело. Набегавшая узкая тропа едва угадывалась в свете трепещущего на ветру факела. Ровное, глубокое дыхание насыщало жизненной силой. Атлет испытывал наслаждение. Его пронизывали восторг и упоение, волнами накатывала эйфория.

Кто бы ни был его неизвестный папаша, одно хорошее от него Фаону все же досталось – роскошные волосы. Не черные, как у Мекона, и не светлые, как у некоторых из его соотечественников, а пепельно–каштановые. Не вьющиеся, как какое–нибудь руно, а прямые, как конская грива. Не жесткие, как пересушенное сено, а мягкие, как трепещущий на ветру ковыль. Сверстники в детстве дразнили "Чалым". Прозвище прицепилось. Сейчас–то уже он ничего плохого в нем не видел, а раньше из–за казавшейся обидной клички, бывало и не раз, что ввязывался в драку.

Во время рукопашной длинные волосы мешали. Противники так и норовили схватиться за них, а это – больно. Поначалу приходилось терпеть, а потом он нашел выход. По примеру профессиональных борцов, которые перед боем натирали себя маслом, Фаон стал наносить масло и на волосы. Эффект был двойным. Во–первых, локоны теперь скользили между пальцами. Во–вторых, смазанные они переливались на солнце и блестели, как расплавленный свинец, а ночью при искусственном освещении – таком, как, например, сейчас – приобретали медно–бронзовый оттенок.

Одного только опасался Фаон: как бы не подпалить развевающуюся на ветру шевелюру. Факел следовало держать повыше.

В том, что прибежит первым, сомнений уже не было. На небольшом подъеме он обернулся: ближайший преследователь отстал шагов на пятьсот, а за ним еще шагах в двухстах мерцала плотная цепочка огней.

Эти ежегодные состязания учредил когда–то на заре человечества сам Прометей, и победителю вручали лавровый венок. А еще здесь, в Вавилоне, где царили более свободные нравы, чем в греческих колониях и метрополиях, на празднике позволено было присутствовать женщинам. Она, – мечтал Фаон, – посмотрит на триумфатора совсем по–другому. Не вскользь, как обычно, не сквозь него, а прямо в глаза. Увидит, каков он на самом деле и улыбнется. Не дежурной своей улыбкой, предназначенной для рыночных барыг, а искренне, так как только она умеет.

Толпа у алтаря Афины приветствовала его радостными воплями. Агния стояла на склоне холма среди других женщин и тоже что–то кричала. Даже если бы произошло невероятное, и Фаон смог отвести взгляд от дорогого ему лица, то все равно он вряд ли бы разглядел в толпе греков пару мужчин, которым было не место на этом торжестве.

– Макута, ты орешь громче всех. Хватит уже, – произнес один из них.

– Вы не поверите, мой господин, но это помогает забыть о холоде, – слуга Ферзана поежился. – Нелепые синие гимантии, что мы напялили, ничуть не согревают. Как только греки таскают эти куски ткани, прикрывающие тело сверху, но оставляющие путь для потоков ледяного ветра снизу! Я постоянно думаю о том моменте, когда смогу снять с себя эту женскую одежду и вновь надеть комфортные и главное теплые шаровары.

– Как много людей! Я и не предполагал, что в Вавилоне живет столько выходцев из Эллады.

– Я узнавал, на этот праздник они съезжаются со всей сатрапии, – пояснил Макута, – их здесь сейчас никак не меньше десяти тысяч.

– А ты предлагал поступить со всеми ними, как с преступниками, – напомнил Ферзан.

– И до сих пор уверен, что моя идея заслуживает большего внимания, чем вы уделили ей. Разбить провинцию на части, а город на квадраты. Взять от каждого района по паре заложников и пытать до тех пор, пока не признаются, или община сама не выдаст заговорщиков. Тут важно не отступать и повторять всю процедуру до тех пор, пока результат не будет достигнут. Если мы делали так в Бактрии с кочевниками, то почему нельзя поступить также и с греками?

– Греки служат Дарию. И они не просто подданные империи, они еще и хорошие воины. Посмотри, сколько их здесь, и у тебя еще хватает глупости вновь отстаивать свою идею?

– Боюсь, мой господин, что в решающий момент они побегут, не хуже вон того резвого малого с лавровым венком на напомаженном парике. Все–таки странный это народ – устраивать состязание в такой дисциплине: выяснять, кто шустрее, случись чего, скроется от неприятеля. Зачем мы пришли сюда?

– Люди, которых мы ищем, наверняка здесь. Я пытаюсь проникнуться их духом, понять их характер, мысли и тайные желания. Я ведь совсем не знаю эллинов.

– Они такие же, как и все. Боятся смерти и любят деньги. Я их презираю, мой господин, не меньше, чем другие народы.

Фаон жадно ловил обрушившиеся на него потоки обожания, купался в перезвоне славословий, покачивался на волнах надежды. Агния бросилась к нему и обняла. Юношу наполнило блаженство. Как же она была прекрасна в этом своем желтом коротком наряде. И что значил этот внезапный порыв? Всего лишь радость за победившего друга или нечто большее? К алтарю подбегали все новые участники. Среди них был и Мекон. Но на него Агния даже не посмотрела.

Элай наблюдал за происходящим со стороны. Его переполняла гордость за соотечественников, которые вдалеке от родины чтут свои традиции и своих богов. Леон так и не пришел.

Победителю забега налили полный канфар37 вина. Запели гимн.

– Вон там, – произнес Ферзан, – чуть левее победителя – грек среднего роста с довольной рожей – похож на того, кого мы ищем.

– Я подберусь поближе, мой господин.

– И что ты сделаешь, арестуешь его? Надо проследить за мерзавцем. Только аккуратно. Может это и не он. За мной. И сотри с лица это кислое выражение. Радуйся. Мы же эллины.

Ферзан и Макута стали пробираться сквозь веселящуюся толпу. У алтаря Афины было не протолкнуться. Когда они с трудом протиснулись к торжествующему победителю, Элая там уже не было.

– Упустили, – с досадой прошептал слуга.

– Может и не он это был. Описание уж больно расплывчатое. Уходим отсюда.

– Да, да, – горячо поддержал хозяина Макута, – и как можно скорее, а то от этих завываний у меня уже звенит в ушах, а от холода скоро начнет звенеть между ног.

Во дворец чиновнику и его телохранителю удалось попасть не сразу. Едва на площади появились два человека в традиционных греческих одеждах, к ним бросились сразу с нескольких сторон. Обоих скрутили и поволокли через окружавший величественное строение ров. Разбуженный начальник ночной стражи отказывался верить, что перед ним – знатный персидский вельможа и его слуга. Лишь спустя полчаса неприятную ситуацию удалось разрешить. Стражники падали ниц и просили пощады, но формально они были правы: дворец – резиденция самого сатрапа – оплот персидской власти. Он охранялся тщательнее, чем любое другое здание в городе.

Ворвавшись в свои покои, Ферзан, как был, не переодеваясь, рухнул на подушки. Схватил со столика поступившие за время его отсутствия бумаги.

В центре обширного зала ярко пылал огонь. Макута ходил вокруг огромной чаши кругами и поворачивал к пламени то один промерзший бок, то другой. Свет священного очага плясал на раскрашенных в синие и зеленые тона стенах. По ним метались тени от ваз, скульптур, мебели и самого слуги. Ферзан занял едва ли не лучшие покои, чем те, в которых размещался сам сатрап.

– Прекрати мельтешить, – махнул рукой царский посланник, – мешаешь думать.

Он разглядывая свиток, доставленный гонцом во время их отсутствия.

– Важные новости? – поинтересовался слуга.

– Дарий едет в Вавилон. Он в двух переходах от города.

– Зачем?

– Я что, по–твоему, читаю мысли этого плешивого осла? Я ждал его деньги, а не его самого. Наверное, желает проинспектировать войска, – предположил гирканец38, – посмотреть на свое новое чудо–оружие. Не зря ведь я ему так красочно расписал слонов в последнем докладе.

– Так мы готовы, – произнес Макута, протягивая зябнущие ладони к языкам пламени, – животные в прекрасной форме. Я сам вчера разговаривал с этим главным, как его... – махаутом.

– Убери свои грязные лапы от огня. Это тебе не костер в лесу! – закричал Ферзан так, что двери в тот же миг распахнулись и внутрь влетели два дежуривших снаружи стражника.

Слуга, как обжегшийся, отпрыгнул от огненной чаши, а бессмертные, убедившись, что с начальником все в порядке, удалились также поспешно, как и вошли.

– Идею с покупкой слонов предложил я, – стал вслух рассуждать командир всадников. – Успех вознесет нас на самый верх, а неудача мне будет стоить карьеры, а тебе – головы. Не забывай, что я вложил в это все свои деньги. И этого все равно мало! Нужно еще столько же. Дарий должен заплатить, иначе я разорен. Надо устроить нечто грандиозное, чтобы поразить его воображение. Какое–нибудь показательное выступление с реками крови и рыданиями поверженных врагов.

– Прикажете начать массовые аресты греков? – с готовностью отозвался слуга.

– Тьфу ты! Дурак! – изумленно воскликнул Ферзан. – Мы же с тобой только сегодня это обсуждали.

Царский посланник швырнул свиток в сторону и, приняв какое–то решение, командным голосом отчеканил:

– Надо решать проблему со шпионами и быстро. Что с индусами? Их выпускают в город? Они же вроде как просили об этом?

– Махауты находятся под постоянным наблюдением, мой повелитель, – по–военному четко отрапортовал слуга, – пока попыток завязать с ними знакомство не замечено.

– Не замечено или не было?

Макута стоял вытянувшись по струнке.

– Не было. Они держатся особняком. Их считают чужаками, диковинными пришельцами из другого, непонятного местным мира. Внешне они такие и есть. Почти никто с ними не контактирует. Если бы греки попытались что–то предпринять в отношении индусов, мы бы заметили.

– Неужели шпионы Александра не догадываются о том, что проще уничтожить погонщиков, чем слонов?

– Что могут знать они о слонах? – предположил Макута. – Возможно, видели издалека при крушении. Возможно, наслушались тех сказок, что из уст в уста передаются в городе. Большую часть этих слухов мы же сами и распространяем.

– Они не глупы и, скорее всего, понимают, что это все пустая болтовня, и должны думать о том, как подобраться к погонщикам. Это дало бы им точную информацию. Раз так, то мы должны форсировать события. Есть у меня она идея. Мы сделаем вот что...

Губы Ферзана растянулись в хитрой улыбке, а по бокам по–змеиному немигающих глазниц появились расходящиеся веером морщинки.

Когда часть плана была изложена, Макута радостно бросился раздавать поручения. Он не понимал пока до конца весь замысел начальника, но первая его половина была весьма кровавой. И это вдохновляло слугу.

Но не прошло и десяти минут, как он вернулся обратно в еще большем возбуждении, чем уходил.

– Я прикажу отрезать тебе ухо, бездельник, – зло произнес Ферзан, – неужели ты опять чего–то не понял или забыл.

– Нет, мой господин. Ваш план хорош, но он не понадобится. На одного из греков донесли. Не знаю, был ли тот человек, за которым мы погнались этой ночью, лазутчиком, но один из тех, кого мы видели на празднике, точно шпион. Отгадаете кто?

– Тебе отрежут не только ухо, но и то, что ты сегодня чуть не отморозил. И гадать не придется, – зло произнес Ферзан, – выкладывай, чем мы располагаем.

– Победитель в факельном забеге, тот самый – с копной волос нелепого цвета – он и есть агент Александра. И мы знаем, где и когда у него завтра назначена встреча.


Глава XIII. Площадь живота


По горло сыты все – от малых до больших;

Пес обжирается направо, кот – налево...

Неистовство страстей, бесстыдных и нагих,

Разгул безумный тел, пир живота и зева!

И здесь же мастера, пьянчуги, едоки,

Насквозь правдивые и чуждые жеманства,

Крепили весело фламандские станки,

Творя Прекрасное от пьянства и до пьянства.

Эмиль Верхарн, "Старинные мастера",

пер. Г. Шенгели.


Предстоящая встреча могла быть опасной. Вавилонянина Воску, – так звали агента, завербовали недавно, серьезной проверки новичку не проводили и потому полного доверия к нему еще не было. Плотник по профессии, он работал при городских казармах и сведения поставлял довольно ценные: сколько войск набрано на месте, откуда прибыло пополнение, куда направилось, каково вооружение...

Сам Воска полагал, что работает на разбойников, промышлявших грабежом. Лихим людям, дескать, важно знать, где и когда власти устраивают засады, какие планы в отношении борьбы с ними вынашивают. Параллельно, будучи изрядным болтуном, он рассказывал многое из того, что обычным бандитам вроде как знать–то и не обязательно. Вознаграждение агент получал весьма приличное: вдвое больше своего обычного жалования.

Ранее с ним поддерживал контакт исключительно Фаон. Но на этот раз вытянуть из Воски предстояло сведения совершенно иного рода. Такая информация обычных налетчиков интересовать не могла, а значит, чтобы не вызвать подозрений и не выдать себя, расспрашивать информатора следовало филигранно. Именно поэтому Элай взялся сопровождать своего подчиненного.

Место для встречи было выбрано не случайно.

Во–первых, на площадь Живота выходило не менее десятка переулков, и она всегда была заполнена праздношатающимися. По периметру располагались кабаки и харчевни, из которых неслись соблазнительные запахи всех кухонь мира. Едой торговали и на вторых этажах окружавших площадь зданий, и на соседних улочках.

В толпе работали карманники. И это было второй причиной, по которой Элай распорядился, чтобы агента вызвали именно сюда. Проворные представители преступного мира нутром чуяли любых представителей власти, в том числе и ряженных. Рыжий Грек, именно под этой кличкой Леона знали в уголовной среде, как раз недавно подмял под себя и эту сферу криминальной жизни Вавилона. Сейчас он неторопливо прохаживался по площади, якобы просто наблюдая за своими новыми подопечными. Появись здесь какие–то подозрительные личности, ему немедленно подадут знак, а он в свою очередь предупредит Элая с Фаоном.

– Привет, собутыльник, – прокричал Воска.

– Здравствуй, здравствуй. Морда–то у тебя, смотрю, изрядно обгорела. Говорил я тебе, не спи, напившись, на солнце! – Фаон вскочил навстречу агенту и потащил его к столу. Оба изображали встречу давних друзей – обычная сцена в месте, где часто назначались свидания.

– А ты поменьше пялься на меня. Я же тебе не девка со срамного квартала. Лучше выпить налей.

Оба уселись за стол друг напротив друга. Фаон при этом разместился бок о бок с Элаем.

– Ты не один, – осведомитель взглянул на второго грека.

При этом он понизил голос, чтобы никто из окружающих не мог его услышать.

– Это мой друг. Мы вместе работаем, – также тихо отозвался Фаон.

Вся дальнейшая беседа велась именно с тем расчетом, чтобы не дать себя подслушать. Посетителей на длинных лавках под холщовым навесом, где разместилась троица, было немало. Здесь подавали дешевое вино из овса, к кисло–прелому вкусу которого греки сколько не старались, все никак не могли привыкнуть.

Когда разносчик, он же владелец заведения разливал его из кувшина в кружки, напиток покрывался подушкой пепельной пены, вызывавшей одним своим видом легкий приступ тошноты. Желтовато–коричневая жидкость на жаре почти не утоляла жажду, но быстро пьянила, а именно этого эффекта от нее и ждали. Хлебное вино пили еще и потому, что оно, в отличие от воды, со временем не протухало, и им нельзя было отравиться.

Первую кружку тщедушный информатор проглотил залпом. Смачно рыгнув, он постучал пустым сосудом по столешнице, требуя добавку. Экономить нужды не было. По заведенной уже традиции платила греческая сторона. Как только посуда снова наполнилась, плотник перешел к делу.

– Скоро почти весь гарнизон покинет город, – тяжело выдохнул он.

– Когда? – спросил Фаон.

– Точно не скажу. Все повозки и фургоны приказано отремонтировать за три дня. Никогда еще не было столько работы. Готовятся к походу. Срочно заказали новые телеги, для перевозки фуража. Значит, точно посуху пойдут. Не по реке.

– Фураж только для лошадей? – задал вопрос Элай.

– А я знаю?! – пожал плечами Воска. – Сено берут, овес, отруби, морковь... Ах да! Бурдюки для воды дополнительные закупили. Аж триста штук! Значит, пойдут и по пустыне.

Младший из греков бросил взгляд на старшего. Тот едва заметно кивнул, давая понять, что все ясно. В отличие от греческой армии, которая, по традиции, сама себя обеспечивала в походе в зависимости от обстоятельств и политической целесообразности то грабя местное население, то покупая у него провиант и фураж, в персидской о пропитании военачальники заботились заранее. Если от эллинского архонта39 солдаты получали лишь деньги и ждали либо договоренности с населением об организации базара, где все и покупалось, либо, что воспринималось с неизмеримо большим восторгом и рвением, разрешения самим пройтись по окрестностям в поисках добычи, то от персидского военачальника ждали полного довольствия. А это значило, что за персидской армией следовал обоз в несколько раз больший, чем за греческой. Таким образом, узнать о подготовке к выступлению персов, по косвенным признакам, было гораздо проще.

Элай и Фаон знали численность расквартированной в Вавилоне кавалерии. Даже с учетом прибывших недавно бессмертных лошадям столько воды, сколько можно было налить в триста бурдюков, не понадобится. Из этого можно было сделать вывод, что слоны тоже уходят. И пойдут они дальше на север также, как и вся остальная армия по дороге, а не поплывут по реке. Большую часть провианта для них повезут отсюда – из Вавилона, места, где такой объем можно без труда закупить.

Получается, что действовать предстояло быстро. И первым делом, надо решить, отправится ли армия вместе со слонами, то есть будет ли она их охранять, и когда отправится отряд бессмертных. Станут ли они держаться вместе с остальными войском, или, как элитные части, полные снобизма, предпочтут держаться в стороне от всех.

Элай как раз обдумывал, какие еще уточняющие вопросы следовало задать Воске, как вдруг его размышления были прерваны божественным звуком. Звонкий и одновременно невероятно глубокий он лился, многократно отражаясь от каменных стен и сводов, дрожа и пульсируя подобно журчанию полноводного весеннего ручья. Грек оцепенел. Сопротивляться чарующей мелодии не было никаких сил. Его воля была парализована.

Наверное, именно так пели сирены, заманивая корабли на камни. Тем удивительнее было то, что никто другой, похоже, не замечал в происходящем ничего сверхъестественного. Торговцы и ремесленники, горожане и сельские жители, оборванцы и щегольски разодетые богачи продолжали, как ни в чем не бывало, заниматься своими делами, не видя, что здесь, на площади происходит нечто, к чему, вне всяких сомнений, приложили свою руку боги.

Элай завертел головой в поисках поющей и увидел ее на противоположной стороне улицы. Это была та самая египтянка, которая убитая горем приходила к управляющему Эгиби умолять о помощи в поисках дочери.

Сейчас она стояла, прижавшись спиной к стене, высокая, стройная и по–прежнему гордая. Изрядно выцветший плащ траурного, голубого цвета был перехвачен под изящно очерченной грудью широким поясом и едва заметно расширялся на бедрах. Мимо брели прохожие, но египтянка смотрела поверх их голов и, казалось, совсем не замечала людей.

Из оцепенения Элай был выведен совершенно неожиданным образом. Двое неприметных мужчин, сидевших позади него и изображавших подвыпивших ремесленников, поднялись и неспешно приблизились к греку. Один запустил пятерню в шевелюру эллина и с силой потянул его голову назад. Другой руками обхватил предплечья. Фаон попытался прийти на помощь начальнику, но тотчас же получил увесистый тычок локтем в нос и, опрокинув лавку, полетел на плиты.

Слева и справа уже бежали. Внешне такие же неприметные, как и те двое, что напали на Элая. Воска вскочил с места и разинул рот. Клок пивной пены медленно сползал из уголка его губ к подбородку.

Ситуация казалась безнадежной. Еще несколько секунд и до эллинов добегут, по меньшей мере, пять человек: трое – слева, еще двое – справа. Тогда результат схватки будет предрешен.

В этот самый момент раздался разудалый разбойничий свист. Он мог одновременно означать и сигнал бедствии, и сигнал тревоги. Свистел Рыжий Грек, который находился на противоположной стороне площади, как раз напротив Элая и примерно посередине между двумя группами бегущих.

Как только сигнал прозвучал, произошло невероятное. Площадь с одной стороны продолжала жить и двигаться в привычном для нее ритме, но одновременно пришли в движение некие скрытые прежде от посторонних глаз рычаги. Разжались невидимые до этого пружины. Завертелись винтики огромного, незаметного ранее механизма. Люди Рыжего Грека, растворенные в пестрящей толпе, цепкие, смекалистые, прыткие, но безликие, трущиеся то тут, то там, везде и в то же время нигде, разом вынырнули из ниоткуда, откликнулись на знакомый только им призыв. Казалось, сама площадь встала на защиту Элая и Фаона.

Тем троим, что бежали слева, вылетела наперерез рванувшая вдруг с места телега. Из опрокинувшихся и разлетевшихся вдребезги бочек хлынула под ноги серая скользкая жижа. Вся троица растянулась на плитах. Сверху на нее рухнул навес, из под которого тут же раздались проклятия. Попавшие в ловушку задорно затрепыхалась под намокшей и отяжелевшей тканью.

Двое справа продолжали с трудом преодолевать внезапно выраставшие на их пути препятствия: нищий, с протянутой рукой, схватившийся вдруг за полу одежды; старьевщик, бросившийся на грудь и сующий под самый нос какой–то хлам; прислужник с горшком дымящегося жаркого, вздумавший от чего–то мечтательно замереть в самом центре узкого прохода. А закончилось все совсем нехорошо. Один из сидевших на корточках блаженных, ведущий свой полубезумный диалог с чем–то потусторонним, внезапно забился в падучей. Вокруг сразу образовалось плотное кольцо сочувствующих и зевак. Рвущаяся к грекам пара попыталась растолкать людей, но понимания это не встретило. Явно назревал конфликт, грозящий перерасти в драку.

Элай сделал глубокий вдох и изо всех сил оттолкнулся ногами. Двое навалившихся сзади отпрянули, но цепких объятий не разжали. Столешница, сорвалась с места и, совершив переворот в воздухе, с грохотом повалились на землю.

Рыжий грек тем временем, ловко лавируя между препятствиями, преодолел почти все отделявшее его от начальника расстояние, выхватил длинный черный кнут и мощным ударом огрел одного из противников. Упругая четыреххвостка из воловьих жил с вплетенными в них отточенными бараньими костяшками, в три удара ломавшая позвоночник, и на этот раз произвела нужный эффект. Один из двух напавших на Элая, откинулся назад и заревел от боли. Со вторым аптекарь справился сам. Через пару секунд оба лежали на земле. Фаон к тому времени пришел в себя, смог подняться на ноги, и всем своим видом старался показать, что неприятный конфуз с ним – лишь случайность, он готов исправиться и оказать самое ожесточенное сопротивление.

В этот момент серьезное движение началось в дальнем конце площади. Около десятка городских патрульных стали бодро размахивать палками, рассыпая удары направо и налево. Они действовали настолько решительно, что всем сразу стало ясно: появились представители власти и вскоре порядок будет неминуемо восстановлен, а возмутители спокойствия наказаны.

Греки осмотрелись. Все пути к отступлению по земле были отрезаны.

– Быстро! – крикнул Элай, показав большим пальцем на второй этаж ближайшего здания.

Фаон, поняв, о чем речь, коротко разбежался, вскочил на стол, стоявший ближе всего к стене, и прыгнул. Он зацепился за торчавший на высоте в два человеческих роста деревянный крюк и ловко подтянулся к оконному проему. Оттуда уже можно было залезть на крышу. Элай последовал за товарищем.

Рыжий Грек еще раз оглядел место стычки. Воска сидел, зажмурив глаза и прикрыв руками уши. Леон коротко замахнулся кнутом и одним лишь кончиком чиркнул по руке плотника, оставив на ней кровавый след. Тот вскрикнул и подскочил на месте. Второй замах заставил эластичные концы плетки плотно обвиться вокруг шеи предателя. Главарь бандитов быстро вскарабкался наверх, рывком подтянул к себе тело Воски и приподнял его над землей. Другой конец кнута он обмотал вокруг крюка.

Дергался обреченный довольно долго, но во всеобщей неразберихе прийти на помощь ему было некому. Когда площадь очистили, и на месте появился Ферзан, он уже затих. Стража из местных, повинуясь собственному начальнику, разбежалась по соседним переулкам. Но ясно было, что греков уже не настичь.

Командир бессмертных огляделся: перевернутые столешницы, разбросанные по земле остатки еды, расколоченные кувшины... Подчиненные, зная свирепый начальственный нрав, в глаза старались не смотреть. Один сидел на лавке, держась за рассеченное плечо. Рядом второй потирал разбитый нос. Из оставшихся пятерых, у двоих были изрядно разукрашены лица и порвана одежда, а трое, хотя и не пострадали, но источали настолько тошнотворную вонь, что, пожалуй, единственные из всех вызывали некое сочувствие.

Ферзан не понимал, как греки смогли улизнуть. Место, где доносчику назначили встречу, заранее подготовили. Всего разместили три группы захвата. Ночью разукрасили мелом одну из стен. Еще похабную надпись, издевательскую по отношению к местному сатрапу, пририсовали. Ее закрашивала первая группа. На другом конце площади разобрали часть плит. Там под видом рабочих работала вторая. Третья же сидела за столами, прикинувшись пьяными. Семь лучших агентов! Специально привезены из Персеполя40. Ни один из них вавилонской шушере неизвестен, и каждый при этом стоит троих. Более чем достаточно, чтобы арестовать парочку негодяев. И вот ведь как все повернулось!

Поначалу–то повезло. На встречу пришел не один, а двое. По внешнему виду ясно, что эллины. Старший – один в один тот самый прохвост, которого царский посланник видел на ночном сборище. Агенты правильно сообразили, что брать нужно в первую очередь именно его. Юнец представлял меньший интерес, да и сопротивления, в итоге, почти не оказал. Но на месте оказался еще и третий, который в общем–то и спутал все карты. Если бы остальные подбежали сразу, то все бы могло пойти иначе.

А что теперь? Осведомитель убит. Греки сбежали. А еще эта женщина, которая пела. Не было ли это тайным знаком, предупреждающим об опасности? Когда завертелась вся эта кутерьма, она сбежала. Поди, разыщи ее теперь в полумиллионном Вавилоне. Как же он ненавидел этот город!

Подошел Макута. Встал рядом, склонил голову в ожидании распоряжений.

– Возвращаемся к первоначальному плану, – произнес царский посланник, – и постарайся на этот раз не облажаться, иначе ответишь разом за все.

Ферзан не знал этого, но те, кого он так истово стремился поймать, в тот момент, когда царский чиновник разглядывал место побоища, находились совсем недалеко от него. Перемещаться по плоским крышам не составляло никакого труда, но Элай решил, что разумнее на них же и переждать шумиху. Со стороны площади Живота еще какое–то время раздавались крики. Кто–то командным голосом отдавал приказы об организации погони. Трое греков сидели, прижавшись спинами к шершавой стене. Исполнительные, но бестолковые преследователи, громко стуча деревянными сандалиями, пробежали мимо.

– Почему не предупредил? – коротко спросил Элай Рыжего Грека, когда опасность миновала.

– Это я–то не предупредил!? Да я сигнализировал, как только мог. Сначала за ухом тер, как чесоточный, затем башкой мотал, так что люди даже оборачиваться стали! А когда эти двое к тебе сзади бросились, я свистел. Ты вообще был в отключке.

– Да? – встряхнул головой Элай, как бы отгоняя все еще преследовавшее его наваждение, – я немного отвлекся.

– Немного?! Ты пялился на эту поющую бабу, а на меня даже ни разу не взглянул. Нас чуть не сцапали!

– Просто задумался.

– Раньше с тобой такого не случалось. Если тебе нужна эта девка – так и скажи. Я прикажу, ее доставят в лучшем виде. Но так подставляться из–за какой–то дуры я не собираюсь.

– Не смей так ее называть, – Элай схватил Леона за испачканный гимантий.

– О! Что я слышу. Уж не влюбился ли ты? Самое время!

– Просто она красиво пела, – произнес аптекарь, отпуская край одежды.

– Ну да. Собирала пожертвование своим богам, – ухмыльнулся Леон, – надеется, наверное, что они помогут вернуть пропавшую дочурку.

– А Воску зачем? – спросил, видимо, начавший постепенно приходить в себя Элай. По крайней мере, этот вопрос показался Рыжему Греку первым осмысленным из тех, что задал начальник.

– Так он и предал, – отозвался Леон. – Когда колотил кружкой по столу, это был сигнал, что нужные люди за столом рядом с ним. Облаву устроили мастерски. И не местные это были вовсе. Приезжие. Местных мои бы люди опознали.

– Когда ты догадался, что это ловушка? – спросил Рыжего Грека начальник.

– Да прямо перед тем, как они накинулись. До прихода Воски, мои люди все осмотрели. На одном конце двое оттирали нарисованные ночью фаллосы. Не сказать, что медленно работали, но без особого энтузиазма. На другом – эта троица заделывала дыру в дороге. Никто подозрений не вызвал. Даже те, что рядом с вами сидели. Когда Воска постучал по столу, эта парочка начала переглядываться с другими. Несколько кивков, и все понятно стало.

– Значит, Воска мог лгать, и теперь мы по–прежнему не знаем ничего ни о выступлении войск, ни о сроках отправки слонов. Надо начинать все заново. Ты, Фаон, отправляйся в квартал к кожевенникам, потрись там – дескать собираешься заказать бурдюки и интересуешься ценами. Затем также выясни про фураж и остальное. Проверь все. На тебе, Леон, сбор всей информации о египтянке. И без возражений!

Рыжий Грек недовольно скривился.

– Ты считаешь, – продолжил Элай, – что сигнал подал Воска, когда стучал по столешнице. Возможно, так оно и было. Я же не исключаю, что сигналом к нападению могла стать песня этой женщины. Она уже не первый раз оказывается рядом со мной в самые ответственные моменты. Надо перестраховаться. Ее не трогать. Просто аккуратно выяснить все, что известно о ней самой и о ее пропавшей дочери. Где живет, с кем встречается и так далее. Не мне тебя учить. Я займусь тем ловкачом, что нам противостоит.

– И как ты выяснишь, кто он? – спросил Фаон.

– Думаешь, только на нас работают предатели?


Глава XIV. Уши царя


Оракула внятна вам речь? –

Возьмите ж свой победный меч –

Как узел гордиев то слово им рассечь.

Перси Биши Шелли, "Ода свободе",

пер. В. Меркурьевой


Дощатая дверь по ту сторону занавески захлопнулась. Точно такую же, расположенную зеркально, Элай запер, как только вошел. Глухо стукнула задвижка, и теперь в помещении их было двое.

– Сегодняшняя облава на площади, – сразу спросил грек о главном, когда под таинственным посетителем скрипнул топчан, – там были люди Ферзана. Почему ты не сообщил заранее?

– Как же, как же, – отозвался шипящий голос из–за полотняной перегородки, – змея едва не проглотила лягушку.

– Ты пытаешься оскорбить меня!? – вспылил обычно сдержанный Элай.

– И в мыслях не было. Ты просто не знаешь о том, что приближенные за глаза зовут Ферзана щитомордником. Из–за формы его носа, а также за хитрость, изворотливость и умение быстро пожирать врагов. А вас, эллинов, он сам как–то назвал лягушками. Якобы вычитал в одной из книг, написанных вашими мудрецами, что греки расселились по берегам морей, как лягушки вдоль границ болота41. Не думал, что сравнение с ними покажется тебе обидным.

– Да ты, я погляжу, философ.

– Подглядывать не надо. Мы же договаривались.

Тень, которую отбрасывал говоривший на перегородку, двинула головой. Агента звали Пепе. По взаимной договоренности аптекарь не мог зайти на соседнюю половину. Осведомитель требовал для себя полной анонимности. Встреча второй раз проходила в помещениях при в Оракуле Геи42 – огромном подземном лабиринте, построенном в самом сердце города на пожертвования греческой общины. Здесь часто назначали свидания, в том числе и любовные. При этом легко было сохранить их в тайне. Несколько отдельных входов вели в сеть коридоров, а они – в отдельные помещения, подобные тому, в котором находились Элай и Пепе.

Посетители часто кутались в одежды, так что лиц было не видно. Да и те, кто содержал этот полу–храм – полу–постоялый двор к этому никогда не стремились. В конце концов, намного больший доход приносила именно сдача номеров, чем плата за предсказания Оракула. В лучшем случае, служащие могли догадаться о том, встречаются ли мужчина и женщина или двое мужчин. Последнее, впрочем, тоже было делом обычным.

– Не называй меня больше так, – произнес Элай, – и ты не ответил на вопрос.

– О чем ты хотел, чтобы я тебе заранее сообщил? О том, что готовится арест разбойника–грека? Кто же знал, что это твой человек? Растяпа–плотник описал какого–то молокососа, а мне он не платит. Мне платишь ты.

– Ферзан – расскажи мне все, что знаешь о нем, – потребовал грек.

– Все о человеке знают лишь боги. Он из Гиркании – страны волков, но родители – чистокровные персы. Отец – простой рыбак. Но сына отдал учиться. Говорят, у него – острый ум. Именно благодаря этому, его призвали ко двору Дария. Точнее, тогда этого трусливого человека звали еще Кодоманом. Ты же знаешь, он был сатрапом Армении. Вместе с ним Ферзан оказался в столице. Однажды он оказал царю неоценимую услугу и стал одним из его доверенных лиц. Дарий – слабый политик, но раньше окружал себя талантливыми придворными. В этом была его сила.

– Почему раньше?

– Люди меняются. А на троне – меняются очень быстро.

– Он прибыл сюда с тысячей бессмертных, – уточнил Элай, – и он – их командир. Его возможно подкупить или запугать?

– Чтобы подкупить, у тебя не хватит денег, а что касается страха... – Пепе сделал паузу. – Я расскажу тебе одну историю. Это было зимой. Ферзан возвращался из Бактрии43, где занимался тем, что по приказу Дария устранял одного продажного сатрапа и сажал на его место Бесса. Так получилось, что гирканец с небольшим отрядом отстал от основных частей. Места, по которым они проходили, мало назвать дикими. Непокорные племена, живущие там, столетиями терроризируют соседей. И нет на них никакой управы. Ферзан попал в западню, вынужден был сменить маршрут, пробиваться через заснеженные перевалы. В дороге начали пропадать люди. На лагерь враг не нападал. Невидимый, он одновременно присутствовал повсюду, день за днем, ночь за ночью нанося персам урон.

Их оставалось сотни полторы: измученные долгой дорогой солдаты и дюжина бессмертных – все сплошь из знатных семей. Аристократы. Во время одной из ночевок в горах похолодало так, что не было сил разжать скулы. И никаких дров. Голые скалы и камни, за которыми то и дело мелькали чьи–то тени: то ли дикие звери, то ли вражеские лазутчики.

Ферзан решил отправить людей на поиски нефти. В тех краях – это вообще единственное топливо. В долинах горючая жидкость бьет прямо из–под земли. Когда встал вопрос о том, кому совершать безнадежную вылазку, гирканец назначил лишь бессмертных.

– Простолюдин послал на верную смерть своих знатных подчиненных. Этот парень начинает вызывать у меня симпатию, – пошутил Элай. – Неужели его послушались?

– Как ни странно, да. Двенадцать всадников отправились вниз. С чем им там пришлось столкнуться, скольким опасностям они подверглись, скольких врагов перебили, не знает никто. Но они вернулись – раненые, изможденные. Приволокли в бурдюках нефть, вырыли траншею вокруг шатра Ферзана и залили ее доверху. Ткань палатки была измазана черным. Когда командир вышел наружу, вся потрепанная дюжина стояла перед ним, и каждый держал в руке зажженный факел. Бунт был налицо. Наш щитомордник, нахмурил лоб, посмотрел в глаза бессмертным, прочел в них яростную решимость, невозмутимо поблагодарил за доблесть, вошел обратно в палатку, лег и уснул.

– Откуда знаешь, что он спал? – спросил Элай. – Был рядом?

Пепе пропустил вопрос мимо ушей и продолжил:

– Стоит ли пытаться запугать такого человека? Решай сам. Те двенадцать бессмертных знали, что сожги они сейчас командира, им ничего не будет. Никто в столице об этом даже не узнает. А если узнает, то не осудит. До конца похода дожили десять бунтовщиков. К исходу весны Ферзан устроил так, что все они друг за другом отправились к предкам. По разному, но сам он всегда был вне подозрений.

Где–то далеко хранитель Оракула ударил в медь. Мрачный, нарастающий волнами звук, отражаясь от стен, проплыл по двум коридорам. Пока его эхо, затухая, металось по подземелью, собеседники молчали.

– Те, кто был сегодня на площади, они ведь не бессмертные? – спросил Элай, когда все стихло.

– Воины, тем более всадники, бесполезны в тайных операциях и выслеживании шпионов. Для этого у Ферзана есть специальная команда, он ее долго создавал. Самые смышленые из персов. Их зовут "Уши царя", и на их счету десятки раскрытых заговоров. Эти людишки вынюхивают и выпытывают, собирают сведения по крупицам, обрабатывают их и передают своему руководителю. Все ниточки от доносчиков из всех уголков бескрайней империи сходятся к нему. И он один решает, как распорядиться полученной информацией: доложить ли наверх или повременить, использовать ее во благо государству, или во благо себе.

Пепе говорил по–гречески с легким понтийским акцентом44. Вряд ли он был эллином, – рассудил Элай, – скорее всего либо долгое время провел в греческих колониях на севере, либо родился там.

– Сейчас эти люди заняты нами? – спросил грек.

– Специально прибыли из столицы для охраны слонов и нейтрализации возможной угрозы им со стороны вражеских лазутчиков. Когда была разрушена плотина, все страшно переполошились. Как вы это, кстати, устроили?

Элай не ответил.

Одна из трех свечей, прикрепленных над кроватью зашипела и, испустив струйку дыма, погасла.

– Что Ферзан знает обо мне и моих людях? – спросил Элай.

– Тебя он видел сначала на ночном празднике. Так что знает теперь в лицо. Двух, что были с тобой на площади Живота, – тоже. Ферзан предполагает, что вас больше. Чтобы одновременно напасть на маяк и плотину, нужно никак не меньше пяти человек. Он всех вас уничтожит. Найдет способ.

– Или мы его, – спокойно произнес Элай.

– Не смеши. Щитомордника круглосуточно охраняют несколько десятков бессмертных. Они всегда начеку и не знают усталости, так как меняются через равные промежутки времени. О его безопасности пекутся тщательнее, чем о безопасности этого шута–сатрапа.

– На ночном празднике он был без охраны. Надо вновь его куда–нибудь выманить, – сказал грек, – и ты мне поможешь.

Вновь повисла пауза. Первым прервал молчание Элай.

– Не желаешь смерти Ферзану? Чем–то ему обязан? Ты на него работаешь, и твое будущее зависит от этого?

– Ничего подобного, – поспешно отозвался Пепе, – о своем будущем я позабочусь сам. Напротив, его гибель была бы мне, наверное, даже выгодна. Думал я не об этом, а о том, что теперь хочу в два раза больше, чем в прошлый раз. Взамен ты узнаешь, как можно убить Ферзана.

– Как убивать я знаю. Неплохой способ – разрубить от плеча до седла. Мне надо знать, как к нему подобраться, когда его никто не охраняет или когда количество охраны минимально.

– Именно это я имел в виду, – ухмыльнулся Пепе, – есть один способ. Но сначала – деньги.

В шепоте агента проскочили алчные нотки.

Элай подумал о том, что впервые он находится во власти своего осведомителя, а не наоборот. Пепе сам вышел на Атрея. Он прислал записку в портовую гостиницу, где тот жил. В ней содержалась очень ценная информация о времени прибытия по воде с севера торгового судна, перевозившего жалование для вавилонского гарнизона. Греки так и не воспользовались этой информацией из–за опасений попасть в ловушку. Атрей уехал из города на юг дожидаться каравана со слонами. Но Рыжий Грек и Фаон сведения проверили. Они в точности подтвердились.

Аптекарь раскрыл кошель и высыпал золото на застеленное грубой тканью ложе. Быстро пересчитал его.

– Сорок четыре монеты сейчас. Шестнадцать позже, – сказал он.

– Сегодня же. Пришлешь в место, которое я укажу. Пусть скажут, что для Пепе.

Элай подумал, что с радостью проткнул бы ножом человека, чья манера общения начинала приводить его в бешенство. Это было легко сделать, учитывая, что силуэт собеседника был отлично виден. Скрыться затем не представляло бы труда. Никто его лица не видел. Зато можно будет наконец–то узнать, с кем он имеет дело. Поборов первоначальный порыв, грек сгреб золото обратно в кошель, перебросил его за занавеску. Вслух произнес:

– Договорились. Я слушаю.

– Ферзан – большой любитель женщин, – похотливо хихикнул Пепе, – очень большой. Но местные бордели его не привлекают. Боится подцепить какую–нибудь заразу. Иногда мне кажется, что он с радостью отправил бы на тот свет местного сатрапа, будь у него, безродного, хоть какие–то шансы занять его место. И знаешь, почему? Из–за гарема. Говорят, что некоторые его обитательницы не уступают по красоте даже женам и наложницам Дария. Так вот, с недавних пор царский посланник повадился ежедневно после полудня наведываться в храм Иштар. Здешний обычай пришелся ему по вкусу. Он каждый раз уединяется с одной–двумя, а иногда и большим количеством посетительниц. Там есть во множестве беседки с мягкими ложами, устроенные исключительно для того, чтобы обеспеченные люди могли приятно проводить время с женщинами. Сопровождает его при этом лишь один слуга – его верный пес Макута. Он немощен и неуклюж, так что угрозы никакой не представляет. Вся остальная многочисленная охрана всегда дожидается снаружи, так как в храм нельзя входить с оружием. Это касается всех, даже самого Ферзана. Оскорбить местных верующих – это последнее чего бы он хотел. Такое в Персеполе даже ему не простят. От межнационального мира зависит спокойствие и в городе, и во всей стране.

– Храм Ишрат, храм Иштар, – стал повторят Элай, припоминая свои прогулки в то время, когда он изучал город, – там же огромная территория. Как мы узнаем, где его искать?

– Придумайте что–нибудь.

Идея Пепе казалась привлекательной. Риск был умеренным, а шансы на успех высокими. Лишаться такого информатора, – решил Элай, – преждевременно. Пусть даже приятным довеском к моральному удовлетворению, которое он наверняка бы испытал, пронзив его ножом, стала бы еще и существенная экономия денег. Доносчику он передал просто астрономическую сумму, еще и должен остался.

– Уж не думаешь ли ты сейчас о том, чтобы напасть на меня и забрать назад золото? – спросил Пепе.

Элай вздрогнул.

– Не советую этого делать, – продолжил агент, – мое тело защищено тончайшей тканью из прочнейших металлических колец. Купил в Бактрии у кочевников. Отличная вещь. Останавливает стрелу, выпущенную с расстояния десяти шагов, и выдерживает удар кинжала. Только синяк остается. К тому же я вооружен, так что исход поединка будет не в твою пользу, грек.

– Деньги меня интересуют в последнюю очередь, – пробурчал Элай. – Тебе платят не из моего кармана, а из того, в котором они вряд ли когда–нибудь закончатся.

– Я догадывался об этом. И это, пожалуй, единственная причина, по которой происходит наше взаимовыгодное сотрудничество. Если никто не наделает глупостей, оно таким же и останется.

– В прошлый раз я просил тебя собрать информацию о слонах.

– Я работаю над этим. Но эта тайна столь тщательно охраняется, что пока мне нечем тебя порадовать.

– Тогда это все.

Элай на несколько секунд замешкался, а затем все же произнес:

– Последний вопрос – та женщина на площади – она тоже из этих, как ты их назвал... "Уши царя"? Тоже работает на Ферзана? На меня накинулись, как только она запела.

Элай старался, чтобы его голос звучал как можно обыденнее, но он все же предательски дрогнул.

– Женщина? – переспросила тень на занавеске и повела плечами вверх, – я не заметил там никакой женщины. Деньги пусть доставят сегодня в таверну "У хромого верблюда", передадут хозяину и скажут, что для меня.

Когда дверь за Пепе закрылась, Элай мысленно отругал себя за неосторожность. Он посмел спросить о личном и тем самым показал, что уязвим.

Выйдя из комнаты, грек прошел коридором в полукруглый зал, где можно было задать вопрос Оракулу. Ответа полагалось ожидать с трепетом. Элай с сомнением относился к правдивости предсказаний именно вавилонского святилища. Расположенное в чужом краю, на чужой земле, в окружении чужаков могло ли оно сообщать истину? Но жрецы уверяли, что в алтарь вставлены несколько щепок священного дуба из рощи Додонского оракула45, а это, как известно, наипервейшая гарантия, того, что слова богов не будут искажены.

Грек подошел к алтарю и положил на него все оставшееся у него серебро. Служитель забрал монеты и придвинул свое морщинистое лицо вплотную к Элаю.

– Что ждет меня и эту женщину? – спросил грек.

Жрец прошамкал дряблыми губами и медленно удалился. За алтарем он пробыл всего несколько минут. Видать, боги ответили сразу. Выйдя, старец изумленно взглянул на посетителя, протянул к нему свои трясущиеся ладони и произнес только пять слов:

– Она или они. Кто–то умрет.

Элай вперил свой взгляд в жреца. Знал – переспрашивать бессмысленно, большего старик не скажет. Кто это они? Если враги, то пророчество просто отличное. Пусть умирают, он сам приложит к этому все усилия. А если друзья...

Когда аптекарь выбрался из лабиринта, у него уже созрел план предстоящей операции по устранению Ферзана. Оставалось только уговорить Агнию.


Глава XV. Побег птенца


Как сладко он славит счастье!

Как горько клянет невзгоды!

И слушают завороженно

вершины его и воды.

«И брезжит надежда, да время не ждет:

Добро за горами, а смерть у ворот…»

Луис де Гонгора, «Поет Алкиной — и плачет...»,

пер. С. Гончаренко


– Это недопустимо! Тут нечего даже обсуждать!

Фаон вскочил и стал накручивать круги вокруг стола, попеременно заглядывая в глаза каждому из соплеменников, собравшихся в доме Элая.

– Детка справится. А если, кто позарится на красотку, я ему голыми руками вырву все то, чем обычно зарятся, – возразил Леон и сплюнул на пол.

Агния притаилась на краешке подоконника, боясь даже вздохнуть лишний раз. Впервые мужчины впустили ее в свой круг, пригласили принять участие в совещании: событие немыслимое для приличной девушки у нее на родине. Конечно, здесь, в Вавилоне все было немного иначе. Местные женщины пользовались значительно большей свободой. Даже гречанки, попадая в этот прославленный город, начинали вести себя иначе: раскованнее, вольготнее, смелее.

– Там целый храм охраны, – рубанул рукой воздух Фаон.

– Целый храм орхидей без орхисов46. Сторожа – не стражники, – Леон сжал левую руку в кулак, а правой ладонью провел по запястью, как бы отсекая то, чего не доставало храмовникам.

– Хочешь сказать, что служители богини Иштар – не мужчины и поэтому их можно не брать в расчет? – тихо переспросил Атрей.

– Я хочу сказать, что там – одни кастраты. Жирные, изнеженные каплуны47! Что я не знаю это племя? Какая от них угроза? Если начнется заварушка, попадают на клумбы и будут сидеть в них тихо–мирно, потряхивая одеждами, как лепестками.

От рычащего хохота Рыжего грека в лампах задрожали фитили, а ставни завибрировали в окнах. Прижатые к коленкам ладони Агнии покрылись влагой. Отец сегодня вернулся домой чернее туч, которые набегают на ее родной Тарс с моря зимой, а затем с ливнем, громом и молниями обрушиваются на город. Пока они были вдвоем, родитель сдерживал грозу в себе, а когда пришли его товарищи, выложил при них все разом без каких либо прелюдий.

– Речь не о том, что служители могут оказать сопротивление нам, – также невозмутимо и негромко продолжил Атрей, – речь о том, что они могут раскрыть истинные мотивы Агнии. Глаз у них наметанный, а наша малышка не похожа на прожженную и расчетливую женщину, каковые туда, как правило, и приходят.

– Что вы на это скажете? – Фаон остановился напротив Элая и с вызовом посмотрел на него.

– Там каждый день бывают десятки женщин, – отозвался тот, – Агния воспользуется чужим именем. Печать ведь будет как настоящая?

– Ни один царский резчик не отличит, – подтвердил Леон, – на меня работают лучшие мастера Вавилона. Можно даже чье–то настоящее имя использовать. Но, думаю, это лишнее. Не станут они ничего проверять.

– Я все равно против! Пусть даже она, не вызывая подозрений, попадет в храм. Но... но..., – замешкался Фаон, – но при ее красоте, Ферзан как раз на ней и остановит свой выбор. Что тогда делать? Это ведь будет катастрофа!

Говоря это, молодой человек мельком взглянул на Агнию. Девушка и раньше замечала, какие взгляды бросал на нее юноша. Она ловила себя на мысли, что симпатизирует ему значительно больше, чем всем остальным окружавшим ее мужчинам, хотя их и было совсем немного. Последняя реплика Фаона заставила дыхание Агнии, и так едва заметное, окончательно замереть. Красивая – это же почти комплимент.

– Он – перс, к тому же гирканец, – тоном не терпящим возражений заявил Леон, – знаю я этих детей гор. Они все сплошь извращенцы. И вкусы у них не как у нормальных людей. Закутать нашу девчушку получше, пусть сидит тихо, как мышка. Он выберет себе бабу, мы войдем. Агнии останется только указать, куда выродок направился.

– Как не кутай, точеную фигурку не спрячешь, а она у Агнии вполне себе оформилась, – возразил Атрей.

Девушка, пунцовая от смущения, почувствовала, что вот–вот упадет в обморок. Леон почесал рыжую щетину на подбородке и скорчил озадаченную гримасу.

– Я редко когда согласен с Атреем, но тут должен признать правоту нашего пирата. Прежде чем платить за товар, принято хорошенько рассмотреть его, даже пощупать. Ферзан наверняка пройдется по рядам, чтобы прикинуть, что к чему нынче на рынке.

Атрей поморщился, но пропустил "пирата" мимо ушей. Вспылил Фаон.

– Агния – не товар! – выкрикнул он. – Не смей называть ее так.

– Да брось ты трындеть, сверчок...

Договорить Рыжий Грек не успел. Юноша схватил стоявший рядом с Агнией горшок с цветком и запустил ему прямо в голову. Леон успел увернуться. Растение пролетело мимо, и вслед за глухим ударом на пол посыпались глиняные черепки.

– Щупальца отрежу! – закричал Рыжий грек, и в руке у него сверкнуло лезвие.

– Тихо! – скомандовал Элай и ударил кулаком по столу.

Ссора прекратилась мгновенно. Леон спрятал нож, а Фаон сел на скамью. Смотрели оба друг на друга с ненавистью.

– Тропический алое – цветок долголетия, – на этот раз тихо произнес аптекарь, – везли из самой Ливии. Прекрасный мог вырасти экземпляр.

– Пусть пожует, пока не завял. Здоровее будет, – сквозь зубы зло отозвался Фаон.

– Я сейчас тебе в грызло его затолкаю! – парировал Леон.

– Я сказал – прекратить, – по–прежнему не повышая голос сказал Элай, – еще одна подобная глупая выходка, и я приму меры. Мы все здесь – друзья. Мы все здесь – свои. А чужаки и недруги – там снаружи. Помните об этом. Мне иногда начинает казаться, что вы не осознаете всю серьезность положения, в котором оказались. Оно критическое. Этот царский посланник – Ферзан – не бездарный и продажный чиновник, с которыми нам приходилось сталкиваться прежде и которыми напичкана вся эта прогнившая страна. Он умный, изобретательный и коварный. Неделю назад этот человек догадался вскрывать обычную почту, и погиб наш друг, близкий всем нам человек. По приказу царского посланника из Персии сюда доставили сокольничьих. Теперь они круглосуточно дежурят на стенах и башнях, и мы лишились надежной и быстрой связи с нашими соотечественниками. Почтовые голуби попали под запрет. Именно Ферзан придумал хитрую схему сигнализации, которая позволяла речному каравану двигаться даже ночью и которую мы с трудом разгадали. Этот же гирканец назначил награду за поимку меня и каждого из вас. Теперь весь город устроил охоту на греков, и ни один из них не может быть уверенным в том, что не находится под наблюдением какого–нибудь бездельника, жаждущего загрести легкие деньжата. Один из наших информаторов уже предал нас, и мы едва вырвались из ловушки. Засада была организована так мастерски, что даже подопечные Леона не смогли ее распознать. Чего ждать от этой персидской гадюки завтра? Мы не можем сейчас поджать хвосты и забиться в норы. Мы должны действовать, и действовать, не будучи стесненными. Добиться этого можно лишь одним способом. Этот прыткий вельможа, начальник всадников, должен умереть.

Мужчины слушали и время от времени согласно кивали. Обиды, возможно, лишь на время, но были отброшены прочь.

– Теперь о деле, – завершил выступление Элай, – как скажет Агния, так и будет. Дочь, тебе решать. Ты можешь отказаться, и мы сейчас же забудем об этом.

Девушка обвела комнату затуманенным взглядом. Сидевшие до этого к ней спиной обернулись. Все ждали ее ответа. Надо было на что–то решаться. Но она не могла произнести ни слова. Подобно тому, как только что вставший на неокрепшие ноги детеныш косули снизу вверх смотрит на застывшую перед прыжком рысь, так и Агния глядела на всех этих мужчин. Ее разум отказывался принимать решение.

Она и сама, конечно, знала об этом древнем местном обычае поклонения богине Иштар. О нем, как правило, говорили шепотом. Каждая женщина хотя бы раз в жизни должна прийти в ее храм и там отдаться первому же чужеземцу, который за нее заплатит. Большинство вавилонянок не видели в этом ничего постыдного, а некоторые даже посещали расположенное у северных ворот святилище много раз. Жрецы приветствовали подобную одержимость, так как плата поступала в храмовую казну.

Конечно, убеждал Агнию отец, ей не придется никому дарить свою девственность. Он со своими людьми не допустит этого. Но одна и та же мысль сверлила ранимое девичье сознание: "а вдруг!.. вдруг, что–то пойдет не так?!".

"Тогда, – отвечала сама себе гречанка, – придется решиться на эту жертву. Придется расстаться с мечтами о строге, эросе и мании. Отец был для нее превыше всех этих лучезарных грез".

И еще одна мысль не давала ей покоя: ведь это именно она убьет человека. Конечно, не своими руками, но без нее он остался бы жить.

– Дочь, не то, чтобы я торопил тебя. Нам нужен взвешенный ответ, но если ты уже решила, то лучше сказать об этом сейчас, – отец заботливо оторвал от ствола алоэ переломленный пополам мясистый лист, а с обнаженных корней растения сорвалось несколько комочков земли. – Нам еще предстоит обсудить детали. Без тебя, конечно.

Как птенец резвой ласточки вспрыскивает крылышками и стремглав выпрыгивает из родительского гнезда, так и Агния соскочила с подоконника и вихрем понеслась к двери. В одно мгновение отчаянная амазонка распахнула ее и бросилась на улицу.

Элай устремился за дочерью, жестом дав понять остальным, чтобы оставались на месте. Когда он выбежал наружу, трепещущий силуэт был уже далеко. Еще секунда, и он вовсе скрылся за поворотом.

Аптекарь остановился. Дочь было не догнать. Он озадаченно смотрел ей вслед, по–прежнему осторожно сжимая в пальцах хрупкое растение. Его губы беззвучно шевелились, произнося слова проклятия – то ли в свой адрес, то ли в адрес богов. Разобрать было невозможно.

Аптекарь повернул назад. Как только за ним закрылась дверь, вытянутая тень, похожая на хищную птицу, соскользнула с дома напротив и полетела вслед за девушкой.

Грудь Агнии под тонким хитоном приподнималась в такт ритмично бьющемуся сердцу. Она стояла перед запертыми воротами Иштар. В бреду безудержного бега девушка даже и не вспомнила, что на ночь город даже в мирное время превращался в неприступную крепость. Теперь попасть в то единственное место, где гречанка могла сейчас почувствовать себя защищенной – в ее рощу у ручья, было нельзя.

Животные с башенных колонн смотрели на нее угрожающе. Они, – пронеслось в голове у Агнии, – убивали без колебаний. Но она же не зверь. Пусть даже этот человек – враг ее отца, а значит – и ее враг.

В отблесках звезд змеиные жала мушрушу, казалось, нащупывают запах добычи. Их скорпионьи хвосты были занесены для укуса, а мощные лапы когтями вгрызались в камни. Агния заворожено смотрела на них. Вдруг чья–то грубая рука обхватила ее за талию.

– Шпионишь, мерзавка, – неодолимая сила оторвала ее от земли и потащила в темноту подворотни.

В нос ударил запах перегара. Девушка попыталась закричать, но широкая ладонь с твердыми, шершавыми мозолями заткнула ей рот.

– Молчи дура, не то вся стража сбежится. А так только со мной... Развлечемся. Ничего с тобой не случится.

Гречанка попыталась укусить насильника, но лишь разодрала губу. Потное грузное тело придавило ее к земле. Свободная рука стала шарить под туникой. В отчаянии гречанка напрягла все мышцы и предприняла последнюю попытку сбросить с себя напавшего. Он даже не шелохнулся. Все пропало, пронеслось в голове у девушки. И в этот момент как будто сотни импульсов пробежали по конечностям навалившейся на нее туши. Из перекошенного рта бандита прямо на нее хлынула кровь. Агния потеряла сознание.


Глава XVI. Храм Иштар


Он другу сказал: "Я сигнала жду.

Когда из города наступать

Начнут британцы, ты дай мне знать,

На Северной церкви зажги звезду, –

Одну, если сушей, а морем – две.

Генри Лонгфелло, “Скачка Поля Ревира”,

пер. М. Зенкевича


Тонкая ткань скользнула вверх, на долю секунды обнажив изящную голень. Сандалии бесшумно упали по правую сторону от ступеней. Склонив голову, Агния шагнула вперед. Голые ступни ощутили холодок каменных плит. Посетительница храма Иштар едва заметно вздрогнула и вдруг в нерешительности обхватила себя руками.

Рябой служка окинул юное создание взглядом профессионального оценщика и растянулся в довольной улыбке. Он видел ее впервые. Дарительница была исключительно привлекательна. Широкий пояс, застегнутый на две ладони выше талии, подчеркивал уже оформившуюся грудь. Судя по скромной одежде, она не принадлежала к высшему обществу, но и невольницей явно не была. Во всем ее облике – в гордо расправленных плечах, плавной поступи – читалось достоинство, обычно несвойственное рабам. Такая могла принести храму достойную жертву.

– Прошу вот сюда, – служка призывно замахал ладонями, – вижу, вы в первый раз пожаловали к нам. Какая же радость, какое же счастье! Обещаю, Царица ночи48 не оставит ваши мольбы без ответа. Сюда, вот сюда, ко мне пододвигайтесь ближе. Вы ведь пришли, чтобы принести жертву, не так ли?

Агния кивнула.

Когда она очнулась в своем саду на скамье в беседке, сквозь густую листву было видно, как в предрассветном небе неторопливо гасли звезды. Гречанка помнила, что с ней произошло, но не знала, как оказалась здесь. Когда она попыталась подняться, то увидела на тунике следы крови. На нее напали. Но что было после? В сознании остались лишь смутные образы: чьи–то густые черные вьющиеся волосы; она как будто парила над землей, и эти кудри щекотали ее щеки; еще был запах – сладкий аромат розового масла.

На ватных ногах девушка преодолела расстояние до дома. Умылась, сменила одежду. Решила, что рассказывать отцу о случившемся ни в коем случае нельзя. Он и так, должно быть, чуть с ума не сошел в эту ночь, разыскивая ее. А еще тут такое!

В спальне стояла изящная шкатулка красного дерева. Внутри – то, о чем раньше она и мечтать не могла – роскошный косметический набор из тех, что продаются за бешеные деньги недалеко от дворца – в лавках сразу за ювелирными рядами.

Все утро Агния просидела перед серебряным зеркалом. Ресницы подвела угольной пастой из жженых финиковых косточек, брови – экстрактом из чернил каракатицы. Губы покрыла помадой, которую привозят с севера, а там, по рассказам, изготавливают из маленьких, толстых и белых снаружи червей, живущих на стеблях акаций. Думать об этом было неприятно – помада немного горчила, но чего не сделаешь ради того, чтобы выглядеть неотразимой. Чувственный рот приобрел ни с чем несравнимый цвет – ярко красный, как маки, которые цветут в самом начале лета на полянах в долине реки рядом с оливковыми рощами. Такой цвет, – обещали велеречивые торговцы, рекламируя свой товар, – способен выжечь мужские глаза. В завершение – последний писк моды – покрыла соски золотым порошком. Теперь ее природная красота, искусно дополненная и тонко подчеркнутая, стала просто ослепительной.

Вот и служка, мало что кастрат, а пялился на нее по–настоящему, по–мужски.

– Сейчас мы все оформим, – пропел он, – во избежание недоразумений я должен задать вам несколько вопросов. Поверьте, это не займет много времени. Вы свободны распоряжаться собой? Не обременены ли долгами или обязательствами, которые могли бы помешать принести вам жертву?

– Да, я свободна, – тихо произнесла девушка.

"Стеснительна, свежа, чувственна! – в предвкушении немалых барышей служитель храма перечислял в уме достоинства девушки, – вот повезло, так повезло, не каждый день ведь такая удача выпадает".

– Изумительно, великолепно! – провизжал он вслух, и его лицо еще больше расплылось в улыбке.

"Гречанка! Такая редкость. И какие изумительные глаза. А ресницы, а брови! Такой взгляд сведет с ума. А зубки! Даже свежая слоновая кость из дальних стран, та, что дороже серебра по весу, не сравнится с ними белизной!"

– Вот здесь – на двух табличках в двух экземплярах договор, который вы должны заключить с храмом, а в его лице и с самой сестрой великого Мардука49. Первая часть – самая обычная, вы можете ее прочитать, или я вам вкратце расскажу, если вы неграмотны. Там говорится, что вы приносите в дар храму и описывается, в какой форме.

Кастрат сделал недвусмысленное ударение на слове "что".

– Здесь, в первой части, нужно проставить лишь две цифры, – продолжил он, – обе они описывают размеры вашей щедрости. Первая означает собственно количество пожертвований за один раз, а вторая предусмотрена на тот случай, если дары будут совершаться регулярно, то есть не только сегодня. Так что мы здесь запишем.

Девушка покраснела и бросила взгляд на прямоугольные пластины мягкой глины с выдавленными на них углублениями. Служка кокетливо провел по ним смоченной в воде кисточкой.

– Если я правильно поняла, то первая цифра означает, сколько раз я готова заняться любовью с мужчинами за сегодняшний день, а вторая, сколько дней я намерена провести при храме, – уточнила Агния.

– Ну, не обязательно с мужчинами, среди наших посетителей встречаются и богатые госпожи, уставшие от грубого общества своих чрезмерно воинственных и властных мужей, – вкрадчиво произнес рябой, – а в целом, да, вы меня отлично поняли. Если место первой отметки оставить пустым, то это значит, что вы проведете под покровительством Богини любви и власти50 время до завтрашнего дня, который у нас по заведенному обычаю наступает с появлением утренней звезды. Случается такое, что некоторые особо истовые и благочестивые дарительницы просиживают у бассейна и не один день, пока им не представится возможность умилостивить богиню. Но вам, с вашей красотой, это не грозит. Вторую графу надо обязательно заполнить, поставив, по меньшей мере, цифру "1".

– Тогда так и поступим. Оставьте первую графу пустой, во второй пусть будет единица, – лицо девушки еще сильнее залилось краской.

Служка палочкой быстро нанес необходимые отметки и пододвинул таблички Агнии. Она сняла с шеи шнурок с печатью и решительно прижала его к мягкой, податливой глине. Лучше бы она не знала законы Вавилона, согласно которым использование чужой или поддельной печати каралось отрубанием руки.

Служитель развернул табличку и стал внимательно разглядывать отпечаток. Как уверял Агнию отец, в храме не станут сразу проверять подлинность оттиска, так как речь не шла о крупной сделке, требующей, к примеру, отсрочки оплаты за поставленный товар. В конце концов, девушка ничего не покупала в кредит и не брала в залог, она всего лишь продавала себя. Поэтому можно было не беспокоиться. Конечно, потом уже, когда дело будет сделано, выяснится что никакой Елены из Эфеса в Вавилоне нет, а мастер Критон, живущий у южных ворот, то есть в противоположной от храма стороне, такой печати никогда не вырезал. Но это уже не будет иметь никакого значения.

– Восхитительно! – взвыл тоненьким голоском кастрат. – Можно считать, что дело сделано. Осталось только выбрать сумму, в которую мы оценим ваш дар и способы, которыми он будет принесен. Со своей стороны, прелестница, предлагаю вам не мелочиться. Пусть будет, скажем, четверть сикла51!

– Я, право, не разбираюсь в ценах, не слишком ли это много? – удивилась Агния.

Только сейчас она поняла, что ничего не знала о храмовых расценках, а отец, когда обсуждал с ней детали операции, даже не упомянул об этом. Хорошего, выносливого и еще не старого раба можно было купить за полтора сикла серебра, а за два с четвертью – молодую рабыню без внешних изъянов. Но тут она сообразила, что предложение назначить столь высокую цену только играет ей на руку. Неизвестно еще, как все сложится. Не продлится ли эта игра в блудницу дольше, чем запланировано. Тогда четверть сикла может оградить ее от встречи с похотливыми, но бедными извращенцами.

– Поверьте моему опыту, покупатели обязательно найдутся, – утешил евнух, – когда рядом такие женщины, как вы, даже я сожалею, что по воле богов лишился охрисов, иначе обязательно насладился бы такой орхидеей.

Полумужчина вздохнул, и по его изрытому оспинами лицу пробежала тень сожаления.

– И наконец–то мы добрались до самого последнего пункта. Осталось только выбрать способы, которыми вы будете доставлять удовольствие во имя Яростной львицы52. У центрального входа в святилище, – служка показал в сторону портала с колоннами, – продаются вот такие жетоны. Их, как не сложно догадаться, три разных вида: традиционный, чувственный и для поклонников двух, так сказать, задних полушарий.

Агния заставила себя взглянуть на бронзовые кружки размером с крупную монету. Изображения, отчеканенные на них, были такими же незамысловатыми и такими же недвусмысленными, как и та бесстыжая, начертанная углем мазня, что нередко встречается на стенах домов в городе. Отец рассказывал, что прошлым летом власти даже выделили деньги и наняли людей, в обязанности которых входило смывать пошлые рисунки. За порчу стен был назначен штраф, но борьба с "настенной живописью" закончилась полным поражением тех, кто ее инициировал.

– Вряд ли вас заинтересует чисто деловая сторона этого вопроса, – вторгся в ее размышления голос кастрата, – платить не вам, но отмечу, что при храме установлена система скидок, и третий жетон идет бесплатным приложением к двум уже купленным. Многие охотно пользуются таким выгодным предложением.

В речи служки зазвучали нотки заправского рыночного торгаша, предлагающего покупателю две меры овса по цене трех.

– Так что советую вам выбрать все три способа. Или у вас есть какие–то предубеждения?

– Да есть. Пусть все будет традиционно.

– Как скажете! Как скажете! Идемте за мной.

Внутреннее убранство храма больше походило на покои богатого царедворца. По кругу огромного зала шли массивные колонны из темно–красного, почти пурпурного порфира. Редчайший камень, привезенный из Египта, был отполирован до блеска. Пол устилали плотно подогнанные друг к другу плиты из анатолийского фиолетового мрамора. Свет падал на них через отверстие в куполе. Вдоль стен стояли вазы с тропическими растениями. Все тонуло в цветущей зелени. В центре возвышалась статуя самой богини: одна рука на гриве льва у ее ног, в другой, ладонью повернутой вверх – черный переливающийся обсидиановый шар.

Иштар стояла на небольшом возвышении в центре круглого, заполненного водой бассейна. Струи фонтана омывали постамент. Дважды в год в храме устраивали грандиозные жертвоприношения. Животных – огромных бактрианов53, быков, коз, баранов закалывали на специальной площадке перед богиней. Кровь стекала вниз, а затем начинала бить вместо воды, окрашивая в красный цвет и лапы льва, и ноги его повелительницы. За спиной Иштар начинался каскад искусственных водоемов, идущих до самой реки. Жертвоприношение считали достаточным, если в алый цвет окрашивались все бассейны, и вода в них становилась неотличимой по цвету от цвета крови.

По обе стороны от цепочки бассейнов был разбит красивейший сад. То тут, то там возвышались уютные, увитые плющом беседки и просторные шатры.

Один из величайших храмов Вавилона был также и одним из самых успешных предприятий империи. Его богатству завидовали многие.

– Нам вон туда, – евнух потянул Агнюю за локоть по направлению к реке.

Вдоль всего каскада с обеих сторон сидели женщины самых разных возрастов. Кастрат подвел ее к свободному месту и приблизив свои тонкие кривые губы к самому уху девушки, зашептал последние наставления. Волосы надо будет повязать белой лентой. Ее заплативший за гречанку клиент вернет потом служке, а она сможет отправиться домой с чувством выполненного долга.

Наконец, он ушел. Агния обхватила руками колени и сжалась в комок. С этого места ей был прекрасно виден и выход из храма в сад, и даже статуя Иштар. Как долго продлится это мучительное ожидание? Ей надо всего–то дождаться, когда появится Ферзан. Неприятную внешность этого человека ей подробно описали – ни с кем не спутаешь. Когда он придет и выберет себе женщину, то направится с ней по одной из многочисленных дорожек, ведущих от бассейнов вглубь сада. Затем войдет отец со своими людьми, а она покажет, куда им идти. Задержки быть не должно. Жетоны греками куплены заранее. Главное, чтобы царский посланник не остановил свой выбор на ней. Тогда – все пропало.

Поначалу другие женщины с интересом разглядывали новенькую, но очень быстро им это наскучило, и пялиться на Агнию перестали. Она же, напротив, глядела на немыслимую прежде для нее обстановку широко открытыми глазами.

И надо же было этим глазам встретиться с другими – оливково–зелеными, невероятно привлекательными, манящими и одновременно мужественными. Обладатель чарующего взгляда стоял прямо у выхода из храма в сад и пристально смотрел на гречанку. Широкие плечи под фисташковым плащом, черные вьющиеся волосы, высокий лоб, прямой нос, чуть выдающийся вперед подбородок.

Аполлон, – пронеслось в голове у Агнии, – и как заслонил собою Иштар. Богиня, прежде вводящая в почти религиозный экстаз, на его фоне сразу поблекла.

Незнакомец разглядывал девушку всего лишь несколько секунд. Но за это время на его лице успели смениться выражения самых разных чувств – восхищение, страсть, возмущение, ужас. Твердой поступью красавец направился прямо к Агнии. Подойдя, протянул руку. Только тогда она смогла отвести взгляд от его лица. Посмотрела на ладонь. В ней лежал жетон.


Глава XVII. Валентинка


Багдад, 10 апреля 2003 года,

4 часа 15 минут


Того гляди, что из озерных дыр

да и вообще – через любую лужу

сюда полезет посторонний мир.

Иль этот уползет наружу.

Иосиф Бродский, «Сумев отгородиться от людей...»


– Где ты шатался!? – сквозь падающий из коридора свет Дэвид разглядел сидящую на нем Элиз, – в каком прокуренном портовом кабаке тебя научили таким манерам: бросать женщину сразу после секса, оставив лишь какие–то каракули, которые толком ничего не объясняют!

– Ты предпочла бы, чтобы я сбежал до того, как заняться с тобой любовью? – улыбнулся репортер.

Он притянул к себе девушку и захлопнул ногой дверь.

– Я волновалась, – совершенно другим тоном, в котором не было ни намека на агрессию, произнесла Элиз и всем телом прижалась к Дэвиду.

Когда с любовными ласками было покончено, молодой человек оделся и вышел из номера. В парке на набережной было безлюдно. От реки поднимался туман. Его клубы медленно пожирали тускло горящие фонари, мощеные дорожки, разбросанные тут и там в кажущемся беспорядке пальмы.

Утренняя прохлада бодрила. Элиз уснула в его кровати, а ему было не до сна. Столько всего произошло за последние сутки. Надо было как–то структурировать информацию, попытаться выделить главное, отбросить второстепенное и решить, в каком направлении двигаться дальше.

Совершенно очевидно, что ключевой фигурой во всем происходящем, был седой незнакомец из машины. Но кто он, и главное – где его искать? Теперь Дэвид был почти уверен, что видел этого человека раньше. Он помнил это лицо.

Стена тумана вскипела и из нее, разбрасывая в стороны белые клочья, выбежал невысокий, коренастый брюнет в майке, шортах чуть выше колен и спортивных ботинках. Месье Шарль Левандо – корреспондент французского телеканала "TV–V" был известной персоной в пестром журналистском пуле, перемещавшемся из одной горячей точки мира в другую. Во–первых, он всегда бегал. Дважды в день. В любом месте, куда бы его не забрасывала журналистская судьба. Во–вторых, он был патологически, до безрассудства бесстрашен. Едва Левандо появился здесь, в Багдаде, вместе со своей группой, как коллеги поведали Дэвиду целую серию историй о нем.

Рассказывали, например, как во время командировки на российский Северный Кавказ его группа забралась высоко в горы на одну из пограничных застав. Закончить работу вовремя не успели, колонна бронетехники, с которой они прибыли, отправилась в долину без них. Группе предстояло заночевать вместе с пограничниками. Их расположение почти круглосуточно обстреливал снайпер, и уничтожить его все никак не могли.

Левандо произвел переполох, когда выбежал за пределы части и на глазах у изумленных солдат устроил пробежку вдоль минного поля. Прятавшийся где–то в лесу боевик успел сделать два выстрела. Но оба раза промахнулся. Юркий француз не пострадал.

Начальник заставы – капитан, изрядно потрепанный тяготами войны и неумеренным потреблением спиртосодержащих жидкостей, орал так, что сотрясался тент его командирской палатки и звенели стволы артиллерийских орудий.

На следующее утро ситуация повторилась. Едва стало светать, репортер прошмыгнул мимо сонного постового и убежал. Капитан хотел было объявить тревогу, но тяпнув рюмку, решил поступить иначе. Оператор француза наизусть запомнил произнесенную им почти стихотворную абракадабру– "Nazhivtsa–tak–nazhivtsa".

До леса Левандо пробежал без происшествий. Снайпер выстрелил, когда сделавший круг корреспондент вновь показался на опушке. Застава к тому моменту была уже наготове. По месту, где заметили вспышку, ударили из всех орудий, что были в распоряжении пограничников. Бегун, разинув от восторга рот, наблюдал за тем, как стволы деревьев крошатся в мелкие щепки. В считанные секунды пограничники проделали в чаще новую просеку. За тем, что осталось от снайпера ночью сходила группа разведчиков...

– Salut! – Шарль издалека помахал Дэвиду рукой и затрусил в сторону развернутой неподалеку ПТС–ки телеканала "TV–V".

Задние двери фургона были распахнуты, а тарелка на крыше, как и положено, направлена на юг. Рядом возились коллеги Левандо – его техник и оператор. Эта передвижная телевизионная станция прибыла в Багдад своим ходом с первыми союзническими танками. Она позволяла почти мгновенно передать отснятый материал через спутник в любую точку мира или выйти с последними новостями в прямой эфир.

Дэвид подошел к фургону. Внутри находилась аппаратура для монтажа – маленький телецентр на колесах. Оператор Шарля собирал отснятый материал. Его пальцы быстро скользили по кнопкам и вращали шаттл. На записанные заранее слова корреспондента накладывались видеокадры.

– Слышали о взрыве на рынке позавчера? – спросил Левандо у Дэвида.

– Это где погибли 20 человек? – отозвался Дэвид.

– Двадцать два. Американская бомба. Якобы промахнулись. Мы копнули эту историю. Целью был бункер одной из саддамовских спецслужб, который находится через дорогу. Так вот – он целехонький до сих пор.

– Может, опять напутали с картами, – предположил Дэвид, – как тогда в Белграде с китайским посольством54.

– А вот и ничего подобного! Мои источники утверждают, что иракцы намеренно ставили радио–помехи. Может получиться un reportage très intéressant – очень интересный репортаж!

Левандо скорчил довольную гримасу.

Долгое пребывание в горячих точках делает журналистов циниками, – подумал Дэвид и мельком взглянул на мониторы. На левом изображение ускоренно двигалось: архивная съемка еще довоенного Багдада, по улице мимо шлагбаума проезжают белые внедорожники, на бортах крупные буквы "UN". На репортера снизошло озарение. Он вспомнил, где видел раньше седого европейца.

По–приятельски хлопнув Шарля по плечу, юноша бросился к стоянке такси.

В здание багдадского телецентра по журналистскому удостоверению его пустили незамедлительно. Из его аппаратных транслировали теле–сигнал для местных телезрителей. Кроме того при прежних властях отсюда в другие страны перегонялись все материалы зарубежных телекомпаний.

От бомбардировок комплекс почти не пострадал. Несколько выбитых стекол – не в счет. Точечным ударом была уничтожена лишь телевизионная вышка по соседству. После этого эфирное вещание саддамовского ТВ прекратилось.

Дэвиду был нужен архивный отдел на четвертом этаже. На уходящих за горизонт полках в пластиковых коробках здесь хранились все материалы, которые когда–либо снимали местные корреспонденты. Отдельное помещение было отведено под записи, которые иностранные репортеры передавали в свои страны. Никакой предварительной цензуре эти репортажи не подвергались, так как авторитарный режим всячески старался задобрить зарубежную прессу, но все они так или иначе просматривались местными спецслужбами.

В это сложно было поверить, но буквально за сутки Ирак превратился из одной из самых закрытых в информационном плане стран в одну из самых свободных. За пару фунтов теперь можно было получить доступ к чему угодно. Пожилой работник видеотеки порылся у себя в компьютере, распечатал длинное полотно с тайм–кодами и исчез в чреве хранилища. Вернулся он с горой коробок.

Дэвиду повезло. Нужные ему кадры нашлись при просмотре пятой по счету кассеты: в выезжающем из багдадской штаб–квартиры ООН внедорожнике сидел седой европеец. Его квадратный подбородок был чисто выбрит, но не было никаких сомнений, что это именно тот человек, которого репортер видел в машине возле музея. Журналист промотал запись чуть дальше: вот он в окружении своих коллег идет по какому–то производственному цеху – стройный, высокий, широкоплечий. Незнакомец снял очки: светло–голубые, как у лайки, почти прозрачные глаза, маленькие черные зрачки. Скандинав, может быть немец. Потомок викингов – сильный, коварный и должно быть неглупый.

Дэвид распечатал фотографию. Еще через минуту ее копия с написанной от руки просьбой найти все, что есть в открытых источниках об этом человеке, медленно выползала из факсимильного аппарата на шестом этаже редакции – здания из стекла и бетона в одном из районов Лондона.

История тянула на сенсацию. Один из международных наблюдателей, работавших в стране перед началом войны под эгидой ООН, использовал служебное положение в личных, преступных целях. Ведь кто такие были ооновские наблюдатели? Это несколько десятков, а в отдельные годы – и сотен человек, которые совершали инспекционные поездки, пользуясь неограниченными полномочиями. Мандат давал им право совать свой нос, куда угодно. Достаточно было лишь за пару часов уведомить власти о том, в каком направлении они едут. Никто не мог им помешать. Миссия искала оружие массового поражения. Иракский режим утверждал, что его у него нет. Обратное доказано не было, но война началась именно под предлогом уничтожения этих, так пока и не найденных арсеналов.

На выходе из телецентра Дэвида окликнули. Фарух сидел в своем "Форде" на противоположной стороне улицы.

– Дожидаешься клиентов? Здесь, в такую рань? – спросил журналист, садясь в машину.

– Дожидаюсь тебя.

Выяснилось, что помощник узнал, где искать Дэвида у знакомого таксиста, который и подвозил его сюда.

– А способ съездить в этом городе куда–нибудь так, чтобы об этом тут же не растрезвонили всему Багдаду, есть? – поинтересовался репортер.

– Конечно, есть: ездить со мной.

– Именно за это я тебе и плачу, но тебя не было возле "Палестины".

– И по уважительной причине. Я был в морге.

– А выглядишь, как живой.

– Я был в том морге, куда отвозили останки Латифа, перед тем, как передать их родственникам. Ты сказал, что парень прижимал то, что оказалось взрывным устройством, к груди. Я рассудил, что хотя бы часть одежды могла уцелеть. Он носил форменные брюки охранника.

– Продолжай.

– В брюках, как правило, бывают карманы, – не торопясь продолжил явно довольный собой помощник.

– Это я знаю, – нетерпеливо выпалил журналист, – но мы же не на курсах кройки и шиться. Что ты нашел?

– Записку. Точнее обрывок записки. Почти вся она сгорела, но можно различить подпись.

Фарух открыл бардачок и достал оттуда пакет с обугленным клочком бумаги.

– Заглавная "Р", затем "у" и "д". Последняя буква – "ф", – прочитал Дэвид.

– Рудольф, – выдвинул версию помощник, – от фамилии уцелела только заглавная "К".

– Отличная работа.

– За отличную работу полагается отличная оплата. С тебя – шестьдесят фунтов. Десятка – сторожу в морге, полтинник – мне на восстановление расшатанных нервов. Копаться в окровавленных тряпках – то еще удовольствие.

Спутниковый телефон ожил, когда они уже подъезжали к гостинице. Звонила Мия Бэйли. Она работала в отделе, который занимался поиском и проверкой фактов. Несмотря на молодость (ей не было еще и тридцати) девушка считалась одним из лучших специалистов в этой области. Дэвид подозревал, что мисс Бэйли неравнодушна к нему. Несколько раз она строила репортеру глазки и даже пыталась заигрывать. Ему же постоянно было некогда, и дальше обычного флирта дело у них все никак не заходило.

– Не верю своим глазам? – сходу начала Мия. – Решил сбежать к мухоморам? Будешь оттачивать перо с этим старикашками–черепашками.

"Мухоморами" в редакции называли группу журналистов, специализировавшихся на некрологах и на нуднейших статьях о престарелых юбилярах. Авторы, пишущие на эти темы, и правда, все были в возрасте и отличались от вечно куда–то спешащих сотрудников других отделов тем, что перемещались по кулуарам с почтительной, истинно похоронной неспешностью. Им – респектабельным певцам вечного покоя и ваятелям прижизненных памятников торопиться было некуда. Это, подозревал Дэвид, еще и оттого, что некрологи и дифирамбы на почти всех политиков, артистов, бизнесменов были ими написаны заранее и лежали в столах, дожидались своего часа.

– Я тоже рад тебя слышать, – отозвался репортер в трубку, – хочешь сказать, что человек, который меня интересует, либо слишком известен, либо уже умер.

– И то и другое, красавчик. Его звали Рудольф Кельц. Бельгиец и барон. Солдат и аристократ. Миллионер и меценат. Сплошное два в одном. "Крем де ля крем" осиротевшего ныне европейского бомонда.

– И когда же он умер?

– Два месяца назад. Кормит теперь рыб в альпийском озере.

– Уверена?

– Абсолютно, красавчик. Если он, конечно, в придачу к своим рыбьим глазам не отрастил жабры.

– Он утонул?

– Нырял с аквалангом. Сказал адьё этому миру на глазах у десятков свидетелей в озере Лаго–Маджоре. Это на границе Италии и Швейцарии. Предполагают сердечный приступ.

– И тело не нашли?

– Да ты прям–таки ясновидец. Нет, конечно. Там глубина больше тысячи футов и само озерцо длиной почти сто миль. Плюс подводные течения.

– Когда точно это случилось?

– 14 февраля.

– Пришли мне все документы.

– Уже. Все подробности – у тебя на почте. Чао, красавчик. И поменьше там ухлестывай за восточными красавицами. Слышала, у них на редкость ревнивые мужья. Отрежут еще чего нужное, а ты мной любим целиком таким, какой ты есть. Целую–обнимаю.

Копии газетных вырезок, рассказывающих о жизни и смерти Рудольфа Кельца, дополнялись фотографиями его служебных документов. Мия еще раз доказала, что не зря получает жалование.

Незаконнорожденный отпрыск древней дворянской фамилии при более удачных обстоятельствах мог бы носить титул герцога. Бастард рано потерял отца, но унаследовал все его состояние, которое сейчас оценивалось в 70 миллионов евро. Начальное образование получил в школе ордена Иезуитов. Ревностный католик. С детства страстно увлекался историей античности. Изучал юриспруденцию в Сорбоне, где защитил диссертацию по древнеримскому праву. Затем неожиданный поворот – Кельц записался в ряды французского Иностранного легиона. Службу закончил в звании майора в Ливане в 1980 году в возрасте 33 лет. Был награжден за доблесть во время спасательной операции на море. Вернулся на родину, пользовался успехом у женщин, много путешествовал по Ближнему Востоку. Занимался благотворительностью: спонсировал археологические раскопки в Турции, Сирии и Ливане; перечислил несколько миллионов долларов иракским архиепархиям различных католических церквей.

В одной из заметок говорилось о назначении известного общественного деятеля в международную комиссию по контролю за исполнением решений ООН в Ираке. Автор крайне комплиментарного материала выражал уверенность, что "любимец общества и Славный Волк55 достойно послужит делу мира на нашей такой неспокойной планете".

По всему получалось, что покойник был чрезвычайно достойным человеком. Многочисленные статьи, посвященные его гибели, мало чем дополняли друг друга. Везде содержался рассказ других участников погружения, двое из которых видели, как пятидесятилетний бельгиец схватился за сердце, сорвал с себя маску и пошел ко дну. Воздух из его кислородных баллонов еще какое–то время поднимался на поверхность. Во всех статьях шеф полиции кантона выражал соболезнование родным и друзьям погибшего. Он также заверял прессу, что поиски тела будут продолжены, как только прибудет специальное оборудование.

Многие издания также поместили официальную биографию покойного, в которой говорилось, что он всего лишь за неделю до ужасного происшествия счастливо и впервые женился на некой двадцатипятилетней иммигрантке из Восточной Европы.

Всех интересовало, какую сумму из многомиллионного состояния унаследует безутешная вдова, а какая, согласно завещанию, будет направлена на благотворительность. В том, что в последней воле усопшего содержится пункт о пожертвовании средств на благое дело, никто не сомневался.

Одна газета опубликовала короткое интервью с хозяйкой отеля, в котором останавливалась группа дайверов. Сентиментальный бельгиец, по ее словам, накануне злополучного дня попросил женщину отправить молодой жене открытку ко дню всех влюбленных. Дама не удержалась и прочла текст на обратной стороне, хотя теперь–то понимает, что этого не следовало делать. Ей стыдно и она надеется, что на том свете Рудольф Кельц простит ее.

Ознакомившись со всеми материалами, Дэвид почувствовал досаду. Очевидно, он стал жертвой намеренной подмены. Это был ложный след. Преступник использовал чужое имя и, вероятно, свое внешнее сходство с человеком, который действительно работал в Ираке. Это давало ему возможность, например, официально попасть в страну, обманув спецслужбы, которые тщательно изучали биографию каждого въезжающего.

Действительно, что стоило злоумышленнику, который заставил Латифа пойти на ограбление, изменить внешность так, чтобы походить на Рудольфа Кельца. Парик и черные очки – весьма запоминающийся образ. Все материалы о бельгийце можно было почерпнуть из открытых источников, ровно также, как это сделала Мия.

Дэвид встал из–за стола и подошел к окну. Туман давно растаял, изумрудная набережная утопала в солнечном свете. Но что–то беспокоило его. Было во всем им прочитанном какое–то противоречие, какая–то нестыковка.

Журналист схватил телефон.

– Как раз хотела тебе звонить, – раздался в трубке радостный голос Мии, – с твоим бельгийцем не все так просто, как кажется.

– Милая Мия, ты просто повторила заготовленную мной фразу.

– Неужели! – репортеру показалось, что телефонная линия вибрирует от восторга. – Ты назвал меня милой!

– Если сделаешь то, о чем я попрошу, то еще и расцелую, когда увидимся, – постарался обратить все в шутку Дэвид, – но говори, что удалось узнать?

– Я попыталась навести справки о молодой жене Кельца. Чисто женское любопытство. Хотелось поглазеть на дамочку, которая заграбастала кучу денег, так удачно овдовев сразу после свадьбы. И знаешь, что? Эту малышку никто никогда не видел. Запись в книгах в церкви в городе Турне есть, и в ратуше тоже есть. Сообщений о свадьбе завидного холостяка, на которого засматривались все молодящиеся европейские клячи, – полно. А вот информации о самой избраннице нет. Ни фотографий, ни каких–либо других следов.

– А свидетели на церемонии бракосочетания? Без них ведь никак...

– Эти есть. Пара увальней, приглашенных в буквальном смысле слова с улицы. С обеими я поболтала по телефону. Им показалось, что невеста не знала очередности действий на церемонии. Они списали это на волнение, а я думаю, что она просто не католичка.

– Как ее зовут?

– По документам Ритта Холландер. Теперь, стало быть, Ритта Кельц. Только она такая же Холландер, как я донна Паола, королева Бельгии. Ни одного упоминания о ней, прежней, найти невозможно. До свадьбы ее как будто не существовало. Девушка родилась якобы в Теплице в Чехии. Но там разыскать какие–либо сведения о родителях или месте учебы мне не удалось, а это, ты меня знаешь, может означать только одно – ее биография от начала и до конца выдумана.

– Свидетели смогли ее описать?

– Стройная, рост выше среднего – это все.

– Цвет волос, глаз, форма носа...

– Дамочка носила такую вуаль, что разглядеть ее они не смогли. Я могу еще поговорить со священником, но, думаю, результат будет тот–же.

– Что с наследством? Его уже переоформили?

– Пока нет. Там по закону требуется какое–то время на ожидание – вдруг объявятся другие претенденты. Это не так быстро все делается. Думаю, твой бельгиец пошел на дно не по собственной инициативе. Кто–то помог этому кабальеро откинуть ласты.

– Либо он до сих пор жив, а смерть в озере – постановка. Нужно выяснить, сколько процентов составляет ставка налога на наследство в Бельгии.

– Дай мне минуту, красавчик.

В трубке послышалось, как Мия щелкает клавишами.

– От 5 до 68 в зависимости от степени родства, – произнесла она.

– Тогда это все объясняет. Предположим, Кельцу нужно быстро исчезнуть, и фиктивный брак ему понадобился, чтобы сохранить контроль над состоянием. В документах, что ты прислала, говорится, что он владел недвижимостью, акциями, предметами искусства. Перевести это в наличные в короткий срок невозможно. К тому же это вызвало бы подозрение. Страна маленькая, а он – слишком заметная фигура. Жена – ближайший родственник. Ставка налога минимальна. Уверен, что эта женщина – подставное лицо.

– Мне версия с коварной дамочкой, укокошившей престарелого муженька нравится больше.

– Но факты против этого.

– И какие же?

– Валентинка. Убежденный католик, воспитанник иезуитов, спонсор ближневосточных церквей, увлекающийся археологией, знаток античности и древнеримских реалий никогда бы не послал валентинку.

– Не понимаю тебя. Влюбленный старый пень, молодая жена, послание в форме сердечка – в моей картине представлений о мире здесь нет никаких противоречий.

– Вспомни, Мия, кто такой этот самый Валентин: римский священник, о котором сложена масса легенд и который был исключен Католической церковью из списка святых. Сейчас он таковым не считается. Кельц, как человек воспитанный иезуитами, не мог не знать об этом.

– Слабоватый аргумент, – не согласилась Мия, – миллионы католиков отправляют друг другу валентинки.

– Пусть так. Но Кельц, как специалист по истории Древнего Рима, не мог не знать, откуда пошел это обычай – посылать друг другу любовные послания. Вот, послушай. В Древней Греции лист плюща, очень похожий на нынешнее изображение сердца, был одним из символов Диониса – бога виноделия, безудержного веселья, и естественно, любовных утех. Изображение листа плюща помещали в первую очередь над входом в публичные дома. Обычай этот переняли римляне, и схематическое изображение листа плюща появилось и над их лупанариями56. Дети волчицы, как известно, вообще чрезвычайно свободно относились к изображению мужского детородного органа. Они его рисовали повсюду. Над входом в дом их изображения помещали также, как в средневековой Европе подковы – отгоняли злых духов.

– И при чем тут валентинки? – голос Мии вновь приобрел игривые интонации.

– При том, что римляне, оправляя понравившимся им женщинам записки на кусках пергамента или папируса рисовали на них вовсе не сердца, а ровно тоже самое изображение, которое висело над входом в их дома. Но, конечно, не с целью отогнать злых духов, а как символ желания. Ну подумай сама, откуда им было знать, как выглядит анатомическое сердце. Да и разве оно похоже на то, что сейчас изображают на валентинках. Просто мы привыкли, что это изображение сердца. Для древнего римлянина похожий рисунок прочитывался как символ совсем другого органа.

На противоположном конце линии весло захихикали.

– Теперь понимаю. Ты полагаешь, что человек, защитивший диссертацию по древнеримскому праву, не мог не знать, о том, откуда пошла традиция посылать валентинки, и что, в понимании тех, кто ввел эту традицию, на самом деле на них изображено. Поэтому он не мог отправить ее своей молодой жене, или кем она там ему приходится на самом деле.

– Почему же не мог. Он оправил. Только к любовному посланию это не имеет никакого отношения. Достань мне текст. И как можно скорее. Вытряси его из той совестливой отельерши, чего бы это не стоило.

– Сделаю, жди звонка.


Глава XVIII. Представьте


К двери тайны подбирал он тысячи ключей.

Нить в руках держа, искал он кончика у ней.

Находил концов у нити сразу тысяч сто,

Где ж один и настоящий, не сказал никто.

Ильяс ибн Юсуф Низами, «Семь красавиц»,

пер. В. Державина


Человек, которого разыскивал Элай, сидел в комнате без окон. Его седая коротко стриженая голова склонилась над столом. Широкие плечи бывшего солдата были неподвижны. На зеленом бархате перед ним лежала табличка – изящный прямоугольный предмет из золота с чуть скругленными краями.

В маленькой печи тлели угли. В сотый раз он выводил на бумаге символы, менял их местами, вновь перестанавливал, перечеркивал одни, добавлял другие. Побывавший в стольких руках артефакт так никому и не раскрыл своей тайны. Что он знал о нем? Очень многое, но одновременно – почти ничего. По легенде, здесь была сокрыта тайна, которая позволит получить власть над всем миром.

Что это могло быть? Конечно деньги. Огромное богатство. В этом не могло быть сомнений. Но тот, кто создал артефакт, позаботился о том, чтобы добраться до сокровищ было не так просто.

Раньше он полагал, что среди прежних владельцев таблички не было людей образованных. В конце концов, для них это был лишь кусок золота с какими–то символами, которые люди случайные, вероятно, считали магическими. Попади документ в руки ученого, и истинная суть его стала бы тут же раскрыта. Но теперь–то понятно, что это не так.

Очередной скомканный лист полетел в печь. Он откинулся в кресле. Его душила ярость. За годы поисков пришлось изучить все шифры древности. Они были незамысловаты. В те далекие времена людей грамотных было не так много, и даже просто написанный на чужом языке текст становился для многих неразрешимой загадкой. Самые хитрые не использовали ничего, кроме обычной замены одних букв на другие или совсем простенькой перестановки. Здесь же было нечто другое. Текст на табличке не поддавался прочтению!

Еще несколько дней назад казалось, что цель, к которой он стремился столько лет, близка. Конечно, все пошло не совсем так, как думалось сначала. Но любому, кто планирует подобные грандиозные комбинации известно, что никогда все намеченное не идет строго по плану. Вот и у него теперь так.

Настроение было ужасным. От былой эйфории не осталось и следа. Сама операция проведена почти блестяще. Конечно, раздражало то, что совершенно не вовремя появился у музея этот выскочка–репортер. Именно из–за него пришлось привести в действие бомбу раньше. Но и тут получилась промашка. Везучий журналист все равно выжил, а теперь начал собственное расследование и постоянно путается под ногами.

Мало того, он уже и статейку успел тиснуть в свою газетенку. Поднял ненужный шум. Вон ее копия лежит тут же на столе, в самом углу. Бывший солдат вновь взял ее в руки. Текст изобиловал подробностями, позволяющими никогда не бывавшему в Багдаде британскому читателю ощутить себя на месте драматических событий:

"Огромная арка ворот, две башни по бокам. Это почти точная копия древних ворот богини Иштар, служивших когда–то северным входом в величайший город мира – Вавилон. В наши дни они охраняют вход в Национальный музей Ирака. Основанный в 1923 году "королевой пустыни", нашей соотечественницей, археологом Гертрудой Белл музей стал местом, куда свозились исторические ценности, найденные в древней земле Месопотамии.

Представьте себе молодчиков, ворвавшихся в галереи Лувра. Железными прутами они крушат настенные мозаики и античные скульптуры. Представьте себе ослепленных жаждой наживы мародеров, вырывающих друг у друга на ступенях Британского музея керамические амфоры и шумерские золоченые кубки. Представьте себе грабителей, в ярости вышвыривающих из разбитых окон Метрополитен–музея мраморные саркофаги и статуи фараонов только потому, что унести их им не по силам.

Все это, к счастью, лишь страшный сон. Но для Багдада он стал реальностью. Два дня подряд здесь грабили Национальный музей Ирака. Только на третьи сутки оккупационная администрация прислала войска для охраны комплекса зданий.

Мародеры ворвались не только в постоянно открытые для посетителей залы, но и, что намного страшнее, – подвальные помещения, где размещались основные музейные хранилища.

Непосредственно перед нападением толпы молодчиков рядом со зданием произошел бой. Саддамовские гвардейцы вступили в перестрелку с вошедшими в город американскими пехотинцами. Иракские силы были быстро рассеяны, и пехота при поддержке танков пошла дальше.

Немногочисленная охрана музея пыталась остановить толпу. Но силы были неравны. Один из пытавшихся образумить мародеров охранников был убит.

Доктор Азиз Азари, заведующий археологическим отделом министерства культуры при прежнем правительстве – единственный из бывших чиновников, кто не побоялся того, что его имя будет опубликовано в газете.

– Подобных катастроф еще не случалось в современной истории человечества, – говорит он, – даже разграбление европейских музеев Адольфом Гитлером не идет ни в какое сравнение с тем, что произошло у нас. Конечно, позже американцы разместили охрану у входа и помогли частично заделать бреши в разрушенных стенах вокруг комплекса. Но этого явно не достаточно. Большую часть украденных экспонатов, наверняка, попытаются вывезти из страны. Сделать это сейчас практически невозможно, так как международный аэропорт Багдада не работает, а других путей сообщения с внешним миром у страны, где все еще продолжаются боевые действия, нет. Поэтому важно именно сейчас попытаться поставить заслон на пути тех, кто наверняка предпримет попытку продать бесценные артефакты за границу.

– Часть похищенного непременно будет переправлена в Европу и США, то есть туда, где живут богатые коллекционеры, готовые отдать миллионы за исторические раритеты, – говорит Эвита Коул, старший научный сотрудник Британского музея. – Но, если вести речь об обычных мародерах, а таких наверняка было большинство, то они могут даже не осознавать всю ценность того, что попало к ним в руки. Я бы посоветовала новым иракским властям совместно с американской военной администрацией обратиться к людям с призывом вернуть похищенное. При этом важно объявить о том, что никаких санкций в этом случае приниматься к ним не будет. Можно даже назначить вознаграждение за возврат музейных экспонатов. Важно понимать, что если раритеты попадут в частные коллекции, они пропадут там навсегда.

Но в то, что историческую сокровищницу грабили только случайные люди, мало кто верит. Директор Национального музея Ирака Дари Дани обращает внимание на то, что уничтожена вся картотека:

– Это сделано специально, чтобы усложнить нам возможность быстро восстановить список украденного и передать эти сведения нашим зарубежным коллегам и в Интерпол.

Ступая по кускам отбитой со стен штукатурки и хрустящему под ногами стеклу доктор Дани показывает на стальные стеллажи.

– Посмотрите, – говорит он, – эти люди не взяли копии. Значит, они отдавали себе отчет в том, что делают. Это не случайные грабители. Им нужны были только подлинники.

Во сколько в денежном эквиваленте можно оценить ущерб, сказать пока не берется никто. Все, к кому мы обращались с подобным вопросом, согласны с тем, что если экспонаты из Национального музея Ирака хлынут на подпольный рынок антиквариата, цены на нем могут даже понизиться.

Дари Дани уверен, что его музей стал объектом тщательно спланированного нападения.

– За этим стоят международные преступные группировки, – говорит он, – их финансируют крупные охотники за древними ценностями. При прежнем режиме за незаконные раскопки полагалась смерть. Казнили также и за перепродажу антиквариата. Теперь же власти нет. Бояться некого.

Но не о возмездии сейчас думает директор разграбленной сокровищницы. Он прежде всего обращается и к оккупационным властям, и к мировому сообществу с призывом не допустить вывоза похищенного из страны.

Дэвид Дункан, 10 апреля 2003 года, Багдад".

Бывший солдат отложил текст. Ясно, что шустрый репортер уже стал проблемой. Надо было ее как–то решать. Но это, конечно, не первоочередная задача. Главное – шифр. А как к нему подступиться – не понятно.

Жаль, что нельзя обойтись без помощников. Они всегда – слабое звено. Буквы греческого алфавита вновь выстраивались одна за другой: опять не то. Он так близко подобрался к разгадке тайны тысячелетия и не может сделать последний шаг. Еще один лист полетел в огонь.

Был один человек, который мог помочь, но война спутала все карты. Этого ученого нет теперь в Багдаде, и где его искать – не ясно. И даже если он найдется, получится ли у них откровенный разговор? Впрочем, он найдет способ разговорить любого.

Бывший солдат чувствовал, что вот–вот ему должно повезти. И предчувствие не обмануло его. Зазвонил лежащий на столе телефон.


Глава XIX. "Мы никогда не спим"


Элиз и Фарух невзлюбили друг друга с первого же взгляда. Когда Дэвид с помощником вышли на веранду ресторана, девушка неторопливо завтракала, лениво просматривая что–то на экране ноутбука. При этом она купалась не только в лучах восходящего солнца, но и во взглядах всех присутствующих мужчин. Красное шелковое платье с глубоким вырезом едва прикрывало колени.

Отдыхающая самка гепарда, – пронеслось в голове у репортера, и он ощутил укол ревности.

– Это мой помощник, – представил Дэвид Фаруха.

– Оруженосец?

– Водитель, если угодно, – поклонился помощник.

– И где же припаркован его осел? Я надеялась провести время за завтраком только с тобой.

– Разве мы утром не достаточно времени провели сегодня вместе, – улыбнулся Дэвид, – Фарух полноправный участник затеянного мной расследования. Это он выяснил имя погибшего юноши. А теперь еще и нашел записку от человека, который убил его. Правда, от нее мало что осталось.

– Раз так, то прошу прощения. Какой же он Санча Панса! Доктор Ватсон – ему имя. Ну что же ты тянешь, великий сыщик, рассказывай.

– В записке можно разобрать только инициалы, – пояснил Дэвид, не обращая внимание на показное возмущение Элиз, – но кто это, мне удалось выяснить. Его зовут Рудольф Кельц.

Дэвид поделился с девушкой и помощником новой информацией, которую ему сообщила Мия и частью той информации, что он узнал от Барзани.

– Таким образом, – завершил он свое повествование, – мы знаем, что Кельц часто бывал здесь наездами и до 98 года. Он провел много времени в Ираке. 5 лет назад миссия ооновских наблюдателей была вынуждена уехать. В ноябре прошлого года она вернулась сюда и проработала до начала февраля. Войну это не предотвратило. Бельгиец уехал вместе со всеми другими международными экспертами, тут же женился, а четырнадцатого февраля якобы погиб. Я в это не верю. Рудольф Кельц жив, и у меня есть все основания считать, что он сейчас находится в Багдаде.

– Что мешало ему сбежать? – скептически повела обнаженными плечами Элиз.

– Аэропорт закрыт, по дорогам передвигаться опасно. Он не станет рисковать.

– Бывший легионер – почти солдат удачи не станет рисковать? Эркюль Пуаро из тебя никудышный, – Элиз провела тыльной стороной ладони по начинающей покрываться щетиной щеке Дэвида, – ты плохо соображаешь и выглядишь также. Отдохни хотя бы несколько часов.

– Какой уж тут отдых, – возразил репортер, – тут впору брать на вооружение лозунг детективного агентства Пинкертона: "Мы никогда не спим". Если Кельц в городе, то я его найду.

Зазвонил спутниковый телефон Дэвида. Это была Мия.

– Да, – произнес он в трубку и выхватил из пальцев Фаруха карандаш, которым тот что–то чертил на салфетке, – записываю. "С утра туман был. Скучаю". Это все? Ты умница!

– Любовное послание с родины, – произнесла Элиз.

В ее глазах промелькнуло удивление.

– Кто это там с тобой!? – раздалось в трубке, – ты уже кого–то подцепил!? Я так и знала. Ты подлец! Не смей ко мне больше обращаться. Я тебя ненавижу!

В голосе Мии при этом звучала не обида, в нем было кокетство.

– Ты мне тоже нравишься. Целую в розовую щечку, – отозвался репортер и дал отбой, – это текст валентинки, которую Кельц отправил своей жене. Теперь я совершенно уверен, что он жив. Это шифровка.

– Тебе, вижу, после моей невинной шутки с запиской теперь повсюду мерещатся шифры.

Фарух посмотрел на Дэвида, дескать, не будет ли каких пояснений, про "невинную шутку с запиской", но тот уже погрузился в размышления.

– "С утра туман был", – бормотал он себе под нос, – глупая фраза. Она неправильно построена. Логичнее было бы написать "С утра был туман". Раз Кельц поменял слова местам, значит хотел вложить в это какой–то скрытый смысл. Это должно быть что–то очень простое, так как молодая супруга вряд ли искушенный в тайнописи человек. А что, если предположить, что слова, это не слова, а цифры: "с – 1, утра – 4, был – 3, туман – 5, скучаю – 6". Дай–ка свой ноутбук.

Журналист схватил компьютер Элиз, и менее чем через минуту разразился радостными возгласами.

– "1435 – дробь – 6" – это номер частного рейса, который должен был вылететь... Секунду... Да, так и есть – 16 февраля 2003 года из аэропорта Милана, ближайшего к озеру Лаго–Маджоре, в котором якобы утонул Кельц.

– Почему "должен был"? – спросил Фарух.

– Потому что рейс в итоге отменили. Но лететь он должен был – отгадайте куда? Правильно – в Амман в Иорданию – ближайшее место, откуда можно беспрепятственно по земле добраться до Багдада, аэропорт которого тогда уже был закрыт для всех гражданских рейсов. Да что там говорить, я сам так сюда добирался.

– Но ты же сам говоришь, что полет не состоялся? – уточнила Элиз.

– Это значит, что что–то пошло не так, как планировал Кельц, – Дэвид сдвинул брови и начал массировать область над переносицей, – но отдыхать дальше в Италии он явно не собирался, а своей молодой жене сообщал, когда вылетает. Место, судя по всему, они обговорили заранее. Вероятно, должны были встретиться в аэропорту. Нет никаких сомнений в том, что все это бельгиец спланировал заранее. Он готовил это ограбление несколько лет. Нужно как–то выяснить, что он делал все эти годы. Должны остаться какие–то записи в архивах. Работа международной миссии требует кучи бумаг. Надо узнать, хотя бы, где он жил.

– Это не секрет, – произнес Фарух, – миссия ООН размещалась в "Канал–Отеле", совсем недалеко отсюда. Они арендовали все здание, а покидали страну в спешке – буквально за пару дней.

– И откуда ты все это знаешь? – поинтересовался репортер.

– Двести иностранцев с валютой в карманах, которые не только работают, но и отдыхают, – улыбнулся помощник, – когда они уехали, это ударило по бюджету многих местных таксистов. Хорошо, что следом хлынули сотни журналистов, иначе таким, как я, пришлось бы туго.

– В Ларнаке на Кипре находится тыловая база ООН, – вспомнил Дэвид, – все документы по инспекционным поездкам должны быть там. Но ответ на официальный запрос придет не скоро.

– Если мадемуазель позволит, – Фарух протянул руку к ноутбуку.

– Мадемуазель позволит. А ты еще и с компьютером управляться умеешь? – скривилась в улыбке девушка, – этот твой "R2–D2" не перестает меня удивлять, Дэвида, то есть Люк.

Помощник с репортером пропустили очередную издевку мимо ушей.

– Вот, все верно, – произнес Фарух и показал найденную им статью, – как я и говорил, инспекторов вывозили 18 и 19 марта. И именно на Кипр. Всего было два рейса, оба раза – "Боинга–727". Вместимость... Сейчас минуту... Максимум – 130 пассажиров. Копии всех документов, наверняка, все еще хранятся в отеле. Такую кипу бумаг они бы физически не смогли забрать с собой. Там же еще куча оборудования была, машины. Отель заново не заселяли, его, по сути, законсервировали до лучших времен. ООН наверняка все еще платит за него.

– Так значит, наведаемся туда, – предложил Дэвид.

– Стоп, стоп, стоп, – развела руками Элиз, призывая всех к молчанию, – нельзя просто так взять и вломиться в охраняемое здание. Мы – журналисты, а не взломщики.

– А чем мы рискуем!? – с энтузиазмом воскликнул репортер, – Фарух может остаться, я пойду один.

– Ну, уж нет. Едем вместе, – воскликнул помощник, – машина ждет.

– Едем, только не на твоей телеге, – решилась Элиз.

Перемена в ней произошла мгновенно. От показной лености не осталось и следа, самка гепарда вновь была готова к охоте.

– Я категорически против твоего участия, – Дэвид тоже вскочил с места.

– Кому–то все равно придется отвлекать охрану до тех пор, пока твоя симпатичная задница не скроется в окне. Встречаемся через 10 минут, мне надо надеть спецодежду, – произнесла девушка и упорхнула в сторону "Шератон–Иштар".

Спецодеждой оказалось легкое льняное платье, единственное отличие которого от прежнего наряда заключалось в том, что оно было в два раза короче, а вырез на нем был в два раза длиннее.

По оккупированному городу Элиз передвигались на огромной скорости. От расстрела на первом же блокпосту девушку спасало лишь то, что делала она это на вызывающе–ярком кабриолете "Мини Купер". Представить, что на этой желтой машинке с откинутыми верхом мчится смертник, было решительно невозможно.

"Канал–Отель" представлял собой большое прямоугольное трехэтажное строение со своей автомобильной стоянкой. От других зданий его отличали огромные тарелки спутниковой связи на крыше. Перед центральным въездом красовались эмблемы ООН и МАГАТЭ. Элиз высадила репортера с помощником метрах в двухстах от него, а сама эффектно затормозила прямо перед шлагбаумом.

Переговорное устройство со встроенным глазком прокашляло что–то возмущенно–недовольное. Девушка поднесла к нему свое служебное удостоверение и приветливо помахала рукой. Затем, оценив угол обзора видеокамеры, не опуская рук, отошла чуть назад, состроила как можно более глупенькое личико и захлопала огромными черными ресницами. Шлагбаум буквально взмыл вверх.

Пара скучающих охранников, вынужденных караулить пустующую третью неделю гостиницу, напрочь забыла об инструкциях. Оба тут же покинули свой пост у мониторов, на которых отображалось все происходящее снаружи здания и, разинув рты, стали наперебой рассказывать красавице, так неожиданно вторгшейся в их серые будни, о том, что это за гостиница и кто здесь совсем недавно жил. Журналистка была настолько любознательной и задавала такое огромное количество вопросов, что понятно было сразу: интервью затянется надолго.

На телефон Дэвида пришло сообщение. Вместо чего–то короткого, вроде "вперёд" или "идите", Элиз, опустив руку в сумочку, набрала веселое: "На абордаж, мой флибустьер!".

Повязав на лица платки, "флибустьеры" перемахнули через невысокий синий забор и побежали к зданию. Все боковые двери, конечно, были заперты. Пришлось, как и предсказала девушка, лезть в окно, разбив его и отодвинув задвижку.

Репортер с помощником оказались в небольшой комнате. Из нее они беспрепятственно попали в длинный, выкрашенный белой краской коридор. Через равные промежутки здесь стояли огнетушители. Двери были снабжены электронными запирающими устройствами, но сейчас все они были открыты. Таким образом, передвигаться по гостинице можно было совершенно свободно. Ориентироваться в лабиринте пересекающихся коридоров помогали нарисованные повсюду схемы эвакуации на случай пожара. Архив, судя по ним, находился сразу за лабораторией.

Определив маршрут, мужчины быстро направились к цели. В лаборатории на дверях, выходящих в коридор, висели предупреждающие треугольные желто–черные знаки: радиационная, химическая и бактериологическая опасность. Очевидно, именно здесь эксперты изучали собранные во время поездок по стране образцы.

В помещении, отведенном под архив, окон не было. Надписи на стеллажах были выполнены на шести официальных языках ООН57, так что найти нужные документы не составляло труда. Повезло Фаруху. Буквально через три минуты после начала поисков он вытащил на стол пластиковый короб. Внутри лежали заполненные бланки уведомлений об инспекционных поездках. В них значились место проведения инспекции и ее время. Как правило, это был тот же самый день, в который заполнялся документ. Первая поездка состоялась 27 ноября 2002 года, последняя – 17 марта 2003.

– Кельц покинул страну 1 февраля, – напомнил Дэвид, – бумаги, заполненные после этой даты, можно не рассматривать.

На документах стояли фамилии тех, по чьей инициативе отправлялся запрос. Как правило, это было несколько человек сразу. Всего, как подсчитал дотошный репортер, представители ООН планировали посетить около семисот объектов. До своего отъезда они успели побывать лишь на трехстах сорока. На тридцати семи требованиях среди прочих стояла фамилия бельгийца.

Фарух сорвал висевшую на стене карту Ирака и, расстелив ее на столе, начал маркером отмечать места, которые значились в документах. После того, как была нанесена первая дюжина точек, стало понятно, что все они компактно сосредоточены вокруг одного и того же места к югу от столицы. Когда помощник завершил работу, он торжествующе посмотрел на репортера.

– Удивительная избирательность! Наш волчонок предпочитал охотиться в одном месте.

– Эль–Хилла, что там? – спросил Дэвид, ткнув в точку на карте.

– Ничего особенного. Просто город. Намного интереснее, что находится рядом с ним.

– И что же?

– Руины Вавилона.

Из оцепенения взломщиков вывела серия последовательных ритмичных щелчков. Дэвид бросился к распахнутой двери и выглянул в коридор.

– Это замки. Кто–то запирает их, – произнес журналист.

– Нас обнаружили, – Фарух показал на висящие под потолком видеокамеры, – надо сматываться.

Он схватил со стола карту, сунул ее за пазуху, и молодые люди бросились бежать. Но вскоре им пришлось остановиться. Первая же дверь у них на пути была заперта. Также оказались закрыты все двери, ведущие в соседние комнаты. Архив и примыкающая к нему лаборатория были блокированы.

Сработала звуковая сигнализация, а над надписью "Выход" загорелась еще одна: "Пожар, срочно покиньте помещение!". Менее чем через минуту сверху из тонких, покрашенных в красный цвет труб с шипящим звуком стал вырываться газ. Белыми струями он быстро опускался вниз, постепенно заполняя помещение.

– Это система пожаротушения. Она вытесняет кислород, – крикнул Дэвид и рванул ручку двери на себя. Преграда не поддалась.

Фарух бросился к висящей под потолком видеокамере и стал размахивать руками перед самым объективом.

– Бесполезно, – воскликнул репортер, пытаясь перекричать звук сирены, – те, кто запустили систему, знают, где мы находимся. Они и так все прекрасно видят.

– Сколько у нас времени? – спросил помощник.

– Пара минут, не больше. Затем мы потеряем сознание.

Межкоридорные двери были сделаны из стали. О том, чтобы взломать их, не могло быть и речи. Оставались лишь боковые, ведущие в лабораторные блоки. Дэвид бросился к огнетушителю. Он начал наносить удары стальным тубусом по толстому темному стеклу. Хуссейн схватил второй огнетушитель и присоединился к журналисту. Дверь покрывалась трещинами, но держалась.

В ушах репортера начало шуметь. Голова кружилась. Хотелось бросить все и разорвать руками грудную клетку.

– Стекла не разбить, – закричал Дэвид, – ломай петли.

Они стали по очереди бить в те места, где находились петли. Наконец дверь не выдержала и сорвалась внутрь. Вслед за ней в комнату ввалились и мужчины. Но это не принесло ожидаемого облегчения. В мерцающем свете пожарной сигнализации репортер увидел идущие под потолком тонкие красные трубы. Из них так же, как и в коридоре вырывался белый газ.

Первым потерял сознание Фарух. Последнее, что он запомнил, было полное отчаяния лицо Дэвида, в бешенстве наносящего глухие удары по какой–то жестяной поверхности.


Глава XX. Аполлон


Вавилон,

15 августа 331 года до н.э.


Глаза глядят в глаза, зрачки сверкают

На поединке взоров роковых:

Те жалуются, эти отвергают,

В одних любовь, презрение в других.

И слез бегущих ток неудержимый –

Как хор над этой древней пантомимой.

Шекспир, "Венера и Адонис",

пер. Г. Кружкова


Взгляды всех женщин были обращены на Агнию. Зависть в них мешалась с ненавистью. Еще бы! Такой красавец и предпочел эту замухрышку. И что он в ней нашел? Закуталась с ног до головы. Ничего и не разглядишь. То ли дело они – сочные, пышные, выставившие напоказ все свои прелести и готовые к любви. А она? Одно лицо–то и видать. Ну, глаза большие, ну цвет необычный для этих мест – голубой. И больше ведь ничегошеньки!

Избранница Аполлона вела себя крайне глупо. Сидела, хлопала длиннющими ресницами и никак не решалась взять протянутый ей жетон. Уже и пара одетых в черное служителей, что болтали о чем–то своем на ступенях храма, обернулась в их сторону, привлеченная странной немой сценой, а она все чего–то ждала.

Внутри Агнии все трепетало. Надо было совершать простые, предписанные представлениями о приличиях действия: взять кругляшок и отправиться за человеком, который остановил свой выбор на ней. Надо было. Но она не могла.

Вокруг уже и возмущенно зашипели, но Агния все не решалась. У нее кружилась голова, и можно было не сомневаться – стоит ей только попытаться подняться, тут же рухнет обратно. Пара кастратов, поняв, что происходит нечто необычное, стала спускаться по ступеням. Назревал скандал.

Агния кончиками ледяных пальцев взяла теплый медный жетон. Храмовые служители растянулись в улыбках. В рядах сидящих женщин недовольно зацокали.

Юноша развернулся и неспешно направился вглубь сада. Девушка, пошатнувшись, встала. Она шагала как в тумане. Перед опущенными глазами, которые начали застилать слезы, маячили его кожаные ботинки с необычными бронзовыми шипами на пятках. Ее же голые ноги почти не ощущали гравий, по которому ступали.

По обеим сторонам дорожки росли постриженные кусты. Она вывела молодых людей на поляну. На ней под пологом шатра были расстелены ковры. В цветных, переливавшихся на солнце, стеклянных вазах лежали фрукты. Рядом стояли кувшины с вином. Аполлон, получается, не поскупился и доплатил за отдых по высшему разряду.

Агния пыталась сконцентрироваться и взять себя в руки. Ей следовало принять решение о том, что же делать дальше. Бежать назад? Но он силен и атлетически сложен и без труда ее догонит. Остаться здесь и смириться с неизбежным? Но ведь там, у бассейна, вскоре появится Ферзан со своим слугой. Он выберет себе женщину и пойдет с ней в один из укромных уголков этого огромного сада. Следом, как только у каскада вновь останутся одни только женщины, войдет отец, а затем по очереди все его люди. Как поступит Элай, когда не обнаружит Агнии на месте? Бросится ее искать? Если так, то он сразу привлечет к себе ненужное внимание. Поднимется тревога. Сбегутся служители Иштар. А у входа в храм будет дежурить многочисленная охрана царского вельможи. Что сделают они, когда начнется шум?

– Меня зовут Кайс, – представился молодой человек.

Обращался он к ней хотя и по–гречески, но с явным персидским акцентом.

– Я Агния, – едва слышно выдохнула гречанка, совсем забыв, что не следовало называть своего настоящего имени.

– Мне надо поговорить с тобой.

Девушка подняла на странного молодого человека удивленный взгляд: разговоры в месте, где они находились, если и вели, то после, а не до.

– Мне кажется, что тебе не нужно было приходить сюда, – продолжил между тем перс, – это мерзкое место, и это мерзкий обычай. Разве ты не понимаешь? Богам можно служить иначе.

Агния судорожно пыталась сообразить, о чем он ей говорит. Какое ему вообще до нее дело? Он пришел сюда с одной единственной целью, с другой сюда просто не приходят. Так к чему эти разговоры?

– Нет, пойми только меня правильно, я ничего не имею против тех богов, в которых ты веришь. В конце концов, почему гречанка не может поклоняться Иштар. Это ведь та же Афродита. Она, наверняка, великая и могущая и заслуживает того, чтобы ей приносили жертвы. Но все равно этот способ кажется мне диким.

– Зачем же ты купил жетон? – тихо спросила Агния.

Девушка вдруг с изумлением поняла, что произнося слова, юноша не смотрит постоянно ей в глаза, а то и дело пытается отвести взгляд. Да он, похоже, и сам смущен, не меньше, чем она.

– Купил, чтобы попасть в храм, – продолжил Кайс, – иначе меня бы сюда не пустили. Я шел за тобой по улице...

Ах, вот оно что! – сообразила гречанка. Это всего лишь случай. Поборник благочестия увязался за ней привлеченный ее красотой. Но ведь так он погубит ее отца!

– ...И если ты не будешь настаивать, то я бы хотел просто побыть с тобой здесь, а потом...

– Нет. Мне нужно снова вернуться к бассейну.

– Но зачем?! – вскричал молодой человек. – Какая разница твоей богине, отдалась ты первому встречному или нет!? Деньги попали в храмовую казну. Считай, что жертву ты уже принесла.

– Ты не понимаешь...

– Так объясни!

– Не могу. Но мне надо туда.

– А я не могу допустить этого!

Агния сделала шаг назад, но он схватил ее за запястье.

– Я пойду, – по прежнему тихо, но настойчиво произнесла она.

– Нет, постой.

– Пусти.

– Нет.

Девушка попыталась мягко высвободить руку, но у нее ничего не получилось. Напротив, перс потянул ее к себе и заключил объятия.

– Ты боишься гнева Иштар? – спросил он.

Вот ведь дурак! Агния лишь покачала головой. Из глаз ее хлынули слезы.

– Караул! Убивают! – донеслись со стороны бассейна женские вопли.

Кайс тут же выпустил девушку, рванул вперед и закрыл ее своей широкой спиной. Рука его рефлекторно потянулась к поясу, где должен был висеть меч, и тут же раздраженно вскинулась вверх. Он забыл, что перед входом в храм у него отобрали оружие.

– Мне надо туда, – произнесла Агния.

– Стой! Там может быть опасно. Я обязан защитить тебя.

– Да не нуждаюсь я ни в каких защитниках! – выпалила гречанка и со всей силы толкнула Кайса.

Юноша не удержался на ногах и полетел на траву. Она же стремглав пустилась обратно к бассейну.

У каскада был полный бедлам. Женщины, как несушки в курятнике, куда пробрался лис, повскакивали со своих мест. Одни жалобно причитали, другие размахивали руками, указывая почему–то в разные стороны. Кастраты, вооруженные дубинками, метались по огромному парку. Со стороны храма по обе стороны от бассейнов бежало десятка два вооруженных копьями воинов.

О том, чтобы выйти той же дорогой, которой она сюда попала, не могло быть и речи. Краем глаза Агния заметила Кайса. Он решительно приближался к ней. Расстояние между ними с каждой секундой сокращалось.

– Она же тоже гречанка! – закричал один из кастратов, указывая на Агнию, – держи ее!

К счастью все храмовники находились по другую сторону бассейна. Но пересечь его было делом всего лишь нескольких секунд. Агнии ничего не оставалось, как побежать к реке.


Глава XXI. Распластанный Аполлон


Охотник утомлённый ляжет спать –

И до рассвета вновь уходит в лес;

Кожевник спящий кожу мнёт опять;

Судье приснится прибыльный процесс,

Солдату – враг с копьём наперевес;

Гуляке – бочка, полная вина;

Влюблённому... Влюблённым не до сна.

Джеффри Чосер,"Птичий парламент",

пер. С. Александровского


Вечерняя прохлада опустилась на город. Свежий воздух проникал в комнату на втором этаже сквозь распахнутые настежь двери балкона. По бокам от него тихо покачивались кроны двух финиковых пальм. Скоро сахарные плоды можно будет срывать прямо отсюда – только руку протяни. Сейчас же весь пол был усыпан мелкими, только что опавшими бледно–желтыми цветками.

Агния стояла в дверном проеме с опущенной головой и скрещенными на груди руками. Слез уже не было. Выплакала давно. Со стороны лестницы, ведущей на первый этаж, доносились приглушенные голоса заговорщиков. Обсуждали завершившуюся полным провалом операцию. Мало того, что не добились поставленной цели, так теперь противник будет начеку, и застать его врасплох больше не удастся. И виновата в этом только она! Конечно, ее никто не обвинял, но Агния–то и без слов все понимала. Отец попытался успокоить, сказал – главное, что все живы, но легче от этого не стало.

Из храма Агния спаслась вплавь. Хорошо еще, что с детства умела отлично нырять и надолго задерживать дыхание. Кастраты за ней не погнались. Они накинулись на бессмертных из охраны Ферзана. Едва не дошло до серьезной стычки. Удалились вооруженные до зубов люди лишь после того, как нашелся их начальник. Царский советник успел уединиться с одной из женщин, но разыскать его отец со своими людьми, конечно не успел. Всеобщее осуждение заслужил Леон. Рыжий грек, как выяснилось, в парике и персидской одежде заранее пришел в храм под видом посетителя и в ожидании сигнала от Элая весело проводил время в обществе двух женщин. Агнию об этом, конечно, никто заранее не предупредил. В итоге улепетывал Рыжий грек, как и остальные – через ограду, но без парика и со спущенными шароварами.

Почти стемнело. Грустные размышления девушки были прерваны шорохом шагов. В саду кто–то был. Крадучись, он пробирался по дорожке в сторону дома. Неужели облава? Но как их могли разыскать так быстро?! И что теперь делать? Звать отца? Поднимать тревогу?

Неизвестный прошмыгнул к пальме. Агнию не заметил, стал карабкаться наверх. Медлить нельзя.

Девушка схватила стоявший в небольшой нише глиняный кувшин и, как только голова злоумышленника показалась над перилами балкона, со всего размаха нанесла, как ей казалось, сокрушительный удар. Руки лишь рассекли воздух, кувшин полетел вниз и, конечно, разбился вдребезги. Ловкий акробат успел увернуться и тут же перемахнул через преграду. Сильные руки схватили Агнию. Она собиралась закричать, но в последний момент подавила этот порыв. Обнимал ее зеленоглазый Аполлон из храма.

– Это же я, Кайс. Ты меня второй раз за день едва не покалечила, – произнес юноша.

– Агния, что случилось? – раздался снизу обеспокоенный голос отца.

– Все хорошо, папа! – закричала девушка, – я уронила старый кувшин для полива цветов. Он упал и разбился.

– Ты не поранилась? Я поднимусь.

– Нет, нет! Не стоит. Я сама соберу осколки, – поспешно ответила Агния, – пусти сейчас же.

Последняя реплика была произнесена значительно тише и предназначалась наглецу, который все еще держал ее в объятиях. Он улыбался, глядя на нее сверху вниз. Наконец гречанка оправилась от оцепенения. Ее руки заскользили по телу нахала, едва заметно, почти нежно коснулись его широких плеч, волос, горящих от вожделения щек. Когда молодой человек готов был уже поцеловать ее, Агния сжала кулачки и костяшками пальцев, что было сил, ударила в две, расположенные прямо за ушами, точки. Это был один из тех приемов, которым научил ее еще в детстве отец.

Молодой человек едва не вскрикнул от неожиданности и тут же отпрянул назад. Девушка освободилась и толкнула незваного ночного гостя ладонью в подбородок. Кайс сделал пару коротких шагов по направлению к парапету, споткнулся о него, перевалился и полетел вниз, вслед за кувшином.

Агния схватилась за голову. Наглый поступок молодого перса, конечно, разозлил ее, но ни выдавать Кайса, по крайней мере, раньше времени, ни тем более калечить, она пока не собиралась. К счастью, шум, который произвел при приземлении Аполлон, был значительно глуше, чем грохот разбившегося глиняного горшка. Отец и его товарищи ничего не услышали.

– Эээй, ты там жив? – сложив ладони рупором позвала она.

Ответа не последовало. Девушка почувствовала, что беспокоится, причем сильно. Намного сильнее, чем следовало, когда с твоей террасы падает совершенно чужой для тебя человек. Это было странно. Новые и пока еще непонятные ощущения заставили на долю секунды задуматься. Затем Агния стремглав бросилась к лестнице.

Дверь в комнату, где велись переговоры, была, к счастью, закрыта. Молодой человек лежал на спине под балконом и не шевелился. Высота небольшая, но если он ударился затылком, то могло случиться непоправимое.

Агния упала на колени, приложила голову его к груди: биения сердца не слышно! Ее начала охватывать паника. Что делать? Немедленно звать на помощь? Но тогда придется рассказать всю правду о том, что произошло в храме. Как стыдно! И не это даже самое ужасное. Страшно даже подумать, что отец сделает с персом, проникшим в его дом! Закон ведь будет на его стороне. Гречанка закусила губу. Пощупала пульс на шее юноши. Его не было. В отчаянии толкнула бездыханное тело, вскочила, бросилась назад к дому. В этот момент он пошевелился. Еще через секунду тихо застонал.

Жив! Девушка вновь упала на колени. Похлопала его по щекам. Растянувшийся на земле молодой человек открыл глаза, помотал из стороны в сторону головой, попытался приподняться. Не получилось.

– Лежи пока. Ступнями пошевели, – настойчиво прошептала она, – так, теперь руками подвигай.

Вот и пригодились знания полученные от отца. Все с ним будет в порядке. Так – временная потеря сознания, небольшой ушиб. Через некоторое время сможет ходить. Надо только оттащить его подальше. Отец и его люди могут в любой момент выйти в сад. Позвать на помощь она, в конце концов, всегда успеет.

Тянуть за собой по земле атлетически сложенного молодого человека было непросто. Пришлось повозиться, но через несколько минут он все же лежал на скамье в беседке.

– Отвечай, только быстро и четко, – решительно приступила к допросу окончательно пришедшая в себя гречанка, – как ты проник сюда?

Молодой человек потирал ямочки в основании черепа. Значит, по–прежнему сильнее всего у него болят только эти места, отметила Агния. Это хорошо, так как означает, что других существенных повреждений точно нет, а эта боль, – учил ее отец, – скоро пройдет.

– Ты...

Молодой человек блаженно улыбался.

– Пленительная...

Агния быстро освободила от одежды торс незваного гостя и тонкими пальчиками ущипнула его за соски.

– Ай, больно же, – вскрикнул Кайс и, видимо, начиная приходить в себя, ответил, наконец, по делу:

– Через забор, конечно. Из соседнего двора. Вон там.

Юноша движением головы показал в глубину сада.

– Чего тебе здесь надо?

– Я же пытался объяснить тебе там – в храме. Но ты так ничего и не ответила! А мне нужен ответ! – воскликнул Кайс, причем так громко, что Агния невольно оглянулась на дом.

– Никакого ответа не будет. Убирайся немедленно!

– Я не уйду.

– Придется!

– Просто так не уйду. Обещай, что мы увидимся! Завтра! – молодой человек схватил Агию за руку. В его глазах одновременно читалась мольба и восхищение. Сердце ее предательски застучало.

– Нет. Нам незачем встречаться, – быстро проговорила она, – ты перс, а я гречанка.

– И это единственное препятствие?

– Нет, не единственное, но достаточное.

Дверь на первом этаже распахнулась. На пороге появился отец.

– Агния, ты здесь?

– Да, я в беседке. Вышла подышать воздухом. В доме так душно.

– Мне надо поговорить с тобой до того, как ты ляжешь спать.

Агния повернулась к Кайсу, вырвала свою узкую ладонь из его широких ладоней и повелительным жестом указала: вон отсюда! Но распластанный Аполлон и не думал повиноваться. Напротив, сложил руки на груди, театрально повернул в сторону и чуть вверх подбородок, всем своим видом показывая, что никуда не торопится.

Послышались шаги отца.

Девушка рывком приблизилась к юноше и зашептала ему в самое ухо:

– Убирайся сейчас же. Это мой отец.

– Я с радостью познакомлюсь с будущим родственником, – также шепотом ответил Кайс.

– Ты с ума сошел? Он убьет тебя.

Шаги были все ближе. Кайс и не думал уступать.

– Хорошо! – сдалась Агния. – Чего ты хочешь?

Юноша весь подался вперед. Оба вскочили и завертелись как в хороводе. У Агнии закружилась голова, земля зашаталась и ушла из–под ног. Она как будто летела в бездну.

– Встретиться. Завтра же. Всего лишь один раз. И все. Обещай.

Элай был уже в двух шагах от них. Еще пара секунд и он, обогнув увитую плющом беседку, окажется на ее пороге.

– Да. Обещаю, – быстро произнесла Агния.

– В яблоневой роще. У фонтана. В полдень.

Кайс бесшумно нырнул в темноту. И тут же в окаймленном листьями сером проеме возник силуэт отца.

– Агния, – сказал он тоном, не терпящим возражений, – завтра ты уезжаешь.

Глава XXII. Площадь Бесправия


Я знаю: все течет, все бренно изначала,

Ряд грозных перемен страну любую ждет,

И все, что родилось, когда–нибудь умрет,

И есть всему конец, как есть всему начало.

Жан Пассера, «Я знаю: все течет...»

пер. В. Дмитриева


В тот самый момент, когда Агния только входила в Храм Иштар, неподалеку от этого величественного святилища, в заведении под названием "Двенадцать на двенадцать" разворачивались не менее любопытные события...

– Копыто, ты чуешь, чем это здесь воняет?

– Каким–то дерьмом, Ганзи. Похоже на запах помета. Но слишком уж вонючий. Не козий, не коровий и даже не верблюжий. Как кошки наделали.

– Или слоны.

Пара амбалов ввалилась в харчевню, и всем тут же стало ясно, что прежние уют и спокойствие долго не продержатся. Репутация у заведения была вполне себе пристойная. В "Двенадцать на двенадцать" не подавали вина. Здесь играли в нарды. Под низкими потолками на линялых коврах перед досками сидели десятки посетителей. На приземистых столиках, больше походивших на широкие табуреты, им подавали закуски.

– Копыто, вон же, четверо со спутанными волосами. От них и несет. Они у себя в Индии совсем не моются.

– А ведь и правда, – Ганзи хлопнул себя ладонями по толстым ляжкам, – глянь–ка, ну и морды у них. Прям как зад у твоего гнедого лошака. Только не пойму – это грязь или загар?

Махауты, на которых показывали горлопаны, не шелохнулись. Наверное, уже привыкли, что в них то и дело тычут пальцами. Вся четверка с увлечением продолжала смотреть на доску, на которой только что выпала комбинация из двух шестерок.

– И ростом они тоже не выше моего хромого, – Копыто протяжно завыл, имитируя ослиный крик. – Надо бы измерить их в холке, как считаешь, Ганзи?

– Только осторожно. Мне рассказывали, что эти погонщики только с виду карлики, зато в шароварах у них, как у тех слонов. Этими штуками они и управляются со зверюгами. Сидят сверху и дубасят их по черепушкам. У них там в Индии все такие.

Громилы заржали, а махауты, видимо, почувствовав, что теперь взгляды всех присутствующих устремлены на них, наконец–то оторвались от игры.

Справа, в глубине зала кто–то вспрыснул. Смешки послышались и слева, но большинство посетителей смотрели на задиристую пару с осуждением: в многонациональном Вавилоне публично проявлять презрение к представителям других народов было не принято. Шовинизм здесь если и присутствовал, то носил скорее бытовой характер, теплился, подобно углям, оставленным на ночь в кухонных очагах, но никогда не разгорался и тем более не вырывался за порог. Все, в том числе и власти, отлично понимали, что мелкие языки этого пламени могут очень быстро превратиться в огненный вихрь, который уничтожит не только сам город, но и всю сатрапию.

– А знаешь ли ты, Ганзи, что из–за этих недомерков я несу огромные убытки. Их слоны жрут столько моркови и сена, что цены на них выросли двое. Скоро мне, дружище, придется самому таскать на хребте грузы, чтобы купить корм для моих кляч, иначе они сдохнут с голоду.

Ганзи с Копытом вразвалку направились к иноземцам. Первый схватил одного из махаутов за копну тонких косичек и с силой дернул их вверх. Второй пятерней с размаху ударил его соседа по щеке. Один из индусов тут же схватил доску и запустил ее Копыту в ухо.

Завязалась драка, к которой тут же присоединилась, по меньшей мере, половина находящихся в таверне. По какому–то негласному, никем и никогда не озвученному правилу мордобой протекал исключительно врукопашную. И это несмотря на то, что почти у всех его участников было оружие. Странным было также и то, что большинство было скорее на стороне заморских гостей. Амбалов и тех, кто вызвался их поддержать, начали теснить.

Закончилась баталия неожиданно. Сидевший до этого тихо и незаметно в дальнем углу посетитель, чье лицо было скрыто капюшоном, поднялся, бросил на столик монетку, бочком пробрался к самому выходу и, будучи уже около него, резко развернулся. Рука злоумышленника совершила стремительный бросок от бедра в сторону дерущихся. Кольцо из сероватой стали, со свистом рассекая воздух, пронеслось по помещению.

Потасовка еще продолжалась, но двух ее зачинщиков уже не было в живых. Голова стоящего на коленях и облепленного индусами Ганзи, была срезана чисто. Из еще державшегося вертикально тела, как из бурлящего гейзера на его грудь, плечи, спину, на самих махаутов хлынула кровь. Копыто, находившийся как раз за ним и раздававший направо и налево зуботычины, схватился руками за живот, и упал на спину. Тот же предмет, что отсек голову его товарищу, проделал в теле гиганта разрез шириной с ладонь.

Убийца довольно цокнул языком и выскользнул на улицу. Сразу же за этим, как по сигналу, внутрь ворвалась стража.

Однако либо она действовала не слишком расторопно, либо дерущиеся были слишком шустры, но из всех участников мордобоя задержать удалось лишь одного махаута. Уже через три часа он сидел в клетке в ожидании решения о своей участи и недоуменно смотрел на то, как в Вавилоне творят суд.

– Время истекло.

Судья ткнул пальцем в сторону часового механизма, состоящего из двух сосудов. В том, что помещался выше, действительно, закончилась вода. Вся она вытекла в нижний через небольшое отверстие.

– Но я еще не закончила.

Усталая женщина средних лет стояла перед законником на солнцепеке в центре небольшой площади Правосудия, в народе чаще называемой площадью Безправия. Капельки пота на лбу вавилонянки и на ее висках подобно бегунам на старте набирались сил, готовые в любой момент устремиться вниз. Заявительнице было щекотно и хотелось смахнуть мелких назойливых атлетов рукой, но она боялась лишний раз пошевелиться. Рядом с ней стоял закованный в кандалы мужчина.

– Достаточно, – отмахнулся судья.

Его толстый, расплывающийся в стороны зад едва помещался на деревянном сидении. Над головой жреца был натянут тент. Худенький служка в одной только повязке вокруг бедер размеренно обмахивал служителя закона опахалом из страусовых перьев.

– Мне все понятно. Твой муж без твоего согласия заложил принадлежащее тебе имущество в виде земельного надела, а деньги проиграл на петушиных боях, чему есть свидетели. Первое. За кражу оштрафовать мужа в двойном размере от похищенного, а если он не сможет выплатить все и сразу, отдать его заявительнице во временное рабство. Мужчину пока не клеймить. Просьбу о разводе удовлетворить. Если через три года преступник не отработает украденное, можешь продать его. Второе. За незаконные ставки – четыре удара плетью. Третье. Возможно ты, женщина, решишь простить его. Так часто случается. Но ты сможешь вновь сочетаться с ним браком, не раньше, чем долг будет погашен. Таков закон. Это все.

Судья ударил небольшим жезлом по стоявшему сбоку от него бронзовому щиту. Стражник взял мужчину под локоть и потянул в сторону стоящих на краю площади клеток. Женщина медленно двинулась за ними. Капли пота, как по сигналу распорядителя соревнований, одна за другой устремились к подбородку, оставляя на пыльных щеках влажные серые бороздки.

– Следующий, – устало произнес жрец правосудия. Служка отставил в сторону веер и бросился менять сосуды местами.

На раскаленные, пахнущие асфальтом плиты вытолкали щуплого махаута. Судья заглянул в табличку, которую ему поднесли. Глина еще не успела просохнуть, и пухлые пальцы законника оставили на ней неглубокие вмятины.

– Двойное убийство, – также вяло и монотонно провозгласил он, – обвиняемый задержан представителями властей на месте преступления. Орудие убийства – нож в форме отточенного по внешней кромке кольца – прилагается. Интересная вещица. Первый раз такую вижу.

Толстяк опасливо, одним пальчиком потрогал поднесенное ему служкой на подносе кольцо из светло–серого металла. Оно было покрыто сгустками запекшейся крови.

– Ты признаешь свою вину? – обратился служитель правосудия к махауту.

– Он ничего не понимает, так как не знает языка, – выкрикнул кто–то из толпы.

– Ты хочешь сказать слово в защиту обвиняемого, Катран? – обратился судья к кричавшему. – Он тебя нанял?

– Меня наняли его друзья, – ответил возмутитель спокойствия и вышел вперед.

Те, кто присутствовал на суде впервые, с удивление уставились на защитника, внешне больше похожего на матерого шулера. Завсегдатаям судебных заседаний он был прекрасно знаком. Катран – прохиндей неопределенного возраста – каждый день ошивался на самой площади и возле нее в те часы, когда тут слушались дела. Законы он выучил назубок и зарабатывал на жизнь, предлагая свои услуги убитым горем родственникам тех, кому предстояло предстать перед судом.

– Здесь дело ясное, есть свидетели, – потирая запачканные глиной пальцы, произнес судья, – парня не спасти. Но пока не истекло время, отведенное на это дело, я, так и быть, выслушаю тебя.

– Этот человек ни в чем не виновен, – начал Катран, – он бедный погонщик животных и приехал сюда по приглашению властей.

– Пастух? – уточнил судья.

– Погонщик слонов, ваша справедливость.

– То есть воин? И он воспользовался своим умением убивать в мирное время в черте великого города, будучи, вероятно, уверенным в своей безнаказанности!?

– Он никого не убивал. Напротив – он сам жертва нападения и неоправданного насилия. Драка была спровоцирована! Да–да! И я это докажу. Двоих убитых все знали. Кличи – Копыто и Ганзи. Ранее они трижды были судимы за драки. И каждый раз, замечу, их противники получали увечья. Об этом есть записи в архивах. Я сам, помню, их однажды защищал и, признаться, призывал остепениться, но, как теперь ясно, они меня не послушались.

– Довольно! – повысил голос судья. – Мы тратим время попусту. Убийство карается смертью. Прошлые заслуги преступника и его жертв рассматриваться не могут. И если в каждой драке ее участники будут пускать в ход оружие, тем более такое опасное, то скоро в Вавилоне не останется мужского населения.

– Есть еще смягчающие обстоятельства, – произнес защитник, – погибшие были изрядно пьяны. Я нашел свидетелей, которые могут это подтвердить.

– Эка невидаль, – скептически усмехнулся судья, – а обвиняемый, значит, был трезв?

– Так и есть, ваше беспристрастие. Во–первых, все происходило в месте, где не подают вина. А во–вторых, он принадлежит к касте, не знаю как правильно это будет по–нашему – что–то вроде сословия у людей или породы у животных, которой нельзя употреблять спиртное. У него на родине за нарушение этого запрета заливают в рот кипящее вино.

– Откуда ты знаешь то о чем, рассказываешь? – растянулся в довольной улыбке судья, которого позабавила мысль о подобном наказании.

– Мне рассказали об этом друзья обвиняемого. Они, конечно, лица заинтересованные, но я собираюсь побывать в порту и найти других, кто сможет это подтвердить. Прошу только отложить рассмотрение дела.

Махаут вертел головой из стороны в сторону, глядя то на судью, то на непонятно откуда взявшегося защитника. В наступившей внезапно тишине всем вдруг стало понятно, что прения чрезмерно затянулись: не слышно было журчания падающей воды. Верхний сосуд давно опустел.

– Время истекло, – спохватился судья, – приводи своих свидетелей завтра.

Вечером того же дня, когда на площади Правосудия слушалось дело индуса, его начальник – старший махаут настоял на встрече с царским посланником.

– А это правда, что вы предпочитаете убивать на расстоянии, – Ферзан вертел в руках отмытое от крови кольцо. С двух сторон на него был нанесен изящный узор в виде переплетающихся косичек.

– Когда нет контакта, карма чиста, – ответил Парс, – лучше – из лука или копьем. Так больше расстояние между тобой и тем, кому предстоит умереть. Чакрам – хуже. Далеко не метнешь. Меч и кинжал – совсем плохо, кровь на тебя попасть может. А хуже всего – голой рукой. Так убивать совсем нельзя. Только, если тебя убивают.

Командир махаутов за последнее время настолько хорошо научился изъясняться на местных наречиях, что теперь и вовсе мог обходиться без переводчика.

Собеседники прохаживались внутри огромного загона, разделенного на просторные секции. Чуть позади шел Макута. Вокруг подобно муравьям сновали подчиненные Парса. Массивных животных по очереди обливали водой и растирали жесткими щетками.

– Получается, греха в убийстве тех двух увальней на твоих людях и нет, – улыбнулся Ферзан, – так разве что – самая малость. Ловко придумано. Удобно.

– Мои люди не убивали. Ни те, что бежали, ни тот, кого схватили. Чакрам украли. Отсюда. Предатель украл. Охрана его пропустила.

– Я прикажу провести дознание, – скептически повел бровями Ферзан, – но, сам понимаешь, в твои слова трудно поверить. Судья уж точно не поверит.

– Мой человек мне нужен, – произнес индус, – ты его вызволишь.

– Вызволю?! Да ты смеешься! Твои люди будут расхаживать по городу, разбрасывая эти милые штуковины направо и налево, убивать подданных велико Дария, да дарует ему бог столетия жизни, а я их должен спасать? Кажется, ты забыл об условиях, на которых мы договаривались. Тебе платят очень большие деньги не за то, чтобы твои люди сеяли смуту в Вавилоне. Тут и так уже каждый третий говорит, что ваши животные несут с собой болезни и страдания.

– Ты заплатил половину, – махаут остановился и посмотрел снизу вверх в глаза царскому посланнику, – обещал еще половину давно. Время прошло – половины нет.

– Будут тебе деньги. Их везут, – Ферзан на секунду замешкался, – из Персеполя везут, из столицы. Знаешь, как это далеко отсюда? По местным законам, твоего погонщика казнят. Сначала вспорют брюхо, а когда он начнет помирать, отрубят голову.

– Значит, вместо пятнадцати слонов останется четырнадцать, – как можно более безразлично пожал плечами Парс, – управлять Игривым будет некому.

Парс указал на огромного самца, мимо которого они как раз проходили. Его голова с изогнутыми бивнями возвышалась над оградой.

– Один слон – один махаут, – пояснил индус, – лучник с копейщиком управлять не умеют. Они стреляют.

– Если подо мной пал конь, я беру другого, – усомнился Ферзан. – Так же и со всадником. Его меняют. Хочешь сказать, твои животные глупее лошадей?

Игривый неожиданно вытянул хобот и обхватил царского посланника за шею. Макута одним прыжком приблизился к хозяину, выхватил кинжал и занес его для удара. Слон издал глубокий горловой звук, похожий на многократно усиленное кошачье урчание.

– Веселый он. Потому – Игривый, – Парс повел рукой, и животное тут же выпустило Ферзана, обслюнявив ему на прощание ухо.

Индус внимательно наблюдал за реакцией гирканца, но так и не смог понять, был ли глубокий вздох, который тот сделал, вздохом облегчения или ему просто не хватало воздуха.

– Мои животные, всадник, умнее твоих лошадей, – начальник погонщиков мельком взглянул на Макуту, который, поняв, что опасность миновала, спрятал оружие в складки одежды, – Игривый достался мне малышом. Он слушается только своего махаута, ну еще немного меня. Слон любит погонщика, а погонщик любит его.

От безразличия Парса, с которым он говорил об одном из своих людей, не осталось и следа. Теперь он произносил слова с жаром и трепетом.

– Ты рассуждаешь о слонах как о собственных детях, – Ферзан с любопытством взглянул на загоны, – как же ты бросаешь их в битву. Погибшие тебе по ночам не снятся? Или плата искупает все?

– Мои животные погибают не часто потому, что атакуют группой. Это делает их непобедимыми. На врага идут вместе, вместе проламывают строй пехоты, вместе отпугивают кавалерию. Мне нужны все мои люди.

– Да не дрейфь ты, – произнес Ферзан, меняя тон на более дружелюбный. – Я все уже предусмотрел. Погонщика твоего, конечно, осудят. Иначе нельзя: слишком многие возмущены тем, что произошло, и требуют справедливости. Твои люди убили или не твои, теперь уже неважно. Без приговора не обойтись. Но он не будет связан с лишением жизни или телесным наказаниями. Твоего человека продадут. В рабство. Ну, полно, полно тебе кривиться! Сказал же – все предусмотрено. Будут торги, как и положено по закону. Кто больше заплатит, тот и получит товар. Твой дружок, в силу своих невыразительных внешних качеств, вряд ли вызовет у искушенных покупателей ажиотаж. А я буду столь любезен, что выкуплю его и подарю ему свободу. Верну тебе, понимаешь? И делай с ним, что хочешь. О деньгах не беспокойся – считай это моим подарком. Только одно условие: с завтрашнего дня никаких прогулок за пределами этого лагеря.

– Договорились, – произнес Парс, сложил ладони вместе на уровне груди и слегка поклонился.

Ферзан и Макута направились к лошадям, которых, чтобы не нервировать, пришлось оставить вместе с другой конной охраной за пределами лагеря.

– Распорядиться о выкупе этого махаута? – поинтересовался слуга, когда они подошли к выходу.

– Ни в коем случае, – задумчиво произнес Ферзан, – эта обезьяна лжет, когда говорит про единение с животными. Мне ведь все докладывают: у них тут по три погонщика на слона, не считая обслуги, которая тоже может ими управлять. Да и не за этим я затевал всю эту историю с нападением.

– А зачем?

– Завтра узнаешь.

– Значит, приказать судье приговорить обвиняемого к продаже в рабство?

– Именно. И пусть на завтра нам приготовят пару костюмов для переодевания. Аукцион обещает быть очень любопытным.


Глава XXIII. Улан 21–го века


Багдад,

10 апреля 2003 года, 15 часов 15 минут


Веют белые султаны,

Как степной ковыль;

Мчатся пестрые уланы,

Подымая пыль...

М. Лермонтов, «Спор»


Фарух приоткрыл веки и тут же снова сомкнул их. Стоявшее почти в зените солнце обожгло роговицу.

– Очнулся, – произнес голос Элиз, а тень от лица Дэвида заслонила светило.

Помощник репортера снова, на этот раз аккуратно, приоткрыл глаза.

– Я либо в аду, либо жив, – с трудом произнес он.

– А почему же не в раю? – спросил журналист.

– Откуда в раю взяться вам – не мусульманам.

– Строго говоря, и до мусульманского рая тебе еще в могиле полежать полагалось бы, а потом уже суд, прогулка по мосту... Сам же знаешь. И эти этапы ты бы точно запомнил. Хотя логика, пусть даже в рамках одной конфессиональной концепции, в твоих словах есть. Значит, мозг от кислородного голодания не пострадал.

Фарух провел рукой по губам и повернул голову в сторону Элиз.

– Вкус помады... Ты делала мне искусственное дыхание?

– Ага, не дождешься. Это он тебя спасал, – кивнула девушка в сторону репортера.

– Отказываюсь даже думать, откуда помада взялась на его губах. Я лучше умру, чем поцелую мужчину.

– В следующий раз обязательно это учту, – отозвался Дэвид. – с чувством юмора тоже вроде бы все в порядке. Попробуй приподняться. Так... Хорошо.

– И как мы спаслись? – спросил помощник, прислонившись спиной к сидению машины.

– Костюмы химзащиты и кислородные баллоны, – стал пояснять журналист, – их не могло не быть в лаборатории, где работали с образцами, в которых предполагалось найти отравляющие вещества.

– Так вот зачем ты взламывал один из шкафов.

– Нам повезло. Нацепить маски было делом нескольких секунд. Затем оставалось только найти запирающие устройства от железных жалюзи на окнах и выбить стекла. Охранники так и не появились.

– Он вытащил тебя, – пояснила Элиз, – когда сработала сигнализация эти два увальня бросились к посту, от которого я их намеренно увела, и с которого, как теперь уже понятно, можно было привести в действие противопожарную систему.

– И кто ее включил? – спросил Фарух.

В его голосе звучали нотки недоверия.

– Не трудно догадаться, кто, – ответил Дэвид, – сам Кельц. В отель бельгиец вероятно пришел, чтобы замести следы, а тут такая незадача – двое копаются в документах, которые он хотел уничтожить.

– Ты могла его видеть, – обратился помощник к девушке.

– Когда сработала сигнализация, мне пришлось уносить ноги, пока охранники не сообразили, что я во всем этом тоже замешана. Как раз успела подобрать вашу инвалидную команду у дороги.

– Теперь мы точно знаем, что Кельц долгое время искал что–то в области, примыкающей к развалинам Вавилона, – сказал Дэвид. – надо тщательно проанализировать список мест, в которых он бывал. Возможно всплывает еще что–то интересное. Я этим займусь.

Но приступить к анализу пометок, оставленных помощником, журналист так и не смог, хотя и предпринял такую попытку: прикрепил карту на стену в спальне Элиз и стал ее разглядывать. Девушка подошла сзади и положила голову ему на плечо.

– Я заказала тебе поесть.

Ее локоны коснулись его щеки. Он повел головой. Руки Элиз схватили его за ягодицы.

Проснулся Дэвид, когда уже стемнело. За окном снова, как и в первую его ночь с Элиз, было непривычно тихо: ни звуков стрельбы, ни гула двигателей, не было вообще ничего.

Безмятежное блаженство нарушил грохот распахнувшейся двери. В комнату ворвалась Элиз.

– Подъем, мой спящий герой. Я нашла человека, который знает многое о пропавшей табличке.

– Неужели! – Дэвид оглянулся, его штанов нигде не было, – и кто он?

– Один местный профессоришка, хранитель университетской библиотеки, древний, как развалины Вавилона. Я представилась твоей ассистенткой. Одну меня он, пожалуй, не принял бы, а ты уже стал местным светилом, защитником страны от разграбления ее культурных ценностей и кумиром всех, кто трясется над каждым покрытым пылью черепком.

– Он меня знает? – спросонья Дэвид никак не мог сообразить, что Элиз имеет в виду.

– Дорон Дарвиш прочел твою статью и ждет нас. Алле, король под горой58, барабаны стучат, трубы трубят, ворон я разогнала, вставай и вперед. Поедем с комфортом – вместе с оккупантами.

Элиз схватила с пола штаны Дэвида и швырнула ими в него.

***

Бронированный автомобиль несся по шоссе на юг на огромной скорости. Сквозь узкие и толстые стекла было видно, как мимо пролетали пальмы. Их редкие стволы отчетливо выделялись на фоне звездного неба. Белыми пятнами проносились рощи цветущего абрикоса. Внутри изолированного десантного отсека двигатель пятнадцатитонной машины был почти неслышен.

Майор военной полиции, старший следователь Рон Забровски ни на минуту не оставался без дела: то принимал сообщения по рации, то отмечал что–то в планшете, то отдавал распоряжение экипажу. Стремительные, резкие движения выдавали в нем типичного холерика. Среднего роста, с накачанным торсом, со свисавшими вертикально по обеим сторонам рта бледно–желтыми усами он чем–то походил на улана Речи Посполитой, машиной времени переброшенного из восемнадцатого века в двадцать первый.

Перед выездом командир конвоя сорвал с головы каску и запустил ее куда–то в угол отсека. Этим он, видимо, стремился продемонстрировать перед Элиз презрение к опасности, но получилось так, что одновременно продемонстрировал еще и коротко стриженные, цвета соломы волосы.

Время от времени Забровски бросал взгляд то на бедра, то на грудь Элиз. Тем же самым, правда, менее откровенно занимались и подчиненные майора. Отправляться на боевые задания в такой компании им еще не приходилось. Девушку это ничуть не смущало. Казалось, она всю жизнь только и занималась тем, что разъезжала на бронетранспортерах в окружении солдатни.

Дэвид понятия не имел, как Элиз уговорила Забровски взять их с собой. Этот конвой направлялся в нужную репортерам сторону, а другой возможности проскочить блокпосты на выезде из города в это время суток уже не было.

– Я ему кричу: руки поднял и медленно лег на землю! – оторвавшись от других занятий, продолжил Забровски прерванный незадолго до этого пересказ одного из недавних эпизодов своей службы. – А этот Али–Баба59 мотает башкой и стоит так, будто копыта в песок вплавились. Шаровары трясутся, но меня–то не обманешь. Я–то знаю, что это ни черта не значит. Среди аборигенов такие артисты есть – опасный народишко. Это он сейчас с виду весь такой из себя напуганный. А еще через секунду рванет гранату из–за пояса и все – труби отбой. Ему–то плевать, он в рай к гуриям собрался, а от меня хорошо, если ботинки останутся: будет, что на могилу поставить60.

– Может, кричать стоило не по по–английский? – задал вопрос репортер, у которого вновь обострившееся чувство ревности органично смешалось с его всегдашней неприязнью к любым проявлениям шовинизма.

– Да какая разница! Ему хоть на каком кричи! Пока очередь поверх головы не дал, этот сукин сын на землю не бухнулся. Руки ноги растопырил, лежит, еле дышит. Обыскали. В кармане – шнур телефонный – метров двадцать. Ведь ясно, что не связь он идет налаживать. Рядом в канаве фугас из танкового снаряда переделанный и взрыватель с контактами – только напряжение подать осталось. И ведь ничего не докажешь!

Слушать жалобы на нелегкую жизнь военного следователя было скучно. Дэвид бросил взгляд в окно на пролетающие мимо пейзажи и погрузился в собственные размышления.

Как скоро закончится эта война? Организованное сопротивление солдат Саддама Хуссейна сломлено. Багдад взят. Но гарантирует ли блестяще проведенная с военной точки зрения операция умиротворение страны? Барзани отчасти был прав, когда говорил, что британцы проводили границы, мало заботясь о последствиях. Даже сейчас уже очевидно, что Ирак может расколоться по меньшей мере на три части – суннитскую, шиитскую и курдскую. Три крупнейшие общины уже неоднократно враждовали в прошлом. А ведь есть еще и внешние игроки. Взять, хотя бы тот же шиитский Иран, который наверняка захочет здесь утвердиться. Смогут ли богатые суннитские монархии Персидского залива остаться при этом в стороне? А ведь есть еще и Турция, которая сделает все для того, чтобы многочисленная иракская курдская община не смогла создать собственное государство у ее границ. Огромный клубок противоречий в стране, где кроме всего прочего до сих пор сильны племенные традиции, где клановость – едва ли не ключевая основа общественного устройства.

– Вздернуть бы его на этом самом телефонном шнуре, как на дыбе, сразу бы все выложил, – ворвался в размышления Дэвида трескучий голос майора, – так нет же! Я даже задержать его не могу – не за что. А начальство одну за другой инструкции шлет, дескать, надо вежливо с ними обращаться, а не то туземцы о нас что плохое подумают.

– И чем все закончилось? – задала вопрос Элиз.

– Да ничем! Сфотографировали, сняли отпечатки, дали пару затрещин и отпустили, – хищно ощерился Забровски, – только уверен, это не последняя моя встреча с ним.

– Может, эти ваши так называемые затрещины и станут той каплей, которая окончательно заставит парня сделать выбор в пользу террора, – вмешался в разговор репортер.

– Да он уже террорист! Или пособник террористов. Я в этом уверен. А по этому вашему взрыву у музея и грабежу я так скажу: будет приказ, мы начнем землю рыть. А сейчас людей на это у меня нет. Город все равно перекрыт. Ни одна крыса не проскочит.

Элиз, понял Дэвид, уже успела расспросить своего нового знакомого о происшедшем у музея, и он, судя по всему, ничего нового не сообщил.

Бронетранспортер вылетел на площадь со всех сторон окруженную двух и трехэтажными домами. Солдаты высыпали из машин наружу и взяли на прицел окна и крыши зданий. Забровски бодро спрыгнул на асфальт. Каска осталась в отсеке.

– Мерзкое местечко, – произнес он, втянув ноздрями воздух, – уверены, что останетесь здесь? Это может быть небезопасно.

– С нами все будет хорошо, – широко улыбнулась майору Элиз.

Конвой, разворачиваясь, сделал круг по площади и скрылся из виду.

До неприметного снаружи убежища ученого отшельника они добрались менее чем за десять минут. Серые пятна окон вокруг были безжизненны. По пустынному переулку ветер гонял мятые газеты и какой–то еще мусор. Кое–где тускло светили фонари.

В обычную с виду дверь пришлось позвонить дважды. Лишь затем щелкнул замок. Внутри оказалась узкая лестница, ведущая на второй этаж. Наверху загромыхали железные засовы. Дэвид и Элиз задрали головы.

На пороге стоял худощавый, морщинистый старик, державший в руке керосиновую лампу, свет от которой играл на стеклах его круглых, в стальной оправе очков. Сутулый, передвигаясь, он опирался на трость с набалдашником в виде львиной головы. Фигурка была виртуозно вырезана из какого–то черного камня. На плечи, прикрытые кашемировым халатом поверх белоснежной сорочки, спадали редкие седые волосы.

– Вот это типаж, – шепнула Элиз репортеру, – такой человек должен знать о табличке не многое, такой должен знать все.


Глава XXIV. Дорон Дарвиш


Ей подавай лишь лучших и благих,

Безбожные у Смерти – без вниманья

И жизнь не отнимается у них,

Поскольку продлеваются страданья.

Так учредил Великий Судия.

Иначе Смерть была б не наказанье,

а прекращенье тягот житья.

Эдмунд Спенсер, «Дафнаида»,

пер. В. Кормана


Книжные стеллажи были повсюду. Полки с томами самых разных размеров и корешками разной степени потертости уходили вдаль и тонули в темноте прихожей.

– Редчайшая красота. Откуда вы родом, дитя мое: Украина, Венгрия? – обратился хозяин к Элиз.

– Россия.

– Прошу извинить меня, что принимаю вас в полутьме. Электричество вновь отключили.

Старик говорил на английском без акцента. Изящным жестом он пригласил гостей внутрь. Первая дверь налево вела в кабинет, также больше похожий на библиотечный подвал. Стол и три стула с высокими спинками. Небольшое окно за столом было плотно затянуто темной тканью. На подоконнике стояла этажерка в виде перекрещивающихся друг с другом дощечек. Они образовали несколько рядов отделений, похожих на многократно повторяющуюся букву "Х". В них лежали свитки папируса.

Помимо тысяч мертвых книг, вобравших в себя, казалось, все знания мира, в кабинете было и одно живое существо. Справа от стола стоял внушительных размеров аквариум, наполовину заполненный водой. Часть искусно сделанной насыпи поднималась над подводным миром и образовывала островок. На самом краю двух стихий лежала черепаха. Земноводное существо размером с половину футбольного мяча вытянуло голову вверх и оценивающе смотрело на визитеров.

– Моя верная спутница средиземноморской породы. Я ей жизнью обязан, – прозвучал из коридора голос хозяина.

– Неужели? – с неподдельным интересом переспросила Элиз, – так расскажите.

– В один из дней в июне 41–го она сбежала из дома. Представьте, переползла через невысокий порожек и скрылась. Я бросился искать ее. Это был день Фархуда61.

Элиз вопросительно посмотрела на Дэвида.

– Последний еврейский погром в Багдаде, – пояснил репортер, – тогда погибли сотни человек.

– И вся моя семья, – произнес Дорон Дарвиш, входя вслед за журналистами, – наш дом стоял на берегу, и она часто порывалась сбежать в родную стихию. Тогда ей это почти удалось. Я – тринадцатилетний мальчик был так занят поисками в камышах, что не слышал и не замечал ничего вокруг. А когда нашел ее, в дом уже ворвались погромщики. Один из них взял мою трехлетнюю сестру за ноги и с размаху ударил головой о стену. Больше суток мы с черепахой просидели в воде. Я прижимал ее к груди. Мать и других сестер они убили здесь, а отца забрали с собой. Через неделю его тело выбросили на улицу недалеко от правительственной резиденции. Убийцы даже не стали прятать его, так как были уверены в собственной безнаказанности.

Повисла тяжелая пауза.

– Но вы не уехали, – уточнила Элиз.

– Почти все мои соплеменники – большая была община – покинули и город, и страну, а я остался здесь. В этой земле лежат близкие мне люди. Заперся в своем доме, как в панцире. Ушел в учебу, лишь изредка выползая наружу. Стал как черепаха. Знаете, они очень быстро привыкают к неволе и перестают бояться нового для себя окружения. А еще чувствуют прикосновения к панцирю. Их главная защита наделена осязанием. Также и у меня. Я нахожусь в этих стенах, но чувствую все, что происходит снаружи.

– Вы ведь слышали о разграблении музея, – произнес Дэвид.

– Безусловно. Мне тяжело было об этом узнать. Я прочитал и вашу статью. Чем могу помочь?

– Вы делали опись экспонатов Национального музея для международного каталога, – начал Дэвид, – в числе прочего была золотая табличка с нанесенными на нее символами греческого алфавита предположительно третьего–четвертого веков до нашей эры.

– Все верно. Я помню ее отлично – интереснейший артефакт эпохи раннего эллинизма.

– Табличку похитили.

– Этого не может быть. Вы видели ее собственными глазами?

– Нет, – ответил репортер, – но я видел человека, который выносил ее. Она была обернута в кусок ткани.

– Вы ошиблись. Табличка была внесена в список особо ценных вещей, подлежащих вывозу в хранилища Центрального банка, и сейчас должна находиться там – в сейфах, под охраной американцев. Я сам видел этот документ. Власти обращались ко мне за консультациями при его составлении. Больше года назад на случай войны был разработан специальный план того, как следует поступать с теми или иными музейными экспонатами.

– И, тем не менее, наши сведения верны, – сказал Дэвид, – есть записи с видеокамер возле хранилища, есть масса других свидетельств. Кто–то, вероятно, вычеркнул табличку из списка.

– Уже после его утверждения это мог сделать только один человек – министр по культуре и информации Аман Зубари. Только он обладал такими полномочиями. Но не могу представить, зачем ему это понадобилось.

– А можете подробнее рассказать нам, что представляла собой табличка, – попросила Элиз.

– Это уникальный в своем роде образец делового документа эпохи завоевания Персидской державы Александром Македонским. Если он украден, то значит, мы лишились возможности когда–нибудь прочитать его. Вы ведь, наверное, знаете – он зашифрован. Будет очень жаль, если грабители переплавят его. Для них ведь, вероятно, это всего лишь кусок драгоценного металла.

– Вряд ли ее расплавят, – высказал предположение репортер, – судя по всему, за табличкой намеренно охотились.

– И кто же?

От возмущения ноздри старика–библиотекаря широко раздулись. Он присел за стол и попытался справиться с прерывистым, свистящим дыханием.

– Некий бельгиец, работавший здесь в миссии ООН. Его зовут Рудольф Кельц. Мы полагаем, что он мог быть организатором нападения на музей.

– К моему глубочайшему сожалению, с годами ничего не меняется. Охотники за древними сокровищами всегда рвутся в регионы, охваченные войной. Жаль, что теперь они орудуют и у нас. Повторю свой вопрос: чем я могу помочь?

– Вы держали табличку в руках, вы работали с ней, – вновь вступила в разговор Элиз, – вы говорите, что отлично ее запомнили. Расскажите все, что знаете о ней. Что это за предмет? Возможно тогда мы поймем, зачем его похитили.

– Я держал ее в руках не более пяти минут, ровно столько, сколько потребовалось, чтобы измерить и взвесить экспонат. Мне даже не позволили сделать фотографии. Все из–за всегдашней нашей параноидальной подозрительности. Вы знаете, что при Саддаме за незаконные археологические раскопки полагалась смерть?

– Мы выяснили, что человек, стоявший за ограблением, долгое время совершал поездки в окрестности Вавилона.

– Судя по тому, что вы сообщили, он обладал дипломатическим иммунитетом. Кто вообще этот Кельц?

– Бывший военный, получивший неплохое образование по истории античности, – пожал плечами Дэвид, – мы мало о нем знаем, но, судя по всему, он крайне изворотливый и беспощадный человек.

Старик задумался, словно решая, следует ли посвящать людей, которых он впервые в жизни видел, во все известные ему детали дела. Наконец он решился.

– Все верно. При раскопках Вавилона табличка и была найдена. Вы ведь знаете эту историю?

Репортеры как синхронные пловцы склонили головы в кивке и тут же, не поднимая их, вынуждены были разом пожать плечами, так как старик–библиотекарь задал совершенно неожиданный вопрос:

– И знаете, по чьему приказу табличку сделали?

– А это известно? – хором спросили Элиз и Дэвид, которые, казалось, стали похожи на двух роботов, силой одного лишь гипнотического взгляда профессора получивших программу: "слушать и удивляться, слушать и удивляться".

– Как писал Аристотель, кстати, учитель Александра Великого, известное известно немногим. Похитителю – не знаю, а мне – известно. И я поделюсь этим знанием с вами. Табличку отлили в 331 году до нашей эры. Только в двух словах этой истории не поведаешь.

Дорон Дарвиш поднялся из–за стола и, как заправский лектор, неторопливо зашагал, опираясь на трость, из одного конца кабинета в другой. Черепаха при этом следила за хозяином восхищенным взглядом.

– Если не возражаете, мы будем записывать.

Дэвид и Элиз, как студенты на лекции, раскрыли блокноты и приготовились делать пометки.

– Конечно. Но сначала я задам вопрос: как много знаете вы о завоевательных походах Александра? В школьных учебниках разных стран нам рассказывают либо о великом полководце, чей военный гений позволил покорить весь мир, либо о великом злодее, чья не знавшая границ жестокость позволила подчинить все народы. Будучи детьми, мы легко верим в это. Но так ли это было на самом деле? Был ли царь Македонии великим полководцем и злодеем? Вполне возможно. Но, ни того, ни другого для разрушения такой империи, как Персидская недостаточно. Были у Дария и талантливые военачальники, и не ведающие жалости администраторы. А кем был Александр? И вдруг – кучка воинов переправилась через Гелеспонт, разгромила передовые отряды Дария, захватила всю Малую Азию, Сирию, Ливан, Палестину, Египет, а затем и Вавилонию! Возможно ли такое?

Дорон Дарвиш говорил, постепенно повышая голос, и последние его слова прогремели под сводами кабинета как раскаты грома, а сам он навис прямо над журналистами и замер в театральной позе: терпеливый учитель ожидает ответа от нерадивых учеников. Ученики безмолвствовали.

– Нет, нет и еще раз нет! – быстро заговорил, почти затараторил профессор. – Во все времена государства выигрывают войны не благодаря гению и жестокости полководцев, а благодаря ресурсам, которые есть в их распоряжении. Деньги! Вот главное, что нужно для победы на полях сражений. Так было всегда. Нам и нашим современникам трудно даже вообразить, сколь грандиозными богатствами обладал покоритель вселенной и его приближенные в конце своего завоевательного похода. Но чем они располагали в его начале?

– Отправляясь в поход, Александр сначала залез в долги, а затем, чтобы окончательно отрезать себе путь назад, раздал друзьям все земли в Македонии, – несмело произнесла Элиз, – об этом говорится у Плутарха.

– Не только земли, милое создание, – улыбнулся профессор и начал по памяти цитировать, – "несмотря на то, что при выступлении Александр располагал столь немногим и был так стеснен в средствах, царь прежде, чем взойти на корабль, разузнал об имущественном положении своих друзей и одного наделил поместьем, другого – деревней, третьего – доходами с какого–нибудь поселения или гавани. Когда, наконец, почти все царское достояние было распределено и роздано, Пердикка62 спросил его: "Что же, царь, оставляешь ты себе?" "Надежды!" – ответил Александр. "В таком случае, – сказал Пердикка, – и мы, выступающие вместе с тобой, хотим иметь в них долю"63.

– Ребята создали акционерное общество, – блеснула перламутровыми рядами зубов Элиз.

– Некий аналог "Ост–Индской компании"64, – пояснил мысль своей коллеги Дэвид, – только раньше на две тысячи лет.

– Можно и так сказать. Ни на пергаменте, ни на папирусе, ни на глине подобные договоренности, конечно, не фиксировались. Да и зачем? Все ведь зависело исключительно от доброй воли царя. С другой стороны всем была известна щедрость Александра, и Плутарх, как видно из приведенной цитаты, ее особо подчеркивает. Поход Александра был ничем иным, как коммерческой авантюрой. Месть персам за прошлые обиды, за разрушенные города и поруганных женщин, да простит меня присутствующая здесь очаровательная дама, все это – блеф. Сейчас мы назвали бы это PR–ом, информационным сопровождением похода, призванным создать для него благоприятный фон и обеспечить надежные тылы. На самом деле царь снаряжал в Азию экспедицию за золотом, предметами роскоши, специями, рабами и наложницами. Что имели в своем распоряжении участники похода? Провианта для войска заготовили на три недели! Через месяц, согласно расчетам, платить наемникам было бы нечем. Но грекам повезло. Очень сильно повезло. Переправа, и сразу – первая победа, богатый обоз, а дальше – города с их полными кладовыми, пленные, обращаемые в невольников, которых, опять же, можно продать.

– Так получается, что возможно было вести войну и вовсе без ресурсов. Что мешало продолжать ее таким же образом и дальше? – поинтересовался Дэвид.

– Во–первых, персы в любой момент могли применить тактику выжженной земли и во многих провинциях делали это. Во–вторых, нельзя грабить все завоеванные народы подряд. Это вызывает озлобление по отношению к захватчикам, и к тому же с однажды разоренных подданных затем уже ничего не выбьешь, как не старайся. Мы знаем, что у греков было принято чаще покупать провиант в завоеванных землях, чем забирать его силой. От военачальника ждали лишь организации базара на стоянке, куда стекались местные жители и начиналась торговля. Ну а в–третьих, у Александра постоянно возникало то, что сегодня мы бы назвали кассовым разрывом. Доходы еще не поступили, дань еще не собрана, а платить войску уже надо. Если мы проанализруем весь ход его десятилетней кампании, то поймем, что один из таких эпизодов, достаточно острых, возник весной–летом 331 года. Покорены Малая Азия и Сирия, разрушен до основания считавшийся неприступным Тир65, взята после двухмесячной осады Газа66, сдался без боя Египет. В Дамаске солдаты Александра захватили часть сокровищ Дария III. Но надолго этих денег не хватило. На повестке дня стоял поход на Вавилонию – жемчужину Персидской империи. Вавилон в то время – древнейший, красивейший и крупнейший город мира, финансовый центр державы Ахеменидов. Но где взять новые ресурсы для броска на восток?

Профессор сделал паузу. Он остановился напротив аквариума и посмотрел на черепаху. Она с умным видом внимала хозяину. Дэвид подумал, что дальняя родственница динозавров, прожив столько лет с библиотекарем, наверняка знает ответ, а молчит лишь потому, что не уверена – стоит ли делиться секретом с незнакомцами.

– Александр вновь повторил то, что сделал в самом начале похода, только в гораздо больших масштабах. Он взял деньги в долг. Я много занимался этой темой, и пришел к выводу, что в те времена существовал лишь единственный человек, который мог профинансировать войну македонца. И этот человек – Офир Эгиби.

– Глава торгового дома Эгиби! – воскликнула Элиз и с усердием примерной ученицы быстро продолжила, – это была самая могущественная семья древнего Вавилона. Мы знаем о ней благодаря клинописным текстам, сохранившимся на многочисленных глиняных табличках. Наибольшая партия – около четырех тысяч – были найдены в кургане недалеко от городских руин. Произошло это, кажется, еще в девятнадцатом веке. Торговый дом был чем–то вроде современного банка. Он принимал вклады и выдавал ссуды. Кроме того семья Эгиби владела большим количеством недвижимости, земли, рабов.

– Большим количеством – не совсем правильное слово, – подхватил библиотекарь, – у Эгиби хранили деньги цари и их наследники, и им же он давал взаймы. Это была самая богатая семья древности. Ни до, ни после нее не было в мире династии, которая собрала бы столько сокровищ! Даже горы золота и драгоценных камней, которыми обладали некоторые индийские храмы – ничто по сравнению с состоянием, находившимся в распоряжении Эгиби.

– Единственное, мне казалось, – добавила девушка, – что торговый дом был основан в восьмом веке до нашей эры, то есть задолго до Александра Великого, и после краха Персидской империи о нем уже никто не упоминает.

– Так оно и есть, прелестница. Не упоминают потому, что он перестал существовать. Все найденные глиняные таблички торгового дома относятся к эпохе до прихода македонца. Догадываетесь, почему?

– Царь не пожелал платить по долгам, – предположил Дэвид.

– Это всего лишь версия, – торжественно произнес Дорон Дарвиш, – но выглядит она весьма правдоподобно. На табличке стоит личная печать Офира Эгиби – последнего известного нам владельца торгового дома. А сама она, возможно, не что иное, как секретный договор между банкиром и царем Александром. Поэтому и зашифрована.

– Если это просто договор, то зачем кому–то устраивать за ним настоящую охоту? – спросил репортер. – И что тогда искал Кельц в районе Вавилона?

– Исторический документ сам по себе представляет огромную ценность. Есть одержимые коллекционеры. Возможно, ваш злодей из этой категории людей. Ну и потом, мы ведь доподлинно не знаем, как развивались события после того, как Александр победил в битве при Гавгамелах. Как знать, может быть он что–то сначала отдал Эгиби в обеспечение кредита, а потом, когда дела пошли хуже, изменил свое решение. Вот вам информация к размышлению. Давайте, к примеру, посмотрим, какие же дивиденды принесла "доля в надеждах" молодого полководца. У того же Плутарха мы находим описание, будем называть вещи своими именами, награбленного. К примеру, в одних только Сузах67 было захвачено сорок тысяч талантов68 в чеканной монете. То тут, то там мы встречаем сообщения о том, что для перевозки сокровищ требовались десятки тысяч повозок, запряженных вьючными животными. Даже если предположить, что древние авторы преувеличивали, все равно речь идет о несметных богатствах. И где все это? После смерти Александра его приближенные тут же начали войны друг с другом. Большая часть драгоценностей как будто растаяла в воздухе. Между собой они его не делили, и сразу никто из них не возвысился над другими. Как знать, может быть, табличка – это ключ к обнаружению этих сокровищ. Здесь мы вступаем на зыбкую почву догадок. Но так иногда хочется отойти от строго научного подхода и позволить воображению воспарить над скудной и временами скучной фактурой.

Часы на стене пробили четыре раза, и Дорон Дарвиш как будто бы очнулся ото сна.

– Впрочем, довольно парить. Мне надо принимать лекарства. И поздно уже. Был рад с вами пообщаться.

Элиз и Дэвид спустились вниз. Профессор провожал их, стоя у открытой двери. Неожиданно он окликнул их и попросил молодого человека подняться. Репортер вмиг взлетел вверх по лестнице. Старик приблизил свои дряблые губы к его уху и что–то произнес. Снизу Элиз этих слов было не расслышать.

Молодые люди вышли на улицу. Далеко на востоке уже занималась заря. Утренняя прохлада заставила обоих поежиться. Элиз сзади обхватила Дэвида за плечи, прижалась к нему и прошептала:

– Ты выглядишь задумчивым. Что сказал тебе старик?

– Он просил никому не рассказывать об этом. Я обещал.

– Даже мне?

– Никому. Да и неважно это совершенно. Так – ничего не значащая информация.

– Об Эгиби.

– Ну да.

– И все?

– Еще он сказал, чтобы я берег тебя.

Элиз поцеловала Дэвида в шею.

– Мне холодно и страшно, – произнесла она, – давай скорее выбираться отсюда.

Репортер обернулся, крепко обнял девушку и посмотрел наверх. Сквозь распахнутую дверь подъезда было видно, как старый библиотекарь все еще стоит наверху. Дорон Дарвиш опирался на трость и прощально махал им рукой. Дэвид хотел было помахать в ответ, но девушка схватила его за плечи и потянула в сторону площади.

Менее чем через минуту молодая пара скрылась за поворотом, а из переулка, куда еще не доставали первые лучи восходящего светила, бесшумно выкатился иранской пикап марки "Симург".


Глава XXV. Трефовый валет


Королева гляделась в багровый закат,

Неподвижная, как из колоды карт,

А король теребил свою бороду.

Сильвия Плат, "Бык из Бендилоу",

пер. В. Бетаки


В город возвращались на попутной машине, все заднее сидение которой было завалено спелыми гранатами. Дэвид и Элиз жались друг к другу рядом с водителем – смуглым добродушным толстяком, который на ломаном английском всю дорогу, как мог, развлекал попутчиков. Репортера теснота ничуть не смущала. Напротив, ему приятно было ощущать теплую, бархатную кожу сидящей рядом девушки.

Усталость накатывала волнами. Бороться с ней не было сил. Глаза, глядящие на монотонную ленту бегущего навстречу асфальта, смыкались сами собой. Элиз сдалась первой, склонила голову на грудь молодого человека и погрузилась в сон.

– А жена говорит: Пепе урожай пропадает. В город едешь, там продаешь, – стрекотал без умолку крестьянин, – я ей – война ведь, дура! Танки там, танки здесь. Бах–бах. Дороги нет, блокпост – там, блокпост – здесь, блокпост – везде. Меня убьют, ты семья кормить будет? А она – гранат гниет, кто его купит! Денег не будет. На кой шайтан ты мне такой тогда нужен.

У въезда в город пришлось выбраться наружу. Машину обыскали. При помощи зеркал на длинных рукоятях осмотрели днище. Фрукты проткнули в разных местах тонкими длинными щупами и проверили металлоискателями.

Когда прощались, толстяк заставил взять несколько спелых фруктов. При этом он хитро улыбался и все норовил подмигнуть Дэвиду. Репортер припомнил, что на Востоке гранат считается символом любви. Бумажный пакет с плодами забрала Элиз, на прощание кокетливо поцеловав репортера в заросшую щетиной щеку и прикоснувшись своей изящной ручкой к широченной мозолистой пятерне крестьянина.

Сияющая в багровых лучах восходящего солнца девушка шла по направлению к "Шератон–Иштар" и игриво покачивала бедрами. Дэвид смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а затем, еле волоча ноги, направился к "Палестине". У дежурного оставил записку Фаруху с просьбой разузнать все об Амане Зубари, поднялся в номер и рухнул на кровать.

Но поспать так и не удалось. Спустя минут двадцать зазвонил телефон. Сквозь треск на линии репортер едва разобрал, как возбужденный помощник говорит, что министр культуры нашелся. Точнее не он сам – нашлось его тело.

На этот раз даже ехать никуда не пришлось. Труп обнаружил один из коридорных, который в обеденный перерыв вышел на набережную с удочкой. Бывший правительственный чиновник плавал в камышах лицом вверх.

Дэвид вышел из гостиницы. Там, где ниже по течению русло реки делало небольшой изгиб, уже работали подчиненные Забровски. Отличить их было легко по шевронам с изображениями двух скрещенных старинных пистолетов. Вскоре наверх вскарабкался и сам майор. Он по–прежнему не носил каску, а от палящего солнца защищался грязно–желтой, в цвет волос, банданой. Судя по красным, воспаленным глазам военного следователя, он тоже провел бессонную ночь.

– Вы, вижу, выбрались из той дыры, где мы вас оставили, – еще издали, увидев журналиста, закричал следователь, – как наша цыпа? Цела–невредима? Эх, если бы не война, приударил бы за ней. Вы бы ведь не возражали?

– Возражал бы. И сильно.

– Да ладно, ладно... Прям надулись сразу–то. Шучу, конечно. Да и когда тут – столько–то дел! Вот – совсем свежий жмурик. Из туземцев. Плюнуть бы да растереть, ан нет – важная была шишка. Даже меня, вот, вызвали.

– Свежий, то есть недавно умер? – спросил Дэвид и кивнул в сторону двух полицейских, которые как раз тащили на крутой береговой склон носилки с трупом.

– Не умер, а был убит. Недавно, но уж больно замысловатым способом – спиральные гематомы по всему телу. Ребра, руки, ноги – все переломано. Вода из легких не идет. Вскрытие, готов сотню поставить, покажет, что причиной смерти стала асфиксия.

– Хотите сказать, что его задушили?

– Вы когда–нибудь видели, как убивают огромные змеи?

Рон Забровски подошел вплотную к молодому человеку и, глядя прямо в глаза ему, тихо произнес:

– Водись здесь питоны, я бы так и написал в рапорте – задушен змеей. Встречал таких в Либерии и Сенегале. Мерзки твари.

– А тело вынесло течением, – предположил репортер.

– Прибило волной, – едва слышно промычал майор и посмотрел в сторону реки. При этом его всего передернуло так, как–будто в мутной воде он увидел морду огромного, готового к броску пресмыкающегося.

Возле входа в "Палестину" Дэвида окликнули. За столиком на террасе кафе сидели Шарль Левандо и пара немцев, имен которых репортер никак не мог вспомнить. Они были похожи друг на друга, как братья Гримм на купюре в тысячу марок. Оба выглядели столь же монументально, как и их великие соотечественники. Оба посвятили себя словесности. Один работал в еженедельном журнале, второй – в воскресном приложении к газете.

Немцы прятались от солнца под навесом. Француз, напротив, довольно жмурился, подставив загорелое лицо его лучам.

– Salut, mon camarade69! – закричал он, едва завидев Дэвида. – Помните, мы говорили о взрыве на рынке. Я еще сказал, что виной всему радио–помехи. Так вот, мой друг, все было еще хуже. Как раз вот коллегам рассказываю. S'est une sensation grandiose70! Вот посмотрите, что это по вашему?

Левандо выложил на стол устройство размером чуть меньше ладони. Внешне оно напоминало обычный портативный аналоговый радиоприемник, каких в развитых странах уже не делали, а здесь в Ираке они встречались сплошь и рядом.

– Обычное радио, – Дэвид присел на свободное место, зацепил пальцами кончик антенны, вытянул ее и повернул торчащий из корпуса ободок колесика. Из динамика раздались хрипы, а затем полилась какая–то восточная музыка.

– А вот и нет! – Левандо обвел коллег торжествующим взглядом – Это не просто радиоприемник. В отсеке для батареек есть еще одна кнопка и таймер на 24 часа. Если ее нажать, то эта миленькая финтифлюшка начинает излучать мощнейшие радиопомехи в диапазонах, которыми пользуются ВВС союзников. Она забивает не только частоты, на которых общаются пилоты, но и те каналы, по которым корректируется полет крылатых ракет и управляемых бомб. Один такой прибор не дает нормально работать авиации в радиусе пяти километров!

– Где вы нашли это? – спросил один из немцев.

– Это крайне конфиденциальная информация. C'est le sujet très sérieux! La mafia russe71, русская мафия, – Левандо, внушительный нос которого и так был направлен в сторону солнца, гордо задрал его еще выше.

– Русская мафия? Здесь, в Ираке? – усомнился второй их братьев Гримм.

– Или русские спецслужбы. Мы еще не уверены до конца, но похоже между ними не такая уж и большая разница. На рынке погибли женщины и дети! Американские пилоты охотились за этими приборами. Я прижал к стене знакомого офицера из пресс–службы ВВС, и он раскололся. Знаете, какой скандал устроили американцы русским? Такой, что через пару часов все эти игрушки прекратили действовать и отправились на склады. По моим данным, в противном случае их бы начали просто уничтожать, не считаясь с потерями мирного населения. Жизни пилотов важнее. Это же сенсация! Такой нелегкий выбор, и такой скандал! Я уже перегнал материал в Париж.

– Если эта штука излучает радио–помехи, то и она сама – прекрасная мишень для ракеты, – предположил первый немец, – получается, что оператор устройства должен быть смертником.

– Верно! Но это, если включить его и сидеть ждать, – возразил француз, – а когда устройств много, да еще помещены они среди жилых кварталов и одни работают считанные минуты, а затем включаются другие и так далее, то получается постоянная такая радио–завеса. Своего рода облако. Смотрите мой репортаж сегодня в прайм–тайм!

– Надеюсь, вы не будете включать это в гостинице, – улыбнулся второй немец, – из танка по нам уже стреляли. Не хватало еще ракетного удара.

– Не волнуйтесь. Я на всякий случай даже в номере его не храню.

– Поздравляю, профессиональная работа, – Дэвид поднялся и пожал французу руку, – мне пора.

– Спасибо, коллега. Кстати, может, останетесь еще с нами. Сыграем партию в покер.

– В другой раз.

– Да вы только посмотрите, какие карты мне удалось раздобыть. Достал у того самого пресс–службиста. Вы таких еще не видели. Вместо картинок – фотографии самых разыскиваемых функционеров саддамовского режима. Через неделю такие колоды будут раздавать всем желающим, а пока она есть только у меня.

Левандо ловким жестом заправского картежника швырнул пластиковые карты на столик. Они легли коромыслом, и сердце Дэвида забилось с удвоенной скоростью. С трефового валета на него смотрел Барзани. Человек, к которому его возили по реке, сбрил бороду и немного изменил прическу, но не узнать его было невозможно.

– А это кто? – Дэвид ткнул пальцем в фотографию.

– Это Хасан Афанди, – отозвался француз, – шеф военной разведки и сводный брат самого Саддама.

Репортер даже забыл попрощаться. Рой нахлынувших мыслей вихрем завертелся в его голове.

– Дружище, вам не в ту сторону! – закричал вслед журналисту Левандо.

Но юноша не откликнулся. Он действительно направился не ко входу в "Палестину", который находился совсем рядом, а побрел в сторону "Шератон Иштар".

– Может, переехал, – пожал плечами француз.

Дверь в номер Элиз не была заперта, но самой девушки внутри не было. В комнате царил беспорядок: одно из кресел опрокинуто, гардина на окне сорвана, ящики из прикроватной тумбочки вытряхнуты, а ковер смят в гармошку. Очевидно, что девушка боролась. Пакет, в котором лежали гранаты, был в клочья разорван, а сами фрукты рассыпались по кровати.

Дэвид бросился в коридор, по которому только что прошел. Он был пуст. Ясно было, что еще несколько минут назад Элиз была здесь. Репортер пощупал выключенный ноутбук, лежащий на столе. Он все еще был теплым.

Журналист схватил гранат. Мог ли кто–то разгромить номер в отсутствие девушки? Маловероятно, конечно, но, допустим, она пришла, обнаружила все это и побежала вниз для того, чтобы устроить скандал администрации. Но тогда бы он встретил ее, или они просто разминулись.

Молодой человек с силой сдавил красную кожуру плода. Сок из кисло–сладкой мякоти брызнул во все стороны. Дэвид побежал к лифтам.

Администратор внизу клялся, что не видел никакой девушки. Вместе с подоспевшим портье они с опаской пялились на залитую красным рубашку буйнопомешанного, который требовал просмотреть записи с камер видео–наблюдения.

Сотрудники отеля заверяли, что никаких записей нет и быть не может, так как в городе начались перебои с электроснабжением, и всю систему слежения на время отключили, чтобы не подвергать ее излишнему риску из–за скачков напряжения.

В конце концов им удалось спровадить Дэвида. Он вышел под палящее солнце и побрел по улице. Редкие прохожие оборачивались на странного европейца. Репортер пребывал в том странном состоянии, когда и мозг, и воля человека почти полностью парализованы. Он не знал, что предпринять дальше. Элиз, и это было уже очевидно, похитили. Невозможно представить себе, чтобы девушка куда–либо отправилась, не предупредив его. К тому же беспорядок в номере не оставлял никаких сомнений в том, как развивались события. На нее набросились и поволокли. Намерено ли были выведены из строя видео–камеры в отеле, теперь уже не дознаешься. Да и неважно это.

Но если не видела техника, – сообразил вдруг репортер, – то это не значит, что не видели люди. Он повернул назад и быстро зашагал в сторону "Палестины". Была одна категория людей, которая все всегда видит. В силу своей работы они рассматривают всех, кто находится в поле их зрения. Это Фарух и его знакомые таксисты. В ожидании клиентов они круглосуточно осаждают оба отеля.

Пока помощник опрашивал коллег, Дэвид расхаживал взад и вперед по набережной. Предположим, Элиз действительно похитили. Кто могут быть эти люди? Мог ли за нападением на девушку стоять Барзани, а точнее Хасан Афанди? Он ведь намеренно скрыл свою принадлежность к правящей еще недавно в Ираке семье. С какой целью он это сделал – очевидно. Репортер просто отказался бы иметь с ним какие–либо дела и немедленно сообщил бы всю информацию о военном преступнике новым властям. Таким людям не место на свободе.

Но загвоздка в том, что он ничего не говорил Барзани, то есть Афанди об Элиз. С другой стороны, у этого человека везде – свои глаза и уши. Он без труда мог узнать бы об отношениях молодых людей. Но даже если так, то зачем ему похищать Элиз?

Рация, при помощи которой можно связаться с загадочным арабом, осталась в номере. Следовало ли немедленно передать ее американцам? Это ведь не сложно – выйти на связь со сводным братом Хуссейна якобы для того, чтобы поделиться какой–то новой информацией. Он ответит, союзники запеленгуют его местонахождение и... И что будет тогда?

Тогда будет операция по поимке родственника беглого диктатора. Военная операция. Станут ли ее участники больше думать о том, как спасти невинную девушку, или все их усилия будут направлены на нейтрализацию опасного преступника? Ответ был очевиден. В случае такого развития событий Элиз может угрожать ее большая опасность.

Впрочем, все эти умозаключения ни на чем не основаны. Вряд ли девушка вообще у Барзани. Много ли он знал об Элиз? Она ведь провела какое–то время здесь в Ираке до того, как репортер приехал и встретил ее. Она могла заниматься какими–то собственными расследованиями, которые теперь вот так вот отозвались.

Но нет. Это его глупые фантазии. Самый опасный человек, с которым им приходилось сталкиваться в последнее время – Рудольф Кельц. Это он пытался убить их с Фарухом в "Канал–отеле". Он же и похитил Элиз. Зачем? Возможно, затем, чтобы узнать о том, насколько далеко продвинулись репортеры в своем расследовании. Получается, что когда он узнает это, девушка ему будет больше не нужна.

От немедленного помешательства Дэвида спас Фарух. Помощник принес свежие новости:

– Ее видели по меньшей мере два таксиста. Оба заметили, что она – редкая красотка.

Дэвид поморщился. Понимал ведь, что не до ревности сейчас, но все равно ничего поделать с собой не мог.

– С ней были трое. Один шел вперед, двое – по бокам. На вопрос, могла ли она идти не по своей воле, оба ответили, что – да, могла. То есть, когда человеку угрожают, к примеру, ножом или пистолетом, то это внешне не всегда заметно.

– На какой машине они уехали?

– Ни на какой. Они направились сюда – в сторону набережной. То есть, наверняка, воспользовались лодкой.

– Тогда все ясно, – воскликнул репортер и бросился в сторону "Палестины".

Как бы не был он взбудоражен, как сильно не были бы натянуты его нервы, следовало все же сделать паузу, прийти в себя, прежде всего для того, чтобы не совершить необдуманного поступка, который может повредить Элиз.

Водопровод в отеле уже починили. Дэвид заставил себя встать под ледяной душ и провести под струями минут десять – ровно столько, сколько понадобилось, чтобы его стала колотить сильнейшая дрожь, а единственной мыслью оставшейся в голове была мысль о том, что нужно немедленно согреться. Решение пришло само собой. Надо все же связаться с Барзани. Мысленно Дэвид продолжал назвать его этим именем. Надо связаться с ним и назначить ему встречу. Затем в последний момент обратиться к Забровски и вместе с ним отправиться на захват. Майор тщеславен. Он не откажется от лавров человека, захватившего брата Саддама Хуссейна, за голову которого к тому же наверняка назначена награда.

– Это Дэвид Дункан, – произнес репортер, повернув рычажок рации, – Барзани, у меня к вам срочное дело.

– Ждите, – произнесли в ответ после небольшой паузы.

Голос при этом, как показалось Дэвиду, был ему незнаком.

– Просто ждать!? – чуть громче, чем следовало произнес он в микрофон.

На этот раз ответа не последовало. Воцарилась тишина. Через полчаса репортер не выдержал и снова схватил рацию.

– Сколько еще ждать? – спросил он.

– Ждите, – ответил все тот же голос, который совершенно точно не принадлежал Барзани.

Дэвид перестал вышагивать по номеру и сел за стол. Рацию поставил перед собой, а голову опустил на руки. Навалилась усталость. Как ни сильно было нервное напряжение, но изможденное сознание требовало передышки. Веки сами собой сомкнулись. Дэвид погрузился в сон.

Разбудил его гостиничный телефон. Солнце клонилось к закату.

– Вам письмо, сэр. Только что доставлено курьером. Прикажете принести или заберете сами?

Не став отвечать, репортер бросился вниз.

Записка в запечатанном конверте была от Элиз. Как и в прошлый раз, – подумал он, – только теперь не на дорогой матовой бумаге, а на дешевой серой. Внутри наклонным торопливым почерком было написано:

"Милый Дэвид,

я в руках известного тебе человека. Они следили за нами все это время. Им нужно знать, что сказал тебе старик–библиотекарь на лестнице. Умоляю тебя, оставь записку на мое имя с текстом его слов в "Шератон–Иштар". Мои похитители ее заберут. Если ты не сделаешь это, через сутки меня убьют. Пока эти люди очень любезны со мной. Они даже купили для меня лекарство в аптеке. Ты же знаешь, что "Кинин" мне нужен постоянно. В последнее время спазмы ног участились. А еще я постоянно думаю о тебе, вспоминаю, как первый раз увидела тебя в баре в "Палестине". Ты сидел за столиком недалеко от барной стойки. Ты был такой красивый. Как же мне хочется вновь оказаться там и выпить с тобой их фирменный джин с тоником.

Любящая тебя, Элиз".

Репортер вышел из гостиницы. Он в десятый раз пробегал глазами записку, текст которой, казалось, уже и так выучил наизусть. Она любит его! Это, конечно, важно, но еще важнее сейчас понять, как следует поступить дальше.

Обдумывая ситуацию, Дэвид не заметил, как сзади к нему подъехала машина.


Глава XXVI. Хулиган и карапуз


Вавилон,

16 августа 331 года до н.э., 10 часов 15 минут


Еще накануне Агния твердо решила, что ни на какое свидание не пойдет. Отец сказал, что теперь ей нельзя оставаться в городе. Ее видели в храме Иштар, и ее описание есть у врагов. В полдень из Вавилона в Дамаск уходит караван Арианта. Она поедет вместе с ним.

Путешествие будет безопасным. Леон устроил все так, что напасть на купца никто не посмеет. Люди Хамида их не тронут, остальные шайки также строго–настрого предупреждены.

Это последняя возможность покинуть город, не опасаясь за свою жизнь. Затем, как решил отец, бандам отдадут приказ грабить всех подряд. Таков был его план. Накануне решающей схватки персов и греков в самом сердце вражеской державы следовало сделать все возможное для того, чтобы посеять хаос и панику.

Оставаться в самом городе опасно еще и потому, убеждал Элай, что очень скоро и здесь все переменится. Начнутся стычки между персами и вавилонянами. Вчерашняя операция только на первый взгляд выглядела провальной. На самом деле сработал план "бета". Охрана Ферзана с оружием вошла на священную землю. Уже накануне возле храма собралась возмущенная толпа, и персов дважды забрасывали камнями.

Утром Агния вновь спустилась в беседку. Уезжать не хотелось. Девушка попыталась разобраться почему, но получалась какая–то несуразица. Конечно, сколько она себя помнила, отец всегда был рядом. Неужели все из–за боязни расстаться с ним? Но родитель и сам со всем справится. За него она почти не переживала. Но откуда же тогда это беспокойство в душе?

Греки приняли решение затаиться. Ночью ушел Леон, у которого были какие–то неотложные дела, остальные оставались в доме.

Агния присела на ту самую скамью, на которой несколько часов назад лежал Кайс, взяла незаконченное плетение – заготовку под корзину. Почему–то нахлынули воспоминания. Кончики пальцев вновь ощутили прикосновение к гладкой коже на мускулистой груди. Вот она – причина тревоги!

В полдень юноша будет ждать ее в яблоневой роще. Не дождется и снова полезет через забор. Результат предсказать не трудно: отец без колебаний зарежет его. Он ненавидит персов, а тут такой случай подвернется. Местные законы на этот счет предельно конкретны. Владельца дома легко оправдают.

При мысли о том, что зеленоглазому персу может угрожать опасность, сердце гречанки заколотилось. Значит, – сказала она себе, – надо что–то предпринять.

Кайс, конечно же, наглец и хам. А как он на нее смотрел! Как беззастенчиво прижимал к себе! Это возмутительно, и этого нельзя прощать. Но как быть с тем, что она обещала?

Нет, – отвечала сама себе девушка, – она согласилась на свидание, под давлением. У нее просто не было выбора, а значит данное обещание ничего не стоит.

Если бы была возможность как–то предупредить юношу, но из дома не выбраться. Не лезть же как он через стену. Да даже если и отважиться на подобный поступок (в последние часы с ней происходили какие–то невероятные перемены, и решимости теперь было не занимать), то совершить его невозможно. На прямоугольной крыше под тентом постоянно дежурил один из подчиненных отца. Находясь в тени, да еще за парапетом, он был почти незаметен, а сам внимательнейшим образом наблюдал за всем происходящим вокруг. Ему была видна и улица перед домом, и часть уходящего от нее переулка, и сад с беседкой, и даже стена соседнего двора, через которую перебирался Кайс.

Люди Элая вымуштрованы превосходно, и надеяться на то, что кто–либо из них покинет свой пост или уснет, было глупо. Мало того, под рукой у наблюдателя – специальная труба с хитро устроенными отшлифованными кварцевыми стеклышками. При взгляде в нее все далекое становилось близким.

Солнце давно поднялось. Снаружи доносились привычные звуки городской жизни. Агния украдкой посмотрела на крышу. О побеге точно можно было забыть: дежурил Фаон. Молодой грек чаще поглядывал не на улицу, а на увитую виноградом беседку, в которой находилась девушка.

Да и не будет она никуда бежать. Это опрометчиво. И вообще надо забыть о том, что случилось сначала в храме, а затем здесь.

Но забыть не получалось. Сверху упала и покатилась по песку, оставляя небольшую бороздку, ягода. Своим оливковым оттенком она напомнила цвет глаз Кайса, а оставленная ею линия так походила на линию его лба. Девушка отломила от недоделанной корзины ивовый прут. Заготовка была загублена, но Агния об этом как–то даже не подумала. Кончиком тонкой ветки она попробовала дорисовать профиль юноши. Получилось очень похоже. Просто загляденье.

Ну уж нет! Разозлившись на себя, дочь Элая топнула ножкой и безжалостно смела рисунок. Шлепнулась на скамейку, закусила губу. Сквозь резные листочки прокрался, заставив зажмуриться, солнечный зайчик. Фаон не отрываясь следил за беседкой при помощи доверенного ему хитроумного приспособления. Так еще пропустит что–нибудь важное снаружи.

– Свежайшая вода из чистейшего источника, – протяжно пропели вдалеке.

Ну да! Конечно же! Внутри гречанки все возликовало: водовоз. Как же она раньше–то не додумалась. Дважды в день он объезжает со своей бочкой их квартал. Агния аккуратно отодвинула листву. Отсвечивавшей на солнце линзы под тентом уже не было. Это и понятно. Фаон сейчас на другой стороне крыши рассматривает нарушителя спокойствия. Водовоз должен у него – новичка в их доме, не знавшего привычный дневной распорядок, вызвать подозрение.

Времени на раздумья не оставалось. Девушка вскочила и стремглав побежала по саду. У дальней стены быстро, не оглядываясь, оперлась одной ногой о ветку растущей рядом черешни, взобралась на дерево и уже с него разглядела выбоину в кирпичной кладке. Еще через мгновение она оказалась в соседнем дворике.

Страшно подумать, что будет, если ее поймают. Спасало то, что думать–то как раз было некогда. Агния устремилась вперед, тут же едва не полетела кубарем в неглубокий, затянутый ряской бассейн, в котором плавала пара важных золотисто–красных рыбин. Перепрыгнув через водную преграду, гречанка еще через десяток шагов оказалась у внешней двери, запертой, по счастью, на обычную задвижку.

Когда шла по городу, убедила себя в том, что караван Арианта, в конце концов, можно и нагнать. Пусть отправляется без нее.

Яблоневая роща почти примыкала к дворцу Амитис. Между ней и величественным, утопавшим в зелени пирамидальным зданием находился канал. По преданию, рощу посадили тогда же, когда строили Висячие сады. Кайс знал, где назначать встречу. Даже в полуденную жару там, под раскидистыми деревьями рядом с водой на ковре из мягкой травы было прохладно.

По пути Агнию вновь охватили сомнения: до условленного времени был еще почти час. По всему выходило, что придет она раньше, а делать этого не следовало. Вдруг Кайс вообразит себе, будто девушка специально прибежала заранее, потому как ждать сил никаких уже не было. Не расскажешь же про осадное положение в доме.

Можно было, конечно, побродить по городу, но и это не выход. А ну как ее описание, и правда, уже передали всем стражникам? В результате Агния решила идти прямо к фонтану и выбрать удобное для наблюдения место. А вот когда он сам придет как бы первым...

Плану не дано было осуществиться. Едва гречанка приблизилась к фонтану, как сразу заметила юношу. Он о чем–то горячо беседовал с одетым в черную военную форму мужчиной. Примечателен субъект был тем, что щегольская одежда офицера никак не сочеталась со всей остальной его внешностью. Невысокий, с редкой, мышиного цвета выгоревшей шевелюрой, он производил крайне неприятное впечатление. Оба возбужденно жестикулировали. Закончился разговор тем, что коротышка коснулся кулаком плеча юноши, как бы ставя точку в споре. Кайс недовольно отвернулся. Его угольно–черные брови сошлись к переносице, но тут же вновь разлетелись в стороны, а лицо его вмиг просияло: он увидел Агнию.

– Ты знаком с бессмертным? – удивленно спросила девушка, когда непрошеный ночной гость стремительной поступью приблизился к ней.

– Да, – растерянно пожал плечами юноша, – что в этом такого?

Какие у него все же чудные глаза, с замиранием сердца подумала девушка, а вслух произнесла совсем другое:

– Говорят, они сущие демоны.

– Они кто?

Юноша мысленно проклял себя за то, что убегал с уроков греческой истории. Вот и влип. Как теперь поддерживать разговор?

– Демоны, – пояснила Агния, – это как боги, только рангом пониже и чаще злые, чем добрые.

– Дэвы! – радостно выговорил юный перс непонятное для Агнии слово. – Коварные и свирепые духи! Но бессмертные не такие. Они просто лучшие царские воины.

Надо признаться ей, пронеслось в голове у молодого человека, что он тоже из них. Будет хуже, если она сама узнает об этом. Но только не сейчас. Так можно вообще все испортить.

Агния повернулась и медленно зашагала по дорожке. Как–то глупо начался разговор, подумала она. Какое ей дело должно быть до всех этих мужских игрищ? И ведь некого винить. Сама спросила! Надо было заранее продумать, как построить диалог. Бессмертные. Про них, и правда, рассказывают много страшных вещей. Но разве об этом говорят с молодым человеком, который тебе интересен?.. А он, и правда, очень даже милый.

Последние два вывода про "интересен" и "милый" заставили гречанку прислушаться к собственному дыханию: не учащенное ли, а то, чего доброго, он обо всем догадается.

– Про бессмертных рассказывают ужасное, – зачем–то продолжила она и прикоснулась ладонями к щекам.

О боги! Они горели. Это должно быть и ему заметно.

– Глупые сказки. Это всего лишь служба, – юноша приложил руку к сердцу, как бы демонстрируя искренность своих слов, – а рассказы, как бы точнее выразиться, это – мифология. Большую часть историй они сами же про себя и придумывают, чтобы их боялись.

Угораздило же, подумал молодой человек, попасться ей на глаза в такой неподходящий момент. Но кто же знал, что она придет так рано. И все равно ему невероятно повезло. Она здесь. Она не обманула. Это удача. Только надо срочно менять тему беседы.

Он забавный, но глупый, сделала вывод девушка. Это же надо так путать слова и понятия!

– Ты так сказал про мифологию, как будто мифы не реальны? – на ходу заглянула ему в лицо Агния, – все знают разницу межу ними и сказками. Мифические герои и полубоги это одно. Они существуют. А вот некоторые животные это совсем другое. Среди них есть как настоящие, так и сказочные. Вот, например, единороги существуют. И грифоны, и скорпионы, и змеи, и львы. А мушрушу, которые изображены на воротах Иштар, – их нет. Я понятно объясняю?

Дорожка как–то незаметно перешла в тропинку, протоптанную в невысокой изумрудно–зеленой траве. Агния подумала, что пора прощаться и бежать домой. Все сложилось очень даже неплохо. Обещание она сдержала. Расскажет только сейчас про отъезд, и в дом он больше не полезет. Может, даже и к отправлению каравана успеет. Пора расставаться, говорила она себе, но произнести нужные слова вслух все не решалась. Они шли, изредка, как бы случайно касаясь друг друга то плечом, то локтем, то запястьем.

– Я как раз слышал, что мушрушу жили раньше в этих краях. А теперь их осталось совсем немного и их держат в замке Амитис, – Кайс указал на уходящую к небесам громаду, нависавшую над рощей, – и этому веришь, когда видишь других удивительных зверей, обитающих там.

– Так ты бывал внутри? – удивилась Агния.

Ну вот, зачем он ляпнул такое, мысленно отругал себя юноша. И как теперь выкручиваться? Надо отвечать, причем быстро. Молчание будет выглядеть подозрительно. Придется соврать.

– Сам нет, но рассказывали. Ты, наверное, не знаешь, но бессмертных разместили как раз во дворце. В нижних ярусах.

Вот было бы здорово, восхищенно подумала гречанка, посмотреть на все это великолепие. Он такой молодой, но, наверняка, много где уже побывал. А я на его фоне выгляжу какой–то провинциалкой. В другой раз надо расспросить его подробнее. Стоп! О чем это она? Другого раза быть не должно.

– Рассказывали? – вслух произнесла она, – это не доказательство. А я вот видела живого сатира!

– Это такого козлоногого, покрытого шерстью, с бородой и рогами? – припомнил Кайс то, что краем уха все же слышал на занятиях в школе.

А он не такой уж и дурашливый, сделала вывод девушка и, приблизив губы к его уху, таинственно зашептала:

– Головы я не разглядела. Но ноги! Как литые с бронзовой кожей, а ниже колен – шерсть. И копыта. Они стучали по корням деревьев, когда он гнался за мной. Еле убежала.

Как приятно слышать ее голос, такой тихий и так близко, – подумал Кайс. – И хорошо, что я сегодня не надел те башмаки с волчьей шерстью вокруг лодыжек. Надо вообще их выбросить.

– А если бы догнал? – задал вопрос Кайс.

Он не знает очевидных вещей, сделала вывод Агния. Какие же мы все–таки разные.

– Ты смешной! Сатиры настигают только тех, кто сам этого пожелает.

– А что ты делала в лесу? Там ведь может быть опасно.

– Не опаснее, чем где–бы то ни было. У меня там есть место. Тайное. Только мое и больше ничье.

– И сатира.

– И его.

Время от времени им попадались другие люди. В основном это были такие же молодые пары, как и они. Все знали, что Яблоневая роща – лучшее место для свиданий.

Мне начинает нравиться этот город, вдруг поняла Агния. Разве могла я где–то на родине вот так пройтись рядом с молодым человеком, да и просто с мужчиной? Это было бы невозможно. А здесь при таком стечении разных народов царят совершенно другие нравы. Многие их домашние запреты в Вавилоне либо забываются, либо становятся менее обязательными. Надо выяснить, откуда он родом. Только аккуратно. Как будто мне это совсем и не важно, а просто так – любопытно.

– Ты выбрал это место. Значит, неплохо знаешь город?

– Совсем не знаю. Я здесь недавно. По службе.

– В Вавилоне все либо торговцы, либо солдаты. На лавочника и купца ты не похож.

– Я всадник и служу Дарию.

– Так ты аристократ? – улыбнулась Агния, и в ее глазах заблестели игривые огоньки.

– Род Берхемов – один из старейших в Персии, – гордо произнес юноша.

А ведь правду пишут мудрецы, что первый перс на земле произошел от Персея, сделала неожиданный для себя вывод девушка. Как я раньше этого не замечала. Вот – доказательство. Кайс – прямой потомок Зевса и Данаи. Красивый и величественный как бог. А кто же тогда я? Анромеда? Быть прикованной к скале посередине моря. Как это ужасно! Но быть затем спасенной – так романтично.

– Ах! – воскликнула она, оступившись.

Тропинка давно уже закончилась, и молодые люди шли по траве. Агния рассудила, что в ней вполне могла быть кочка, которую она не заметила. Юноша не сплоховал: стремительно подхватил девушку. Сильная рука обвилась вокруг изящного стана. Его лицо оказалось совсем рядом.

– Больно? – встревожено спросил Кайс.

– Совсем чуть–чуть, – еле слышно отозвалась она.

Еще одно движение. Кто его первым сделал, и не разобрать. Их губы слились, а в головах, когда чуть стих первый ошеломляющий звон, молниями засверкали обрывки мыслей:

"Сейчас она оттолкнет меня..."

"О боги, как приятно. Не знала, что настолько!"

"Или ударит... Как в прошлый раз..."

"Поцелуй затянулся... Или так только кажется? Вот, оказывается, что имеют в виду, когда говорят, что время остановилось."

"Нет же... Она не против! Лишь упирается ладонями."

"На нас, наверно, смотрят. Какой, должно быть, позор... Ну уж нет. Ничуточки не стыдно."

"Какой запах. Розовое масло."

"Все, хватит! Нет. Еще чуть чуть..."

Мягко, но настойчиво Агния отстранилась. Сначала оторвала свои уста от его, а затем выбралась и из объятий. Следовало немедленно, как можно более равнодушно произнести "прощай", но что–то никак не получалось. Не хватало дыхания.

– Все. Мне пора, – набрав воздух, выпалила она.

Щеки и ладони пылают. В животе все сжалось. И это восхитительное ощущение на губах. Оно никак не проходит. И не надо, и пусть.

– Я провожу! – Кайс мельком огляделся.

Надо же. Он тоже смущен.

– Я сдержала обещание. Мы увиделись. Мне пора. Провожать не надо. И в дом не суйся. Не смей.

Нужно, чтобы до него дошло это. Нужно, чтобы он четко осознал.

– Но мы ведь еще увидимся?

– Если попытаешься приблизиться к дому, то этот раз останется навсегда единственным и последним. Сегодня я уезжаю, но скоро обязательно вернусь.

– Как уезжаешь?! Куда?!

– Захочешь узнать, дождешься.

Гречанка развернулась и пустилась прочь. Она бежала, но не так быстро и задорно, как тогда в лесу. Бег давался иначе. Казалось, на ее ногах, как на ступнях Гермеса, выросли крылья. Они отрывались от земли легко, как во сне, и плавно вновь опускались в мягкую податливую траву.

Где–то на ветках сидит Эрос, промелькнуло в голове у девушки. Мелкий хулиган никогда не промахивается. Поймать бы и оторвать ему голову! Или нет. Это так восхитительно. Пусть живет пока, веселый карапуз.

Когда силуэт Агнии скрылся за деревьями, в поведении Кайса произошла перемена. Его взгляд из мечтательного стал задумчивым. И думал он не о девушке, а о беседе с человеком в черном. Совсем не случайной была эта встреча с ним у фонтана. С Макутой вообще случайностей не бывает.


Глава XXVII. Странный обряд


Вновь астры зацвели предсмертным хрупким светом,

и сердце страстное в преддверье панихид

все факелы зажгло, навзрыд прощаясь с летом,

и бьется, и дрожит…

Карел ван де Вустейне, «Вновь астры зацвели»,

пер. П. Мальцевой


Караван Арианта так и не отправился в Дамаск. Когда погонщики делали последний осмотр уже навьюченных животных, прибыл чиновник и объявил, что грекам придется задержаться до особого распоряжения. Около часа назад гонцы принесли весть о том, что македонский царь отверг предложение о перемирии. Его фаланги двинулись на восток. Война разгорается с новой силой.

Элай отчитал, конечно, дочь за побег, но о подробностях расспрашивать не стал.

Дни мелькали один за другим. Отец где–то постоянно пропадал, часто не ночевал дома, и девушка совершенно перестала следить за его делами. Теперь все ее мысли были полностью поглощены молодым персом. Не проходило и десяти минут, чтобы она не подумала о нем. Это было совершенно новое для нее чувство, не похожее ни на что прежнее. Каждый вечер и большую часть ночи она вспоминала то, как они вместе проводили время, а каждое утро ждала новой встречи.

Кайс был предупредителен и тактичен. Агния сразу поставила условие – никаких вольностей, и он согласился.

Молодой человек оказался прекрасным собеседником. Она угадала – он действительно много где успел побывать. Гречанка с увлечением слушала рассказы о дальних странах, о людях и богах, живущих там, о прекрасных городах и невиданной природе. При этом Агнии иногда даже приходилось затыкать уши, чтобы не слышать некоторых подробностей.

Юноша называл глупыми домыслами и небылицами истории о якобы живущих далеко на севере племенах, чьи дети рождаются прямо в седле, в нем живут и в нем умирают, об амазонках в этих землях, которые якобы отрезают себе правую грудь, чтобы она не мешала натягивать тетиву и многое, многое другое.

С луком, говорил Кайс, северные кочевники, и правда, обращаются в высшей степени виртуозно. При этом наконечники своих стрел они смазывают специальным составом из смеси протухших яиц и бычьей крови. Раны от них никогда не заживают, и человек умирает в муках. Правда и то, что они отличные наездники, причем, и мужчины, и женщины. Но не более того. Все остальные истории – сказки.

Персам завоевать те земли до сих пор не удалось только потому, что нет там городов, которые можно было бы захватить. А как захватить степь? При этом дикари презирают смерть, считая, что на том свете их ждет вечная весна, зеленые поля, полные сочной травы, и быстрые, стройные лошади.

Но командир Кайса придумал хитрый план, как покорить степняков. Он приказал каждому, кого удавалось поймать, отрубать указательный и средний пальцы на правой руке. Работать без них можно, а вот натянуть тетиву – уже нет. Идея сработала, но лишь отчасти. Кочевники теперь действительно боятся подобной экзекуции больше смерти. С севера сообщали, что в последнее время число набегов значительно сократилось. Правда, теперь у тех, кто все же совершает нападения на персидские форпосты, появился новый обычай. Перед сражением они поднимают разведенные в стороны указательный и средний пальцы, как знак презрения к врагу, а после стычки – как знак победы72.

Кайс признался Агнии, что был озадачен подобной попыткой навести порядок. Он много думал об этом. С одной стороны, обуздать дикарей, конечно, надо. Но с другой, все ли методы при этом хороши? Не правильнее ли было победить врага в честном поединке. Будучи молодым, он не смел перечить старшему по возрасту и званию, но думать об этом ему никто не мог запретить.

Как–то раз девушка попыталась было выведать, кто этот жестокий человек и почему юноша вынужден ему служить, но Кайс отделался какими–то общими фразами. Агния попробовала по–другому задать вопрос, но тогда ее спутник наотрез отказался обсуждать эту тему. Столкнувшись с таким упорством, гречанка потребовала, чтобы он больше не рассказывал ей о таких ужасах, но все равно потом слушала с замиранием сердца.

В городе тем временем становилось все неспокойнее. То и дело происходили стычки между персами и вавилонянами. Стража и войска их быстро подавляли и разгоняли дебоширов, но волнения вспыхивали вновь. Напряжение росло, возможно, и не без подзуживания агентов Элая, которые, получив немалые деньги, могли позволить себе швырять их направо и налево.

Кайс часто говорил, что не придает значения тому, к какому народу или племени принадлежит человек. У тех же персов с эллинами немало общего. Однажды они забрели в общественный сад, разбитый на берегу реки на деньги семьи Эгиби. Там как раз распустились удивительные цветы. Желтые, голубые, лазурные, синие, оранжево–красные, своими острыми, торчащими во все стороны лепестками они напоминали звезды.

– Вы, эллины, называете эти цветы "астерос", – сказал Кайс, – и считаете, что это слезы богини, ставшие звездной пылью и выпавшие на землю. Ровно об этом же рассказывают и наши жрецы. Только богиню звали не Афродита, как у вас, а Анахита73. Сам цветок у нас называют "ситора" – тоже "звезда", только на персидском языке.

– Не люблю эти цветы, – промолвила девушка, – они символизируют грусть расставания. У нас из них делают венки и украшают ими головы жены, чей муж уходит на войну. Не хочу здесь находиться. Давай уйдем.

– А у нас рассказывают, что если при полной луне прийти на поле, где растут ситоры, поднять ладони к небу и закрыть глаза, то можно услышать, как они перешептываются со звездами.

– И о чем же они шепчутся? – сверкнула глазами красавица.

– О потерянном царстве вечного блаженства. О необходимости жить на земле среди других растений. Ситоры протягивают стебли к небу и вопрошают о том, когда же они вернутся обратно. А звезды отвечают им, что всему свое время.

Они встречались каждый день. Но все равно, когда его не было рядом, Агния сильно скучала. Она думала о том, где он, пыталась представить себе, что он делает, но ничего из этого не получалось. Молодой человек исчезал, как в пустоту. Гречанка знала о нем лишь то, что он сам готов был о себе рассказать. И это был минимум информации: военный, на службе, всадник. А кто же сейчас, во время войны, рассуждала девушка, не на службе? Кто не военный? И кто из персов благородного происхождения не всадник? Сражаться пешком – удел наемников и покоренных народов. Кавалерия – основа персидского войска.

В один из дней Кайс сказал, что приготовил сюрприз и попросил Агнию закрыть глаза. Девушка зажмурилась.

– И не открывай, пока не скажу, – произнес юноша.

Он взял ее за левую руку и коснулся кончиками пальцев того места на сгибе локтя, где под нежно–белой, почти прозрачной кожей учащенно пульсировал кровеносный сосуд.

– Никто лучше египетских жрецов не разбирается в устройстве человеческого тела. Они говорят, что этот сосуд идет прямо от сердца. Один из стариков, который всю жизнь делал мумии, рассказывал мне, что у тех, кто в своей жизни по–настоящему любил, он прочный и полный. А у тех, кто нет – вялый и безжизненный.

Кайс повел пальцами дальше по голубой вене до запястья и ладони Агнии.

– Этот сосуд ведет вот к этому пальцу. На моем языке у него нет имени, поэтому его зовут безымянным. Так вот, в Египте есть обычай – обмениваться кольцами. Причем одеваются они именно на него. На сердце кольцо не наденешь, а на палец можно. Считается, что так сердца соединяются навеки.

Девушка почувствовала прикосновение металла.

– Теперь все! Можешь открывать.

На пальце сверкало золотое кольцо с темно зеленым, размером чуть больше ногтя камнем. При повороте его грани приобретали голубоватый оттенок. Это был смарагдос74 – камень египетских фараонов. Агния часто слышала о нем, но никогда не видела – слишком дорогим он был. Еще один точно такой же перстень Кайс держал на протянутой ладони. Его глаза, которые сейчас почти не уступали по цвету камню в перстне, были красноречивее всяких слов.

Девушка взяла второе кольцо и надела его на безымянный палец юноши.

– Красивый обычай, – произнесла она, – думаю, он распространится во многих землях. А этот камень, он тоже из Египта?

– Нет, их добывают далеко на севере в рудниках Бактрии. Попасть туда можно, если сначала 50 дней ехать на восток, а затем еще столько же пробираться через высокие перевалы на север. В этой стране на вершинах гор даже летом не тает снег, а ущелья так густо заросли лесами, что пробиться через них можно, лишь прорубая себе путь. Земля в тех краях не богата ни серебром, ни золотом. Но камни, у нас они зовутся зуммурунди, особенно крупные и без изъянов ценятся выше всего на свете. Долгие века рудники принадлежали только правителям страны, а за попытку незаконной добычи полагалась смертная казнь. В итоге эти цари скопили несметные богатства.

– И что же стало с ними? – рассеянно спросила девушка. Все ее мысли сейчас были не о далеких сатрапиях и сказочных сокровищах прошлого, а об обряде, который они только что совершили. Значит ли он именно то, о чем она думала?

– После покорения Бактрии большая часть сокровищ пропала. Их похитили.

– И кто же?

– Точно я не знаю. У меня есть только подозрения.

Несколько раз Кайс просил, чтобы Агния познакомила его с отцом, но гречанка всегда переводила разговор на другую тему.

Однажды она рассказала, что ее родителю привезли в подарок от торгового дома Эгиби, клиентом которого он являлся, букет роз. Отца дома не было. Никогда прежде она не видела таких огромных бутонов. Они не шли ни в какое сравнение с мелкими цветками шиповника, к которым все привыкли. Агния очень жалела, что растения были срезаны с кустов. Вот бы получить их вместе с корнями. Можно было бы высадить у нее дома – рядом с беседкой. Но всем известно, как Эгиби гордится своими садами и как тщательно охраняет их.

Кайс немедленно поклялся, что проберется в сад и достанет ей розы. Девушка настаивала, чтобы он и думать забыл об этом, даже пригрозила разрывом отношений. Воровать у Эгиби – это ведь равносильно самоубийству. В конце концов Кайс пообещал, что откажется от попытки раздобыть цветы.

Но обещания своего не сдержал.


Глава XXVIII. Элефантиада


Чему обязан Александр, прославленный как бог?

Житейской нашей мудрости и силе наших ног.

Редъярд Киплинг, «Парадная песня лагерных животных»,

пер. К. Савельева


В день, когда Кайс и Агния совершили необычный обряд с кольцами, к северу от Вавилона на обширной площадке, ограниченной с нескольких сторон водой, в условиях повышенной секретности должно было состояться показательное выступление прибывшего из Индии чудо оружия.

Для участия в нем по приказу сатрапа были набраны три тысячи человек. Под палящим солнцем они дожидались начала представления. Капли пота текли по покрытым пылью лицам. За участие в спектакле обещали неплохо заплатить, поэтому не удивительно, что от желающих не было отбоя. Даже отбирать пришлось. Элай, Леон, Атрей, Мекон и Фаон попали в число счастливчиков, и теперь, чтобы не привлекать излишнего внимания, держались поодиночке.

Разношерстная толпа должна была изображать македонскую фалангу. Кто будет противостоять ей, людям не говорили. Да и какая разница – рассуждало большинство. Лишь бы награду выдали, как обещали. Драться всерьез никто ведь не собирается. Вот даже и у длиннющих сарис, что выдали им, сбиты стальные наконечники, и щиты не бронзовые, а деревянные.

Их выстроили восемь рядов. Позади, там, где на влажной земле возле канала возвышались кусты дикого сезама75, разместились шеренги царских лучников. Но и у них, как легко можно было убедиться, стрелы тоже без наконечников.

Желтая выжженная трава в поле хрустела под ногами. Два всадника галопом промчались перед строем в сторону холма. По толпе пробежал восторженный ропот: на возвышенность въехал сам царь. Дарий восседал на колеснице в окружении десятков телохранителей. Чуть позади владыки половины мира держался Ферзан. Из строя этого было не разглядеть, но командир бессмертных то и дело нервно покусывал губы. От исхода этой демонстрации зависела его судьба.

Заревели трубы. Передние ряды, как и было заранее уговорено, опустили пики и медленно двинулись вперед. Строй держали с трудом. Непослушная змея извивалась, готовая в любой момент развалиться на части. Горе–фаланга на марше была похожа не на статный сосновый лес, а на финиковую рощу в штормовую погоду. Инвалидная команда не шла ни в какое сравнение с настоящим греческим войском. Но от нее это и не требовалось. Доблесть и напор должно было показать совсем другое подразделение. Именно поэтому Элай и его люди были здесь – у них был шанс посмотреть на слонов в действии. Упустить его, было бы непростительно.

Фаланга успела продвинуться шагов на полтораста, когда из пальмовой рощи перед ней вышли элефанты. Строй встал. Подбадривающие начальственные крики сзади не возымели никакого действия. Толпа была поражена.

Элай, стоявший в шеренге первым, вперил свой взгляд в удивительных животных. Закованные в металл огромные бивни гигантов отливали сталью. Играли в лучах солнца бронзовые попоны. На спинах располагались трое: впереди ближе к голове – погонщик, а в защищенной щитами корзине – метатели дротиков. И оружие у них было самое, что ни на есть, настоящее.

Элай пересчитал слонов. Четырнадцать. Они быстро приближались, намного быстрее, чем можно было ожидать от таких, казалось, неповоротливых махин.

Лучники дали залп, за ним второй, третий, четвертый... Элай знал, что особенным шиком у персов считалась такая скорострельность, когда одновременно в воздухе находится до восьми стрел, выпущенных одним воином. Волна за волной они обрушивались на наступавших слонов, не причиняя им совершенно никакого вреда.

– Вперед! – заорали сзади. – Отступившие будут убиты!

Элай обернулся. Лучников сменили копейщики. Шеренга встала в боевую стойку, готовая напасть на любого, кто побежит. До идущих на фалангу слонов оставалось шагов пятьдесят. Один горе–воин, находившийся в последнем ряду, не выдержал, бросил бутафорский щит с пикой и побежал к каналу. Не успел он сделать и пары прыжков, как тут же был насквозь пронзен двумя стрелами. На этот раз на них были самые настоящие – железные наконечники.

Элай и люди рядом с ним медленно двинулись вперед.

– Они парализованы страхом, мой повелитель, – произнес Ферзан, почтительно наклонившись к уху Дария, – это обычная реакция тех, кто сталкивается со слонами на поле боя. Мы специально не стали использовать кавалерию, так как она все равно отказалась бы нападать на них. Лошади боятся запаха незнакомых им зверей и в страхе разбегаются.

Дарий довольно ухмыльнулся.

Первым в фалангу врезался огромный самец. Ударом бивня он сбил с ног пару человек, а третьего поддел и подбросил в воздух. Не успел несчастный упасть на землю, как фаланга перестала существовать. Это не было отступление. Это было паническое бегство ослепленных страхом людей.

Лучники в упор расстреливали мчащихся на них обезумевших мужчин. Шеренга стоящих перед ними персов выставила вперед копья. Десятки ошалевших горожан бросались на них грудью и гибли. Некоторым удавалось прорваться. Но таких были единицы.

Кто–то положил руку на плечо Элаю. Грек обернулся. Это был Атрей. Рядом с ним стояли Фаон и Мекон. Вся четверка рванула туда, где разбушевавшийся вожак крушил все на своем пути и где должен был стоять в фаланге Леон. Элай бросил бесполезный деревянный щит. Его примеру последовали и остальные.

Один из воинов, сидящих на спине слона, увидев группу приближающихся греков, замахнулся и метнул в Элая дротик. Тот успел увернуться. Острое оружие вонзилось в землю и ушло в нее на одну треть своей длины. Индус в корзине прокричал что–то погонщику.

Леон лежал без сознания на спине посреди груды покалеченных вавилонян. Видимых ран на его теле не было. Фаон упал на колени и попытался привести товарища в чувство. Слон, звеня попоной, быстро приближался. Элай вырвал из земли дротик и, размахивая им перед собой, побежал вправо, пытаясь увлечь неприятеля за собой. Махаут постучал своей палкой по голове животного, и оно, повинуясь приказу, опустило бивни к самой земле.

За считанные секунды надо было принять решение, что делать – бросать дротик в слона, стремясь попасть в неприкрытые кольчугой глаза, или все же метить в махаута. Первый вариант имел почти нулевые шансы на успех, так как элефант все время находился в движении. Пробить его броню наверняка невозможно. Элай замахнулся и бросил короткое копье. Погонщик успел ударить по шее животного, и оно повело головой в сторону, уберегая своего хозяина от неминуемой гибели. Дротик пронзил ему плечо. Махаут не удержался и полетел вниз.

Аптекарь обернулся в поисках другого оружия. Рядом лежал обломок деревянной пики. Выставив его перед собой, он стал пятиться назад. Леон пришел в себя и, поддерживаемый двумя греками, с трудом ковылял в сторону от слона. Атрей схватил сарису и, разогнавшись, ударил ей по корзине с воинами. С таким же успехом он мог попытаться голыми руками свалить ворота Иштар. Метатели дротиков обернулись в его сторону.

Слон бивнем опрокинул Элая и встал над ним на дыбы. Еще секунда и мощные ноги размозжат его. Фаон с Меконом бросили Рыжего грека и тупыми пиками били по морде и по хоботу животного. Самец обрушил ступню на то место, где находилась голова Элая. Но вместо победного воя над полем раздался хриплый, полный боли вопль. Грек успел перекатиться и выставить вверх деревянный обрубок, который сжимал в руках. Расщепленное острие сломанной сарисы вошло в ступню животного. Там были мягкие ткани! Еще через секунду слон рванул на себя ногу и повернул назад. Окровавленный обрубок остался в руках Элая.

– И как ты объяснишь вот это? – капризно промямлил Дарий.

Поначалу пребывавший в прекрасном расположении духа, теперь он выглядел крайне разочарованным.

– Я все выясню и доложу, – сквозь зубы произнес Ферзан.

Царская свита смотрела на него осуждающе.

– Я разочарован. Ты обещал зрелище, которого мы еще не видели. Животных, созданных богами для изничтожения вражеских войск, а вместо этого они отступают. Как это горстка вон тех ковыляющих по полю вавилонян смогла не только отбиться, но и обратить слона в бегство? И почему, демоны тебя забери, вслед за одним уходят остальные!?

Последняя фраза была произнесена высоким и звонким, почти истеричным голосом. Все окружающие вжали головы в плечи.

– Он вожак, мой повелитель, – попытался оправдаться командир бессмертных, – другие смотрят на него и поступают также.

– Что же, мы видели достаточно. Надеюсь, ты не думаешь, что я буду платить за этих безмозглых и трусливых хвостатых свиней.

– Они еще покажут себя, мой господин!

Царь хлестнул коней, и те, выбивая пыль из–под копыт, галопом пустились в сторону Вавилона. Телохранители поскакали следом, и вскоре холм опустел. Рядом с Ферзаном остался лишь Макута.

– Ты–то чего ждешь!? – в гневе закричал на него вельможа, – немедленно задержи пятерку этих оборванцев. И на столбы их всех.

Макута бросился исполнять приказ.


Глава XXIX. Вечное блаженство на полях камыша


В лесу, где часто по кустам

Резвились юные дриады,

Стоял безмолвно–строгий храм,

Маня покоем колоннады.

Николай Гумилев, «В лесу, где часто по кустам...»


Вечером того дня, когда недалеко от стен Вавилона разыгралась кровавая драма, Фансани готовился к важному для него событию. Происходило оно регулярно, но не часто, поэтому управляющий Эгиби немного волновался. Надо было поскорее освободиться.

Ступеньки приставной лесенки поскрипывали в такт свистящему дыханию хозяина. Престарелый банкир в последние недели стал замечать, что его все чаще преследует одышка. Даже при таком вот несложном, казалось бы, занятии как сейчас – взобраться перед сном на широкую кровать под шелковым балдахином. Тяжело кряхтя Эгиби погрузился на лебяжьи перины.

Фансани рассказывал ему вещи, в которые трудно было поверить. Какими же надо быть безумцами, – подумал глава торгового дома, – чтобы решиться на избиение сотен безоружных горожан, ради демонстрации мощи доставленного за тридевять земель оружия! Так они и тут умудрились в лужу сесть. Вот ведь послали боги несчастной Персии полоумного труса в роли императора.

И этот Ферзан тоже хорош. А он еще финансировал эту его, как выяснилось, провальную затею. Хорошо, что чутье не обмануло, и взят достаточный залог. Впрочем, странно все это. Корреспонденты Эгиби в Индии сообщали, что слоны – действительно грозная сила, и как только могли они так оплошать?

К вечеру слухи о бойне разнеслись по всему городу. Рассказывали страшные подробности о количестве покалеченных, а также из уст в уста передавали небылицы о храброй пятерке, обратившей в бегство сначала одного слона, а затем и всех остальных. При этом местные жители клялись, что это были вавилоняне, египтяне уверяли, что доблесть проявили их соотечественники, а греки ничуть не сомневались, что за героическим поступком стоят эллины.

– И что, правда, никому из выживших ничего не заплатили? – переспросил банкир.

– Так точно, мой господин, – произнес Фансани, – теперь все ненавидят персов больше прежнего.

– Ну и дурак же этот Дарий. Наплачется еще страна с ним. Это все новости на сегодня?

– Не совсем. К нам поступила необычная заявка на завтрашний аукцион. Человек, пожелавший остаться неизвестным, хочет, чтобы наш агент купил для него одного из махаутов, которого осудили за двойное убийство.

– И зачем ты беспокоишь меня перед сном подобными глупостями? Деньги внесены? С комиссией клиент согласен? Так пусть покупает. Сам все устрой.

– Это крайне странный заказ. Нам не ограничили максимальную сумму покупки.

– Неужели! Нет ли здесь какого подвоха... И сколько клиент внес денег?

– Сто монет золотом.

– Любопытно... Ничего не предпринимай. Я сам завтра поеду на аукцион. Полюбуюсь на этот бесценный лот.

Управляющий поклонился и попятился к выходу. Затворив за собой дверь спальни, он прижался спиной к резному дереву и простоял так до тех пор, пока из комнаты не раздался раскатистый храп.

Затем Фансани повел себя более чем странно: спустился в свою каморку и сдвинул стоящий у стены сундук. Под ним открылся тайник, из которого он вынул старый, потрепанный плащ и холщовый мешок. Египтянин закутался в одежды так, что видны были только глаза. Быстро, но бесшумно пройдя по коридорам, он очутился в саду, добрался до потайной калитки, выходившей к пристани, открыл ее своим ключом и покинул резиденцию.

У пристани чуть выше по течению его ждала крытая тростником лодка с четырьмя гребцами. Как только египтянин оказался под навесом, не произнося ни слова они взялись за весла, и судно заскользило по темной воде.

Путь их лежал сначала вверх по реке, а затем по каналу, опоясывающему город с севера. Высадился Фансани рядом с пальмовой рощей, начинавшейся у подножия пологого холма и покрывавшей все его склоны.

Там его также уже ждали. Несколько мужчин, прикрытых одними набедренными повязками, с копьями в руках, опустились на колено в почтительном приветствии. Их голые спины отливали бронзой. Лица с широко посаженными раскосыми глазами не оставляли никаких сомнений в том, что это египтяне.

Управляющий Эгиби поспешно проследовал мимо соотечественников. При этом в его облике произошла разительная перемена. Плечи, обычно опущенные, распрямились, голова гордо задралась, а осанка из услужливо–любезной стала царственно–повелительной. От обходительного раба не осталось и следа.

Фансани шагал по земле, которая была куплена около года назад. Причем значительную часть денег заплатил лично он из собственных сбережений. Теперь в глубине рощи ускоренными темпами шло возведение нового храма – первого святилища Осириса в Вавилонии. Прежние алтари и места поклонения египетским богам не шли ни в какое сравнение с тем, что вскоре появится здесь. Уже поднялась вокруг глухая высокая стена из глазурованного черного кирпича; встали за ней колонны, отделанные ракушечником; взлетели к самым вершинам пальм раскрашенные в желтые и красные цвета кипарисовые перекрытия. Осталось всего ничего: обложить ярко–голубым облицовочным камнем алтарную нишу и нанести на стены священные тексты. Тогда храм раскроется подобно цветку.

Эта вводящая в божественный экстаз форма, – восхищался Фансани, торжественно переходя из одного помещения в другое, – когда внешняя колоннада лишь подчеркивает геометрическую замкнутость внутреннего пространства. Разве могут сравниться с ней заносчивые вавилонские зиккураты с золотыми статуями богов на вершинах, выпуклые персидские жертвенники с горящими в них священными огнями или неуклюжие ассирийские молельни! Даже греческие пантеоны – лишь жалкое подражание величественной архитектуре детей Нила. Но главное, конечно, не форма...

Во всем ощущалось, что сегодня особенный день. У алтаря его встречали пятеро одетых в длинные черные одежды жрецов. Один из них налил из кувшина вина. Густое, темно–красное оно пахло пряными травами. Фансани выпил залпом. Голова закружилась. Жрецы встали полукругом в почтенных позах. Каждый выставил вперед ладони, как бы отгораживаясь от только что вошедшего. Шепотом, но при этом очень быстро, как скороговорку они стали повторять слова древнего заклинания. Их шипящий речитатив разносился по залу, становясь все громче и громче. Стены зашатались. Кипарисовые балки у потолка стали извиваться подобно гигантским змеям. Фансани схватился за горло и начал сползать на пол. Он несильно ударился головой о плиты. Изо рта и носа запузырилась красная пена. Еще через несколько мгновений конвульсии прекратились.

Жрецы взяли тело и потащили его в расположенное прямо за алтарем служебное помещение. Затем один из них вернулся. Пучком высохшей травы он тщательно оттер с пола красные следы.

Еще через полчаса двери храма вновь распахнулись. Внутрь потянулись прихожане. Просторное помещение постепенно заполнялось. Зазвучала негромкая музыка. Отражаясь от стен, ее звуки магически воздействовали на детей тростника. Они начинали раскачиваться взад и вперед, бормоча себе под нос слова древнего гимна.

Вновь появились жрецы, на этот раз в белых одеждах и таких же белых, заостренных кверху головных уборах. По очереди они стали зачитывать текст известной даже младенцу истории о том, как ослоухий бог Сет задумал погубить Осириса, как обманом заставил его лечь в саркофаг, как захлопнул крышку и сбросил гроб в Нил. Как богиня Исида нашла своего возлюбленного, и как пришел в ярость Сет и разорвал тело первого среди ушедших в страну Заката на четырнадцать кусков. И как искала Исида эти части по всему свету, как собирала их все, кроме одной – самой важной для мужчины.

В этом месте повествования откуда–то снизу и с боков повалил белого цвета дым. Он не заполнял помещение и не поднимался вверх, а стелился вдоль пола. Со стороны алтаря, откуда–то снизу, как из под земли появился пестрый саркофаг. Он плыл, паря над каменными плитами. Облачка дыма извивались вокруг него, закручиваясь в причудливые спирали, струились вверх и вниз, оживляя красочные изображения из сцен загробного мира на стенках ложа вечного сна. Деревянная капсула остановилась. Жрецы сняли крышку. Внутри лежало тело Фансани.

Внешне он опять преобразился. Его реденькая бородка, до этого волнистыми прядями спадавшая на грудь, превратилась в плотный, отливающий блеском черный жгут. Всклокоченные обычно волосы были расчесаны и аккуратно уложены. Вместо старого халата – расшитые золотом и соединенные спереди шнурками одежды. На груди лежали символы царя загробного мира – короткий жезл с загнутым полукругом концом и плеть.

Фансани не подавал никаких признаков жизни. Жрецы вынули тело и аккуратно уложили на алтарь. Регалии поместили рядом с головой и расступились, давая дорогу одетой в обтягивающий красный наряд женщине.

– Исис, Исис, – разнеслось по храму.

У прихожан не осталось никаких сомнений в том, что им предстоит стать свидетелями ритуала воскрешения бога Осириса. Исида плавно подошла к умершему и провела руками над телом. Ее алое одеяние развивалось подобно крыльям хищной птицы.

– Соколица–птица, соколица–птица, – запричитали прихожане.

Мягкими белыми ладонями богиня провела по одеждам мертвеца и стала снимать их одну за другой. Подушечками пальцев она коснулась груди убитого бога, затем опустилась на колени и стала целовать его холодное и бледное лицо. Руки при этом продолжали шарить по телу, сбрасывая ткани и пробираясь все ниже, к животу и бедрам.

Вскоре и губы Исиды пустились в тот же путь, что и ладони. Они решительно устремлялись вперед, а затем, как бы устыдившись, возвращались назад: от щек к губам, от груди к шее, от живота к соскам, от сводов бедер к их центру.

И случилось чудо. Мужское естество раздетого пришло в движение и восстало. По храму разнеслось возбужденное бормотание. Исида проворно распрямилась и вскочила на алтарь. Медленно, в такт бубнам она стала опускаться на лежащего, одновременно подбирая полы багряного платья. В конце концов богиня слилась с ним и издала сладострастный стон. Музыка стала ритмичнее. Размеренные и монотонные движения постепенно наращивали темп.

Ресницы Фансани дрогнули и разомкнулись. Он сделал глубокий вдох и изогнулся всем телом, приподнимая на себе девушку. Бедра оживленного, все ускоряясь, начали двигаться вверх и вниз. Ногти Исиды вонзились ему в грудь. Затем она самозабвенно схватилась за шею. Безумная скачка продолжалась еще какое–то время, до тех пор, пока из глотки Осириса не вырвался сладострастный хрип. Богиня в экстазе сомкнула бедра и откинулась назад. Подпрыгнув еще несколько раз, она рухнула на спину между ног египтянина.

Очнувшись от нахлынувшего наслаждения, Фансани аккуратно оглядел зал. Прихожане попадали ниц. Самые любопытные из них украдкой посматривали на алтарь. У самого входа, – какое неуважение к происходящему, – стоял невысокий человек в потертом кожаном фартуке. Его лицо и руки покрывал слой сероватой извести. В руках он держал внушительных размеров свиток папируса.

Увидев, что управляющий Эгиби заметил его, он стал усиленно жестикулировать. Это был Азибо76 – инженер, трудившийся на рытье тоннеля, на который Фансани возлагал огромные надежды. Если он решился вломиться сюда в такой момент, значит произошло что–то чрезвычайно важное. Египтянин едва заметным жестом дал сигнал жрецам, что церемонию пора заканчивать.

Когда последний прихожанин покинул храм, время было уже за полночь. Взошла луна, и колонны отбрасывали длинные тени. Парадные двери заперли на засов. Жрецы уже успели разоблачиться и теперь были одеты в обычную, мирскую одежду.

– Сегодня сборы вдвое больше обычного, – произнес один из них.

Фансани пропустил эту реплику мимо ушей. Куском ветоши он оттирал черную краску с бородки. Сделанная на основе мазута она источала запах, от которого у египтянина начинала понемногу кружиться голова.

– Проследите, чтобы эта похотливая дура впредь не была Исидой. Все плечи разодрала, сучка. Что случилось, Азибо, зачем ты пришел сюда в такое время? – раздраженно обратился управляющий к землекопу.

– Мы пробили фундамент, – произнес инженер и развернул прямо на алтаре свиток, – все как и было предсказано. Вот здесь – цепочка камер, часть из которых затоплена водой, а кругом идет коридор.

На схеме был начертан план какого–то большого квадратного строения. Фансани внимательно посмотрел на рисунок.

– Прекрасные новости, – воодушевленно воскликнул он.

– Это еще не все. Мы слышали его рев. Совсем близко. Шагах в десяти, вряд ли дальше. Теперь мы знаем, в какую сторону нам продолжать копать. День, может – два, и мы до него доберемся.

– Видите, я был прав, – обратился Фансани к жрецам, – архивы Эгиби не обманули нас. Еще немного и мы обретем путь к бессмертию, к вечному блаженству на полях камыша. Проверьте сети, проверьте, готова ли лодка и клетка на ней. Когда настанет этот торжественный час, все должно пройти гладко. Как только все случится, немедля посылайте за мной. Я буду ждать. А сейчас, Азибо, возвращайся назад и продолжай работу.

Землекоп поклонился, схватил с алтаря план–схему и стремительно вышел.

– Расходимся, – обратился управляющий к оставшимся.

– Один только вопрос, начальник, – отозвался старший из жрецов, который в храмовой иерархии был вторым человеком после Фансани, – город будоражат слухи о секте. Сегодня приходили от Сорбона, чего–то разнюхивали и рабочих расспрашивали. Не ровен час нагрянут с обыском. Надо что–то делать!

– Гоните всех прочь, – раздраженно воскликнул Фансани, – вопрос с Сорбоном я решу.


Глава XXX. Вот и познакомились


Все мы, святые и воры,

Из алтаря и острога,

Все мы – смешные актеры

В театре господа бога.

Николай Гумилев, «Театр»


Ведущий аукциона не торговал, а лицедействовал. Этот человек безраздельно владел вниманием толпы. Она отвечала хохотом, когда он глумился над живым товаром или подшучивал над чуть замешкавшимся покупателем, грустно умолкала, когда призывал проявить жалость к несчастному рабу–ребенку и не дать ему попасть в руки "вон тех волосатых варваров" и похотливо подвывала, когда со знанием дела оценивал размер бюста или бедер молодой невольницы.

Он воображал себя актером: то комедийным, то трагическим. Обстановка этому способствовала. Происходило все в театре. Его построили лет двести назад в склоне холма сразу за восточной стеной первые переселившиеся сюда эллины. По прямому назначению строение использовалось лишь дважды в год, а в другое время сдавалось в аренду всем желающим.

– И еще один лот. Внимание! – аукционист схватил очередную табличку с текстом и в экстазе подпрыгнул, – редкий товар в наших краях. Индус. Не великан, с виду щуплый, но справлялся со слоном. Что это такое, спросите вы меня? Полно вам придуриваться! Весь город только и болтает об этих гигантах, привезенных к нам на погибель македонскому узурпатору. Я видел их мельком: здоровенные такие твари.

Театр притих, разглядывая чужеземца, а ведущий соскочил со своего места и зашагал по кругу.

– Кто купит бывшего погонщика? Ну же?! Он наверняка хорош в уходе за животными.

– Он буйный. Он же убил двоих, – вяло выкрикнул кто–то с задних рядов.

– Посадите его на цепь, – тут же отозвался аукционист, – непокорность для "говорящего орудия", не рожденного в неволе – это обычное дело. Но только поначалу. Мне ли вас учить? Ну или кастрируйте его. Получите тот же эффект, но только быстрее. Хотя мне лично было бы жаль лишать этот лот части мужского достоинства. Оно у него весьма достойное.

Ведущий подошел к индусу, руки которого были перетянуты за спиной веревкой, и сорвал с него набедренную повязку.

– Вот, полюбуйтесь!

С трибун послышался одобрительный свист, перешедший вскоре в завистливый гул.

– Присутствующие дамы, думаю, оценят, – несостоявшийся актер опустился на одно колено, всем своим видом показывая, что тоже восхищен. – Впрочем, почему только дамы? Некоторых мужчин, я знаю, такое также приводит в восторг!

В толпе кто–то фальцетом захихикал, и этот услышанный благодаря прекрасной акустике смешок, породил лавину хохота, которая тут же раскатилась по театру.

– Полно, полно! И я имел в виду всего лишь то, что этого раба можно подарить жене и он, когда вы устали или в отъезде, будет за вас исполнять супружеские обязанности.

Трибуны надрывались со смеху.

– Но мы заболтались, – жестом призвал всех к спокойствию ведущий, – начнем торги. Первая ставка – подрахмы. Две... Три... Кто больше? Четыре – женщина в третьем ряду. Пять – мужчина на галерке.

Аукционист выкрикивал фразы, задрав голову и глядя на задние ряды. Именно там, наверху, вдали от сцены, в прохладной тени навесов находились наиболее престижные места, и именно оттуда стоило ожидать самых высоких ставок.

– Десять – дама слева. Мужчина – пятнадцать. Дама снова двадцать. Чем ответит господин? Господин говорит тридцать!

Аукционист внутренне весь сжался от охватившего его волнительного восторга. Предложенная сумма уже была, по меньшей мере, втрое больше того, что он рассчитывал выручить, а сцепившаяся парочка, похоже, и не собиралась останавливаться.

– Тридцать пять! Сорок! Пятьдесят!

Происходило что–то невероятное. Даму он знал. Это была известная всему городу госпожа Тэхирих. Никогда еще имя, данное при рождении, не играло с человеком, его получившим, столь злую шутку. "Тэхирих" означало "целомудренная". Обладательница широченного крупа, по слухам, была ненасытна. Она владела тремя лучшими вавилонскими борделями, а об ее застольях, сопровождавшихся развратом, слагали легенды. Взбалмошная дура вполне могла польститься на индуса. К тому же он, когда надоест своей новой хозяйке, при должной рекламе действительно мог принести неплохой доход публичному дому.

Но вот кто был второй участник торгов? Аукционист сделал несколько шагов вверх по идущей между рядами лестнице и от удивления разинул рот. Сигнал об очередном повышении ставки подавал управляющий Эгиби. Сам банкир с невозмутимым выражением лица сидел рядом.

Чудно ведущему аукциона стало от того, что за последние недели ему пришлось продать больше сотни принадлежащих банкиру рабов. При этом управляющий категорически настаивал на том, чтобы принадлежность уходящих с молотка крестьян и ремесленников не афишировалась. Фансани доверительно шепнул аукционисту, что грядет перелом в войне на Западе, ублюдок из Пеллы будет повержен, а вслед за победой хлынет поток новообращенных: цены на рабов рухнут.

В осведомленности Эгиби сомневаться не приходилось. Аукционист даже сам продал пару принадлежащих ему невольников, а деньги отнес банкиру под проценты. И вот – на тебе! Фансани покупает погонщика да еще за такую цену! Не каждая красивая рабыня, обученная танцам и музыке, может столько стоить.

– Пятьдесят пять от щедрой госпожи, – озадаченный аукционист спрыгнул обратно на сцену, – и семьдесят, нет восемьдесят от не менее щедрого господина.

Ведущий открыл было рот, чтобы поинтересоваться, не собирается ли сиятельная Тэхирих предложить больше, но так и не произнес ни слова. Сверху, гремя доспехами, бежали стражники. Колонна разделилась надвое. Одна ее часть побежала налево, другая – направо, как раз к тем, кто делал ставки. И если в том месте, где сидела сутенерша, всего лишь завязалась перебранка, то рядом с Эгиби вот–вот могла начаться настоящая схватка. Телохранители, оголив мечи, сгрудились вокруг него, а безоружный Фансани схватил одного из стражников за копье и пытался вырвать его.

– Всем сидеть на местах, – громким командным голосом прокричали за спиной ведущего. Из–за колонн вышел одетый в красный кафтан, похожий на борова офицер.

– Сорбон, наш прославленный защитник, – с облегчением выдохнул аукционист. – Что стряслось?

В его голосе зазвучали заискивающие нотки.

– Пошел вон, торгаш, в морду дам. Вышвырните его, – приказал начальник городской стражи и, обращаясь к аудитории, громко пояснил, – эти двое преступники! Греческие шпионы. Они арестованы, а всем остальным придется пройти небольшую проверку. В театре могут быть их сообщники.

Эта реплика, призванная успокоить толпу, произвела прямо противоположный эффект. Люди повскакивали со своих мест и стали с недоверием озираться по сторонам. Еще через несколько секунд все вокруг пришло в движение.

– Попытки сбежать будут рассматриваться как пособничество врагу, – зарокотал Сорбон, – театр оцеплен.

В задних рядах началась давка. Одновременно десятки человек высыпали в орхестру77 и окружили начальника гарнизона. Его подчиненные, орудуя щитами, старались сдержать толпу.

– Руки убери, скотина! – истошно заревела владелица борделей.

Ее тащили вниз под улюлюканье горожан.

– Ты, обезьяна в латах, за это ответишь, – управляющий Эгиби держался за рассеченную бровь.

Аукционист жадно ловил каждый звук. У него слегка кружилась голова, и учащенно билось сердце. Он находился в состоянии невероятной ажитации и старался ничего не пропустить. Эгиби – греческий шпион! Тэхирих – греческая лазутчица! Лучшие люди города арестованы! И где? На его представлении. Об этом скандале сегодня будет судачить весь Вавилон. И он – главный очевидец, главный свидетель.

– Деньги только из конторы Эгиби забрать надо. Прямо сегодня, – пробурчал он себе под нос.

– Сейчас же и отправимся, – также негромко произнесли ему прямо в ухо, а спины коснулась холодная сталь, – идешь прямо, молча, не вызывая подозрений. Выведешь меня из театра, оставлю в живых. Пикнешь, печень проткну. Кивни, если ясно.

Аукционист едва заметно дернул головой и засеменил в сторону административной части здания.

– Дальше куда? – поинтересовался налетчик, когда они вошли в скену78.

– Вон, в тот проход, – дрожащим голосом произнес заложник, – вниз по лестнице, дальше направо и там выход. Только его, наверняка, охраняют. Сорбон не дурак. А вот, если налево повернуть и там в окно... Жизнь оставьте только!

Вместо ответа неизвестный нанес бедолаге сокрушительный удар рукояткой кинжала в висок. Аукционист рухнул без сознания.

***

Стоять в оцеплении было невероятно скучно. Со стороны театра доносился то рев, то хохот. Кайса распирало любопытство, но приказ есть приказ: о том, чтобы покинуть пост не могло быть и речи. Арест производила местная стража, а их отрядили охранять внешний периметр на случай, если кто–нибудь проскочит. В той нервной обстановке, что складывалась в городе, бросать бессмертных в гущу толпы сочли опасным.

Овальный щит, чтобы не мешал, юноша закинул за спину. Устав расхаживать взад и вперед, попробовал острием копья начертить на песке профиль Агнии. Получилось неважно.

Когда он в пятый раз пытался неуклюже вывести завитки волос, на тропе, ведущей от театра, появился человек. Бородатый, с кинжалом за поясом, он явно очень спешил.

– Назад. Проход закрыт, – Кайс сделал несколько шагов вперед, так чтобы в случае необходимости легко достать противника копьем.

Незнакомец замер. Юноша принял боевую стойку и обомлел. Перед ним стоял отец Агнии. Он надел парик и бороду, но не узнать аптекаря было невозможно.

– О чем ты, дружище! – Элай растянулся в недоуменной улыбке. Лепетал он, несколько растягивая гласные, умело подражая говору сельского жителя, – пастух я. У меня, вона, стадо за холмом. Я на минуточку туда сбегал. Эти кровопийцы кошару мою хотят на торги выставить. Всю душу вытрясли, гады. А мне ведь работать надо. Отпустил бы ты меня, а...

Служитель Панацеи так ловко изображал деревенского простака, что Кайс даже на секунду усомнился. Но – нет. Какие тут могут быть сомнения – это точно Элай. Но, как прежде гордый и властный грек жалобно смотрит на него, как опасливо поглядывает на наконечник направленного ему в грудь копья. А сам делает шажочки в сторону растущих у тропы кустов. Один, другой, третий.

Юноша лихорадочно соображал, что ему делать. Долг требовал того, чтобы ряженный был задержан. Сейчас же. Промедления и сомнения не допустимы и даже преступны. Но это ведь был отец Агнии! Кайс впал в замешательство. Заминка затягивалась.

Лжепастух сделал еще шаг–другой и юркнул в заросли. Перс в два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от кустов. За ними начиналась оливковая роща с редко растущими деревьями. Элай во всю прыть мчался в сторону города. Юноша занес руку с копьем для броска. Беглец был прекрасной мишенью. Конечно, в мелькавшие ноги с такого расстояния попасть не так просто, но пробить греку позвоночник не составило бы труда.

Нет, сказал сам себе юноша, убивать точно нельзя. Только в ногу. И обработать быстро рану, чтобы не было заражения.

Налитые кровью костяшки пальцев сжимали древко. Рука несколько раз делала замах. Мышцы на ногах начало сводить от напряжения. Вот чего тут, казалось бы, сложного?! Посчитать про себя – раз, два, три. Почти как на учениях. Утяжеленное свинцовым сердечником копье со свистом рассекло горячий воздух, по дуге пронеслось над землей и с треском вонзилось в изогнутую оливу.

Элай на секунду обернулся, бросил взгляд на еще звенящий, вибрирующий ствол ни в чем не повинного дерева, затем на перса, удивленного ухмыльнулся и вновь побежал.

Кайс вместо того, чтобы пуститься в погоню, сделал шаг назад.

– Вот и познакомились, – тихо произнес он.


Глава XXXI. Розы Сен–Мурха


Я имя скрыл твое средь этих строк;

Его ищи, в сплетенья слов вникая:

Оно – мой стяг, мой лавровый венок,

Мой талисман; твержу его всегда я.

Эдгар Аллан По, «Возлюбленной в Валентинов день»,

пер. Г. Бена


Все зависело от того, по каким законам его будут судить. Если по местным, уходящим корнями еще в древний кодекс Хаммурапи, то – плохо дело. Там ясно сказано, что за проникновение в чужое жилище полагалась смерть.

Правда, возможны варианты. Если злоумышленник сделал пролом в дом другого человека, – припоминал Кайс то, чему его учили в школе правоведы, – то возле этого пролома ему и полагалось оттяпать башку. К нему это точно неприменимо. Он лишь перебрался через стену. Да и проник не в жилище, а всего лишь в сад. Правда, за это тоже полагалась смерть. Но другая. Забрался по веревке, значит, на ней и повесят. Вот на этом самом дереве.

Он как раз ухватился за ветку платана, растущего за стеной, и, ловко перебирая руками, добрался до ствола. Спрыгнул на землю. Выбрал направление наугад и двинулся вперед.

Долго искать не пришлось: розы росли прямо рядом с домом – редкие, невысокие посадки. Молодой человек выбрал куст с тремя крупными бутонами. Потянул за стебель – как все просто, оказывается. Теперь той же дорогой – назад. Только развернулся, и тут послышались голоса. Кто–то шел по дорожке.

Глупо было предполагать, что резиденция ночью не охраняется. За кражу, припомнил молодой человек, тоже полагается смерть. Вавилонские законники разнообразием наказаний преступников явно не баловали. Бежать было поздно. Оставалось лишь затаиться и надеяться, что его не заметят.

Голоса приближались. Аккуратно, стараясь производить как можно меньше шума, юноша двинулся вдоль стены. В левой руке был цветок, правая шарила по шершавой кирпичной кладке. Разговаривавшие находились уже метрах в пяти от него.

Выбора не оставалось. Придется наброситься на них, постараться сбить с ног и затем бежать. Поднимется шум. Главное цветок не повредить.

Кайс сделал еще пару шагов. Рука нащупала нишу, а в ней обитую железом деревянную дверь. Толкнул ее – не заперто. Пожалуй, это выход: переждать, пусть проходят. Юноша скользнул внутрь. Узкий коридор вел в обширный центральный двор, открытое пространство которого со всех сторон было окружено колоннадой. Кайс прикрыл за собой дверь и затаился.

– Холодает, зайдем в дом, – раздался снаружи голос хозяина дома.

Вот так раз, – подумал Кайс, – едва не врезал самому банкиру! Хотя за его художества в театре, за издевательство над начальником, может и следовало бы. Но теперь–то уже поздно.

Юноша бросился к колоннаде. Масляные светильники, развешанные по стенам, отбрасывали длинные тени. Спрятаться здесь негде. Оставалось только войти в одно из боковых помещений, занавешенные проемы которых выходили во двор, и надеяться, что там никого не будет. Ему повезло. Комната, в которой он оказался, была нежилой. Она вся была заставлена стеллажами с золотой и серебряной посудой: кубки, подносы, кувшины, чего тут только не было.

– Чувствуете, даже сюда из сада доносится чудный запах роз, – прозвучал голос Эгиби, – недаром я заплатил такие огромные деньги за этого раба–садовника.

Кайс с ужасом посмотрел на цветы в своих руках. Будь хозяин чуть более внимательным, он бы понял, что запах идет вовсе не из сада. Собеседники улеглись прямо напротив комнаты, где спрятался юноша. Деваться ему теперь было некуда.

– Могу я поинтересоваться, что привело уважаемого гостя в мой скромный дом?

– Дела, не терпящие отлагательств, – сказал собеседник богатейшего человека в Вавилоне, и Кайс едва не вскрикнул – это был его собственный начальник.

Как ловко, получается, Ферзан разыгрывал гнев там – в театре. Он, оказывается, прекрасно знаком с Эгиби, а тогда лишь делал вид, что встретился с ним впервые! Это не укладывалось в голове.

– Всегда рад угодить. Не прикажите ли подать перекусить.

– В другой раз. Сейчас мне нужен новый заем, – произнес всадник, на такую же сумму, как и предыдущий и, надеюсь, на тех же условиях.

– Видят боги, вы просите о невозможном, – с нескрываемым удивлением в голосе вскричал хозяин резиденции, – торговый дом Эгиби не беден, но и наши возможности ограничены.

– Да полно вам прибедняться, Офир. Никогда не поверю, что вы не располагаете такой смехотворной суммой?

– Смехотворной? Война привела к сворачиванию торговли. Мы терпим убытки. А сколько бед принесло разрушение ирригационных сооружений на юге. Как же можно было такое допустить! Куда смотрела ваша охрана. Весь урожай погиб. А ведь эти расходы тяжким бременем уже легли на нас – масса людей не может погасить выданные им ссуды! Как подумаю о них, сердце сжимается от сострадания. Мне их жалко, но кто пожалеет меня!?

Из своего укрытия Кайс видел, как Эгиби состроил плаксивое лицо. Казалось, еще немного и он зарыдает.

– А я слышал, что у торгового дома уже и не осталось никаких земель на юге, – выдавил из себя командир бессмертных, – впрочем, как и на севере. Говорят, что вы распродаете недвижимость и в городе, и за его пределами.

Кайс очень хорошо знал эту интонацию в голосе начальника. Ферзан был в бешенстве и едва сдерживался. Будь на месте Эгиби менее влиятельный человек, он уже лежал бы с перерезанным горлом.

– Ох уж эти злые языки! Пусть отсохнут они у произносящих такую наглую ложь. Продавать сейчас? Зачем? Да кто же купит? Все боятся прихода несметных вражеских армий и грабежей. Кто может гарантировать сохранность какой бы то ни было собственности? К тому же все так подешевело, а ни у кого нет денег. Одна только надежда, что вероломный враг будет вскоре разгромлен, и все наладится. Вот тогда–то и приходите. С радостью профинансирую любое ваше предприятие.

– Деньги мне нужны сейчас.

– Открою тайну, – понизил голос хозяин, – я на грани разорения.

– Это значит – "нет"? – прямо спросил Ферзан.

– Это значит – "с удовольствием, но не могу". Нет никакой возможности. Конечно, если бы нашелся какой–то залог...

– Как в прошлый раз? – почти шепотом задал вопрос всадник.

Кайс прекрасно понимал, что голос он понизил не из опасения быть услышанным, а потому, что его душила ярость.

– Как в прошлый раз. Я бы смог тогда оперативно найти того, кто мне самому выдал бы ссуду.

– Я предоставил в залог все, что у меня было. И вам, наверняка, известна стоимость этих камней. Вы дали едва ли четверть от их цены.

– Я отдал почти всю наличность. Нам скоро нечем будет выплачивать проценты по вкладам. Да что там проценты, мои слуги скоро останутся без содержания. А цена на смарагды – вопрос крайне зыбкий. Мы обсуждали же это в прошлый раз. Да, ваши камни ничуть не хуже тех, что привозят из Египта...

– Они лучше. И вам это известно, – прервал его Ферзан.

– Пусть так, пусть лучше. Но кому их сейчас можно продать? Да еще в таком количестве. Я и так сильно рискую. Даже если война вот–вот закончится, безусловно, победой великого Дария, долгих лет ему жизни... Другой исход и невозможен. Трусливый враг будет разбит, а его жены и дочери будут мыть ноги нашим рабам. Что случится тогда?

Ферзан промолчал.

– Я вам отвечу. Вновь начнется оживленная торговля с Египтом. Накопленные там за эти пару лет камни попадут на наш рынок, и цена рухнет. Таковы законы рынка. Поэтому, и только поэтому, я не могу дать за них больше того, что уже дал.

– Что же, мне жаль.

– А мне–то как жаль! – голос Эгиби звучал очень убедительно.

Царский посланник поднялся.

– Суеверные люди из числа моих соплеменников, – произнес он, – считают, что серебро – это лунные слезы. И многие говорят, что чем большим богатством обладает человек, тем больше их придется ему однажды пролить. Странное заблуждение глупых людей. Правда? А может, эти люди и не так уж глупы.

Больше не было произнесено ни слова. Кайс услышал, как командир всадников вышел, а через некоторое время во двор вошел другой человек, судя по голосу, тот самый, который сопровождал Эгиби в театре.

– Он ушел, – сказал раб и один из самых верных людей главы торгового дома.

– Он вернется. Ты ведь все слышал?

– Да, мой господин.

– Серьезная угроза, – задумчиво произнес Эгиби, – медлить нельзя.

– Мы не готовы. Не все еще продано. Последний караван ушел вчера. Там камни и монеты, но часть кухонного золота еще здесь.

Услышав это, Кайс весь напрягся. Главное, чтобы они вот прямо сейчас не приказали выносить его отсюда. Выходило так, что банкир, и правда, тайно распродавал свою собственность, а вырученные богатства переправлял в какое–то тайное место. Очевидно, хитрец надеялся таким образом переждать смутные времена. Но вот про какие смарагды говорил Ферзан? Уж не про те ли, которые пропали при покорении Бактрии? Если так, то получается, что он их и похитил. Это было шокирующее открытие, которое необходимо еще было обдумать.

– Завтра к полудню они должны вернуться и вечером выйти вновь, – продолжил тем временем египтянин, – к тому же не по всем закладным собраны долги, а это тоже немалая сумма.

– Знаю, все знаю. Но риски сильно выросли, – ответил Эгиби. – Он готов был наброситься на меня. Если бы это позволило ему получить хотя бы часть суммы, звереныш убил бы без раздумий.

– Он не посмеет напасть в открытую.

– Как знать. Когда лев слабеет, на первые роли выдвигаются шакалы. Государство гибнет. И кто его остановит? Пока новый царь зверей утвердится во власти здесь, многие будут растерзаны. Нам нельзя оказаться среди них. Хамид пришел?

– Он здесь, – отозвался управляющий.

– Зови. И сейчас же пошли за Сорбоном. Скажи, я буду рад его видеть. Это очень срочно. Но проведи его так, чтобы эти двое не пересеклись.

Кайс едва не скатился на пол. Как ни долго он жил в Вавилоне, но уже слышал эти имена. Хамид был полулегендарной личностью – главарь крупнейшей воровской группировки. За его голову была назначена огромная награда, но никто из тех, кому полагалось по должности бороться с преступностью, даже не знал, как он выглядит. О нем рассказывали истории, больше похожие на небылицы. Говорили, например, что из торговых людей никто не мог передвигаться по дорогам на расстоянии двадцати дней пути от Вавилона без того, чтобы не заплатить Хамиду и его людям. То есть, можно было рискнуть, конечно, и отправиться в путь на свой страх и риск, но с такими отчаянными купцами вполне могли произойти всякие непредвиденные происшествия. В лучшем случае бандиты забирали весь товар. В худшем – могли обречь на мучительную смерть.

Один из излюбленных методов расправы был такой: людей, уцелевших в стычке, отвозили на расстояние трех–четырех дневных переходов на верблюдах и бросали в пустыне. Оставляли каждому оружие и одну на всех емкость с пивом. Такого количества напитка едва могло хватить путешественнику дней на десять–двенадцать, то есть ровно на столько, сколько требовалось, чтобы добраться до ближайшего источника воды и спастись. Обреченные оказывались перед страшным выбором. Логика подсказывала, что выжить должен был сильнейший. Ему достаточно было убить всех остальных и забрать пиво себе. Но до смертельной схватки доходило далеко не сразу и даже далеко не всегда: караванное дело, как правило, строилось исключительно как семейное предприятие, то есть делать ужасный выбор – драться за питье или нет, отдавать ли весь напиток одному или нет – должны были близкие родственники. Бывало, что из пустыни кто–то и выходил, но чаще всего не возвращался никто.

Говорили также, что в банде Хамида были и свои понятия о воровской чести. Так, например, запрещалось грабить паломников, каким бы богам они не поклонялись. О размерах организации и действовавшей в ней дисциплине также слагали легенды. Якобы отчисления в общую казну короля преступников делали не только карманники, домушники, грабители, но также все публичные дома и все питейные заведения Вавилона.

А еще Хамид, якобы, особо чтил одно из местных божеств и в дни, когда ему положено было особенно истово поклоняться, грабежи в городе прекращались, гулящие женщины не работали, и ни в одном кабаке нельзя было купить вина.

И вот теперь выяснилось, что человек, при упоминании имени которого у большинства обывателей отнимались ноги и перехватывало дыхание, был знаком с самым респектабельным банкиром Вавилона. Но как такое могло произойти? Может быть, Офир Эгиби подвергался шантажу с его стороны? Тем более, если учесть, что хозяин дома послал также и за Сорбоном. Этого служаку Кайс уже видел в театре. Когда выяснилось, что один из арестованных – Эгиби, он наорал на подчиненных и извинился перед главой торгового дома.

Размышления юноши были прерваны протяжной и развязанной тирадой:

– Ваше богатейшество, каждый раз, когда я вхожу в этот дом, не перестаю восхищаться. Жаль, что у меня никогда не будет такого же. В этом есть какая–то бесконечная несправедливость. Мы занимаемся одним и тем же делом – грабим людей. Я делаю это при помощи кинжала, а ты, давая деньги в долг. При этом один из нас – уважаемый обществом человек, а второй – вор. И ведь спроси у людей на улице, кто есть кто, мнения, думаю, разделятся поровну.

– Да ты, я смотрю, стал философом, – в тон главе бандитского сообщества ответил Эгиби.

Кайс не удержался и рукой чуть отодвинул загораживавшую обзор портьеру. Хозяин дома по–прежнему полулежал на мраморной скамье, устланной матрасом и подушками. Его ночной посетитель стоял, уперев руки в бока. На лице его играла нахальная улыбка. Самый разыскиваемый преступник в стране не отличался яркой внешностью. Глазу не за что было зацепиться.

– Я принес твою долю за этот месяц, – Хамид бросил на невысокий столик, стоявший рядом с ложем Эгиби, увесистый гулко звякнувший мешочек.

– Оставь это себе.

– Подарок? С чего такая щедрость?

– Это плата за работу. Мне нужно, чтобы ты в точности выполнил все, о чем я сейчас скажу. Сегодня за час до рассвета по северной дороге по направлению к городу у второго канала будет идти караван. Три верблюда, один погонщик, четверо сопровождающих на лошадях. Всего пять человек. Все вооружены. Они должны умереть.

– Очередные конкуренты? Как–то маловато для серьезного груза. Что везут? – в голосе Хамида прозвучала живая заинтересованность.

– Ничего. Это мой караван. Возвращается домой без товара. Они меня обманули и должны поплатиться. Объяснять не буду, просто сделай. И сделай это сам, – в голосе Эгиби прозвучали железные нотки.

Выдержав небольшую паузу, он твердо повторил:

– Я не шучу. Сам. Никто не должен уцелеть. Тела сожги.

– Будет сделано, – протяжно произнес Хамид, – времени не так много, надо идти.

– Иди. Доклад мне нужен будет сегодня же. Как исполнишь, сразу возвращайся. Не медли.

Хамид забрал кошелек и бесшумно вышел. Почти сразу же раздался голос египтянина, который, видимо прятался где–то поблизости:

– Людей жаль.

– По–другому нельзя. Ты это знаешь, так к чему лишние слова? Нам следует подумать о том, кто займет его место.

– Скорее всего Рыжий Грек. Говорят, он недавно появился здесь и уже успел стать правой рукой Хамида. Правда, в последнее время отношения между ними стали натянутыми.

– Он правда рыжий и правда грек?

– Редкое сочетание, хозяин, но это так.

– Когда все случится, встреться с ним и поговори, – сказал Эгиби, – если найдешь с ним общий язык, мы его поддержим. – Сорбон пришел?

– Должен быть с минуты на минуту.

– Принеси записи о его долгах.

– Все уже здесь.

Кайс услышал глухой перестук перебираемых в руках глиняных табличек. На какое–то время воцарилась тишина, и у юноши появилась возможность обдумать услышанное, а главное, решить, что делать дальше. Совершенно очевидно, что людей надо было спасать. Но для этого нужно сначала самому выбраться отсюда живым.

Караванщики, чтобы там не говорил Эгиби, ни в чем не виноваты. Ясно, что они занимались доставкой в какое–то тайное место сокровищ банкира. Хозяин дома был сказочно богат. Раз он распродал почти всю свою недвижимость, поля, ирригационные каналы, рудники, то сумма вырученного за все это должна быть поистине астрономической. Эта мысль будоражила воображение, но Кайс вынужден был одернуть себя. Во–первых, богатство, пусть, и сопоставимое по своим размерам с казной целого царства, было чужим. И каким бы ни был злодеем Эгиби, сам этот факт не делал отбор денег у него делом праведным. Или делал? Ответить на этот вопрос вот так сходу не получалось. Во–вторых, стыдно было думать о деньгах, когда на кону стояли жизни пяти людей. К тому же банкир говорил что–то и о поиске замены Хамиду. Значит, его тоже скоро не станет. Бандита, конечно, не жалко, хотя и он ведь тоже – живой человек.

Раздались громкие, по–военному чеканные шаги.

– Спасибо, что пришли, – произнес Эгиби.

– Был рад! Как только узнал... сразу же... – запинаясь, затараторил начальник гарнизона.

Юноша вновь аккуратно выглянул из–за занавески. Подобострастная суетливость говорившего резко контрастировала с его внешней брутальностью. Высокий, массивный, своими повадками он походил на кабана. Кайс вспомнил, что подчиненные так и звали его за глаза. Жгучие брови в форме чайки, расправившей свои крылья, расходились в стороны и вверх над тонкой переносицей, дававшей начало узкому крючковатому носу. Примечательными были и губы – пухлые, как у стареющего развратника, и при этом ярко красные, как накрашенные.

– Дело не терпит отлагательств, – произнес Эгиби.

– Я все отдам! Непременно! Обязательно! Даже не сомневайтесь.

– О чем вы, дражайший Сорбон? Если о своем долге, то я никогда и не сомневался в вашей платежеспособности. Как можно не доверять такому поборнику порядка и блюстителю справедливости, как вы. Я, собственно, не об этом... Хотя спасибо, что напомнили. Где–то здесь был договор, – банкир взял лежащую на столике табличку, – 34 мины серебра. Как же, как же, припоминаю. На них, кажется, был куплен прекрасный дом в Тимане. Престижное место: на берегу реки, и сад на холмах – черешневый. Ах какие в тех местах черешни! Сказочное место, просто волшебное. С учетом процентов, стало быть, долг на сегодняшний день составляет 45 мин.

– Все так, но до уплаты еще полгода. И сумму эту я найду, – громко, но как–то без уверенности в голосе произнес служака.

– А знаете, что, любимейший вы мой, я вот только сейчас подумал: пожалуй долг–то этот можно было бы и простить. Да, да, не удивляйтесь. Взамен же я попрошу об одной услуге. И даже не для себя, как вы могли бы подумать: для государства. Мне самому от вас ничего не нужно.

– Что надо сделать?

По тону Сорбона было ясно, что он готов на все.

– Только исполнить свой долг. Не передо мой – перед обществом. Из достоверных источников мне стало известно, где сегодня на рассвете можно будет застать Хамида. Убив его, вы покараете главного врага всех торговцев в нашей стране. Знали бы вы, сколько этот подлец докучал мне и таким же, как я. Так что польза, как видите, для Торгового дома Эгиби будет очевидной, и о вашем долге я тут же забуду. Верну вам договор. Сами его и разобьете.

– Лучше и не придумаешь! – вскричал Сорбон. – Одно только слово – где его искать?

– Устройте засаду на рассвете на северной дороге по пути от первого канала к городу. Они будут возвращаться в Вавилон – не больше пяти всадников, с ними еще пять лошадей и три верблюда.

– Не сомневайтесь, солнце не успеет подняться к зениту, как Хамид будет сидеть на колу на площади перед дворцом. Сорбон свое дело знает.

– А вот этого делать не надо, – поспешно заговорил Эгиби, – негодяя должна настигнуть неотвратимая кара.

– Верно! И умирать он должен долго и мучительно на виду у жен и детей тех, кого он грабил и убивал. Таков закон!

– Не хотелось об этом говорить. Дело в том, что мне нечем доказать свои слова, а зная вашу приверженность букве закона... Ведь каждое обвинение должно быть доказано, иначе тому, кто его выдвинул грозит ровно такая же кара. Так вот, у Хамида есть очень высокопоставленные покровители. В этом я уверен, но имен их назвать не могу. Если его доставить в город, то велика вероятность, что он сбежит из–под стражи. До суда дело не дойдет, а другой такой возможности покарать злодея, боюсь, не представится. Знали бы вы, сколько мне стоило трудов и сил найти осведомителя в его окружении! Нужно непременно убить его на месте. И всех, кто будет с ним. Так ли уж важно, как он умрет? Главное ведь, чтобы свершилось правосудие. Конечно, за живого мерзавца назначена намного большая награда, но с учетом долга, который будет вам прощен ровно в тот самый момент, когда Хамид перестанет дышать...

– Задушу! Собственными руками! – прохрипел Сорбон.

– Рад слышать, что мы договорились, – Эгиби бодро поднялся и обнял начальника стражи. – Как сделаете дело, непременно приходите. Буду ждать.

Сорбон вышел, и слуга банкира вновь заговорил:

– Откуда вы знаете, мой господин, что с Хамидом будет только четыре человека?

– У него свои собственные понятия о чести. Раз противников будет пятеро, то и их должно быть столько же – не больше. Иначе потом скажут, что король воров испугался. Теперь, Фансани, осталось самое важное, – банкир впервые за все время называл слугу по имени, – ты сходил к ювелиру?

– Да, мой господин.

– Покажи.

Управляющий передал банкиру, как показалось Кайсу, довольно тяжелый, завернутый в ткань прямоугольный предмет. Своей формой он напоминал дощечку, и почти полностью умещался на ладони. Эгиби развернул сверток. Внутри была небольшая, сделанная из золота, табличка. Она тут же весело заблестела в лучах светильников. Загадочный предмет был покрыт какими–то символами.

– Греческий алфавит, – поглаживая кончиками пальцев вдавленные в пластичный металл знаки, сказал Эгиби, – где исходный текст?

– Вот он, – Фансани протянул хозяину папирусный свиток, – я внимательно все проверил. Соответствие полное.

– Ювелир мог скопировать его? – спросил Эгиби.

– Исключено. Я все время находился рядом и наблюдал за его работой от начала и до конца.

– Но он мог запомнить символы. У таких людей должна быть исключительная тактильная память.

– Даже если так, он все равно никогда не сможет понять, что здесь написано, – позволил себе улыбнуться управляющий.

– Что верно, то верно, – задумчиво произнес хозяин дома.

Казалось, что в этот момент он принял какое–то решение. Его манера говорить вновь изменилась.

– Знаешь, я много изучал обычаи персов. При ведении дел важно знать о своих партнерах как можно больше. Они верят в существование птицы Сен–Мурх, покровительницы их древней родины. Она сидит на вершине священной горы. Никто, кроме избранных магов, ее не видел, но изображение птицы цари помещают на своих знаменах – с головой собаки, с женской грудью, с мощными когтистыми лапами, с огромным хвостом. На горе, говорят, есть дерево со всеми семенами мира. Когда Сен–Мурх бьет крыльями, они разносятся по свету, сея повсюду жизнь. Сама же она смертна. Отведено ей жить ровно семьсот лет. Незадолго до этого срока появляется золотое яйцо – всегда только одно. Сен–Мурх высиживает его и вскоре из скорлупы на свет вылупляется птенец. Всегда рождается только сын. Когда он подрастет, отец бросается в огонь и сгорает в нем, чтобы дать дорогу новой жизни. Приносит себя в жертву. Иначе нельзя, понимаешь? Я вот долго думал, об этой истории. Мне сейчас, конечно, не семьсот лет, а всего лишь семьдесят, но и я ведь достиг того возраста, за которым лишь разрушение и смерть. Ты же знаешь, я был бездетным. А десять лет назад боги подарили мне сына. Он уже подрос. Так не пора броситься в огонь?

Слуга молча слушал. В глазах его стояли слезы.

– Я принял решение. Нет, нет, не покончить с собой. Пока дело до этого не дошло и, будем надеяться, что не дойдет. Я решил дать тебе свободу. Завтра поедешь и оформишь все необходимые документы. Ты больше не раб.

– Но я не хочу вас покидать, – едва не зарыдав, произнес Фансани.

– Я и не заставляю тебя. Оставайся со мной, сколько тебе угодно. Лучшего слуги, чем ты, мне не найти. Впрочем, заговорились мы, – наигранно веселым тоном продолжил Эгиби, – с делами покончено. Пора ужинать. Как получились перепела в кроликах и в вишневом соусе?

– Уверен, они восхитительны.

– Так пусть подают.

Хозяин и слуга покинули двор, и Кайс смог выскользнуть наружу. В саду он на секунду замешкался, выбирая направление, а затем быстро зашагал к тому месту, где должен был расти платан. Когда он был буквально в десятке шагов от дерева, в кустах блеснула пара ярко зеленых глаз. Юноша побежал вперед, подпрыгнул и одной рукой зацепился за ветку. Из темноты на него бросилась большая, размером с теленка, кошка.

Остро отточенные зубы сомкнулись на кожаном башмаке. К счастью, задник, в который вцепилось опасное животное, был с двух сторон обвит металлической скобой. Кайс, повиснув на одной руке (во второй он держал розовый куст), попытался высвободиться. Кошка зло прорычала что–то в ответ, напряглась всем телом и попыталась мотнуть головой из стороны в сторону. Тогда юноша со всего размаха ударил второй ногой по свирепой морде.

Раздался визг, и челюсти, сжимавшие ботинок, тут же разжались. Еще через несколько секунд молодой человек перемахнул через забор.

****

Если вам понравилась книга, то купить полный текст Вы можете на сайте Amazon.com: http://www.amazon.com/dp/B00MENNLRU

Свои пожелания, мнения, впечатления можете отправить автору по адресу: krater@egibi.ru

Заметили опечатки? Пишите по адресу: admin@egibi.ru

Сайт, посвященный книге: www.egibi.ru


Заметки

[

←1

]

Примечания

Имя Фарух переводится «радостный», «веселый». (Здесь и далее примечания автора)

[

←2

]

Дарбука — старинный, похожий на барабан ударный музыкальный инструмент. Широко распространен в арабских странах и на Ближнем Востоке.

[

←3

]

Канун — старинный щипковый музыкальный инструмент. Повсеместно встречается в арабских странах и на Ближнем Востоке.

[

←4

]

Роберт Кольдевей (1855-1925) — великий немецкий ученый, археолог, открывший руины Вавилона.

[

←5

]

Гертруда Белл (1868-1926) — великая британская путешественница и шпионка, основательница Багдадского музея.

[

←6

]

«Симург» - существо из иранской мифологии с головой сокола и женской грудью, иногда с чертами дикой кошки или собаки. Здесь «Симург» - это марка автомобиля, массово выпускавшегося в Иране во второй половине прошлого века.

[

←7

]

Лахама — в шумерской мифологии демон подводного мира. Возможно, изображался в виде получеловека-полурыбы.

[

←8

]

Махаут — погонщик слонов в Индии.

[

←9

]

Бессмертные — элитные воинские части державы Ахеменидов, сражавшиеся как в пешем строю, так и конными. Формировались, как правило, из детей персидской знати. Считалось, что, несмотря на потери, их всегда было ровно десять тысяч. Место погибшего сразу же занимал другой кандидат. Отсюда и название.

[

←10

]

Считается, что именно древние персы изобрели казнь на столбе. Изначально приговоренных прибивали к дереву. Позднее форма орудия казни менялась. От персов ее переняли греки, а затем римляне. В древнеримской традиции наибольшую известность приобрела казнь на кресте, как частная разновидность казни на столбе.

[

←11

]

«Недавно девушке исполнилось шестнадцать» - в Древней Греции рано выходили замуж. Шестнадцать лет — возраст, когда уже давно полагалось заводить свою семью.

[

←12

]

Палестра — спортивная школа в Древней Греции. Как правило, в ней занимались только мальчики с 12 до 16 лет, но были и исключения.

[

←13

]

Киликия — юго-восточная часть Малой Азии. В настоящий момент территория поделена между Турцией и Сирией.

[

←14

]

«...принесли на алтарь свои локоны» - здесь означает «расстались с юностью». Обычай, существовавший у древних эллинов.

[

←15

]

«...распустить ее пояс» - здесь означает «расстаться с девственностью».

[

←16

]

«...чувство подобное эросу», мания, строге - древние греки разделяли несколько видов любви. Подробнее об этом можно прочитать ниже.

[

←17

]

Вавилон переводится с аккадского как «Врата бога». Город Бога — один из эпитетов города.

[

←18

]

Нейт — богиня войны и охоты. В древнегреческой традиции отождествлялась с Афиной.

[

←19

]

Амамат — дословно — «пожиратель», «пожирательница». Чудовище с головой крокодила, телом льва и бегемота, которое отвечало за поедание сердец и, следовательно, душ грешников на суде Осириса.

[

←20

]

Великая пустыня — в описываемые времена так называли Сирийскую пустыню, простирающуюся от берегов Евфрата до предгорий Леванта.

[

←21

]

«...стал похож на симурга, высиживающего яйцо» - у Симурга в древнеиранской мифологии, когда подходил срок, всегда появлялось одно яйцо и затем рождался один птенец — всегда мужского рода.

[

←22

]

Каниш — древний город, располагался на территории современной Турции.

[

←23

]

Тутуб — древний город. Располагался не территории современного Ирака, недалеко от Багдада.

[

←24

]

Асклепий — бог медицины и врачевания в Древней Греции, Панацея — дословно «все излечивающая» — дочь Асклепия.

[

←25

]

Лернейская гидра — чудовище, побежденное Герклом. Вместо одной отрубленной головы у нее вырастало три.

[

←26

]

«...впадать в панику» - выражение произошло от Пана – древнегреческого бога скотоводства и пастушества, который с рогами, козлиной бородой и копытами бегал по рощам и лесам и сеял кругом панику.

[

←27

]

Лаконский замок — замок, изобретенный древними греками. В качестве ключа использовалась ручка с тремя зубцами.

[

←28

]

Ойкумена — дословно с древнегреческого «заселенная земля».

[

←29

]

Пелла — город на территории современной Македонии, родина Александра Великого.

[

←30

]

«...с первым утренним восходом Сириуса» - первый восход звезды на фоне утренней зари. В описываемые времена почти совпадал с летним солнцестоянием — 20-21 июня.

[

←31

]

Сариса — длинное копье македонской фаланги.

[

←32

]

Гирканское море — так в древности называли Каспийское море.

[

←33

]

Парменион — знаменитый полководец времен Александра Македонского. Прославился еще на службе у его отца — Филиппа II.

[

←34

]

«...от его героического тезки - царя Спарты» - Леон переводится как «лев». Леонид — «подобный льву» — знаменитый царь Спарты, сражавшийся во главе трехсот воинов против персов при Фермопилах. Отличался атлетическим телосложением.

[

←35

]

Гестия — древнегреческая богиня домашнего очага.

[

←36

]

Каракурт — очень ядовитый паук.

[

←37

]

Канфар — древнегреческий сосуд для питья в форме кубка с двумя ручками.

[

←38

]

Гирканец — житель Гиркании, страны располагавшейся вдоль южного побережья Каспийского моря. Гиркания с древнегреческого переводится как «Страна волков».

[

←39

]

Архонт — здесь — командующий войсками.

[

←40

]

Персеполь — дословно — «Город персов». Столица державы Ахеменидов. Располагался на территории современного Ирана.

[

←41

]

«...как лягушки вдоль границ болота» - «Мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота» - эти слова Платон приписывает Сократу.

[

←42

]

Гея — древнегреческая богиня земли.

[

←43

]

Бактрия — область, располагавшаяся на территории современных Афганистана, Узбекистана и Таджикистана.

[

←44

]

Понт — северо-восточная часть Малой Азии, примыкавшая к Черному морю. Располагался на территории современной Турции.

[

←45

]

Додонский оракул — оракул при храме Зевса в городе Эпире на территории современной Греции. В древние времена соперничал с Дельфийским оракулом. Жрецы строили свои прорицания, интерпретируя шелест листьев священного дуба.

[

←46

]

Слово «орхидея» произошло от древнегреческого «орхис» — «яичко». Эллины прозвали так цветок из-за формы его корней.

[

←47

]

Каплун — кастрированный петух.

[

←48

]

«Царица ночи» - один из эпитетов Иштар.

[

←49

]

Мардук — верховное божество древних вавилонян.

[

←50

]

Богиня любви и власти — еще один эпитет Иштар.

[

←51

]

Сикль — весовая мера серебра, равная описываемую эпоху примерно десяти граммам.

[

←52

]

Яростная львица — эпитет Иштар.

[

←53

]

Бактриан — двугорбый верблюд.

[

←54

]

«...как тогда в Белграде с китайским посольством» - 7 мая 1999 года во время военной операции против Сербии самолет ВВС США «B-2» по ошибке нанес удар по зданию посольства Китая. Погибли три человека. Среди первых, активно обсуждавшихся в прессе версий была ошибка военных. Они якобы использовали старые карты, на которых ранее здание дипмиссии занимала некая сербская правительственная структура. В дальнейшем эта версия была отвергнута.

[

←55

]

Славный Волк — так дословно с немецкого переводится имя Рудольф.

[

←56

]

Лупанарий — публичный дом в Древнем Риме.

[

←57

]

«...на шести официальных языках ООН» - английский, арабский, испанский, китайский, русский, французский.

[

←58

]

«Алле, король под горой...» - он же «спящий король» - традиционный мотив в сказках и легендах многих европейских народов, суть которого заключается в том, что умерший когда-то герой спит под горой и просыпается только в тот момент, когда его родине угрожает смертельная опасность.

[

←59

]

Али-Баба — так в военной среде союзников называли любых иракских местных жителей.

[

←60

]

«...если ботинки останутся: будет, что на могилу поставить» - в американской армейской традиции ботинки погибшего ставят возле могилы.

[

←61

]

Фархуд — Багдадский погром 1-2 июня 1941 года, в ходе которого были убиты, по разным данным, от 180 до 200 евреев. В результате евреи стали массово покидать Ирак, где до этого жили на протяжении тысячелетий.

[

←62

]

Пердикка — полководец и друг Александра Великого. После его смерти формально был назначен регентом.

[

←63

]

Перевод М. Ботвинника и И. Перельмутера.

[

←64

]

Британская Ост-Индская компания — предприятие, созданное для колонизации Индии. Представляло из себя акционерное общество, долю в котором можно было приобрести.

[

←65

]

Тир — основанный финикийцами древний город. Располагался на острове недалеко от побережья Средиземного моря на территории современного Ливана.

[

←66

]

Газа — древний город в Палестине.

[

←67

]

Сузы — один из древнейших городов мира. Располагался на территории современного Ирана.

[

←68

]

Талант — древняя единица измерения веса. В описываемые времена один золотой персидский талант весил 25,2 кг.

[

←69

]

Привет, дружище (фр.)

[

←70

]

Это грандиозная сенсация (фр.)

[

←71

]

Это очень серьезная тема. Русская мафия.

[

←72

]

Современная традиция приписывает обычай поднимать два пальца вверх шотландским лучникам, которые так насмехались над британскими воинами.

[

←73

]

Анахита — богиня плодородия у древних персов.

[

←74

]

Смарагдос — древнегреческое название изумруда.

[

←75

]

Сезам — другое название растения — кунжут.

[

←76

]

Азибо — древнеегипетское имя, в переводе означающее «земля».

[

←77

]

Орхестра — в древнегреческих театрах площадка для выступления актеров.

[

←78

]

Скена — место в древнегреческом театре, которое непосредственно соприкасалось с орхестрой и служило для переодевания актеров.