КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Мат красному королю [Адам Холл] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Адам Холл Мат красному королю

Ход первый

Той ночью, когда погиб Брейн, прошел дождь.

Он хлынул разом, как это бывает летом, заставляя людей поспешно складывать шезлонги, искать укрытия под деревьями, нырять в подъезды, толпиться на порогах магазинов на Оксфорд-стрит и под навесами на автостоянках. Этот короткий и ласковый дождик умерил жар длинного летнего дня перед самым наступлением темноты, умыл и напоил его, отправляя ко сну.

К полуночи небо от Доггер-банки[1] до островов Сцилли снова очистилось, и половинка луны воцарилась на нем словно королева. К трем часам ночи с крыш и тротуаров, где горели фонари, сошел влажный блеск, и пыль вновь завладела городом; но за его пределами листья все еще оставались зелеными и свежими, а там, где над дорогами нависали деревья, сохранились лужи с дрожащим в них отражением луны.

Серая машина, в эти ранние часы больше похожая на привидение, двигалась по направлению к Лондону и вскоре пересекла границу графства Суррей. Часы на панели управления показывали пять минут четвертого. После дорожного столба с указателем «Саут-Нолл» стрелка спидометра полезла вверх, к следующей цифре.

Бишоп смертельно устал. Он ехал почти весь предыдущий день и целую ночь; уже наступало утро следующего дня, и ему приходилось часто моргать, всматриваясь в освещенный фарами участок дороги. Там, где шоссе шло прямо, луч света через несколько сотен ярдов растворялся в темноте, на повороте же быстро набирал яркость, изредка выхватывая светящиеся глаза или взмах крыльев.

Вскоре после Саут-Нолла дорога стала темной. Здесь дождь шел дольше, чем в других местах. Свет фар приобрел желтый оттенок; живая изгородь смотрелась зеленее; шины скрипели на мокром асфальте.

Индикатор показывал, что осталось только три галлона бензина, и Бишоп раздумывал, дотянет ли до Лондона или лучше свернуть на Доркинг-Роуд, сделать крюк в несколько миль и заполнить там бак в работающем ночью гараже. Удлинять путь, однако, не хотелось, и он решил рискнуть. Громадный «роллс-ройс» бесшумно летел сквозь лунный свет, и Бишопу казалось, что даже без горючего он домчит не только до Лондона, но и куда угодно, хоть на край земли. Этот классический автомобиль, созданный конструкторским гением английской промышленности, после трехсот миль пути обретал, казалось, в сиянии луны собственный норов и ему не нужен был бензин, ибо горючее принадлежит к числу тех вещей, которые имеют значение только в дневное время.

На одном из поворотов нолльского холма показалась встречная машина. Сначала фары ее мигали сквозь ветви деревьев, потом вспышки стали ярче. Бишоп притушил огни, но другой водитель не последовал его примеру. Свет фар встречной машины слепил глаза, ярко озаряя серый лимузин и превращая его в сверкающее белое пятно, отбрасывающее блики во всех направлениях. Вспыхнуло даже зеркало, куда свет попал, отразившись, видимо, от заднего стекла.

Совершенно ослепленный, Бишоп дважды мигнул фарами, призывая водителя соблюдать правила хорошего тона. Встречная машина уже надвигалась на него. И тут Бишоп понял, что происходит нечто странное. Он прижался к самому краю шоссе, используя последний свободный участок пространства между крылом автомобиля и крутой стеной скалы, которой ограничивалась дорога. Бишопа это спасло, и тот, другой, стремительно пролетел мимо, чуть не срезав багажник «роллс-ройса».

Бишоп затормозил возле самой отвесной скалы. По другой стороне дороги шла широкая ограда, выкрашенная полосами в черный и белый цвет для лучшей видимости. Бешеная «вентура» врезалась в нее со страшным треском, пробив насквозь. За ограждением начинался крутой, поросший деревьями склон. Когда Бишоп выбрался из машины, «вентура» уже нырнула вниз, а пока он бежал через дорогу, раздался удар такой мощности, что он явно мог быть только последним. Потом стало тихо, слышны были только шаги Бишопа.

Он бежал по мокрым листьям, по белой разметочной линии, по темным тормозным следам, оставленным колесами «вентуры». Дорогу возле сломанного ограждения словно изморозью покрыло мелко битым стеклом. Бросившись в пробоину, Бишоп прикидывал, успеет ли спуститься, прежде чем вспыхнет пламя, и в то же время спрашивал себя: а имеет ли это какое-то значение? Ничего не могло сохраниться от «вентуры», проломившей ограждение на такой скорости, и человек, оказавшись в центре мешанины из металла и дерева, вряд ли имел шанс выжить.

Сбегая по темному, заросшему травой скользкому склону, Бишоп оцарапал скулу о сломанную ветку дерева. Хрустнула попавшая под ногу жестяная банка, и он выбросил вперед руку, чтобы не наткнуться на сук. Внизу слева виднелись темные очертания автомобиля. В тусклом холодном свете луны он был похож на мертвого слона, застрявшего между деревьев. Скрещенные тени ветвей, пятна листьев создавали причудливый узор на земле. Свет дрожал на стальном диске крутившегося колеса — переднего левого, — все еще сохранявшего остатки прежней энергии. Машина лежала на боку.

Бишоп посмотрел на водителя, потом выпрямился и отступил назад. В этом тихом месте двигались только он да колесо. Оно крутилось все медленнее и медленнее, треснувший роликовый подшипник чуть слышно поскрипывал. Взгляд Бишопа отметил, что колесо перекошено. Еще минуту оно вращалось, деформированная его часть вместе с мерцающим на ней листиком отклонялась… отклонялась… отклонялась. Наконец колесо остановилось, но возникла оптическая иллюзия, будто оно медленно двинулось в обратном направлении. Потом даже это обманное вращение прекратилось, и колесо замерло.

Пока Бишоп стоял внизу, с дороги послышались звуки подъезжавшей на большой скорости машины. Она замедлила ход, водитель явно увидел проломленное заграждение и стеклянную изморозь на дороге. Заскрипели тормоза, машина дала задний ход, потом остановилась. Двигатель смолк, хлопнула дверца, эхом прозвучали торопливые шаги.

К разбитой машине кто-то спускался. Толчками приближалось бледное пятно лица; шаг был неровным, ноги скользили по склону. Постепенно прорисовывались подробности: распущенные темные волосы, тускло-красный цвет помады на губах. Поблескивал в темноте браслет.

Бишоп слышал, как женщина перевела дыхание. Она чуть не бросилась к смятой машине, но взяла себя в руки и остановилась неподалеку, глядя на него.

Тихие звуки ворвались в тишину — какая-то жидкость, то ли вода, то ли бензин, закапала, ударяясь о землю. Паузы между каплями становились все короче — кап-кап-кап, удары учащались, быстрее, быстрее, и наконец слились в непрерывную струйку. Потом вновь наступила тишина.

— Здесь уже ничем не поможешь, — сказал Бишоп.

— Откуда вы знаете?

Женщина двинулась к машине, и ему пришлось быстро обойти вокруг и встать у нее на пути. Она снизу посмотрела ему в лицо и вновь спросила:

— Откуда вы знаете?

Решительным жестом он предложил ей отвернуться от машины.

— Вы должны поверить мне на слово.

Некоторое время она стояла совершенно неподвижно, глядя себе под ноги. В воздухе витал запах бензина. Текло явно из бака, а не из радиатора.

Бишоп рассматривал женщину: молодая, стройная, дорого одетая; она, казалось, совершенно забыла о его присутствии, застыла в неподвижности словно сфинкс. Внезапно она вскинула голову и устремилась вверх по склону. На высоких каблуках это было непросто. Бишоп догнал женщину и пошел рядом, помогая в трудных местах — там, где были кусты, где встречалась темная, пропитанная влагой земля. Раз она поскользнулась, и он подхватил ее; в такую теплую ночь рука ее оказалась ледяной.

Они выбрались наверх, к пробитому ограждению. Женщина обернулась, вглядываясь в деревья, и через минуту проговорила ровным, бесцветным голосом:

— Я знала его.

Бишоп бросил на нее быстрый взгляд.

— Да? — сказал он. — Мне жаль…

Она повернулась, и они перебрались через пробоину на проезжую часть дороги.

— Я поеду позвоню в полицию, — сказал Бишоп. — Там, внизу, у подножия холма, есть телефонная будка.

Пока он говорил, женщина отошла легким быстрым шагом и села в свою машину. Дверца закрылась, заработал двигатель. Аккуратно развернувшись, она помчалась вверх по холму. Дорога загибалась на повороте, и поэтому вскоре исчезли из виду даже красные задние огни. Некоторое время еще слышался звук работающего двигателя, но и он наконец стих. Столь быстрое появление и исчезновение женщины показалось Бишопу довольно странным.

Позвонив из телефонной будки, он снова подъехал к дыре в ограждении, выключил зажигание и стал ждать. Полицейские появились через несколько минут: яркий свет фар, нарастающий шум двигателей, шуршание шин по мокрому асфальту. Щелканье дверных замков, торопливые шаги: «Мистер Бишоп?»

Он утвердительно кивнул и выбрался из машины. Когда полицейские пробирались через ограждение, подъехала «скорая помощь»; она смотрелась здесь слишком роскошно со своей сияющей бежевой полировкой и горящим внутри уютным светом. Бишоп пошел вниз по склону. С листьев все еще капала оставшаяся после дождя влага. Внизу два человека осматривали водителя разбитой «вентуры». Бишоп наблюдал за их лицами. Один чуть прищурил глаза, выражение лица другого не изменилось. Можно было подумать, что он видит обычную вещь, что-то вполне нормальное.

Подошла бригада «скорой помощи», и полицейские принялись за свою работу. Пока Бишоп давал краткие показания, прибыл подъемный кран и остановился на краю дороги. Вскоре сквозь деревья пробился луч света, отыскивая разбитый автомобиль. Лица стали казаться еще бледнее.

С дороги послышался чей-то голос. Возле дыры в ограждении сметали стекло. Это напомнило Бишопу эпизод из далекого прошлого: усталый официант собирает остатки битого стекла с пола приблизительно в такое же время. У метлы на дороге тот же шуршащий ритм — медленный и философский: это, мол, не последнее разбитое стекло в мире, завтра будет еще, звонкие осколки — неизбежный продукт жизнедеятельности всякого человеческого сообщества.

Закончив с показаниями, Бишоп полез вверх по склону. Бригада «скорой помощи» уже поднялась вместе с носилками и тем, что было закрыто на них одеялом. За это время прибыло еще несколько полицейских, они измеряли следы, оставленные колесами. Все делалось очень спокойно и споро: люди, переговаривающиеся тихими голосами, витки рулетки, вспышки фонарей, огоньки сигарет, покашливание. До Бишопа донеслось недоуменное бормотание. Он различал только отдельные слова: «Файрстоун»… «Данлоп»… «Микелин»… «Здесь вот развернулся». Поняв, в чем дело, Бишоп подошел ближе.

— Данлопские шины — мои, — сказал он. — Не знаю, какие были у него, а третий след принадлежит машине французской марки «диланж», у нее могли быть шины «микелин». Эта машина подъехала сверху, остановилась, дала задний ход вот здесь, до заграждения. Потом она развернулась на дороге и поехала обратно вверх по холму.

Полицейские кивнули в ответ, еще раз тщательно проверили измерения и теперь, казалось, были удовлетворены. Подъемный кран тяжело разворачивался; он отбывал, не достав разбитую машину; наверное, эту работу оставили на дневное время. «Скорая помощь» давно уехала. Бишоп сел в машину и тоже отправился в путь, окончательно решив свернуть на Доркинг-Роуд и заправиться бензином.

В гараже, пока заполнялся бак, он осмотрел заднее крыло, которое задела «вентура». Повреждение было небольшим, просто вмятина, и на этом месте осталось пятно кремовой краски. В ожидании сдачи Бишоп вспомнил о сером «диланже» и о женщине. Хотелось бы знать, отчего она исчезла таким странным образом, сказав всего три слова, причем скорее для себя, чем для него. И почему она развернулась, не продолжила путь, а направилась обратно — туда, откуда приехала?

Женщина сказала, что знает человека в разбившейся машине. Может быть, они ехали куда-то вместе, друг за другом. Она двигалась за ним; он выбыл, и ей ничего не оставалось, как вернуться. Куда бы они ни ехали, это уже не имело значения.

Бишоп отогнал от себя мысли и отправился домой. Добрался он только к пяти часам, отнял носовой платок от царапины на подбородке и принял холодный душ, смывая с себя все триста пятьдесят миль пути. Уже светало; он задернул шторы и лег в постель, стараясь заснуть. Тело ныло от усталости, но голова оставалась ясной, и сон не приходил.

А подумать было о чем: не только о том, как авария деформирует человеческое тело, придавая ему самые чудовищные формы; не только о том, как бы ему самому разнесло башку, если бы не удалось избежать столкновения, но — и о женщине. О ледяном холоде ее рук, когда он поддержал ее; о спокойствии, с которым она сообщила, что знает погибшего; о том, как она странно уехала.

И еще ее глаза. Ярко-синие на очень привлекательном лице, служащем скорее фоном для них. Когда она смотрела на Бишопа поверх разбитого автомобиля, они были огромными, холодными и спокойными. Они ничего не выражали: ни боли, ни сожаления, ни потрясения.

Бишоп не мог уснуть, к тому же сквозь шторы уже пробивался яркий дневной свет. Но даже если бы было темно, все равно эта женщина лишила его покоя.

Ход второй

Мисс Горриндж стирала пыль с письменного стола. Он был очень большим, сделанным из дуба, и каждое утро требовалось не меньше получаса, чтобы привести его в порядок. Вернее, три минуты на пыль, а остальное время уходило на то, чтобы убрать со стола все, а потом расставить и разложить снова в том же порядке: телефон цвета слоновой кости, стопа журналов, скопившихся за несколько месяцев, сигаретница из сандалового дерева, китайские нефритовые статуэтки, пепельница, табакерка, подставка для сигар, бумага для заметок в футляре, кактусы, несколько зажигалок, ножи для бумаги, книги, скрепки, блок почтовой бумаги, карандаши, сургуч, подсвечники, стеклянные пресс-папье, кусок влажной глины… Мисс Горриндж смотрела на кусок глины. Это что-то новое.

Почти каждое утро на столе появлялось нечто новое. Вчера Бишоп познакомился с Клиффордом Муром, который и сунул ему эту глину. В руках Мура это был несозданный шедевр, материал для гения. В руках же Бишопа он останется куском глины — навсегда. Правда, Бишоп попытается вылепить из него какую-нибудь фигурку, прежде чем выбросит и откажется от мысли быть скульптором. А если он встретит Арнольда Стоковски, на его письменном столе появится виолончель. Или познакомится с каменщиком, и тогда стол украсят ящик цемента и мастерок.

Мисс Горриндж, конечно, мысленно преувеличивала, складывая журналы возле телефона; но как-то раз утром она действительно нашла на этом столе старый водолазный шлем. Бишоп купил его на одном из аукционов, потому что, как он выразился, его интересовали рыбы. Целый день он провел, полируя шлем до блеска, надевая на голову и разглядывая через стекло комнату, словно пьяная сомнамбула. Теперь, перевернутый, заполненный землей и засаженный геранью, шлем превратился в цветочный горшок и висел в небольшом зимнем садике позади дома.

Мисс Горриндж держала в руках комок глины, вдыхая его приятный запах, когда в комнату вошел Бишоп. Было семь часов утра, а он уже оделся.

Взглянув на него, мисс Горриндж спокойно сказала:

— Твои часы спешат. Еще рано.

Бишоп вяло бродил по комнате, заложив руки за спину. Она тихо вздохнула, наблюдая за ним и стараясь определить, в каком он настроении. Настроений у него имелось множество, все разные, но они никогда не проявлялись бурно. Если, например, бешенство, то холодное. На этот раз настроение Бишопа легко угадывалось — знакомое «статическое беспокойство». Что-то случилось ночью.

— Что случилось ночью? — спросила мисс Горриндж.

Бишоп смотрел, как она ставит китайский нефритовый кувшинчик рядом с табакеркой; комок глины лежал на листе бумаги. Он так и знал, что Горри все сразу поймет. Он помнил, как год назад она вошла к нему в комнату и положила на письменный стол телеграмму:

«У острова Тенериф в желудке мертвой акулы найдены покрытые лаком женские ногти. Интересно, Бишоп?»

Через месяц в Кейптауне арестовали стюарда одного из судов, и Бишоп восстановил в памяти факты, чтобы записать их в свой журнал: убийство оказалось не безупречным, не достигло совершенства, поскольку акула сохранила свидетельства преступления; но Горри задала ему тогда работенку. Среднего возраста, консервативная, с дипломом Оксфорда и страстью к вышиванию, родная тетя и одновременно секретарь Бишопа, Вера Горриндж обладала феноменальной способностью чуять фантастическое, невероятное, жуткое и мрачное.

Бишоп не торопясь добрел до стола и уперся руками в край, выискивая среди безделушек свою пенковую трубку. Набивая ее табаком, он пробормотал, не поднимая глаз:

— Мне нравится этот фартук. Очень милый.

— Спасибо, Хьюго.

Она двинулась с тряпкой через комнату к роялю «Бехштейн». Этот фартук с цветочным узором мисс Горриндж разыскала вчера в магазинчике на дальней улочке, где ему не знали цены. Он был сшит из бирманского шелка и стоил пять шиллингов. Продавец называл его «передником». Она чувствовала себя скупердяйкой, когда покупала его.

— Что ты сделал с машиной? — спросила она. — Крыло поцарапано.

Он сидел в резном кресле за письменным столом, откинувшись назад и следя за солнечным зайчиком, поселившимся в викторианском стеклянном пресс-папье.

— Задело рикошетом.

— По чьей вине?

— Другого парня.

В комнате прозвучало тусклое «ля», когда мисс Горриндж стала протирать клавиатуру.

— Ты записал его номер?

— Да.

Она закрыла крышку и взяла вазу для цветов.

— Мне не нравятся вмятины на твоей машине. Потребуй с него хорошую компенсацию.

Вернувшись через полчаса, она застала его все так же сидящим в кресле с рассеянным видом.

— Ты позавтракал, Хьюго?

— А?

— Зав-трак, — мягко повторила она. — Съел что-нибудь?

— Нет.

Мисс Горриндж, покачав головой, снова вышла. Он был в «глубоком трансе», так теперь называлось его настроение. Оно случалось обычно после бессонных ночей. В таком настроении он становился неодушевленным предметом, частью обстановки. Если так продлится до обеда, она смахнет с него пыль тряпкой и оставит до завтрашнего утра.

Бишоп был таким и в обед, но мисс Горриндж принесла с собой дневную газету и рискнула прервать его размышления.

— Хьюго.

— М-м?

— Этот человек — Брейн.

Она уселась за свой письменный стол возле стены. Порядком и тщательностью он так отличался от стола Бишопа, что вряд ли можно было называть одним словом два таких разных предмета.

— Кто? — переспросил Бишоп. Пепел упал с его трубки на брюки. Он осторожно собрал его.

— Дэвид Брейн. Покойный.

— Я его не знаю, — раздраженно ответил Бишоп. — К тому же, раз покойный, то поздно о нем и говорить.

Она принялась читать газету вслух:

— Сегодня рано утром на повороте дороги на Нолл-Хилл, графство Суррей, занесло машину марки «вентура», и она разбилась, упав с крутого склона. Единственным пассажиром в ней был водитель, Дэвид Брейн, тридцати пяти лет, директор компании. Смерть наступила мгновенно. На место происшествия — это один из самых опасных холмов северо-восточной Англии — полицию вызвал водитель другой машины, которую «вентура» слегка задела, когда ее вынесло с дороги. Это восьмая авария на Нолл-Хилл в нынешнем году, причем вторая со смертельным исходом.

Когда мисс Горриндж закончила, Бишоп сказал:

— А-а. Вот как, значит, его звали. Я не знал.

— Не об этом ли ты думаешь все утро, Хьюго?

— Полагаю, об этом, да. — Голос его звучал более определенно. — Хотя нет никаких оснований. Это действительно похоже на несчастный случай.

— А ты сомневаешься, что произошел несчастный случай?

— У меня нет оснований сомневаться. Вообще нет оснований думать об этом. — Он дотронулся до резного орнамента на столе, следя, как отражается в нем солнечный свет. — Но есть тут что-то странное. Как ты догадалась, что я имею к этому отношение?

— По дороге домой ты не мог миновать Нолл-Хилл. Время тоже совпадает. К тому же у машины помято крыло. Ты был тем водителем, который вызвал полицию?

— Да.

Бишоп встал и принялся бродить по комнате, рассказывая о происшествии на холме. Несколько минут было тихо, потом мисс Горриндж сказала:

— Больше всего тебя интересует женщина.

— Верно.

— Какая она, расскажи поподробней.

— Жестокая. Холодная и жестокая. Не знаю, насколько близко она была знакома с этим человеком — Брейном?..

— Дэвид Брейн.

— Но даже если бы она его совсем не знала, должна же была авария как-то потрясти ее. Это было бы естественно. Но что бы там ни происходило у нее внутри, в глазах не отразилось ничего.

— А что было в глазах?

— Секс.

Вера Горриндж обратила к нему вопрошающий взгляд.

— Секс?

— Секс и ничего больше. Думаю, для остального просто не остается места.

— Не хочешь ли ты сказать, что она соблазняла тебя фактически возле трупа?

Бишоп взял в руки книгу и заглянул в нее.

— О, нет. Но глаза, словно ядовитые орхидеи, понимаешь? Глубокие и мерцающие. Глаза нимфоманки.[2]

— Если бы на ней были галоши и пенсне, — осторожно заметила мисс Горриндж, — тебя так же интересовала бы эта авария?

Бишоп отложил книгу и встал, покачиваясь с носка на пятку.

— Нет. Думаю, крушения вообще бы не было, носи она галоши и пенсне. У таких женщин иная природа. Ты понимаешь, о чем я говорю, Горри?

— Ты хочешь сказать, что в такого рода ситуациях встречаются определенного типа женщины?

— Правильно. Нимфоманки подобны невзорвавшейся бомбе, и мужчины приходят в такое неописуемое возбуждение, что либо бегут от них сломя голову, либо пытаются достать из них взрыватель. — Он задумчиво посмотрел на мисс Горриндж. — Жаль, что тебя там не было. Трудно передать ту атмосферу на словах. Если хочешь, можешь считать, что я влюбился в сирену, в бездушную соблазнительницу и стараюсь нагнать таинственности. Думай так, я не стану тебя осуждать.

Мисс Горриндж покачала головой.

— Нет, только не ты. На тебя это не похоже. У тебя слишком чувствительные антенны, и если ты их выставляешь наружу, улавливая изменения в атмосфере, ошибок быть не может. — Она стала вырезать из газеты статью об аварии Брейна. — А вот это в твоем духе. Тебя не мог бы задеть бампером ни пьяный, ни новичок; только мужчина, который связан с такой женщиной. И оба несутся ночью как сумасшедшие.

Она потянулась к скоросшивателю за спиной и подшила туда вырезку из газеты.

— Если это перерастет в расследование, Хьюго, оно станет первым делом, на которое ты вышел сам и совершенно случайно. Такого еще не бывало.

— Да. — Он не слушал.

— Хочешь, чтобы я собрала информацию?

— М-м?

— Ин-фор-ма-ция. Нужна тебе?

Он снова подошел к письменному столу.

— Не знаю, Горри.

Долгое время мисс Горриндж сидела тихо. Она понимала, что Бишоп бродит сейчас там, среди деревьев, где валяется разбитая машина, принюхиваясь к запахам, прислушиваясь к интонациям женского голоса, вглядываясь в ее лицо, вспоминая мельчайшие детали, которые потускнеют и расплывутся к завтрашнему дню, если не ухватить их сейчас и не наполнить живыми пока красками. Его не было в этой комнате. Он снова переместился в графство Суррей с чем-то вроде сачка для бабочек и теперь охотился там за летучими впечатлениями.

Бишоп поднялся так неожиданно, что мисс Горриндж вздрогнула.

— Информация о чем? — энергично спросил он.

— О Дэвиде Брейне, его прошлом. О женщине, кто она…

— Ты сможешь узнать ее имя?

— Думаю, да.

— Прекрасно. Займись этим.

— Это будет нелегко, Хьюго. Я не могу сосредоточиться, когда ты бегаешь по комнате взад-вперед. Может, тебе поехать пообедать? Куда-нибудь подальше, скажем, в Корнуолл?

— Ты ведь знаешь, я только что оттуда вернулся.

Он уже открывал дверь, когда она посоветовала:

— Оставь немного свободного времени. Может, мне удастся договориться, чтобы та женщина встретилась с тобой. Ты хотел бы снова с ней увидеться?

— Да.

Когда Бишоп ушел, мисс Горриндж поставила телефонный аппарат к себе на стол. За следующие два часа она сделала тринадцать звонков и, прежде чем уйти, оставила для Бишопа записку:

Мелоди Карр. Похоже, псевдоним. Настоящее имя, вероятно, Мэгги Хиггенботам. Постараюсь устроить тебе встречу с ней. Ты прав, это не женщина, а порох, настоянный на цианистом калии. Пошла покупать тебе саван.

* * *
Днем Бишоп поспал четыре часа, а когда проснулся, мисс Горриндж все еще не вернулась. Она пришла только около десяти вечера и нашла записку: «Копакабана». Она тут же позвонила в этот ресторан, но ей сказали, что мистер Бишоп пять минут назад уехал домой. Она стала ждать, и как только он вошел, сообщила:

— Я не смогла организовать тебе это знакомство, Хьюго. Но она сейчас в ресторане «Ромеро». Если хочешь, загляни туда.

— Я не член их клуба.

— Тедди Уинслоу мог бы провести тебя.

— Когда?

— Как только ты позвонишь ему.

— Ты творишь чудеса, Горри.

— Нет, просто хорошо работаю.

— Как ты ее нашла?

— Обзвонила всех распутников в городе.

На лице Бишопа появилась запоздалая улыбка.

— Интересный подход. Но я бы не назвал Тедди распутником.

— Как плохо ты знаешь своих друзей, — сказала мисс Горриндж. — Так ты едешь?

— Да. Я много думал об этой катастрофе. И даже додумывал кое-что, фантазировал, чтобы восполнить недостающие детали. — Он забрал себе телефон. — Ну так какова ситуация, Горри?

— Никаких затруднений. Женщина, с которой ты хотел встретиться, сидит сейчас в «Ромеро». Тедди с радостью возьмет тебя с собой в качестве гостя, но платишь ты. Он опять недавно разбил свой самолет и теперь живет на бутербродах.

— А как его шея?

— Пока не сломал.

— Насколько хорошо он знает Мелоди Карр?

— Едва ли вообще ее знает — не испытывал желания познакомиться. Тебя он не сможет представить, но я полагаю, происшествие последней ночи дает тебе право самому подойти к даме. Скорее всего, ее должны одолевать элегантные молодые джентльмены. Тедди говорит, они летят к ней как на огонь. Надеюсь, ты догадаешься пододеть асбестовый жилет?

Мисс Горриндж на этом вышла, оставив Бишопа с телефоном наедине.


Уинслоу ждал на верхней ступеньке «Скайхай-Клаб» — высокий, широкоплечий и краснолицый. Бишоп открыл дверцу машины, и он забрался, устраиваясь на сиденье рядом, как боров в болоте.

— Так и знал, что ты не захочешь войти, — сказал Тедди, жизнерадостно улыбаясь.

«Скайхай-Клаб» — плебейское местечко, где собираются невзрачные дебютанты воздухоплаванья и бывшие офицеры английских ВВС. Поэтому Бишоп тактично ответил:

— Ну, я хотел услышать драматическую историю твоей воздушной катастрофы, а тебе пришлось бы повторять ее при них еще раз для меня. Что случилось-то?

Они ехали по Мэлл-стрит. Уинслоу с мрачным видом ответил:

— Ничего. Даже пожара не было. Просто у меня кончилось горючее, и я плюхнулся в болото в графстве Эссекс. Наглотался тамошней тины. Меня чуть не выставили с позором из клуба… Зачем тебе, черт возьми, потребовалось встречаться с этой женщиной?

— Она меня заинтересовала.

— Она интересует многих мужчин. Настоящая вавилонская блудница. Никогда бы не подумал, что она в твоем вкусе.

Они проехали по Гросвенор-стрит до площади с тем же названием. В середине Парк-Лейн Бишоп увидел серую, с красноватым отливом машину марки «диланж», припаркованную возле «Ромеро».

— Вон ее машина, — кивнул Уинслоу. — Серая безделушка.

Они выбрались из почтенного «роллс-ройса».

— Знаю, — бросил Бишоп.

— Ты знаешь ее машину?

— Да. Видел вчера ночью. — Пока они шли к клубу, он спросил: — Тебе знаком человек по имени Дэвид Брейн?

Уинслоу ответил, что видел его однажды.

— Он погиб сегодня ночью.

Уинслоу внимательно посмотрел Бишопу в лицо.

— Странный ты парень, Хьюго. Куда ни пойдешь, всегда за тобой вьется легкий аромат свежевыструганного гроба. Последний раз, когда мы с тобой ужинали, явился какой-то верзила в сапогах и сказал, что Симпсона или Томпсона вытащили из Темзы и тебе надо идти опознавать останки. И все это — едва мы закурили.

— Но я ведь извинился.

— Не в этом дело. Я в общем-то никогда не знал, чем ты зарабатываешь на жизнь, но теперь начинаю подозревать, что ты первоклассный поставщик клиентов для похоронных бюро.

Они сели за столик недалеко от эстрады. Был понедельник, и народу собралось немного. Небольшой итальянский оркестр что-то ненавязчиво наигрывал, словно напевающий себе под нос человек.

Бишоп сел спиной к стене, и ему было видно почти всех в зале.

— Что будем пить? — спросил Уинслоу. Пухлое лицо его стало задумчивым. Он уже было причислил Бишопа к разряду неуемных бабников, но теперь сюда вплелась смерть, и вечер становился серьезным. Уинслоу это, в общем-то, больше нравилось, но нагоняло тоску.

— Мне как-то все равно, — ответил Бишоп.

— Ну, я бы предпочел бренди.

— Хорошо, давай возьмем бренди.

Уинслоу заказал бутылку, и они закурили.

— Где она? — спросил Тедди.

Бишоп бросил взгляд через левое плечо.

— Вон там. Сидит одна.

Уинслоу медленно повернулся всем телом, кладя руку с сигаретой на спинку кресла.

Мелоди Карр сидела за маленьким столиком у дальнего края эстрады. Перед ней находились бокал и небольшая, украшенная драгоценными камнями сумочка. Женщина спокойно разрывала на части полоску бумаги — очень медленно, рационально и методично: пополам, еще раз пополам и еще раз пополам. Когда слой оказался слишком толстым, она разделила его на две части и принялась рвать каждую стопку в отдельности, не прекращая своего занятия до тех пор, пока клочки бумаги не стали размером с конфетти. Тогда она сложила их в пепельницу и огляделась вокруг, словно вспомнила, что сидит здесь не одна.

Через несколько минут Уинслоу посмотрел на Бишопа с нарочито непроницаемым видом и задал вопрос:

— Как погиб Брейн? Расскажи.

Принесли бутылку бренди. Уинслоу наполовину наполнил стаканы.

— Как насчет имбирного пива? — предложил он.

Бишоп кивнул, и они сделали заказ.

— Его занесло на дороге, — ответил на вопрос Бишоп, — а я проезжал мимо и остановился помочь. Потом подъехала эта женщина.

— Брейн сразу умер?

— Да.

Уинслоу взял стакан в руку, рассматривая сквозь бренди бледный отпечаток ладони.

Бишоп наблюдал за женщиной. На ней было переливчато-синее платье, обнажавшее плечи — довольно загорелые; видимо, немало времени она проводила на солнце.

Уинслоу нахмурился:

— Согласен, Хьюго, она несколько странная особа. Редкая женщина решится прийти сюда одна, сидеть и пить в одиночестве.

— Возможно, она кого-то ждет.

— Ну нет, он должен был встретить ее где-то, по крайней мере у входа, и привести сюда. К тому же, разве похоже, чтобы она кого-то ждала?

— Не похоже, — согласился Бишоп. Уинслоу слегка раздражал его. Хотелось просто посидеть, подумать, понаблюдать за женщиной.

— А что связывает ее с Брейном?

— Она сказала, что знала его.

— Очень близко?

— Не знаю, — ответил Бишоп. — Но чутье подсказывает мне, что близко.

Круглое красное лицо Уинслоу качнулось, когда он осматривал зал.

— Не сказать, чтобы она была в глубоком горе. Даже если она его мало знала, могла бы побольше погоревать. Такое впечатление, что она здесь что-то празднует, спокойненько пьет сама с собой.

— Пожалуй, именно этим она и занимается, — согласился Бишоп.

Минут десять они сидели, не проронив ни слова. Бишоп имел возможность рассмотреть женщину. Уинслоу выпил еще два бренди и стал чувствовать себя свободнее. Он почти не пил последние два месяца, с тех пор как разбил самолет, поскольку угодил он не в болото, как говорил, а в коровник. Пламя охватило самолет, пока он старался вытащить свое большое тело из кабины и сползти с рухнувшей крыши. Под ней были коровы; они мычали и ревели не переставая. Уинслоу пробился сквозь огонь и сделал все возможное, чтобы помочь работникам фермы вывести животных. Пять коров они спасли. Две сгорели.

Друзьям Уинслоу не рассказывал этого. Те, кому довелось прочитать несколько строк в газете, поворчали на его счет и всё. Остальные, такие, как Бишоп, поверили, что он приземлился в болото. Уинслоу не хотелось рассказывать о пожаре и о коровах. Он очень жалел их, они были такими кроткими. Долгое время будет его преследовать их мычание, эти предсмертные звуки, доносившиеся из клубов дыма и пламени…

Он налил еще бренди в оба стакана и сказал:

— Давай, Хьюго, действуй. Иди к ней прямиком и представься. Разве не для этого я тебя сюда привел?

Бишоп ничего не ответил. Он весь ушел в свои мысли. И Уинслоу знал, что с таким же успехом мог бы говорить сам с собой все то время, пока на худом тонком лице Бишопа сохранялась непроницаемая маска.

— Ты пришел сюда не ради меня, — задумчиво пробормотал Уинслоу. — Если бы она сидела в другом клубе, скажем в «Тулио» или в «Золотой луне», ты обратился бы к Бобу Личу или Тони Коксу, и я бы даже не узнал, что ты вернулся в город, пока не прочитал бы твое имя в какой-нибудь газете. Но вот мы здесь, и она тоже тут. Непреодолимая сила пришла… пришла в соприкосновение с непреклонной… непреклонной… чем?

— Волей.

Уинслоу вскинул свою большую красивую голову.

— А, так ты слушаешь… — Он серьезно смотрел на Бишопа. — Это мой последний бокал! Не хочу набраться, а то что-нибудь пропущу. Сегодня здесь сошлись два компонента взрывоопасной смеси, они в любой момент могут соединиться. И я хочу быть достаточно трезвым, чтобы оценить ударную силу этого взрыва.

Бишоп улыбнулся. Ему нравился Уинслоу. Он хотел расспросить его о крушении, о болоте, узнать, откуда на его левом запястье шрам от ожога, но знал, что это бесполезно. Уинслоу всегда предпочитал хранить свою жизнь в секрете.

— Никакого взрыва не будет, Тедди, — сказал Бишоп.

— Но я на тебя полагаюсь.

— Нет, я ненадежный.

Уинслоу покачал головой и закурил сигарету.

— Мне уже приходилось раньше видеть тебя в деле. Поэтому я просто считаю до десяти и потом прячу голову.

Бишоп повернулся и взглянул поверх сцепленных рук.

Мелоди Карр сидела, глядя в никуда. Бишоп подумал, что если бы все сейчас встали и ушли из-за столов, Мелоди Карр осталась бы так же сидеть со своими обнаженными загорелыми плечами перед бокалом и пепельницей, заполненной крошечными клочками рваной бумаги. Она не видела огней, не слышала музыки, не чувствовала тепла, не ощущала присутствия людей. Никакой приятель к ней не придет. Никто не заговорит с ней, не потревожит, не решится вторгнуться в это маленькое царство тишины и покоя. Она уединилась в отдельной комнате с невидимыми стенами, дверь в которую была заперта для других.

Прошло довольно много времени, прежде чем Уинслоу спросил:

— Какое самое первое слово ты от нее услышал?

Бишоп удивился направлению его мыслей.

— Она спросила, откуда я знаю, что Брейн мертв, — ответил он.

— И откуда ты знал?

— Иногда смерть бывает не такой уж невидимой.

— О боже. Это может случиться с каждым. Когда-нибудь произойдет и со мной. Как-то мне пришлось учить одного малого управлять самолетом. А он врезался в землю на полной скорости. Месяцами я просыпался каждую ночь и не мог больше заснуть. Просто лежал и пялился в темноту, туда, где, слава богу, все еще был потолок. Понимаешь?

— Да.

— Интересно, если я выпью еще стаканчик бренди, станет лучше или хуже?

— Чем что?

— Чем сейчас.

Бишоп ничего не сказал. Без каких бы то ни было оснований он вдруг понял, что через минуту женщина обернется и посмотрит в его сторону. Она все равно не увидит его, как не видела и тогда ночью среди деревьев, потому что у нее перед глазами стоял Брейн.

С нарочитой значительностью Уинслоу проговорил:

— Лучше. Теперь, кажется, лучше… — Он налил себе еще.

Бишоп сидел напряженно, весь собравшись. Мелоди Карр поворачивала голову, смотрела на людей. Нет, не на них, а просто в их направлении. Бишоп ждал, наблюдая за медленным, спокойным движением ее головы. У него возникло странное ощущение, будто он плохо спрятался и каждую минуту ждет, что его вот-вот обнаружат.

Она смотрела на столы вдоль края эстрады. Оркестр заиграл «Изабель». Пятно голубого света упало на микрофон. Итальянец в белой шелковой блузе затянул песню. Голова женщины продолжала чуть заметно поворачиваться, и вдруг глаза их встретились; они с Бишопом смотрели друг на друга поверх ярко освещенных цветов.

Он ошибся, она его увидела и узнала.

— Нет, — проговорил Уинслоу. — Нет, мне стало хуже. Ты нагнал на меня хандру, рассказав…

Бишоп не слушал. Слова шли откуда-то издалека, он не слышал их так же, как не слышал пения маленького итальянца.

Внезапно женщина опустила глаза, уставившись на свои руки, лежащие на столе.

Бишоп расслабился.

— …здесь на прошлой неделе, — долетел до него голос Уинслоу. — Восходящая звезда «Рэнк-организейшн».[3] Но взгляды завораживает, понимаешь. Шестицилиндровые бедра и буря эмоций. Меня ей представили.

Бишоп поглядел на него.

— Да? — спросил он.

Уинслоу кивнул и сказал тихо, размеренно и серьезно:

— Я никогда не привыкну к красивым женщинам. Мне нравится смотреть в их глаза — синие или зеленые, карие или золотистые, мне нравится, как они смотрят, знаешь, так по-особому, достаточно глубоко, чтобы взять мужика за живое, мне нравится, как блестят у них волосы, как они ходят, даже как просто стоят… — Он опустил лоб на сцепленные руки и закрыл глаза, словно ослепленный сиянием. — Если бы они поняли… все, что нам от них надо — смотреть на их красоту, на этот их удивительный дар. Хотя… за ним нередко скрываются жуткие пороки, потому что все они суки в душе. Те, у кого есть душа. — Он открыл глаза и хмуро глянул на Бишопа.

Но от того осталось одно воспоминание, угасающее на фоне стены. Сам Бишоп, видимо, давно исчез.

Уинслоу развернулся на стуле. Понадобилось полсекунды, прежде чем ему удалось скорректировать зрение и направить взгляд в глубину зала. Бишоп двигался вдоль края эстрады. Столик за пятном сиреневого света был пуст. Остались только стакан и пепельница с обрывками бумаги.

Ход третий

Они подошли к двери почти одновременно.

— Добрый вечер, — проговорил Бишоп.

Мелоди Карр обернулась.

— Добрый вечер?

Глаза ее смотрели так, будто не узнавали. В них вообще ничего не было, кроме холодной яркой синевы.

— Я Хьюго Бишоп. Мы виделись с вами прошлой ночью.

— Да, конечно.

— Я подумал, может быть, смогу для вас что-то сделать.

Обращенный на него внимательный взгляд был совершенно спокоен.

— Сделать? — со сдержанной вежливостью произнесла она.

Оркестр позади них перестал играть, итальянец закончил песню. В наступившей тишине прозвучал чей-то смех. Люди расходились с танцевальной площадки.

— Да, — сказал Бишоп. — Кажется, он был вашим другом.

— Дэвид?

— Да.

Она опустила глаза точно так же, как тогда, когда они стояли возле разбитой машины, и минуту молчала. Бишоп почувствовал движение за спиной. Кто-то шел через арочный проход. За ее плечом бледным пятном расплылась белая рубашка официанта. Разговор над столами стал громче. Мелоди подняла глаза, и он опять утонул в их холодной прекрасной синеве.

— Да, Дэвид был мне другом. Вы знаете его?

Настоящее время прозвучало совершенно неожиданно и странно.

— Нет. Я не знал его.

В глазах невозмутимой красавицы проснулось какое-то чувство. Она изучающе посмотрела на Бишопа и через минуту сказала:

— Очень любезно с вашей стороны предложить помощь. Но тут совсем другой случай, никто ничем теперь не поможет. Однако все равно спасибо.

Опять заиграл оркестр. Бишопу не оставалось ничего, кроме отступления, но прежде чем он успел попрощаться, ее тихий голос произнес:

— Мне хочется танцевать. Именно этот танец.

Он, видимо, не сумел скрыть удивления, потому что она добавила:

— Или, может быть, вы не один?

— Нет. Просто слишком неожиданно мне выпало такое удовольствие.

Они стали пробираться к музыкантам. Площадка была небольшой, уединенной и интимно освещенной. Мелоди повернулась к Бишопу, и они двинулись в танце так легко, слаженно и непринужденно, словно весь вечер провели вместе.

Она больше не смотрела на него. Глаза ее затуманились, она молчала; ни одного, даже тихого звука не сорвалось с ее губ. Бишоп поглядывал на нее и через некоторое время понял, что на самом деле Мелоди не здесь, не с ним. Первое его впечатление, возникшее от того, что они оба легко нашли общий ритм, оказалось обманчивым.

Она по-прежнему была одна и все же… как бы не одна.

Он вспомнил, как мисс Горриндж говорила о его «чувствительных антеннах». И теперь он мысленно выставил их во все стороны, улавливая эту атмосферу, странную, как сон. Через две минуты сознание его холодно и ясно засвидетельствовало: Мелоди одна, но не одинока. Хотя он, Бишоп, держал ее за талию, двигался с ней под музыку, танцевала она с кем-то другим.

И у него возникло странное чувство, будто он принял облик умершего. Не очень-то приятно сознавать, что тебя сознательно превращают в другого. А если этот другой к тому же мертв, то вдвойне неприятно.

Он специально сбился с шага, и она подняла глаза.

— Прошу прощения, — сказал Бишоп.

В ледяной синеве глаз проступало сознание времени и места. Мелоди быстро улыбнулась в знак прощения. Ритм музыки, казалось, сам вел их за собой. Она крепко пожала его руку и подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Вы сказали, вас зовут Хьюго… Простите, но играл оркестр, и я…

— Хьюго Бишоп.

Она смотрела куда-то поверх его плеча, но взгляд уже больше не туманился.

— Мы собирались прийти сюда сегодня с Дэвидом. Некоторое время я сидела за столом, представляя, что он делает заказ. А теперь вот танцую с вами, а не с ним. — На лице ее появилась слабая улыбка. — Это что-то новое.

Они, танцуя, двигались мимо ее столика. Бишоп видел клочки бумаги. Официант взял пепельницу, чтобы вытряхнуть содержимое.

— Ему такая перемена показалась бы забавной, — говорила она. — Жаль, что вы его не знали. В нас троих есть что-то общее.

— Такие сравнения я нахожу несколько мрачными.

— Конечно, так и должно быть. Ведь вы видели только то, что от него осталось. — Холодок пробежал по спине Бишопа. Ее тон был таким небрежным. — Пожалуйста, скажите мне… он успел почувствовать смерть?

— У него не было на это времени.

Рот Мелоди скривился.

— Я рада. Мучений никто не заслуживает.

Она держалась близко к нему. В ее танце не было заученности, чувствовалась природная естественность. В мягких, сильных движениях тела угадывалась радость того, что она жива. Трудно было, танцуя с Мелоди, говорить о смерти.

— Очень хорошо, что вы не позволили мне на него посмотреть. Он бы поблагодарил вас за это. Вы сказали, что никогда не видели его?

— Нет, не видел.

— Дэвид — одно из последних чудесных животных, очень похожее на его собственную машину — слишком мощное, чтобы бежать и не разбиться.

— Он ехал очень быстро…

— Да, я знаю. Он всегда так гонит. Я сочинила ему эпитафию: «Он сам высек молнию для себя — гнева Господня ему было мало».

Улыбка все еще кривила ее губы.

— Жаль, что я не знал его. Судя по всему, это был интересный человек.

— Не жалейте. Знать Дэвида Брейна далеко не всегда было приятно. У него был свой собственный мир. Он его раскручивал, расшатывал до тех пор, пока все не разлетелось на куски. Некоторым из нас удалось спастись.

Музыка закончилась. Когда они шли с площадки, Мелоди сказала:

— Вы удивились, когда я захотела танцевать. Почему?

— Я обрадовался.

— Спасибо… и все же вы удивились.

— У меня создалось впечатление, что вы чувствовали себя здесь очень одиноко; я не мог решиться даже заговорить с вами. Если бы вы пришли сюда развлекаться, танцевать, вас сопровождал бы рой поклонников. Но вы пришли не для этого, и я был чужим.

Они стояли в арочном проеме. Вьющиеся растения поднимались вверх, оплетая решетку, натянутую на опоры. Скрытые лампы имитировали лунный свет. Он отражался в глазах Мелоди.

— Да, вы чужой. Но в определенном смысле вы ближе мне, чем кто-либо еще в этом мире. Вам кажется это странным?

— Да, — осторожно ответил он.

Она покачала головой. Темные волосы качнулись в лунном свете.

— То, что произошло с Дэвидом, ужасно. Всякая смерть — насилие, даже если она тихо приходит во сне к старику, потому что для человека это означает крушение его мира. А весь внешний мир никогда не бывает больше того, что существует в сознании одного человека. Поставьте палец перед глазами, и половина Лондона для вас исчезнет, — Мелоди не отводила взгляда; искренность и возбуждение в ее глазах завораживали Бишопа.

Она тронула его руку.

— Когда рухнул его мир, рядом были только вы. Вы видели то, что совершенно перевернуло мою жизнь. Я теперь тоже попала в другой мир. Я растеряна, испугана, словно мне надо идти в другую школу. А вы стали связующим звеном, ниточкой между двумя мирами.

Она вряд ли понимала, что говорит. Какой-то бред, самообман. Бишоп понимал, что если женщина с ясным умом, какой была Мелоди Карр, ищет спасения в снах наяву, тому может быть только одна причина. Ее беспокоит гибель Брейна, она не бездушна и не безразлична. И сюда, в ночной клуб, она пришла менее чем через двадцать четыре часа не потому, что хотела повеселиться. Она пришла потому, что ей было жутко.

И он спросил напрямую:

— В глубине души вы несчастны. Правда?

Мелоди смотрела на него секунду… две… три. Под взглядом этих ясных холодных глаз возникло ощущение, что время остановилось и никогда не двинется снова.

— Нет, — проговорила она наконец. — В душе я счастлива. Душа моя поет.

И она не лгала. Правда еще никогда не являла себя с такой откровенностью.

— Я не сразу пойму это, — сказал Бишоп. — Мы видим друг друга второй раз.

— Вы хотели бы встретиться со мной еще?

— Очень.

— Я найду ваш телефон в справочнике?

— Да.

— Тогда я вам как-нибудь позвоню. О’ревуар.

Он слегка поклонился и смотрел ей вслед, пока она шла к выходу. Потом вернулся к своему столу. Уинслоу сидел у стены, закинув голову на спинку кресла, и курил, пуская дым кольцами. Полуприкрыв глаза, он рассматривал зал. Бишоп сел рядом и налил бренди.

— Многие пришли сюда совсем не для того, чтобы танцевать. А уж она — тем более, — сказал Уинслоу. — И все же танцевала. Что ты с ней сделал? Приставил револьвер к ее роскошным бедрам?

Бишоп потягивал из бокала, глядя на танцующих.

— Она сама предложила, — задумчиво ответил он.

— Будь я проклят, если что-нибудь понимаю, — медленно проговорил Уинслоу.

— И я тоже.

— Рассказывай все. Я не видел ни пламени, ни дыма, не чувствовал запаха серы, когда какая-то там сила столкнулась с какой-то там волей.

— Возгорание произошло внутри.

— Рассказывай.

— Да не о чем рассказывать.

— Не будь таким скрытным и невозмутимым. Я же видел, вы все время болтали. Старался читать по губам, но ты говорил совсем не то, что я предполагал. Если не передашь мне все слово в слово, я прикончу эту бутылку один и так нажрусь, что тебе придется нанимать целое стадо розовых слонов, чтобы доставить меня домой.

И Бишоп сжалился. Ему нравился Уинслоу. Ведь это он привел его сюда. Встреча с Мелоди Карр состоялась, а это и было целью вечера.

— Поехали сейчас ко мне домой, Тедди. Я зажарю яичницу с ветчиной, приготовлю кофе. А потом, если хочешь, можешь кутить всю ночь, пока не свалишься с ног, и мы тебя укроем пледом. Договорились?

Уинслоу кивнул:

— Ладно. Неплохо придумано.

Они еще раз выпили и вышли из клуба. Над Парк-Лейн светила луна — самая настоящая. Серый «диланж» исчез. Бишоп подумал, что если ему снова понадобится найти Мелоди Карр, придется начинать все сначала.

Но Бишоп не беспокоился. Мелоди позвонит — завтра, послезавтра или послепослезавтра. Когда-нибудь она все равно ему позвонит.

Ход четвертый

На следующий день Бишоп долго спал. Мисс Горриндж разбудила его в десять.

— Где Тедди? — спросил он.

Мисс Горриндж раздвинула шторы, и дневной свет ослепил его.

— Уехал домой, — ответила она.

— Когда? — Он потер лицо, стараясь заставить его снова работать.

— Перед самым рассветом.

— Я не помню, — сказал Бишоп. Ему казалось, что в голове работает бетономешалка.

— Меня это не удивляет, — заметила мисс Горриндж.

Она подала ему обжигающий кофе и встала у окна.

— Все было очень трогательно. Когда мне, наконец, удалось-таки вызвать такси, вы с Тедди стояли на тротуаре. На голове Тедди был водолазный шлем, а ты стучал в него стетоскопом и взывал: «Христа ради, отвечай, здесь у нас по борту целая стая акул!»

Бишоп скосил на нее глаз.

— Хотел бы я, — замогильным голосом произнес он, — чтобы ты стояла где-нибудь в другом месте. Вокруг тебя такое яркое свечение, что я ничего не вижу без темных очков.

Она не двинулась с места.

— Я не сержусь из-за герани, я посадила ее обратно в шлем. Но меня беспокоит стетоскоп. Где ты взял его, Хьюго?

Он отхлебнул кофе.

— Не помню.

— Я все время жду, когда позвонит врач.

— Не стоит волноваться по пустякам. Не так уж плохо я себя чувствую.

— Он позвонит из-за украденного стетоскопа.

— А-а. — Он закрыл глаза. Мисс Горриндж отодвинулась от окна.

— Звонил следователь.

Бишоп открыл глаза и искоса взглянул на нее.

— Когда?

— Час назад.

— Кого мы замочили — таксиста?

— Нет, он, кажется, отделался легким испугом. Ты нужен для следствия по делу Дэвида Артура Брейна в следующую субботу в одиннадцать часов утра. Ты был единственным свидетелем катастрофы.

— Да-да, — пробормотал Бишоп.

— Следователь позвонил, чтобы узнать, не хочешь ли ты подъехать в Суррей и осмотреть место происшествия при дневном свете.

Бишоп приподнялся на подушках. Он чувствовал себя лучше. Даже бетономешалка в голове молола гораздо тише.

— Когда они вытаскивают машину? — спросил он, сосредоточивая взгляд на лице мисс Горриндж.

— Сегодня днем.

— Ну тогда мне лучше отправиться туда прямо сейчас. Ты поедешь со мной?

— Ты хочешь, чтобы я поехала?

— Да. Ты сядешь за руль, поведешь машину. Одна из моих голов нынче ночью отвалилась, и я не в себе.

Мисс Горриндж забрала у него чашку.

— Поедем сразу после обеда, — сказала она.

— Сразу после твоего обеда, но не моего. Мне достаточно будет двух таблеток «алка-селтсер»[4] и стакана молока.

В дверях мисс Горриндж обернулась.

— Мне уже приходилось видеть, как ты выздоравливаешь. Через полчаса ты выйдешь из ванной и начнешь трубить, что тебе нужен ростбиф. — Она взглянула на часы. — Обед будет точно в час дня.

Мисс Горриндж закрыла за собой дверь. Бишоп откинулся назад, стараясь не думать о ростбифе.


Нолл-Хилл был слишком красив, чтобы служить фоном для сцены внезапной смерти. В густых зеленых кронах деревьев пели птицы, в летнем воздухе голоса их звучали чисто и звонко. Следы трагедии сохранились только на повороте дороги: в черно-белом ограждении зияла дыра.

Минут десять Бишоп осматривал разбитую машину. Ползая по земле, он исследовал ходовую часть. Гидравлические трубки, подведенные к тормозному агрегату, остались целыми, поскольку их защищали детали ходовой части; утечка жидкости произошла только из топливного бака.

Сильно повреждено было рулевое управление: болтался оторванный конец направляющего стержня со срезанным шарнирным штифтом, сместилась продольная рулевая тяга. Но все это произошло только тогда, когда машина стремительно летела через деревья, не раньше.

Когда Бишоп присел на корточки, чтобы закурить свою пенковую трубку, сверху с дороги стали спускаться рабочие.

— Собираетесь вытаскивать? — спросил он старшего.

— Да, сэр. — Тот окинул взглядом склон. — Придется повозиться.

— Да, вытаскивать дольше, чем падать, — сказал другой рабочий.

Они взглянули на Бишопа, не зная, кто он. Это были рабочие не из той ночной бригады, что выезжала сюда накануне.

— Я пытаюсь найти причину катастрофы, — объяснил Бишоп.

Бригадир покачал головой.

— Опоздали вы, сэр. Вон уже сигнал подают, сейчас мы начнем. А вообще, я думаю, причина тут была в человеке. С машиной все в порядке. Похоже, перед крушением ничего такого с ней не произошло. Я сам ее осматривал и отчет подписывал. — Он выжидающе посмотрел на Бишопа. — Вы, наверное, знаете, что он разбился насмерть?

— Да. — Бишоп выпрямился.

Бригадир медленно кивнул.

— Жуть, такая страшная смерть. Но, видно, парень искал ее.

Бишоп в задумчивости перевел на него взгляд.

— Вы хотите сказать, что он сам виноват? — спросил он.

— Угу.

Бишоп кивнул и отошел от рабочих, направившись вверх по склону. Минуту он раздумывал, не на самоубийство ли намекал ему этот человек.

Мисс Горриндж восседала на подножке «роллс-ройса».

— Закончил? — спросила она.

— Там, внизу, да. — Он снова закурил трубку и, облокотившись на машину, посмотрел туда, откуда на холм поднималось шоссе. На расстоянии примерно семидесяти пяти ярдов от него ответвлялась дорога поменьше и, загибаясь, исчезала среди деревьев.

Он пошел вниз по холму к развилке, задержался там на несколько минут. У боковой дороги стоял указатель поворота на Ист-Нолл. Глядя с этого места вверх на холм, Бишоп видел свою машину и мисс Горриндж, терпеливо ожидавшую его.

Он отправился обратно к пролому в заграждении.

— Надо было устроить пикник, — проговорил он. — Такое солнце, птицы поют.

— У тебя и так был достаточно обильный обед.

Бишоп снова рассеянно поглядел на развилку дорог.

— Да я ведь не о еде говорю. Это совсем иначе — на свежем воздухе, под открытым небом, вот и все.

— Ага, значит ты пребываешь в романтическом настроении.

Он только сейчас смог разобрать надпись на небольшом дорожном указателе — «Ист-Нолл».

— М-м?

— У тебя настроение. Ро-ман-ти-чес-кое.

— Я просто имел в виду булочки «броше» и сыр «бель-физе». И еще бутылку красного сухого вина.

Она терпеливо объяснила:

— Это тебе не «Харродс»,[5] тут не дают булочки «броше» и сыр. Мы могли бы заехать в какой-нибудь ресторанчик в Брикстоне. Взять рыбу с картофелем во фритюре и съесть прямо на улице.

Бишоп совершенно серьезно покачал головой:

— Нет, это совсем не то, Горри.

Он медленно обошел вокруг машины и забрался внутрь. Мисс Горриндж спросила его через открытое окно:

— Мы едем, или ты сочиняешь стихи?

Прошла целая минута, прежде чем она наконец услышала:

— М-м?

— О, Хьюго, ради бога! — Она открыла другую дверцу и уселась рядом с ним. — Если ты хочешь жить, не включай задний ход, когда дашь газ. Прямо за нами поставили разбитый автомобиль.

— О-о. — Он уставился в зеркало. — Им нужно заканчивать свою работу. Не будем мешать.

Он включил двигатель.

— Ты что-нибудь узнал? — спросила мисс Горриндж.

— Немного.

Серый лимузин развернулся на дороге так же, как недавно разворачивалась другая машина — «диланж». Проехав примерно милю, Бишоп вдруг остановился и ни слова не говоря повернул назад.

— Надоело ехать вперед? — спросила мисс Горриндж.

Он вел машину обратно на Нолл-Хилл. Сквозь тихий равномерный шум мотора спокойно прозвучал его голос:

— Ты бывала когда-нибудь в Ист-Нолл?

— Кажется, нет. Это туда мы сейчас направляемся?

— Да.

Лимузин добрался до холма, шелестя проехал среди деревьев, миновал дыру в ограждении, возле которой рабочие возились с разбитой машиной, и через некоторое время тихо свернул вправо на боковую дорогу. Мисс Горриндж увидела указатель.

— Так значит ты нашел путь, — сказала она.

Он задумчиво глядел в ветровое стекло.

— Думаю, только еще начинаю нащупывать.

Ход пятый

Муха билась в оконное стекло; при каждом ударе ее тонкое приглушенное гудение смолкало. Этот звук напоминал работу электробритвы с плохими контактами. Верхняя половина окна была открыта. Огромный каштан бросал тень на здание, но с юго-запада в окно косо падали солнечные лучи. Они играли на полировке столов, на лысеющих головах, трех звездочках на левом плече полицейского хирурга, на часах присяжного заседателя. Над камином висели часы с белым циферблатом; стрелки показывали десять минут двенадцатого.

— Итак, я предоставлю возможность доктору Гиффорду первым дать показания, поскольку ему нужно как можно скорее вернуться в больницу.

Коронер[6] взглянул на жюри.[7] Никто не возражал. У заседателей были загорелые лица. Трое из них половину лета работали на полях; кожа их потемнела на солнце. Двое других были владельцами лавок; на их бледных физиономиях отражалась тревога о том, как идет без них торговля. Еще один человек в очках все время не отрываясь смотрел на коронера; два круглых пятна, отражавшихся от стекол очков, прилипли к стене, словно пара призрачных яблок.

— Доктор Гиффорд, вы делали первое полное обследование покойного?

— Да, сэр.

— Пожалуйста, расскажите нам, что вы установили. Какова причина его смерти?

Напряженное внимание появилось на лицах присяжных. Они приготовились к медицинскому священнодействию, потоку непонятных латинских слов.

— Перелом основания черепа.

Жюри было разочаровано, напряжение спало.

— А причина перелома, доктор?

— Удар головой о ветровое стекло. След его остался на черепе.

— Благодарю вас. — Коронер смотрел на жюри. Жюри смотрело на коронера. — Это все, что нам требовалось знать, доктор.

— Хорошо, сэр.

Муха на оконном стекле зажужжала сильнее. Громко прозвучали шаги врача, когда он покинул зал заседаний. Бишоп рассматривал худого мужчину, сидевшего в самом конце на местах для публики. Загорелый, в костюме из отличного габардина американского пошива, он был красив на какой-то небрежный, довольно агрессивный манер. Минут пять, пока Бишоп наблюдал за ним, этот человек, скорее всего американец, не сводил глаз с Мелоди Карр.

Мелоди была в черном, лицо бледное, черная кружевная вуаль закрывала его до половины — слишком длинно для шика и слишком коротко для траура. Но выглядела она печальной — хрупкой, сдержанной и трагически-печальной. Бишоп вспомнил, какой видел ее в «Ромеро». С обнаженными плечами, тронутыми загаром, в переливчато-сиреневой оболочке платья — тогда она казалась чудом. Сегодня, через неделю после того вечера, она выглядела одинокой и несчастной.

«В глубине души вы несчастны. Правда?»

«Нет. В душе я счастлива. Душа моя поет».

Он старался уверить себя, что там, в ночном клубе, Мелоди скрывала свое горе. Но она говорила о Брейне так холодно, так безразлично, будто ненавидела его. За небрежными фразами, за мрачным юмором Бишоп ощущал постоянную скрытую экзальтацию. И ему не составило труда поверить, что она говорит правду. Душа Мелоди и впрямь пела от счастья.

Но теперь это бледное лицо, бесстрастное как бы из-за необходимости скрывать горе, являло полную противоположность прежнему. Это выражение казалось таким же искренним, как все другие, которые он видел в «Ромеро», когда она медленно улыбнулась…

«Я придумала для него эпитафию».

Бишоп решил, что правдой является одно из трех. В ночном клубе она разыграла великолепную сцену. Или разыгрывала ее здесь, в суде. Или никакой игры вообще не было: она радовалась смерти Брейна на следующий вечер после случившегося, но теперь, через шесть дней, поняла, что человек, которого она знала, разбился насмерть, и ей стало страшно от этой мысли.

— …как известно, представляет опасность для автомобилиста, даже в обычных условиях.

Бишоп перевел взгляд на коронера и стал слушать то, что он говорил членам жюри.

— С начала этого года на Нолл-Хилл произошло два серьезных несчастных случая, причем среди бела дня. Вы уже выслушали сообщение об обстоятельствах, при которых произошла смерть, в том аспекте, который касается состояния дороги. Но у нас есть и прямой свидетель аварии.

Коронер повернулся к сержанту. Тот вызвал Хьюго Риптона Бишопа.

Бишоп подошел к месту дачи свидетельских показаний и принес клятву.

— Расскажите нам, пожалуйста, что вы видели в ту ночь.

Когда Бишоп начал говорить, мисс Горриндж увидела, что муха, наконец, нашла открытую верхнюю половину окна и улетела. Гудение растворилось в воздухе, словно замирающий звук порванной виолончельной струны.

Мисс Горриндж посмотрела на женщину со светло-пепельными волосами, которая сидела в другом конце зала, слева от нее. Она была в трауре, и горе ее казалось столь же глубоким, как и горе Мелоди Карр. Уже несколько минут мисс Горриндж занималась тем, что старалась определить разницу в выражении этих двух лиц. На первый взгляд, обе горевали, обе оплакивали смерть. Наконец, мисс Горриндж решила, что печаль по-разному отражается в их глазах. Ни одна из женщин не плакала, но в глазах блондинки стояла тихая боль, чего не было в глазах Мелоди. Может быть, для нее не хватало места. Хьюго на вопрос, что выражали глаза Мелоди в ночь несчастья, ответил: «Секс». И он считал, что ни для чего иного в них не оставалось места.

Маленькая блондинка была тоже красивой женщиной, может быть, красивее Мелоди, но ее сексуальность не сияла так откровенно во взгляде. У нее были мягкие серо-зеленые глаза, и в них стояла боль.

— …Так значит, если бы вы не прижались к самому краю дороги, могло бы произойти лобовое столкновение?

— Несомненно произошло бы, сэр.

В тишине зашуршали бумаги. Присяжные рассматривали копии плана местности, вычерченные и подписанные сержантом полиции, который первым прибыл на место происшествия.

Голос коронера звучал хрипло; казалось, он сейчас закашляет, чтобы прочистить горло, но он этого не делал.

— Вам посчастливилось, мистер Бишоп. У вас, несомненно, быстрая реакция. Теперь, пожалуйста, расскажите, что случилось после того, как машина прошла мимо вас, задев заднее крыло.

Мисс Горриндж заглянула в свою карту. Это был набросок на листе мягкой бумаги в одну четвертую формата. Если бы линия из точек, означающих путь «вентуры», подумала она, столкнулась с пунктиром «роллс-ройса», то карта была бы совсем иной, и Хьюго не стоял бы здесь сегодня.

— …и бросился в проломленное ограждение, — донесся до нее голос Бишопа. Она подняла голову, ее большие бесцветные глаза совершили путь от Хьюго к Мелоди Карр, потом к блондинке, к мужественной фигуре американца и наконец к члену жюри, занимающему крайнее место на скамье.

Теперь, когда муха у окна не жужжала, стоило говорящему замолчать, как в зале воцарялась мертвая тишина. Стояло лето. Каштан за окном приглушал городские звуки. Изредка мимо проходили двухъярусные загородные автобусы, бросая через окно солнечные блики на потолок.

— Мелоди Роберта Карр.

Обычный допрос:

Покойный был ее другом?

Да, был.

Давно ли она с ним знакома?

Некоторое время.

Сколько?

Больше года.

Не могла бы она объяснить, что произошло между ней и покойным в ночь его смерти?

— Он заходил ко мне домой незадолго до полуночи.

Присяжные выпрямились на своих местах. Сидевший с краю перестал перебирать бумажки и устремил взгляд на свидетельницу, положив подбородок на сложенные руки. Остальные забыли на время о своем урожае, магазинах и торговле, о том, что теряют драгоценное время. Молодая женщина сообщила им приятным, несколько резковатым голосом, что покойный навестил ее почти в полночь. Они слушали внимательно, с интересом хороших, честных, строгих в моральном отношении людей мужского пола. Предосудительно, конечно, мужчине приезжать в квартиру дамы за несколько минут до полуночи, но в тот момент, пока все «почему» и «зачем» еще не прояснились и могли быть только подозрения, участники заседания позавидовали погибшему. Правда, лишь некоторые признались себе в этом. Остальные не хотели видеть, что испытывают такие же чувства. Но это было так, хоть и проявлялось по-разному — в неодобрительной, похотливой или даже презрительной реакции мужчин, жителей Лондона. Все-таки — полночь, если хотите.

— Мне показалось, он выпил перед этим, — говорила Мелоди.

Коронер поднял голову и взглянул поверх стола.

— Он был в состоянии алкогольного опьянения?

— Нет, просто нетрезв.

— Понятно.

— Я сказала ему, что устала, только что пришла домой и хочу спать, но он упорно не хотел уходить. Я его достаточно хорошо знала. Он обещал уйти, как только я выпью с ним немного. Но мы уже выпили с ним по два виски, а он и не думал выполнять свое обещание.

Мисс Горриндж наблюдала за блондинкой. Та не спускала глаз со свидетельницы, так же, как и американец. Остальные просто смотрели на Мелоди.

Бишоп откинулся на своем стуле. Он был непрочным, с прямой спинкой и сразу заскрипел под ним. Мисс Горриндж бросила на него взгляд. Стулья с трудом выдерживали Хьюго, даже такие массивные, как кресло за его письменным столом в Челси.

— Прошло около часа, и я уже приходила в отчаяние, — продолжала Мелоди.

Присяжные перестали бесцельно черкать на бумаге.

— Он ведь был молодым, сильным мужчиной и очень своенравным? — спросил коронер.

— Да. Насколько я знала, убедить его в чем-то всегда было трудно. И дело не в упрямстве. Просто он верил, что всегда прав. — Она посмотрела вниз, потом тихо закончила: — И он действительно бывал прав в большинстве случаев.

Бишоп наблюдал за старшим присяжным — худым смуглым человеком, похожим на уэльсца, с остатками жидких волос на голове и с длинными костистыми руками. Этот не черкал машинально в блокноте, а делал какие-то пометки. И теперь, когда закончил, его крупные, угловатые кулаки замерли в совершенной неподвижности. Он вдруг задал вопрос:

— В каком состоянии ваш гость был к тому времени?

Головы повернулись в сторону говорившего. Мисс Карр, даже не взглянув на него, ответила:

— Он был… здорово навеселе.

Она посмотрела на коронера, словно почувствовала, что кто-то здесь настроен против нее. Коронер коротко и ободряюще кивнул ей и перевел взгляд на старшего присяжного.

— Вы хотите сказать «пьян», мисс? — сказал тот.

Мелоди взглянула прямо на него. Худое темное лицо казалось безобидным, но это выражение было хуже откровенной враждебности. Перед ней сидел человек, прячущий свои мысли, она поняла это и забеспокоилась.

— Нет, — коротко ответила Мелоди.

Коронер крутил своей круглой умной головой то влево, то вправо. В зале уже не было скучно. Все забыли о духоте. Тоскливо-канцелярский дух уже не лился через окно на улицу, отравляя благоуханный летний воздух. Покойный перестал восприниматься как просто мертвый.

— Но он был с вами более часа, — продолжал старшина присяжных. Он поднялся с места, костлявые руки его уперлись в поверхность стола, пальцы загнулись под нее и исчезли из виду; кисти рук стали похожими на копыта. — И вы сказали, что он пил. К тому же и пришел к вам «нетрезвым». — Глаза его лучились совершенной наивностью — он самый обыкновенный человек и поэтому просто не понимает.

— Дэвид Брейн мог пить очень много и не пьянеть.

Они смотрели друг на друга.

Коронер обратил взор на мисс Карр.

— Вы понимаете, насколько это может быть важно? — произнес он своим хрипловатым голосом и на этот раз прокашлялся. Но голос ничуть не изменился, когда он вновь заговорил. — Кроме мистера Бишопа, вы последняя, кто видел погибшего живым. Ваши показания относительно того, в каком физическом и душевном состоянии находился мистер Брейн, имеют огромное значение. Мы собрались здесь для того, чтобы установить, каким образом этот человек встретил свою смерть. Пожалуйста, подумайте, прежде чем дать ответ: был ли он «здорово навеселе» или он был «пьян»?

— Он не был пьяным, — сказала Мелоди.

Она утомленно прикрыла глаза, потом вновь открыла их.

— Речь его оставалась связной? — мягко спросил коронер.

— Да.

— Но он был «здорово навеселе». В чем это проявлялось?

— Нужно хорошо знать человека, чтобы судить о его состоянии. В ту ночь Дэвид принял решение: он захотел остаться со мной до утра.

Все отводили глаза, чтобы не встретить чужого взгляда: коронер, свидетельница, сержант, присяжные, пресса и публика. Все, кроме уэльсца. Тот по-прежнему стоял и в упор смотрел на мисс Карр.

— Против вашего желания, естественно, мисс? — проговорил он.

— Да.

Коронер оторвал взгляд от поверхности стола, от гладкой кожаной обложки дорогого блокнота.

— Что было дальше? — спросил он.

— Я решила, что уже слишком поздно, чтобы обращаться к кому-нибудь за помощью. Все спят. К тому же у меня нет друзей, которым я могла бы позвонить, по крайней мере никого, к кому я могла бы обратиться с такой просьбой, не испытывая большой неловкости.

Коронер будто невзначай глянул на старшину присяжных.

Тот сел, его длинные худые пальцы улеглись друг на друга, словно груда палочек.

— Но у нас был общий друг, здесь, недалеко, за городом. Его зовут Томас Поллинджер. Ему принадлежит загородный клуб под названием «Беггарс-Руст». Я решила, что единственная возможность избавиться от Дэвида — это предложить ему поехать туда и провести там время в свое удовольствие.

— Понятно. — Коронер взял ручку, поиграл ею в руках. — И он согласился?

— Да. Он любил этот клуб. Мы являемся… мы оба являлись его членами.

Тиканье настенных часов над головой коронера подчеркнуло воцарившуюся тишину.

— С какой целью вы сделали Брейну такое предложение? — продолжил коронер.

— Я намеревалась попросить мистера Поллинджера тактично присмотреть за Дэвидом, пока я уеду домой спать. Я очень устала.

Коронер наклонился через стол к сержанту. Тот быстро кивнул, взял пустой стул у стены и поставил возле Мелоди.

— Благодарю вас, но я лучше постою.

Настроение в зале вновь круто переменилось.

— Конечно, как хотите. — Коронер поцарапал свой подбородок. — Пожалуйста, продолжайте.

— Наши машины стояли во дворе. Я сказала Дэвиду, что довезу его на своей, но он отказался. Он хорошо водил машину и не любил, когда это делал кто-то другой. Я пыталась с ним спорить, но, как я уже говорила, его невозможно убедить. Он хотел, наоборот, посадить меня в свою машину, но я не согласилась.

— Сэр, — подал голос старшина присяжных.

— Да? — спросил коронер.

Настырный уэльсец посмотрел на свидетельницу.

— Почему вы не согласились, мисс?

Она повернулась к нему и спокойно ответила:

— Мне нужна была собственная машина, чтобы уехать домой после того, как оставлю Дэвида в клубе.

— Вы боялись к тому же ехать с человеком, находившимся в таком состоянии?

Голова ее качнулась.

— Мало кому нравилось, как он водил машину. Он всегда ездил очень быстро.

— Понятно. Что случилось потом?

— Он сел в свою машину, я в свою. Мы поехали…

— Первой ехали вы, мисс? — Голова ее опять качнулась. — Или он?

— Он. Ему хотелось превратить это в автомобильные гонки, поскольку дороги в такой час пусты. Но я намеренно не торопилась, надеясь, что он не станет гнать, что ему придется подождать меня.

Мелоди перевела взгляд со старшины присяжных на коронера будто ожидая, что теперь он начнет задавать вопросы. Казалось, она защищается.

Но заговорил снова уэльсец:

— И мистер Брейн поджидал вас?

— Нет. Через милю я уже потеряла его из виду. — Она опустила глаза вниз, на свои руки. — Потом я увидела пролом в заграждении, там, на холме, и остановилась.

— Вы догадались, что это именно он проломил заграждение, мисс? — спросил старшина присяжных.

В первый раз в голосе Мелоди прозвучало раздражение:

— Нет, ни о чем таком я не подумала. — Репортеры за двумя длинными столами тянули к ней руки с диктофонами. — Я просто подумала, что похоже, будто какая-то машина пробила заграждение. И остановилась, чтобы посмотреть, не требуется ли помощь. Все водители так делают. Это называется гуманностью.

Коронер медленно и мягко проговорил:

— Мы должны помнить, что здесь не суд по уголовным делам, а дознание. — Он оглядел ряд присяжных. — Кто-то еще хочет задать свидетельнице вопрос?

Никто не ответил, тогда старшина сел и, рассматривая собственные руки, ответил за всех:

— Нет, сэр.

Коронер кивнул Мелоди Карр.

— Спасибо, это все.

Она прошла к свободному стулу у стены напротив жюри и села, сложив руки на коленях.

— Считаю своим долгом, — добавил коронер, — отметить, что свидетельница, несомненно, сделала все возможное, чтобы помочь нам в расследовании. Мисс Карр вполне могла бы сказать, что не она, а погибший предложил поехать ночью в клуб несмотря на ее возражения. Она могла бы представить себя в лучшем свете, если говорить об ответственности. Но она принесла клятву, и ее показания были искренними и очень важными.

Коронер явно обращался к старшине присяжных, хотя и не глядел в его сторону. Тот не спускал с коронера глаз.

— Кроме того, перед свидетельницей стояла очень сложная и деликатная проблема. Она была в квартире наедине с молодым, сильным, своенравным мужчиной, который отказывался уходить и который находился — по моему мнению и в свете данных показаний — в состоянии алкогольного опьянения. Позднее она, несомненно, нашла бы какой-то иной способ разрешения ситуации, но в тот момент не подумала о риске, которому подвергался ее спутник, погибший по дороге в клуб. И это, пожалуй, можно понять.

Коронер повернулся к сержанту и что-то тихо сказал. Сержант подал ему лист бумаги.

— Из заключения доктора Гиффорда следует, что в желудке покойного находилось приблизительно полпинты алкогольного спирта. — Он оторвал взгляд от листка. — Некоторые люди, выпив такое количество, получают смертельное отравление. Покойный оставался в высшей степени дееспособным, он мог вести машину на большой скорости; и это подтверждает, что мисс Карр верно оценила его состояние. Мистер Брейн был менее подвержен действию алкоголя, чем обычно бывает, частично, по-моему, из-за продолжительного злоупотребления им, а частично потому, что имел сильный организм. — Коронер вновь оглядел лица присяжных. — Добрался бы он до клуба целым и невредимым, не попадись на его пути этот опасный холм, мы сказать не можем. Так же, как не в состоянии определить, врезался ли бы он в ограждение, если бы был абсолютно трезв. На этом проклятом месте подобные аварии происходили и с трезвыми, и среди бела дня.

Он взял другой документ.

— Стало известно, что погибший к моменту смерти был невосстановленным в правах банкротом. Но ни в показаниях мисс Карр, ни в других свидетельствах не упоминалось, что в ту ночь он был расстроен из-за денежных неприятностей. Можно, правда, допустить, что покойный стал пить из-за этого. По свидетельству мистера Бишопа, который присутствовал при аварии, нет оснований предполагать, что машину нарочно послали под откос. Мистер Бишоп сказал, что она «потеряла управление», как ему показалось, «на большой скорости». Мисс Карр сообщила, что пострадавший «всегда» ездил очень быстро. В данных показаниях нет никаких противоречий.

Откинувшись назад, коронер посмотрел на старшину присяжных.

— Вы могли бы вынести свой вердикт?

Человек, сидевший третьим после старшины, передал ему сложенный лист бумаги. Другой, сидящий прямо за ним, наклонился и что-то сказал. Старшина присяжных обвел взглядом остальных и проворно встал.

— Смерть в результате несчастного случая, — официальным тоном провозгласил он без всякого предисловия. — Мы бы хотели добавить, что состояние пострадавшего, возникшее из-за чрезмерного употребления спиртного, вероятно, сыграло свою роль в этой трагедии. — Лишь на миг взгляд говорившего упал на мисс Карр. Потом он положил перед собой костлявые кулаки и добавил: — Мы бы также рекомендовали принять какие-то меры, чтобы сделать этот холм более безопасным для движения; установить либо специальное освещение, либо ряд красных отражателей, либо надежнее укрепить заграждение вдоль этого поворота. Мы считаем, что на данный случай надо обратить самое пристальное внимание.

Он сел на место.

Коронер сказал, что рекомендации жюри будут переданы соответствующим органам. Сержант посмотрел на констебля. Тот распахнул двери зала.

Перед зданием ратуши стояло несколько десятков машин, в том числе «роллс-ройс» Бишопа, серый «диланж» Мелоди, синий «кадиллак», черная полицейская машина.

Блондинка садилась в белый «мерседес». Мисс Горриндж подошла к ней и заговорила через окно машины, пока Бишоп остановился с Мелоди Карр. Ее сопровождал тот самый американец, который присутствовал в зале суда.

— О, Эверет, познакомься — это Хьюго Бишоп. Хьюго, это Эверет Струве.

Мужчины кивнули друг другу. Струве щурился от яркого солнца, но все же оглядел Бишопа с ног до головы.

— Вам это стоило большого напряжения, — сказал Бишоп, обращаясь к Мелоди. — Может, нам выпить чего-нибудь?

Она не глядела на Струве, но Бишоп чувствовал: она ждет, чтобы американец ответил за нее. И он ответил:

— Нам нужно сейчас вернуться в Лондон.

— И все равно спасибо, Хьюго. — Она доставала ключи из сумочки. — У меня есть ваш номер телефона. Вы не собираетесь уезжать?

— Нет.

Она сдержанно улыбнулась.

— Вот и хорошо.

Мелоди открыла дверцу «диланжа». Бросив еще один взгляд на Бишопа, Струве направился к стоящему за машиной Мелоди «кадиллаку». Уже включив двигатель, Мелоди тихо проговорила:

— Хьюго…

Он наклонился к окну.

— Я бы хотела встретиться с вами сегодня вечером. Это возможно?

— Конечно. Я заеду за вами.

— Нет, не нужно. Я сама загляну к вам. Можно?

— Да-да. Мой адрес: Чейни-Мьюз, пятнадцать.

— Я найду.

Он отступил назад. «Диланж» повернул на дорогу, «кадиллак» двинулся следом. Бишоп сунул руки в карманы. Куда бы ни направлялась такая женщина, как Мелоди, рядом всегда рыба-лоцман.[8]

Белый «мерседес» плавно скользнул между полицейской машиной и крошечным «родстером». Через стоянку шла Вера Горриндж, не чувствуя жары в оранжевом льняном костюме.

— Quo vadis?[9]

— Домой, — ответил Хьюго. Они пошли к его лимузину. — С кем ты разговаривала?

— С Софи Маршам.

— С маленькой Венерой?

— Да. Тебе она понравится. Эта женщина в твоем вкусе.

Они отъехали, поворачивая на северо-запад в потоке других машин.

— Она мне понравится? — переспросил Бишоп.

— Да. Думаю, тебе нужно с ней познакомиться. Она работает фотомоделью.

— Фотомоделью?

— Да. Она была невестой Дэвида Брейна.

На лице Бишопа появилось озадаченное выражение.

— Неужели?

— Правда. Когда я копалась в делах Дэвида Брейна — на свой придирчивый манер — я вышла на маленькую Софи. Они собирались вместе ехать за границу. Не знаю, когда. Это один из моментов, который ты должен выяснить у нее.

Минут пять Бишоп вел машину в молчании. Потом спросил:

— Зачем ее о чем-то спрашивать? Вопрос решен. Смерть в результате несчастного случая.

— Несчастные случаи нередко происходят тогда, когда человек находится в состоянии стресса. А стресс по пустякам не возникает. Или ты пришел к заключению, что искать нечего, и мы в тупике?

— Если и пришел, ты можешь переубедить меня.

— Хотела бы я это сделать, — сказала мисс Горриндж. — Интересные вещи происходили во время дознания, хотя не было сказано ни одного слова. Мне показалось, что умерший оживает. Он по-прежнему остается главной частью картины, центральной фигурой. Остальные располагаются вокруг: Мелоди, американец, Софи. Ты познакомился с американцем — что он из себя представляет?

— У него было мало времени, чтобы что-то из себя представить. Понятно только, что на нем штаны дымятся, когда он видит Мелоди.

— И какие у них отношения?

— Не вегетарианские, полагаю.

— Отношения между… как его зовут?

— Эверет Струве.

— Между Струве и Софи отношения строятся на более высоком интеллектуальном уровне. Оба они добивались одной цели — разорвать смертельные объятия этой очаровательной пары.

— Потому что Струве нужна Мелоди…

— А Софи хотела вернуть своего Брейна, пока он был жив.

— Жаль, что она так затянула дело, — сказал Бишоп.

— Да. — Мисс Горриндж взглянула на него. — Она будто знала, что надо торопиться. Не так ли?

Помолчав минуту, Бишоп спросил:

— Где я могу встретиться с ней, Горри?

— Она тоже член клуба «Беггарс-Руст» и собирается туда сегодня вечером. Ты можешь есть-пить и не состоя в клубе. Это клуб при пабе.[10] Но, конечно, в десять тридцать тебя оттуда выставят, раз ты посторонний. Если же ты являешься членом клуба, то тихо проходишь в дверь с надписью «Вход посторонним воспрещен» и заказываешь еще стаканчик. А если ты знаешь верное слово, пароль, то можешь провести там ночь, играя в рулетку. Это прекрасно организованное предприятие.

— Ты что, бывала там?

— Нет. Просто у меня есть информация.

— В какое время идет туда Софи сегодня?

— К ужину. Часов в семь.

Некоторое время Бишоп мычал что-то себе под нос, не открывая рта, в котором была трубка. Потом, наконец, сказал:

— Сегодня ко мне должна заехать Леди в Красном. Не представляю, как мы умудримся повидать их обеих.

— Мелоди Карр?

— Да, но я не знаю, в какое время она будет. Думаю, она хочет сбежать от Струве.

— Тогда позвони ей и предложи приехать попозднее. Скажем, в половине десятого. К тому времени ты вернешься из Телбриджа.

— «Беггарс-Руст» находится в Телбридже?

— Да, в двух милях от него в сторону города.

— Не думаю, что узнаю от Софи столько, сколько смогу узнать от Мелоди, — с сомнением проговорил Бишоп. — Я предложил заехать за ней, забрать ее из дома, но она сказала, что сама приедет ко мне. А мне хотелось бы взглянуть на ее квартиру. Брейн провел в ней последние часы своей жизни. Там он произнес свои последние слова, выпил свой последний стакан виски. Иногда атмосфера дома позволяет почувствовать…

— Если тебе когда-нибудь удастся подобраться к ее туалетному столику, посмотри для меня, какими духами она пользуется. Мне кажется, это «Прах почивших любовников».

— А какие духи у маленькой Софи?

— У нее «Крушение надежд».

— Не похоже, чтоб она так уж сокрушалась.

— Она не из тех, кто выставляет свои чувства напоказ. Это как раз одна из черт, которые тебе в ней понравятся. Но может, ты и прав. Может, теперь, когда ее помолвка расторгнута, она избавится от печали и обретет надежду. Повидайся с ней; у меня предчувствие, что это будет полезно.

— Ладно, я ставлю пять шиллингов.

Они добрались до Чейни-Мьюз и пообедали. Потом весь день, входя в кабинет Бишопа, мисс Горриндж заставала его разговаривающим с сиамской кошкой — Принцессой Чу Ю-Хсин. Оба расположились на полу — Хьюго улегся во весь рост, а Принцесса сидела на задних лапках. Между ними стояли шахматная доска и фигуры. Каждый раз, когда Бишоп ставил фигуру на шахматное поле, кошка протягивала мягкую лапу и сбивала ее.

Не поднимая глаз, Бишоп бормотал:

— Ты только посмотри, Горри.

Он ставил красную пешку — и она слетала с доски. Он по очереди пробовал коня, ладью, слона, короля. Лапка сиамской кошки опрокидывала их навзничь; прозрачные голубые глаза медленно, удовлетворенно щурились.

— Но она всегда так делала, — сказала мисс Горриндж.

— Нет, посмотри. — Он поставил белую королеву. Кошка просто сидела и смотрела на нее. Бишоп поднял голову. — И так каждый раз, Горри.

— Она не хочет сбивать королеву?

— Даже дотрагиваться не хочет. — Он глядел на Принцессу. Это не имело значения, но где-то внутри маленькой гладкой головки, где-то в глубине примитивного кошачьего мозга сидело нечто, не позволяющее ей сбивать королеву. По форме эта фигура отличалась от остальных, но была похожа на короля. Однако и король летел кувырком, как только попадал на доску; королева же — ни разу.

Мисс Горриндж поежилась. Таинственная избирательность животного иногда кажется жуткой, сверхъестественной. Особенно этим отличаются кошки.

Бишоп протянул палец и опрокинул королеву. Кошка подняла голову и посмотрела на него, вот и все. Но на минуту он ощутил то же самое, что Горри. Человеческий мозг несравненно превосходит мозг животного, но кошка знает нечто такое, что людям не дано.

— Ты занята? — спросил Бишоп.

— Нет.

— Я тут пытался разобраться в ситуации. Хочешь помочь?

— Если смогу.

— Ну, начнем с того, что удалим отсюда этот электронный мозг. Она сбросит все фигуры, кроме двух. — Он глянул на Принцессу Чу Ю-Хсин. — Давай-ка, уматывай отсюда, маленькая чародейка.

Сиамская кошка посмотрела на него, потом поднялась и мелкими шажками направилась к кушетке. Черное воплощение дьявола.

Бишоп поднял красного короля и поставил его в центре шахматной доски.

— Дэвид Артур Брейн, пьяница, банкрот, отчаянный гонщик, ныне покойный. Центральная фигура, как ты выразилась, Горри. Вокруг него вращаются все остальные.

Кошка с дивана наблюдала за ними, притворяясь, что не смотрит. Она не желала больше интересоваться этими фигурками из слоновой кости, но потихоньку, искоса следила, поглаживая тонкие усы о диванную подушку.

— Рядом с ним — Мелоди. — Красная королева встала рядом с королем в центре доски, лицом к нему. — По-моему, они стоят друг друга.

Наискосок от короля Бишоп поставил белого коня; тот словно объявлял шах.

— Эверет Струве, может быть, и не желал Брейну никакого вреда, но помог тому сыграть в ящик и освободить место рядом с Мелоди.

— Это достаточно странно, — сказала мисс Горриндж. — Что-то незаметно, чтобы Струве сегодня был на верху блаженства, хотя соперник номер один сгинул и оставил этот совершеннейший цветок без охраны.

— В том-то и дело. Но, может быть, маленькая ядовитая орхидея не так уж интересуется нашим славным конем. Мне самому он мало приятен.

Белая королева заняла место, уравновешивающее позицию белого коня.

— Софи Маршам была сторонницей Струве. Оба они глаз не спускали с Брейна, но по разным причинам. Хотя белая королева в то же время косвенным путем атакует красную…

— При условии, что следующий ход ее.

— Да, при этом условии. Все зависит от того, закончена ли игра. Теперь, когда красный король повержен в прах, это вообще-то означает мат и окончание игры. Но все наши ангелочки, кажется, не особенно заботятся о соблюдении правил.

— Война до полного истребления.

— Да. Пока на поле не останется одна последняя пешка, чтобы умереть от старости.

Бишоп поиграл белым слоном, в задумчивости глядя на шахматные квадраты, и объявил:

— Белый слон — это я. Белый, потому что пока ничем не запятнан, если говорить об этом запутанном деле…

— Дай только срок, — сказала мисс Горриндж.

Бишоп поставил белого слона рядом с белой королевой.

— Я — с Мелоди. И рядом с Софи, поскольку ты предполагаешь, что я смогу поддаться ее очарованию…

— Отвратительное выражение…

— Но приятное чувство. И еще я — под ударом белого коня, ибо у меня осталось смутное впечатление, что Эверету я не понравился.

— Почему?

— Ему не понравилось, что Мелоди о чем-то шепталась со мной, пока он садился в машину. Он полагает, что мои скромные штаны так же пылают и рвутся к маленькой ядовитой розе, как его собственные.

Бишоп откинулся назад, оперевшись на локоть. Пепел упал с его трубки и рассыпался в углу шахматной доски.

— Очень хотелось бы знать, — продолжал Бишоп, — почему Мелоди так ненавидела Брейна. Я тебе рассказывал о том, какие вещи она говорила в «Ромеро». Даже если бы она старалась бравадой прикрыть разбитое сердце, она не смогла бы произнести такие слова без некоторого мрачного удовольствия, и оно появилось бы в ее голосе.

— Это было сказано искренне?

— Да.

Через некоторое время мисс Горриндж спросила:

— Как ты думаешь, на дознании она говорила правду?

— Мне казалось, она изворачивается.

— Я ее не виню. Этот уэльсец был очень крут.

— Он хотел заставить ее корчиться от стыда.

Она с удивлением поглядела на него.

— Зачем?

— Видишь ли, когда мужчина испытывает непреодолимое влечение к женщине, сексуальный магнетизм которой проходит сквозь стены, но удовлетворить его не может, ему остается единственная возможность овладеть ею — взять над ней верх…

— Не слишком ли многое ты переводишь на сексуальную основу, Хьюго?

— Я все перевожу на эту основу, когда речь идет о Мелоди. Она символ секса — вульгарный, чудовищный, общедоступный. Это женщина, которая сеет вокруг себя несчастье. Даже смерть. Глядя на Мелоди, смешно выдумывать другие мотивы, кроме ревности, зависти, похоти, разочарования и ненависти у людей, которые имеют к ней какое-то отношение. Помнишь, что говорил тебе Тедди Уинслоу? Встретить Мелоди — все равно что шагнуть в огонь.

Он поднялся и стоял, разглядывая шахматные фигуры на доске. Ноги расставлены, руки опущены, в одной — трубка.

— И Брейн сгорел в этом огне, — закончил Бишоп.

Ход шестой

«Беггарс-Руст» помещался в длинном приземистом здании, скорее похожем на сарай — то ли бывший амбар, то ли казарма. Но Поллинджер его переоборудовал и стало неплохо. Девять тысяч ушло у него на то, чтобы настелить паркетные полы, разбить новые дорожки на участке вокруг дома, проложить подъездную аллею среди густых зарослей лаврового дерева; провести водопровод и обеспечить водой четыре ванных комнаты, десять спален, две кухни, три бара и фонтан на солнечной лоджии над заросшим лилиями прудом; чтобы сломать стены, выровнять углы, поставить двери, заделать все щели, чтобы не проникала вода, не дуло, не сквозило и вообще ничто не доставляло никакого беспокойства. На все это ушло девять тысяч фунтов кредита, который Поллинджер все еще выплачивал.

Он был небольшого роста. Плечи торчали вперед, и, когда он шел, казалось, что он торопится поспеть за ними. А заводили они его в самые странные места. Поллинджер никогда ни перед чем не отступал. Если он натыкался на препятствие, то просто продолжал двигаться и проламывался сквозь стену. И пока вы пересчитываете кирпичи, его уже и след простыл. Он не был мягким человеком, но всегда оставался джентльменом и, насколько люди знали, был честен. Некоторые, впрочем, знали о нем совсем мало; они-то и были его друзьями.

Бишоп узнал все это в основном от мисс Горриндж, до остального дошел сам.

— Да, — сказал Поллинджер, — это скверно.

Они вели беседу об одном из членов клуба, о Брейне.

Сначала Поллинджер рассматривал свое массивное золотое кольцо с печаткой, потом повернулся к красному догорающему закату, наблюдая за его сиянием.

— Вы его знали? — спросил он Бишопа.

— Нет. И, как я понимаю, многое потерял.

— Да. Занятный он был мужик. Силен, словно бык, но и подвижен, понимаете? И молодой. Всего тридцать пять где-то. Слишком молод, чтобы умирать. Слишком много еще было в нем молодой, горячей крови. Мы все его очень жалеем. — Поллинджер отвел взгляд, на лбу его собрались морщины. — Я говорю о своей компании, о клубе. Я люблю их. Они любили его.

Он покачал головой, словно ему нечего было добавить к сказанному.

Бишоп подождал немного, потом спросил:

— Кажется, мисс Маршам приходит сюда ужинать? Я надеялся встретить ее сегодня.

— Да?

— Мы оба были на дознании, но я почувствовал, что ей хочется скорее уехать, после того, как все закончилось. И отложил нашу встречу на потом.

Поллинджер хмуро посмотрел на костюм Бишопа, оценил его в пять гиней и решил провести этого человека по дому, показать «Руст». Клуб нуждался в новых членах. Посещать его могли те, у кого имелись деньги. А нынче люди с деньгами принадлежат к породе пижонов, и Поллинджер сплел сеть в расчете на пижонов. Он сам ее изготовил. Она была сделана хитро и предназначалась для людей с прихотями: для тех, кому нелегко было найти удовлетворение своим желаниям в простом и суровом мире.

Вы хотите повеселиться в четыре утра в атмосфере старинного буколического жизненного уклада? Скажем, танцевать на поляне среди кустов роз в свете луны под звуки цыганской скрипки? Пить абсент, ирландский самогон, русскую водку, токайское вино высшего качества из старинных кубков или пастушеской бутыли, сделанной из тыквы? Сидеть, уютно устроившись в окружении очаровательных и совершенно нагих красавиц? Делать ставки в азартной игре?

Поллинджер может обеспечить вам эти простенькие удовольствия. Они дорого стоят, но зато вы становитесь членом клуба. Либо вообще тут не появитесь.

— У мисс Маршам заказан столик, — сказал Поллинджер. Он выпил с Бишопом в баре, взглянул на часы и предложил: — Могу показать вам заведение. У вас есть время?

— Да, согласен.

Подпольными здесь были только кабаре, казино и абсент. Все остальное работало легально. И все-таки Бишоп поверил мисс Горриндж на слово, что если бы полиция совершила налет на это заведение, то половина членов клуба угодила бы под суд, а Поллинджер попал бы за решетку.

Но владелец клуба явно не опасался полицейской облавы. Он был очень разборчив в выборе своих клиентов. Ими становились люди, которые предпочитали держаться в тени. Они просто хотели развлечься и готовы были за это платить. Конечно, может быть и так: кто-нибудь из них, допустим, в разговоре с приятным молодым студентом вдруг затронет тему азартных игр и тот его спросит, не приходилось ли ему бывать в «Беггарс-Руст» и играть там в рулетку. При этом обаятельный молодой человек окажется агентом Скотленд-Ярда.

Но Поллинджер не беспокоился. Когда-нибудь такое и впрямь случится. Люди есть люди. И говорят много лишнего в отсутствие своих адвокатов. Но волноваться из-за этого — все равно что опасаться, что когда-нибудь попадешь под машину или сломаешь шею, упав с лестницы. Это может произойти. В жизни всякое бывает, так что же — и не жить?

Кроме того, «Руст» был респектабельным клубом. Здесь не набивались тайком в маленькую комнату, чтобы смотреть порнуху, не баловались марихуаной, не содержали никаких отдельных, секретных апартаментов. Девушки из кабаре работали в поте лица и за хорошие деньги. На них можно было посмотреть, слегка потрогать, но ни одну нельзя было купить. Если вам требовались услуги такого рода, то приходить следовало не сюда, а на Лестер-Сквер. Здесь же был загородный клуб.

— Другого такого места на Британских островах быть не может, — сказал Бишоп.

— Должны быть несколько севернее, — предположил Поллинджер, — где начинаются промышленные районы. — Он был человеком практического склада. — Скажем, где-нибудь южнее для этого просто денег не хватит. Такие заведения там слишком дороги — и для вас, и для меня. А тут мы сами грибы выращиваем. Покупаем икру. В оранжереях у нас растут орхидеи. Мы собираем целебную дождевую воду, я сам придумал для этого систему. Женщины сюда приходят, чтобы развлечься, похудеть и похорошеть. Тридцать четыре фунта стерлингов у меня уходит в год только на лед — на лед, который кладут в напитки, а я отводил на такие расходы четверть этой суммы. Деньги тают!

Он вдруг ухмыльнулся, словно рассказывал смешную историю:

— Но это не беда! Зато большую часть времени мы счастливы. — Он кивнул Бишопу и оставил его, не сказав больше ни слова.

Софи пришла без пятнадцати семь, одна. Она ответила на приветствие Бишопа.

— Ваша секретарша говорила мне, что вы, возможно, заглянете сюда, — сказала она, когда Бишоп представился. — Мы разговаривали с ней возле ратуши.

Они обменялись рукопожатием. Софи не улыбнулась, вид у нее был отрешенный.

— Хотите аперитив? — предложил Бишоп.

— Да, спасибо.

Они направились в бар на лоджии. Длинное зеркало, мимо которого они шли, на миг красиво поймало ее лицо в свою рамку. На Софи было черное платье для коктейлей с отделкой из серебряной парчи; короткая юбка разлетелась веером, когда она повернулась:

— Я сегодня весь день мучилась. Наверное, мне следовало дать показания на дознании.

В ее тоне не чувствовалось напряжения. В нем не было и следа той тихой экзальтации, которая звучала в голосе Мелоди. Ее голос был ясным, спокойным и бесстрастным, как фонограмма.

— Показания о чем? — спросил Бишоп. Он заказал коктейль «дюбоне».

— Ну, полагаю, ничего такого существенного. Я просто ждала, что меня вызовут, поэтому и сидела там. — И нисколько не меняя тона, Софи продолжила: — А вы друг Мелоди Карр?

— Мы виделись один раз, в обществе.

— Вы знали ее до крушения?

— Нет.

Они не торопясь пили аперитив.

— А Дэвида? Его вы тоже не знали?

— Нет, не знал.

Бишоп прятался за этими короткими ответами. Он намеревался сам вести разговор; сначала осторожно начать с малосущественного, а потом уж спросить о том, что его интересовало больше всего. Но Софи взяла инициативу в свои руки. Видно, тоже хотела что-то узнать. Интересно, что именно, раздумывал он.

— А мы с вами раньше не встречались? — Она смотрела прямо ему в лицо. У нее были серо-зеленые глаза. — У меня такое ощущение, что я вас знаю.

— Нет, мы видимся впервые. Но я думаю, еще не поздно познакомиться.

Повернув голову, Софи остановила взгляд на фонтане. Вода струей била вверх, потом загибалась и падала, разбиваясь о зеленый мрамор. Брызги летели на листья папоротника, которые дрожали и кренились под тяжестью капель. Бишоп заметил, как изменились глаза Софи; они словно утратили всякое выражение. Она уже не видела фонтана, задумавшись о чем-то далеком. Или о ком-то, может о Брейне.

Бишоп молчал. Ему хотелось рассмотреть Софи получше. У нее был тонкий, изящный профиль с детским носом и широкими скулами. Губы неяркие, небольшой заостренный подбородок говорил об упрямстве. Волосы отливали ярким золотым блеском на черном фоне воротника, но цвет их был натуральным.

Софи казалась слишком изящной, во многих отношениях слишком тонкой, чтобы соответствовать такому мужчине, как Брейн, составить с ним пару. Однако ничто в ней не производило впечатления хрупкости; черты лица и фигура ее были миниатюрными, но в них ощущалась сила.

— Вы чуть не погибли, так ведь?

Она внезапно взглянула на него, задав вопрос, и застигла врасплох.

— Да нет, я бы не сказал…

— Но еще ярд в вашем направлении… если верить той схеме, которую нам давали в суде.

Бишоп пожал плечами.

— В наше время мы все живем на грани… согласно статистике.

— По вашему мнению, это действительно был несчастный случай?

Он посмотрел в свой стакан.

— Мои показания в суде были абсолютно искренни.

— Да, конечно. — Через минуту она медленно сказала: — Вы знаете, что мы собирались пожениться? В Париже.

— Кажется, я слышал, что…

— Вам сказала Мелоди?

Вопрос был задан поспешно. Бишоп ответил:

— Нет.

И опять медленно Софи произнесла:

— Он обещал, что на следующий день будет со мной на «Золотой стреле».[11] — Рот ее упрямо сжался. — Вот как бывает.

— Не перестаю восхищаться вашей выдержкой. Потрясение, должно быть, было сильным.

— В некотором отношении, да. Но с другой стороны, я почувствовала и какое-то облегчение.

Мысли Бишопа приняли новое направление. У Мелоди «все пело внутри». Мелоди не любила Брейна; она вообще никогда никого не любила. В ее мире не было места для двоих. А вот Софи собиралась за Брейна замуж… и его смерть вдруг стала для нее облегчением?

— Вы хотите сказать, — осторожно произнес Бишоп, — что ожидали: он рано или поздно разобьется?

— Не совсем, — Софи смотрела на виноградную лозу, поднимающуюся по ажурной сетке, идущей вдоль стен. Но не видела ее так же, как и все остальное, на что бы ни смотрели ее глаза. — Дэвид был из тех людей, рядом с которыми тебя будто подхватывает какой-то вихрь и увлекает за собой. Словно стремительно мчишься в гоночном автомобиле. Это доставляет наслаждение, ты все время в экстазе, просто шалеешь от большой скорости. Но иногда возникает желание остановиться, выйти, почувствовать твердую землю под ногами, послушать тишину.

Голос ее смолк. Брызги фонтана разлетались в ломком музыкальном ритме, словно какой-то таинственный оркестр вечно настраивал инструменты. Две очень привлекательные женщины, думал Бишоп, и обе рады, что Брейн умер. А сколько их еще испытывают такие же чувства? У Брейна ведь были и другие женщины. И сколько мужчин, пылающих любовью к Мелоди, мужчин, подобных Струве? Сколько вообще людей радовалось этой смерти?

Некоторых можно найти здесь, в «Беггарс-Руст».

«Он был слишком молод, чтобы умирать. Мы все его очень жалеем. Я имею в виду нашу компанию — членов клуба. Я люблю их. Они любили его».

Но два члена клуба явно радовались гибели Брейна. Струве был третьим. Кто еще? Бишопу стало жаль погибшего. Друзей у него было немало, но многие из них, видно, тайно желали ему смерти. Возможно, Бишоп вообще единственный в мире человек, который чувствует сожаление по этому поводу. Он понимал, что знай он Брейна так же хорошо, как остальные, чувство жалости, вероятно, пропало бы; или даже просто не возникло.

Внезапно ему захотелось побольше узнать о Дэвиде Артуре Брейне, «который сам высек молнию для себя, гнева Господня ему было мало». Душа его была загублена слишком рано: Брейну было всего тридцать пять лет. Может, он не нашел себя потому, что двигался чересчур быстро?

Бишоп не сразу проникся сочувствием к человеку, который напился пьяным и помчался сломя голову на машине. Ведь серый «роллс-ройс» тоже чуть не разбился. Софи права: еще ярд, и показатель смертности на Нолл-Хилл в ту ночь удвоился бы. Брейн мог сбить еще кого-нибудь, кто шел по дороге, — скажем, полисмена или проститутку. Бешеная гонка на «вентуре» была смертоносной; и в том, что никто больше не пострадал, была своя справедливость.

Но существовала еще точка зрения Брейна. Он выпил свой последний стакан виски, сел в машину и отправился в последний путь… Когда началась его смерть? Когда колеса заскользили по мокрой дороге: несколько дней назад или на год раньше, когда он познакомился с Мелоди?

Теперь Брейн мертв. И хоть кто-то печалится?

— Должно быть, это звучит жестоко, — произнес нежный голос Софи.

— Говорить, что для вас это облегчение?

Она кивнула.

Бишоп допил аперитив.

— Зато сказано честно. А вы верили, что он будет с вами на «Золотой стреле» на следующий день?

— Вас, наверное, не удивило, если бы я ответила, что не верила, — сказала Софи. — Но это не так. Я верила. Я… была здесь в ту ночь. Я не знала, где Дэвид, пока не позвонила Мелоди. Я как раз говорила с Поллинджером, когда он отвечал на телефонный звонок. Он передал мне, что Дэвид и Мелоди едут сюда от нее. До того момента я верила обещаниям Дэвида. Но когда Том положил телефонную трубку, я словно увидела, как поезд отправляется без нас…

— Брейн давал обещания больше не встречаться с ней?

— Как вы догадались?

— Вы упомянули о его обещаниях. Это мне показалось наиболее вероятным.

Несколько минут Софи сидела молча. Бишоп нажал кнопку на стене. Пришел официант, принял у них заказ, и только после этого они возобновили разговор.

— Не так давно вы спросили меня, уверен ли я, что это был несчастный случай. Почему?

Софи на минуту задумалась и вдруг зябко повела плечами.

— Не знаю. Давайте не будем больше говорить об этом.

Бишоп легко согласился:

— Давайте.

Он предложил Софи сигарету, но она покачала головой:

— Спасибо, не курю. А вы можете курить.

— Я курю трубку. А сигареты ношу для друзей. — Когда официант принес им напитки, Бишоп спросил: — Вы сегодня собираетесь вернуться в город?

— Не знаю точно. Я в несколько расстроенных чувствах. А вы уезжаете?

— Да, я не принадлежу к числу членов клуба.

— Хотите, я вас представлю?

— Пожалуй, да, спасибо. Мне понравился Поллинджер. Перед самым вашим приходом он провел меня, показал заведение.

— Все, что здесь есть?

— Я понял, что да.

Софи отпила из бокала.

— Но вы поужинаете тут, прежде чем ехать?

— Да.

— Тогда приглашаю за свой столик.

— Правда?

— Я не люблю ужинать в одиночестве. У меня есть здесь друзья, но сегодня они будут меня сторониться: расспросы о погибших возлюбленных вызывают слезы. Не подумайте, что я стараюсь очернить их. Просто, если они увидят меня одну, то не захотят тревожить.

Впервые она улыбнулась.

— К тому же мне нравится разговаривать с вами. У меня такое ощущение, что вы не истолкуете превратно то, что я скажу. Все поймете правильно. И это приятное ощущение.

— Будто разговариваешь сам с собой.

— Нет, скорее с другом. Я ни с кем не говорила о Дэвиде после того, как это случилось. Не знаю, что меня заставило говорить о нем сегодня. Но поговорив о нем, я почувствовала себя лучше. — Она обхватила бокал обеими руками и продолжила, не глядя на Бишопа: — Часто вам плачутся в жилетку люди, которых вы даже не знаете?

— Иногда бывает.

— И вы не возражаете?

— Мне нравится это.

— Вы что же, так любопытны?

— Мне это интересно.

— Что вы делаете? Чем занимаетесь?

— Чтобы жить?

— Да.

— Ем. Я нахожу это крайне необходимым.

— Простите. Давайте пойдем в зал.

— Я не пытался уйти от ответа. Просто потребовалось бы много времени, чтобы объяснить, чем я занимаюсь.

Софи встала.

— Здесь хорошо кормят, — сказала она.

— И вы не потеряли аппетита?

Софи посмотрела ему прямо в глаза и проговорила с едва заметной улыбкой:

— Позвольте мне снова быть честной — нет.

Во время ужина оба ни слова не сказали больше ни об аварии, ни о расследовании, ни о Брейне. Софи уже не предпринимала теперь никаких попыток в этом направлении. И Бишоп остался в недоумении, не понимая, что же все-таки она хотела узнать от него. Только один вопрос Софи заставил его задуматься. Она интересовалась, считает ли он, что это действительно несчастный случай.

И в его голове сидел тот же самый вопрос: считает ли она, что произошел несчастный случай?

Ход седьмой

Когда Бишоп добрался до Чейни-Мьюз, мисс Горриндж не было. Стрелка часов перевалила за десять тридцать, и он знал, что Мелоди уже приехала. Серый «диланж» стоял на улице.

Гостья сидела за письменным столом в кабинете. На коленях у нее расположилась Принцесса Чу Ю-Хсин. Он подумал, что вместе они составляют прекрасную картинку. Последние лучи заходящего солнца окрашивали окно за спиной Мелоди серовато-оранжевым светом. Лампа в комнате не горела. И обе они — женщина и кошка — сидели совершенно неподвижно.

Бишоп затворил дверь.

— Привет, — сказала Мелоди.

— Виноват, прошу прощения за опоздание. Вы давно ждете?

— Несколько минут. Ваша секретарша, она же тетя, предложила мне чувствовать себя как дома.

Иногда тетя, иногда секретарша. Горри менялась, быстро входя в ту роль, которая казалась ей наиболее подходящей. Это должно было неминуемо привести к путанице, но приводило редко. В последний раз такое произошло, когда она открыла гостю дверь с охапкой пустых бутылок. И тут же зашепелявила на простонародный манер, сообщив, что она приходящая прислуга. В тот же самый вечер утренний посетитель увидел ее в шикарном ресторане «Каса Мариа», где она ужинала с Бишопом.

— Я рад, — сказал Бишоп Мелоди. — Выпьете чего-нибудь?

— Не сейчас. — Ее длинная загорелая рука ласкала кошачью шерсть. Стоя посреди комнаты, Бишоп слышал громкое мурлыканье.

— Никогда такого раньше не видел, — проговорил он.

— Какого такого?

Бишоп присел на край стола.

— Она никому не позволяет никаких вольностей раньше, чем месяца через три после знакомства.

— У нас с ней одна длина волны. Я тоже чувствую электричество.

Мелоди подняла на него глаза с кошачьим спокойствием и кошачьей мягкостью. Бишоп не ответил на этот призывный животный взгляд, не позволил себе ответить. Он не хотел этой женщины. Но понимал, как легко, должно быть, в мужчине просыпается желание, стоит ему заглянуть в эту яркую манящую синеву. Мелоди была совершенно беззащитна в своей откровенности.

Даже в пыльном зале суда, где все они собрались, чтобы определить, как умер человек, Бишоп видел, что случилось со строгим стойким уэльсцем. Все вопросы, которые он задавал, звучали разумно и оправданно, но за ними так ясно ощущались влечение и враждебность, что даже коронер понял.

— О чем вы думаете? — спросила Мелоди бархатным голосом.

— О вас.

— Да? Ваше лицо об этом не говорит.

Кошка вспрыгнула на письменный стол и села неподвижно, словно сфинкс на фоне догорающего заката.

— Мысли не всегда появляются на лице.

— А что вы думали обо мне?

— Что вы очень опасны.

Она положила обнаженные руки на подлокотники кресла, на ее коже заиграл золотистый отсвет. На Мелоди не было ни браслета, ни сережек, ни броши. Ничто не нарушало ясной простоты ее наряда — черного вечернего свитера, падающих темной волной волос.

— Я опасна?

— Да, для мужчин.

— И для вас?

— Нет. Для других мужчин.

— Вы полагаете?

— Да, это факт.

— Весьма личный, надо сказать.

— Но вам ведь не нужны извинения?

— Нет. — Она улыбнулась. — Но они никогда так со мной не говорили…

— Они?

— Мужчины. Те, которых вы имели в виду.

— А Струве?

Улыбка исчезла с ее лица.

— И он в том числе.

— Он вам не друг. Иначе я бы не стал говорить этого.

— Я вижу, вы не уходите от прямого разговора.

— А вы бы хотели, чтобы я уходил?

— Нет, боже упаси. Это что-то новое. Продолжайте в том же духе.

— Я уже все сказал.

Облокотившись, Бишоп дотронулся до угла шахматной доски и наклонил голову, заглядывая Мелоди в лицо.

— Жаль, — сказала она. — Но это тоже необычно. Другие бы продолжали до бесконечности.

— Вы сказали, они совсем иначе разговаривают с вами. А как именно?

— О, они говорят о том, как я великолепна. Что никогда еще они не встречали такой женщины, как я. Что я перевернула их жизнь.

— Все верно. Особенно, если вспомнить Брейна.

— Там было обоюдно. — Голос Мелоди оставался спокойным. — Брейн был великолепен. Я никогда прежде не встречала таких мужчин. И он тоже перевернул мою жизнь.

Кошка щурила глаза на закат. Тень от нее на ковре была больше ее самой.

— Он тоже говорил, что я опасна. — Мелоди спокойно смотрела на Бишопа. — Вы худощавы, сдержанны, говорите тихим голосом. Почти полная ему противоположность. И все-таки странно схожи с ним. Тем, например, как думаете.

— О вас?

— Нет. — Она снова улыбнулась. — Он любил меня. И умер, любя меня.

— И остался верным до конца?

Некоторое время Мелоди сидела, не отвечая, и просто рассматривала Бишопа. Наконец проговорила:

— Опять полная противоположность. Ты ведь считаешь меня ядовитой. Правда?

— Нет. Только когда тебя берут…

— Это слово имеет столько значений…

— … в руки.

Она засмеялась, внезапно подняв голову, свободным, мягким, грудным смехом.

— Боже мой, Хьюго, быстро же ты наносишь ложные удары…

— Я вынужден.

— Другие так медлительны. Они могут придумать только одну тему для разговора — о своем влечении ко мне. Оно их душит, затопляет. Они не могут с ним справиться…

— Два раза ты сказала «другие». Как будто я принадлежу к какой-то группе.

— Принадлежишь. К мужчинам.

— Ты ненавидишь половину человечества. Мужскую половину.

Она ответила так, будто сама только что осознала:

— Да, верно. Да.

— Но почему? Разве они не у твоих ног?

— И из-за этого я должна их любить?

— Дело твое.

Он поднялся со стола и принялся шагать по комнате. Мелоди наблюдала за ним. Солнечный свет густел, наливался краснотой, теперь виден был лишь ее темный силуэт в массивном резном кресле на фоне алого венецианского окна.

— Я ненавидела их давным-давно.

Он едва услышал ее голос.

— Ты говоришь так, будто что-то подошло к концу, — спокойно сказал Бишоп, — «Другие были…», «Я ненавидела их…»

— Мои слова, как видно, подвергаются тщательной проверке. Не так ли, Хьюго?

— Они интересны. Слова не должны просто вылетать и исчезать. — Он перестал расхаживать и остановился возле стола, глядя на нее сверху. — Но почему прошедшее время?

— Я и не заметила, что говорю в прошедшем.

— Может потому, что Брейн был последним из «других»?

Мелоди встала из-за стола. Стройное, гибкое тело ее двинулось к нему, руки свободно заложены за спину. Бишоп знал, что многие мужчины видели ее такой; она приближалась, а они смотрели, и дыхание у них перехватывало.

Он знал, что́ они чувствовали при этом; в нем тоже текла живая кровь, и трудно было не забыть в такой момент, что у Мелоди есть еще и разум, не только это сводящее с ума тело, не только эти откровенные синие глаза. А ум ее был начеку, он работал, и этого нельзя недооценивать; она крадется бесшумно, как кошка, прежде чем прыгнуть.

— Ты очень интересуешься Дэвидом, — сказала Мелоди.

Она стояла так близко от Бишопа, что он чувствовал излучаемое ею тепло. Глаза ее расширились и не мигали. Жутко красивые.

— Да, — ответил Бишоп.

— Почему? — мягко спросила она.

Глядя в эти глаза, словно растворяешься в чем-то. Даже думать становится трудно.

— Я много слышал о нем от других людей.

— Во-первых, от меня. А кто другие?

Ни браслетов, ни сережек, ни брошей. Просто золотистая кожа, сияющие синим глаза, темная волна волос.

— Те, кто знали его.

— Кто именно?

— Его друзья.

В голосе Мелоди слышался гнев, хотя говорила она по-прежнему тихо.

— Когда они успели рассказать?

— Как только он умер.

— И что они рассказали?

— Как он жил.

Она придвинулась вплотную и тело ее коснулось Бишопа.

— Хьюго.

— Да?

— У тебя опять непроницаемое лицо.

— Я чувствую опасность.

— Ты думаешь о чем-то.

— Я регулярно этим занимаюсь.

Алые губы ее раскрылись. Они были очень близко.

Он стал думать о ней. Забыв, что у нее есть разум.

— Представь, что мы ни о чем не говорили, ничего не знаем друг о друге, — выдохнула она.

— Да?

— У тебя и голос тоже суровый.

— Предположим, мы не разговаривали. И что?

— И я вот так подошла к тебе.

— Предположим.

— Что бы ты тогда сделал?

— Это не имеет значения.

От нее шел чувственный жар. В комнате стало тихо.

— Ты уверен в этом?

И опять ему казалось, будто он находится с ней в пустынном месте, недосягаемом для других. Вся жизнь была сосредоточена в этом жарком, живом теле.

— Да, — ответил он.

Мелоди дрожала.

— Холодно? — ласково спросил он.

Она сделала от него несколько шагов.

— Да. Я слишком близко к тебе подошла. И давно ты уже умер?

Он засмеялся. С некоторым облегчением. Потом предложил:

— Давай выпьем?

Она улыбнулась.

— Ты искренне смеешься, да?

— А ты нет?

— Думаю, да. Хотя, пожалуй, это не столько смешно, сколько наводит на размышления. У тебя есть шотландское виски?

— Тебе с содовой?

— Да, прекрасно.

Он приготовил напитки, приговаривая:

— Наводит на размышления… иными словами — приводит в ярость?

Мелоди все еще улыбалась.

— Ты ведь в бешенстве? — невинно спросил Бишоп.

— Даже если бы я была в бешенстве, я бы не позволила себе проявить его. Разве нет?

— О, думаю, да. По отношению ко мне, пожалуй, не позволила бы. Я ведь очень по-доброму к тебе расположен, Мелоди.

— Ах, какой самодовольный. Еще и торжествует.

— А ты злишься из-за того, что я один из немногих мужчин, которые находились так близко от тебя и не опалили крылышки?

— Ты первый. — Она произнесла это с некоторым недоумением. — Первый из тех, кто действительно является мужчиной, я имею в виду. Другим вообще нечего было опалять. Сутенеры.

— Удивляюсь, что ты водишься с такой странной компанией.

Мелоди рассмеялась.

— Некоторые вещи трудно объяснить. Это все равно, что спустить курок и только тогда обнаружить, что ружье не заряжено.

Он подал ей бокал.

— Но это то, что произошло со мной.

Она покачала головой.

— Нет. Ты сопротивлялся изо всех сил, как сумасшедший. Разве не так?

— Так.

Мелоди свободно вздохнула и провела пальцами по темным волосам, откидывая их назад.

— Ну, тогда я могу по крайней мере выпить.

— Неужели для тебя так важно, что тому единственному мужчине, который устоял перед тобой, пришлось приложить для этого все силы?

— Да, Хьюго. — Она наклонила бокал. — Три глотка за победителя.

— Давай лучше по полтора за каждого из нас. Это была ничья.

Вместе с бокалами они подошли к окну. За письменным столом находилась глубокая ниша, в которой стояло массивное, большое кресло. Казалось, что и воздух на улице окрасился, густея фиолетовыми тенями.

— Странное окончание игры, — сказала Мелоди. Бишоп проследил за направлением ее взгляда. На столе стояла шахматная доска с пятью расставленными на ней фигурами: два ферзя, король, конь и слон.

— Да, действительно, — согласился он.

— Ты сам задал себе такую задачу? — Она кивком указала на шахматы.

— Да. Можешь решить ее?

— Я плохо знаю шахматы. Для них требуется особый склад ума. Военное искусство. Я всегда остерегаюсь шахматистов, особенно если они к тому же пишут толстые психологические трактаты о человеческом поведении.

Бишоп поднял брови. Мелоди повернулась, глядя в другой конец комнаты. В полумраке красиво прорисовывалась изящная линия ее шеи.

— Х.Б. Риптон «Анатомия вины»… Х.Б. Риптон «Человек в кризисной ситуации»… Х.Б. Риптон «Первичный инстинкт»…

— Мой любимый автор. Американец.

Мелоди снова посмотрела на Бишопа.

— Я бы и сама так решила, потому что все это американские издания. А люди ставят на полки обычно своих любимых писателей. Но сержант сегодня во время дознания громко назвал Хьюго Риптона Бишопа. Так что никакие отречения не принимаются.

Он пожал плечами. Она улыбнулась и добавила:

— Насколько понимаю, я только что пыталась соблазнить профессора психологии. Не удивительно, что сопротивление оказалось таким упорным.

— Но мастерство соблазнительницы было потрясающим. — Он смотрел в окно. Загорались уличные фонари. — Ты пришла сюда только за этим? — И прежде чем она успела ответить, Бишоп добавил: — Нет, тебе бы ничего не удалось. Для этого нужно было зазвать меня к себе домой. Там атмосфера больше соответствовала бы соблазнению, чем здесь.

— Ты все заранее продумываешь, да?

— С другой стороны, к тебе домой кто-нибудь мог прийти. Например, Струве. Ему бы это вряд ли понравилось.

Их бокалы почти прижимались друг к другу; ее теплая рука задевала край его ладони.

— Хьюго, — сказала Мелоди, — борьба умов меня утомляет. Это скучно. К тому же я безоружна, а выступаю против такого мастера. Я готова признать твое превосходство. — Слабый свет с улицы падал на ее лицо. Здесь, в этой комнате, они оба совершили переход из дня в ночь. — Да, я боялась, что Эверет помешает нам. Он несколько назойлив. С тех пор, как два дня назад он вернулся из Штатов, я не знаю покоя. Я…

— Он прилетел самолетом?

— Да, а что?

— Прилетел, потому что узнал о гибели Брейна?

Она долго молчала, потом тихо проговорила:

— Ну да, ты же за работой… Тебя интересует Дэвид и все, что имеет отношение к его жизни. Что ж, хочу предложить тебе сделку. Мне в общем-то все равно, что ты о нем узнаешь, а никто на свете тебе не расскажет о нем столько, сколько я.

Впервые он услышал в ее голосе совершенно искреннюю ноту.

— Мне еще ни разу не приходилось уговаривать мужчину сделать то, что я хочу. Особенно это — завтра я собираюсь на несколько дней поехать на южное побережье Франции. Так вот, мне бы хотелось, чтобы ты поехал со мной. И если ты поедешь, я расскажу тебе о Дэвиде. Такую я предлагаю тебе сделку.

— Зачем ты едешь? — вежливо осведомился Бишоп.

— Отчасти затем, чтобы освободиться от Эверета. Если поедешь, пожалуйста, не говори, что ты со мной. Ему известно твое имя, и он может узнать, куда ты делся. И тогда он отправится следом.

— Зачем ему отправляться следом? — так же вежливо спросил он.

Кулачок ее давил на его руку. В голосе слышалось раздражение:

— Может, вам это представляется невероятным, профессор, но он добивается меня.

В слабом сумеречном свете Мелоди увидела, что Бишоп улыбается, и процедила сквозь зубы:

— Моя злость тебя забавляет?

— Не совсем так. Смех — странная вещь. Стоит кому-то споткнуться и растянуться во весь рост, большинство из нас с трудом сдерживает смех. А если это наш лучший друг, то мы просто держимся за бока. За последние несколько минут я тебя немножечко узнал. И твое отчаяние стало из-за этого смешнее.

Он чувствовал ее ярость, просто осязал на расстоянии.

— Я немедленно уйду отсюда, если ты не перестанешь кривляться, — прошипела Мелоди.

— Не думаю, что уйдешь. Но я, во всяком случае, действительно перестану. Такие спектакли быстро надоедают.

— Никогда в жизни не встречала такого бездушного эгоиста…

— Сегодня ты получила массу новых впечатлений. И я тоже.

Мелоди вздрогнула всем телом от изумления, когда Бишоп поцеловал ее в губы. Потом застыла, не откликаясь, затаив дыхание. Он слышал, как бьется ее сердце. Наконец она отозвалась на его ласку и ответила глубоким французским поцелуем.

— Ты мастер неожиданностей, — через мгновение сказала она.

— Но ведь ты всю жизнь ждешь именно этого.

— Только не от тебя. Что тебя заставило?

— Глупость. Потому что ты перестала заставлять меня это делать.

— А не потому, что тебе захотелось?

— Это без слов понятно.

— Ты что же, возвращаешься к жизни?

Он покачал головой.

— Нет, но ведь и у смерти бывают иногда выходные.

Она допила виски и минуту смотрела на него.

— Ну вот, я начинаю тебя меньше ненавидеть.

— Не становись сентиментальной.

Мелоди расхохоталась.

— Со мной этого давно не бывало, Хьюго.

— Чего?

— Чтобы я так смеялась.

— Звучит приятно. На слух — приятно.

— Это приятно и на ощупь.

— Может, дело в виски.

— Нет. В тебе. Поехали со мной в Монте-Карло, милый.

— Хорошо, — ответил Бишоп.

Глаза ее округлились.

— Еще одна неожиданность. Я думала, мне придется преодолеть массу препятствий, прежде чем ты согласишься. Ты легок на подъем?

— И свободен от любви.

Она опустила свой бокал на стол и сжала его локти. Голос стал хриплым от волнения.

— Завтра? Самолетом?

— Да, утром.

Мелоди заговорила быстро, не выбирая и не обдумывая слов. Поэтому выходило искренне:

— Не знаю почему, но я волнуюсь. Может потому, что после того, как погиб Дэвид, мне хотелось уехать, может потому, что нужно сбежать от Эверета, когда он здесь. Есть и еще одна причина, о которой я пока не могу тебе сказать. И я взволнована тем, что ты согласился ехать со мной. Просто дух захватывает, как на гребне волны. Ты незаметно проник мне под кожу, и я вся горю. Со мной такое редко бывает.

Губы ее раскрылись, и в быстрой, хищной улыбке мелькнули белые зубы.

— Это прекрасно, — сдавленно произнесла она.

Бишоп взял у нее бокал и вместе со своим пошел к бару.

— Послушай, Мелоди, — сказал он через плечо. — Я по-прежнему считаю тебя опасной. И ядовитой. И я нисколько не верю твоим словам. В тебе слишком много тела и мало сердца. А мозги твои повернуты так, что ни один мужчина не сможет продержаться с тобой и пяти минут, если забудет об опасности.

Он медленно вернулся с наполненными бокалами; бледный свет из окна отражался на их стеклянной выпуклости.

— Я говорю это просто потому, что хочу, чтобы ты оставила свои глупые надежды насчет нашей поездки в Монте-Карло. Ты сказала, что это сделка. И мы едем на этих условиях. Ты хочешь, чтобы я отправился с тобой, и у тебя есть на то свои причины. А у меня свои.

Он протянул ей виски, и, когда она взяла, добавил:

— Сегодня утром было дознание. Учитывая показания, которые там давались, никакого иного заключения и не могло быть. Смерть в результате несчастного случая. Но Брейн погиб не во время аварии. Хотя, конечно, она действительно раздавила его. Но он уже был мертв до этого. И я хочу знать, что убило его. И как-нибудь в те дни, когда мы будем лежать на средиземноморском пляже, я спрошу тебя об этом.

Мелоди застыла неподвижно, словно кошка. Глаза ее светились в темноте. Рука дрогнула, всколыхнулась поверхность жидкости в бокале, который она держала, и снова выровнялась.

Голос его звучал почти ласково:

— Поскольку я уверен, что ты знаешь.

Ход восьмой

Покачивая ногой и глядя в потолок, Бишоп говорил:

— Ты оказалась права, твоя маленькая Софи мне действительно понравилась.

Мисс Горриндж налила еще по чашке кофе.

— Я рада. Она тебе что-нибудь рассказала?

— В общем-то нет. Больше всего меня поразило то, что она оказалась вторым человеком, кому смерть Брейна принесла облегчение. И мне кажется, есть еще такие люди. — Он посмотрел на часы. — Между прочим, через три часа я отбываю в Монте-Карло. Самолет отправляется в полдень.

Мисс Горриндж передала ему чашку кофе.

— Ты едешь один? — спросила она.

— Нет. С Мелоди. Она меня просила.

Пару секунд мисс Горриндж неодобрительно глядела на Бишопа своими бесцветными глазами. Потом сказала:

— Скверно, что ты играешь с огнем, Хьюго. А теперь еще и уезжаешь для этого так далеко, что я не смогу окатить тебя холодной водой в случае необходимости.

— Не будет такой необходимости.

Она пожала плечами.

— Какие указания на время твоего отсутствия?

— Никаких. Только если позвонит Струве и спросит, где я, скажи ему, пожалуйста.

— Что ты уехал в Монте-Карло?

Он кивнул, отхлебывая кофе.

— Я должна сказать, что ты поехал туда один? — спросила мисс Горриндж.

— Ты не знаешь.

— Но ведь он догадается.

— На то и расчет. Мелоди просила меня никому не говорить, куда я еду; она не хочет, чтобы Струве знал. А я хочу.

— Почему?

— Потому что он явно человек скандальный, а там, где начинается скандал, события разворачиваются быстрее. Я ведь еду не для того, чтобы поплавать да позагорать вдвоем с Мелоди. Я смогу узнать от нее гораздо больше, если Струве будет там, и напряжение возрастет. В такой ситуации люди больше раскрываются, больше говорят. А я буду слушать.

Бишоп встал, засовывая три письма в карман своего домашнего жакета.

— Будь добра, Горри, положи для меня несколько рубашек в дорожную сумку. Я хочу еще заехать в Саут-Нолл перед самолетом.

— Да?

— Да. Что-то тревожит меня в этой разбитой машине. Что-то я там упустил, но не знаю что. Возможно, я ошибаюсь, но не думаю. Хочу просто удостовериться.

— Ты рискуешь опоздать.

Он опять посмотрел на часы.

— Знаю. Может быть, ты пришлешь сумку мне в аэропорт? А я ее там заберу.

— Ладно, но тебе все равно надо торопиться, Хьюго.

Он исчез, и она услышала, как сразу же зашумела вода в душе. Мисс Горриндж вышла в переднюю и, взяв телефонную трубку, позвонила швейцару.

— Джимми, у тебя найдется свободная минутка, чтобы вывести из гаража машину мистера Бишопа и прогреть мотор?

— Что, время поджимает, мисс?

— Да. Через десять минут он помчится отсюда с бешеной скоростью, и мне не хотелось бы никаких неприятностей.

Она положила трубку и озабоченно поглядела на нее. Это внезапное решение о поездке в Монте-Карло импульсивно и вполне в его характере. Оно ее мало беспокоило. Но женщина! Женщина, с которой он ехал, вызывала у мисс Горриндж тревогу. Она попросила его поехать — и он едет. Только и всего. Конечно, Бишоп ехал во Францию, бросив свои дела, не для того, чтобы развлечься; вместе с тем имелось по крайней мере полдюжины женщин, с которыми он предпочел бы провести там время и мог бы поехать, если бы они попросили. Но мисс Горриндж не могла отделаться от мысли, что Мелоди уговорила его тогда, когда другим бы это ни за что не удалось.

Она знала женщин, сама была из их числа. Она знала мужчин, знала, как бывают они хрупки, когда хотят быть слабыми. Но в этот раз не мальчик встретился с девочкой. Бишоп, который мог обуздать свой темперамент и отразить атаки любой амазонки, встретил Мелоди, которая обжигала своей сексуальностью, как огнем, если хотела добиться определенного мужчину. Вчера вечером эта женщина явилась сюда за добычей; Горри сама ее впускала, Горри знает. А наутро Хьюго оказывается в глубоком трансе, словно его заморозили, в таком состоянии, что даже она, Горри, не может до него достучаться. Он был холодным, вежливым, разговорчивым, намеренно обычным, но ее не обманешь. Бишоп прочно закрылся в своей твердой стальной раковине. Заполз в нее, как рак-отшельник. Мисс Горриндж ничего не имела против этого. Ей нравилось это, потому что так и должно было быть, раз Мелоди в городе.

Но он заказывает билеты на дневной самолет просто потому, что Мелоди об этом попросила.

Мисс Горриндж смотрела на телефон, раздумывая, достаточно ли прочны створки раковины. Ведь Бишоп всего лишь мужчина, а мужчины имеют еще одну слабость, кроме прочих; и сейчас он подвергал себя испытанию как раз с этой стороны.

* * *
Солнце косыми лучами падало через окна и ярко вспыхивало на хромированных и металлических поверхностях, на инструментах, темных сгустках машинного масла. На тонком тряпичном мате лежал человек, только ноги торчали из-под машины, будто тело его там защемило, и он не мог даже крикнуть. На ногах его были широкие рабочие брюки, лицо перепачкано маслом и грязью, собравшейся в длинном рифленом поддоне. Двигалась его рука с гаечным ключом, осторожно закручивая гайку: лишний поворот — и можно сорвать резьбу или срезать штифт, и тогда придется тратить не меньше часа, чтобы исправить ошибку.

Механик закончил завертывать гайку и опустил голову на мат. Мускулы шеи свело от напряжения. Пот скопился в складках век. Он закрыл глаза, а когда открыл, увидел лицо в треугольнике между поддоном картера и осью рулевого управления. Повернув голову набок и скосив глаза, он посмотрел на принадлежащие человеку ботинки. Замшевые, коричневые, они стояли на некотором расстоянии друг от друга.

Механик стал выбираться, стараясь не задеть лицом залепленное грязью крыло автомобиля. Кровь отлила от головы, когда он встал на ноги, и несколько секунд он чувствовал головокружение. Потом отключил яркую лампу и поднял глаза на посетителя.

— Будете осматривать машину?

Бишоп слегка повернул голову.

— Да, — сказал он, разглядывая останки «вентуры», размещенные рядом с другим автомобилем. Неделю назад «вентура» лежала на боку; теперь он впервые видел ее в нормальном положении, и она производила совсем другое впечатление. Бишоп уже отметил несколько деталей, которые ускользнули раньше от его взгляда. Неисправности двигателя лучше всего видно тогда, когда машина стоит прямо; если перевернуть ее на девяносто градусов, то вся она покажется неисправной.

Бишоп начал обходить «вентуру» кругом. С ветрового стекла и с руля управления смыли кровь. На корпусе сохранились свежие следы тросов, которыми цепляли машину, когда вытягивали ее на дорогу, на заднем бампере остался обрывок веревки. В трещинах виднелась белая и черная краска, содранная с дорожного ограждения; листик, застрявший в разбитой фаре, пожух и пожелтел. Единственный представитель живого мира в этой груде мятого металла, и тот уже умирающий.

Капот по-прежнему был поднят, открывая взгляду двигатель, и все так же напоминал посиневший рот мертвеца. Под капотом, напротив одной из перекрестных стоек, лежал смятый мотылек. Он превратился в темно-золотое пятно. Должно быть, ударился о стойку и разбился. Учитывая скорость его полета и скорость машины, не удивительно, что мотылек превратился в сплошное месиво.

Бишоп продолжал осматривать «вентуру». Он надолго задержался возле решетки радиатора и вентиляционных отверстий для передних тормозов, а затем, прищурившись, сделал множество мысленных снимков корпуса между радиатором и передними дверцами.

Прежде чем уйти из гаража, Бишоп еще раз взглянул на мотылька. Видимо, он был довольно крупным по размеру, прежде чем его смяло. Слишком крупным, чтобы залететь через решетку радиатора или через сетку вентиляционных отверстий. Не мог он попасть и через прорези по бокам капота, потому что их просто не было. И снизу не мог проникнуть, так как там шла глухая металлическая панель, ограждающая двигатель; она находилась между картером и корпусом двигателя и препятствовала попаданию грязи, сырости и пыли, летящих с дороги. И мотыльков в том числе.

Бишоп долго разглядывал мотылька, понимая, что это как раз то, чего ему раньше не хватало. Он вел разговоры с Мелоди и Софи; он выслушал то, что рассказали люди во время дознания; он получил исчерпывающие сведения о Брейне от мисс Горриндж. Но ничто не удивило его так, как смерть этого насекомого.

Он посмотрел на часы и обнаружил, что у него есть еще минут десять. Главный механик находился на участке регулировки двигателя — длинном, выкрашенном белой краской ангаре, где работал конвейер. Бишоп подошел к нему:

— Спасибо, что позволили мне еще раз осмотреть машину.

Мужчина поднял на него взгляд, вытер пот со лба. Здесь было жарче, чем в главном помещении.

— Да не за что, — ответил он.

— Ничего нового я не нашел. Единственная есть там задачка — из таких, что всю ночь можно думать и все равно не решить.

— Да?

Бишоп кивнул.

— Да. Я подумал, вам может быть интересно; но вы, наверное, очень заняты.

Механик пожал плечами, ухмыльнулся и пошел с Бишопом в главный пролет гаража. Подойдя к смятой «вентуре», Бишоп указал на капот и спросил:

— Вы видели там мотылька?

— Да, — ответил старший механик.

— Как он туда попал?

— Ну, наверное через… — с ходу начал было человек, но замолчал, наклонился и заглянул внутрь. Потом согнулся над смятым крылом и осмотрел защитную панель, идущую вокруг двигателя. Снова отступил и уставился на мотылька.

Бишоп протянул ему сигарету и отправился к своей машине. Он уже отъезжал, а старший механик все стоял перед «Вентурой». И Бишоп знал, что он так и не нашел ответа на вопрос и вряд ли найдет. Потому что это одна из тех задачек, над которыми можно корпеть всю ночь, но так и не решить.

Ход девятый

Дождь загонял людей в бары, на террасы, в казино и клубы. Они бежали с пляжей, с теннисных кортов, из парков и скверов. Там, где не было крыши над головой, стало безлюдно; по улицам ехали только машины, и дождь барабанил по их крышам; «дворники» усердно гоняли влагу по ветровому стеклу. Небо было тусклого, серо-стального цвета.

Капли дождя еще падали с навеса на тротуар, когда Бишоп вышел из такси, которое привезло их из аэропорта, и помог выйти Мелоди. Она подобрала широкую белую юбку, предназначенную для лета, и бросилась бежать, поскольку вода лилась по булыжной мостовой и ручьями стекала вниз к дороге.

Оставив свой багаж носильщикам, Бишоп последовал за спутницей. В вестибюле Мелоди обернулась, в улыбке мелькнули ее белые зубы.

— Какую ностальгию по Бирмингему все это у меня вызывает!

— Но дождями славится Манчестер, насколько я знаю.

— Да? Ну, все равно, я не была ни в одном из этих городов.

— Но здесь ты бывала.

Она кивнула. Улыбка сбежала с ее лица.

— О, да. Дважды. Вместе с Дэвидом. — Они подошли к стойке регистрации. — Один раз он ездил в «Гран-при де Монако». Ничего не выиграл, проигрался в пух и прах. Во второй раз мы приезжали сюда играть, когда вообще были без денег. Тогда у него получилось. Мы выиграли полмиллиона франков. Нам хватило этого на месяц. — Голос ее потеплел, зазвучал мягче среди мраморных стен, поднимаясь к мозаичному потолку. — Дэвид любил повеселиться. Он тратил деньги в десять раз быстрее, чем король в изгнании. Но и удовольствий получал в десять раз больше.

Она говорила так, будто только что рассталась с Брейном и теперь с благодарностью вспоминала о нем. Бишоп улыбнулся и сказал:

— На этот раз, если мы будем вместе, придется притормозить с расходами. У меня строгий финансовый инспектор, мне с ним не справиться.

Мелоди стояла близко от него.

— Я не собиралась швырять деньгами, Хьюго. Я просто хочу скрыться от всего мира здесь, с тобой.

Он подошел к стойке.

— Скрыться от мира? В Монте-Карло?

— От того, другого мира. Этот существует отдельно. Он островок прежней жизни, милое старое привидение.

Записываясь в журнале регистрации, Бишоп думал о том, что Мелоди изменилась. Не так уж далеко они уехали: всего несколько часов на самолете, а она утратила девяносто процентов своего нервного напряжения. Потому ли, что сбежала из «внешнего» мира? Или потому, что избавилась от Струве? Он не мог решить.

Она записалась после него. Еще из Лондона Мелоди заказала двухкомнатный номер на двоих. Он аннулировал заказ, попросив два однокомнатных. Она легко согласилась на это, и он знал, почему. Она считала, что власть, которую она имеет над ним, прочно принадлежит ей и не зависит от стен.

— Я пойду отдохну, Хьюго.

— Хорошо. Увидимся за ужином?

— Нет, пораньше. В шесть. В баре на террасе. — Прежде чем отойти от него, Мелоди обернулась и добавила: — Если тебе не станет скучно еще раньше.

— Если бы стало скучно, я бы все равно не пошел тебе мешать. Это было бы нечестно.

Ничего не ответив, она отошла. Бишоп заметил, что половина находящихся здесь мужчин сразу забыли про своих жен, любовниц, про газеты и носильщиков. Когда Мелоди шла, люди смотрели ей вслед. Он подождал, подобно им всем, пока она войдет в лифт; потом опять опустил руку на регистрационную стойку и небрежно перевернул несколько страниц журнала для посетителей.

Ему пришлось пролистать три месяца, прежде чем он встретил знакомые имена: мистер и миссис Брейн. Номер 11. Англия.

Она сама предложила ему этот отель, сказав, что знает его, что он хороший. Но он понимал, почему она его выбрала, и журнал подтвердил его догадку. Они по-прежнему шли по следам мертвеца. Бишоп был доволен. Он приехал сюда, чтобы побольше разузнать о Брейне; а здесь они снова находились поблизости от него.

* * *
В шесть бар на террасе стал заполняться. Люди приходили выпить коктейль. Бишоп занял шезлонг в углу.

Перед ним на круглом плетеном столике стояла бутылка «чинзано», взгляд его был устремлен за балюстраду террасы. Фиолетовый туман расползался внизу, окутывая белые стены; яркие паруса пятнами выделялись на водной поверхности гавани, словно цветущие на синем фоне орхидеи. Дождь прекратился несколько часов назад, и Монте-Карло снова оделся в пестрые цвета — расхожая картинка, омытая дождем глянцевая открытка, напечатанная миллионными тиражами, которая сообщала: вот рай, ты должен попасть сюда — прекрасная пища, комфорт, развлечения; успей послать заказ прямо сегодня…

К семи часам терраса вновь опустела. Бишоп не двинулся с места. Он сидел, наблюдая за маленьким греком, взгромоздившимся на высокий стул и задумчиво склонившимся над стаканом вина. Оставшиеся без дела официанты собирались группами за стойкой бара и вдоль балюстрады. Породистый пудель, принюхиваясь, ходил меж столов, отыскивая след хозяина.

Мелоди не появилась и в десять минут восьмого. Бишоп ушел из бара и поужинал один. Потом вслед за остальными побрел в казино. Словно шарики из слоновой кости, посланные в лунки рулетки, люди тянулись в салоны, собирались там вместе, чтобы пережить еще одну ночь, победить или проиграть, дав волю азарту.

Когда Бишоп купил входной билет и вошел, зал был заполнен меньше чем наполовину. Мелоди, если она здесь, не будет играть в крэп, баккара или «красное и черное»; поэтому Бишоп отдал предпочтение залу, где стояла рулетка. Эта игра имела особое свойство, еле уловимое и редко осознаваемое: вращающееся колесо оказывало гипнотическое действие. Оно крутилось, и пока происходило это движение, ты больше ничего не видел вокруг. Безмолвное верчение казалось более значительным, чем судьба шариков и твоих ставок. Ты оказывался ребенком, предвкушающим удачу до тех пор, пока колесо фортуны не остановится.

Бишоп играл около часа и проиграл на несколько франков больше, чем выиграл. Потом уступил свое место бледной американской девушке. Она с вымученной улыбкой поблагодарила его, и когда выложила свои фишки, он подумал, что ей, вероятно, пришлось отдать за них все, что она имела. Бишоп опять побрел в бар и выбрал место у стены, лицом к двери. Он сразу увидел Мелоди, она не смотрела в его сторону. Она сидела за столом возле крупного мужчины с мягким, гладким лицом. Ежедневный массаж так выхолил это лицо, что лишил всяких признаков характера, и только выражение глаз ничто не могло изменить. Это были глаза тихого рака-отшельника; они выглядывали из самой глубины раковины, в которой он скрывался. Если кто-то смотрел в них слишком долго, он опускал глаза, и гладкие щиты век отрезали его от внешнего мира.

— Ты хорошо выглядишь, Жофре, — говорила Мелоди. — Но в общем-то ты всегда хорошо выглядишь.

— А ты выглядишь просто восхитительно. Но в общем-то ты всегда так выглядишь.

Они пили «американос».

— Но ты немного все же изменилась, — с широкой улыбкой добавил мужчина. — Правда, не во внешности.

— В чем тогда?

— Ты теперь еще меньше любишь жизнь, чем когда я видел тебя в последний раз.

— Ты хочешь сказать, что я ее еще больше ненавижу?

Он пожал плечами.

— Ко мне это не относится.

— А ты, Жофре, нисколько не изменился. На тебя ничто не действует, так ведь? Ну и как тебе жилось на твоем необитаемом острове все эти годы?

— Его нельзя назвать необитаемым. Он уединенный и хорошо укрытый. Я затворник, а не изгнанник. — Минуту Жофре разглядывал свои квадратные, аккуратно подстриженные, ухоженные ногти. — Живется очень хорошо. Иногда, правда, очень редко, я чувствую, будто чего-то не хватает. Вот и все.

— Это жизнь?

— Нет. Существование. Но в наше время… — Он снова пожал плечами и оглядел помещение.

— Жофре, — сказала Мелоди, — ты начинаешь толстеть. Заметил?

— Прихожу в норму. Мой отец тоже был таким. В течение тридцати лет играл в сквош, теннис, гольф. В свободное время ездил верхом, плавал, поднимался на скалы, стрелял. И весил почти сто килограммов, когда умер от ожирения сердца.

Мелоди широко улыбнулась.

— С тобой этого никогда не случится, милый. Ты похож на Льва из «Волшебной страны Оз»…[12] но пусть тебя это не беспокоит. Сердца нынче недешевы и к тому же перестали быть предметом гордости.

— Да, тебе пришлось пережить трудные времена. Это так на тебя не похоже, Мелоди.

— Ты ошибаешься. У меня были прекрасные времена. Никому не удастся разбить мне сердце, потому что его у меня просто нет. — Двумя пальцами она взялась за ножку бокала. — Не так давно я влюбилась в одного человека, и теперь он мой до конца жизни.

— Я рад за тебя, — произнес Жофре удивленно, но Мелоди даже не взглянула на него, а только заметила:

— И поражен.

— Да, несколько. Никогда не думал, что услышу от тебя такое — «влюбилась»!

— А я и не говорю об этом. Просто упомянула между прочим. И не спрашивай, почему это заставило меня еще больше возненавидеть жизнь. Это ни при чем. С тех пор, как я видела тебя в последний раз, прошло шесть месяцев. Понимаешь, я прожила на свете еще полгода — а любви все так же хочется. — Мелоди подняла глаза. — Но пусть тебя это не мучает. Можешь по-прежнему говорить, что все такое от тебя далеко.

— Бедная Мелоди… Интересно, что ты сейчас готова отдать, чтобы попасть на мой остров, который ты так презираешь…

— Ничего. Пока ты там.

Лицо Жофре дрогнуло, он опустил глаза, но улыбка осталась, рот привык к ней.

Мелоди утратила к нему интерес. Она посмотрела на входящих и выходящих людей.

— Привет, — сказал Бишоп.

Она взглянула на него.

— Привет, Хьюго. — Он обратил вежливый взгляд к загорелому мужчине с гладким лицом. Мелоди представила их: — Жофре де Витт, Хьюго Бишоп, два моих друга.

Де Витт встал, разглядывая Бишопа.

— Может быть, присоединитесь к нам? — предложил он.

— Пожалуйста, Хьюго, — проговорила Мелоди без особых чувств.

Они сели, и де Витт подозвал официанта. Когда заказ был принят, де Витт спросил:

— Вы уже играли?

Мелоди не отрывала глаз от двери. Бишоп глядел на человека, который пил абсент у стойки бара. Оба повернулись к де Витту. Тот смотрел на Бишопа.

— Да, — ответил Бишоп, — но не серьезно.

Де Витт улыбнулся:

— Рисковали?

— Ну, не совсем. Так, чуть-чуть.

— Видели герцога де Виланжа?

— С двумя телохранителями?

Де Витт кивнул.

— Да, он был там примерно час. Играл удачно. Когда я уходил, он уже удваивал тысячи. Если хотите, мы можем минут через десять вернуться и посмотреть, как он еще выиграет.

— Ты выиграл? — спросила Мелоди и коснулась лежащей на столе руки Бишопа. Де Витт наблюдал за этим.

— Нет. Никому не везло. Виланж все выигрывал, а мне всегда интересно смотреть, как пара старинных замков переходит из рук в руки над вращающимся колесом фортуны.

— Как ему удается все время выигрывать? — поинтересовалась Мелоди.

Де Витт отвел глаза от руки.

— Удваивая, — сказал он. — Если ты продолжаешь удваивать, то будешь всегда выигрывать. Но на прошлой неделе Виланжу пришлось семнадцать раз удваивать, прежде чем вышел его номер. Первоначальная его ставка равнялась семнадцати тысячам франков — стоимость скромного ужина. А выиграл он сто тридцать миллионов.

— А что будет, если удваивание дойдет до двадцати раз? — задал вопрос Бишоп.

— Ему придется выставить на кон тысячу миллионов франков.

— Интересно было бы на это посмотреть, — проговорила Мелоди.

Де Витт кивнул.

— Да, интересно. — Он грустно улыбнулся. — Не знаю, сколько администрация платит ему за то, что он все время выигрывает. Говорят, этого хватает, чтобы снимать виллу здесь, в городе. Довольно дешево, потому что у него поразительная популярность, и другие тоже вслед за ним ставят на те же числа. — Он пожал плечами. — Но в эти дни мало кому такое удается, не хватает общего одобрения, поддержки.

Бишоп наклонил голову.

— Прелестная история, — сказал он, — однако явно выдуманная.

Де Витт снова пожал плечами.

— Некоторые верят. Что же касается меня, то я считаю, за это можно выпить. В главном я никогда просто так не вру; и подобно герцогу де Виланжу мне надо жить.

Через десять минут он извинился и покинул их. Тогда Мелоди проговорила:

— Бедняга Жофре. Никогда не выходит из своей скорлупы.

— Чего он боится?

— Боится, что его вытащат из раковины. В определенном смысле он полная противоположность Дэвиду. Им приходилось иногда здесь встречаться, и за этим интересно было наблюдать.

— Но за Дэвидом всегда интересно было наблюдать, — тихо сказал Бишоп. — Где бы он ни был и что бы ни делал. Разве не так?

Глаза Мелоди стали холодными.

— Да. Где бы то ни было.

— Но особенно, когда он разговаривал с человеком прямо противоположного склада. Это естественно.

Она не отвела взгляда.

— Тебе явно хочется о чем-то спросить. О чем?

— О ком. Де Витт. Он разбудил мое любопытство. Если я не задеваю что-то очень личное — почему ты вышла за него замуж?

Синева ее глаз мгновенно сменилась холодной, бледной голубизной, только и всего.

— Ты видел Жофре раньше? — спросила она. Руки ее совершенно неподвижно лежали на столе.

— Нет.

— Кто тебе сказал, что я была его женой?

— Не помню.

— Так не получится, Хьюго, потому что я хочу знать.

— Позволь, я помогу тебе. Не так много существует на свете людей, которые могли бы мне сказать, не так ли?

— Может быть, вообще нет таких людей?

— Это, что же, было романтическим похищением? Гнали машину, переправились через горы и обвенчались у скромного священника в заброшенной церкви?

Мелоди ничего не ответила. Красиво была поднята ее голова, взгляд непоколебимо тверд. Он подождал, надеясь, что она ответит, но Мелоди просто огляделась вокруг и допила остатки вина в стакане.

— Не думала же ты, что привезешь меня в то место, где часто бывала раньше, и я не встречу тут случайно кого-нибудь из твоих друзей? — продолжил он.

— Ты что же, наводил обо мне справки?

— Нет. Информацию и не требовалось добывать.

— Немного же тебе понадобилось времени, чтобы наткнуться здесь на моих друзей.

— У тебя слишком много друзей.

— Теперь, я думаю, несколько меньше.

Он зажег ей сигарету.

— Если помнишь, Мелоди, мы приехали сюда на определенных условиях. Ты, помнится, сказала: «На гребне волны». А под ней — глубоко.

Мелоди смотрела на Бишопа сквозь дым сигареты.

— Ты сказал, что я опасна, — проговорила она. — Потребовалось много времени, прежде чем я поняла: это взаимно. И некоторым образом это меня возбуждает.

Он кивнул.

— Опасность всегда тебя возбуждала, Мелоди. Опасность в любом ее виде: более очевидном, таком, как бокс, автогонки, бой быков; или в том, в каком явилась совсем недавно, — еще теплые останки крушения или угроза тебе самой. Тебе нужно присутствие опасности, иначе ты злишься, выходишь из себя.

— Краткое резюме по делу номер 345. Смотри главу «Как расщепить подсознание».

Бишоп не улыбнулся. Он спросил:

— Но ты сама знаешь, насколько я прав или неправ. Ты знаешь себя. И теперь начинаешь понимать меня.

— Думаю, это так. Я расстаюсь с некоторыми иллюзиями — не столько в отношении тебя, сколько себя. Я заставила тебя сегодня ждать меня целый час в баре на террасе; ты знал номер моей комнаты. Я предлагала тебе прийти, если станет скучно. Но ты так и не пришел.

— Но мне не было скучно, — ответил он.

Мелоди наклонилась вперед, положив вытянутую левую руку на стол. Правая рука ее находилась между стаканом и его рукой. Вдруг палец ее поднялся и царапнул запястье Бишопа. Улыбаясь, она тихо произнесла:

— Люблю причинять тебе боль, Хьюго.

— Зачем?

— А черт его знает, зачем.

Взгляды их на миг встретились, и оба слегка улыбнулись.

— Не смотри больше, — пробурчал Бишоп.

— Как бы я хотела, — тихо и быстро проговорила она, — чтобы ты не был так умопомрачительно привлекателен на свой длинный, тощий, бледнолицый, педантичный и самодовольный манер. Как тебе это удается?

— Я просто не принимаю пикантных приглашений.

— Почему ты не поднялся ко мне в номер? — прошипела она, показывая крепкие белые зубы.

— Я боюсь лифтов.

— Боишься потерять голову?

— Нет. Разбиться о землю.

— Ты когда-нибудь терял голову? Хоть раз? Из-за кого-нибудь?

— Ну, — начал он, и пока говорил, улыбка сходила с его лица. — Была одна девушка. Я встретил ее несколько лет назад. Ее звали Полли, и она позволила мне обнять ее в темноте. Но в это время…

— Я сидела в номере целый час, — с внезапной и откровенной яростью проговорила Мелоди. — И когда ты не пришел, я просто поверить не могла.

— Милая моя, — терпеливо объяснил Бишоп. — Мы уже с тобой говорили об этом. И я думал, обо всем договорились. Я до сих пор не знаю, по какой именно причине ты попросила меня поехать сюда с тобой; но о своих намерениях я тебе сказал. Я хочу знать, что погубило Дэвида Брейна. И пока не узнаю, ничем другим интересоваться не буду.

Прошло довольно много времени, прежде чем Мелоди сказала холодным, ровным тоном:

— Он разбил себе башку.

Бишоп пристально посмотрел на нее.

— Давай не будем изображать из себя малых детей. Он погиб не от того, что разбился. Его убила не скорость, с которой он ехал, и не скольжение, когда занесло его машину. И не то, что он был пьян. Он лишился жизни, потому что этого кто-то очень хотел. Его намеренно погубили. И я хочу знать, кто.

Мелоди спокойно и неподвижно глядела на Бишопа. Рука ее дотронулась до его руки. Холодная, такая же холодная, как в тот раз, когда он помогал ей подняться по склону среди освещенных лунным светом деревьев.

— Я хотел бы знать, кто его погубил, — повторил он.

Выражение ее глаз не изменилось. Бишоп поднял голову. Рядом стоял де Витт — руки в карманах, широкая улыбка на лице.

— Виланж выиграл, — сказал он. — Вам стоило посмотреть. Он взял двенадцать миллионов франков.

Ход десятый

Утром следующего дня Бишоп завтракал на балконе. Перед ним на столе лежало письмо от мисс Горриндж. Из коротких, экономных строчек он составил два четких представления: одно об Эверете Струве, другое о Мелоди Карр.

Мелоди родилась двадцать восемь лет назад в Рио-де-Жанейро, в двухкомнатной квартире над ссудной кассой для моряков. Ее мать содержала кафе. Муж ее матери, капитан торгового флота, погиб со своим кораблем у берегов Чили за два года до рождения Мелоди. Об отце Мелоди сведений нет. Мелоди Карр — тогда Марта Ритцель — еще подростком поступила на сцену и в двадцать лет уехала из Рио-де-Жанейро в Англию. О матери ее теперь ничего неизвестно. Мелоди выступала в дешевом танцевальном шоу в Лондоне и через месяц была со скандалом выставлена оттуда из-за любовной истории, в которую оказались втянуты два мужчины из этой труппы, оба женатые. Далее след ее терялся, и только через пять лет Мелоди объявляется в качестве певицы в кабаре «Черная орхидея». По странному совпадению, между директором и ее менеджером происходит дикая драка, во время которой директора убивают; менеджера обвиняют в непредумышленном убийстве, и суд приговаривает его к трем годам тюремного заключения. Перед самым его освобождением Мелоди уезжает в Италию. Далее след ее теряется более чем на восемнадцать месяцев. Прошлый год она провела в Париже, где жила вместе с мужчиной по имени де Витт. В Лондон вернулась в конце осени, что стало с де Виттом — неизвестно.

Эверет Струве. Сведения о нем весьма скудные. Родился в Америке, где-то учился, потом начал заниматься бизнесом. Замешан в деле о незаконной продаже химических препаратов какому-то итальянскому синдикату. ФБР вело расследование, но доказать вину Струве не удалось. Лет пять назад он попал в автомобильную аварию и два или три месяца пролежал в больнице. В Англию приехал полгода назад в качестве представителя некой химической фирмы и пробыл около трех месяцев, прежде чем вернуться обратно в Соединенные Штаты.

Бишоп запомнил самое существенное, и как только закончил завтрак, послал мисс Горриндж телеграмму:

Пожалуйста, уточни дату прибытия Струве в Англию, говорят, это было четыре дня назад. Выясни детали автомобильной аварии: он сам вел машину? Проверь все, что связано с бывшим менеджером Мелоди. Проследи, чтобы Ее Высочество не осталось без мышей.

Затем, выйдя на бульвар Сен-Дени, Бишоп нашел филиал агентства по продаже автомобилей. Ему показали «вентуру».

— Недавно в Англии я осматривал одну из таких, — сказал Бишоп служащему фирмы. — Хотелось бы посмотреть ее механизм.

Подняли капот. Служащий с удовольствием демонстрировал «первоклассные узлы и соединения» (он цитировал рекламную брошюру).

— Меня особенно интересует, — остановил поток его слов Бишоп, — каким образом двигатель защищен снизу. Не возникает ли у вас проблем с выведением горячего воздуха и выхлопных газов?

— Для этого придумано вот что, — охотно пояснил продавец. — Две широких прорези позади блока цилиндров специально предназначены для отвода выхлопных газов. А двигательный отсек выстлан звукопоглощающим материалом. Ткань из стальных нитей, переложенная асбестом. Она не пропускает ни жару, ни дым, ни дорожную пыль.

— Понятно. Такое внимание к деталям просто поражает. Интересно, а та модель, которую я раньше осматривал, тоже была снабжена всеми этими приспособлениями?

— Этой модели уже четыре года, как, видимо, и той, которую вы видели, и она все еще в производстве. Мы гордимся ею.

— И по праву.

— Давайте я прокачу вас, если есть время.

У Бишопа времени не было. Он забрал с собой рекламную брошюру и в отеле внимательно прочитал ее. Ничего нового, но он и так уже знал достаточно. Следствие по факту смерти мотылька завершалось; маленькое раздавленное существо оказалось важным свидетелем гибели человека, которого машина марки «вентура» доставила с холма Нолл прямиком к собственной могиле.

Бишоп спустился на террасу: он видел там Мелоди, когда возвращался в отель. Она все так же сидела здесь в шезлонге — яркое, влекущее воплощение соблазна.

— Познакомься, Хьюго, это Доминик.

Доминик встал — высокий, бронзово-загорелый, с широкими плечами и крепкими руками. Его светлые глаза были похожи на полупрозрачное стекло, за которым сияет солнце. Две белые виноградины, но с проблеском мысли. Умные глаза. Бишоп подумал, что женщины, должно быть, сходят с ума, когда видят таких мужчин.

— Здравствуйте. — По выговору трудно было определить, какой он национальности. Европеец — единственное, что можно сказать.

Бишоп поздоровался в ответ и сел рядом. Он уже стал привыкать к тому, что всегда застает Мелоди сидящей за столом с мужчиной и присоединяется к компании. Может, она поступает так намеренно, от досады и задетого самолюбия, подумал он, но решил, что это маловероятно. Как растение нуждается в солнечном свете, так Мелоди нужны были мужчины. Чтобы просто находились рядом. Это было очевидно, но странно, потому что если Бишоп и знал что-то определенное о Марте Ритцель, — так это то, что она ненавидела мужчин. Ненавидела смертельно и до гроба.

— Доминик водолаз, — сообщила Мелоди.

— Да? — поднял брови Бишоп.

Доминик вежливо кивнул:

— Да.

Бишоп собрался задать очевидный вопрос — «за чем ныряете?» — но ему почему-то показалось, что мужчина ответит шутки ради — «чтобы спрятаться», и он просто рассмеялся. Надо же было так сказать: «Доминик водолаз», и все.

— За жемчугом ныряете или так, для удовольствия? — спросил все-таки Бишоп.

Словно забыв, о чем шла речь, Доминик тряхнул своей львиной головой и ответил:

— За чем придется.

Мелоди подтвердила его слова кивком головы.

— Я хочу сегодня пойти посмотреть. В гавань. Он собирается нырнуть для меня.

— Правда? — проговорил Бишоп.

Доминик неожиданно улыбнулся.

— Не знаю, почему меня попросили это сделать. Что там смотреть? Со дна гавани и доставать-то нечего, кроме гнилых рыболовных снастей.

Бишоп знал, что хотела увидеть Мелоди. Силу, грацию, стойкость, полет — мимолетное явление сына Посейдона собственной персоной.

— Вы что же, всю жизнь ныряете? — поинтересовался Бишоп.

— Да, всю жизнь. Под водой я счастлив. — Доминик снова улыбнулся. — Природа, видимо, ошиблась в отношении меня. Я, наверное, должен был родиться рыбой.

Бишопу нравился этот человек. Теперь ему стала понятна странная блеклость его глаз: это же сама зеленоватая водная глубина, куда бьет сверху солнечный свет. Они приобрели качество того, что Доминик больше всего любил.

Мелоди посмотрела на Бишопа и сказала так, словно Доминика здесь не было:

— Он мне рассказывал. Он ныряет за чем угодно — за губкой, жемчугом, за сокровищами в затонувших кораблях, за необычайными представителями морского мира, которых он ловит для натуралистов, за всем. И ужасно рискует.

Доминик выглядел несколько смущенным. Он произнес со своей быстрой, ясной улыбкой:

— Да там риска не больше, чем в Париже, когда вы переходите улицу.

Бишоп улыбнулся в ответ.

— Ну тогда ваши шансы растут.

— Мои шансы? — не понял Доминик.

— Он хочет сказать, что переходить улицу в Париже с каждым днем все опаснее, — объяснила Мелоди.

Даже то, как она произнесла слово «опасно», выдавало удовольствие, которое оно ей доставляло.

Доминик покачал головой.

— Практически в воде вовсе не опасно. Иногда, если окажешься в Тихом океане, встречаются дрейфующие водоросли, и сквозь них трудно пробиться с ножом, стебли бывают толщиной с руку. Ну и, конечно, акулы, но если на них прикрикнуть, они уплывают.

— Прикрикнуть? — удивилась Мелоди.

— Да, их отпугивает шум. Но когда кричишь, теряешь много воздуха, и тогда нужно быстрее подниматься. — Он пожал плечами. — Приходится увиливать от них, как от налогов. Но на налоги кричать бесполезно. Поэтому я предпочитаю акул. За исключением только большой серой. — Он говорил медленно, будто вспоминая. Бишопу подумалось, что он всегда говорит так о подводном мире. Ведь он проводит там большую часть времени; и даже сейчас находится где-то там.

— А какие они?

Мелоди была очарована. Бишоп подумал: на этот раз ей попалась крупная рыба — большая, красивая рыба в опасных водах.

— Серые акулы встречаются у берегов Новой Зеландии. Кожа у них серебристо-серая. В отличие от людей они не знают жалости. Есть дурацкое поверье, будто они всегда добывают своего человека. На них можно кричать сколько угодно, их это не пугает, а когда вы потеряете дыхание и начнете быстро подниматься на поверхность, они вас преследуют. У них огромная скорость, и они не боятся тени вашей лодки, даже если она очень большая. Они преследуют вас до конца, а когда поворачиваются для нападения, воду пронзает серебряная вспышка.

Голос Мелоди стал резким, словно у нее пересохло горло:

— И тебе пришлось встретиться с такой акулой?

— Да. Это было возле одного из островов Новой Зеландии. Мы погрузились всего на несколько морских саженей, вода была чистой. И тут появилась серая. Увидела меня и ринулась за мной. Рядом был еще один человек. Мы могли только защищаться от нее ножами, стараясь в то же время скорее добраться до лодки. Оттуда кричали и визжали индейцы-маори, они бросали в акулу копья, свинцовые грузила, все, что попадало под руку, чтобы ее отпугнуть. Но эта акула как разъяренный бык: она ничего не боится. Я целым и невредимым добрался до лодки, и меня втащили на борт. А за мной бурлила вода — белая с красным. Красной была кровь. Тот, другой, был моим братом, и это была его кровь.

Мелоди не могла отвести глаз от сильно загорелого лица. Бишоп наблюдал за ее отражением на стенке своего стакана. Доминик смотрел вдаль, на маленькую голубую гавань. Зрачки его превратились в крошечные точки.

— Нет времени вспомнить даже о своем брате, когда смерть смеется тебе в лицо. Акулу тоже убили. Копье попало ей в глаз. Позже мы увидели самца, ее пару. Супруг, оставшийся без пары, будет бороздить океан в поисках подруги, пока не умрет от старости.

Бишоп почувствовал, как вздрогнула Мелоди. Доминик посмотрел на них и неожиданно улыбнулся.

— Но в этих водах не водятся серые акулы. Завтра я нырну в гавани и достану для вас ржавый рыбацкий крючок или дешевое колечко со стеклом — какая-нибудь рассерженная девушка швырнула его в воду, узнав истинную цену подарка своего возлюбленного.

— Завтра утром? — резко прозвучал голос Мелоди.

— Да, если хотите.

— Пойдем со мной, посмотрим, — кивнула она Бишопу.

— Хорошо, мне тоже интересно.

* * *
Днем Бишоп составил компанию де Витту для игры в теннис. Помахав ракетками около часа, они устроились на веранде с холодной кока-колой. Де Витта беспокоила ширина его талии.

— Мелоди говорит, что я толстею. Вы тоже так думаете, Бишоп?

— Что вы хотите от меня услышать?

— Скажите «нет».

— Нет. Я бы не сказал, что толстеете.

Де Витт сделал гримасу и некоторое время смотрел на корт. Наконец спросил:

— Где она теперь?

— Кто?

Гладкое лицо повернулось к Бишопу.

— Мелоди. Разве вы не вместе приехали сюда?

— Да, вместе. Но я не знаю, где она. Рискну высказать предположение, что она с Домиником.

— С Домиником Фюрте?

— С водолазом, если его так зовут.

— Да, он. Хороший человек. Не знаю, что он делает в этой грязной яме, где сорят бриллиантами. Ведь он дитя природы.

— Возможно, он здесь по той же причине, что и вы.

Де Витт улыбнулся во весь рот и поинтересовался:

— По какой именно?

Бишоп пожал плечами.

— Откуда мне знать. Но и у него может быть такая же причина.

— Я здесь для того, — медленно произнес де Витт, — чтобы поглазеть на людей. У меня есть тут надежно защищенный от друзей стеклянный вигвам, который я на себя натягиваю и через его прозрачные стены наблюдаю за людьми. Присутствующих не имею в виду — ваше общество доставляет мне удовольствие. Но за тем, что происходит вокруг, следить очень интересно, хоть и мурашки порой ползут по спине. Приходилось вам видеть, как полоска пляжного песка во время прилива становится все меньше и меньше? Очень похоже. Мир здесь никогда не был особенно большим. А теперь он начал съеживаться.

Полузакрыв глаза, Бишоп следил за ритмичным мельканием загорелых ног и рук, за перемещением белых пятен одежды, резкими взмахами ракеток, перелетами мячей.

— Вы хотите сказать, деньги утекают?

— Не только деньги. Уходят радость и веселье. Люди обычно приезжали в такие места, чтобы отдохнуть и развлечься. Тут было хорошо, и они получали то, что хотели. Сейчас сюда сбегают — как в богадельню или в психиатрическую больницу. Приезжают, чтобы скрыться. От налогового инспектора, которому нужны их деньги, от правительства, которое ограничивает их свободы, от близких, которые заедают их жизнь.

— Люди кажутся здесь достаточно счастливыми, — сказал Бишоп. — Вон те, например, внизу. Что вы скажете о них?

— А, теннис. Полпроцента играет в теннис — или плавает, или занимается серфингом. Хорошее, здоровое развлечение. Все остальные кочуют из бара в бар, переходят от рулетки к баккара. Как я.

— Позавидовал бы вашей отрешенности.

— Но не завидуете. Вы к этим людям не относитесь. Вы здесь по какому-то делу. Мелоди говорила мне. Но не сказала, по какому.

— Я провожу здесь расследование.

На мгновение в глазах де Витта мелькнула улыбка.

— Значит, у нас с вами одинаковые мотивы.

— Не совсем. Меня интересует один человек, а не общество в целом.

— Вот как? И кто этот человек?

— Дэвид Брейн.

— Брейн… — задумчиво проговорил де Витт. — Я слышал о нем. Но разве расследование еще не закончено?

— Официально — да. А это частное.

Де Витт искоса глянул на Бишопа.

— И персональное?

— Лишь постольку, поскольку я сам причастен к этой аварии.

— Да, верно, вы ведь тоже были там. Мелоди говорила мне.

— Она рассказывала об аварии?

— Немного. Я был знаком с Брейном, поэтому поинтересовался, — Де Витт сложил руки, сжал ладони и медленно повернул их, как будто растирал табак. — Вас не удовлетворило заключение о том, что смерть произошла в результате несчастного случая?

— В то время, пожалуй, удовлетворило. Но потом нет.

Несколько минут де Витт молчал. Казалось, он следил за тем, что происходит на корте. Официант унес стаканы. Глухие, резкие удары теннисных мячей вторили друг другу.

— Вы пришли к какому-то новому, собственному заключению?

— Не совсем.

— Но примерно так?

— Пожалуй.

Де Витт прямо взглянул на Бишопа и спросил:

— И каким будет ваше заключение, когда вы его вынесете?

— Убийство.

— Неужели? И кто обвиняемый?

— Неизвестные лица.

— Лица? Их несколько?

— Да.

— Интересно. И вы собираетесь установить их имена?

— Да.

— Трудную задачу вы на себя взяли, — мягко проговорил де Витт.

— Мне она нравится. — Откинув назад голову и не глядя на собеседника, Бишоп принялся набивать трубку. — В определенном смысле и вы, и я интересуемся одним и тем же предметом. Людьми. У вас прожектор — вы рассматриваете толпу. У меня — фонарь узко направленного света, я навожу его на отдельного человека. Видимо, поэтому вы и сказали, что вас интересует мое маленькое расследование. Без всяких личных на то причин.

Он щелкнул зажигалкой, наблюдая за профилем де Витта, который сидел к нему вполоборота. Его гладкое лицо лоснилось от пота. Солнце палило, заполняя веранду. На ближайшем корте один из игроков бросил ракетку и в изнеможении лег на спину. Казалось, прошло несколько минут, прежде чем Бишоп услышал задумчивый голос де Витта:

— Брейн больше подходит для того типа исследования, которым занимаетесь вы, чем для моих наблюдений, Бишоп. Он был личностью. На такого человека можно наводить резкость, брать его крупным планом. Я мало его знал, но раза три или четыре видел, когда они приезжали сюда с Мелоди. Мне он нравился. И другие его любили. Он был здесь очень популярен.

— Да. Мне уже говорили об этом, — медленно проговорил Бишоп. — Все, по-видимому, его сильно любили. Кроме двоих.

Голова де Витта повернулась как на шарнирах.

— Неизвестные лица?

— Да. Когда я нашел их, я думал, они тоже скажут, как они любили Дэвида Брейна. Если его так все обожали, отчего он попал в такое трудное положение?

Де Витт пожал плечами.

— Нет человека, которого любил бы весь мир. — Он лениво скосил глаза на дым, поднимающийся из пенковой трубки в лучах яркого солнца. — Вы хорошо знаете Мелоди?

— Почти совсем не знаю.

— Она похожа на Брейна во многих отношениях. Чертовский характер. Полагаю, поэтому они так хорошо поладили.

— Индивидуалисты обычно не ладят. Слишком сильные личности, слишком упрямые.

— Это верно, однако они, может быть, оказались исключением из правила. Они составили прекрасную пару. Знаете, иногда встречаешь двух людей, которые вместе, и останавливаешься, чтобы посмотреть на них, поскольку понимаешь, что увидел нечто редкое. Разновидность живой гармонии. Это заметно по тому, как они смотрят друг на друга, как разговаривают — я говорю не о том обожании со сладкими, томными, коровьими взглядами, которые видишь в отелях для молодоженов. Я имею в виду действительную гармонию. Глубинное соответствие. — Он взглянул на Бишопа и неожиданно саркастически добавил: — Впрочем, такая гармония совсем не в их характере, как мне представляется.

— Да?

— Вы бы поняли, если бы знали меня. Я никогда не обманывал себя никакой гармонией. Много ее выставляется напоказ, для других; куда бы ни пошел, везде это видишь. Улыбки, чувства, теплота человеческих отношений. Но это театр, концерт, легкая музыка, исполняемая струнными инструментами. — Насмешливое выражение погасло на его лице. — А потом струнам передается внутреннее напряжение. Они натягиваются и рвутся.

— Но все-таки вы хоть во что-нибудь верите? — спросил Бишоп.

— Да. Я верю в людей. Реальных людей: слабых, страдающих, сопротивляющихся, которым свойственно все человеческое. Я больше верю в них, чем в любое розовое стриптизное шоу, которое при желании можно увидеть на каждом шагу почти бесплатно. И Мелоди такая же. Таким, я думаю, был и Брейн.

Бишоп внезапно решился задать вопрос:

— Вы когда-нибудь встречались с ним в Англии?

— Нет, — ответил де Витт. — Я очень давно не был в Англии. Не был все то время, пока Мелоди жила там. В общем-то именно из-за нее. Она самая замечательная женщина в мире, но если вы хотите устроить себе адскую жизнь, она знает, как это сделать.

— И Брейн знал?

— Да, — мягко произнес де Витт. — Удивляюсь, как это они не отправились на тот свет вместе.

— Они были не очень далеко друг от друга. На одной дороге.

— Вы думаете, она убила его? — спросил де Витт.

Бишоп улыбнулся и сказал ровным голосом:

— Есть множество способов убить человека. И большинство из них довольно тонки, едва различимы. Но Мелоди не очень искусный, изощренный человек. Если бы она захотела убить мужчину, которого любила, она просто пристрелила бы его, я так думаю.

Де Витт ничего не сказал, и Бишоп обратился к нему сам:

— Вы не согласны?

— Согласен. — Голос его вдруг стал вялым. Он смотрел на корт так, словно игра в теннис интересовала его больше, чем разговор.

— Она устраивает сегодня вечер для друзей, — вновь заговорил Бишоп. — Надеюсь, вы придете?

— Да. — Де Витт даже не повернул своего гладкого лица.

Бишоп медленно поднялся, уронив на стул горсточку пепла.

— Ну тогда увидимся вечером.

Де Витт поднял глаза, щуря их против солнца так, что они превратились в щелочки. От этого лицо его утратило свою гладкость и стало меньше походить на маску.

— Бишоп, я плохо понимаю, что происходит у людей внутри. Я не позволяю себе лезть к ним в душу. Люди и так лишены уединения, слишком многое вторгается в их личную жизнь. Одна половина мира не позволяет другой существовать спокойно. Но я бы вот что сказал: Монте-Карло неподходящее место, чтобы соваться сюда из-за убийства.

Бишоп пожал плечами.

— Убийства всегда там, где вы их находите, — сказал он. — Это нередко бывает далеко от дома. До вечера.

Де Витт смотрел, как он удаляется, и когда высокая, худощавая фигура скрылась, он повернул голову и опять устремил глаза на игроков в теннис. На гладком загорелом лице не отразилось никаких чувств, как и в глазах, где только прыгали крошечные человечки в белом, гоняя теннисные мячи через сетку туда-обратно.

Ход одиннадцатый

Стояла ужасная духота. Окна были открыты настежь, но впускали внутрь лишь такой же горячий воздух. Он двигался только тогда, когда перемещались люди. Воздух стал осязаемым, вещественным; он словно царапал, обдирал лица и походил на музыку, которую Мелоди включила, — сладкоголосую и несколько душную. Но никто не возражал; гости говорили и слушали.

Доминик Фюрте стоял, слегка расставив ноги, наклонив вперед львиную голову, и слушал девушку с обнаженными белоснежными плечами. Здесь, среди женщин, цветов и музыки, он казался не к месту, словно охотник, пойманный в капкан голубями. Доминик улыбался девушке; она говорила очень быстро и поглядывала на других, слегка кивая головой. Она чувствовала себя тут как рыба в воде и давала оценку собравшейся компании — для Доминика, для его пользы и блага, словесно раздевая женщин, чтобы разоблачить их возраст, и мужчин, чтобы раскрыть их финансовое положение. Тому, кто знал Доминика, было понятно, что он тем временем думал только о морских глубинах.

Мелоди не сводила с него глаз. Она была в узком длинном белом платье и легких туфлях. Доминик, стоявший неподалеку, тоже то и дело поглядывал на нее своими прозрачными, светящимися изнутри глазами. Ни он, ни Мелоди не улыбались друг другу. В этот момент, примерно через полчаса после начала вечера, между ними не решился бы встать ни один человек. Каждому посвященному было ясно, что попади он сейчас в эту зону, его немедленно испепелит ток высокого напряжения.

Де Витт много пил, сидя на подоконнике и переговариваясь с кем-то на освещенной лунным светом веранде. Он мог бы сидеть так часами, добавляя и добавляя вина в бокал, но не хмелея, а только все больше и больше деревенея. Он мог видеть вас, отвечать вам, опрокидывать бокал под ваш тост, смеяться рассказанной вами истории, обещать позвонить завтра, но на гладком загорелом лице, словно вырезанном из дерева, все сильнее проступал безжизненный автоматизм. Завтра он окажется единственным гостем, о котором вы не сможете вспомнить.

Бишоп занял место у стереопроигрывателя, сам вызвавшись следить за музыкой. Когда пластинка заканчивалась, никто не замечал. Когда он ставил ее еще раз, тоже никто не замечал. Но именно поэтому Бишоп и выбрал место у музыкального центра. Он пил «пиммз»[13] и, держа в руке стакан, слушал торговца маслопроводными линиями, который рассказывал ему о своем товаре и жаловался на то, как трудно прожить, занимаясь таким ремеслом. За его локоть держалась жена. Девица, болтающая с Домиником, тут же отметила, что кольцо на ее руке всего лишь серебряное.

У застекленных створчатых дверей стоял герцог де Виланж. Он был маленьким, темноволосым, жизнерадостным человеком с орлиным носом и яркими глазами. Совершенно трезвый, он много смеялся и давно смотрел на хозяйку, стоящую в другом конце комнаты. Он уже пригласил ее провести несколько дней в одном из его небольших замков, когда будет свободное время, но она отказалась. Сегодня вечером он намеревался попросить ее об этом еще раз. Для Мелоди не составило труда уговорить его прийти на вечер; она просто подошла к нему сама, вместо того чтобы послать приглашение.

Еще с десяток людей собралось тут, частью в комнате, частью на маленькой веранде. Отсюда видны были ряды стандартных коттеджей, сбегавших вниз по холму вдоль дороги, которая вела в город. Он сиял на краю темного бархатного моря словно шкатулка с рассыпавшимися драгоценностями.

На веранде собралось несколько женщин; розоватый свет из комнаты мягко оттенял их кожу, придавая ей наиболее приятный тон; они прекрасно понимали это и сознательно использовали такой эффект. Все они в то же время следили за хозяйкой вечера и за своими мужчинами.

Когда появился Эверет Струве, то единственным, кто обратил внимание на него, был Бишоп, поскольку он его ждал. Он уже дважды видел Струве сегодня: сначала на телеграфе, потом в казино. Ему, видимо, потребовалось некоторое время, чтобы найти отель и имя Мелоди в регистрационном журнале.

Он пришел один, в смокинге. Сразу увидел Мелоди, не успев даже закрыть за собой дверь, но не ринулся к ней с порога. Бишоп подумал, что Струве, видимо, не уверен, кто дает этот вечер. Поэтому, задержавшись у двери, он быстро оглядел комнату. Увидев Бишопа, он перестал крутить головой. Бишоп не торопясь протиснулся меж людей, добрался до двери и сказал:

— Привет, Струве.

Струве с застывшим, каменным лицом минуту смотрел на него, потом проговорил:

— Мелоди знакомила нас, но я забыл ваше имя.

Бишоп улыбнулся.

— Ничего страшного, — ответил он.

Струве прекрасно знал его имя. Если только Мелоди не рассказала кому-нибудь еще, куда она уезжает, то мисс Горриндж была единственным человеком, который мог сообщить Струве информацию об этом. А чтобы получить ее, нужно было позвонить по телефону, который записан на имя Бишопа.

— Вы немного опоздали, — любезно продолжал Бишоп. — Что вас задержало? Надеюсь, ничего не случилось?

Взгляд американца сделался тяжелым.

— Меня ничто не задерживало. Меня не приглашали. Я ворвался сюда самовольно. Чей это вечер… ее?

С некоторой растерянностью Бишоп огляделся вокруг, переводя взгляд с одной фигуры на другую.

— Здесь так много женщин. Кого вы имеете в виду? — спросил он Струве.

— Пусть это вас не беспокоит.

— Хорошо. Я тут вроде распорядителя. Что будете пить?

— Предпочел бы шотландское виски.

— Прекрасно. Идемте, я расскажу вам о присутствующих, кто есть кто.

Они пробрались сквозь толпу к стене. Бишоп следил за тем, как Мелоди увидит Струве. Тот стоял спокойно, а встретив ее взгляд, побледнел. Бишоп подумал, что это проявление гнева. Мелоди прикрыла глаза, потом ослепительно улыбнулась:

— Эверет!

— Привет, — ответил он. — Я хочу с тобой поговорить.

Бишоп налил виски и протянул стакан Струве.

— Я тоже хочу с тобой поговорить, дорогой, — сказала Мелоди. — Что ты делаешь в Монте-Карло? Я не знала, что ты сюда собираешься.

— Приехал повидать тебя.

— Как мило. Если бы я знала, что ты будешь таким милым, я бы тебя пригласила с собой. Как бы то ни было, добро пожаловать.

Бишоп улыбнулся де Витту, который глядел на него и тихо перебирал руками, словно рассматривал что-то под микроскопом.

— Спасибо, — проговорил Струве. — Я хотел бы поговорить с тобой где-нибудь наедине.

— Я придумаю что-нибудь завтра. Ты со всеми познакомился? Хьюго Бишопа ты знаешь…

— Меня не интересуют другие. Я хочу поговорить с тобой. И прямо сейчас. — Он не дотронулся до виски. Из стереодинамиков вырывалась бурная, быстрая музыка. Голоса звучали громче, отрывистей, бессвязней. По направлению к Мелоди, Струве и Бишопу медленно двинулся от окна Виланж. Доминик Фюрте глядел на Мелоди не отрываясь. С кротостью, удивившей Бишопа, она сказала:

— Пожалуйста, Эверет, не будь таким настойчивым. Я не могу поговорить с тобой сейчас…

— Ты можешь вернуться обратно.

Мелоди внезапно обратила молящий взгляд к Бишопу, потом опустила глаза вниз, в стакан.

— Не теперь, Эверет. Не сегодня.

— Теперь, — упрямо произнес Струве. — И лучше по своей воле.

Рядом с Мелоди встал Фюрте. Виланж, пройдя полпути через толпу, остановился на минуту, разговаривая и смеясь с кем-то. Бишоп спокойно обратился к Струве:

— Пойдемте, я вас познакомлю с остальными.

Продолжая смотреть на Мелоди, Струве ответил:

— Будьте так любезны, подите прочь, Бишоп.

Мелоди подняла глаза на огромного, великолепного Фюрте и нервно улыбнулась.

— Эверет, — сказала она, — познакомься, это Доминик Фюрте. Доминик, это Эверет Струве.

Мужчины оглядели друг друга. Струве кивнул, Фюрте улыбнулся. Бишоп слегка тронул Струве за рукав и проворковал:

— Берите виски с собой.

— Спасибо, Хьюго, — нежно проговорила Мелоди.

Некоторое время Бишоп не мог сообразить, почему она ведет себя так необычно, совсем не в своей манере. Ситуация становилась все более сложной. Если попытаться вывести Струве из комнаты силой, американец несомненно окажет яростное сопротивление. Ростом он не уступает Фюрте, у него упрямый, непреклонный подбородок. В такой маленькой комнате половина народа будет покалечена, если начнется драка. Бишоп мог бы обратиться к Фюрте за помощью, зажать Струве с двух сторон, лишив его свободы действий, и быстро провести его через толпу к двери прежде, чем кто-то заметит назревающий скандал. Некоторые, может, и обратят внимание, но большинство ничего не поймет. С другой стороны, это будет несправедливо по отношению к Струве — выступать вдвоем против одного.

— Пойдемте, Струве, надо представить вас гостям, — сказал Бишоп с приятной улыбкой. — Пойдемте, я настаиваю.

Струве, наконец, оторвал взгляд от Мелоди и повернулся. Слова вылетали из него словно камни:

— Настаивать никому не рекомендую, если речь идет обо мне. Я хочу, чтобы вы ушли.

Мелоди что-то тихо сказала Доминику, но Струве сосредоточил теперь свое внимание на Бишопе. Тот схватил его за руку так, что со стороны это показалось бы дружеским жестом любому, кто за ними наблюдал. Явно следил за ними только де Витт, но могли быть и другие.

— Нет, уйти я не могу. Раз вы ни с кем не хотите знакомиться, значит вам не нравится этот вечер, и тогда мне придется проводить вас из комнаты. Иначе вы и другим испортите удовольствие.

Лицо непрошеного гостя снова побледнело, и теперь Бишоп не сомневался, что от гнева.

— Я никому не хочу портить удовольствие, Бишоп. Я здесь для того, чтобы увидеть Мелоди.

— Хорошо. Давайте тогда выйдем на минутку подышать свежим воздухом. Потом, если захотите, можете вернуться.

Сказано это было легко и небрежно, почти что дружеским тоном, но конфликт стал совершенно очевидным. Бишоп по-прежнему крепко держал Струве и вдруг почувствовал, что другая рука того дернулась так, что содрогнулось все тело. В толчее у Струве не было никакой возможности нанести удар, и Бишоп сначала не мог понять, что произошло, пока не взглянул на Фюрте. Тот смотрел на американца тяжелым взглядом. Струве отвел свободную руку назад, чтобы вновь замахнуться, но Фюрте опять остановил его. Теперь они с Бишопом держали Струве с двух сторон.

— Доминик… — ласково начала Мелоди и замолкла, когда, резко рванувшись, Струве высвободил руки. Стакан его грохнулся об пол. Бишоп быстро поставил свой стакан, готовясь отразить удар, но Фюрте снова перехватил руку Струве.

Момент, когда можно было уладить дело тихо, прошел, и Бишоп пожалел об этом. Фюрте послал короткий, не очень точный удар, метя в подбородок Струве — лучшее, что он мог сделать в условиях ограниченного пространства, но кулак лишь скользнул по скуле, заставив голову слегка откинуться назад. Какая-то женщина вскрикнула, и разговоры стихли. В трехсекундной удивленной тишине слышно было, как щелкнули костяшки пальцев. И тут же поднялся тревожный шум. Люди стали тесниться, отступая назад. Двое или трое выронили из рук стаканы.

Бишоп почувствовал, что есть еще немного времени, чтобы вывести Струве и продолжить вечер. Если позволить ему действительно разъяриться, вечер пропадет, и пострадают многие гости. Поэтому Бишоп исхитрился и резко ударил ребром ладони по внутренней стороне руки Струве, чуть ниже плеча. Он точно попал в нужное место, рука Струве безжизненно повисла, как парализованная. Бишоп услышал его тихий всхрап, когда Фюрте заломил другую руку за спину и согнул под нужным углом.

Люди жались к стенам. Еще недавно, когда пришел Струве, комната казалась переполненной, теперь же в середине образовалось довольно большое свободное пространство. Струве что-то говорил, но Фюрте сильнее заломил ему руку, и он замолк. Они дошли до дверей; кто-то уже широко распахнул их. Фюрте и Струве вышли из комнаты, и Бишоп плотно закрыл за ними дверь. К его удивлению, американец расслабился сразу же, как только они довели его до площадки между этажами.

— Уберите руки, я не стану драться.

Струве потирал внутреннюю сторону левой руки там, куда пришелся парализовавший ее удар. Они стояли втроем в небольшой нише с окном. Здесь находились кофейный столик и три-четыре стула. Бишоп подумал, что Струве, возможно, намеревается отвлечь их разговорами, пока нервы и мышцы его руки не придут в порядок, а потом обрушить на них этот столик.

— Зачем вы оба вмешиваетесь не в свое дело? — Голос Струве был твердым, лишенным эмоций.

Фюрте кивнул Бишопу. Он большую часть жизни провел под водой и слова были не по его части. Бишоп объяснил Струве:

— Похоже, вы хотели поднять шум. А людей, которые устраивают скандалы во время званого вечера, выводят. Это старое правило.

— Я пришел поговорить с Мелоди. А о чем — не ваше дело.

Бишоп пожал плечами.

— Но ей не хотелось. Это было очевидно. Она попросила помощи. Что бы вы сделали на нашем месте?

Лицо Струве лоснилось от пота. Глаза его стали очень тихими и спокойными. Он спросил тусклым, монотонным голосом:

— А каково ваше место?

— Я сопровождаю ее в этой поездке.

Струве перевел взгляд на Фюрте.

— А вы?

— Я не вижу, что здесь, собственно, обсуждать, — сказал Доминик. — Даму эта ситуация беспокоила, и мы не хотели драки. Меня удивляет, как вы не понимаете.

— Значит, вас удивляет? Я летел на самолете, чтобы увидеть свою возлюбленную, а меня вышвыривают из ее комнаты два посторонних…

— Вы обручены с ней? — спросил Фюрте.

— Конечно.

— Она мне об этом не говорила. Ей явно… — Он подбирал верное слово, — …не доставляют удовольствия такие отношения, раз она просит вас не досаждать ей. Поэтому я думаю, что вы лжете.

Фюрте бесхитростно смотрел на соперника. Чувствовалось, как напрягся тяжелый подбородок Струве.

— В любом случае, — продолжал Доминик, — она оказала мне честь, приняв предложение развлекать ее во время пребывания в этом городе. — Он поглядел на Бишопа.

— Все верно, — сказал тот.

Струве вдруг ударил Фюрте прямо в челюсть. Доминик качнулся назад, ноги его согнулись, наткнувшись на край стола. Бишоп уже примеривался, куда ударить, когда Фюрте крикнул:

— Нет!

Он обрел равновесие и теперь шел прямо на Струве. Бишоп немного переместился влево и нажал на кнопку звонка в стене ниши. Пока Струве в отеле, неприятностей не избежать, а это создаст лишние трудности.

Струве поднял колено, но Фюрте захватил его в замок. Стол перевернулся и покатился вниз по ступеням. Бишоп поймал его и поставил подальше от двух сцепившихся мужчин. Они вдруг переместились к окну. Подоконник был низким, и Струве уперся в него задом. Фюрте опрокинул соперника, Струве ударился затылком о стекло — и осколки со звоном посыпались вниз. Фюрте тоже оказался в проеме окна. Ноги его мелькнули в воздухе. Одной он ударил Струве, но тот уже и так потерял равновесие.

В коридоре первого этажа стали открываться двери номеров; Бишоп увидел Мелоди, выходящую из комнаты, где собрались ее гости. Двое служащих отеля торопливо поднимались по лестнице; оба рослые, крепкие. Видно, кто-то вызвал их по телефону после того, как Струве вывели из комнаты.

Фюрте и Струве исчезли в проеме разбитого окна. До земли было невысоко, и Бишоп, оставив их в покое, подошел к Мелоди.

— Давай вернемся и продолжим вечер, — сказал он.

Она стояла, глядя поверх его плеча на разбитое окно, и по выражению ее лица он вдруг понял, почему она вела себя сегодня так необычно. Мелоди была довольна. Двое мужчин вывалились в окно, сражаясь из-за нее. И это доставило ей несказанное удовольствие. Бишоп вспомнил о том случае, когда ее выгнали из ночного клуба в Лондоне, об убийстве в кафе «Черная орхидея». Сейчас происходило то же самое.

— Ты легко могла бы справиться со Струве без чьей-либо помощи, — пробормотал он, — сказав ему там всего несколько слов. Разве не так?

Мелоди улыбнулась. Глаза ее сияли.

— Конечно.

— Однако интереснее, когда из-за тебя дерутся?

— Мужчины должны сражаться за своих женщин, Хьюго. В наше время чаще всего женщин просто покупают. — Ей пришлось повысить голос из-за возбужденного рокота собравшихся в нише людей. — Кроме того, Эверету не следовало приезжать сюда за мной. Пусть это будет для него уроком.

Бишоп следил за лицом Мелоди. Оно ожило, зарумянилось, глаза на миг потеряли свою холодность. Он знал, что в эти минуты она чувствовала себя счастливой. Ради нее мужчины рисковали собой. Наверное, такой счастливой Мелоди редко бывала, всего несколько раз в жизни — во время скандала в ночном клубе, во время драки в «Черной орхидее», может, еще несколько раз, о которых он не знал. А в ту ночь, когда разбился Брейн?

Струве и Фюрте только что вывалились в окно. Еще один несчастный случай? Кто-то из них мог свернуть себе шею, сломать позвоночник, разбить голову, ударившись о землю…

Бишоп стоял рядом с Мелоди в стороне от толпы. Гостей развлекло это происшествие, словно устроенное для них экспромтом. Многие вышли со стаканами, кто-то предлагал пари, ставя два к одному против американца.

— Помнишь ночной клуб, где убили директора? — спросил Бишоп Мелоди.

Она пристально посмотрела на него, потом отвела глаза и ничего не ответила.

— Думаю, помнишь, — продолжал Бишоп. — И помнишь, что случилось с Дэвидом Брейном. Если сегодня один из ребят сломал себе шею, вывалившись в окно, это будет третья смерть в твоей жизни. Может, их было много больше, и ты потеряла им счет до того, как тебе исполнилось двадцать один?

Мелоди смотрела на разбитое окно. Казалось, оно завораживало ее. Бишопу она не отвечала, а через минуту вдруг резко повернулась и ушла в свой номер. Он последовал за ней. Пластинка давно закончилась. Мелоди вытащила другую, поставила ее и включила проигрыватель. Вновь заиграла музыка. Мелоди повернулась к Бишопу и, стоя напротив него, сказала:

— Во время перерывов будут танцы.

Он двинулся с ней под музыку. Ноги их тихо и медленно ступали по толстому ковру. Повернувшись, оба увидели де Витта, прислонившегося к дверному косяку со стаканом в руке. Он тихо улыбался. Сквозь музыку донесся его голос:

— Ты не меняешься, дорогая. Тебе это никогда не надоест. Все кончается, а Мелоди продолжает жить.

Она улыбнулась ему в ответ; они с Бишопом танцевали вблизи от него.

— Жофре, ты счастливо отделался, но об этом никто никогда не узнает. Пойди, приведи всех обратно. Еще рано, и мой вечер только начинается.

Ход двенадцатый

В комнате стояла тишина. Луна сделала свой круг по небу, и теперь только у самых окон лежали бледные пятна ее света. Он задевал краешек легкой туфельки Мелоди. В комнате горел лишь торшер в углу. Он бросал теплый отсвет на потолок. Угас звучавший под ним гомон голосов.

Пепельницы из красного стекла были полны окурков. В воздухе сохранялся запах табака. Осколки битого стекла валялись на полу. Кто-то оставил меховую накидку; она лежала, забытая возле ножки кресла. На белом ковре проступило темное пятно от виски, вылившегося из разбитого стакана Струве.

Мелоди лежала на полу, устроив голову на упавшей с кресла подушке и закинув на нее руки. Белое узкое платье поднялось, открывая босые ноги. Одна туфля валялась у двери, другая — на краю бледного пятна лунного света. Мелоди сбросила их, когда ушел последний из гостей.

В полной тишине раздался ее голос:

— Я хочу тебя.

Голос был тихим и хриплым. Слова выговаривались замедленно, лениво. Мелоди была сильно пьяна, в той стадии, когда веселье уступает место мрачной, неестественной сентиментальности, и тогда начинаются воспоминания.

— Мы с этим давно покончили, — пробормотал Бишоп.

Он лежал боком в кресле, как в люльке, забросив ноги на один подлокотник и упираясь плечами в другой, и теперь повернул голову, чтобы посмотреть на нее. В своем белом платье Мелоди казалась упавшим на пол призрачным лучом лунного света.

— Когда-нибудь, Хьюго, я все равно тебя добьюсь.

— Для самоутверждения?

— Для удовольствия.

Он устроился пониже в кресле. Слышно было, как тикают часы у него на руке. Бишоп взглянул на них — почти четыре. Линия горизонта над морем стала светлее, чем лунный свет.

— Уже утро, — сказал он.

Несколько минут Мелоди лежала спокойно, потом попросила:

— Дай мне сигарету, пожалуйста.

Он выбрался из кресла и, присев возле нее, вытащил пачку «Уинстона». Мелоди не шевельнулась. Он закурил для нее сигарету, и она раздвинула губы, принимая ее.

— Тебе понравился вечер? — спросил он через некоторое время.

— Да. А тебе?

— Тоже. Очень. — Дым кольцами поднимался от ее рта. Бишоп следил за тем, как он тает в воздухе. — Ты не хочешь узнать, что с Домиником?

— Не особенно. Он жив.

— Да. К некоторому твоему разочарованию. Видишь, даже лучшие вечера не всегда удаются.

— Я вовсе не хочу его смерти.

— А Струве?

— Эверет дурак. Ему, наверное, предъявят обвинение. Какая может быть формулировка?

— В Англии это называлось бы «тяжкие телесные повреждения». Как это звучит здесь, не знаю.

— Ну, я думаю, он не станет дожидаться ареста. Эверет быстро соображает. Во всяком случае, он не любит иметь дело с законом.

— Из-за того расследования, которое вело против него ФБР?

Она уставилась на него тяжелым взглядом, медленно трезвея.

— Он сам тебе об этом рассказал?

— Нет. Зачем ему рассказывать? Не такое это дело, чтобы болтать о нем с кем попало. А мне с ним и вообще поговорить не пришлось.

— Ты многое знаешь о людях, не так ли?

— Расследование ФБР нелегко скрыть.

— Думаю, вообще трудно что-либо скрыть от того, кто хочет знать.

Разговор на несколько минут прервался. Тишину нарушил Бишоп:

— Сегодня я воочию убедился, какое удовольствие доставляет тебе зрелище, когда мужчины дерутся из-за тебя не на жизнь, а на смерть.

— Как любой женщине. Любой настоящей женщине.

— Я знал много настоящих женщин. У них не было такой привычки — устраивать смертельные схватки, чтобы развеять скуку.

— Может, им не было скучно, Хьюго. А мне ужас как скучно. Я испытываю это чувство с тех пор, как поняла, что представляют собой мужчины.

— И что же они собой представляют?

— Заигранную пластинку, которую заело, и она без конца повторяет одно и то же. Некоторое время я их слушала, а потом просто спятила. Теперь я разбиваю их вдребезги, и музыке конец.

— Именно так ты делаешь свою жизнь более привлекательной?

— Да.

— Но тогда она строится только на разрушении, верно? Жить, все время выключая музыку…

— Нет, Хьюго. — Голос Мелоди перекрыл его слова с неожиданной тихой яростью, словно мелькнувшая кошачья лапка. — Не разрушение. По-другому я просто не умею жить — ни лучше, ни хуже. Я угодила в ловушку, и все, что мне остается…

— Какую ловушку?

— Собственную. Я сама и есть ловушка. Мужчины стремятся ко мне. Что-то в моих глазах ослепляет их настолько, что они больше ничего не видят. Но как только я сдаюсь, они уходят. Здравый смысл возвращается к ним, и я больше их не вижу. Люблю я их сильно или слегка — неважно. Я не могу удержать их после того, как они меня узнают. И тут ничего не поделаешь.

Бишоп вытянул ноги и, откинувшись на локти, следил за тем, как разгорается свет за окном. Тишина была хрупкой, как слабое сияние зари; казалось, крикни — и спугнешь и то и другое.

— Насколько ты обманываешь саму себя, Мелоди?

— Нисколько не обманываю. Какой в этом смысл?

— Не знаю, но может тому есть веские основания. Трудно поверить, чтобы такая женщина, как ты, чувствовала себя настолько одинокой и потерянной…

— Я одинокая, но не потерянная. Я знаю, что меня ждет. В том-то и беда. Я обладаю каким-то магнетизмом, но он имеет двойственную природу. Он привлекает, а потом отталкивает. И отталкивает навсегда…

— Не могу поверить этому.

Она вдруг подалась вперед.

— Послушай, Хьюго. Когда я была семнадцатилетней девчонкой, я тоже предавалась юным мечтам, разделяла обычные для моих сверстниц представления о любви, о том, как я вырасту, стану взрослой женщиной, как встречу мужчину, которого полюблю и который полюбит меня на всю жизнь. И это вскоре сбылось. Мне еще не было двадцати, а со мной уже приключилось несколько любовных историй. От меня требовалось только взглянуть на мужчину, который мне нужен, и он шел за мной. Несколько дней или недель нам было хорошо, а потом он уходил. Тогда меня это не особенно волновало, потому что мы были молоды и не хотели сохранять отношения надолго. Но потом я встретила того, с кем хотела остаться на всю жизнь. Он говорил то же самое, что другие: «Нет ничего, что он не сделал бы для меня, он готов положить весь мир к моим ногам, он никогда не сможет полюбить другую…» Я была безумно счастлива. Мы вместе поехали в Италию, потом вернулись в Англию, чтобы пожениться.

Мелоди отдала Бишопу полусгоревшую сигарету; он потянулся к одной из пепельниц и затушил ее.

— Он оставил меня точно так же, как делали другие, и я не могла вернуть его обратно, — закончила она.

— А в те годы это казалось тебе концом света? — тихо произнес Бишоп.

— Да, Хьюго. Потом я обнаружила, что мир круглый и у него нет конца. Вскоре история повторилась, и я поняла, что всю жизнь мне суждено делать одно и то же. Ходить по замкнутому кругу. Больше я не обманывала себя. Просто наблюдала за тем, как это происходит: новый мужчина, любовь, потом он уходит, и опять новый мужчина. Я тоже превратилась в заезженную пластинку, которая повторяет одно и то же. Они хотели меня, и если я тоже хотела, я им отдавалась. А потом они отчаливали, словно я вдруг внезапно старела или дурнела. Иногда я раздумывала, может, так происходит потому, что они узнают, какая я на самом деле. Но я никогда не чувствовала себя старой или уродливой.

Она снова откинулась назад, будто вдруг устала.

— В тот момент, когда я ощущаю необычайный подъем, их лихорадка проходит, и им становится просто скучно со мной.

— Ты действительно в это веришь? — спросил Бишоп.

— А чему мне еще верить?

Он не ответил. Несколько минут прошло в молчании, прежде чем Бишоп мягко проговорил:

— И поэтому ты стала ненавидеть их. Мужчин.

— Да.

— Полагаю, это вполне объяснимо. Но ты молода. И если на то, чтобы найти мужчину, который захочет остаться с тобой на всю жизнь, потребуется еще десять лет, ты вполне можешь…

— Таких мужчин просто нет. Их не существует в природе. Или мне нечего им предложить, только похоть в обмен на похоть. Иного не будет, я слишком хорошо и давно это знаю. Я родилась для такой жизни и предназначена для нее. Глупо было бы пытаться изменить свою природу. — Голос ее понизился до шепота, горячность ушла из него. — Кроме того, сколько времени отпущено мужчине, который решит соединиться со мной? Сколько он выдержит? Я не могу отключить то электрическое поле, которое меня окружает и которое сжигает мужчин… Господи, а как бы я хотела его отключить! Мужчине нравится, чтобы его женой восхищались, а не желали ее страстно везде, где она ни появится. Да и смогу ли я устоять? Смогу ли хранить верность одному после того, как знала столь многих? Если кто-то решит вдруг связать со мной жизнь до конца дней, Хьюго, он примет меня как яд.

Чуть помолчав, он спросил:

— Значит, ты будешь продолжать в том же духе?

— Да, и теперь я даже не против.

— А что случилось? Почему ты примирилась?

Мелоди ответила ему твердым взглядом:

— Я узнала Дэвида. И он стал моим на всю жизнь.

— Вот почему ты говорила в прошедшем времени, когда мы беседовали в Лондоне. В определенном смысле, Брейн был последним из твоих мужчин. Больше ты не хочешь иметь никого на всю жизнь. Никого, даже на него похожего.

— Никто на свете не может быть похож на него, Хьюго.

— Из нескольких миллиардов — никто?

Она медленно улыбнулась:

— Не бывает даже двух одинаковых отпечатков пальцев. А отпечатки — это не так сложно, как люди.

— Ты хотела, чтобы Брейн был твоим, — осторожно сказал Бишоп, — во что бы то ни стало?

Холодок появился в ее голосе:

— Это похоже на допрос.

— Ты обещала, что если я поеду с тобой сюда, то ты расскажешь мне о нем.

— Я и не думала, что придется тебе что-то рассказывать. И уверена, что была права. Ты сам прекрасно справляешься, узнавая все, что нужно. Ты проверил журнал регистрации внизу и нашел там его имя. Нынче вечером, когда пришел ко мне в комнату, увидел его фотографию у моей постели. Даже когда ты встретил меня в «Ромеро» вечером после крушения, ты не поверил, что я там одна. Не правда ли?

— Да, правда. Когда мы танцевали, я чувствовал, что ты обнимаешь его, а не меня.

— Так оно и было, пока ты не сбился.

— Я сделал это нарочно, — признался Бишоп. — Не очень приятно чувствовать себя призраком в переполненном зале.

— Но сейчас ты не возражаешь против этого?

— Я останусь самим собой.

— Ты выполняешь свою часть соглашения. Ты говорил мне, что едешь ради того, чтобы узнать о Дэвиде. А я хотела, чтобы ты поехал сюда и был им. Когда я с тобой, он ближе ко мне, ты связываешь меня с ним. А здесь, в Монте-Карло, где мы с ним были ближе, чем где бы то ни было, это тем более так.

— Ну вот, я опять перестал быть собой. Теперь из призрака я превратился в связного.

— Ничего спиритуалистического в отношении Дэвида я не чувствую.

— Просто обычный болезненный страх.

— Если хочешь, пусть так.

— Если бы я пришел за тобой в эту комнату, повторилось бы то же самое, что было в «Ромеро», да? Меня бы здесь не было.

Гибко изогнувшись, Мелоди плавно поднялась и встала, глядя на него сверху.

— Хьюго, не уезжай пока, ладно? Не оставляй меня одну.

— Я возвращаюсь через пару дней.

— Вот и хорошо. Я тоже поеду. Я только хочу видеть тебя иногда, говорить с тобой, вот и все. Как бы ты ни называл то, что происходит во мне — самообман, страх, сентиментальность, — ты единственный можешь понять это, не теряя терпения, не раздражаясь и не испытывая презрения. И я начинаю чувствовать, что все нормально. Я преодолею это. Не уезжай от меня прямо сейчас, пока это не прошло.

Он встал. Не раздумывая, они направились к застекленной двери, на веранду. Воздух стал прохладнее, он струился с улицы, овевая их лица.

— Я не уеду, — пообещал Бишоп, — если не вынудят обстоятельства.

Мелоди коснулась его руки: простое выражение благодарности, но он поспешно отвернулся и медленно пошел к выходу. То была его собственная рука, не Брейна.

— Прекрасный был вечер, — проговорил он.

— Ты уже уходишь?

— Да, если не возражаешь.

Белое платье Мелоди мягко розовело в дверях веранды. Утренний свет стал теперь значительно ярче, чем лунный. Сейчас Мелоди казалась особенно тонкой и холодной; касаясь обнаженным плечом косяка и полуобернувшись, она смотрела на него.

— Как ты красива, — пробормотал Бишоп.

— Спасибо, милый. Я знаю, ты сказал то, что думал.

Он отворил дверь в коридор.

— Увидимся за завтраком? — тихо спросил он.

— Да. На моем балконе. — В бледном свете зарождающегося дня он едва различал улыбку на ее губах. — Без всяких обязательств.

Бишоп молча закрыл за собой дверь. В маленькой нише уже убрали стекло, упавшее внутрь на ковер. Он поднялся по главной лестнице на третий этаж.

Войдя в номер, Бишоп включил верхний свет. Сидящий в кресле лицом к нему Струве не шелохнулся.

— Привет, — сказал Бишоп, затворяя дверь.

— Надеюсь, ты не возражаешь, что я вломился сюда без разрешения.

— Нисколько.

Бишоп прошел в комнату и остановился, доставая из кармана пачку сигарет. Американец протянул правую руку и взял сигарету. Левая рука неподвижно лежала на подлокотнике. Бишоп дал ему прикурить и сообщил:

— Мне сказали, Доминик Фюрте будет жить. Я звонил примерно полчаса назад.

— Прекрасно. — Струве затянулся сигаретой. — Мне он понравился.

Бишоп поднял бровь.

— Понравился? Что же ты делаешь с теми, кто тебе не нравится?

Струве натянуто улыбнулся.

— Да тут ведь такое дело. Из-за женщин как на войне. На родного брата набросишься, хоть он, может, тебе ничего плохого и не сделал.

Бишоп изучающе глядел на него.

— Ну, а какой урон потерпел ты, если не считать сломанной руки и царапины на голове?

— Это все. Мне повезло. Тот парень… как, говоришь, его зовут?

— Доминик Фюрте.

— Он упал поперек садовой скамейки. А я оказался на мягкой травке.

— М-м. Кто-нибудь знает о том, что ты в моей комнате?

Струве покачал головой. Бишоп бросил взгляд на открытые окна.

— Не будем говорить слишком громко. Вдруг полиция ищет тебя, чтобы забрать.

— Тебе-то чего беспокоиться?

— Потому что мне хочется тебя лучше узнать. Думаю, ты можешь быть мне полезен, — Бишоп сел рядом с американцем.

— С чего ты взял, Бишоп, что я стану тебе помогать?

— Просто я верю, что если сначала дать человеку то, что ему нужно, то потом он не откажется сделать что-то и для тебя.

— Ничего мне от тебя не нужно.

— Ты пришел сюда и дожидался меня, хотя тебе ничего не нужно? Ты ведь прекрасно знал, что я могу сразу сдать тебя в руки полиции, как только увижу. Ведь ты чуть не убил человека, а это дело серьезное. Там тебе придется ответить на множество вопросов: кто ты, откуда приехал. И есть некоторые вещи, о которых ты особенно предпочел бы помалкивать. Или лучше, наверное, сказать, предпочел бы не ворошить старое? Но ты все же рискнул прийти сюда, значит у тебя есть серьезные причины. Так что давай не будем терять времени — уже светает.

— Ты все просчитываешь заранее, не так ли?

— Я слишком занят, чтобы что-то заранее просчитывать. Так что же тебе нужно, Струве?

Лицо американца напряглось.

— Просто хотел кое-что тебе сказать. Держись подальше от Мелоди.

— И все?

— Все, что я от тебя хочу.

Бишоп медленно встал и принялся ходить по комнате.

— Не могу этого обещать, — бросил он через плечо. — Не хочется, правда, быть таким неуступчивым. — Он обернулся. — Могу я сделать для тебя что-то другое?

Глаза Струве потускнели, но решительности в них не убавилось.

— Ладно. Мы выяснили отношения.

— Ну, Струве, не глупи. Нельзя же просто прийти сюда и диктовать мне, как я должен жить. — Голос Бишопа звучал ровно, почти дружелюбно. — Мне совершенно наплевать, кто ты. Из того немногого, что я видел, я сделал вывод, что чем меньше мы будем встречаться с тобой в будущем, тем целее я буду. Не подумай, что я сержусь, просто считаю тебя дурно воспитанным человеком, судя по тому, как ты вел себя на вечере. Кстати, пепельница справа от тебя на столе.

Струве стряхнул пепел, не отводя взгляда от лица Бишопа.

— Ты не особенно выбираешь выражения…

— Не уверяй меня, что ты чересчур чувствителен.

Струве минуту наблюдал за ним, не произнося ни слова. Когда же заговорил, стало ясно, что он придумал что-то новое.

— Откуда ты вообще тут взялся, Бишоп?

— Где?

— Один парень разбился, потому что слишком быстро ехал. И ты сейчас же подцепил его девушку. Зачем?

— Она красивая, привлекательная. Ты не считаешь?

— Считаю. Но случилось так, что она принадлежит мне.

Бишоп вновь принялся расхаживать по комнате, поворачиваясь к Струве спиной и давая ему время вынуть оружие, если захочет. Вряд ли он явился сюда безоружным; ведь пришел он не за тем, чтобы выкурить сигаретку и попросить его держаться подальше от Мелоди.

— Ну вот, ты опять за свое, Струве, — сказал он. — Мелоди вовсе не «принадлежит» тебе. По правде говоря, я вообще сомневаюсь, чтобы ты ей нравился. Тебе следовало бы выяснить это наверняка, прежде чем произносить вслух.

Бишоп повернулся, прислоняясь спиной к оконному переплету. В руке Струве не было ничего, кроме сигареты.

— Гладко говоришь, Бишоп, — сдавленным голосом произнес Струве. — Я так тоже умею. Пусть не очень красиво, но тебе придется потерпеть. Я университетов не кончал. Зато моя голова свободна от всякого мусора. Чего это ты так заинтересовался Мелоди после того, как разбился Брейн? Ты никогда с ней раньше не встречался. Я специально проверял. Но с тех пор буквально не расстаешься с ней. Почему?

— Так значит ты тоже кое-что выяснял? Ну, что же, я рад. А Мелоди? Она все знает? Или несколько не в курсе?

— Что знает?

— О, разные мелкие детали. Например, ты сказал ей, что прилетел в Англию за пару дней до следствия по делу Брейна. А ведь фактически ты прибыл раньше — в тот день, когда произошла катастрофа.

Лицо Струве не изменилось. Он просто смотрел на свою сигарету, потом решительно поглядел на Бишопа. Этого было достаточно.

— Она знает об этом? — спросил Бишоп. — Ты наврал ей или она соврала мне? Все это здорово усложняет дело, не так ли?

— А тебе-то что, Бишоп? Ты не являешься официальным лицом, насколько мне известно.

— Конечно, тебе это известно. Ты бы и близко ко мне не подошел, будь я связан с полицией или с британской разведкой. Они не очень любят мальчиков, которые играют с опасными химическими веществами.

— И что все это значит?

— Что ты в трудном положении, и тебе лучше сидеть тихо. Ты уже столько всего понаделал, причем по-крупному, что это не могло остаться незамеченным. И пока ты ходишь по струнке, живи спокойно. Но если ты чем-нибудь прогневишь полицию, им придется принимать меры. У тебя на родине это, по-моему, называется угодить на сковородку.

Струве бесстрастно следил за выражением лица Бишопа. В комнате теперь стало светлее. Луна на небе поблекла, из-за белых облаков на востоке над морем вставало солнце.

— Бишоп, чем больше ты говоришь, тем меньше у меня уверенности, что ты что-то знаешь.

— Да?

Бишоп отошел от окна и направился к телефону на столике рядом с кроватью. Опустив руку на трубку и не глядя на Струве, он сказал:

— Ну, тогда я лучше поговорю с кем-нибудь другим.

Он поднял трубку, и когда портье отеля ответил, спокойно попросил по-французски:

— Пожалуйста, полицию.

Со своего места Струве услышал ответ, уведомляющий, что вызов принят.

— Бишоп.

Бишоп взглянул на него.

— Да.

— Скажи, чтобы аннулировали вызов.

Смятая сигарета Струве лежала в пепельнице. Он сунул ее туда, чтобы освободить здоровую руку, которая теперь сжимала пистолет. Даже с того места, где стоял Бишоп, было видно, что предохранитель пистолета спущен.

Бишоп вновь набрал номер портье и сказал:

— Отмените, пожалуйста, вызов. Я ошибся.

Когда он положил трубку, Струве приказал:

— Теперь подними руки и…

Телефон пролетел полпути от маленького столика до правой руки Струве, когда грянул выстрел. Кусок белого пластика вырвался из телефона и ударился в потолок прежде, чем корпус аппарата опустился на правое запястье Струве. Пистолет выстрелил еще раз, когда Бишоп ринулся к креслу, но зашибленная рука подвела Струве, и пуля угодила в гардину. Телефон упал на пол и отлетел в сторону, когда Струве рванулся, чтобы встать на ноги. Но он не успел вскочить с кресла. Бишоп схватил его ногу и дернул. Лицо Струве потемнело от боли. Пистолет выпал из рук. Бишоп поднял его и положил на столик рядом с кроватью. Потом помог Струве сесть обратно в кресло.

Тот рухнул как мешок, глядя на Бишопа. Лицо его медленно бледнело, глаза тускнели. Бишоп достал сигарету, сунул ему в зубы и поднес пламя зажигалки.

— Прошу прощения, но ты сам виноват.

Струве сказал ему пару-другую слов, прежде чем Бишоп остановил его:

— Тебе не следовало размахивать оружием. Это действует людям на нервы. А теперь заткнись и сиди спокойно.

Он подвинул стул из угла комнаты и уселся напротив Струве, лицом к нему.

— Я хочу кое-что узнать, — сказал он. — Несколько лет назад ты попал в автомобильную аварию. Ты сам вел машину. Как это произошло?

Ход тринадцатый

Мисс Горриндж вышла из серого «роллс-ройса», когда из здания таможенного управления появился Бишоп. В белом льняном костюме на фоне лимузина она выглядела строго и элегантно.

— Ты похожа на одну из самых знаменитых герцогинь, Горри, — сказал Бишоп.

Она улыбнулась. Приятно было видеть его, хотя и прошло всего несколько дней.

— Спасибо, Хьюго. Хорошо провел время?

Поставив сумки на заднее сиденье машины, они забрались внутрь. Солнце нагревало крышу.

— Так себе. Ничего особенного не произошло, но под конец было над чем потрудиться.

— И стоило трудов?

— Да. — Он включил зажигание и выехал за ограду. Пока они двигались к западной части Лондона, Бишоп рассказывал о том, что случилось в Монте-Карло, а мисс Горриндж сидела молча, обдумывая новости. Потом она спросила:

— А где Струве теперь?

Бишоп улыбнулся.

— Все еще там, насколько я понимаю. Кое-кто в отеле знал его имя, и после драки о нем сообщили в полицию; поэтому он не может вылететь, ведь для этого надо предъявлять паспорт.

— И что же он будет делать?

— У него, наверное, есть там друзья, которые помогут. Не останется же он там навсегда, во всяком случае, ему нужно ехать сюда вслед за Мелоди.

— Ты выяснил, он действительно с ней обручен?

— Нет, но отчаянно добивается этого. Думаю, можно рассчитывать, что он сразу же прилетит сюда, как только вернется сама Мелоди.

Они переехали через Бейсуотер и взяли путь на юг через парк. Вера Горриндж спросила:

— Сколько Мелоди там пробудет?

— Еще день. Жизнь Фюрте уже вне опасности, но она чувствует себя несколько виноватой перед ним. Я расстался с ней в больнице, когда она разговаривала с Домиником. — Несколько минут слышен был только тихий звук работающего двигателя, затем вопрос задал Бишоп: — А что новенького здесь?

— Ничего, все довольно скучно, но я подготовила для тебя много информации. Боюсь только, об Эверете Струве почти ничего не прибавилось.

— Он не из тех, кто оставляет следы, но мне надо во что бы то ни стало выяснить причину автокатастрофы, в которую он попал в Штатах. Я целый час выпытывал у него это после того, как отобрал оружие. Но не добился ни слова. Ничего, за что можно было бы ухватиться. Он прочно держал оборону.

— Таковы же и досье на него, — сказала мисс Горриндж. — Я даже позвонила Фредди и как только к нему не подкатывалась, но он не раскололся.

— Почему?

— Не знаю. Он просто уклонился от ответа, сказав, что будет рад видеть тебя, когда ты вернешься в Лондон. Это все, что мне удалось из него выжать.

Машина медленно въезжала на Слоун-Сквер.

— Зачем Фредди хочет встретиться со мной? — спросил Бишоп.

— Мне он не сказал.

— Ты думаешь, он сказал тебе так, чтобы отделаться? Чтобы уйти от разговора о Струве?

— Нет, он говорил совершенно серьезно.

— Интересно. Когда Фредди просит меня прийти, это всегда означает, что его что-то крайне волнует, — Бишоп круто повернул руль, и лимузин устремился на юг от Кингс-Роуд. — Его голос звучал возбужденно?

— Да, немного, — ответила она. — Ты ведь знаешь Фредди — стоит ему что-то учуять, и он начинает тихо урчать.

— Я позвоню этому старому черту.

По оконным стеклам дома на Чейни-Мьюз стремительно пробежал солнечный свет, отразившийся от ветрового стекла «роллс-ройса», и машина остановилась.

— Добро пожаловать домой, — сказала мисс Горриндж.

— Спасибо, Горри.

* * *
Бишоп позвонил в Скотленд-Ярд сразу после обеда.

— Инспектора Фрисни, пожалуйста. Это Бишоп.

В ожидании ответа он смотрел на Чу Ю-Хсин. А она глядела на него, устроившись на краешке письменного стола; двигался только кончик ее хвоста.

Вера Горриндж сидела на кушетке и просматривала подшитые вырезки из газет. Они с кошкой услышали, как слабый голос на другом конце провода назвал так хорошо знакомое им имя.

— Хьюго?

— Привет, Фредди. Как жизнь?

— Хорошо. А ты как?

— И у меня прекрасно. Горри передала, что ты просил позвонить.

— Рад, что ты это сделал. Ты сильно занят?

— Нет, не очень.

— Так может подъедешь прямо сейчас? — предложил Фрисни.

— Это что, срочно?

— В общем, да.

Бишоп не сводил глаз с сиамской кошки на письменном столе.

— Ты просто кладезь информации, Фредди. Скажи хоть какое-нибудь ключевое слово, чтобы заинтересовать меня своими сведениями.

— Брейн.

— Сейчас буду, — тотчас сказал Бишоп. — Пока. — И повесил трубку.

— Каким оказалось ключевое слово? — спросила мисс Горриндж.

— Брейн. Ты говорила Фредди, что мы работаем над этим делом?

— Ну, разве только полслова.

Бишоп медленно улыбнулся, набивая трубку табаком.

— Он знал, как меня заполучить.

— Ты едешь прямо сейчас?

— Да. — Бишоп минуту подумал. — Вот что странно, Горри, если посмотреть внимательно. Я знаю, что был единственным свидетелем гибели Брейна; дознание пришло к выводу, что смерть наступила в результате несчастного случая. Почему же Фредди догадался, что я все еще занимаюсь этим делом?

— Я могу предложить тебе несколько ответов на этот вопрос, Хьюго. Но Фредди даст тебе самый точный. Мне остаться?

— Если только ты не имеешь особого желания ехать.

— Нет, не имею.

— Хорошо. Если позвонит малышка Софи Маршам, передай, что мне хотелось бы ее повидать. Если она не против, можно вместе поужинать сегодня вечером.

— Я что-нибудь организую. Она звонила, пока тебя не было. Я сказала, что ты приедешь сегодня утром.

— Она не говорила, зачем звонит, чего хочет?

— Нет, но особенно и не скрывала. По-моему, просто дружеский звонок.

Бишоп прошел через длинную комнату к двери, оставляя за собой слабое облачко дыма из трубки.

— Если так, — проговорил он, — то это первое проявление простых дружеских чувств с тех пор, как погиб Брейн. Все его знакомые затаились как коты в засаде, словно собираясь прыгнуть и не зная, на кого именно.

— Может быть, на тебя?

— Трудно сказать. — С этими словами Бишоп закрыл дверь.


Фрисни стоял возле окна, разглядывая что-то на улице. В кабинете больше никого не было. Фрисни повернул голову, когда вошел Бишоп, и сказал:

— Бери стул. — Потом снова посмотрел в открытое окно. — Примерно между пятью и шестью минутами четвертого в августе солнцу удается послать один коротенький луч между теми трубами, и поэтому если я встану здесь на толстую телефонную книгу и наклоню голову, то получу солнечную ванну. И так каждый день. Вот каким образом я приобретаю загар не хуже, чем в Монте-Карло.

Бишоп боком присел на краешек письменного стола Фрисни.

— Приветствую тебя, мой младший брат, — произнес он.

Фрисни отошел от окна и сел в кресло за столом, внимательно глядя на Бишопа. Он уродился с длинным лицом и открытым взглядом, который пронизывал человека насквозь; и когда он так смотрел, люди видели, как все их прошлое, отражаясь, проходит в этих глазах. Ощущение было очень неприятное. Но Бишоп не возражал. Они с Фрисни разглядывали так друг друга со школьной скамьи.

— Я не собираюсь отнимать у тебя время, — начал Фрисни, — и притворяться, будто не знаю, что ты ведешь расследование с тех пор, как разбился Дэвид Брейн.

— То есть ты не хочешь, чтобы я отнимал у тебя время, отрицая этот факт.

— Вот именно. Поскольку думаю, что мы могли бы помочь друг другу.

— Сделаю все, что могу. Но ты открываешь бал.

Несколько минут Фрисни пристально глядел на Бишопа, потом продолжил:

— Мне поручили разобраться в одном совпадении. Эверет Струве, гражданин США, уже несколько лет находится под наблюдением у себя на родине. Однажды он был замешан в скверной истории на международном уровне, и хотя его официально оправдали, ФБР не сняло этого вопроса. Если Струве действительно виноват и имел дела с враждебным государством, то он может снова взяться за свое при удобном случае.

— Он продавал химическое оружие, да?

Узкая голова Фрисни чуть качнулась, но взгляд остался неподвижным.

— Полагаю, Горри раскопала это в своей картотеке.

— Ты бы поразился тому, что она там находит.

— Не уверен. А что она узнала о Брейне?

— Кое-что. Но пока твоя очередь.

— Хорошо. Из того, что мы здесь знаем, ясно: Брейн не был замешан в делах Струве. Но он, скорее всего, знал о них. И по своим личным соображениям предпочел молчать.

— И это давало ему власть над Струве?

Фрисни опять слегка наклонил голову и устремил взгляд на галстук Бишопа.

— Я не стал бы называть это властью, но он, конечно, мог использовать свою осведомленность для влияния на Струве, заставляя того держаться подальше. Они не очень-то любили друг друга, и когда Струве стал слишком часто появляться на горизонте, его вышвырнули — с помощью этого влияния.

Несколько секунд Бишоп раздумывал. Через открытое окно доносилось пение скворца на крыше соседнего дома. Наконец, Бишоп медленно проговорил:

— Значит, Струве не чувствовал себя в безопасности все то время, пока Брейн сохранял свое влияние?

— Мы думаем, да. Брейн представлял для него опасность. Невзорвавшаяся бомба, которая может грохнуть в любой момент или никогда. — Он чуть пожал плечами. — Всего этого нет в досье, Хьюго: коронер сказал, что Брейн погиб случайно. Но разбился он в тот день, когда Струве прибыл сюда из Штатов — с фальшивым паспортом и с мотивом для убийства. Именно это совпадение мне и поручили изучить.

— Совпадения случаются, — ровным голосом произнес Бишоп.

— Так же, как и убийства.

— В твоих устах, Фредди, это звучит как выстрел наугад. Ты действительно считаешь, что Струве убил Брейна?

— Такова моя главная версия. Конечно, я исхожу не только из простого совпадения. Десятки других людей прибыли в нашу страну в день гибели Брейна.

— А где был Струве в ту ночь? Вот в чем вопрос.

— Верно. Но мы не знаем этого. А тебе известно?

Бишоп покачал головой. Пепел с его трубки упал на письменный стол. Фрисни спокойно стряхнул его ладонью и подул, очищая бумаги.

— Нет, я тоже не знаю, — ответил Бишоп. — Я бы тебе сказал. Зачем мне скрывать? Но я могу рассказать тебе кое-что, чего ты не знаешь. Во-первых, два-три года назад Струве попал в автокатастрофу. Он сам вел машину, с ним никого не было. Несколько недель провел после этого в больнице.

Молчание затянулось.

— Ну и что? — не выдержал Фрисни.

— У меня есть своя версия. Похожая на твою: Струве каким-то образом убил Брейна. Но я вижу тут другой мотив. Я знал, что Струве был замешан в деле, которое расследовало ФБР, но представления не имел, что об этом было что-то известно Брейну. Я думал, причиной убийства стала женщина.

— Мелоди Карр.

— Да. Ты видел ее?

— Нет. Ты только что расстался с ней во Франции, не так ли? И со Струве?

— Да, с обоими. Насколько мне известно, она приезжает завтра. Когда Струве удастся пересечь Ла-Манш, сказать не берусь. Он не может показать здесь свой паспорт…

— Мы уже позаботились об этом, — сказал Фрисни.

— В самом деле? И что, его выдворят из страны?

— Нет. Просто позволят уехать. Из Франции. Мы делаем это через Интерпол. Скотленд-Ярд и ФБР не хотят выпускать этого человека из вида, поэтому будет проще, если он вернется.

— В Штаты?

— Туда или к нам. Он везде как дома.

— И как французская полиция это сделала?

— Просто велела убираться, пока ему не предъявили обвинение в нападении…

— На Доминике Фюрте?

— Да.

Бишоп поднялся со стола и уселся в одно из кожаных кресел.

— Вы ведь следили за Струве. И должны знать, куда он отправился после того, как прилетел сюда десять дней назад.

— Не знаем. Он скрылся, нырнув куда-то сразу после аэропорта. Ему сели на хвост только за день до начала дознания.

— Где его разыскали?

— Его засекли, когда он подъехал к дому, где живет эта самая Карр.

— Он знает, что за ним следят?

— Может, знает, а может, просто очень осторожен…

— Из-за того, что прибыл сюда убрать Брейна?

Фрисни развел руками и ничего не ответил.

— Почему вы не поговорили с Мелоди Карр? — спросил Бишоп.

— Мы пока вообще не хотим ни с кем говорить. Как ты думаешь, что она собой представляет?

— Она психопатка.

— В каком смысле?

— Комплекс преследования, если можно дать название такому сложному психологическому состоянию. К тому же она нимфоманка, эгоманка и практически некрофилка.

— Ну и женщина.

— Да. Ты знаешь, Фредди, ведь я поначалу ошибочно полагал, что она каким-то образом почти впрямую ответственна за гибель Брейна. Может, это и так, но теперь я менее уверен. Конечно, когда в трагических событиях замешана такая женщина, как она, выводы делаются слишком поспешно.

— Но ты ее не исключаешь совсем?

— Нет. А ты?

— Мы никого не исключаем.

— А что там известно насчет ее менеджера, отбывшего наказание?

— Который из-за нее подрался? Мы проверили его и в общем-то удовлетворены. У него алиби, он был в Ирландии, когда Брейн погиб.

Бишоп встал с кресла и принялся ходить по комнате. Фрисни следил за ним.

— Фредди, когда Брейн разбился, он был банкротом. Кто его довел до этого?

— Человек по имени Поллинджер.

— А-а.

— Ты знаешь его?

— Я с ним познакомился в «Беггарс-Руст». И сколько Брейн был ему должен?

— Около года назад Поллинджер предъявил Брейну иск на семь тысяч.

— И что за долг это был?

— Личный.

Бишоп хотел упомянуть о тайном игорном зале, сведения о котором раскопала Горри; но информация была еще не проверена. Как бы то ни было, Брейн не мог проиграть Поллинджеру семь тысяч в рулетку. Если бы Поллинджер подал в суд из-за этого, он уже сидел бы в тюрьме.

— Ты недавно поминал о какой-то автокатастрофе, которая случилась со Струве. Почему тебя она беспокоит?

— Она меня не беспокоит. Просто интересует. Горри не может узнать, из-за чего она произошла. Может быть, алкоголь, как в случае с Брейном? Но алкоголь ли виноват в том, что Брейн разбился?

— Тебе кажется, между двумя авариями есть какая-то связь?

Некоторое время Бишоп молчал. Фрисни ждал. Но прежде чем Бишоп заговорил, раздался телефонный звонок.

— Да?

Бишоп едва слышал голос приятеля, все его мысли витали вокруг разбившихся машин. Когда он очнулся, Фрисни говорил в телефонную трубку:

— Струве. Спроси Тулли, может ли он найти что-нибудь о несчастном случае, который произошел с ним в Штатах год-два назад. — Он глянул на Бишопа и прикрыл трубку рукой. — Можем мы позвонить мисс Горриндж и получить более подробные сведения?

— Думаю, да.

Фрисни опять стал говорить по телефону, потом повесил трубку.

— Останки «вентуры» Брейна все еще в Ист-Нолле? — спросил Бишоп.

— Да. Мы просили ее не трогать, пока не дадим отбой.

— Почему, Фредди?

— Может быть, что-то обнаружится, и нам понадобится осмотреть ее еще раз. — Он подождал, что скажет Бишоп.

— А теперь послушай, старина, — сказал тот. — Можешь поверить мне или сказать, что я любитель невероятных историй. Мне это неважно. Однако факты таковы: «вентура» имеет герметичный капот, вентиляционных отверстий в нем нет. Картер со всех сторон защищен металлической панелью, чтобы дорожная грязь не попадала в двигатель. Там, правда, имеются два воздушных клапана, но они надежно защищены густой решеткой и не имеют выхода в приводной отсек.

Фрисни не сводил с Бишопа глаз. Опять зазвонил телефон, Фрисни включил сигнал «занято» и кивнул.

— Но под капотом оказался мертвый мотылек, — коротко закончил Бишоп.

Он щелкнул зажигалкой, намереваясь раскурить потухшую трубку.

— Мотылек, — повторил Фрисни.

Клубы табачного дыма расходились над столом.

— Довольно большой мотылек, — пояснил Бишоп. — Он разбился о стойку капота.

— Как он туда попал? — напрямик спросил Фрисни.

— Я нарисовал тебе подробную картину, Фредди. А ты мне сам скажи.

Несколько минут, сосредоточенно размышляя, Фрисни черкал в своем блокноте. Потом проговорил:

— Ты сказал, мотылек разбился? — В голосе его слышалось недоумение.

— Да.

— Здорово?

— Да. Очевидно, он влетел туда с большой скоростью. Не знаю, с какой скоростью они летают, но не думаю, чтобы он расшибся всмятку, если бы ударился о неподвижный предмет.

Опять наступила тишина. Карандаш тихо соскользнул с блокнота.

— Какая-то невероятная ситуация.

— Да, именно.

— Я не механик и не энтомолог.

— И я тоже. Но старший механик в гараже не мог дать мне ответ на этот вопрос, а он хороший специалист.

Фрисни отключил сигнал «занято» и поднял телефонную трубку.

— Кто мне звонил? — спросил он. Послушал минуту и сказал: — Хорошо, пожалуйста, соедини меня с Тулли. — Послышался щелчок. — Тулли, удели запросу об автокатастрофе Эверета Струве первостепенное внимание. Если необходимо, используй спутниковую связь.

Снова взявшись за телефон, Фрисни жестом указал Бишопу на наушники. Тот взял их и приложил к уху. Когда ответил гараж в Ист-Нолле, Фрисни попросил к телефону главного механика. Прошла минута, прежде чем тот подошел.

— Добрый день. Это инспектор Фрисни из Скотленд-Ярда. Я хотел бы задать вам технический вопрос насчет той разбитой «вентуры».

— Слушаю, сэр.

Фрисни глянул на Бишопа своими спокойными карими глазами и, чувствуя себя несколько глупо, спросил:

— Там под капотом есть мертвый мотылек. Можете вы сказать, как он туда попал?

Механик весело фыркнул.

— Несколько дней назад эту задачку подкинул мне мистер Бишоп. Я просто на уши встал.

— Да? И так стоите до сих пор?

— Стою, сэр. Видимо, это одна из тех мелочей, которые никогда не объяснишь, понимаете?

— Да-а, — протянул Фрисни. — Послушайте, ведь мотылек явно мог залететь внутрь только тогда, когда капот был поднят. Согласны?

— Да, конечно. Никакой иной возможности я не вижу. Комар еще мог бы, но не этот. Он слишком велик.

— Понятно. С тех пор, как машину подняли, ее никто не трогал?

— Нет, сэр. Как Вы и приказывали.

— Хорошо. Я очень ценю вашу помощь. Она может оказаться полезной. — Он перевел глаза на часы, стоящие на письменном столе. — Я собираюсь прислать к вам пару человек через некоторое время. Они не помешают вам, если просто осмотрят машину?

— Нет, конечно. Я буду здесь, если им потребуется помощь.

— Очень любезно с вашей стороны. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, сэр.

Фрисни повесил трубку, а Бишоп положил на стол наушники.

— Что ты собираешься делать, Фредди?

Тот опять посмотрел на Бишопа.

— Буду ломать голову.

— Из-за таинственных сил?

— Из-за мотылька. — Он опять поднял трубку. — «Вентура», наверное, здорово запылилась за это время, но, может быть, если повезет, мы все же найдем отпечатки пальцев.

— Отпечатки пальцев? Где?

— На замке капота. Так ведь?

Бишоп кивнул.

— Так, — сказал он.

Ход четырнадцатый

По голосу мисс Горриндж чувствовалось, что она довольна.

— Можешь пригласить меня куда-нибудь на чай. В «Фортнум», например.

Бишоп бросил взгляд на поле боя и военные действия, развернутые им на шахматной доске, и встал.

— Отличный ход.

— Не притворяйся удивленным, Хьюго. Я уже не в первый раз помогаю тебе успешно провести военную кампанию на шахматной доске. — Она закурила сигарету, удобно вытягиваясь на кушетке и кладя ноги на стул.

— Но впервые ты справилась с этим за полчаса.

— На меня нашло вдохновение. Благодаря Скотленд-Ярду. Когда мне позвонили оттуда и попросили информацию из моей секретной картотеки, я готова была горы перевернуть…

— В приливе самоуверенного тщеславия.

Мисс Горриндж пропустила его замечание мимо ушей и продолжала:

— Маленькая загвоздка с мертвым мотыльком позабавила меня. Я представила, как Фредди с сачком для бабочек ползает по траве на коленях, охотясь за красным адмиралом или златоглазкой.

— Ну, это была моя идея.

— Да. Я и тебя представляла в таком же виде. — Тон ее утратил свою легкость и небрежность. — Что известно об этом, Хьюго?

Он пожал плечами.

— Ты ведь знаешь факты. Если им удастся найти отпечатки пальцев на капоте — а это как раз то, что нужно, — то Фредди может воспользоваться случаем и заграбастать Струве. Но это ненадежное свидетельство для того, чтобы привлечь его к суду.

— Но ведь и не единственное.

— Верно. Пусть Фредди сам решает. Мы можем предоставить это ему, чтобы сосредоточиться на других деталях.

Раздался телефонный звонок, и Бишоп ответил на него.

— Софи Маршам, — донеслось до него.

— Как вы?

— Очень хорошо. Путешествие было приятным?

— Оно было интересным. Я надеялся, что вы позвоните, и у меня будет возможность попросить вас о встрече…

— Я именно для этого и звоню. Можно будет увидеть вас сегодня вечером здесь?

— Где «здесь»?

— Я звоню из дома. И хотела бы устроить скромный ужин на двоих.

Голос у нее был такой же нежный, как черты лица. Он звучал более уверенно, чем в прошлый раз, когда они встречались в «Беггарс-Руст». Бишоп чувствовал некоторое замешательство.

— Не знаю, нужно ли вам брать на себя такие хлопоты — готовить ужин… Почему бы нам не пойти…

— Я умею готовить. И мне это нравится.

— Нисколько не сомневаюсь в ваших способностях. Я с удовольствием приду. В какое время?

— Около семи.

— Буду с нетерпением ждать.

— И я тоже. До свидания.

Он еле успел сказать «до свидания», прежде чем Софи повесила трубку. Бишоп взглянул на мисс Горриндж.

— Маленькая Софи явно торопит события, Горри.

— У меня создалось такое же впечатление, когда она звонила. Краткие телефонные разговоры действуют освежающе. И она умеет прощаться.

— Она еще и готовить умеет.

— Вы ужинаете у нее дома?

Бишоп задумчиво посмотрел на своего короля под шахом.

— Да. Где она живет?

— Элтон-стрит двадцать пять. — Она наблюдала за Бишопом своими спокойными, бесцветными глазами. — Хьюго, не считая твоей весьма сомнительной мужской привлекательности, почему еще она хочет так срочно увидеться с тобой?

— Ты думаешь, это срочно?

— Она звонила, пока тебя не было, и сегодня опять.

— Наверное, ты права, — сказал он. — Когда я виделся с ней в прошлый раз, мне показалось, что ей хочется что-то узнать. Видно, тогда не получилось, поэтому она решила попытаться еще раз.

— Что, по-твоему, она хочет у тебя выведать?

— Вначале я думал, что ее интересует мое мнение о дознании. Софи не согласна с ним…

— Она так и сказала?

— Нет. Но это так.

Мисс Горриндж некоторое время разглядывала свою сигарету, потом спокойно проговорила:

— Ты думаешь, она пытается кого-то защитить?

— Может быть. Но кого?

— Погибшего?

— Это всего лишь твоя догадка, Горри?

— Боюсь, что да. У меня нет доказательств.

— М-м… Против Эверета Струве тоже свидетельств не сыскать, но если он не имеет никакого отношения к этой смерти, то я — круглый болван. — Бишоп посмотрел на сиамскую кошку, которая спала, свернувшись на крышке пианино. — Сегодня вечером я попробую проверить это. Может, мне удастся узнать от Софи больше, чем я узнал от Мелоди.

— Софи действительно любила Брейна. А Мелоди нет… если вообще можно судить о том, что происходит между двумя людьми.

— Иногда люди сами не знают, что с ними происходит, — задумчиво сказал Бишоп.

— Но эти-то знают. В данном случае все они прекрасно понимали, что делают или делали. Брейн из тех, кто предвещает бурю, несет ее в себе. У него на роду было написано умереть насильственной смертью. Мелоди — разъяренная мегера, у которой нет сердца и нервная система не в порядке. Струве — замечательный мастер мошенничества, вероломный и готовый стрелять без разбора. Софи принадлежит к тем женщинам, которые смогут постоять за себя на горящем корабле, полном голодных львов, попав в тайфун посреди Тихого океана. Не знаю, что сказать об этом Жофре де Витте, я его не видела.

— Де Витт? — Бишоп отклонялся в кресле назад до тех пор, пока спинка не коснулась стены. — Я тоже не уверен насчет него. У меня такое впечатление, что он не прост. Они со Струве знают друг друга, но ни один не обмолвился об этом. Я бы хотел также знать, где находился де Витт в ночь, когда погиб Брейн. Он сказал, что давно не бывал в Англии, но он говорил и массу других вещей, в которые я не верил…

— Я воспользовалась возможностью решить кое-какие дела с мистером Тулли из Скотленд-Ярда, когда он звонил мне насчет автоаварии Струве. Я сказала, что если ему удастся выяснить, где был де Витт в ту ночь, эта информация не окажется совсем уж бесполезной.

— Прекрасно.

— Спасибо.

Бишоп посмотрел на часы.

— Ты заслужила свой чай.


Квартира Софи находилась на четвертом этаже. Лифт был крошечным и плохо проветривался; трос его угрожающе скрипел, но когда Бишоп поднял глаза к потолку, высматривая, за что бы схватиться, если он оборвется, лифт, тихо задрожав, остановился.

Софи Маршам встретила гостя в домашнем платье, совершенно черном по контрасту с ее светло-пепельными волосами. Она стояла в проеме двери и казалась меньше, чем обычно. Он вспомнил краткую характеристику, которую дала ей мисс Горриндж, и подумал, что девушке понравился бы такой портрет.

Они не говорили о Брейне, пока она наполняла тарелки на кухне. Софи приготовила замечательный ужин; и во время еды за столом не чувствовалось никакого напряжения: бутылка «Барсака» сняла всякую скованность.

— Это было превосходно, Софи.

Бишоп сидел в кресле, вытянув ноги; тень скрывала половину его лица.

— Боюсь, несколько простовато.

— Совершенства не достичь через сложность. Все прекрасное просто. Ты сама давно поняла это.

Софи прошла в соседнюю комнату, вернулась и, бросив на пол диванную подушку, устроилась на ней лицом к нему.

— Значит, я по-твоему проста.

— Да, в том смысле, что в тебе нет неестественности.

— У меня много чего нет. — Она улыбнулась.

— Но ты ведь и не страдаешь от этого.

— Иногда страдаю. Расскажи мне о Монте-Карло.

Минуту он следил за легким движением ее головы, потом ответил, спрашивая себя, много ли ей известно.

— Там было интересно, как я уже говорил тебе по телефону. Я остановился в отеле, где обычно жил Дэвид.

Бишоп наблюдал за выражением ее глаз. Они изменились, в них проступила боль. Но Софи вновь улыбнулась и быстро проговорила:

— Правда?

Он пожалел о своей прямоте, но она помогла ему быть правдивым. Горри права: эта девушка любила Дэвида Брейна и, может быть, все еще любит, но не так, как Мелоди.

— Ты, должно быть, встречался там с его друзьями, — небрежно сказала Софи. — И с друзьями Мелоди. Твоя тетя, мисс Горриндж, сказала, что Мелоди ездила с тобой.

Бишоп немного помолчал.

— О друзьях не знаю. Там были люди, которые знали Дэвида. Одного из них зовут Жофре де Витт.

— Вы встречались в казино, да?

Бишоп кивнул.

— Значит, он все еще бывает там. Это печально.

— По нему не скажешь, что он о чем-то печалится. Даже снова увидев свою жену.

— Мелоди, ты имеешь в виду?

Он вновь кивнул и спросил:

— Почему де Витт ходит в казино?

Софи сидела, свернувшись на подушке и глядя, как блестит простое золотое колечко на левой руке. Бишоп подумал, что его, наверное, подарил ей Брейн. Никаких других она не носила.

— Разве он тебе не говорил? Он многим рассказывает. Он проиграл почти все, что имел, за одну ночь. Лет пять тому назад.

— Это его разорило?

— Да, — кивнула она. — У него остался лишь небольшой постоянный доход. Благодаря ему он сейчас и живет.

— А почему не начинает все сначала?

Мгновение Софи молча смотрела на Бишопа, потом сказала:

— Да не с чего начинать. Он типичный осколок старой аристократической Ривьеры. Сидит себе просто на солнышке и забавляется тем, что наблюдает, как, по его словам, «прежний порядок» медленно разваливается на куски, и он вместе с ним.

Ярко вспыхнуло колечко на руке, когда она потянулась за пачкой сигарет, предложила их было Бишопу, но тут же спохватилась:

— Ты ведь не куришь сигарет.

— Нет, спасибо, — ответил он.

Софи положила сигареты обратно и поднялась — маленькая, прямая, засунув руки в карманы домашнего платья. Светлые волосы упали на глаза, когда она посмотрела вниз на Бишопа.

— Какой у нас странный разговор, Хьюго.

— Да?

— Да. Мы оба хотим узнать, что известно другому, так ведь? И боимся говорить откровенно.

— Не боимся, наверное. Скорее, не уверены, сумеем ли найти общую тему….

— Общее — это Дэвид. Разве нет?

— Его гибель. Впрочем, я говорю за себя.

— А меня его гибель не очень интересует…

— Но ты любила его.

— Да, любила, — просто сказала Софи.

— И принимаешь его смерть и то, как она наступила?

— А как она наступила?

— Его убили.

Софи побледнела и вытянула руку, чтобы опереться о камин. Бишоп быстро встал, чтобы поддержать ее.

— Иди, садись сюда, — проговорил он.

Софи не могла отвести от него взгляда. В лице ее не было ни кровинки, и только помада ярко выделяла рот.

— Не беспокойся, все в порядке, — безжизненным голосом произнесла она.

Постепенно глаза ее оживали, взгляд уже не туманился, губы попытались сложиться в слабую улыбку. Бишоп отступил, выпустил ее ладонь. Софи снова подняла голову, лицо ее обретало естественный цвет.

— Насколько хорошо ты знаешь Эверета Струве? — спросил он.

Шли минуты, она не отвечала, глядя ему в лицо. Наконец тихо, с недоумением спросила:

— Эверет Струве? Американец?

— Да. Он присутствовал на дознании.

Словно ребенок, который наконец понял, что от него хотят, Софи ответила:

— Его знает Мелоди. А я мало его знаю, Хьюго.

Бишоп усадил ее в кресло, с которого только что встал.

— Я налью тебе что-нибудь выпить? — мягко спросил он.

Софи покачала головой.

— Кто это сделал? Скажи мне.

— Я не знаю, Софи. У нас есть одна-две версии…

— «У нас»?

Бишоп сел на краешек низкой скамеечки, обтянутой парчой, и опустил перед собой руки.

— Я поддерживаю отношения с людьми, которые интересуются обстоятельствами гибели Дэвида.

— Кто ты? Сыщик в штатском?

— Нет.

— Мне нужно знать, кто ты. — В ее голосе не было ни враждебности, ни подозрительности. Она просто хотела знать.

— Я занимаюсь психологическими кризисами, которые переживает человек.

— Звучит очень туманно.

— Наверное, да. Но я видел, как погиб Дэвид. Больше там никого не было. И все же я не знаю, как он умер, а другие знают.

— Какие другие? — Софи подалась вперед.

— А как ты думаешь, кто они? — спокойно спросил Бишоп.

— Скажи мне, пожалуйста. Я должна знать.

— Прости, но я еще сам не уверен, кто они. Но даже если был бы уверен, все равно не смог бы назвать тебе их. Мне просто пришлось бы передать их в руки полиции.

Софи устремила на Бишопа серьезный, напряженно-внимательный взгляд.

— Полиция тоже считает, что он был убит?

— Коронерское дознание вынесло свое заключение. Если не обнаружится новых свидетельств, то ни полиция, никто другой не станет предпринимать действий…

— Никто, кроме тебя.

— Я только следую своей личной версии.

— Основываясь на новых обнаружившихся данных?

— Отчасти.

Она сложила на груди свои тонкие, изящные руки и сидела так, не спуская с него глаз.

— Да, странная у нас встреча. Каждый старается узнать, что известно другому. И только одному повезло…

Бишоп чуть улыбнулся.

— Значит, я помог тебе?

— Нет, ни одним словом. Повезло, скорее, тебе…

— Почему тогда тебя так потрясли мои слова, что Дэвида убили?

— Не потому, что я не знала, а потому, что ты докопался до этого. Как тебе удалось?

— Косвенным способом. Поговорив с людьми, осмотрев еще раз разбитую «вентуру», сопоставив факты, познакомившись с Мелоди, Струве, де Виттом. И с тобой.

— Да… Я одна из тех, кто знает, как Дэвид погиб, так?

— По твоему собственному признанию.

Медленно, словно это само собой разумелось, Софи сказала:

— Прости, но больше я ничего не могу тебе рассказать.

— Кто-нибудь еще расскажет, рано или поздно.

— Ты выведываешь это у людей с помощью своей тонкой шоковой тактики?

— Может быть. Но я никогда не знаю заранее, что пользовался ею, пока не увижу результат.

— Словно двое людей натыкаются друг на друга в темноте.

— Да, примерно так.

Внезапно наступило молчание. Они ощущали, как близко находятся друг от друга; в маленькой комнате возникла атмосфера интимности — мягко светилась лампа, никаких звуков не долетало извне. Остальной мир словно умер, оставив их здесь вдвоем, как на необитаемом острове.

Эти чары и тишина развеялись, когда Софи вдруг заговорила:

— Я не думаю, что Дэвид принадлежал к числу людей, которые знают, как умрут. По-моему, все произошло для него слишком быстро. И он пил, значит, так и должно было случиться.

— Вскрытие подтвердило это, — спокойно согласился Бишоп.

— О, я не подвергаю сомнению слова Мелоди. Она не лжет, она честна, насколько может быть честным человек. И Дэвид был таким. Но честность — это не просто правдивость, она всегда соединяется с жестокостью. Мелоди пренебрегает тем, что причиняет боль людям. А Дэвид мучил себя больше, чем кого-либо другого.

— Ну, мне он не показался слишком чувствительным, — умышленно возразил Бишоп.

— Да, он не был чувствительным, — быстро согласилась Софи. — Но он не был и безжалостным. Он много пил не потому, что это доставляло ему удовольствие.

Бишоп подождал, пока она продолжит.

Юное лицо с тонкими изящными чертами сразу постарело, когда Софи медленно произнесла:

— Он пил, потому что это помогало ему забыться. Когда Дэвид служил в военно-воздушных силах, он был командиром звена бомбардировщиков. Однажды во время учений в условиях плохой видимости из-за чьей-то ошибки две машины столкнулись в воздухе. Экипажи погибли. Дэвид винил себя в том, что, не считаясь с обстановкой, поставил перед подчиненными слишком сложную задачу. Ведь это был не боевой вылет, а всего лишь учения. У него, командира, имелся выбор в степени риска. Он, опытный летчик, волен был рисковать собой, но ему не следовало лишать выбора и обрекать на смертельный риск своих менее опытных коллег. Этому нет оправдания.

— Министерство обороны проводило расследование?

— Да. Но никаких обвинений Дэвиду не предъявили. Заключение было таким: несчастный случай в обстановке особо сложных учений. Но Дэвид все равно казнил себя очень жестоко. Он никогда больше не брал на себя ответственность за других, вылетал только на одиночные задания. А потом и вовсе уволился из ВВС. Незадолго перед этим он посетил родственников тех, кто погиб. Он рассказал им все, как было. Это ужасный пример его честности. Честности, как он ее понимал. Дэвид заставил себя признаться им, что только он виновен в гибели этих людей. Он говорил правду для очистки собственной совести и нисколько не думал о том, что родственникам погибших больно ее слушать. Некоторые отнеслись сочувственно, сказали, что тут уж ничего не исправишь. Другие оказались не так добры, и он получил в ответ часть той жестокости, на которую сам так благородно шел.

— Он ждал, что все они его простят?

— Нет. Просто хотел, чтобы они знали правду. Что они при этом чувствовали, для него не имело значения. Он не понимал простой вещи: погубив людей, он еще отбирал у родных веру в то, что их мужья, сыновья, отцы и братья погибли не зря, а выполняя какую-то важную государственную задачу. Ему надо было сообщить правду, то есть, что в их смерти не было никакой необходимости, никакой доблести, а только слепое подчинение дисциплинированных людей командиру, которому они верили и который послал их на ненужную смерть. Все это, конечно, отразилось на нем очень тяжело. Кстати, даже командование посчитало, что Дэвид слишком жестоко себя судит, что у него возник необоснованный комплекс вины, психика неуравновешена. Это был первый случай, когда в досье Дэвида появилось нечто, бросающее тень на прекрасную репутацию офицера и пилота. Надо знать его, чтобы понимать, как остро он переживал свою «ущербность».

Софи замолчала. Опустившись на пол, она обхватила руками колени и положила на них подбородок. Бишоп некоторое время размышлял, потом вздохнул и заговорил:

— Я знал человека, который не мог простить себе того, что не сумел спасти жену, когда в их доме случился пожар. Он сделал все возможное. Два или три раза бросался в огонь, но не смог до нее добраться. Потом перед всеми друзьями он обвинял себя в трусости, говорил, что любой мужчина, если в нем есть хоть капля смелости, сумел бы ее спасти. Он твердил, что никогда себе этого не простит.

Софи смотрела на Бишопа взглядом, в котором стояло недоумение.

— Почему? Я не понимаю.

— Потому что за три месяца до пожара он убил свою любовницу и зарыл ее в лесу. Чувство вины искало выход и нашло, но в другом обличье. Он не мог больше жить с этим, нужно было признаться в преступлении. Признание освобождало его от непосильного груза. А жену он действительно пытался спасти, пожарные засвидетельствовали это.

— Произошел… как бы перенос вины?

— Да. Правда ненадолго. Вскоре группа охотников обнаружила тело женщины, следствие вышло на убийцу. И тогда выявилось, что именно из-за этого он так винил себя после пожара. Чувство вины требовало выхода.

— Не думаю, чтобы у Дэвида было что-то похожее, — тихо произнесла Софи. — Он был слишком прямой, искренний человек.

— У людей ничего не бывает прямо, Софи. Наше сознание — сплошные круги, спирали, зигзаги, кольца, и когда мы стараемся что-то выпрямить, выяснить, все время возникают помехи — предрассудок, принцип, страх, сомнение, запрет. И мы в этом не виноваты. Так устроена жизнь.

Уткнувшись лицом в колени, Софи сказала:

— Не уверена, что я все понимаю.

— Я присутствовал в суде первой инстанции, — ровным голосом продолжал Бишоп, — когда шел процесс над тем человеком. Это был холодный, черствый тип. Он сказал — и трудно было ему не поверить, — что не очень-то переживал из-за совершенного им убийства. Никогда у него не было из-за этого беспокойства, бессонницы. Даже на суде он совершенно бесстрастно рассказывал о том, как это сделал. Он искренне верил, что убийство никак не повлияло на него. Но оно повлияло, и результаты сказались позднее, после пожара. Преступник не понимал, что просто нашел возможность облегчить душу, осудив себя, но по другому поводу. Этот человек нисколько не лукавил, когда обвинял себя в смерти жены, а не в смерти любовницы, которую действительно убил. Психиатры называют это перенесением вины.

— С Дэвидом все было иначе. — Софи говорила будто самой себе, глядя в пол.

— Почему ты в этом уверена?

Софи подняла голову. Глаза блестели, она боролась со слезами.

— Просто уверена и все.

— Потому что тебе нужно верить, — безжалостно отчеканил Бишоп. — Рассказывая мне о Дэвиде, ты явно что-то скрыла. Так ведь?

Минуту она глядела на него, затем улыбнулась, но глаза оставались серьезными.

— Другой решил бы, что ты мой враг.

— А ты как думаешь? — осторожно осведомился он.

Поколебавшись, Софи покачала головой, и улыбка стала чуть теплее.

— Мне хочется, чтобы мы были друзьями. Можем мы сегодня забыть о Дэвиде?

— Я могу. — В голосе Бишопа не было прежней жесткости. — А ты?

— О, да.

Софи выпрямилась и встала. В утреннем воздухе до него долетел запах ее духов, когда она прошла к бару.

— Здесь есть бренди. Присоединишься ко мне?

Он смотрел, как Софи открывает дверцу; руки ее двигались легко и проворно. Несколько минут назад ей пришлось пережить второй шок за вечер, но она уже вновь прекрасно владела собой.

— С удовольствием, — ответил Бишоп и поднялся, все так же глядя на нее и восхищаясь тем, как уверенно Софи наполняет рюмки.

Она повернулась к нему.

— О чем ты задумался, Хьюго?

— Восхищаюсь твоим великолепным самообладанием.

Легкая улыбка тронула ее губы.

— Женщина должна владеть собой, — ответила она, — если не хочет погибнуть.

Ход пятнадцатый

Тихо заурчал двигатель серого «роллс-ройса», свет фар скользнул по фасадам домов, и машина повернула к памятнику герцогу Веллингтону, потом двинулась вдоль Найтсбридж.

Полицейский «форд», резко набрав скорость, поравнялся с «роллс-ройсом» и пошел с ним рядом. Звук сирены заставил Бишопа повернуть голову. «Форд» проехал вперед и замедлил ход. Из окна высунулась рука в форменном рукаве и знаками велела остановиться.

Бишоп проверил свою скорость — тридцать пять миль в час, и сбросил ее до нуля. Двигатели обеих машин замолкли. Из патрульной машины вышел человек и направился к «роллс-ройсу». Бишоп узнал подходившего.

— О, Фредерик, я уж думал меня заграбастали!

Фрисни остановился, глядя на Бишопа сквозь открытое окно машины.

— Привет, Хьюго, — сказал он. — Я подумал, что мы могли бы обменяться информацией, раз ты все равно не спишь. Или ты занят?

Из-за Сент-Джеймского парка до них донесся слабый звук курантов «Большого Бена» — полночь.

— Нет, не занят, — ответил Бишоп. — Кто кого повезет? Или мы здесь останемся?

— Мне вообще-то нужно ехать дальше, и я бы предпочел на своей машине. Оставим твою здесь, если не возражаешь.

Бишоп выбрался наружу и запер дверцу. Когда они с инспектором подошли к черному «форду», раздался позывной сигнал рации. Голоса зазвучали громче, когда они сели на заднее сиденье.

— Пятый! Пятый! — неслось из динамика. — Примите сообщение.

— Алло, пятый слушает! — ответил с переднего сиденья констебль. — Прием.

— Донесение из ночного клуба на Шумейкер-стрит. Мужчина, похожий на Струве, вышел из клуба пять минут назад и направился в сторону станции метро. Повторяю: пять минут назад в сторону метро. Он переходит под контроль девятого. Пятый, объединитесь с девятым. Посмотрите, что можете предпринять. Прием.

— Говорит пятый! Сообщение принял. Продолжаем движение по Шумейкер-стрит.

Разговор начался, когда они были на Найтсбридж, а закончился на полпути по Шумейкер-стрит, через милю, потому что машина сразу же двинулась на север, как только было названо место встречи.

Констебль повернулся и сказал, обращаясь к Фрисни:

— Это в трех милях от моста, сэр.

Потом он кивнул Бишопу:

— Добрый вечер, сэр.

— Добрый вечер, — ответил Бишоп и обратился к Фрисни — Так значит Струве вернулся в Лондон?

— Да, в Лондон. Это все, что нам известно.

Опять раздались позывные, командир патруля теперь вызывал девятого и повторял информацию о встрече с машиной Фрисни. Девятый находился на Молбридж-Роуд. «Форд» двигался к ночному клубу и через тридцать секунд должен был встретиться с другой машиной. С момента, когда человек, похожий на Струве, вышел из клуба, прошло шесть с половиной минут.

— И давно Струве появился? — спокойно спросил Бишоп.

— Сегодня вечером. За ним следили, пока он не вышел из аэропорта, потом потеряли. Он быстро исчез.

— С ним была женщина? Мелоди Карр?

— Да. За ее квартирой ведется наблюдение.

— Для чего Струве ищут?

— Для того, чтобы допросить.

Машина свернула в короткий переулок. В середине его ярко светилась вывеска ночного клуба. С противоположного конца переулка приближался полицейский автомобиль.

Констебль взял микрофон.

— Алло, говорит пятый. Нахожусь на Шумейкер-стрит. Встретились с девятым.

— Действуйте совместно, — последовал ответ.

Констебль и два полисмена из второй машины пересекли тротуар и вошли в клуб.

Фрисни посмотрел им вслед и повернулся к Бишопу.

— Мы вели Струве, как обычно, — не торопясь, заговорил он. — Ему позволили беспрепятственно покинуть аэропорт. Вскоре после того, как он нырнул куда-то и мы его потеряли, пришло сообщение из Монако. Спасатели обнаружили в гавани плавающий труп мужчины с пулей в голове. Прошло двенадцать часов с момента убийства. То есть застрелили его примерно в шесть утра.

Он замолчал, пока по рации поступало сообщение патрульной машины, находившейся в трех кварталах от клуба. Когда рация замолчала, Фрисни продолжил:

— Через полчаса мы получили данные опознания. Это Жофре де Витт.

Немного подумав, Бишоп сказал:

— Если стрелял Струве, то значит не прошло и часа после того, как он ушел из моего номера.

— Он ушел около пяти утра?

— Да.

Фрисни кивнул.

— Вот почему я подумал, что нам будет полезно обменяться информацией.

Полицейские вернулись к своим машинам.

— Все очень туманно, сэр. — Дверца «форда» захлопнулась. — Описание примерно сходится, но оно так неопределенно. — Констебль поднял микрофон и стал докладывать.

Через минуту машина двинулась, выполняя новые указания. Фрисни спросил Бишопа:

— Что произошло у вас со Струве, когда он был в твоем номере?

Бишоп кратко рассказал, что случилось в отеле.

— А что с пистолетом? — поинтересовался Фрисни.

— Он унес его с собой.

— Ты отдал ему оружие?

— Да. Мне оно не нужно, а он уходил в общем-то почти успокоившись.

— Что это был за пистолет?

— «Беретта».

— Де Витт был убит пулей из «беретты», — сказал Фрисни. — Куда направился Струве, после того как вы расстались?

— Не знаю. Он ушел из отеля. Я видел в окно.

— У него была сломана левая рука?

— Может, трещина. Гипса не было, только перевязь.

— Насколько он ею владел?

— Нисколько не владел, судя по виду.

— Может, прикидывался?

— Не думаю. Он не пустил ее в ход, когда я швырнул в него телефон.

Фрисни некоторое время молчал. Констебль принял еще один вызов, и машина свернула на запад по Бейсуотер-Роуд.

— Струве, видно, горячий парень, — задумчиво проговорил Фрисни.

— Даже слишком горячий.

— Что ты хочешь сказать?

— Если мы обнаружим его отпечатки на капоте «вентуры», это будет означать, что он использует и более тонкие приемы. Но зачем ему так изощряться, хитро организовывать смерть, если он всегда готов стрелять, не раздумывая?

— Мы еще не знаем, кто убил де Витта.

— Согласен. Но Струве не колеблясь пытался стрелять в меня. Мне повезло, что я отделался разбитым телефоном.

— Что же, это довод, — согласился Фрисни.

— А как насчет мотива, Фредди?

— Я надеялся, что на это прольешь свет ты. Ведь на вечеринке ты видел обоих — и Струве, и де Витта.

— Они не общались, — неторопливо проговорил Бишоп. — Находились в разных концах комнаты. К тому же Струве сразу начал скандалить. Но у меня создалось впечатление, что они знают друг друга.

— Может, тут преступление на почве ревности? Ведь де Витт был мужем Мелоди.

— Ну, в качестве первой версии — годится.

Они прервали разговор, прислушиваясь к сообщению по рации:

— …Допросили и отпустили. По описанию похож на Струве, но это еще одна ложная тревога. Имя: Элберт Джонс… Элберт Джонс… 30 лет… Лексингтон-Уэй, 54… работает портье в гостинице.

— Алло, девятый… донесение принято… поезжайте к фабрике на Воксхолл-Майл… «Кармелит Бокс Компани»… в помещении видели двух мужчин… Конец связи.

Патрульная машина набрала скорость и возле Слоун-Сквер повернула на другую дорогу.

— Как ты думаешь, Струве постарается войти с тобой в контакт теперь, когда вернулся? — спросил Фрисни.

— Только если я встану у него на пути.

— А это возможно?

— Не очень, учитывая, что он ушел в подполье. Я могу позвонить Мелоди Карр, но вряд ли найду его там, раз вы установили наблюдение за ее квартирой.

Фрисни чертыхнулся.

— Ладно, Хьюго, если ты его засечешь, дай нам знать.

— Сделаю все возможное.

— Хорошо. И слушай, если нам удастся уличить его в убийстве де Витта и будет суд, ты дашь показания о его действиях. Если ты сейчас в силах, запиши все, что помнишь, по свежим следам. Такие мелочи всегда помогают.

— Значит, у тебя насчет Струве нет сомнений?

— Сомнения бывают всегда. Но если бы мне пришлось заключить пари, я бы поставил на Струве свою рубашку… против веревки.

Ход шестнадцатый

На освещенной прожектором площадке гремела музыка; латиноамериканский ритм зажигательного «регги» заполнял зал.

С эстрады сияла улыбка элегантного Мануэло — одна из тех, какие бывают у темнокожих людей и словно озаряют других солнечным светом. Улыбка Мануэло была широкой, ослепительной и жизнерадостной; она предназначалась всем, являлась атрибутом его профессии и приносила ему больше, чем могла дать собственно музыка.

В зале находилось около полусотни человек — десятка два в баре «Копакабана», столько же на балконе и около десятка возле танцплощадки. Здесь царила атмосфера праздника, и Том Поллинджер был доволен. Скоро людей прибавится, ведь до полуночи еще несколько часов.

— Дела у вас, кажется, идут прекрасно, — сказал Бишоп. Он сидел у стойки бара. Поллинджер обернулся к нему и улыбнулся столь же радостно, как Мануэло.

— Неплохо, — ответил он. — Люди сегодня счастливы.

И посмотрел на женщину, которая села рядом с Бишопом.

— Горри, познакомься, это Том Поллинджер. Мистер Поллинджер — мисс Горриндж.

— Нам тоже весело, — сказала Вера Горриндж. — Я впервые в «Беггарс-Руст», и здесь даже лучше, чем мне рассказывали.

Поллинджер отметил про себя, что на спутнице Бишопа платье от Диора. Интересно, кто она, может, чья-то вдова? На вид обеспеченная и счастливая женщина. Поллинджеру всегда хотелось, чтобы в его заведении были только счастливые и обеспеченные люди.

— Мисс Карр вот-вот подъедет сюда, — сообщил он. — Она мне звонила. Вы уже заказали столик?

— Нет еще, — ответил Бишоп.

Поллинджер просиял.

— Я сам для вас это устрою.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но Бишоп остановил его.

— Мисс Карр спрашивала, будем ли мы здесь?

— Да. Обычно, когда люди нам звонят и сообщают, что собираются приехать, они осведомляются о своих друзьях, кто есть, кто будет. Здесь все друг друга любят — посмотрите.

Поллинджер обходил танцевальную площадку, на лице его отражалась улыбка кубинского маэстро, такая же беззаботная, приветливая и точно рассчитанная. Но не фальшивая. Дела сегодня шли прекрасно.

У бара мисс Горриндж сказала:

— Значит наша пламенная леди направляется сюда. И спрашивала про тебя.

— Мило с ее стороны.

— Со стороны Софи это тоже мило. Если они приедут обе, то девиз Поллинджера о том, что «здесь все друг друга любят», может разлететься в пух и прах.

— Это может быть интересно. Софи все еще не выяснила, зачем я поехал с Мелоди в Монте-Карло. А та хочет знать, зачем я ходил вчера вечером в гости к Софи. Одна из них обеспокоена, другая в растерянности.

— Софи в растерянности?

— Да, — ответил Бишоп. — Я вывел ее из равновесия.

— Из-за смерти Брейна?

— Да. Теперь она уже не уверена в том, что он ее заслуживал. И это надрывает ей сердце. Вопрос в том, когда она расскажет мне, наконец, кто его убил.

— Ты думаешь, она знает?

— Я думаю, она считает, что знает. В общую картину не вполне вписывается только то, что они со Струве никогда не имели ничего общего. А мы думаем, тут замешан Струве. Но причастна ли к делу Софи?

— Давай найдем себе столик, — предложила Вера Горриндж. — А то мы слишком бросаемся в глаза.

Когда они устроились в одной из ниш напротив оркестра, она спросила Бишопа:

— Если Поллинджер действительно скрывает здесь у себя Струве, что это ему дает?

— Деньги. Ради них он помогает скрывающемуся от полиции человеку избежать ареста. Но, конечно, рискует.

Они смотрели на танцевальную площадку, пока не подошел официант. Когда Бишоп сделал заказ, мисс Горриндж поинтересовалась:

— Скоро начнется операция, Хьюго?

— В полночь.

Она взглянула на часы.

— Еще три часа.

— Да. Это будет прекрасная концовка для выступления варьете, причем за счет публики.


Музыка стала медленнее. Возбужденное оживление, царившее в начале вечера, прошло. Оркестр под управлением Мануэло продолжал играть.

Время приближалось к полуночи. Мануэло по-прежнему улыбался, но у него сводило скулы. Поллинджер помогал кому-то забраться в машину, заручившись обещанием, что шофер доставит подгулявшего гостя до дома.

Мелоди танцевала с симпатичным шотландцем. Бишоп сидел за столиком в нише напротив оркестра. С ним были Софи и Вера Горриндж.

Софи скатывала хлебные шарики с той сосредоточенностью, которая отличает человека не пьяного, но и не трезвого.

— Бедняга. Он их опередил, — медленно проговорила она.

— Кто? — спросил Бишоп.

— Жофре, конечно. Не довелось ему увидеть, как все они пропадут пропадом. Почему американец застрелил… застрелил его?

— Никто не утверждает, что он это сделал, — буркнул Бишоп, неотрывно следя за Софи ленивым взглядом. — Это просто предположение.

— Ох уж эти предположения! Обо всем, что бы ни случилось на свете. А где факты? Кто убил Жофре де Витта?

— Разве ты не знаешь? — спросил Бишоп.

Глаза Софи расширились, когда она поглядела на него:

— Откуда мне знать? Меня ведь там не было. — Взгляд ее устремился в глубь зала, туда, где танцевали шотландец и Мелоди. — Может быть, миссис де Витт? Это быстрее, чем развод, — Софи чему-то улыбнулась и опустила глаза.

— Это необоснованное заявление, — сказала мисс Горриндж.

— Заявления и предположения, гипотезы и обвинения сначала в адрес Дэвида, теперь — де Витта. — Софи дернула плечом. — Да знает ли хоть кто-то что-нибудь определенно? Или все боятся сказать?

— Да, — ответил Бишоп.

Голова Софи слегка качнулась.

— Боятся?

— Боятся быть причастными. Люди не любят, чтобы их впутывали в убийство. И ты сама этого боишься, иначе к массе предположений добавила бы один факт.

— Я знаю факт?

— Ты знаешь, кто убил Дэвида.

Внезапно голос Софи стал напряженным:

— Какая разница, кто его убил? Он мертв.

— И это единственное, что имеет для тебя значение?

— Да, что же еще?

— Мне придется начать с библейского Каина, чтобы ответить на этот вопрос, — сухо проговорил Бишоп. — К тому же существует «правило Макнотена».[14]

Она смотрела на него, не отрываясь.

— И что же это за правило?

— Оно гласит, что если нормально соображающий человек совершил убийство, его следует повесить.

— Но сначала этого человека надо найти, — сказала Софи и снова дернула плечом. — У нас есть полиция. Это их обязанность. Почему они не разыскивают убийцу?

— Разыскивают. Поэтому они сюда и пришли, — сказал Бишоп.

Софи нахмурилась.

— Сюда? Где?

Он посмотрел в сторону двери.

— Вон там.

У входа в зал стоял Поллинджер и разговаривал с Фрисни и еще одним человеком, что-то объясняя им жестами и стараясь скрыть за улыбкой охвативший его панический страх. Кроме Бишопа и его спутниц никто в зале их еще не заметил. Просто пришли какие-то два человека и разговаривают с Томом, вот и все.

Софи перевела взгляд на Бишопа.

— Это полиция?

Он кивнул.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Узнал случайно.

Ее обнаженные плечи опять развернулись в сторону двери; потом она вновь обратилась к Бишопу:

— Зачем они здесь, Хьюго?

— Они ищут человека, который убил Дэвида. Я тебе говорил.

— Но почему здесь? Он что, находится тут? — Взгляд Софи стал совершенно трезвым.

— Это они и пришли проверить.

С губ ее слетел какой-то тихий, мрачный смешок:

— Я не верю тебе. Они не из полиции. — Она быстро оглядела присутствующих. — Никто и внимания на них не обращает.

— Если не веришь, попробуй уйти, — спокойно предложил Бишоп.

Софи встала; Бишоп помог ей, отодвинув стул. Забрав сумочку, она отправилась к двери, обходя танцевальную площадку.

Поллинджер все еще говорил с Фрисни и сержантом, но они уже двинулись в глубь зала.

— Странная малышка, — безмятежно заметила мисс Горриндж.

Бишоп кивнул.

— Она все еще чего-то боится.

— Полиции, очевидно.

— Похоже на то. Но не знаю.

Софи добралась до двери. Фрисни посмотрел на нее, когда она проходила мимо. Открыв дверь, Софи вышла. Дверь осталась открытой. Когда через несколько секунд Софи вернулась, Поллинджер перестал говорить с Фрисни и сделал шаг ей навстречу.

— Ничего страшного… — начал он и выдавил нечто похожее на улыбку. Софи перебила его:

— Там, за дверью, человек. Он говорит, что мне нельзя уйти.

— Это всего лишь обычный визит, вполне обычный. Все нормально. Вы можете вернуться за свой столик — минут на пять, не более — и заказать, что хотите, за мой счет. — Отчаянная бодрость Поллинджера вдруг угасла. — Так не хочется, чтобы кто-то расстраивался. — Он поглядел на Фрисни. — Здесь все счастливы. Посмотрите. — Пухлая рука его привычно обвела зал широким жестом.

Голос Фрисни звучал непоколебимо.

— Пожалуйста, вернитесь к столику, — сказал он девушке. — Вам разрешат уйти, как только будет возможно.

Софи посмотрела на него в упор и повторила:

— Я хочу уйти, и сейчас.

Поллинджер забеспокоился.

— Мисс Маршам, пожалуйста…

— Я бы хотела знать, почему вы здесь, — обратилась Софи к Фрисни.

— Все нормально, — утомленно произнес он. — А теперь, пожалуйста, вернитесь и сядьте за столик.

— Вы из полиции?

— Совершенно верно.

Она повернулась и пошла обратно в нишу. Поллинджер проводил ее взглядом и сказал:

— Видите, как легко расстраиваются люди, когда…

— Да, — прервал его Фрисни и бросил взгляд поверх голов танцующих. — Теперь мне бы хотелось осмотреть дом.

Вид у Поллинджера был несчастный.

— Но это значит, нам придется вторгнуться в комнаты… в комнаты, в которых люди остаются ночевать…

— Перестаньте тянуть время, мистер Поллинджер. Мы начнем вон с той двери на противоположной стороне.

Все трое двинулись к указанному месту.

Усевшись за столик, Софи бросила Бишопу:

— Я не понимаю.

— Тебе и не надо понимать. Оставь это им.

— Они просто глупцы, — заявила она.

Софи, Вера Горриндж и Бишоп наблюдали за тремя людьми, которые входили в узкий дверной проем по другую сторону танцевальной площадки. Через минуту дверь закрылась. Гости в зале продолжали танцевать, пить, разговаривать.

До Бишопа донесся голос Софи — холодный, резкий и трезвый:

— Ты оказался прав, это полиция. — Она помолчала. — Но скажи, почему разговор с тобой всегда превращается в какую-то дуэль? — Она слегка повернулась к Вере Горриндж. — Вы тоже испытываете такие чувства, когда говорите с Хьюго?

— Все зависит от предмета разговора, дорогая, — ответила мисс Горриндж. — К тому же всегда кто-то делает выпад первым. На этот раз, мне кажется, приоритет принадлежит не Хьюго.

Софи повернулась к Бишопу.

— Значит мне? — спросила она.

— Ты заявила, что полиция глупа, раз пришла сюда искать того, кто убил Дэвида Брейна. Я не мог с этим согласиться.

Она взяла нарочито небрежный тон:

— И ты веришь, что они его найдут?

— Прежде чем предпринять такой рейд, — медленно проговорил Бишоп, — а это, конечно, рейд, несмотря на внешне безобидный вид, — в Скотленд-Ярде обдумывают все детали. Если они не найдут здесь, в «Беггарс-Руст», того, кто им нужен, это не значит, что никаких шансов найти его здесь не было.

Софи бросила взгляд на танцевальную площадку.

— Отчего же они тогда не посмотрели вначале тут, в зале? Когда полиция делает налет, людей обычно заставляют выстроиться в ряд и назвать свои адреса и фамилии.

— Значит, они были уверены, что разыскиваемый сегодня не танцует или…

Мисс Горриндж перебила его.

— Хьюго, — тихо проговорила она.

Он посмотрел на нее. Мисс Горриндж глядела в другой конец зала, в сторону оркестра.

— Мелоди сменила партнера, — невнятно пробормотала она.

Бишоп повернул голову и увидел, что крупный шотландец возвращается к столикам. Мелоди осталась на площадке. Она танцевала со Струве.

Ход семнадцатый

Голос Мелоди прозвучал резко на фоне оркестра:

— Я никого не видела.

— Но все равно они здесь. Продолжай танцевать. Если остановишься, я тебя продырявлю.

— Чего тебе бояться, если ты ничего не знаешь о Жофре?

— А я и не боюсь. Двигайся в этом направлении. К балкону.

Мануэло улыбался им, когда они скользили мимо. Улыбка его была напряженной. Он тоже заметил, как вошли те двое. Ему приходилось видеть полицейских, и он прекрасно отличал их от других гостей. Поллинджер ушел с ними, и вид у него был расстроенный. Лично за себя Мануэло не волновался; совесть его была чиста. Но полиция нагрянула с рейдом, и хотя пока все было спокойно, опасность не миновала. Мануэло знал, что в «Беггарс-Руст» есть местечки, куда полиции лучше бы не заглядывать.

Мануэло любил Поллинджера. Оба знали свое дело и не мешали друг другу им заниматься. Сейчас от Мануэло требовалось играть, и он играл, чтобы люди не испугались, если полиция вернется и остановит веселье. Уже в сотый раз, наверное, Мануэло брал сегодня в руки дирижерскую палочку; но теперь, похоже, пришло время менять место работы.

Он улыбнулся двум милым людям, которые танцевали поблизости. Он не слышал, о чем они говорили.

— Эверет, ты не сделаешь этого. Если они правда здесь, то их тут полно. Ты попал в переплет.

— Я уйду от них, и ты уйдешь со мной.

— Нет, милый. Прости, но я привыкла сама выбирать мужчин.

— На этот раз выбор за мной. Я либо беру тебя с собой, либо оставляю здесь… холодной и бездыханной. Здесь, на полу. И можешь мне поверить, я уже так влип, что мне все равно.

Он не смотрел на нее, но, улыбаясь, холодно и спокойно глядел на людей, которые танцевали рядом. Теперь застекленная дверь балкона находилась у него за спиной.

— Ну, все. Пошли, — сказал Струве.

— Не будь дураком. — Рука Мелоди сжимала его пальцы. — Они тут для того, чтобы взять тебя. Ты не сделаешь и десяти шагов.

— Это последнее слово, крошка. — Он глянул в ее холодные синие глаза. — Если мне придется оставить тебя, то только мертвой.

Рукав смокинга скрывал левую руку Струве. Интересно, подумала она, в каком состоянии его рука, достаточно ли болезненным окажется удар. Мелоди знала, что рука не сломана; она чувствовала ее силу, когда они танцевали…

— Эверет, у меня есть предложение. Выбирайся отсюда один и поезжай ко мне домой. Я приеду следом.

Улыбка словно приклеилась к его лицу.

— Я что, похож на сумасшедшего?

Она бросила взгляд через его плечо, и он увидел, как изменились ее глаза. Он дернул головой, чтобы повернуться, но услышал голос Бишопа:

— На этот раз, Струве, соблюдай правила хорошего тона, которые принято соблюдать в обществе.

Мелоди вздрогнула, почувствовав, как твердый ствол пистолета уперся в ее тело.

— Послушай, Бишоп, — сказал Струве, — мы уходим вместе с дамой. Если ты будешь возражать, я нажму на курок. — Тускло отсвечивающий голубизной металл пистолета сильнее вдавился в алый шелк платья, собрав его складками. — И разве я могу промахнуться?

Оркестр по-прежнему отбивал ритм. Мануэло смотрел в их сторону. Он видел металлический блеск оружия, бледность женского лица. Но все, что он мог сделать, это продолжать наяривать, пока не случится что-нибудь — плохое или хорошее. Они играли эту мелодию уже давно. Возможно, она закончится грохотом, но никто этого не знает, так же, как дама в красном.

Мануэло улыбался приветливой улыбкой, не спуская глаз с трех человек у балкона, и продолжал дирижировать оркестром. Ничего другого он сделать не мог.

До него слабо доносились их голоса с другой стороны эстрады:

— Дом окружен. Ты попадешь прямо в руки оцепления. Как в петлю.

— Плевать, — ответил Струве. — Я сделаю то, что сказал, приятель, так что советую не совершать ошибок.

Мурашки пробежали по спине Мелоди. Она хорошо знала Эверета. Она видела его лицо и понимала, что значит этот взгляд. Глаза его горели так ярко, словно он наглотался наркотиков; в руках чувствовалась сила, в голосе — самоуверенность.

Она услышала собственный голос:

— Хьюго.

— Да?

— Он не шутит.

— Хорошо, — сказал Бишоп.

Мелоди перевела дух, но ствол пистолета с прежней силой упирался ей в ребра.

— Вот и прекрасно, — проговорил Струве. Двинувшись полукругом, он не сводил с Бишопа глаз. — Пошли.

Мелоди шагнула к краю танцевальной площадки, ступила на ковер; пистолет Струве сместился к центру ее спины, почти к самому позвоночнику.

Бишоп встал сбоку от балконной двери, ожидая, когда они пройдут. Руки его были опущены, глаза пристально следили за Струве. Проходя мимо него, Струве тихо сказал:

— Поднимешь руки, или крикнешь, или сделаешь шаг за нами — я убью ее.

— Понял, — ровным голосом произнес Бишоп.

— Смышленый мальчик.

Они вышли на балкон. С него ступеньки вели в сад.

— По лестнице, — приказал Струве.

Мелоди двинулась вперед, Струве за ней. Бишоп стоял в дверях, глядя им вслед.

Музыка умолкла. Мануэло провел по лбу большим шелковым платком и белозубо улыбнулся людям на танцплощадке.

Бишоп глядел на балкон. Плечи Струве еще были видны, но идущая впереди вниз по лестнице Мелоди уже скрылась из вида.

За спиной Бишопа раздался голос Фрисни:

— Хьюго, что происходит?

Бишоп не обернулся.

— Струве ведет ее под дулом пистолета, — сказал он через плечо. — Он убьет ее, если кто-нибудь помешает ему беспрепятственно уйти. И я уверен, он сдержит обещание, поэтому до сих пор не предпринимал никаких действий. Но, конечно, это твоя забота.

— Ладно, — сказал Фрисни. — Я сделаю все как надо.

Бишоп кивнул и стал спускаться по лестнице. Фрисни посмотрел ему вслед и вернулся в зал. У самой двери стояли Поллинджер и сержант.

— Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы все шло как обычно, — сказал Фрисни. — Но пока никому не разрешается выходить отсюда.

Поллинджер выдавил из себя улыбку.

— Прекрасно, — ответил он. — Прекрасно. Можете рассчитывать на меня.

Поллинджер направился к эстраде, чтобы предупредить Мануэло. Голова его лихорадочно работала. Полиция пока не добралась до тайных комнат. Еще оставалась возможность выкрутиться. Против него, Поллинджера, у них ничего нет. И если, занятые Струве, они не вернутся к тайным апартаментам, может удастся все скрыть.

Разговаривая с Мануэло, Поллинджер воспроизводил в уме помещения «Беггарс-Руст». Заведение стояло сейчас как на вулкане. Либо оно выдержит, либо рухнет. Закончив разговор с руководителем оркестра, Поллинджер повернулся лицом к залу и не увидел ни одного полицейского. Все они ушли к подъездной аллее. Если официанты и горничные успеют убрать все, пока они не вернулись, то он охотно проведет полицию по закулисным помещениям, расскажет, сколько денег уходит на содержание заведения, и как тут хорошо. Предложит выпить. И, может быть, все обойдется.

Поллинджер торопливо пошел к узкой зеленой двери.

Лишь слабый свет из окон падал на тропинки, поляны и деревья в саду. Луны не было, и только звезды сопротивлялись полной темноте ночи.

Бишоп стоял у края подъездной аллеи между декоративным прудом и крылом здания. Он наблюдал за Струве, который медленно приближался к двухместному «диланжу». Это была машина Мелоди. Впереди Струве все так же шла женщина.

Она ступала легко, голова опущена, будто она глубоко задумалась.

За «диланжем» стоял автомобиль Бишопа, а перед ним «ситроен» — машина Софи. У самых ворот — большой черный «БМВ». Рядом с ним сбоку — «форд», неподалеку — еще один.

Гравий хрустел под ботинками Струве. Мелоди шла бесшумно, только золотые вечерние туфли вспыхивали при движении. Возле черного «БМВ» и двух «фордов» стояли полицейские и смотрели на идущих. Их было девять, все в штатском. Они стояли, заложив руки за спину, и не двигались, только смотрели.

Ночь была тихой. Из дальнего крыла здания едва доносилась музыка Мануэло — вот и все звуки, если не считать скрипящих под ногами Струве камешков. Мелоди уже остановилась возле своей машины. Струве стоял за ней, все так же прижимая пистолет к ее спине. Женщина чуть повернула голову, чтобы посмотреть на Фрисни, который шел с другой стороны, от веранды дома. Лицо ее в тусклом ночном свете было бледно, глаза блестели.

В тихом воздухе громко прозвучал голос инспектора:

— Вы зашли слишком далеко, Струве, пора остановиться. Вам лучше поберечь себя от лишних неприятностей.

Струве медленно повернул голову, окидывая взглядом другую сторону подъездной аллеи, террасу и очертания припаркованных машин. Фрисни остановился ярдах в пяти от «диланжа». Странная сцена, будто все они собрались здесь в ожидании, когда заработают кинокамеры, вспыхнет свет и режиссер даст команду начинать.

Бишопу было жаль Фрисни. Он оказался в унизительном положении. Струве командовал парадом, а полицейские были вынуждены стоять и глядеть, как он уходит. Попробовать его остановить — значит подвергнуть опасности жизнь Мелоди. Они не могли пойти на это.

Больше чем когда-либо Струве понимал, что власть сейчас в его руках, и голос его выдавал ощущение этой власти. Он посмотрел на Фрисни и сказал:

— Слушайте, что я скажу.

Холодная волна прошла по спине Мелоди. Нервы у нее были натянуты, как струны, с тех пор, как Струве пригласил ее танцевать. Она почти желала, чтобы раздался выстрел и все это кончилось.

— Мы уезжаем.

Ее тошнило от звука его голоса: этот приподнятый тон, ощущение победы… Если один из двенадцати человек прыгнет на него, попытается схватить, даже если ударит сзади и размозжит башку, у него останется одна пятая доля секунды на то, чтобы шевельнуть пальцем. Жизнь ее висела на волоске.

Струве бросил взгляд за спину Фрисни, потом снова обратился к нему:

— Пусть ваши люди встанут у той стены.

— Все это лишь вопрос времени, — проговорил Фрисни.

— Ладно, пусть это вопрос времени. Но мне так больше нравится. Скажите своим людям.

Фрисни обратился к Мелоди:

— Мисс Карр, мы сделаем для вас все, что сможем. Я прошу вас помогать нам и выполнять то, что велит этот человек.

Глухим, механическим голосом Мелоди ответила:

— Хорошо.

Фрисни оглянулся на ожидавших его приказа людей.

— Отойдите к стене, — сказал он.

Живая картина распалась. Тени полицейских отделились от теней припаркованных машин; башмаки их заскрипели по рыхлому гравию. Наконец, звук шагов затих, и сразу наступила тишина.

— И ты, Бишоп, к ним, — велел Струве.

Послышались одинокие шаги по каменным плиткам. Бишоп остановился у стены рядом с Фрисни. Тот прошептал:

— Никакой самодеятельности, дружище.

— Ладно.

Раздался голос Струве:

— Не двигаться.

Он подтолкнул Мелоди пистолетом:

— Садись.

Она открыла дверцу.

— Залезай, — приказал Струве. — Тебе вести машину, крошка.

Когда она села за руль, он тоже забрался внутрь, устраиваясь рядом с ней. Свет фар залил террасу, стену, у которой стояло двенадцать мужчин. Какая-то машина замедлила ход, сворачивая на подъездную аллею.

— Подожди, — сказал Струве вполголоса.

Мелоди сидела, обхватив руль руками.

Мужчина за рулем подъехавшей машины выключил фары и вылез наружу. Он что-то сказал женщине, которая приехала с ним, и та засмеялась. Они были одеты по-вечернему. Когда оба вышли из автомобиля, Струве окликнул их:

— Эй, вы, двое! Встаньте к стене вместе с остальными. И быстрее!

Они стояли не двигаясь. Оба не понимали, шутка это или оскорбление. Раздался голос Фрисни:

— Я офицер полиции. Пожалуйста, встаньте сюда. Вы вне опасности. Вам ничего не угрожает, но ситуация достаточно серьезная.

Женщина тихо, тревожно вскрикнула. Мужчина сказал ей что-то, и они двинулись к стене и к стоявшим там полицейским. Либо девушка была истеричной, либо странная покорность мужчин действовала ей на нервы, только она принялась вдруг выговаривать что-то спутнику визгливым, возбужденным голосом.

Но слова застряли у нее в горле, когда раздался окрик Струве:

— Заткнись!

Казалось, ее скрутило от этого звука. Мужчина обнял свою даму за талию и принялся успокаивать.

— Заводи, — хрипло бросил Струве.

Мелоди действовала автоматически. Жалобно скрипнул стартер, включилось сцепление, двигатель набирал обороты. Вскоре он разогрелся, работая вхолостую. Струве не отрываясь смотрел на террасу за спиной Мелоди. Ни один человек у стены не двигался. Он не сводил с них глаз до тех пор, пока по его приказу машина не тронулась с места. И все это время перед ним стоял профиль Мелоди, прекрасные очертания ее носа и губ.

— Погляди на меня, — сказал Струве.

Когда она повернула голову, он поцеловал ее в губы. Рука Мелоди напряглась, пальцы вцепились в его плечо, и она закрыла глаза.

— Ты и я, — проговорил Струве. — Мы еще погуляем.

Мелоди не ответила. Когда он неожиданно поцеловал ее вот так, и она почувствовала, как упирается в бок ствол пистолета, она решила, что он собирается застрелить ее, целуя. Мужчины иногда делают так. Он сам рассказывал ей однажды о нескольких подобных случаях в Штатах. Иногда какой-нибудь рэкетир, понимая, что пришел конец, предпочитает умереть в объятиях женщины, убив вначале ее, а потом обратив оружие против себя.

Струве улыбался, когда рассказывал об этом.

— Они знают толк в таких вещах, — говорил он. — Чудесная смерть. Если мне доведется выбирать, я предпочел бы завершить свой путь таким же образом.

Мелоди почти в обморочном состоянии нашла ногой педаль сцепления.

— Не спеши, — сказал Струве. Наклонившись к окну, он крикнул:

— Тот, кто бросится за нами, станет виновником смерти этой женщины! А теперь повернитесь все лицом к стене!

Бледные пятна лиц повернулись и исчезли, словно все четырнадцать человек утратили индивидуальность и превратились в манекены.

— Свет, — приказал Струве. Мелоди повиновалась. — Хорошо, крошка. Дальше действуй сама.

На миг она обернулась, чтобы взглянуть на его лицо, определить, сколько у нее шансов остаться в живых. Глаза Струве лихорадочно блестели. На губах остались следы ее помады. Он улыбался.

Она чувствовала болезненную тяжесть пистолета сбоку.

— И не пытайся гнать так, чтобы мы разбились. Ты умрешь прежде, чем мы врежемся. — Он отвел от нее взгляд и еще раз посмотрел на темные фигуры у стены. — Поехали.

Машина тронулась с места. И прежде чем в ночном воздухе замер шум мотора и исчезли огни фар, Фрисни отдал распоряжение своим людям:

— Тернер — на Хайфордскую дорогу. Следуй за ними, пока не будет других приказаний. Браун — до Севеноукс, возьми обходной путь на Винфорд, поддерживай связь, пока не встретимся.

Четверо бросились к «форду», стоявшему возле ворот. Трое ринулись следом к черному «БМВ». Сам Фрисни с сержантом и двумя оставшимися полицейскими направился к другому «форду». Захлопали дверцы автомобилей, заработали моторы. Прежде чем сесть в свою машину, Фрисни отдал последнее распоряжение:

— Пока не получите сигнал отбоя, не выпускайте их из-под наблюдения и ничего более не предпринимайте. Если они разделятся, следуйте за Струве. Не спускайте с него глаз!

Он закрыл дверцу, когда водитель уже тронул «форд» с места. Бишоп крикнул ему в окошко:

— Встретимся на месте убийства.

— Какого? — Но вопрос его повис в воздухе, потому что машина ринулась вперед и устремилась через ворота за двумя другими.

Когда исчез серый «роллс-ройс» Бишопа, повернувший налево с подъездной аллеи и взявший путь на Лондон, на «Беггарс-Руст» опять опустилась тишина. Остался только свет далеких звезд и резкий, горьковатый запах выхлопных газов.

Ход восемнадцатый

Высокая трава вдоль кюветов склонялась под потоком воздуха от мчавшейся машины и расправлялась, когда вихрь успокаивался и шум мотора стихал вдали. Фары ярко высвечивали дорогу.

Слабо взвизгнули колеса, делая левый поворот. Стрелка спидометра дрожала у отметки девяносто, потом на прямом отрезке пути поползла к ста и опять спустилась до семидесяти, когда машина замедлила ход на повороте.

— Не гони, — сказал Струве.

— Ты велел ехать быстро, — ответила Мелоди.

Он поглядел на нее.

— А теперь я говорю тебе — не гони! Делай, как велено.

Она не убрала ногу с педали. Стрелка опять поползла к восьмидесяти.

— Ты боишься, — с торжеством в голосе проговорила она.

Он пихнул пистолетом ей в бок. Дуло ткнулось в мягкую плоть, заставив Мелоди задержать дыхание.

— Мы вместе отправимся на тот свет, крошка. Сбавляй до шестидесяти. И не вздумай больше дурить!

Она сбросила скорость, но все же почувствовала облегчение от того, что случилось. Он боялся. Тут его слабое место. Он боялся быстрой езды, потому что чуть не погиб однажды в Штатах в автомобильной катастрофе. Но причина не имела значения. Страх был самым настоящим, неподдельным. Лицо его на высокой скорости делалось желтым от страха.

— Эверет, — сказала она. Голос звучал небрежно, перекрывая гул мотора.

— Да?

— Мы равны теперь. Ты потерял свои преимущества. — Правая нога ее опять давила на педаль. — Ты ничего не можешь сделать. И если ты выстрелишь, мы врежемся.

Скорость достигла восьмидесяти. Дорога, извиваясь, шла по лесистой местности. Мимо них проехала машина, опасливо держась в стороне.

— Не городи ерунды. Сбавь скорость.

Встречный поток воздуха со свистом проносился мимо окон.

Руль трепетал в ее руках.

— Нет, Эверет. — Мелоди на миг повернула голову, поймав взглядом выражение его лица. Губы Струве пересохли, мазок губной помады на них приобрел коричневый оттенок, глаза утратили блеск и готовы были зажмуриться.

Пистолет снова ткнулся ей в бок.

— Ну, давай, стреляй, — сказала Мелоди.

Машину затрясло, когда она крутанула руль, вписываясь в поворот на скорости семьдесят с лишним миль в час, тогда как указатель требовал не больше пятидесяти. Ярдов сто они летели под визг колес.

Мелоди не сомневалась, что Струве может хладнокровно убить ее, а потом себя. Но она знала, что он никогда не согласится умирать долгой и мучительной смертью, попав в аварию. Его это пугало, а ее — нет. Чувства подсказывали ей, что она умрет достойно и без сомнений, как от удара молнии. Подобно Дэвиду.

— Снижай скорость! — прокричал Струве сквозь визг колес.

Их опять занесло, позади на залитой лунным светом дороге остались темные полосы. Мелоди отчаянно спасала их жизни, удерживая руль и выравнивая ход машины, которая уже скользила в противоположном направлении. Их выбросило на левую сторону, комья земли полетели с насыпи.

— Тормози, ты, сука проклятая!

Мелоди послала машину вперед, чувствуя, как ноет от напряжения нога, нажимающая на педаль.

— Нет, Эверет! Ты велел ехать быстро! — слова вылетали у нее из груди вместе с хохотом. Кровь Мелоди играла от ощущения опасности. Это совсем не то, что холодная, подлая пуля. Такую смерть она принимала.

В голосе Струве звенела медь, в нем чувствовался страх:

— Считаю до пяти! Раз…

— Давай! — воскликнула она.

— Два…

Мелоди закусила губу, когда ствол пистолета больно вдавился ей в бок, но нога на педали акселератора не дрогнула.

— Три… — Панический страх в голосе, но теперь она знала, что он сделает это, — хотя бы от испуга, от одного только ужаса, инстинктивно, как умирающая оса, слепо жалящая кого попало.

— Четыре… — Отрывисто бросил он, и она увидела в ветровом стекле отражение его бледного лица, обращенного к ней, а ветер свистел как ураган, и двигатель ревел как дьявол. Стрелка коснулась восьмидесяти… восьмидесяти одного… восьмидесяти двух… но ни тот, ни другой не видели этого. Струве впился глазами в ее лицо, и далеко в глубине его сознания рождался странный вопрос. С болезненным любопытством он пытался представить, как это будет выглядеть, когда он нажмет курок, и она почувствует, что пуля рванулась внутрь ее тела… Но Мелоди уже давила на тормоз, и голова Струве дернулась, пригнулась к окну.

— Господи, боже… — Но конец фразы утонул в скрипе колес. Они приближались к повороту слишком быстро. Навстречу подъезжала другая машина. Мелоди не надеялась провести «диланж» по левой стороне, поэтому, не поворачивая, она направила свой автомобиль к наружному краю кривой.

Центробежная сила взяла верх, и «диланж» заскользил на тормозах широким полукругом, снизив скорость до пятидесяти. Несколько ярдов поверхность была ровной, потом начинались тонкие деревца, а за ними большие деревья и изгородь.

Струве что-то крикнул, когда они разминулись со встречной машиной и запрыгали по траве. Когда «диланж» влетел в полосу тонких деревьев, раздались треск и щелчки. Раза два машину бросало в сторону, когда она попадала в канаву. Потом они проехали вдоль изгороди, перевернулись и скользили на боку, пока не остановились.

Мелоди швырнуло на Струве, он взмахнул рукой перед ее лицом и, когда она отклонилась, уперся ей в ноги. Но пистолет тут же ткнул ее в спину.

— Бежим! — рявкнул он, хватая ее за руку.

— Я не могу…

— Беги, черт тебя подери!

Уже пробираясь через чащу деревьев, они услышали, как с дороги свернул другой автомобиль. Ветки хрустели у них под ногами, и Струве дважды подхватывал Мелоди, когда она спотыкалась. Красноватый свет вспыхнул позади — это загорелась их машина.

— Беги же, черт тебя возьми!

Мелоди шумно дышала. Сила, с которой Струве сжал ей руку, парализовала ее. Огненное зарево разгоралось ярче, на его фоне появились тени деревьев. Слабо донесся чей-то крик. Они бежали теперь, не разбирая дороги, закрывая руками лица, чтобы защититься от ветвей. Они бежали, пока Мелоди не упала под ноги Струве головой вперед.

* * *
Марку машины установили по ее очертаниям. Белая пена из огнетушителей покрывала «диланж» словно снег. Позади темнел один из полицейских «фордов».

Фрисни стоял, засунув руки в карманы, когда подъехал серый лимузин и затормозил у кромки травы.

— У тебя есть фонарь, Хьюго? — крикнул Фрисни.

С фонариком в руке Бишоп выбрался из машины. Подойдя ближе, он посмотрел на покрытый пеной «диланж».

— Они мертвы? — спросил он.

— Нет, — сказал Фрисни и кивнул в сторону деревьев. — Они где-то там. — Возле него стоял худой мужчина в очках. — Этот джентльмен говорит, что они побежали туда. Я уже вызвал полицейский патруль, но мы могли бы начать сами.

Человек в очках, потрясая руками, обратился к Бишопу:

— Они неслись просто как сумасшедшие! Не знаю, что случилось, но они выехали прямо на меня!

Бишоп кивнул и проговорил:

— Вам повезло. Простите.

Он отошел от собеседника и двинулся вперед, вглядываясь в чащу леса. Позади раздался голос Фрисни:

— Бишоп!

Он обернулся.

— Да?

— Возможно, у него осталось при себе оружие. Я за тебя не отвечаю, если идешь один.

— Договорились, Фредди.

Бишоп пошел дальше с фонариком в правой руке, большой палец лежал на кнопке, но не включал ее. Он проехал в машине двадцать миль, и после света фар глаза его все еще не могли привыкнуть к темноте. Он шел медленно, пока не стал различать более темные пятна, которыми были стволы деревьев, и более светлые места — просветы между ними. Тогда он ускорил шаг, но время от времени останавливался, застывал без движения и, сдерживая дыхание, вслушивался в тишину.

До него долетали тихие звуки, много тихих звуков. Стояла теплая летняя ночь, и в лесу шла своя жизнь. В спокойном воздухе на расстоянии ярда слышны были движения насекомых: стрекот кузнечика, писк комара, шорох ползающих по земле тварей.

Бишоп постоял несколько минут. Пожалуй, следовало возвращаться, чтобы дождаться полицейских, которые должны были вытянуться цепью и пройти через лес. Чтобы найти Струве и Мелоди, надо человек двадцать-тридцать. Не было смысла в одиночку продолжать поиски, но Бишоп все же прошел еще немного дальше. Лучше все-таки идти, чем стоять и ждать людей Фрисни, которые могут появиться только на рассвете.

Он прошел еще десяток ярдов и остановился, прислушался. Глаза его прощупывали сумрак ночи, уши ловили малейший шум, который показался бы здесь неестественным. Прошло несколько минут, прежде чем он действительно различил такой звук. Это было прерывистое дыхание человека справа от Бишопа. Рукоятка фонаря сразу стала влажной в его вспотевшей ладони.

Большой палец двинулся вперед, нащупывая кнопку. Если нажать ее сейчас, то из темноты на свет может прилететь пуля. Он ждал, делая короткие, неглубокие вдохи. Несколько минут ничего не было слышно, потом зашуршали листья, словно их загребали чьи-то ноги.

Справа опять донесся тихий звук. Бишопу показалось, что на несколько минут человек задержал дыхание, потому что наткнулся на сук или чуть не споткнулся о корень. Теперь он снова двинулся вперед.

Бишоп мысленно ругался, обзывая себя дураком. Может быть, там Струве, или Фрисни, или один из людей Фрисни. Если он окликнет человека, а им окажется Струве, то получит пулю или услышит, как тот убегает. Если же это свой, а Струве достаточно близко, чтобы услышать окрик, он уйдет, успеет вовремя скрыться.

Не было никакого смысла тащиться сюда одному. Теперь же, раз он все равно здесь, нет смысла ругать себя. Бишоп ждал, прислушиваясь. Прошла еще минута, и снова послышался шорох, но на этот раз сзади. Он был гораздо ближе, чем другие.

По затылку Бишопа пробежали мурашки инстинктивного страха перед невероятным, потому что человек не может сделать круг за такое короткое время, не издав при этом ни звука. Потом пришло понимание. Людей было двое. Оба свои, или один из них Струве. Выхода не было, приходилось рисковать. Бишоп выбрал ближайший звук, тот, который раздался позади него.

Через тридцать или сорок секунд ему удалось повернуться совершенно бесшумно. Он не увидел ничего, кроме черных стволов деревьев и густой гипнотизирующей темноты между ними, но уши его опять уловили тихий звук. Бишоп напрягся, стараясь понять его. И понял.

Это был звук то убывающего, то нарастающего человеческого дыхания.

Кто-то находился совсем неподалеку от Бишопа.

Он встал так, чтобы ствол дерева немного защитил его, если будет выстрел, и, вытянув руку с фонарем во всю длину, нажал на кнопку. Когда луч света прорезал темноту, навстречу ему мелькнуло тусклое красное пламя. Пуля задела рукав Бишопа. Он увидел Мелоди, стоящую в потоке света с пистолетом в руках и готовую снова послать в него пулю. В тот же миг Бишоп пригнулся и швырнул в нее фонарик.

Луч света бешено закрутился, а Бишоп в полной темноте бросился вниз, на траву. Пистолет опять слепо грохнул. Вспышка выстрела ослепила глаза, звук отозвался в голове, когда Бишоп оказался у ног Мелоди и рывком опрокинул ее наземь.

Ход девятнадцатый

Бишоп навалился на Мелоди всем телом, но она извивалась под ним и успела расцарапать ему щеку ногтями, прежде чем он схватил ее руку и прижал к земле. Когда ему удалось сдавить своими ногами ее ноги, она принялась обзывать его, издавая какие-то животные звуки, которые едва ли можно было разобрать. Но среди них попадалось имя — Эверет.

— Слушай, — убеждал ее Бишоп, — я не Эверет, а Хьюго! Я Хьюго!

Она не слышала или не понимала. Когда белый свет фонаря на миг осветил ее лицо, он увидел расширенные от ужаса глаза. Было ясно — она стреляла инстинктивно, от страха. Она выстрелила бы хоть в кого, хоть во что.

Бишоп зажал ей рот рукой.

— Я Хьюго, — повторил он.

Тело Мелоди обмякло.

Но Бишоп не отпускал ее. Даже теперь он не знал, насколько она была связана со Струве. Возможно, любой из них готовился убить его. Правда, пистолет выпал у нее из рук. Но кто знает, может, она притворяется до тех пор, пока не сможет отыскать на земле оружие.

Мелоди тяжело и напряженно дышала.

— Я думала, это Эверет. Хотела убить его.

Он поверил ей. Шок, который она испытала, когда луч фонаря ударил в лицо и когда он налетел на нее, оказался настолько сильным, что она не в состоянии была врать. Он снял руку с ее лица и перекатился набок, освобождая ей ноги.

— Я думала, это Эверет… — твердила она, — пыталась убить его…

— Он ушел, — твердо проговорил Бишоп. — Успокойся. Дыши ровно.

Он почувствовал, что она дрожит, услышал, как сдавленное рыдание вырвалось из ее груди. Руки Мелоди были холодными, когда Бишоп коснулся их. Он стал их растирать.

— Не беспокойся. Все хорошо.

Далеко за деревьями слышались голоса, они становились громче. Он узнал голос Фрисни.

— Теперь все хорошо, — снова сказал Бишоп. Мелоди замолкла. Он потянулся к ее волосам и откинул их со лба. — Не волнуйся.

— Я хотела убить его, — пробормотала она, и Бишоп теперь понял, что то были слезы ярости. — Он овладел мною, Хьюго, представляешь? Взял, приставив пистолет к виску.

— Да?

— Впервые. Поэтому он так бесновался. Я думала, он застрелит меня потом, но он просто бросил пистолет и ушел. А когда я отыскала оружие, я побежала за ним, хотела убить. Но наткнулась на тебя.

Свет фонариков становился ярче, листья шуршали под ногами. Бишоп выпрямился и крикнул:

— Фредди!

— Ау!

Теперь из темноты отчетливо проступили силуэты людей.

— Струве был здесь несколько минут назад, — сообщил Бишоп. — Он безоружен.

— Держать линию! Продолжаем движение вперед! — крикнул Фрисни. Он навис над Бишопом и Мелоди, отведя в сторону луч фонаря.

— Она цела и невредима, Фредди.

— А с тобой что? — ворчливо спросил Фрисни. Он повернул фонарик и осветил красное пятно на рукаве Бишопа.

— Ничего серьезного. — Бишоп встал и помог Мелоди подняться. Ее обнаженные плечи были исцарапаны, узкое шелковое платье порвалось и испачкалось. Но к лицу уже вернулся румянец. — Я провожу тебя домой, — сказал Бишоп.

— Хорошо.

Фрисни посмотрел на Мелоди и сказал:

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, мисс Карр, как только вы отдохнете. Я вам позвоню.

Она провела растопыренными пальцами по волосам, откидывая их назад.

— В любое время. Он убил Жофре де Витта. Он сам мне сказал.

— Хорошо. Вы можете дать мне показания. И я пошлю человека к вам на квартиру в случае, если мы не найдем Струве сегодня ночью.

Прежняя самоуверенность вернулась к Мелоди:

— Выберите высокого, с темными глазами.

— Не стоит беспокоиться, мисс Карр. Вы его не увидите, — ответил Фрисни. — Спокойной ночи. — Он наклонился и подобрал пистолет Струве.

Когда он отвернулся, Бишоп сказал вслед:

— Увидимся утром, Фредди.

— Я позвоню тебе.

Мелоди прихрамывая шла рядом с Бишопом. Фонарь то вспыхивал, то гас — испортился, когда его швырнули.

— Я потеряла туфлю, — пожаловалась Мелоди. Она остановилась и скинула другую, забросив ее в кусты. — Нет смысла оставлять вторую.

— Я могу донести тебя на руках до дороги, если хочешь.

— Нет уж, давай без слащавой романтики. Как твоя рука?

— Задело только кожу.

Фонарь опять погас, и Бишопу пришлось постучать им о ладонь, прежде чем они смогли идти дальше. Привыкнув к свету, они без него теперь ничего не видели.

— Я чуть не убила тебя, — сказала Мелоди.

— Да.

— Прости.

— Ты всегда говорила, что хочешь сделать мне больно.

— Я тогда тебя плохо знала.

— Не говори мне, что ты стала добрее.

— Ты просто стал мне больше нравиться.

Он помог ей перебраться через кусты, вспомнив, как уже делал это раньше, когда они карабкались вверх по холму, выбираясь из ямы — могилы Брейна.

— Почему Струве убил де Витта? — спросил Бишоп.

Мелоди шла чуть позади, и он обернулся.

— Скажи, для тебя это никакого значения не имеет, да, Хьюго? Нравишься ты мне, или я тебя люблю, или ненавижу, все равно. Ты просто не замечаешь.

Он остановился. Луч фонаря бил в землю и бросал на лицо Мелоди лишь слабый отсвет.

— Как ты изменчива! Когда идешь с тобой рядом, не знаешь, чего ждать: то ли тебя станут соблазнять, то ли пристрелят. С тобой не соскучишься.

— Да тебя ничто не волнует в этом мире! — Глаза Мелоди сверкали. Подняв лицо кверху, она смотрела на Бишопа.

— Прости, — сказал он. — Ты неисправима, и что бы ни случилось, опять принимаешься за свое. Восстанавливаешься словно стальная пружина, правда?

— Ты хоть кому восстановишь силы. Когда ты рядом, мне нравится жить. Если бы тут был ты, а не Эверет, пистолета бы не потребовалось.

Он поцеловал ее в губы и через минуту проговорил:

— Веди себя прилично.

— Иди к черту! — легко бросила Мелоди.

— Всегда пожалуйста.

Они подошли к ограде, и Бишоп подсадил ее, помогая перелезть. Минуту он чувствовал в своих руках ее теплое, гибкое тело. Не верилось, что сегодня дважды она была на волосок от смерти — сначала в перевернувшемся автомобиле, потом со Струве и его пистолетом.

Перебравшись через изгородь, они пошли через полосу молодых деревьев. Возле сгоревшей машины стоял констебль в форме. Он спросил:

— Ну как, они взяли его, сэр?

— Нет еще.

Констебль посмотрел на Мелоди. В свете двух дорожных фонарей она выглядела странно: платье разорвано, ноги босые, черные волосы растрепаны. Мелоди забралась в «роллс-ройс», и Бишоп закрыл дверцу.

Когда они выехали на дорогу, он снова вернулся к своему вопросу:

— Почему Струве убил де Витта?

— Из-за меня. — Она улыбалась. — Можешь опять сказать, что мне нравится эта мысль. Не возражаю, мне и правда нравится. Жофре тоже не был бы против.

— Легко говорить за мертвых. Они не могут возразить.

Мелоди промолчала.

— Почему Струве убил его — из ревности? — продолжал Бишоп.

— Да. Долгое время Жофре держался в стороне от меня — из-за Дэвида. Дэвид убил бы любого, кто посмел приблизиться ко мне. Поэтому и Эверет тоже сохранял дистанцию.

— Отчасти, — добавил Бишоп.

Мелоди взглянула на него.

— Правильно, была еще одна причина.

— Де Витт держался в стороне из-за Брейна, да? А потом?

— Когда Дэвида не стало, Жофре вновь начал думать обо мне. Струве сказал об этом в самолете, по дороге домой. Жофре, мой муж… вернее, бывший муж, решил вернуться в Англию и предложить мне вновь жить вместе с ним. Эверет вспылил, и на вилле Жофре произошла ссора.

Машина повернула налево и сделала круг по транспортному кольцу; лучи фар высветили указатель — «ЛОНДОН».

— Ссора? Так ты называешь убийство де Витта?

— Да. Вилла стояла на берегу. Тело обнаружили только вечером…

— Откуда ты знаешь?

— Мне позвонили из полиции, задали множество вопросов: известно ли мне, где Эверет, когда я в последний раз видела Жофре…

— Их не удивило, что ты не очень-то поражена тем, что твоего мужа убили?

— Полиция никогда не удивляется. Они просто спрашивают. Это мне, кстати, нравится.

Некоторое время было тихо, потом Бишоп спросил:

— А почему Струве убил Дэвида Брейна? По той же причине?

В ветровом стекле он увидел повернувшееся к нему лицо Мелоди.

— Это не так, Хьюго. Эверет был в Штатах, когда разбился Дэвид.

— Нет, он был в Лондоне.

— Я не верю.

— Он прилетел утром, до того, как погиб Брейн.

В голосе Мелоди звучало волнение:

— Но он сказал мне, что приехал за два дня до проведения дознания! Приехал ко мне прямо из аэропорта. Он врал?

— Да.

— Почему?

— Потому что убил Брейна. И меньше всего хотел, чтобы ты об этом знала.

Она вновь устремила взгляд на дорогу, следя за красными задними огнями идущей впереди машины, которая как будто отступала перед ними, убегала от них.

— Хьюго, может, Струве и приехал сюда до того, как погиб Дэвид, но он его не убивал. Ты знаешь об этом лучше, чем кто-либо другой. Машина попала в аварию. Ты сам видел.

— Я не видел всего. Меня ослепили его фары.

— Но Эверет не мог находиться там! Следующей машиной, которую ты увидел, была моя.

— Да. Струве там не было, но он все же убил Брейна. — Бишоп слегка поправил зеркало, чтобы в него не попадал слепящий свет фар. — Несколько лет назад у Струве тоже была в Америке автокатастрофа. Ты знаешь о ней?

Мелоди кивнула:

— Да. Я летала туда, чтобы навестить его в больнице.

— А из-за чего все случилось?

— У машины внезапно поднялся капот, — ответила она. — Эверет поехал, не заперев его как следует.

— И когда набрал скорость, капот вдруг откинуло ветром?

— Да. Это было похоже на внезапное затмение. Он мчался на скорости восемьдесят миль в час и ничего не видел.

— Да, понятно, — Бишоп миновал небольшой бар, замедлил ход и остановился в сотне ярдов от него. Они еще были на дороге, когда их осветило светом фар. Подъехавшая машина остановилась, и Бишоп подошел к ней:

— Привет, Горри.

Мисс Горриндж выглянула из окна с левой стороны. Софи уже выбралась из машины и хлопнула дверцей.

— Что случилось, Хьюго? — спросила она.

— Струве ушел, но, думаю, ненадолго.

— Как Мелоди, в порядке? — осведомилась мисс Горриндж.

— Да.

— Мы видели по дороге обгоревшую машину, — сказала Софи. — Никто не пострадал?

— Нет.

Положив руку на край стекла, Бишоп наклонился и спокойно сообщил Вере Горриндж:

— Струве разбился тогда в Америке из-за того, что у него открылся капот.

— Неужели?

— Мелоди только что рассказала мне. Вряд ли ей было известно, что Струве открыл капот брейновской «вентуры» в ту ночь. Она думает, он прибыл в Лондон после аварии. Если так, то она ни при чем.

— Она счастливица, что осталась жива, хотя много раз оказывалась на волосок от смерти. Ты отвезешь ее домой?

Бишоп кивнул и выпрямился.

— Да. Я приеду сразу вслед за тобой. Мы позавтракаем и обменяемся новостями.

— Идет.

Едва он отступил от машины, Софи спросила:

— Они все еще ловят Струве?

— Да.

— И поймают?

— Думаю, да.

Минуту она молча смотрела на него, потом задала еще вопрос:

— Они считают, что он убил Дэвида?

— Мы теперь почти уверены в этом.

— Но это глупо.

— Ну что ж, у него есть возможность заявить об этом на суде. К тому времени тебе уже не захочется защищать его.

Похоже, ее удивление было искренним:

— Зачем? Зачем мне защищать его?

— Кроме тебя этого никто не знает, Софи.

— Но это не так. Я просто знаю, что убийца не Струве.

— Тогда твои показания будут ценными для защиты, — ровным голосом проговорил Бишоп. — Ты готова выступить с ними?

Она покачала головой:

— Нет.

— Ну, тогда я забуду то, что ты мне сказала, и оставлю все на твоей совести. Надеюсь, в ночь перед его казнью ты не потеряешь здоровый сон.

Софи открыла дверцу своей машины и села.

— Спокойной ночи, Хьюго.

Он поднял руку, когда они отъезжали. Мисс Горриндж слышала, о чем говорила девушка; он может предоставить ей возможность довести тему разговора до конца. Бишоп вернулся к «роллс-ройсу» и сел за руль.

Мелоди курила. Он включил двигатель.

— Я устала, — сказала она.

— Да, сегодня была трудная ночь.

— Я устала от смертей.

Бишоп набрал скорость и, оставив проселочную дорогу, въехал в пригород Лондона.

— Скоро будет еще одна.

— Чья? — спросила Мелоди.

— Этого пока никто не знает. Но заседание жюри состоится.

— Не будет никакого суда, милый. Никаких доказательств нет.

Она произнесла это сонно, выпустила дым и, глядя в ветровое стекло, продолжила:

— Против меня нет никаких улик, у меня не было оснований хотеть его смерти. Я любила его, разве нет?

— Я помогаю Скотленд-Ярду, — сказал Бишоп. — Ты знаешь об этом. Если бы ты убила Брейна, ты бы мне все равно не сказала.

— Это было бы только твоими словами. Твои слова против моих. Нельзя обвинить человека на этом основании.

Через некоторое время он спросил:

— Поэтому ты и уверена, что это сделал не Струве?

— Да.

Вдали в темноте появились уличные фонари, их отсвет мелькнул в глазах Мелоди. Она их закрыла.

— Если Струве суд приговорит к смерти, что ты будешь делать?

— Ничего, — ответила Мелоди.

— Потому что хочешь погубить его или потому, что хочешь спасти себя?

— Отчасти и то, и другое. К тому же есть надежда, что я попала в него, когда стреляла в тебя в лесу. Пуля или веревка, какая разница? Это лишь вопрос времени.

Ход двадцатый

Фрисни повернулся на крутящемся стуле и посмотрел на крышу дома напротив. Ласточки свили там гнездо несколько месяцев назад, а теперь у них уже вырос малыш и выучился летать. Это напомнило ему о течении времени. Он склонялся к мысли, что философы правы, когда утверждают, что оно циклично.

— Недолго ему гулять на свободе, — сказал он Бишопу.

— Может, твои ребята не возьмут его живым.

Фрисни пожал плечами.

— Это зависит от него. Есть распоряжение брать его только живым… для суда.

— Вы сразу передадите его государственному обвинителю, как только поймаете?

Фрисни обернулся.

— Надеемся на это.

— То есть?

— Надеемся получить от него признание.

— Ты не считаешь, что имеется уже достаточно достоверных свидетельств, чтобы осудить его?

— Достаточно… — ответил Фрисни. — Но иногда это хуже, чем если бы их вообще не было. Суды отнимают много времени и денег. И стоит оправдать человека под тем предлогом, что есть сомнения, и вы его навсегда потеряете.

Бишоп следил за тем, как из пенковой трубки поднималась к потолку струйка дыма.

— Много ли ты имеешь против него, Фредди, без этого возможного признания?

— Он разбился в Штатах, потому что капот машины открылся и на высокой скорости закрыл ему обзор. Это был несчастный случай. Но мы нашли отпечатки его пальцев на запоре капота брейновской «вентуры». У нас есть утверждение первоклассных механиков, что мотылек мог влететь внутрь и разбиться в лепешку только при открытом капоте. У нас есть свидетельство авторитетного энтомолога о том, что мотылек должен был развить скорость не менее пяти-десяти миль в час, чтобы так повредиться. Поэтому мы можем утверждать, что капот «вентуры» был открыт и что открылся он перед тем, как машина разбилась. Ты, Хьюго, этого не видел, потому что свет фар ослепил тебя.

Он согнул пальцы, поглядел на свои ногти.

— Струве приехал в Лондон из-за Брейна. Он выследил его, видел, как тот поднялся в квартиру Мелоди Карр, видел «вентуру», оставленную у подъезда. Вспомнил аварию в Америке, когда чуть не погиб. И воспользовался случаем — случаем, который не причинит ему никакого вреда, но сможет принести огромную пользу, если удастся. Если, выйдя от Мелоди, Брейн помчится куда-нибудь на машине сломя голову, капот может распахнуть ветром как раз в тот момент, когда хорошая видимость будет жизненно необходима — на повороте, на обгоне. Брейн разобьется или получит увечья. Если ничего не выйдет — то Струве все равно приехал в Лондон с готовым планом в уме; с планом, который связал бы его прочными узами с погибшим, потому что все убийцы навеки прикрепляются к своей жертве, это я говорю со знанием дела. Не удалось бы убить Брейна, не вызвав ни малейшего подозрения, — Струве пустил бы в ход свой первоначальный план. Но сначала он открыл запор капота и ушел.

В наступившей тишине Бишоп наблюдал за своим приятелем. Фредди был явно встревожен. Если совершено убийство, то уличить в нем Струве будет нелегко. Но это необходимо сделать.

Фрисни глубоко вздохнул и закончил:

— Струве подфартило. Обстоятельства, о которых он и не подозревал, сыграли ему на руку. Когда Брейн вышел к своей машине, винные пары туманили ему мозги, и если даже по дороге на Нолл-Хилл капот слегка дребезжал, он этого не заметил. Кроме того, Брейн ехал очень быстро и, вероятно, наибольшую скорость набрал на длинном прямом спуске перед холмом. Именно этот спуск делает холм таким опасным местом, потому что провоцирует к превышению скорости. Вес капота «вентуры» при такой езде, конечно, свело к нулю и потоком воздуха его подняло. Брейн мчался вслепую.

Фрисни наклонился вперед, положив сплетенные руки на письменный стол.

— Если Брейн разбился именно из-за этого, тогда можно говорить об убийстве. И орудием убийства стал незапертый капот. На нем найдены отпечатки пальцев Струве. Но даже если Брейн не был умышленно убит таким образом, преступление замышлялось. Какова общая картина событий? Струве, над которым покойный имел опасную власть, поскольку знал о его прошлом, действовал, подогреваемый желанием обладать женщиной, с которой погибший очень тесно общался. Струве прилетает в страну, имея двойную причину для убийства. В ту же ночь человек, смерть которого замышлялась, погибает. Повторяю: отпечатки пальцев Струве найдены на машине Брейна, а это первый знак его появления в нашей стране после того, как он покинул аэропорт, потому что по некоторым причинам… он скрывался.

Пожав плечами, Фрисни откинулся назад.

— Хьюго, это, бесспорно, убийство — но только для нас с тобой, сидящих тут в моем кабинете. Все улики косвенные, а суды этого не любят.

Помолчав, Бишоп спросил:

— И ты собираешься выдвигать обвинение в убийстве, которое очень трудно доказать?

— Да. Но это лучше, чем ждать, когда наберется больше улик. Да и какие же еще доказательства удастся собрать? Мы уже опросили несколько сотен людей, каждый из которых, предположительно, мог видеть Струве возле «вентуры», когда она стояла у дома Мелоди Карр вечером накануне крушения… но безуспешно.

Бишоп так старательно вытряхивал пепел из трубки, что, казалось, потерял всякий интерес к разговору. Наконец, он проговорил:

— А как насчет де Витта?

— Тут улик против Струве еще меньше. Хотя на это дело я весьма надеялся, оно поначалу казалось не таким сложным. Но наши баллистики сличили пулю, найденную в теле де Витта, и пистолет, который я вчера забрал в лесу. Они не совпадают.

— Он выбросил оружие вместе с телом в море.

— Или еще куда-то. Только дурак не догадался бы сделать это. У нас имеется твое свидетельство, что Струве стрелял в тебя в отеле и что его рука висела на шейной повязке; иначе говоря, он готов был палить в кого попало, в любого, кто ему не понравится, и у него были причины притворяться, что его рука временно выведена из строя. У нас есть свидетельство Мелоди, что он фактически признался ей нынче ночью в убийстве де Витта. Все это очень подозрительно, как и в случае с Брейном; выглядит очень расплывчато. Петля в конце концов затянется, я не сомневаюсь, но на меня сверху давят. Хотят, чтобы Струве сел на скамью подсудимых как можно скорее. Достаточно минимального количества улик. А как я говорил… минимальное есть. Таков мой ответ — да, мы передадим его в руки прокурора, как только схватим.

Из кармана пиджака, висевшего на спинке стула позади него, Фрисни вытащил сигарету.

— А почему ты меня спросил об этом? — поинтересовался он, щелкая зажигалкой.

— Потому что, Фредди, сегодня утром я уже получил признание в убийстве. Мне признался в нем тот, кто считает, что именно он убил Брейна.

Фрисни пристально вглядывался в Бишопа, словно просвечивал его рентгеновскими лучами, и ждал.

— Сегодня вечером, — медленно продолжал Бишоп, — я собираюсь встретиться с этим человеком еще раз. И попробую получить четкие показания. Не думаю, что их можно будет подкрепить какими-то фактическими уликами. Но именно поэтому мне и делают это признание. Ведь потом всегда можно отказаться от своих слов.

Фрисни что-то проворчал и отвел взгляд в сторону.

— Если ты сочтешь, что сообщение будет ценным, я думаю, ты дашь мне знать.

— Конечно. — Бишоп в задумчивости провел рукой по лицу, кончики его пальцев бессознательно исследовали небольшой, только начавший подживать шрам, идущий от левого глаза к подбородку. Когда Мелоди летела с ним в Монте-Карло, она хотела видеть в нем Брейна. Когда она боролась с ним в чаще леса, то принимала его за Струве. Пора ей принять его за самого себя, и сегодня вечером он заставит ее это сделать.

Бишоп поднялся.

— А ты, Фредди, сообщи мне, как только возьмешь Струве.

— Естественно. В тот же миг.

* * *
Свет полуденного солнца проникал в комнату. Он четко высвечивал контуры резьбы на массивном стуле, блики играли на выпуклостях письменного стола, сделанного из дуба и липы, причудливые тени падали от стоящих на нем предметов: телефона цвета слоновой кости, китайских нефритовых фигурок, кактуса, папье-маше, табакерки, подставки для сигар, книг, спичечных коробков — лавка древностей, в которой царит образцовый порядок и которую мисс Горриндж ежедневно обслуживала с какой-то злобной любовью.

Отбрасывали тени и фигуры на шахматной доске. Теперь их расположение стало иным.

Мисс Горриндж сидела за своим письменным столом и смотрела, как Бишоп задумчиво склонился над клетчатым полем боя.

— Похоже, будто все идет прахом, — сказал он. — Эту игру никто не ведет, не направляет. — Он убрал с доски фигуры, которые использовались во время последнего сражения, и оставил только те, которые символизировали участников дела Брейна. Красный король по-прежнему стоял в центре доски — сам Брейн, все еще главная фигура, вокруг которой вращались остальные. Теперь Бишоп подвинул красную королеву: прежде она занимала место рядом с королем, теперь противостояла ему.

— Эверет Струве, — говорил себе под нос Бишоп, — поменял цвет. — Он убрал белого коня и заменил его красным, который объявлял шах королю и одновременно угрожал королеве. Другая королева — белая, повисла над доской в руке Бишопа.

— А вот и малышка Софи Маршам…

— Трудный ребенок, — произнесла мисс Горриндж.

— Да-а. Так и не знаю пока ее возможностей.

Он поставил белую королеву напротив красного короля, а на самом краю шахматного поля появилась пешка.

— Жофре де Витт, покойный. Мертвая пешка, не сделавшая ни одного хода.

— К вечеру картина наверняка во многом прояснится, — сказала мисс Горриндж. — Во-первых, ты увидишься с Мелоди. Во-вторых, может быть, поймают Струве.

Бишоп поднялся, выбивая свою пенковую трубку.

— Что верно, то верно. Но будет ли толк?

— У тебя есть признание Мелоди. Может, тебе удастся добиться от нее убедительных показаний. Кроме того, признание может сделать и Струве. А множество улик уже собрано.

Бишоп пожал плечами.

— Положим, я приду к выводу — исходя из того, что она расскажет сегодня вечером, — что Мелоди Карр каким-то образом действительно убила Брейна. Смогу ли я убедить полицию? А если нет, они что же, продолжат дело и отдадут Струве под суд, зная, что могут с таким же успехом посадить на скамью подсудимых Мелоди, если у них будет хватать улик?

— Фредди окажется в затруднительном положении.

— Он и сейчас в затруднительном положении.

Она потянулась к одной из папок своей картотеки.

— Я пытаюсь получить дополнительную информацию по Брейну в Министерстве обороны. Но, как я поняла, там после ухода Брейна в отставку потеряли все его следы.

— А погибшие экипажи? Ты нашла их имена?

— Пока у меня только половина фамилий. Но остальные скоро тоже будут. Ты понимаешь, какая это морока — получать неофициальную информацию из официальных источников, особенно если случай стал предметом судебного разбирательства.

— Если кто и способен ее получить, то только ты.

— Благодарю. Но насколько вероятно, Хьюго, что Струве попадет на скамью подсудимых?

— На сто процентов, если они возьмут его живым. Но вот доказать обвинение — это уже другой вопрос.

— Звучит странно, если учесть, что мы считаем его виновным в двух смертях.

— Нельзя же повесить человека дважды, — ответил Бишоп.

Минуту он разглядывал шахматные фигуры на доске, потом в задумчивости поднял телефонную трубку.

* * *
Ее темные волосы были подняты вверх и заколоты испанскими гребнями. Черная шелковая шаль накинута на плечи, чтобы скрыть царапины. Мелоди смотрела на него поверх своего бокала.

— Значит, они пока не нашли его.

— Нет, — ответил Бишоп.

— Боюсь, когда они его найдут, он будет уже мертв.

Он стоял у окна и глядел на улицу. Вдоль нее росли деревья. Две-три машины приютились в тени их листвы. Там стояла «вентура» в ту ночь, когда Брейн находился в этой комнате. Теперь на том месте стоял серый «роллс-ройс», а в квартире вместо Брейна был Бишоп.

— Ты хочешь сказать, он покончит счеты с жизнью?

— Если его прижмут в угол. Но сначала попытается добраться до меня.

Бишоп обернулся. Она лежала на диване, подложив руку под голову. Свет с потолка преломлялся через жидкость в бокале, который она держала, и разноцветным пятном падал на шаль.

— Думаю, ты ошибаешься, Мелоди. Если бы он хотел забрать тебя с собой, а не вспоминать, сидя в камере смертников, он сделал бы это той ночью. Оружие у него было.

В голосе ее вновь проступила горечь, как и тогда, когда она говорила с ним в отеле в Монте-Карло.

— Ты забываешь, милый. Как только мужчины получают меня, они теряют интерес. Иногда за несколько минут. Вспомни, Эверет просто исчез тогда, в лесу, после того, как сделал со мной то, что хотел.

Бишоп отошел от окна и сел в ногах дивана, держа бокал и глядя в него.

— Мне кажется, он выбросил пистолет и оставил тебя потому, что не верил себе. Струве не хотел застрелить тебя и избавиться. Он хотел спасти тебя… для себя, для себя. Он придет за тобой.

— Ты стараешься испугать меня, — Мелоди следила за ним холодными глазами.

— Ты ведь не боишься Струве.

— Боялась прошлой ночью.

— Но теперь знаешь, что нужна ему живой.

— Если он придет сюда, — сказала Мелоди, — его схватят. Там человек внизу, который специально его ждет.

— Ты надеешься, что он придет и его возьмут?

— Милый, меня не интересует, что будет с ним. Во всяком случае, пока он далеко. Если он придет сюда за мной и ему удастся обойти человека в штатском внизу, я сама его выставлю.

— Он разыскивается за убийство.

— Вот как?

— Ты говоришь, он не убивал Брейна…

Прежде чем ответить, она опорожнила стакан.

— И ты, Хьюго, знаешь, что он не убивал. Тебе известно, что это сделала я. Ты знал об этом еще до того, как я тебе сказала.

Выпрямившись, Мелоди села и протянула ему пустой бокал. Бишоп вновь наполнил его. С горькой насмешкой в голосе она произнесла:

— Тот маленький человечек на дознании пытался уличить меня, помнишь? Я ему не позволила — почему я должна была позволять? Он не мог бы даже объяснить, почему я так предосудительно равнодушна к этой смерти, не говоря уже о мотиве убийства. Ты вот можешь.

— И еще Софи Маршам, — сказал Бишоп.

Она быстро кивнула.

— Да, она тоже знает. Она и создала этот мотив своими попытками отнять у меня Дэвида. Он даже начал слегка отдаляться от меня, как раньше делали остальные. Но он был все же в моих руках, пока не появилась Софи. Знакомы они были давно, несколько лет, но теперь это стало серьезно. И с ее, и с его стороны. Они собрались ехать за границу, в Париж. Там пожениться. Это произошло бы на следующий день после его гибели. Он сам мне рассказал. — Она вдруг засмеялась низким, грудным смехом. — Звучало очень патетично. Он сидел там, где ты теперь сидишь… как странно, что ты во всем следуешь ему, даже в мелочах… и он сказал, что нам не надо прекращать свидания. Когда он вернется в Англию, мы могли бы по-прежнему встречаться, как встречаемся сейчас.

Бишоп не переменил положения. Он уже привык к образу Брейна. В этой комнате тот провел свои последние часы, здесь выпил последний стакан вина, последний раз в жизни поцеловал женщину. И покинув эту комнату, он унес с собой ответ на вопрос, почему погиб, один ответ. Но были и другие.

— Хьюго, он хотел сделать меня любовницей. Девушкой, с которой можно развлечься, когда приличная жизнь надоест. Боже мой… Я могла бы быть любовницей у десятка мужчин, у сотни!

Гнев сверкал в ее холодных голубых глазах. В ту ночь в них, должно быть, горело бешенство. Был ли Брейн слишком пьян, чтобы не заметить его?

— И что же ты сделала? — спокойно спросил Бишоп.

— Сделала? — Мелоди ушла с дивана, двигаясь гибко и лениво, как кошка. — Я любила его больше, чем кого-либо в жизни, больше, чем могла. И никогда уже так не смогу вновь. А он бросал меня.

Она встала у окна, повернувшись к Бишопу лицом.

— Уезжал на следующий день. С ней. Что я могла сделать?

Бишоп прислонился спиной к стене и чуть повернул к ней голову. Так же ровно он проговорил:

— Ты говоришь, что убила его. Но как ты его убила?

Целую минуту тянулось молчание. Она смотрела на него и не отвечала. Он нарушил тишину тихим голосом:

— Ты прикидываешь, насколько опасно рассказывать мне то, что жаждешь рассказать. Тебе хочется поведать мне, как ты вырвала его у другой женщины, потому что для тебя это была победа. Тебя она все еще пьянит. Но в безопасности ли ты с тех пор, как попала мне в руки, рассказав то, что я старался узнать с той ночи, когда мы встретились?

Голос ее прозвучал властно:

— Я всегда буду в безопасности. Я не завишу ни от тебя, ни от кого-то другого. Я не рассказываю тебе ничего такого, о чем ты не догадался бы сам. Во время дознания это было у всех на уме. Если бы только они еще знали, что у меня были причины желать смерти Дэвида.

Она медленно двинулась в его сторону, слегка разведя руки, словно прося его понимания.

— Он жил в состоянии нервного напряжения, Хьюго. Хотел уйти к Софи навсегда. Сказал, что любит ее. Но на самом деле он любил меня. Несколько месяцев он ходил по лезвию ножа, а тут она заставила его делать выбор. И он выбрал ее. В последний раз он пришел сюда ко мне свободно, и он знал, что́ я скажу — если он уйдет к ней, то никогда больше не увидит меня. Это была для него чрезмерная нагрузка. Он отчаянно хотел Софи, но не смог бы вынести разрыва со мной и всего, о чем я говорила. Вот почему он пил больше обычного. Когда я спросила его, может ли что-то заставить его изменить свои намерения, он ответил, что слишком поздно. Что утром они уезжают в Париж.

Улыбка тронула ее губы. Мелоди стояла, глядя вниз на Бишопа, руки ее вяло висели по бокам.

— Я нормально перенесла это, Хьюго. Мне даже стало весело. Я сказала, что у нас есть по крайней мере еще одна ночь. И мы можем провести ее в «Беггарс-Руст». Он сказал — прекрасно! Мы еще выпили, нам было очень хорошо вместе. Потом я позвонила Тому Поллинджеру, сообщила, что мы приедем, но что я не знаю, когда именно, потому что мы несколько навеселе. Мы вышли отсюда вместе. Он хотел везти меня на своей машине, но я отказалась.

Она оторвала от него взгляд и медленно вернулась к окну.

— И я предложила ему устроить гонки — с шампанским для победителя в «Беггарс-Руст».

Луч света с улицы вспыхнул на оконном стекле. На этом фоне совершенно неподвижно рисовался силуэт Мелоди. Бишоп некоторое время смотрел на него, потом заговорил:

— И ты считаешь, что убила его таким образом?

Она круто повернулась и почти рассмеялась.

— О боже, нет, конечно! Произошел несчастный случай — разве не такой вердикт вынес коронер? Когда Дэвид уходил отсюда, он был пьян. Он всегда быстро гонял на машине. Нолл-Хилл опасное место, и оно лежало на нашем пути. Ему бросили вызов, предложив гонку, и он принял его. Но произошел несчастный случай, и Дэвида не стало…

Бишоп поднялся с дивана и, ставя бокал на столик у стены, залюбовался его узором. Столик был вырезан из слоновой кости.

— Должно быть, ты прекрасно себя чувствовала в ту ночь, Мелоди. Среди всех несчастий.

До него донесся тихий голос:

— Не помню, как я чувствовала себя. Но знаю, что когда я подъехала и увидела пролом в ограждении, я ощутила, что свершилось чудо. На миг я испытала удивительное чувство — словно я бог.

Отвернувшись от резного столика, Бишоп поглядел на нее: глаза Мелоди блестели.

— Каин, — буркнул он.

— Бог или Каин, но Дэвид погиб. И он остался моим. Моим навсегда.

Она глубоко вздохнула, и тело ее расслабилось. Бишоп подошел к ней, остановился рядом и стал смотреть вниз в окно.

— И ты ни разу не пожалела о том, что сделала?

— Пока еще на это даже времени не было. Может, такой день и настанет когда-нибудь, но не думаю. Он ушел из жизни в полном своем великолепии, и таким я его запомню навсегда. Великолепным и моим.

— Но то будет какая-то однобокая жизнь, тебе не кажется?

— Нет. Теперь все это отступило в темноту, и теперь другой мужчина становится для меня Дэвидом. Отныне так будет всегда.

— Вот почему ты так часто прятала со мной свою гордость, — пробурчал Бишоп, обращаясь скорее к себе. — Ты откровенно предлагала себя. Думаю, ты не могла бы этого ни с одним другим мужчиной.

— Нет, только с тобой, милый.

Она тронула его руку. По коже его пробежали мурашки, он засунул руки в карманы и в упор посмотрел на нее; но прошла минута, прежде чем Бишопу удалось избавиться от стоявшего перед глазами образа — изуродованный труп за рулем в освещенном лунным светом лесу. И он, Бишоп, оказался связующим звеном между тем трупом и этой живой женщиной; по этой самой причине она хотела его.

— Пожалуй, я пойду, — сказал он.

— Хорошо. — Голос ее остался ровным.

Когда он уже дошел до двери, Мелоди проговорила:

— Хьюго.

— Да?

— Что ты собираешься делать?

— В каком смысле?

— Со мной.

— Забыть, — ответил он.

Ход двадцать первый

Стрелка спидометра прочно держалась у отметки семьдесят, когда большой серый автомобиль выехал на прямую. Лучи фар выхватили сначала красный треугольник, потом специальный знак, извещавший: «СТИП-ХИЛЛ — уклон 1 к 9».

Бишоп сбавил скорость, и на первом повороте его машина уже делала менее сорока миль в час. Фонари придавали листве желто-зеленый оттенок, тени падали на крутой известняковый склон с одной стороны дороги, покрывая его паутиной кружев. На третьем повороте Бишоп уже не увидел пробоины в черно-белом деревянном ограждении. Только у нижнего края столбов появился ряд красных лампочек — как рекомендовало жюри.

Он перевел взгляд и посмотрел на боковую дорогу, отходящую от шоссе там, где заканчивался изгиб. Фары на миг высветили дорожный указатель, потом он вновь канул в темноту, когда «роллс-ройс» спустился с холма и устремился на юг, к Телбриджу.

Через двадцать минут показались окна клуба «Беггарс-Руст», расцветшие на темном фоне деревьев словно бледные цветы олеандра на склоне горы. Колеса сухо шуршали, попав на гравиевую дорожку. Бишоп погасил фары, направляя машину в промежуток между чьей-то спортивной «альфой» и белой «тойотой».

Софи сидела одна в южной гостиной и читала журнал.

— Привет, — сказал Бишоп. — Извини, что задержался.

— Правда задержался? — Минуту она мрачно рассматривала его, потом улыбнулась. — Ладно уж, раз пришел. Вчера ты был так на меня сердит. Сегодня — нет.

— Вчера атмосфера была несколько перенасыщена психологическими бомбами. Некоторые из них даже взорвались. Что будешь пить?

— «Пиммз», пожалуй.

Он повернулся было, но Софи остановила его:

— Не спеши, я уже вызвала официанта.

— Хорошо, но мне нужно еще позвонить.

По дороге он встретил спешащего к ним официанта и заказал выпивку. Из телефонной будки в холле Бишоп позвонил, и через несколько секунд ответила мисс Горриндж.

— Это Хьюго, — сказал он в трубку.

— Где ты?

— В «Беггарс-Руст». Чувствую себя так, будто глотнул свежего воздуха.

— Как наша пламенная леди?

— Очень хорошо. Не могу многого сказать по телефону, но боюсь, Фредди предстоит помучиться головной болью. Очень нелегко будет припереть ее к стенке. Есть новости?

— Да, Хьюго.

Он внимательно слушал, делая записи в блокноте. Когда она закончила, Бишоп проговорил:

— Хорошо, Горри. — Он посмотрел на часы. Они показывали половину одиннадцатого. — Я вернусь скорее под утро.

— Ладно. Что сказать, если позвонит Фредди?

— Это будет зависеть от того, возьмут ли они Струве. Но в любом случае, думаю, к утру у нас для него кое-что будет. Если он согласится к нам заглянуть, мы все выложим перед ним на стол вместе с упаковкой аспирина.

— Так ему и передам, если он позвонит.

— Договорились. Пока, Горри.

Он вышел из телефонной будки и направился к подъездной аллее. Машины с выключенными огнями сбились в стадо напротив террасы, но людей тут не было. Бишоп приблизился к своей машине, еще раз окинул взглядом террасу, потом наклонился и открутил колпачок вентиля задней шины. В тишине тихо засвистел выходивший воздух. Через минуту Бишоп выпрямился и зашагал обратно к дому.

По пути в гостиную он встретил Поллинджера. На лице хозяина заведения промелькнула растерянность, он глянул поверх плеча Бишопа, никого не увидел и улыбнулся:

— А, привет!

— Не волнуйтесь, Поллинджер. Я всего на полчасика и с вполне мирными намерениями.

В улыбке появилось больше искренности.

— Я рад. Это прекрасно, прекрасно. Надеюсь, под словом «мирный» мы оба имеем в виду одно и то же. Вчера вечером вы пришли сюда просто поужинать и потанцевать, а тут черт-те что, только бомбы не бросали.

Они вместе дошли до гостиной.

— Простите. Но это было необходимо. Здесь находился человек, которого разыскивает полиция, и он очень опасен.

— Большинство людей опасны.

Они остановились возле группы особых друзей Поллинджера. Каждый в «Беггарс-Руст» становился особым другом хозяина. Даже мистер Бишоп, говорила улыбка.

— Хотел бы сказать вам одну вещь, — проговорил Бишоп. — С тех пор, как вы впервые провели меня по своему дому, меня здесь всегда и очень приветливо принимали. Если бы я был лицом официальным, это не имело бы значения. Но я им не являюсь. — Голос его тихо зажурчал. — Вчера полиция пришла в «Беггарс-Руст» с рейдом, они искали Струве. То была моя идея, что Струве может укрыться здесь, а его разыскивают по подозрению в убийстве. Я высказал Скотленд-Ярду свои соображения. Но о тайных залах, которые тут имеются… это не моя заслуга. Они знали о них раньше.

Поллинджер стоял напротив него, склонив свою лысую голову и вглядываясь в лицо Бишопа блестящими, черными птичьими глазами.

— Верю, — наконец ответил он.

— Хорошо.

Бишоп двинулся дальше, чуть повернув голову.

— Теперь, когда официально известно, что здесь есть ради чего проводить рейды, они могут прийти еще раз.

Поллинджер просиял.

— Им будут тут очень рады. Я бы сам с удовольствием показал им свое заведение. Провел бы по всем помещениям, везде.

Бишоп чуть заметно улыбнулся и отошел. Многие будут разочарованы. Им придется теперь искать острые ощущения на скачках. В определенной степени это было правильно. Но в конце концов не он ведь, Бишоп, сочиняет законы.

— Том сегодня просто светится от радости, — сказала Софи.

Он сел рядом с ней. Напитки уже стояли на столе.

— Да. Но вообще-то здесь все счастливы — посмотри!

Софи рассмеялась тому, как он удачно скопировал Поллинджера.

— Том прелесть, — сказала она. — Он не мешает людям жить. — Она взяла стакан.

— За тебя, — поднял свой Бишоп.

— Спасибо.

Минуту она лениво наблюдала за присутствующими, а когда повернулась, то встретила его взгляд.

— Я была рада, когда ты спросил, буду ли я здесь сегодня. Вчера я выпила немного лишнего и наверное со мной было тяжело…

— Ерунда. Мы все хорошо посидели.

Софи опустила глаза.

— Происходит много такого, о чем я и не подозреваю, правда?

— Возможно. И много такого, о чем только ты и знаешь. Но не будем об этом. То вчерашний день. Сегодня все иначе. Времена меняются… иногда за несколько часов.

— Они нашли Эверета Струве?

— Нет еще, насколько мне известно.

— А найдут?

— Думаю, да.

— И его обвинят в убийстве?

— Наверное.

Некоторое время она молчала. Потом спросила:

— И через какое время будет суд, если все зайдет так далеко?

— Через несколько месяцев.

Она слегка вздернула плечами.

— За несколько месяцев многое может случиться, правда?

Какие-то люди остановились возле их столика и поздоровались с Софи. Она немного поговорила с ними, представила Хьюго, прежде чем они отошли.

— Сегодня соберется толпа, — сказала она ему. — Прослышали о рейде и надеются, что будет еще одно импровизированное развлечение. Можем мы поговорить где-нибудь, где нет столько народа?

— В саду?

Она кивнула, и они допили вино.

* * *
Музыка заполняла зал и половину здания. Была полночь, и Мануэло сиял в лунном свете. Дела шли прекрасно. В рулетку больше не сыграешь, но в «Беггарс-Руст» случается и другое. И люди пришли посмотреть.

Лишь двое собирались уходить. Мисс Маршам и мистер Бишоп. Когда они шли через холл, появился официант.

— Мистер Бишоп?

— Да.

— Вас к телефону, сэр. Третья кабинка.

Казалось, воздух уплотнился, когда Бишоп закрыл дверь кабинки.

— Хьюго?

— Да.

— Это Фредди. Горри сообщила мне, где тебя найти. Мы взяли Струве. — По голосу чувствовалось, что полицейский доволен.

— Живого?

— Конечно. Мы всегда берем их живыми.

— Поздравляю.

— Этот человек был опасен. Он бродил в паре миль от дома Мелоди Карр.

Бишоп видел, как мимо стеклянной двери прошел Поллинджер.

— Рад за тебя, Фредди.

— По твоему голосу этого не скажешь.

— Послушай… где ты завтра обедаешь?

— В своем любимом банкетном зале. Он находится позади моего письменного стола. Я как раз сижу здесь и даром трачу две минуты времени, отведенного мне для обеда, который…

— Завтра обед будет длиннее, — пообещал Бишоп. — Пообедаешь со мной и с Горри.

— С удовольствием. Где?

— У меня дома. Отчасти это будет деловой обед.

— Что-то мне не нравится твой тон. Такой придушенный, словно ты срываешь чеку гранаты зубами. — В голосе Фредди звучала тревога.

— Да нет. Ничего особенного у меня для тебя нет, Фредди. Просто одна странная деталь, которая, возможно, поможет тебе представить всю картину целиком. Приходи завтра примерно в половине первого.

Когда Фрисни повесил трубку, Бишоп позвонил в Лондон. Полминуты телефон звонил в квартире Мелоди, прежде чем она подошла.

— Алло.

— Это Хьюго.

— Значит, ты меня еще не забыл, — протянула Мелоди.

— На это потребуется больше времени. Я звоню, чтобы сказать тебе, что Струве забрали.

Наступила короткая пауза.

— Да?

— Я думал, тебя это обрадует.

Голос ее утратил ленивые нотки, стал холодным.

— Обрадовало.

— Как это должно ласкать твое самолюбие!

— Не понимаю.

— Его нашли в двух милях от твоего дома, — сказал Бишоп. — Он пытался пробраться к тебе.

— И какое отношение это имеет к моему самолюбию?

— Ну как же! Мужчины рискуют головой, чтобы получить тебя.

Молчание затянулось.

— Нет, Хьюго. Поначалу такое приятно — первые несколько случаев… а потом эта преданность претит. Но тебе спасибо, что сообщил. — Она попрощалась и положила трубку.

Разыскав Софи на террасе, Бишоп извинился:

— Прости.

— Все хорошо?

— Для кого как. Струве поймали.

Он следил за выражением ее лица. На нем играл мягкий свет, отражавшийся от оконных стекол, глаза блестели. Несколько секунд Софи смотрела на него.

— Понятно. Полагаю, это было неизбежно.

— Да.

Софи вздрогнула и отвела взгляд.

— Не очень-то приятно узнавать, что человек внезапно попадает в ловушку.

— Но ты ведь думаешь, он выберется.

— Не знаю. Если он убил Жофре де Витта, то заслуживает смерти. Ты пытался что-то объяснить вчера вечером. Но я упиралась.

— Разве это не одно и то же — убил он де Витта, Брейна или их обоих?

Софи бросила на него быстрый взгляд.

— Он не убивал Дэвида.

Внезапно она двинулась с места, Бишоп последовал за ней. Они спустились по ступеням на подъездную аллею. Когда оба приблизились к машинам, Софи сжала его руку.

— Почти весь вечер мне сегодня было хорошо, Хьюго. Когда мы просто говорили о нас самих.

Рядом с ним она казалась очень маленькой и печальной. Большие глаза спокойно смотрели ему в лицо.

— Мне жаль, что все время встревают другие вещи, — мягко ответил Бишоп. — Но не всегда же они будут мешать. — Она отпустила его руку, и он продолжил: — Я поеду позади на случай, если у тебя по дороге случится прокол.

Она открыла дверцу машины и села. Он закрыл за ней дверцу и направился к своему автомобилю.

— Софи, — проговорил он вдруг.

— Да? — Лицо ее показалось в окне.

Бишоп глядел на заднее колесо своего лимузина.

— Черт меня дернул это сказать. В результате у меня самого спустило колесо.

Она оглянулась и посмотрела на осевшую покрышку.

— Не везет. Есть запасное?

Бишоп сунул руки в карманы.

— Есть, но оно тоже спущенное. Его заменили в городе. Если я начну возиться с заплатами, потом отмываться, то не уеду до утра.

— Том тебя приютит.

Бишоп посмотрел на часы.

— Мне нужно быть в городе с утра пораньше.

— Ну так оставь машину здесь, пусть они сделают. А я тебя подвезу.

— Очень любезно с твоей стороны. Пойду попрошу Тома позвонить для меня в гараж сразу с утра.

Когда он вернулся и сел рядом с Софи в ее машину, она сказала:

— Если бы меня не было, что бы ты делал?

— Стал бы ремонтировать проклятое колесо.

Она засмеялась и включила зажигание.


В машине шел спокойный, тихий, дружеский разговор. Об аресте Струве больше не поминали. На половине пути Бишоп сказал:

— Здесь можно срезать, если хочешь.

Она отпустила педаль.

— Ты уверен?

— Да. Можно проехать через Ист-Нолл. Поезжай чуть медленнее — тут подъем немного опасный.

Машина слегка накренилась, сворачивая на более узкую дорогу; потом Софи чуть ускорила ход.

— Куда она нас выведет?

— Ты узнаешь место, — пообещал Бишоп. — Тут всего на милю короче, но не так монотонно ехать, как по шоссе.

По обеим сторонам густо рос кустарник. Иногда зайцы давали стрекача, пугаясь внезапного яркого света.

— И часто ты ездишь этим коротким путем? — Голос ее изменился, в нем стало меньше легкости.

— Иногда. Когда есть настроение.

— Тут узко. Главное шоссе лучше.

— Тогда прости, что сбил тебя с пути.

Дорога пошла на подъем, потом, изгибаясь, спустилась вниз между несколькими гаражами, черные угловатые контуры которых закрыли бледную линию горизонта. Через некоторое время Бишоп попросил:

— Притормози здесь, пожалуйста, на минутку.

Софи надавила тормозную педаль и, повернувшись, посмотрела на него. Вопрос так и не прозвучал вслух, но Бишоп ответил на него:

— Хочу тебе кое-что показать. Возможно, тебя это заинтересует.

Левая рука ее сделала движение, и фары погасли. Машина стояла возле живой изгороди. Софи глядела вниз на свои руки, пальцы обхватывали перекладины руля. Под черной сеткой перчаток бледно мерцала кожа.

— Ты ведь не думаешь, что это Струве убил Дэвида, правда? — спокойным, ровным голосом проговорил Бишоп.

Она молчала, не поднимая на него глаз. Кровь отхлынула от ее лица.

— Странный случай, — помолчав, продолжил он. — Я оказался причастным к смерти Брейна с того момента, как она произошла. Одно часто ставило меня в тупик, приводило в недоумение. Сначала я не обратил внимания, потом эта мысль не стала давать мне покоя, и я принялся добиваться ответа.

Он слегка повернул голову и посмотрел через ветровое стекло. В слабом свете звезд дорога была едва различимой.

— Когда появилась машина Брейна, меня ослепили огни его фар. Казалось, они били даже через заднее окно, потому что зеркало заднего вида отражало слепящий свет. Потом, через некоторое время, я понял, что там, позади меня, должна была быть еще одна, третья машина. Но когда я бежал к пролому в дорожном ограждении, я не видел ничего похожего на автомобиль. Почему он не остановился, как это сделал я?

— Пожалуйста, не надо, — с мукой в голосе произнесла Софи.

— И я оказался прав, — будто его и не прерывали, говорил Бишоп. — Там была третья машина. Она стояла здесь, на этом самом месте, и в моем зеркале отражался свет этих самых фар.

Рука его двинулась, намереваясь включить огни, но Софи схватила его запястье. На секунду оба застыли, потом рука ее разжалась. Бишоп щелкнул тумблером, и фары вспыхнули. В их луче появился дорожный указатель с обозначением поворота на Ист-Нолл. Он стоял на развилке двух дорог. С правой стороны вдоль столбов деревянного ограждения шла цепочка отражателей, алеющая на темном фоне деревьев.

Голос Бишопа звучал бесстрастно:

— Дважды в жизни Брейн попадал в такой ослепительный свет. Однажды в ходе учений, во время взрыва бомбардировщика, погибшего по его вине, и второй раз здесь, на холме Ист-Нолл, в автомобиле марки «вентура». В том, что ты сделала, была своеобразная поэтическая справедливость.

Софи молчала до тех пор, пока не почувствовала, что сможет говорить. Горло перехватывало, и ей с трудом удалось выдавить:

— Да, это было справедливо.

— Отчасти. Ведь в экипаже, который так глупо погиб по вине одного человека, служил твой брат. И когда Брейн пришел к тебе, как приходил во все семьи со своей откровенной исповедью, ты постаралась его понять. И тебе это удалось. Пока между вами не появилась Мелоди…

— Я думала, они вместе едут в машине…

— Да. Поллинджер сказал, что они скоро вместе будут в «Беггарс-Руст», так ведь? Понятно: ты решила, что они окажутся вдвоем в машине, когда доберутся до этого опасного места. Но произошел несчастный случай…

— То не несчастный случай… И я рада, что только он…

— Конечно. Ты отобрала его у Мелоди. Единственным способом, какой у тебя оставался.

Она ничего не ответила. Руки ее бессильно свисали с руля, лицо застыло, глаза закрылись, ресницы стали влажными.

— Дальше я поведу машину, — спокойно сказал Бишоп.

Он вышел наружу. В отдалении по дорожному ограждению прошла его тень — огромная в свете двух фар. Софи переместилась на соседнее место. Бишоп забрался в машину и закрыл дверцу.

— Не терзайся, Софи. Есть лишь один шанс из трех, что тебе удалось сделать то, что ты задумывала.

Казалось, она не слышала его, неподвижно сидя с закрытыми глазами. Бишоп двинулся с места, пятно света переместилось, освещая деревья. Они миновали указатель, свернули на шоссе. Красным светом горели рефлекторы, угасая один за другим по мере того, как машина удалялась вверх по холму. Звук мотора вскоре затих вдали.

Ход двадцать второй

На Бишопе была домашняя куртка. Ему удалось поспать три часа, но в заливавшем комнату ярком свете солнца он выглядел усталым и измученным.

— Горри!

— Пожалуйста, вот тебе шерри, Хьюго. А вам, Фредди?

— Спасибо, и мне того же, — кивнул Фрисни.

В тишине мелодично зазвенели стаканы.

— До обеда еще почти полчаса, — сообщил Бишоп. — Нам вполне хватит этого времени.

Мисс Горриндж закурила сигарету и передала Фрисни его стакан. Он тоже не спал две ночи подряд. Переместившись в кресле, он постарался сесть так, чтобы солнце не попадало в глаза.

Бишоп опустился на диван.

— Твое здоровье, — буркнул он.

На дубовом письменном столе растянулась Принцесса Чу Ю-Хсин, щуря на солнце глаза. Иногда она открывала их, прислушиваясь к голосам людей, иногда закрывала в полусне.

— Вряд ли мы добьемся от Струве каких-то признаний, — сказал через минуту Фрисни. — Во всяком случае, мне нечего больше рассказать тебе о нем, все остальное ты знаешь. А у тебя есть для меня что-нибудь?

— Да, — Бишоп сделал еще один глоток шерри, поднялся и стал беспокойно бродить по комнате. — С одной стороны, Фредди, все в этом деле предельно ясно. Но с другой, кому-то — возможно тебе — оно доставит массу хлопот. Я не слишком хорошо знаю закон и уголовное судопроизводство, чтобы решить, что бывает, когда одного человека убивают сразу трое, причем независимо друг от друга.

Фрисни дернул головой:

— Трое?

— Эверет Струве, Мелоди Карр, Софи Маршам.

Фрисни пристально глядел на друга большими карими глазами.

— И ни один из них, — сказал Бишоп, — не подозревал, что другие стремятся к тому же — убить Брейна.

Он стал набивать трубку, беря из табакерки на столе щепотки табака, который рассыпался вокруг, но Бишоп не замечал; пальцы его совершали привычные движения.

— О Струве ты знаешь. Возможно, отперев капот, он убил Брейна. Все улики налицо, сколько их возможно найти. Что касается Мелоди Карр, то против нее нет никаких улик, кроме моих слов. То же самое можно сказать относительно Софи Маршам. Картина такова. Брейна любили две женщины. Каждая знала, что он может бросить ее ради другой. А под конец каждая была уже практически в этом уверена. Мелоди убедилась в этом, когда он пришел к ней домой в тот вечер и сказал, что собирается на следующее утро уехать с Софи за границу и там жениться на ней. У Софи последние сомнения исчезли тогда, когда той ночью в баре «Беггарс-Руст» она узнала от Поллинджера, что Брейн едет туда же с Мелоди, чтобы повеселиться. А ведь он дал ей обещание больше не встречаться с этой женщиной. Софи знала, что он не мог бы так поступить перед самой их поездкой в Париж, если он действительно собирается жениться на ней. А если мог… то она не могла ему такое позволить.

Бишоп чиркнул спичкой. Голова сиамской кошки поднялась, она посмотрела на пламя. В свете солнца поплыли кольца дыма; кошачьи глаза минуту зачарованно следили за ними.

Взгляд Фрисни не отрывался от Бишопа, пока тот поворачивался, отходил от стола и снова кружил по комнате, пытаясь сосредоточиться и найти подходящие и точные слова.

— Чтобы понять Мелоди и то, что подтолкнуло ее к убийству, нужно хорошо знать женщин. Мне кажется, я понял. Если тебе когда-нибудь все же придется ее допрашивать, раздобудь побольше фактов, чем я сейчас могу тебе предложить, так сказать, из вторых рук. Но не ошибись, Фредди. В ту ночь она наметила, что он должен погибнуть. Он был пьян, известно было, что он быстро ездит, презирает опасность. Она бросила ему вызов, предложив гонку на автомобилях до «Беггарс-Руст». Знала, что он помчится как бешеный, и знала, что они поедут через Нолл-Хилл, опасное место даже в более подходящее время суток. Тогда она была уверена, что послала его на смерть. И я в этом в значительной мере уверен.

Мисс Горриндж с помощью диктофона вела запись. В комнате чуть слышно поскрипывал паркет под ногами Бишопа.

— Она об этом больше никому не рассказывала? — спросил Фрисни.

— Сомневаюсь. Почти уверен, что нет.

Фрисни кивнул головой, и Бишоп продолжил:

— Софи Маршам. Она рассказала мне — и Горри уже проверила большую часть ее слов, — что несколько лет назад в ходе учений Брейн погубил экипаж бомбардировщика, который ему подчинялся. Это была бесцельная жертва. Сам Брейн называл ее «кровавым преступлением на почве безмозглости». После катастрофы он отправился к родственникам погибших и под влиянием притворного, ханжеского чувства долга признался, что смерть их была ненужной и что именно он в ней виноват. Среди родственников оказалась и Софи Маршам. Брат ее служил под командованием Брейна. Сама Софи мне об этом не сказала, но вчера ночью Горри обнаружила его имя в списке, присланном ей из Министерства обороны. Офицер Джордж Дуглас Маршам, награжден крестом «За летные боевые заслуги».

Он немного подождал на случай, если у Фрисни будут вопросы. Но вопросов не было.

— Софи проявила редкое сочувствие и понимание, когда Брейн сделал ей свое признание. Она любила брата, переживала из-за его гибели. Но смерть есть смерть, акт божественной воли в безбожном мире. Она не винила Дэвида Брейна. Встречалась с ним еще несколько раз. Потом полюбила его. Взаимно. Они собирались вскоре пожениться.

Брейн рассказал ей про Мелоди, и она попросила его порвать с ней. Он пообещал, но на самом деле не выполнил этого. Софи держалась, ожидая того дня, когда они уедут в Париж и Мелоди уже не сможет до них добраться.

Но Мелоди тоже стояла на своем. Это превратилось в битву до победного конца. Каждая знала о том, какую власть над Дэвидом имеет ее соперница, и его самого это напряжение разрывало на части. Он хотел уехать с Софи — и не мог оставить Мелоди, — Бишоп замолчал, постоял неподвижно, о чем-то раздумывая. Потом снова заговорил: — В ту ночь Софи разговаривала с Поллинджером, когда зазвонил телефон. Мелоди сообщала, что они с Брейном приедут, чтобы отпраздновать эту ночь. Они несколько навеселе, добавила она и положила трубку. Софи поняла, что проиграла. Брейн и не думал серьезно о завтрашней поездке в Париж, раз сегодняшнюю ночь проводит с Мелоди. Даже традиция праздновать отъезд шампанским не могла быть оправданием.

Бишоп вновь принялся ходить по комнате.

— Софи доехала до развилки на Нолл-Хилл и остановилась там, поджидая «Вентуру». Думаю, ей пришлось ждать не меньше получаса. Она покинула «Беггарс-Руст» сразу после телефонного звонка и отправилась на то место в состоянии какого-то холодного бешенства. Когда «вентура» въехала на холм, Софи включила фары на полную мощность. Свет ударил Брейну в глаза и ослепил его. Софи была уверена, что именно она убила Брейна. — Бишоп печально улыбнулся. — И я тоже, в значительной мере.

В комнате наступила тишина, Бишоп вновь чиркнул спичкой. Рука его коснулась головы Принцессы и стала ее гладить, пока не послышалось мурлыканье.

— Многое здесь основывается только на догадках, Хьюго.

— Да. — Бишоп посмотрел на Фрисни. — Но меня это мало беспокоит. Не думаю, чтобы ты решил отправить Струве на скамью подсудимых, не допросив предварительно обеих женщин. Да это и невозможно, Фредди. Я тебе не позволю.

Фрисни поднялся с некоторой неуверенностью, держа стакан в руке.

— А кроме того, не все же здесь только догадки. Что касается Струве — факт, что у него были основания желать смерти Брейна и что он оставил отпечатки пальцев на капоте «вентуры». Предположением остается лишь то, что причиной аварии явился капот, который откинулся на большой скорости и закрыл водителю обзор. И насчет Мелоди: факт, что у нее тоже были причины для убийства и что она единственная провела с Брейном последние часы его жизни. С ее собственных слов мы знаем, что она сознательно отказалась ехать в одной машине с Брейном, вызвав его на рискованное соревнование. К числу догадок относится лишь то, что причиной гибели явилось состояние опьянения и феноменально высокая скорость, с которой он мчался — по ее подначке. И, наконец, Софи: факт, что у нее были мотивы для совершения убийства. А когда она поняла, что не только потеряла Брейна, но и что все это время ее обманывал человек, убивший ее брата, она тут же уехала из «Беггарс-Руст» в сторону Нолл-Хилл. Мы лишь делаем предположение, что причиной аварии стал слепящий свет, встретивший мчащегося на большой скорости Брейна на изгибе опасного поворота.

Минуту он стоял, молча разглядывая Фрисни, прежде чем закончил:

— Фредди, не знаю, в силах ли кто-то из людей определить, что именно привело к аварии, в результате которой погиб Брейн. Даже я не могу точно сказать. А ведь я видел все своими глазами.

Мисс Горриндж забрала у Фрисни пустой стакан и прошла через комнату к бару. Бишоп обошел вокруг стола и посмотрел в окно. Он думал о Дэвиде Артуре Брейне и на миг почувствовал к нему жалость. Каким бы человеком он ни был, в ту ночь, когда он ехал из Лондона на своей машине, жизнь словно ополчилась против него. Трое людей хотели его убить. И у кого же именно это получилось? У одного? Двоих? Или у всех троих вместе? Как причудливо должны были сложиться обстоятельства, чтобы подвести его к гибели, которой все трое желали?

За спиной Бишопа раздался голос Фрисни. Вера Горриндж подала ему еще стакан шерри. И, глядя на него, он спокойно сказал:

— Сколько же здесь возможных комбинаций, Хьюго? Не пытался ли ты все их подсчитать?

Бишоп пожал плечами.

— Их бесконечно много, — ответил он.

Фрисни мрачно смотрел в стакан.

— Если бы Брейн не был пьян, разбился бы он от яркого света фар? Или из-за гонки, которую предложила Мелоди? Или из-за того, что поднявшийся капот заслонил дорогу? А без света фар, без капота, если бы только был пьян? Или только мчался на большой скорости?.. Или только один капот?.. Или только свет фар?..

— Есть и еще более тонкие вещи, о которых можно раздумывать, Фредди, — тихо проговорил Бишоп. — Чисто практические и физические причины. Насколько высоко, например, поднялся капот? Достаточно ли для того, чтобы заслонить слепящий свет, идущий от машины Софи? Или ровно настолько, чтобы пропустить внутрь мотылька, дать нам ключ для разгадки, но не закрыть Брейна от света фар?

Фредди отпил немного шерри и взмахнул в воздухе левой рукой:

— Слава богу, не мне одному придется решать эту проблему.

— Ты будешь допрашивать этих женщин? — спросил Бишоп.

— Конечно. Я просто обязан. И, конечно, мне придется объяснить им, почему. То есть потому, что ты рассказал мне об их признаниях.

— Это ничего. Что касается Мелоди, то она понимала, что делает. Против нее только мои слова и ничего больше, разве что тебе удастся ее на чем-нибудь поймать. А Софи в общем-то и не делала мне никаких признаний; она просто не опровергла моего обвинения, тем самым признав его. С ней тебе будет легче.

Фрисни медленно кивнул:

— Я могу на тебя сослаться?

— Конечно.

Фрисни поднял телефонную трубку и набрал свой служебный номер.

— Пошлите немедленно двух человек на квартиру мисс Карр, — сказал он. — Я буду на месте через пару часов. Еще двое нужны, чтобы установить наблюдение за другой женщиной, мисс Софи Маршам. Она проходила свидетелем в коронерском следствии по делу Дэвида Брейна, и вы сможете найти ее адрес…

— Элтон-стрит, — сказала Вера Горриндж из глубины комнаты. — Элтон-стрит, дом двадцать пять.

Фрисни повторил адрес в трубку и, закончив разговор, прислонился к краю большого письменного стола, засунув руки в карманы и обратив глаза к Бишопу.

— Мне будет интересно узнать, чем закончится дело Брейна, Фредди.

— Еще бы, мне самому интересно, — проворчал Фрисни. — Человек, который, согласно следственному заключению, умер в результате несчастного случая, оказался жертвой преднамеренного убийства. Причем убийство замышлялось тремя людьми независимо друг от друга, и никто из них не подозревал о намерении других. И цель достигнута одним из них, двумя или всеми тремя.

Бишоп собрал с шахматной доски фигурки и одну за другой сложил их в коробку. Кошка лениво наблюдала за ним.

— То была смерть в три хода, — сказал он. — Но кто же все-таки поставил мат красному королю?

Закрыв крышку, Бишоп убрал шахматы.

Примечания

1

Доггер-банка — отмель в Северном море, в 112 км от побережья графства Йоркшир (Англия).

(обратно)

2

Нимфомания (от греч. nymphe) — медицинский термин, означающий болезненное усиление полового влечения у женщин.

(обратно)

3

Крупнейший промышленный концерн; владеет также кино- и телестудиями, кинотеатрами. Основан как кинокомпания в 1937 г.

(обратно)

4

Средство против изжоги, тошноты и т. п.

(обратно)

5

Один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона.

(обратно)

6

Коронер — следователь, должностное лицо при органах местного самоуправления графства или города, разбирает дела о насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах; проводит дознание — коронерское следствие — в виде судебного разбирательства, обычно с присяжными — жюри.

(обратно)

7

Жюри — коллегия присяжных; выносит вердикт о виновности или невиновности подсудимого. Состоит из 12 присяжных заседателей.

(обратно)

8

Рыба-лоцман держится около акул, китов и др. крупных рыб.

(обратно)

9

Quo vadis? (лат.) — Куда идешь?

(обратно)

10

Паб — традиционная английская пивная, трактир, таверна. Торгует преимущественно пивом, алкогольными и безалкогольными напитками, закусками. Является местом встреч жителей данного района.

(обратно)

11

«Золотая стрела» — ежедневный железнодорожный экспресс Лондон — Париж.

(обратно)

12

Слабый и трусливый Лев — персонаж сказки, известной у нас в стране под названием «Волшебник Изумрудного города». (Прим. ред.)

(обратно)

13

«Пиммз» — фирменное название алкогольного напитка из джина, разбавленного особой смесью.

(обратно)

14

Критерий невменяемости обвиняемого по уголовному делу. Принят в Англии в 1843 г.; согласно ему для признания невменяемым нужно, чтобы обвиняемый не сознавал, что он делает, или не понимал преступности своего действия. Назван по имени обвиняемого по делу об убийстве секретаря премьер-министра.

(обратно)

Оглавление

  • Ход первый
  • Ход второй
  • Ход третий
  • Ход четвертый
  • Ход пятый
  • Ход шестой
  • Ход седьмой
  • Ход восьмой
  • Ход девятый
  • Ход десятый
  • Ход одиннадцатый
  • Ход двенадцатый
  • Ход тринадцатый
  • Ход четырнадцатый
  • Ход пятнадцатый
  • Ход шестнадцатый
  • Ход семнадцатый
  • Ход восемнадцатый
  • Ход девятнадцатый
  • Ход двадцатый
  • Ход двадцать первый
  • Ход двадцать второй
  • *** Примечания ***