Финикс (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


В поисках материалов для работы над «Финиксом» мне выпала честь встретить двух выдающихся репортеров, которые были признаны лучшими репортерами года штата Аризона.

Чарльз Келли из «Аризони Рипаблик» направил меня на «путь истинный» и великодушно разрешил воспользоваться теми источниками информации, которые открыл для себя за целую декаду своей репортерской деятельности. Доподлинные факты, изложенные здесь, — это его заслуга. Все неточности и искажения — следует полностью отнести на мой счет.

Скандал в «Кэрфри уотер» выдержан в духе, позаимствованном из статьи Терри Грин, написанной ею для газеты «Нью тайме», хотя, как вы можете догадаться, я изменил немало деталей, чтобы обелить виновных.

Финикс PHOENIX Copyright © Bob Judd 1992

Вот что бы мне хотелось знать. Кто украл великую песнь Америки: это принятую в XVIII веке «Декларацию свободы и независимости», кто продал ее жадным людям, прячущимся за нашим флагом? Что бы мне еще хотелось выяснить: почему исполняемые по радио песни американского Запада выдержаны в слащавых и жалобных тонах?

Вильям Джи Барнс

В чистом поле в окрестностях Великого Юго-Западного Вулкана Калдера поднимается новый город.

Путеводитель по Америке Гардена
1947 г.

Часть первая

Глава 1

Одна и та же картина вновь и вновь возникает у меня перед глазами. Подробности рисуются так отчетливо, что это не может быть лишь плодом моего воображения. Все должно было произойти именно так.

Вот как это было…

По верхней кромке кадра — черная полоса, днище автомобиля. По нижней — другая черная полоса, поверхность парковочной площадки. А между ними — ярко-голубое небо Аризоны.

Откуда-то сверху на липкий черный асфальт ступает ботинок — новый светло-коричневый мокасин с кисточками. Подошва почти неизношенная, хорошо видно золотое тиснение фирмы «Флоршем». Брючина нового темно-синего рабочего комбинезона доходит почти до ботинка, чуть-чуть приоткрывая черный шелковый носок.

Из скрытых репродукторов отеля слышится мелодия «Кармен», в исполнении струнного оркестра Мантовани. «Та-та, таа-таа, таа, Кармен…»

Ботинок исчезает из кадра, и под днищем автомобиля, на фоне голубого неба, появляется голова с шапкой густых волос.

Человек с тщательно причесанными волосами втаскивает под машину сверток — шесть динамитных шашек, связанных звонковой проволокой. Прижимает сверток к днищу автомобиля, звякает металл — четыре круглых магнитных диска присосались к днищу.

Голова исчезает, и светло-коричневые ботинки удаляются, а под днищем машины остается висеть черный сверток. По-прежнему раздается мелодия «Кармен».

В холле отеля Барнс нетерпеливо посматривает на часы. Это высокий худощавый мужчина в голубом костюме из легкой полосатой ткани с галстуком-бабочкой в горошек под выпирающим кадыком. Барнс сгорает от нетерпения, его кадык судорожно ходит вверх-вниз, глаза за толстыми стеклами очков в черепаховой оправе рыщут по вестибюлю. Звонит телефон, и портье за стойкой передает трубку Барнсу.

Звонит механик с тщательно причесанными волосами — он говорит из соседнего бара, но об этом Барнсу не сообщает. Ему очень жаль, он извиняется, но не сможет сделать того, что обещал. Знаете, непредвиденные обстоятельства. Но зато у него есть горячий материал по делу Каваны и «Эмпайр». Он позвонит Барнсу, как только освободится. Ему очень неловко, что дело откладывается, предлагает встретиться в ближайшее время.

Барнс выходит из подъезда на парковочную площадку. Стоит настоящая аризонская жара — около девяноста восьми градусов по Фаренгейту. Время ленча. Барнс вынимает из кармана ключи от машины. Его автомобиль — новенький белый «датцун» — не заперт. Барнс садится в машину, захлопывает дверь и включает двигатель.

В дальнем конце парковочной площадки человек в рабочей одежде в кабине своего пикапа наводит прибор дистанционного управления на белый «датцун» и нажимает кнопку. Никакого результата. Барнс включает радио, чтобы послушать новости. Рабочий в пикапе нажимает кнопку снова, и снова — ничего. Теперь он понимает, в чем дело: металлическая кабина пикапа экранирована и не пропускает сигнала, может быть, даже отражает его обратно. Тогда он выходит из кабины — Барнс в это время включает задний ход — и снова нажимает на кнопку. На этот раз срабатывает — под днищем машины Барнса замыкается контакт.

Ток в полтора ампера от пары обычных батареек бежит по двум медным проводам, соединенным тонким проводком, проходящим через алюминиевое запальное устройство — стержень, длиной немногим больше двух дюймов и толщиной с карандаш. Проводок в запальном устройстве накаляется и поджигает вспомогательный заряд, тот, в свою очередь, вызывает детонацию заряда и поджигает динамитные шашки.

Динамит горит быстро — пламя распространяется со скоростью около семи тысяч миль в час. Образуется волна раскаленных газов — углекислого, окиси углерода, азота, пара, окиси азота — с температурой 5500 градусов по Фаренгейту. Она создает давление в полтора миллиона фунтов на квадратный дюйм и движется со скоростью десять тысяч футов в секунду.

Я знал его. Я знал Барнса!

Глава 2

Мы говорим о знаменитых сапогах. О сапогах поистине известных.

Это те самые, шикарные, разукрашенные заклепками ковбойские сапоги, в которые обуты ноги великана. Великан стоит на древних скалах в песках Аризоны, расставив ноги на ширину реки Пекос, разлившейся по пустыне. Каждый его сапог стоит восемьсот долларов, так как сделан фирмой «Тони Лама» из страусовой кожи высшего качества.

Это солидный, первоклассный товар.

Мы здесь не дурака валяем, черт побери! На великане фланелевая рубашка в красную клетку фирмы «Роббинс». Настоящий шейный платок из магазина дешевых вещей, тоже красного цвета, аккуратно заколот на шее, которой вскоре предстоит покрыться загаром. Ну и кроме того, на нем — выгоревшие синие джинсы фирмы «Ливайс» и эти шикарные ковбойские сапоги, кожа которых покрыта маленькими пупырышками, свидетельство того, что они сшиты из настоящей, действительно первоклассной страусовой кожи. Он с головы до ног экипирован в настоящий ковбойский наряд, а если вы одеты как ковбой, то можно подумать, что, наверное, вы и есть ковбой. Но в действительности это не так.

Нет, я не ковбой. Я прищуриваю глаза, гляжу на горы Аризоны, залитые утренним солнцем. Это моя земля, но я не чувствую себя здесь дома.

Прилетев рано утром с несколькими пересадками из Лондона, отделенного от этих мест семью временными поясами, я думал, что вполне могу сойти за ковбоя — бывалого ковбоя, который спустился с неба. Или же, чем черт не шутит, даже за владельца ранчо, такого, который сам объезжает своих мустангов. Такого, знаете ли, крутого, но справедливого. Такого, что в седле как у себя дома, с солидной кредитной карточкой в заднем кармане брюк. Человек с Запада нового поколения.

Это мое мнение о себе не выдержало первой же встречи с настоящим ковбоем в багажном зале аэропорта Финикса. У него были мутные с похмелья глаза, помятая, как старый вьючный мешок, давно не бритая физиономия, щербатый рот и пропотевшая армейская безрукавка. Он снимал с багажного конвейера свою грязную брезентовую сумку, когда его взгляд вдруг упал на мои великолепные, новенькие ковбойские сапоги.

— Ты что, ваксой, что ли, их чистишь? — процедил он сквозь зубы и, не оглядываясь, направился к двери.

Конечно, где-то в стенном шкафу у меня должен висеть костюм, который бывший автогонщик может надеть, не чувствуя себя при этом инопланетянином, в котором ему не будет казаться, что кругом все говорят на непонятном языке и движутся с замедленной скоростью.

Мне нравилось, нет, «нравиться» — это не то слово, оно слишком расплывчато, — я был страстно влюблен в профессию автогонщика, я любил водить гоночные машины. Это было единственное, что я умел. Но отныне я не занимаюсь этим и не мог бы, даже если бы захотел. Вопрос в том, думал я, глядя на далекие, опаленные солнцем горы, что мне делать теперь.

Автогонщик должен иметь одну-две профессии про запас, когда он уходит из спорта. Мне казалось, что они у меня есть, но когда дело дошло до отставки, их вдруг у меня не оказалось.

Так, например, бывший гонщик может дополнить комментатора, ведущего репортаж с гоночного трека. Но я получил ответ: «У нас уже есть пятнадцать кандидатов. Все они — бывшие гонщики, члены команд „Инди“ и „Формулы-1“. И все они претендуют на эту должность. Так что, Форрест, когда подойдет ваша очередь, мы вас известим.»

Хорошо, тогда другой вариант: бывший гонщик занимается продажей подержанных «феррари» и новых «хонд». Переговоры по этому делу тянулись почти всю зиму — телефонные звонки, ленчи, встречи с адвокатами и банкирами. Но в этом году никто не покупал старые «феррари», а «Хонда» пересматривала список своих дилеров. В конце концов я постепенно вышел из этого дела, пока еще было из чего выходить.

Каждый, кто терял работу, знает, как угнетает психику сознание того, что ты — бывший.

Уверен, вы бы не стали слушать рассказы о том, как я почти стал чемпионом мира. Кому интересно слушать истории, которые заканчиваются словом «почти». Даже если бы я действительно был чемпионом мира, я интересовал бы собеседника минут пять, не более.

Дело не в том, что я ищу сочувствия, все равно я его никогда не найду. Да и с какой стати мне должны сочувствовать? Я неплохо поработал, скопил денег, вложив их в иностранные банки, так что теперь могу спокойно существовать, если только не буду тратить слишком много. Но, Боже мой, как мне не хватает того восхитительного ощущения, которое я испытывал, когда оказывался на сиденье чудесного, элегантного бешеного суперавтомобиля и чувствовал у себя за спиной двигатель в семьсот лошадиных сил!

Я скучаю по космическому реву двигателя, по тому ощущению, которое испытывал, когда на скорости в сто восемьдесят миль в час резал поворот с точностью до дюйма. Я набирал с места скорость до ста пятидесяти миль в час за 4,9 секунды. Мне на самом деле недостает того ощущения, которое испытывал почти на каждой гонке, — того, что всего лишь мгновение отделяет тебя от гибели. Мне не хватает шумной, пестрой публики, толпы репортеров, которые жадно ловят мои слова, хотя вряд ли ждут от меня каких-то откровений. Как любой спортсмен, я интересен лишь своими результатами, а не суждениями. Быть знаменитостью, хотя бы и второго плана, совсем не плохо. Бизнесмены и политические деятели хвалились своим знакомством со мной. Мальчишки перелезали через забор, чтобы заполучить у меня автограф. Женщины, от которых дух захватывает, пытались меня обольстить. А теперь, когда я не вожу гоночную машину… За последнюю неделю мне звонили только дважды. Сегодня утром я был свободен. И вечером, видимо, тоже. И завтра у меня нет никаких дел. Человек, жизнь которого зависела от решения, которое нужно принять за тысячную долю секунды, неожиданно осознает, что день тянется безумно долго и его нечем заполнить. Когда гонщик уходит с трека, он словно уходит из жизни.

Я смотрел в нежно-голубое утреннее небо. В небе не было видно ястребов — может быть, они вообще не водятся в Аризоне? Но какие-то птицы копошились в кустах у ручья. А прямо передо мной, в кактусах, щебетали коричневые птицы: словно просили меня не подходить к их гнезду, пока они допоют свою песню. Я никогда не думал, что в пустыне могут жить певчие птицы. Да, опереточному ковбою в пупырчатых сапогах, с новеньким платком на шее придется многому поучиться.

Моя мать Салли Конкэннон родилась в 1925 году в этих краях. Дорогая неукротимая моя мама — буйное и прекрасное рыжеволосое создание, — она обладала множеством качеств, которые не пристали дочери проповедника. Вышла замуж в тридцать один год — в моем нынешнем возрасте. Отцу в то время было почти пятьдесят. Ей, наверное, уже спустя неделю после свадьбы опостылел холодный дом в Норфолке. Но она продолжала жить там, пока не родился я, а затем сбежала в надежное пристанище в Коннектикуте.

Салли Конкэннон Эверс и Роберт Эдгар Рамсей Эверс умерли вместе. После многих лет развода они решили снова пожениться. Были выполнены все формальности, совершена церемония бракосочетания и приглашены гости. Тем самым вечером они позвонили мне, чтобы пригласить и меня, — оба были пьяны в стельку по случаю торжества, которое не состоялось — они погибли на шоссе А30 под Лондоном.

Отец оставил мне в наследство разбитую вдребезги, залитую кровью машину «астон мартин». А мать оставила участок земли в этих краях, который получила после смерти моего деда, — участок, который он приобрел почти даром, когда перевез сюда свою семью из штата Миссури после Первой мировой войны. Десять тысяч акров земли к северу от Финикса. За них я платил небольшой налог, но до сих пор никогда не видел.

Может быть, иногда думал я, мне переехать туда? Построю себе небольшой домик. Упакую чемодан и хлопну дверью, оставив позади сумрачный и холодный Лондон. Погляжу, что делается в Солнечной долине. Но не потянет ли меня в балаганы, где под куполами цирковых шатров работают в аттракционах бывшие гонщики вроде меня? Они выступают там, пока им не становится совсем уж невмоготу встречать изумленные взгляды бывших знакомых. («Прости, Форрест, я не узнал тебя без твоей гоночной машины».)

Когда я перестал участвовать в гонках, я продал свой вертолет, перестал летать на реактивных самолетах. И постепенно перешел на нормальный ритм обыденной жизни. Я познакомился с одним коммерсантом, который именовал себя менеджером-одиночкой. Мне причитались двадцать пять процентов от стоимости каждой сделки, но мало что перепадало. Но вот, после нескольких случайных выступлений в шоу по спутниковому телевидению, которое никто не смотрит, он заполучил для меня заказ из «Детройт ньюс» на серию статей о гонке «Гран-при» Соединенных Штатов, которая состоится на этой неделе в Финиксе. Я должен написать эти статьи с точки зрения гонщика — понимай это как знаешь. Вести гонку в автомобиле «Формулы-1» по ухабистым улицам Финикса — уже само по себе противоречит здравому смыслу. Тем не менее я был склонен принять это предложение. Гонорар был невелик, но зато у меня появился повод поехать в Финикс. Кроме того, моему старому приятелю, работавшему в фирме «Фалькон», нужно было помочь обосновать — ради чего автомобильная компания их фирмы должна выкладывать миллионы за участие в «Формуле-1».

Экипажи «Формулы-1», вне всякого сомнения, уже гоняют по Финиксу, а я все еще здесь, в десяти милях от города Кэр-фри (штат Аризона). У меня достаточно времени, чтобы оглядеться и решить — нужны ли Форресту Эверсу эти десять тысяч акров аризонской земли? Может быть, создать ферму по разведению кактусов? Или построить санаторий для буйнопомешанных? Или просто соорудить кемпинг под открытым небом?

Я вытащил из заднего кармана аккуратно сложенную старую карту, на которой четким почерком моей матери были сделаны пометки — кружочки с надписями. Она мне их показывала, когда я был еще мальчиком: «Озерцо для купания», «Ферма», «Орлиное гнездо», «Сарай». Такие простые слова из того простого мира, каким он был до Кореи, Вьетнама и бомбежек в Ираке.

Мама предупреждала меня, что от дома, наверное, остался только фундамент. И все-таки я подумал, что сейчас самое время взглянуть на те места, где родилась и выросла моя мать, постоять на камнях старого фундамента, подставив спину солнечным лучам. Если появится желание, можно обойти свои владения. Я сверил с картой — ручей должен протекать где-то на южной границе владений. Мои земли тянутся далеко на северо-восток среди холмов и уходят в горы.

Неожиданно мое внимание привлек яркий солнечный зайчик, что-то поблескивало сквозь листву деревьев — внизу, возле ручья.

В отличие от бывалого ковбоя, за которого себя выдавал, я сел не на лошадь, а в арендованный «бьюик» и поехал вниз.

Это был старый алюминиевый фургон — последнее слово технического дизайна 30-х годов. Судя по потрескавшимся шинам колес, до самых осей погрузившихся в песок, он простоял здесь не менее пяти лет. Рядом стояла закопченная и заляпанная жиром решетка для шашлыка и протянута веревка, на которой висели рубашки и джинсы.

Неподалеку журчал ручей. Дверь фургона была открыта, пахло свежесваренным кофе.

— Кто вы такой, черт побери? — раздался позади меня женский голос.

— Я сам часто задаю себе этот вопрос, — ответил я, обернувшись.

— Вы похожи на новорожденного младенца. Хотите кофе?

Глава 3

— Салли, — сказала она, протягивая руку с серебряными браслетами на загорелом запястье. — Салли Кавана.

Это была очаровательная женщина. Она некоторое время смотрела на лежащие вдалеке горы, а затем снова взглянула на меня, и на ее губах вновь заиграла широкая улыбка. Я решил, что улыбка — это хороший знак. Я увидел, как под ее выцветшей рубашкой подрагивают груди. Наверное, при ходьбе они колышутся. От этой мысли у меня стал подниматься член. Когда-нибудь я стану наконец по-настоящему взрослым и слепое сексуальное возбуждение будет подавляться чувством ответственности и заботой о другом человеке. Но вид красивой женщины уже не будет, как раньше, пробуждать во мне радость жизни.

— Откуда вы взялись? — спросила она, пожимая мою еще не закоревшую, белую ладонь.

Почему у нее такие белоснежные зубы? — подумал я. Или они кажутся такими лишь на фоне загара?

— По-вашему, я не похож на местного жителя?

— Сразу видно, что вы прибыли оттуда, где или солнце не светит, или вы появлялись на улице только по ночам.

Салли не пользовалась макияжем и не нуждалась в нем, хотя, наверное, крем от загара уберег бы ее от пары морщинок в уголках рта. Ей около тридцати, подумал я. Хорошенькой, пожалуй, не назовешь — слишком волевое лицо. Но зато бездна очарования — глаза, высокая шея, сильные скулы, изящные линии рук. Мне нравился ее открытый взгляд, которым она смотрела на меня так, будто я прилетел с другой планеты.

Я тоже глядел на нее. Широкая улыбка Салли вызвала точно такую же и на моей физиономии.

— Вы устроились здесь как дома, — сказал я, радуясь, что она обосновалась на моей земле.

— Вы и разговариваете как не местный, — сказала она, остановившись, и склонила голову набок, словно прислушиваясь. — У вас английский акцент. Или вы просто дурачитесь?

— И то и другое, — признался я. — Но я вовсе не хочу морочить вам голову.

— А все так и норовят меня обмануть. Не будь я такой доверчивой, наверное, не торчала бы в этой чертовой пустыне. Как вас зовут?

— Форрест, — сказал я. — Форрест Эверс.

Она остановилась на ступеньках фургона.

— Вы сами покупали себе эти сапоги, Форрест? — спросила она и скрылась в дверях фургона, прежде чем я успел ответить.

Внутри фургон был залит светом. Салли заменила алюминиевую стенку на северной стороне рамой с натянутой прозрачной пленкой. Это выглядело как что-то непостоянное, как и все, что создано человеком в пустыне. Но при таком освещении были хорошо видны написанные маслом картины, расставленные возле кровати.

— Вы нарисовали их здесь, с натуры?

Салли сняла с полки, висевшей над плитой, две белые кружки.

— Это местные пейзажи. Я рисую гораздо больше, чем продаю.

Я стал разглядывать картины. Они были написаны грубыми нетвердыми мазками, без перспективы, как будто рисовал ребенок лет шести. И краски были яркие, какие предпочитают дети, когда они еще настолько наивны, что верят, будто синее — это синее, а розовое — розовое. На одной картине птица с радужным оперением пролетала над радугой в голубом небе. На другой духи индейцев парили над песчаными холмами.

— Мне нравится, — сказал я. — Как будто рисовал ребенок.

— Так оно и есть. Мне понадобилось много времени, чтобы научиться писать так просто. Можете купить одну из этих картин — она стоит дешевле, чем ваши дурацкие сапоги.

— Если бы у меня еще было, где ее повесить. Мне нравится вон та райская птица.

— Это птица Феникс, которая прожила пять тысяч лет, сгорела в огне, но возродилась из пепла. В Лондоне картина, наверное, не смотрелась бы. Мои краски не выдерживают перемены мест, они слишком яркие. Только в пустыне или при неоновом свете они не кажутся искусственными. Я продала сколько-то в художественные галереи Скоттсдэйла и Лос-Анджелеса.

— Это и есть ваша профессия — вы художник?

— Я думала, вы, англичане, не задаете нескромных вопросов.

Она взяла голубой кофейник и налила в белые кружки кофе.

— Форрест, неужели вас именно так все зовут — Форрест?

Я кивнул. Если есть какое-то уменьшительное от имени, которое дала мне мать, считая, что оно звучит по-английски, то я хотел бы его услышать. Фор? Реет? Форри?

— По правде сказать, Форрест, я и сама не знаю, чем занимаюсь. Я не Бог весть какой художник, но мне нравится считать себя им. Это освобождает меня от скованности.

— Мне вы совсем не показались скованной.

— Я имела в виду, что мне порой надоедает быть старой глупышкой Салли Каваной.

— Человек порой надоедает самому себе, — сказал я, принимая от нее чашку. — Возможно, вам просто нужно больше общаться с людьми. И я рад, что познакомился с вами, Салли.

— Нет, мне больше нравится жить здесь, где ни души в радиусе десяти миль. В сущности, я сама не знаю, зачем я приезжаю сюда: действительно чтобы рисовать или живопись лишь предлог, чтобы бывать здесь. Тут я, по крайней мере, не сталкиваюсь каждую минуту с ухажерами, которые липнут ко мне только потому, что я дочь Меррилла Каваны.

— Меррилла Каваны? Никогда о нем не слышал.

— Ну, его известность не распространяется на весь мир. Но ему принадлежит половина Финикса. Возьмите свой кофе, я кое-что Вам покажу. — Она вдруг остановилась в дверях, как будто о чем-то вспомнив. — Послушайте, вы тут назадавали мне кучу вопросов. А сами-то вы чем занимаетесь, Форрест?

— Ничем.

— Вы хотите сказать, что вы просто бродяга или просто плейбой?

— Я бывший автогонщик.

— Автогонщик? А разве это не глупо для взрослого мужчины — гонять на автомобиле, рискуя сломать себе шею? — Она с интересом посмотрела на меня. — Так вот откуда у вас морщины на лице!

— Вы не очень вежливы, — сказал я, сходя вслед за ней по ступенькам.

— Вы, значит, проезжали мимо и решили остановиться, чтобы набраться местных впечатлений?

— Моя мать выросла в этих краях. Когда я был мальчишкой, она рассказывала мне о своих прогулках верхом и купаниях в ручье.

— Где это было?

— В Англии. И в Нью-Йорке.

— Да нет, дурачина. Я спрашиваю, где именно она ездила верхом и купалась?

— Прямо здесь.

— Она выбрала неплохое место. Я уже говорила, что я сама выросла здесь. Сейчас немного прохладно, но если вы свободны, то советую вам искупаться. Может быть, я слышала о вас? Правда, я не считаю себя страстной болельщицей автомобильных гонок.

— Вы что-нибудь знаете о гонках «Формулы-1»?

— Да, конечно. Она проходит раз в год, вокруг нее поднимается страшная шумиха, а потом все успокаивается и остаются только горы мусора.

— Вот в этих гонках я обычно и участвовал.

— В гонках «Формулы-1»?

— Да. И мог бы стать чемпионом мира.

— Как интересно, — сказала она, на минуту закрыв глаза. — И что же вам помешало?

— Я не смог развить необходимую скорость.

Наконец-то она снова улыбнулась своей прежней милой и доброй улыбкой. Но лишь на мгновение. Лицо ее вновь приобрело жесткое выражение.

— Видите тот холм вон там? — спросила она.

Она показала туда, где, примерно на полпути до границы моих владений, высился холм из грязи, камней, песка, покрытый пожухшей травой, сухим колючим кустарником и кактусами. Таких холмов было здесь очень много.

Я кивнул.

— Вся земля от другого берега ручья до этого холма — владения моего отца. Или одной из его чертовых компаний, что одно и то же.

— Салли, я не хотел бы вас огорчать, но земля вдоль этого ручья, по крайней мере ее часть, принадлежит мне. И все, что возле холма, и на три мили дальше — это тоже мое.

— Если вы имеете в виду ту землю, черт вас побери, на которой я сейчас стою, то вы, Форрест, или как вас там, просто мешок с дерьмом. Вам ясно? Эта земля всегда была собственностью моего отца. Всегда! Я не знаю, что за сказки вам рассказывала ваша мамочка, но если вы зайдете в фургон, я покажу вам карту.

— Мне не нужна никакая карта, Салли. Я платил за эту землю налог в течение десяти лет. Думаю, что, пожалуй, надо убрать отсюда фургон, развалину, которая портит весь вид. Как вы думаете, сколько можно получить от аренды этой земли? — Я сказал это в шутку. Может быть, пошутил не очень удачно. Но я попытался снять напряжение. На самом деле я, наоборот, хотел, чтобы она осталась на моей земле.

Но Салли не успокоилась — она чуть было не плеснула мне в лицо кофе.

— Черт возьми, до чего же вы упрямы. Верните обратно мой кофе. Я не хочу больше видеть вашу противную рожу.

— Да, конечно, возьмите кружку. Лучше бы я выпил кофе из термоса.

Я все еще думал, что она делает вид, будто рассердилась, поэтому продолжил игру.

— Может быть, вы все же покажете мне карту?

Салли взяла мою кружку, глядя на меня с ненавистью — щеки и лоб у нее покраснели. Одно мгновение я думал, что она собирается все-таки выплеснуть кофе мне в физиономию. В наступившей тишине я слышал пение птиц у ручья. Они вспархивали с ветвей деревьев и пролетали низко над землей, подхватывая на лету букашек. Солнце уже грело по-настоящему, хотя воздух был еще прохладный.

Салли повернулась и ушла в фургон. Через некоторое время она высунула голову.

— Эй, вы, чертов нахал, поднимайте сюда свою задницу и взгляните на карту.

Карта была разложена на обеденном столе. Это была фотокопия с оригинала из архивного отдела округа Марикопа. Значительная часть пространства была обведена светло-голубым маркером. Через весь участок проходила надпись — «Корпорация по строительству аэропорта».

— Извините меня, Салли, — сказал я. — Не знаю, что именно доказывает эта карта, но убежден, что мы сможем уладить это дело.

— Да, черт побери, разумеется. Если вы уберете с моей земли свою наглую британскую задницу, все будет улажено.

Я хотел было разъяснить, что на самом деле я вовсе не англичанин, но что бы это изменило?

В этот момент я услышал скрип тормозов. Серый грузовой «форд» остановился, не выключив двигателя, на расстоянии одного дюйма от моей машины. Из грузовика вылез здоровенный парень — росту в нем было шесть футов и шесть дюймов, в плечах — косая сажень. Он захлопнул дверцу своего «форда». На дверце я успел заметить большую белую звезду, а под ней надпись большими буквами «Эмпайр».

— Что, этот парень досаждает тебе, Салли? — спросил он, не отрывая от меня взгляда. Ручищи у него были огромные — потолще моей ляжки.

— Проклятье! Оррин, катись отсюда ко всем чертям!

По-видимому, Оррин не пользовался ее любовью.

Он не обратил на нее внимания, продолжая глядеть на меня.

— Ты знаешь, что вторгся на чужую землю? — спросил он.

— Ты заблуждаешься, Оррин. Это ты вторгся на мою землю.

— Дерьмо, — сказал он, видно, это было его любимое выражение. — Убирайся к чертовой матери и больше не смей нарушать право частной собственности. Помни, в этих краях люди не любят, когда вторгаются на их землю.

— Оррин! — заорала Салли. — Засунь свою паршивую задницу в свой чертов грузовик, и чтобы духу твоего здесь не было — ты понял меня?

Она кричала так, что ее можно было услышать за сорок миль.

Оррин слегка кивнул мне.

— Чудные у тебя сапоги, — сказал он. Затем сел в машину, дал задний ход и уехал.

— И вы тоже убирайтесь отсюда к чертовой матери, пока я по-настоящему не рассердилась, — сказала Салли тем же мелодичным голосом.

Я, видно, утомился и утратил чувство меры, но, сами понимаете, поневоле потеряешь присутствие духа, когда тебя прогоняют взашей с твоей же собственной земли.

— Будьте благоразумны, Салли, — сказал я, приближаясь к ней. — Какую арендную плату вы сочтете справедливой за десять тысяч акров земли с протекающим по ней ручьем? Полторы тысячи долларов в месяц — это ведь не слишком дорого?

После моих слов лицо у нее побагровело.

— Посчитайте — полторы тысячи долларов в месяц, это составит восемнадцать тысяч долларов в год. За те десять лет, что вы жили здесь, вы задолжали мне за аренду сто восемьдесят тысяч долларов.

Она нагнулась и подобрала с земли солидных размеров камень. Затем развернулась и, подобно толкателю ядра, слегка подскочив на одной ноге, кинула трехфунтовый булыжник прямо в лобовое стекло моего «бьюика». Следующий камень, поменьше размером, угодил мне в живот. Может, мне следовало успокоить ее, сказать, что я сожалею, что это было просто недоразумение; давайте, Салли, пообедаем вместе или выпьем еще по чашке вашего великолепного кофе, но она так визжала, что мне было трудно что-нибудь сообразить. Когда на вас нападает рой пчел, вы не станете размышлять, как вы попали в такую переделку, — вы просто бежите сломя голову. Под градом камней, которые она продолжала швырять в меня, я прыгнул в машину и рванул вперед. Она отскочила в сторону, плюхнувшись на задницу. Я нажал на газ, машину занесло, и из-под колес брызнула щебенка. Я вырулил с грунтовой дороги. В лобовом стекле зияла дыра величиной с грейпфрут, стекло со стороны пассажира треснуло, а обе фары были разбиты.

Мать твою, Салли Кавана, подумал я. Мать твою! В зеркало заднего вида я успел заметить, что она еще сидит в пыли и грозит мне кулаком.

Лобовое стекло было так основательно разбито, что мне приходилось нагибаться и смотреть в дыру. В лицо дул ветер, глаза стали слезиться, и я был вынужден снизить скорость. Так терялось время, но зато я мог наслаждаться пейзажем. Проехав около мили по дороге на Кэрфри, я остановился, чтобы осмотреть изгородь. Именно это я и ожидал увидеть на своей земле. Колючая проволока на столбах слегка поржавела, сами они от непогоды были выбелены, но в целом находились в неплохом состоянии. Кто-то постоянно следил за ними.

Глава 4

Я мог, конечно, остановиться в отеле попроще и гораздо более дешевом. Те триста двадцать пять долларов в день за номер, которые дерут с вас в отеле «Аризона Билтмор», неоправданно высокая цена, но я даже не попытался найти другое жилье.

Вы подъезжаете к отелю по дороге, извивающейся мимо домов с просторными лужайками и зеленой изгородью по границам гольф-клуба. Эти дома были предметом гордости воротил американских корпораций еще в те времена, когда «Лайф» был действительно журналом, смокинги воспринимались всерьез, а «кадиллаки» считались автомобилями люкс. В этих домах с удручающе скучным постоянством воплощались голубые мечты: на открытых террасах попивали джин с тоником, прислушиваясь к гудению насоса плавательного бассейна и к доносившимся издалека ударам по мячу для гольфа. Ныне половина этих домов, выстроенных в стиле «ранчо», с лепной штукатуркой на фасаде, пустовала и была выставлена на продажу: их владельцы либо надорвали себе сердце неумеренной игрой в гольф, либо их банковские счета сгорели в результате финансовых махинаций и скандалов, скандалов, возникших именно здесь — в Финиксе, десятом по численности населения и самом быстрорастущем городе Америки, совсем рядом с краями, где начинал свою сокрушительную карьеру архитектор Фран Ллойд Райт, который проектировал здание «Аризона Билтмор», впрочем, сам ли участвовал в его проектировании, или этим занимался его ученик — зависит от того, какой из табличек на стенах вы больше поверите. Здание отеля выдержано в типичном для двадцатых годов загадочном художественном стиле языческого храма. Здесь, перед фасадом из плит серого камня, должны были бы стоять автомобили «паккард», «пирс эрроус», «штутц» и «дезенберг». Мой взятый на прокат «бьюик» с дырой в лобовом стекле, разбитыми фарами и вмятинами от камней, прокрался в ворота, как нищий. Я постарался спрятать его на парковочной стоянке возле изгороди.

«Аризона Билтмор» скорее не отель, а курорт с большой буквы. Трава на лужайках изумрудно-зеленая, так как поливается дождевальными аппаратами, от струй которых в лучах солнечного света вспыхивают маленькие радуги. Неестественно яркие пурпурные цветочные клумбы выглядят как декорации, на фоне которых отдыхающие деловые люди в желто-красных рубашках спешат предаться своим занятиям — гольфу, теннису, плаванию, верховой езде. Им нужно торопиться, так как их отпуск — два уик-энда и неделя между ними. А затем они вновь окунутся в бесконечную череду совещаний, телефонных разговоров и прочих утомительных занятий. А у меня отпуск будет длиться вечно, до гробовой доски. Я подошел к стойке портье и спросил, могу ли я видеть управляющего.

Управляющий оказался серьезным человеком. Он принял меня в своем скромном маленьком офисе и поинтересовался, чем может быть мне полезен и устраивает ли меня мой номер? Номер был отличный, кровать, рассчитанная на пять человек, отделанный под мрамор персикового цвета туалет, прекрасная терраса.

— Скажите, кто у вас занимается спорами о границе владений? — спросил я его.

— Простите, я не понял. — Управляющий удивленно поднял брови и отступил на некоторое расстояние, видимо, так принятр изображать изумление в этом отеле. Ему было на вид около тридцати пяти лет, он редко терял контроль над собой, но сейчас явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я имею в виду юристов, адвокатов, — пояснил я. — Ваш отель имеет площадь более двухсот акров и со всех сторон окружен чужими владениями. У вас должна быть какая-то юридическая контора, которая охраняла бы ваши права.

— Юридическая контора? — переспросил он таким тоном, как будто думал, что я начну вкапывать колья прямо посреди его идеальной зелени. Волосы у него были тщательно зачесаны назад. Это был очень аккуратный человек.

— У меня есть земельная собственность неподалеку от Финикса, — объяснил я. — Может быть, вы знаете какую-нибудь юридическую фирму, которая занимается земельным спорами?

— Теперь вас понял. Мы пользуемся услугами фирмы «Берман, Сискин и Виктор». Если желаете, я могу дать их телефон. — Он нашел нужный номер, начал переписывать, но затем вдруг остановился и посмотрел на меня поверх очков. — Могу ли я задать вам нескромный вопрос, мистер Эверс? Простите меня, — сказал он, вежливо улыбнувшись, — но где вы достали такие сапоги?


— Хэлло, я слушаю.

Это был женский голос. Она говорила так, будто жевала при этом жвачку и грызла карандаш. Я лежал, развалившись на своей кровати, на которой хватило бы места еще четверым, и пытался представить себе, как она выглядит: вьющиеся волосы, пухлые щеки? Небольшого роста, смуглая, толстенькая? Сколько ей? Может быть, лет девятнадцать. Голос с легкой хрипотцой. Вероятно, сдержанная, но страстная со своим дружком, работающим в телефонной компании… В ее голосе чувствовалась нотка одиночества. Груди у нее… Видно, и впрямь пора подумать о своей сексуальной жизни. Все время заносит в сторону.

— Хэлло, это «Берман, Сискин и Виктор»?

— Да, совершенно верно.

— Я хочу поговорить с кем-нибудь по поводу спора о недвижимости.

— В чем состоит дело?

— Может быть, я могу поговорить с мистером Берманом?

— Я и есть Берман. Джудит Берман. В чем суть дела?

Прежний портрет моей собеседницы сменился другим. Женщина лет сорока с лишним, седоватые волосы, строгий костюм, жемчужное ожерелье на шее, пьет мартини и курит одну за другой сигареты.

— Извините, но я как-то не привык к тому, что юридическая фирма решает вопросы по телефону.

— Это смущает многих клиентов. Но я лично не сторонница соблюдения формальностей.

— Вы работаете на отель «Аризона Билтмор», Джудит?

— Да, время от времени, они наши клиенты с 1928 года. И не только они. Вы хотите вначале получить рекомендации или рискнете сразу изложить ваше дело?

— Дело в том, что я владелец десяти тысяч акров земли на расстоянии десяти миль к северо-востоку от Кэрфри.

— И что?

— Кое-что претендует на эту землю.

— Вы платите налоги, мистер?..

— Эверс. Форрест Эверс. Да, плачу налог за эту землю уже около десяти лет.

— И у вас имеются оформленные документы?

— Конечно, но они находятся в Лондоне.

— Я почувствовала в вашем голосе английский акцент, но не была до конца уверена. Думала, может быть, это коннектикутский выговор. А кто, мистер Эверс, претендует на ваши владения?

— Называйте меня Форрест. Я точно не знаю, кто он.

— Но у вас, по крайней мере, должны быть какие-то предположения, Форрест?

— Одна женщина, по имени Салли Кавана, поставила свой трейлер у ручья на моей земле и разбила стекло моей машины камнем.

— Вы хотите возбудить дело о нападении на вас или о вторжении в ваши владения?

— Я не хочу ни на кого подавать в суд. Она заявила, что ее отец, которого зовут Меррилл Кавана, уже несколько лет владеет этой землей. Еще там был какой-то ковбой на грузовике, на дверце которого была нарисована звезда, а под ней надпись — «Эмпайр». Этот парень тоже пытался выставить меня с моей земли. Салли Кавана показала мне карту, где половина моих владений принадлежит «Корпорации по строительству аэропорта». Она сказала, что это копия карты из Архивного управления округа.

— Хорошо. Мне, разумеется, нужно навести кое-какие справки, Форрест. А вы принесите все документы, которыми располагаете, и мы поговорим у меня в офисе. Но уже сейчас я могу высказать одно предположение.

— Да, конечно, я вас слушаю.

— Я думаю, что если речь идет о Меррилле Каване, и если ковбой в грузовике компании «Эмпайр» пытался выставить вас с вашей земли, то они могли оформить права на вашу собственность. И теперь это так же законно, как изображение орла на долларовом банкноте.

— Вы считаете, что уже ничего нельзя сделать?

— Послушайте, Форрест, если они действительно посягают на вашу собственность, то я могу многое сделать, не надо терять надежду.

— Когда я могу зайти к вам?

— Несколько следующих дней я буду занята в суде. Вас устроит понедельник?

— Я хотел вернуться в Лондон.

— Хорошо. Тогда вышлите из Лондона по факсу ваши документы, и с этого мы начнем.

Глава 5

Здание газеты «Финикс сан» обладало изяществом и красотой бетонной коробки городского вокзала. К сожалению, оно соответствовало ему и по размерам. Но ведь в конце концов, фабрики по производству новостей примечательны не своими архитектурными достоинствами. В этом здании версталась, издавалась и печаталась самая крупная газета в Аризоне. Ежедневно в два часа ночи отсюда выезжали грузовики, развозившие по улицам города полмиллиона экземпляров газеты «Финикс сан». Свежие новости о новых катастрофах.

Вестибюль здания, выходивший прямо на центральную авеню, был грязен и забрызган чернилами, как старая пишущая машинка, и весь набит охранниками в черной форме. Вы можете задать вопрос: сколько охранников должны проверить документы бывшего автомобильного гонщика, чтобы пропустить его в помещение газеты? Могу ответить — трое. Один охранник выписывает пропуск, другой звонит наверх, чтобы выяснить, действительно ли вас ждут, а третий разглядывает вас так, как будто вы сексуальный извращенец. Как знать — ведь в любой момент в деловой Финикс может хлынуть волна мастурбации.

Позади стойки отдела пропусков на темно-коричневой мраморной плите крупными грязными хромированными буквами написано «Финикс сан», а ниже — маленькими — приписано изречение: «Истина — великое дело, и она восторжествует».

Я подумал, какая же Великая Истина вызвала столько процедур проверки и контроля? Или, может быть, просто шайка террористов попала на страницы блокнотов репортеров? Если «Финикс сан» и нуждалась в усиленной охране, то совсем не ради того, чтобы провозгласить Великую Истину. Газеты живут сенсациями, войнами, убийствами, сплетнями, потому что поимка какого-нибудь сексуального маньяка интересует обывателя куда больше абстрактной истины. Конечно, журналисты говорят иногда правду, но она редко бывает великой. Репортеры стоят на обочине, держа наготове блокноты, но скорее факты гоняются за ними, чем они собирают факты. Может быть, я рассуждаю как дилетант, но не хочу, чтобы незнание препятствовало формированию мнений. Я пришел учиться новому ремеслу, мне нужно многое узнать, теперь вряд ли пригодится мое умение резко затормозить в считанные секунды.

Охранник с микрофоном в ухе выдал мне опознавательную карточку с надписью «„Феникс сан“. Посетитель», чтобы я пришпилил ее себе на грудь как приговор. На мне была темно-зеленая рубашка для гольфа, коричневые хлопчатобумажные брюки, темно-красные ботинки, словом, типичный гражданин города Финикса. Охранник под номером два нажал кнопку лифта. Раздался звонок, и двери автоматически открылись. Страж номер три поощрительно кивнул мне, дескать, давай, но его взгляд при этом как будто говорил: «Давай, да не очень».

Я доехал с номером два до третьего этажа, прошел через отдел информации, площадью в пол-акра, и сразу попал в другую комнату, где за столами сидели мужчины и женщины с бледными от ламп дневного света лицами; одни — уставившись взглядом в стену, другие — в пустое пространство, третьи — в экраны своих компьютеров; некоторые обменивались шутками за чашкой кофе. Они были здесь у себя дома, в своем клубе, и «посетитель» под «конвоем» охранника не был удостоен внимания.

Номер второй привел меня в дальний конец комнаты, где высокий тощий человек с большим кадыком и в очках в роговой оправе, облокотившись на стол, смотрел в экран своего компьютера. На нем был светлый полотняный костюм, делавший его похожим на преподавателя университета.

— Привет, Эверс. Я освобожусь через минуту, — сказал он, не отрываясь от дисплея. У него был низкий голос, застревавший где-то в кадыке. Нажав на какие-то кнопки, он посмотрел на экран и сказал: — Рой Весперс звонил мне из «Детройт ньюс». Он сказал, что вы знаете все, что должен делать репортер. Я обещал понянчить вас первые пять минут. — Он по-прежнему нажимал клавиши и смотрел на экран.

— Вы думаете, я сумею чему-нибудь научиться за пять минут? — спросил я.

Он выключил компьютер.

— Я думаю, что покажу вам достаточно, чтобы вы почувствовали себя в глубоком дерьме, — сказал он улыбаясь. — Я Билл Барнс, — представился он. — Весперс сказал, что вы были автогонщиком, а теперь собираетесь стать репортером. Где же вы сбились с пути?

Я рассмеялся.

— Да, действительно, я был гонщиком. Мне понадобился предлог, чтобы приехать в Финикс, вот я и подумал, что смогу написать что-нибудь о «Гран-при» для «Детройт ньюс». Что-то, не имеющее отношения к «торжеству великой истины».

— И посему мы будем плакать и рыдать, — произнес Барнс.

Я недоуменно посмотрел на него.

— «Истина велика, и она восторжествует». Это изречение, которое вы видели внизу в вестибюле, — цитата из Ветхого Завета, Эзра, Часть четвертая. Евреи уверяли друг друга, что, в отличие от Вавилона, в их новом городе будут царить правда и справедливость. «Истина велика, и она восторжествует». — Он минуту выждал для большего эффекта. — «И посему мы будем плакать и рыдать». Это слова Лауры Элизабет Ричардс. Эти болваны в вестибюле ничего этого не знают.

— А кто такая Лаура Элизабет Ричардс?

— Покойная писательница. Умерла в Гардинере, штате Мэн, в 1943 году. Ее никто не знает, но в свое время она получила премию Пулицера за биографию своей матери — Джулии Уорд Хоу, написавшей «Боевой гимн республики». Маленькая Лаура Элизабет написала также книги «Белый снег» и «Веселые приключения Тото», в основу которых, по-видимому, легла книга «Волшебник из страны Оз». Так что она внесла свой вклад в формирование американского идеала, вместе с Диснеем. Она написала поэму, в которой рефреном повторялись эти строки: «Истина велика, и она восторжествует, и посему мы будем плакать и рыдать». Мне они очень понравились, и я написал очерк «Лаура Элизабет и Величие Истины», но его отвергли. Эта газета не желает печатать некоторые материалы. — Какое-то время он смотрел на потухший экран. — Будьте осторожны, Эверс, — сказал он, — ничего нельзя предугадать, может, вам даже понравится играть в репортера. Оплата паршивая, времени мало, но зато вы получаете удовлетворение, видя, как заворачивают рыбу в образцы вашей прозы. Вы знаете кого-нибудь в Финиксе?

— Практически никого. Если не считать одну сумасшедшую, которая швырялась камнями сегодня утром в меня и мою машину. Не могу сказать, что это было приятное знакомство, но долго не забуду эту встречу. Салли Кавана. Вам знакомо это имя?

Он снял очки и потер переносицу.

— О да, конечно, — сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. Потом, снова подняв голову, произнес: — Это вполне в духе Салли — кидаться камнями. — Он какое-то время молчал, погруженный в свои мысли. — Хорошо, — наконец сказал он, наклонившись над клавиатурой компьютера и глядя в пустой экран. — Прежде всего вы должны войти в файл. Нажмите вот эту кнопку. Затем наберите мое имя и пароль. — Он стал нажимать кнопки, но на дисплее было по-прежнему пусто. — Вы ничего не увидите на экране, если кто-то смотрит у вас из-за плеча.

— Видно, вам приходится иметь дело с весьма щекотливыми материалами?

— Да, есть кое-что взрывоопасное. Итак, я набрал имя — «Барнс», а мой код… — он немного помолчал, — …«Салли».

— Похоже, это не просто случайное совпадение, — сказал я.

— Да, это не случайное совпадение. Можно сказать, она мне нравилась, и это было еще далеко не все. Но я уже опаздываю, а мне нужно многое сделать. Если вы свободны сегодня вечером, мы смогли бы перекусить вместе. — Когда он говорил, кадык у него начинал ходить вверх-вниз. У него была манера смотреть собеседнику прямо в глаза, как будто оспаривая его слова. Мне он понравился.

— Я сегодня вечером свободен. И завтра, — добавил я.

— Отлично. Вы мне расскажете о встрече с Салли. Вы, наверное, вели себя напористо или Необычайно агрессивно. Я был знаком с Салли уже целый год, прежде чем она начала швырять в меня разные вещи. — Он взглянул на свои часы. — Давайте я покажу вам, как работает это маленькое чудовище, и побегу. Видите в верху экрана маленькие картинки? Одна из них — мой личный файл. Подведите к ней курсор и нажмите клавишу «энтер». Если теперь нажмете клавишу «Д» — мой дневник, сможете прочитать мои ежедневные записи, хотя я предпочел бы, чтобы вы этого не делали.

За несколько минут он показал мне, как отредактировать статью, внести ее в память компьютера и вывести на печать.

— Не беспокойтесь, если не все поняли. Вон там сидит Карла. — Карла — черные кудряшки, красная губная помада, двойной подбородок и болтающиеся в ушах золотые сережки — махнула нам рукой из-за своего стола. — Она вам все объяснит. Если потребуется стереть запись, нажмите функциональную клавишу и букву «у» — уничтожить. — Он опять нажал кнопку — экран снова погас.

Мы оба встали.

— Из компьютера все это в течение двадцати четырех часов поступает в файл корзины и ровно столько же времени хранится там.

— В корзине?

— Да, возле стола редактора есть мусорная корзина. Они бросают туда забракованный материал, а раз в сутки забирают и выбрасывают его. Ну, рад был познакомиться, Эверс. Я должен идти, буду рад, если вы будете заходить, посмотрим, как вы овладеете этим делом. Если меня кто-нибудь будет спрашивать — я буду с Бобби Робертсом в баре отеля «Жарден», а потом, около трех, — в баре «Красный петух». Где вы остановились?

— В отеле «Аризона Билтмор».

— Любите спать с удобствами? — Он с деланным удивлением поднял брови. — Я потрясен. Если вы хотите стать настоящим репортером, вам придется спуститься с небес на землю. Я заеду за вами в семь тридцать. Мы выпьем в баре, вы расскажете мне про Салли, а потом я расскажу вам, чем живет этот скотский город.

Он взял свою записную книжку, засунул ее в задний карман брюк и пошел, улыбаясь и махая рукой.

И вот я остался наедине с компьютером. Экран пуст, и это вполне отражало состояние моего ума. Наверное, незнание не мешает вам иметь собственное мнение, но может остановить вас при работе со сложной техникой. Я нажал клавишу включения, потом набрал слово «Барнс» и код «Салли». В верхней части дисплея появился ряд картинок, напоминавших символы какой-то еще не вымершей древней цивилизации. Я стал перемещать курсор по картинкам. Затем — чем черт не шутит! — нажал функциональную клавишу и букву «Б» — «Блокнот».

Дисплей подал признаки жизни. Появились какие-то отрывочные фразы-слова-даты: «Робертс-Эмпирио», «Адмирал Бойс», «рейс с доставкой в Сан-Диего», «Лас-Вегас», «Чикаго», адреса, названия банков. Уже не помню, что там было, но название «Эмпайр» встречалось раза два или три. Очевидно, это были файлы с заметками Барнса, теми самыми, которые он просил меня не читать. Я нажал клавишу «Эскейп», чтобы выйти из этого файла, — на верху экрана дисплея высветились прежние картинки. Я подумал, что нужно будет во время обеда расспросить Барнса о компании «Эмпайр», а также упомянуть и о Сан-Диего, на случай, если он работает над каким-то материалом о нем. Но сначала пусть расскажет о Салли.

Карла подошла ко мне и с удовольствием прочитала краткую лекцию о компьютерном наборе и методах редактирования; показала мне потрепанные фотографии трех своих племянниц — круглые смеющиеся рожицы на зеленой лужайке под голубым небом.

Работать на компьютере совсем несложно. Конечно, если у вас нет привычки бить кулаком по экрану, когда, нажав не ту клавишу, стираете все, что сочинили за полчаса работы, и у вас пропадает целый абзац. Очевидно, быстрота — не самое сильное мое достоинство как писателя. Я всегда считал, что если отдельные фразы сами собой приходят мне в голову, то так же легко они должны укладываться на странице или на экране. Но теперь оказалось, что нужные предложения даже не возникают в уме, не говоря уж об экране.

В Финиксе должны были состояться первые гонки «Формулы-1» этого сезона, и я хотел начать свой обзор с некоторых соображений о прогрессе, сделанном «Феррари» за зиму, рассказать о новых достижениях Найджела Мэнселла и т. д. Но написав несколько фраз, я почувствовал, что уже где-то читал это раньше. Я невольно копировал настоящих журналистов, не добавляя от себя ничего нового.

Я мысленно возвращался к своей последней гонке в Финиксе в прошлом году — к первому тренировочному пробегу. Небо хмурилось, гоночная трасса (если можно назвать трассой городские улицы с грубым покрытием и переносными бетонными ограждениями) вначале была очень трудной для езды. Машины были не обкатаны, резина на шинах еще не обтерлась. У бетонных и асфальтовых покрытий различные степени сцепления, все это требовало особой осторожности. Я начал тренировку рано, подбирая подходящую скорость и нужный режим.

Улицы Финикса очень неудобны для гонок. Большая часть поворотов на девяносто градусов. Обычно сначала поворот влево, затем вправо. Жми на газ, потом на тормоза, поворачивай, снова газуй. Никаких тебе тонкостей вроде длинных виражей на скорости 165 миль при поворотах, никакой особой техники, которая отличает опытных гонщиков от новичков. Знай себе — жми.

В гоночном автомобиле «Формулы-1» гонщик не сидит, а лежит, крепко привязанный к раме; плечи и голова его чуть приподняты, чтобы он мог видеть дорогу над капотом. При очень жесткой подвеске и на скорости гонщик вибрирует вместе с машиной. Голова его трясется, как отбойный молоток, на высоте в два фута над землей, а это мешает видеть трассу, когда вдоль всей дорожки расставлены бетонные блоки высотой в три фута, все сливается в сплошную серую полосу бетона. В результате он не только мало что видит, но и может вообще потерять представление о том, где находится.

Я входил в сложный поворот перед участком с ухабами. Здесь был длинный пологий двойной горб, и вся хитрость состояла в том, чтобы суметь как можно скорее выжать газ. Перевалившись через первый горб сразу же после торможения, необходимо сбросить мощность на повороте и, повернув, снова набрать мощность перед следующим подъемом. Так сказано в лоции.

Я вошел в поворот, преодолев первый горб, и только отпустил тормоза, как вдруг увидел, что прямо передо мной возникла проклятая «даллара». В общем-то «даллара» — хорошая машина: с мягким, как и полагается гоночному автомобилю, ходом. Но в этот момент она показалась мне огромной, как баржа. Я не в состоянии был миновать ее, так как до нее оставалось не более двенадцати футов, а я мчался со скоростью восемьдесят пять миль в час. Все ее колеса были заторможены, она соскальзывала вбок, двигаясь к ограждению.

Видя, как она приближается, одновременно смещаясь влево, я судорожно нажал на тормоза, успев заметить, как по ее боковине стекает масло, а из-под шины заднего колеса поднимаются клубы серого дыма и летят ошметки резины. Я уже не мог разминуться с ней — «даллара» сама разминулась со мной. Ее водитель, должно быть заметив меня, освободил тормоза, и машина в последнюю долю секунды выкатилась за пределы дорожки. Я снова резко нажал на газ и проскочил мимо нее в освободившийся проход. В этот момент в мои вены хлынуло, наверное, с пол-литра адреналина.

Главная прямая была достаточно широка и длиной в полмили. В конце был поворот под прямым углом, обычно там вполне можно развернуться. Чтобы проскочить по этой прямой в кратчайшее время, нужно было набрать скорость, но видимость у меня была очень плохая — создавался «эффект туннеля». И тут впереди появился еще один автомобиль — желтый «лотус», который, видимо, только что выехал на дорожку и поэтому двигался крайне медленно. Я переключил скорость и стал быстро приближаться к нему. Когда я подъезжал к повороту, он уже въехал в него, оставив мне достаточно широкий просвет. Я нажал на тормоза, снова переключив скорость. Двигатель машины в семьсот лошадиных сил взревел у меня за спиной, силой ускорения меня прижало к сиденью, на тело обрушилась перегрузка, ремни врезались до боли.

Покрытие дорожки изобиловало множеством небольших неровностей, и, когда я резко нажал на тормоза, снизив скорость менее чем за две секунды, со ста девяносто пяти до восьмидесяти миль в час, правое переднее колесо, попав на более высокий участок, подскочило вверх, в то время как левое, оставшись внизу, сохранило полную тягу. В результате я врезался в ограждения.

Шина на левом переднем колесе от удара лопнула, а машина развернулась юзом, снова ударившись о бетон, и вылетела обратно на дорожку. Я помню, как сидел, охваченный бессильной яростью, смешанной с чувством облегчения при мысли о том, что это не такая уж страшная авария и я почти не пострадал.

Помню, как у меня сильно колотилось сердце и сразу ослабли руки, когда услышал крики…

Тут я очнулся от воспоминаний — никаких криков, напротив — в редакции было тихо, и только за стенкой слышались невнятные голоса.

Карла в своей зеленой шелковой кофточке и с подрагивающими в ушах золотыми сережками, наклонившись ко мне, говорила, что звонили из полиции — Барнс убит, взорвалась его машина, и он погиб — Барнс, который всего несколько минут назад еще был здесь.

На улице взвыла полицейская сирена. Где-то вдалеке в ясном голубом небе повис клуб дыма. Его, как воздушный шарик, ветром относило в сторону.

Глава 6

Поставьте Лос-Анджелес с его широкими улицами на лист резины, уберите центр города и прохожих, растяните этот резиновый лист на несколько миль во все стороны, и вы получите некоторое представление о Финиксе.

Из окна больницы видно, что город тянется далеко-далеко. Широкие ровные улицы вливаются в обширные площади, бывшие когда-то полями фермеров. На сколько хватает глаз, вокруг виднеются разбросанные в беспорядке одноэтажные здания торговых центров, прачечных, пиццерий, сапожных мастерских и автосалонов. Тут и там попадаются незастроенные участки земли и виллы. Там и сям неожиданно вздымаются к небу двадцатипятиэтажные, из стекла и бетона, башни контор и офисов. А потом вновь пустыри, прачечные, закусочные чередуются с высотными зданиями. Вон там вдали виднеется рыжий гребень Верблюжьей горы, у подножия которой расположена Райская долина — место, где жила семья Голдуотер.

В Финиксе, если верить моему туристическому справочнику, насчитывается шестьдесят три торговых центра, двадцать три конюшни, сдающие лошадей напрокат, сто три поля для гольфа и, несколько я мог заметить, ни одного пешехода. В пятницу, в десять часов утра, город выглядит так, словно жители покинули его, предоставив свои улицы толпам автомобилей. Там, внизу на треке, видны машины тренирующихся стажеров, делающих последние отчаянные попытки получить квалификационные права, слышался рев двигателей, словно призывы из другого мира, иной жизни.

Приемный покой Центральной больницы Финикса. Медсестра с типичным тягучим восточнотехасским выговором участливо спросила меня, что я делаю «в этих краях».

Я ответил, что приехал в Финикс на гонки «Гран-при».

— А, это то старое шоу? — сказала она. — В прошлом году на эту гонку никто не пришел. Слышь, кажется, неделю спустя после этого здесь были бега страусов? — Она произнесла это с особым оттенком, так, чтобы я понял, к чему она клонит. — И на эти чертовы бега пришло гораздо больше народу — не к чему тратить деньги и смотреть на эти битые иностранные машины.

На этой неделе в Финиксе всех людей можно было поделить на два сорта: тех, кто интересовались гонками, и тех, кого это абсолютно не волновало. Последних было гораздо больше. (Соотношение примерно три к одному.) А половина болельщиков прилетели сюда чартерным рейсом из Токио.

Большинство жителей Финикса воспринимало состязания на «Гран-при» Международного чемпионата «Формулы-1» примерно так же, как если бы в зал для карточной игры влетела муха, — с чувством некоторого раздражения, но и только.

Гонка «Гран-при» проходила в деловой части Финикса, и некоторые улицы были полностью блокированы.

В одном из зданий по улице, где проходила трасса, помещался морг. Появился даже анекдот: «Когда мимо морга с ревом промчался гоночный автомобиль, один покойник вскочил и сел, вытаращив глаза.

— Что это такое, черт побери?

— Это машина „Формулы-1“, — объяснил служитель морга.

— А, только и всего, — сказал покойник и вновь улегся».

«Формула-1» раскинула в Финиксе свой табор стоимостью в миллиард долларов. Многие из ее участников — владельцы команд, гонщики, механики, физики, спонсоры и прочая публика — были такими же чужаками, как участники любой устраиваемой в городе ярмарки. Некоторые из них читали местные газеты и знали, что здесь взорвалась машина с репортером, но это нисколько не волновало их, они об этом совсем не задумывались. «Такова Америка, — было их резюме. — Тут постоянно взрывают репортеров». И сразу переходили к другому: «Скажите, за какое время прошел дистанцию Мэнселл?»

И я нисколько их не виню. Финикс — это не их город. Их места обитания — залы аэровокзалов с их вечной суматохой, рестораны с меню на разных языках, ремонтные мастерские с высокотехнологическим оборудованием, аэродинамические установки в сельских районах Англии, Италии, Франции.

Такова человеческая натура, размышлял я, глядя на безмятежно голубое небо и пустынные, залитые ярким солнцем улицы. Вид лужицы крови, подтекающей из-под двери соседа, вызывает у вас дрожь в коленях. А вот если в другой стране зарубили топором человека — вас это мало взволнует. Вы больше станете переживать за воробушка со сломанным крылом на лужайке перед вашим домом.

Барнс еще не умер. Он лежал в реанимации, в палате рядом с той, где раньше лежал я, и куда доносился рев гоночных машин. Ему оторвало взрывом ноги выше колен, одну руку по локоть и размозжило заднюю часть головы. И даже теперь, спустя неделю после взрыва, никто не мог решиться сказать ему, что он вряд ли выживет. Ему ампутировали обе ноги выше колен, другую руку, начав с пальцев. В тканях его тела обнаружилось столько обрывков внутренней обивки автомобиля, осколков стекла, пластмассы, хрома, стали и крупинок краски, что хирургам приходилось ампутировать еще и еще, чтобы остановить гангрену, которая неумолимо распространялась все дальше. Мне хотелось сказать ему, как я огорчен тем, что случилось с ним. Мой обед может подождать. Я хотел сказать ему, что за те десять минут нашей встречи он мне очень понравился. Но по сравнению с тем ужасом, который с ним приключился, все это теперь казалось таким незначительным.

Барнс стал фигурой национального значения. Каждый вечер передавались сообщения о его состоянии, в коридорах больницы толпились репортеры, ожидая неизбежного.

В «Финикс сан» сообщалось, что более сотни журналистов в стране были заняты «делом Барнса». А полиция Финикса, говорилось в газете, направила для расследования преступления более ста пятидесяти своих сотрудников. Справедливость должна восторжествовать. Но о какой справедливости может идти речь, когда у человека отняли руки и ноги, когда погашен его разум и затухает жизнь.

Я видел Барнса лежащим на больничной койке, но лучше бы я не видел этого. Меня не допустили в палату реанимации, я смог только вместе с другими журналистами наблюдать его в смотровое окошко. Я увидел множество бинтов и трубок вместо того, что еще недавно было человеком. А о том, как выглядит забинтованная и в паутине резиновых трубок культя ампутированной ноги, мне, право, совсем не хочется рассказывать.

Один из хирургов сказал мне, что Барнс вначале был в состоянии поднять палец, чтобы показать, что он знает о присутствии врача, но не более того. Это просто чудо, сказал он, что он вообще до сих пор еще жив. Барнс всегда был бойцом, и теперь, уходя из этого мира, он продолжал бороться.

Обстановка в прохладных и тихих помещениях больницы Финикса, где постоянно сновали утомленные врачи и сестры с хмурыми лицами, как небо от земли отличалась от того, что творилось на автодроме, где шла подготовка к гонке «Гран-при».

Вполне можно было подумать, что в это время в пятницу в десять часов утра улицы Финикса совершенно опустели именно потому, что весь город собрался здесь, где команды готовились к сенсационной гонке «Формулы-1» «„Гран-при“ Соединенных Штатов».

Автодрому в Финиксе я бы присудил первый приз как самому худшему для гонок «Формулы-1». В Монако тоже очень плохой автодром, но там это можно объяснить недостатком места, и поэтому в Монако прощаются все накладки в организации гонок (если бы это не прощалось, то там вообще не было бы гонок). А кроме того, сама страна настолько мала, что для того, чтобы расширить место для гонок, пришлось бы занять часть территории Франции. Мехико еще хуже, но Мексика настолько бедная и голодная страна, что ухабы и грязь на дорогах воспринимаешь как нечто естественное. У Финикса нет всех этих смягчающих обстоятельств. Его нельзя назвать маленьким городом, двадцать миль вдоль и столько же поперек, он совсем не беден, но этого никак нельзя сказать, взглянув на потрескавшееся покрытие дорожки, которую здесь именуют треком.

Но не падайте духом. Типичный гонщик — существо, умеющее приспосабливаться… Он эффектен, богат и порою знаменит.

Тренировочная гоночная дорожка Финикса представляла собой узкую бетонную полосу, по одну ее сторону располагались вагончики для команд, по другую — металлическая ограда, за которой стояли машины.

Что касается вагончиков для гонщиков, они явно оставляли желать лучшего, большая часть команды привыкла к просторным — длиной в сорок пять футов, обитым и хорошо оснащенным передвижным «помещениям для приема гостей», где водители обычно отдыхают, принимают своих спонсоров и избранных представителей печати. Здесь, в Финиксе, не нашлось места даже для традиционного для «Формулы-1» грандиозного красочного парада, замененного скромным торжеством.

Поэтому гонщики не прятались по своим апартаментам, как они это обычно делают в большинстве гонок, а прогуливались взад-вперед по узкой бетонной дорожке. Был март месяц, воздух был довольно прохладный, но солнце палило, как в Хартуме.

Вон трехкратный чемпион мира Джекки Стюарт в сшитом на заказ полотняном спортивном пиджаке цвета лимонного щербета, в серых фланелевых брюках «Данхилл» и в ботинках ручной работы фирмы «Лобб». Он энергично пробирается сквозь толпу, глядя орлиным оком, весело улыбается и сыплет остротами. Иногда он останавливается, чтобы выслушать рассказ о том, каким способом какой-то журналист сбросил вес, и о том, как кто-то другой собирается поехать с ним, Джекки, на ежегодный охотничий сезон в Глениглс.

А у меня перед глазами вновь возникает картина: Барнс сидит в своей машине, откинувшись на спинку кресла. Страшная сила взрыва — полтора миллиона фунтов на квадратный дюйм — взламывает днище машины, превращая его металлические осколки в шрапнель, которая разлетается со скоростью более тысячи футов в тысячную долю секунды…

А вот и Фил Хилл — чемпион мира 1961 года. Он носит кроваво-красную рубашку с эмблемой «Феррари» в честь своей старой команды. Он останавливается и рассказывает двум журналистам о том, как Оливье Гебендин в Монте-Карло по ошибке вломился в чужую спальню. А на заднем плане возникает пожизненный президент Международной Федерации автомобильного спорта Жан-Мари Балестр, обнимающий за талию гонщика «Феррари» Жана Алези. Он что-то ему рассказывает, в то время как фотографы держатся на почтительном расстоянии.

Какая-то ослепительно красивая женщина, в красных сатиновых шортах, с длинными загорелыми ногами, проталкивается через толпу. На плече у нее болтается длиннофокусный фотоаппарат, но никто на нее не смотрит, так как на маленькой площадке команды «Феррари» появляется бывший чемпион мира Алэн Прост.

…Барнс умирает. Он задыхается в облаке раскаленных газов, ноги у него оторваны…

Осталось десять минут до начала первой утренней тренировки — разминки перед заездом для прикидки времени. Я направился в бетонный бункер, носящий громкое название — информационный центр. Рев двигателей гоночных машин исключает всякую возможность разговаривать. И все же чей-то громкий голос прорывается через этот шум.

— Папочка, посмотри, — послышалось у меня за спиной. — Это тот самый дуболом, который пытался меня переехать.

Она произнесла это так громко, что на нас стали оглядываться.

Глава 7

— Привет, еловая башка, помните меня? — Салли, приветливо улыбаясь, протянула мне руку.

— Ну конечно, — сказал я. — Вы та самая маленькая хулиганка, которая разбила лобовое стекло моей машины. — Я дружески пожал ее длинные изящные пальцы.

Голос у Салли был тот же самый, глаза по-прежнему голубые, на губах — та же широкая улыбка, что и при нашей первой встрече там, у ручья, но теперь это была совсем другая Салли — не деревенская простушка, а изысканная городская дама в элегантном темно-синем легком платье. Волосы у нее причесаны и уложены с той нарочитой небрежностью, которая достигается только в дорогих парикмахерских. На ногах — маленькие босоножки, а в ушах висят серебряные с бирюзой, под цвет глаз, сережки — свидетельство художественного вкуса.

— Вы опять вторглись на мою территорию, — сказала Салли приветливым тоном, ослепительно сверкнув белоснежными зубами. — Ну, на этот раз я подстрелю вас. Правда, папочка?

На переносице ее загорелого лица я разглядел редкие веснушки. С неохотой оторвав от них взгляд, я посмотрел на стоявшего рядом с ней мужчину. Это был ее папочка. Маленькие, словно бусинки, голубые глаза: большой тонкогубый рот; широкое плоское лицо, лишенное выражения. Морщинистая, слегка обожженная кожа семидесятилетнего человека. Волосы блестели от бриолина.

— Меррилл Кавана, — сказал он, представляясь.

— Форрест Эверс, — ответил я.

— Да, я знаю о вас. — На его лице промелькнула тень улыбки, как будто он хотел дать мне понять, что привык играть наверняка и по-крупному. — Моя дочь говорила мне, мистер Эверс, что она была не слишком любезна с вами. — На лице — густая сетка глубоких морщин. Одет в нечто напоминающее серо-голубой комбинезон, какие носят механики, со множеством карманов и застежек. Однако не похоже было, что он собирается залезть под машину, — комбинезон был из шелковой ткани, и это придавало ему вид мясника, вырядившегося на пикник.

— Она, по-моему, не ребенок, чтобы кидаться камнями, — сказал я.

— Следует, пожалуй, привыкнуть к этому, — возразил он. — Вы бы посмотрели, как она бросается кредитными карточками.

— Замолчи, папочка, не задирайся. Ты можешь произвести на этого лощеного англичанина неверное впечатление. — Она продолжала улыбаться — ей, видно, нравилось все это. Я широко улыбнулся в ответ.

— Вы поклонник «Формулы-1», мистер Кавана? — спросил я, продолжая пересчитывать веснушки на носу его дочери.

— Меррилл. Пожалуйста, называйте меня Меррилл. Не возражаете, если я вас буду звать Форрест?

— О, совсем не Форрест, папа, он — Грецкий Орех, — воскликнула Салли, подмигивая мне. — Он просто чокнутый.

— Пожалуйста, помолчи хоть минуту, Салли, — сказал Кавана, не глядя на нее и внимательно изучая меня. — Нет, Форрест, я совсем не болельщик, хотя и люблю сильные ощущения. Сказать по правде, меня интересуют только деньги. А здесь их целые кучи, а я люблю их запах.

На площадке за его спиной Кен Тиролл махал руками, доказывая что-то Берну Экклстону — руководителю гонок «Формулы-1». Кен показывал рукой на трек, но Берн никак не реагировал, он явно не собирался удовлетворять его просьбу. А позади них ехал на велосипеде загорелый мускулистый полицейский в шортах и в белом шлеме, с висящим на поясе револьвером 38-го калибра. На раме велосипеда была надпись «Полиция», а на руле развевался маленький американский флажок.

— Я раскрою вам маленький секрет, — сказал шепотом Меррилл, наклонившись ко мне. — Одна из моих компаний подрядила на этот сезон людей из итальянской дорожно-строительной компании «Красный путь». Если вы внимательно приглядитесь, то сможете увидеть нашу эмблему на переднем капоте машин — она размером шесть на пять с половиной дюймов. Я считаю это высокодоходным делом. Мы заплатили около полумиллиона долларов за право прикрепить этот небольшой значок на капоты машин. Вы что-нибудь слышали о Дэрволе?

— Дэрвол? — сказал я. — Что-то не могу вспомнить. Нет, похоже, не слышал.

— Ну, о нем мало кто слышал. Дэрвол — это один из наших ведущих строителей на Юго-Западе. Он строит рекреационные системы, курорты, природоохраняющие комплексы.

Салли тем временем смотрела заезды на средние дистанции. И я еще раз убедился, что глаза ее были такого же цвета, как небо Аризоны. У ее отца были такие же глаза, но они выгорели от солнца.

— В Германии и Японии много желающих купить недвижимость, и мы хотим, чтобы их деньги работали на нас здесь, в Финиксе. Я хочу сказать, что мы совсем не провинциалы. Мы участвуем в ряде совместных предприятий с японскими банками и таким образом заполучили иностранных инвесторов. Мы постепенно вводим их в курс того, как делаются дела у нас. Ну, вроде как бы почесываем друг другу спины. Но полагаем, что сейчас наступило время расправить крылья и укрепить наши заморские контакты. — Он еще ближе наклонился ко мне и продолжал доверительно: — Салли говорила, что вы еще недавно водили эти проклятые машины. Раз вы умеете играть в эти игры, почему бы вам не взять на себя руководство командой? Судя по тому, как этот «Красный путь» расходует мои деньги, — он кивнул в сторону ухабистой дорожки, — здесь немалый источник дохода, но получает его кто-то другой. Может быть, я немного избалован, но привык получать хороший доход со своего капитала и думаю, имеются более выгодные возможности вести дело.

— Вас беспокоит судьба ваших вложений? — спросил я.

— Я был бы вам очень благодарен за совет, Форрест. Вы единственный американец, которого я знаю, причастный к этому проклятому спорту. И я не могу отделаться от мысли, что необходимо создать американскую команду. Может быть, вы дадите мне совет, как это сделать?

— Разумеется, но я прежде всего должен знать: о чем вы хотите посоветоваться. Вы собираетесь вложить свои деньги в собственную команду «Формулы-1»?

— О нет, я не собираюсь вкладывать собственные деньги. Только ДДЛ.

— Он имеет в виду — Деньги Других Людей, — вмешалась Салли. — Папа не любит тратить свои деньги.

— Ну, я вкладываю деньги, чтобы получить еще больше денег. Но не в них дело. Я хотел бы иметь собственную команду, вместо нескольких наклеек на капотах. Я мог бы назвать ее «Дэрвол», подобно «Бенеттону» или «Мальборо».

— Вы понимаете, что речь идет об очень крупных капиталах. Я думаю, бюджет «Мальборо» или «Мак-Ларена» превышает сотню миллионов долларов в год. И они получают свои машины от фирмы «Хонда» бесплатно.

— Я это знаю, — сказал он, сжав губы, все с тем же бесстрастным лицом. С площадки раздавался вой гоночных автомобилей — значит, начались утренние тренировочные заезды. Мы выждали, пока прекратится шум — машина одна за другой выезжали на трек.

— Отчасти это — чисто технический вопрос, — сказал я. — В соревнованиях по «Формуле-1» участвует несколько американцев, но работают они в Европе, поскольку именно там находятся автоклавы, аэродинамические трубы и вся остальная техника. Так что, даже если вы соберете американскую команду, вам все равно придется базироваться в Европе, и предпочтительно в Англии.

— Чепуха. Пенске оснащает свою команду «Инди» автомобилями, построенными в Англии. Я не вижу здесь никаких проблем. Заверяю, что и с деньгами не будет никаких проблем. А если есть деньги, подобрать нужных людей будет не так уж трудно, не так ли, мистер Эверс? Не важно — Англия или Тимбукту, — думаю, география не играет никакой роли.

— Чтобы набрать команду, которая смогла бы за два года или даже за пять лет выиграть соревнования на первенство мира, потребуется по крайней мере двадцать миллионов долларов.

— Кто сказал, что мы собираемся выигрывать первенство мира? Я хочу просто участвовать в соревнованиях, а не быть обязательно первым на финише. Ну, а что за проблема у вас с моей дочерью? — Салли при этом улыбнулась.

— Ну я, пожалуй, не назвал бы это проблемой, — сказал я, стараясь говорить дружественным тоном. — Это больше похоже на ребус. Ваша дочь говорила вам, что она расположилась лагерем на моей земле? — спросил я, чувствуя, что приближается критический момент.

Салли изобразила губами — «фиг тебе», продолжая улыбаться. Итак, пока не последовало сильной реакции.

— Поймите меня правильно, Меррилл, — я совсем не против того, чтобы Салли оставалась на моей земле, сколько захочет. Она может целыми днями швыряться камнями, если у нее есть желание, — сказал я.

— Вот видишь, папа? — воскликнула Салли. — Он настоящая дубина. Этот Форрест — форменный остолоп.

— Да ну тебя, помолчи, пожалуйста, хотя бы минуту, — сказал Меррилл, едва шевеля губами. У него была привычка поглаживать себе волосы, когда он говорил. — Вы оба ведете себя как неразумные дети. — Он обнял свою дочь за талию. — Мистер Эверс, Салли сказала мне, что вы претендуете на значительную часть земли по ту сторону Кэрфри. Я скажу вам так: если вы намерены подать жалобу в суд, чтобы доказать свою правоту, то по законам штата Аризона вы сможете рассчитывать на возмещение расходов. Я могу рекомендовать вам, если пожелаете, хорошего адвоката, специалиста по таким делам.

— Салли сказала, что одна из ваших компаний претендует на мою землю?

— Она так сказала? — Скорее всего это была игра света, но мне показалось, что в его глазах загорелся огонек. — Ну что же я могу сказать, мистер Эверс? У меня много разных компаний, и у них много земли. — За нашими спинами вдруг взревела, закашляла и снова умолкла какая-то машина «Формулы-1». — Почему бы вам не зайти как-нибудь к нам домой? Вы принесли бы документы, мы выпили бы, поговорили. Убежден, что мы смогли бы все решить, ведь может оказаться, что мы соседи. У меня много соседей в Финиксе.

— Папа любит держаться поблизости от чужих карманов. Не правда ли, папочка? — сказала Салли, продолжая улыбаться своей широкой улыбкой.

— Боюсь, я так и не научил тебя хорошим манерам, милочка. — Он улыбнулся ей своей обычной деланной улыбкой, сохранив ее и тогда, когда обернулся ко мне. — Она всегда, даже когда была совсем малюткой, была такой хорошенькой, что рука не поднималась ее шлепать. А жаль — наверное, это пошло бы ей на пользу. Послушайте, Форрест, не хотите ли выпить? Я хотел бы узнать, что вы думаете об организации команды. — Он с важным видом откинул голову.

— Боже мой! Меррилл Кавана угощает выпивкой! — раздался за моей спиной самоуверенный голос. Деланная улыбка исчезла с лица Каваны. — Надеюсь, это будет зафиксировано на пленке.

Подошедшему мужчине было лет тридцать пять. Он протянул руку для рукопожатия.

— Приветствую вас. Я — Бобби Робертс. Можно сказать, друг семьи. Я видел вас на прошлогодних гонках, Форрест. Ведь я не ошибся — вы Форрест Эверс? А это Дженни Вебб. Поздоровайся, Дженни.

— Здравствуйте, — сказала Дженни, девица веселая, как птица. У Бобби был вид человека, располагающего деньгами и свободным временем. Он, конечно, член Загородного клуба Юго-Запада Америки: красивый загар, лицо достаточно смазливое, чтобы торговать сигаретами или шелковыми рубашками с рисунком; солнцезащитные очки, поднятые на лоб, белокурые волосы; дружелюбные зеленые глаза, розовая полотняная рубашка, свободные брюки фисташкового цвета. Наверняка он владелец элегантного автомобиля суперкласса, напичканного электронной техникой. Бобби, судя по всему, во всем следовал моде.

И Дженни, увивавшаяся вокруг него, тоже была на уровне. У нее была мордашка, от вида которой может разбиться сердце. Она вполне могла бы быть мисс Канзас или мисс Средний Запад, может быть, даже мисс Вселенная или мисс Млечный Путь. Дженни была самой хорошенькой женщиной, какую я когда-либо видел. Но она смотрела сквозь меня, словно я — пустое место, улыбаясь своей подходящей на все случаи жизни обворожительной улыбкой. Такую женщину несомненно можно было поставить в заслугу Бобби.

— Поглядите, что может кукуруза, — сказал с гордостью Бобби, обращаясь ко всем нам. — Кушай больше кукурузных хлопьев, Салли, и будешь такой же красивой, как Дженни.

— Пошел отсюда, — сказала Салли, продолжая улыбаться. Похоже, я единственный неулыбающийся человек во всем Финиксе, подумал я про себя. Меня все время преследовали воспоминания о Билле Барнсе. Ему, понятное дело, не до улыбок. Глядя на Бобби, я мучительно пытался вспомнить, какое отношение он имеет к Барнсу, была тут какая-то связь, которую я никак не мог уловить. Наконец вспомнил.

— Что-то я давно тебя не видел, Бобби, — сказал, хмурясь, Кавана.

Бобби сделал вид, что не расслышал.

— Если вы хотите что-то узнать о Финиксе, — сказал он, — то не спрашивайте у Меррилла. Он тут всем владеет и, если вы не будете осмотрительны, тут же вам что-нибудь всучит и официально оформит. Если вы хотите что-нибудь узнать об этом городе, спросите у меня. Я вам объясню, где здесь лежат деньги.

— Послушайте, — сказал я, — о чем хотел переговорить с вами Барнс?

— Вот здесь вы меня подловили, Форрест. Если это так важно для вас, то надеюсь и молюсь, чтобы бедняге Биллу стало лучше — тогда вы сами сможете спросить у него.

— Он говорил мне, что у вас была назначена встреча в отеле «Жарден».

— Вас зовут Форрест? — спросила Дженни, морща свой хорошенький носик, — Как лес, где растут деревья?

— Любой мужчина, достаточно взрослый, чтобы носить такие сапоги, милая, — сказал Бобби, кивая на меня, — может называть себя, как хочет. Я сожалею, Форрест, но ничем не могу вам помочь. Если Барнс сказал вам, что он намеревался встретиться со мной, то меня это не удивляет. Он репортер, а вы знаете сами, что репортеры вряд ли скажут, с кем они в действительности хотят встретиться. Билл — мой друг, и очень возможно, он использовал мое имя в качестве ширмы. А может быть, и нет. Как бы то ни было, он ничего не говорил мне. Извините, но мне нужно поговорить с моим другом из команды «Феррари». Был рад познакомиться с вами. — Он отошел.

Маленькая попка Дженни, обтянутая короткими белыми шортами, посылала мне привет, когда ее хозяйка удалялась, покачивая бедрами.

— Если у Бобби имеются друзья в команде «Феррари», — сказал я, — то вряд ли ему нужны враги.

— Может быть, он и не нуждается в них, — ответила Салли, глядя ему вслед и уже не улыбаясь, — но у него врагов очень много, и он постоянно наживает новых.

— Ну, я думаю, вы сможете продолжать ссориться и без меня, — сказал Меррилл Кавана, делая вид, что огорчен и что должен уйти. Он посмотрел вслед Бобби и Дженни, которые завернули на площадку «Феррари». Там стояли столы, накрытые красными скатертями, а официанты были в желтых рубашках с изображением скачущих черных лошадей на нагрудных карманах. — Я пойду в контору «Красного пути», посмотрю, что там делается. — И он пошел, слегка кривоногий, широко расставляя белые ботинки.

Мы с Салли остались стоять и некоторое время молча смотрели друг на друга. На треке раздавался то растущий, то спадающий рев двигателей. Люди, толпившиеся на площадке, обходили нас.

— А теперь скажите мне, мистер гонщик, кто, по-вашему, победит сегодня?

— Вы всегда бросаетесь камнями в людей или это был ваш особый выбор?

— Я бросаю только в грубиянов, — ответила она. — Хотите верьте, хотите нет, вначале вы мне даже понравились. Мне показалось, что вы не похожи на других. Мне так надоели все наши старые задницы. Но мне и впрямь стало противно, когда вы, начав по-дружески, потом вдруг выдали эту глупую историю о том, будто вам принадлежит моя земля. Это ведь даже не смешно, понимаете?

— Если бы вы в течение десяти лет платили налоги за эту землю, вам это также не показалось бы смешным.

— Знаете, Форрест, я в последнее время так устала от людей. Вы такой же, как все, кто окружает меня. Вы знаете, что такое грецкий орех? Это орех с твердой скорлупой, но не настолько твердой, чтобы нельзя было его расколоть. — Она замолчала, глядя на меня. Потом слегка тронула мои скрещенные на груди руки, ее голубые глаза смотрели на меня. — На самом деле это не имеет к вам ни малейшего отношения. Я знаю, что я сегодня слишком нервная. Билл Барнс был мне хорошим другом, и я очень переживаю.

— Да, он тоже говорил о вас.

— Так вы знали Билла? Вы действительно разговаривали с ним? Я думала, вы просто дразнили Бобби. Что же он говорил?

— Он сказал, что вы замкнуты.

— Замкнута. — Салли на мгновение закрыла глаза, а когда снова взглянула на меня, лицо у нее было хмурое. — Да, пожалуй, можно сказать и так. — Она какое-то время смотрела в землю, потом вновь подняла глаза. — Я не знаю, женаты вы или нет, Форрест, но примите совет опытного человека, не следует связываться с замужней женщиной. Вы понимаете, что я имею в виду? Так он так и сказал — замкнутая?

— Хотите увидеть его?

— Я не смогу этого вынести. Говорят, он в сознании?

— Иногда приходит в себя, — сказал я. — Но думаю, вам действительно не стоит заходить туда. Наверное, он уже никого не узнает. И я не узнал бы его.

— Он никогда не говорил о вас. Откуда вы знаете Билла?

— Я его не знал — только видел пару дней назад в редакции газеты в течение десяти минут. Но он мне понравился. Мы договорились пообедать вместе, и он обещал рассказать мне об очаровательной женщине, которая бросается камнями в незнакомых людей.

— Вы более знакомы мне, чем большинству других. И вам нужно избавиться от этих сапог. — Но улыбка на ее лице сразу же сменилась выражением боли. — О Господи, — сказала она, глядя в направлении больницы, — я надеюсь, что найдут негодяя, который это сделал.

— Расследованием занято много работников полиции, — сказал я так, как обычно говорят, когда сказать нечего, но хочется продолжить беседу.

— Да, но они же ничего не хотят знать.

— Но вы же хотите?

— Конечно хочу. Вы еще долго здесь будете?

— Я еще не решил. — На самом деле я давно все решил. У меня уже был билет на утренний рейс в Лос-Анджелес, куда я собирался лететь после гонки, а затем — в Лондон.

— Ну что ж, думайте, — сказала она. — Я хотела, чтобы вы задержались здесь. Выбирайтесь из этого чертова города, который все расширяется и скоро соединится с Лос-Анджелесом. В пустыне запланирована целая сеть улиц, у которых уже есть названия; теперь они ждут только, когда явится строитель и воздвигнет дома. Останется обнести их стеной — и готовы целые кварталы.

— Но эта ваша, или моя, земля действительно прекрасна.

— Папина земля. Непонятно, что делать с городами в Аризоне. Они должны иметь границы, а у Финикса их нет. Судя по вашему виду, Форрест, вам необходимо пожить на свежем воздухе, полюбоваться красками пустыни. Немного погреть свое бледное лицо на солнце. Это вернет вас к жизни.

— А я и не знал, что был далек от жизни.

— Много еще на свете вещей, которых вы не знаете, — сказала она.

Глядя поверх ее плеча, я видел то самое окно в больнице, откуда я недавно смотрел. Окно, соседнее с палатой Барнса.

— Что, например? — спросил я.

— Ну, например, — сказала Салли, — вы раскалываете орех и выковыриваете изнутри его ядро.

— Это не ваше дело.

— Она повернулась и удалилась, растворившись в толпе.

Глава 8

Сегодня воскресенье — день гонок. Добро пожаловать в бункер. Внутри низкого бетонного помещения нечем дышать от дыма сигар и сигарет; мужчины и женщины теснятся, как в лагере для беженцев, не умолкает шум — стук пишущих машинок, телетайпов, принтеров, голосов говорящих разом трехсот человек.

Вверху на стене, на пятнадцати телевизионных экранах, стремительно движется ярко-красное пятно на фосфоресцирующем фоне. Это гоночная машина «феррари» с Жаном Алези.

Вот он вильнул влево и почти опередил Сенну — другое красно-белое пятно. Эти два ярких пятна мчатся теперь бок о бок по главной дорожке. Экран телевизора передает изображение с камеры возле первого поворота, и яркие пятна несутся прямо в объектив. В какой-то момент в самом конце прямой Алези все же обогнал Сенну, проходя по внутренней дорожке. Теперь изображение передает камера, следящая за коротким участком трека перед вторым поворотом. Алези преодолел его и вошел в вираж, а Сенна срезал поворот, стремясь вернуть себе лидерство. Журналист-француз, сидевший рядом со мной, произнес: «Этот маленький сукин сын Эль-Лази, когда подрастет, будет великим гонщиком».

Я не хотел смотреть отборочные соревнования и гонку по телевидению, сидя в бетонном бункере, как это делают спортивные репортеры. Нет, я буду наблюдать с трибуны, как смотрят обычные зрители, заплатившие за свои места.

Есть что-то противоестественное в том, чтобы следить за мчащимися гоночными автомобилями «Формулы-1» по телевидению.

Когда смотришь на экран, это кажется легким занятием. Телевизионное изображение создает иллюзию, что вы сидите за рулем, движетесь очень быстро, но на самом деле машина движется гораздо быстрее, чем представляется вам, потому что вы не ощущаете, как содрогается двигатель в семьсот лошадиных сил, когда маховик начинает вращаться со скоростью тринадцать тысяч оборотов в минуту, как начинают вибрировать педали, рулевое колесо и ваш позвоночник. Телевизор не дает вам ощутить мощь разогревшегося мотора, его рева, силы тяжести, возрастающей вдвое, втрое, в четыре и в пять раз и бросающей вас взад-вперед, из стороны в сторону. Вы не чувствуете, как ветер бросает вам в лицо тучи песка, не вдыхаете запаха выхлопных газов. Вы не улавливаете момент, когда машина уже на самом пределе и передние колеса начинают отрываться от дорожки, и автомобиль начинает терять управление. Необходимо выжать еще немного скорости, чтобы вернулась устойчивость, а если она не вернется на ближайших десяти футах, то машина неминуемо врежется в бетонный барьер, находящийся на расстоянии одной тридцатой секунды пути.

Телевидение не дает вам представления о сверхскоростях, когда каждая секунда распадается на тысячу микросекунд, не дает возможности ощутить трения резиновых покрышек по бетонному покрытию.

Я подумал, что, сидя на трибуне, смогу получить более полное впечатление о гонке.

Мне повезло: как журналист я имел право занять любое место на любой трибуне, если оно свободно от платных зрителей. Таким образом, мне не пришлось заплатить двести долларов только для того, чтобы убедиться, что с главной трибуны напротив ангаров гоночная дорожка совсем не видна. И если вы не сидите в первом ряду, перегнувшись через бортик, вы сможете увидеть только макушки шлемов гонщиков, когда они проносятся мимо. Даже на поворотах видна лишь минимальная часть трека. А кроме того, отсутствуют табло с результатами гонщиков, а мегафоны настолько маломощны, что невозможно расслышать ни единого слова. Поэтому зрители вообще не могут понять, что происходит, какое время показали гонщики, какова скорость той или иной машины, за исключением одно-го-двух лидеров. Достаточно пробыть час на трибунах, и становится ясно, почему здесь так мало народа. Если вы не захватили с собой портативный телевизионный приемник, вам лучше не пытаться следить отсюда за гонками.

Может быть, стоит разыскать того человека, который строил эти трибуны для того, чтобы наблюдать страусиные бега.

Я вернулся обратно в бункер «смотреть» гонки. Прокуренное, шумное помещение бункера, занятое журналистами со всех концов света, «ведущими репортаж с гоночного трека», освещалось яркими длинными лампами дневного света, напоминая подземный школьный класс во время изучения какой-нибудь исторической битвы — Фермопил или Окинавы. Это было обширное, казавшееся пустым помещение, несмотря на ряды старых школьных столов с коричневыми пластмассовыми крышками и металлическими складными ножками. Столы были заставлены пепельницами, пластмассовыми кофейными чашками, репортерскими портативными компьютерами и пресс-релизами. Безмолвные телевизионные экраны на стене показывали происходящее на треке, а несколько минут спустя уже распечатывались бюллетени с информацией о результатах заезда и с изложением интересных фактов. Их аккуратно раскладывали в папки, систематизируя по категориям и времени выпуска.

Возник вопрос для моей статьи: «Если эти гонки предназначались не для зрителей, которые не могли их видеть, и не для журналистов, которые следят за ними только по телевизору, то, спрашивается, — для чего все это?»

И что я вообще здесь делаю? Вот почему я не очень-то хотел возвращаться в бункер. И дело не только в том, что телевизор создавал преграду между мной и гонками. Я имею в виду ту преграду, которая существовала между мною и журналистами, между тем, чем я сам был недавно и тем, кем я стал теперь. Я был гонщиком, а стал лишь еще одним бумагомарателем, из тех, что питают своими опусами факсы, страницы газет и экраны телевизоров. Сейчас я изображаю одного из них, и в результате создается неудобная ситуация.

— Рад видеть вас, Форрест! Что нового, Форрест? — говорят они мне, не отрывая глаз от экранов и не ожидая ответа. И они не получают его.

А тем временем победил Сенна. Ему тридцать лет, он на год моложе меня, он владеет шестью языками, он не смотрит телевизор, боясь испортить зрение. Сенна, который так натренировал свое сердце, что может, если есть необходимость, снизить пульс на пять ударов в минуту ниже нормы. Сенна, которому платят более миллиона долларов за каждую гонку. Сенна, который всюду возит с собой Библию и читает ее в самолете. Сенна, который трижды побеждал в международных соревнованиях.

Вечером, когда команды гонщиков загнали свои машины на платформы и на большие транспортеры, чтобы отправить их в аэропорт и обратно в Европу, когда журналисты и болельщики толпилась в международном аэропорте Финикса, спеша зарегистрироваться до начала рейса, я сидел за столом Барнса в редакции газеты «Финикс сан», пытаясь возродить в себе интерес к гонкам, которые ушли для меня в прошлое.

…Барнс тем временем умирал…

Я написал: «Сегодня по улицам Финикса с бешеной яростью носились в общей сложности тридцать тысяч лошадиных сил, и закончилось это с такой же степенью предсказуемости, с какой яблоко должно было упасть на лысину Ньютона».

Абзац, с красной строки.

«Нынешний кризис гонок „Формулы-1“…»

Какой кризис? У них столько денег, что не сосчитаешь, и четыре миллиарда телезрителей за сезон.

Нужно начать иначе. Мне надо найти заход.

Я начал перебирать клавиши компьютера. Что за черт, посмотрю-ка я заметки Барнса. Может быть, найду там какую-нибудь зацепку, деталь местного колорита, чтобы оттолкнуться от нее. Я нажал клавишу «Д» — «Дневник» Барнса.

На экране — ничего. Я попробовал снова. Опять неудача. Я хотел узнать что-нибудь о компании «Эмпайр», название которой я видел на дверце заехавшего на мою землю грузовика. Я думал узнать, что выяснил Барнс насчет этой компании, какое расследование он вел, над какой статьей работал.

Но ничего не получалось. Я попытался несколько раз, но безуспешно.

В шесть часов вечера в воскресенье большая мрачная комната редакции «Финикс сан» пустовала. Только кое-где сидели за компьютерами, глядя в мерцающие экраны, пять-шесть журналистов с бледными лицами.

Я подошел к одному из них:

— Простите… — Он поднял голову, и его мальчишеское лицо сморщилось — он был недоволен, что его оторвали от работы, и судорожно пытался вспомнить, кто я такой.

— Что случилось? — спросил он и почесал грудь под майкой, на которой было написано «Ни дерьма, ни цветов». Ему было лет двадцать шесть — двадцать семь. На экране его компьютера светились отдельные фразы статьи, которую он писал.

— Не могли бы вы помочь мне с компьютером, — сказал я, показывая на письменный стол Барнса.

Он посмотрел на пустой экран телевизора и отодвинутый стул, на котором я сидел.

— Что? Это ведь стол Барнса.

— Меня зовут Форрест Эверс. Барнс разрешил мне пользоваться его столом на время, пока я пишу небольшую статью о гонке «Формулы-1». Вероятно, я нажимаю не те клавиши, — но я не могу вызвать из памяти компьютера его заметки.

— А зачем вам читать его заметки? — Он еще не успел рассердиться, но по выражению его лица было видно, что он уже недалек от этого. — Заметки журналиста — это как нижнее белье, — сказал он. — Это нечто сугубо личное, интимное и часто довольно мерзкое. Это не показывают кому попало. Что вы на это скажете?

— Да ничего особенного. Только заметки Барнса были здесь, когда он мне их показывал, а теперь их нет.

— Может быть, он стер их. Большинство журналистов не любят, когда кто-нибудь читает их записи.

— Но он уже не вернулся.

Он молча смотрел на меня.

— Через полчаса после нашей встречи Барнс подорвался в машине.

— Я Кэвин Тэрнбалл, — сказал он, протягивая мне руку. Жители Финикса любят пожимать руки при всяком удобном случае. — Давайте-ка посмотрим.

Тэрнбалл наклонился над клавиатурой компьютера.

— Барнс назвал вам свое кодовое слово?

— «Салли», — сказал я.

Тэрнбалл нажал кнопки на клавиатуре. Он попробовал несколько комбинаций, в разных сочетаниях, но на экране было по-прежнему пусто. Появлялись тексты старых статей Барнса, какие-то номера телефонов, адреса, но заметок не было.

— Не мог ли кто-нибудь стереть его заметки с другого компьютера? — спросил я.

— Нет, если им не был известен код Барнса. А я думаю, что никто, кроме самого Барнса, вас, и, может быть, главного редактора, не мог его знать. Если только не предположить, что есть какой-нибудь искусник, имеющий доступ к общей компьютерной системе. Но если действительно заметки Барнса стерты, то я на девяносто процентов уверен, что кто-то подходил к столу Барнса, чтобы уничтожить их. — Он посмотрел на меня и с типичным для репортера любопытством спросил: — Вы завтра уезжаете в Лондон, Эверс?

— У меня билет на завтрашний рейс, Кэвин. Но я, вероятно, еще задержусь. А что вы знаете о баре «Красный петух»?

Глава 9

В Финиксе даже в марте солнце очень жаркое, и в Солнечную долину стекаются американцы отовсюду — даже из Мэна и Алабамы. Они приезжают погреть свои кости в горячих лучах зимнего солнца, здесь их кожа приобретает коричневато-канцерогенный оттенок, а кровь быстрее струится по жилам.

С наступлением весны богатые отправляются в Аспен, Джексон-Хоул и в Лондон, а остальные запираются дома и включают кондиционеры.

Но зато зимой все, как богачи, так и бедные, отправляются в Финикс. Миллионеры прилетают сюда из Сан-Франциско, чтобы включиться в спутниковые системы связи, передающие сообщения и приказы о перемещении миллиардов долларов.

Овдовевшие и разведенные женщины из Миннесоты приезжают со своими чековыми книжками и фотографиями детей, у которых уже растут собственные дети. Промышляющие частным образом пилоты прилетают из Майами, чтобы возить торговцев недвижимостью, а из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса дельцы, желающие урвать свою долю от потока наркотиков, текущего из Мексики и Южной Америки.

Мафиозные боссы прилетают на собственных реактивных самолетах из Чикаго, чтобы отдохнуть, проверить, как обстоят дела на их немногих легальных предприятиях, и организовать местную проституцию. Они привозят с собой жен, любовниц, родственников, а также кое-кого из своей обслуги — чтобы поливать лужайки перед домом и наводить порядок среди девиц. Заезжают на своих дешевых автомобилях в Диснейленд рабочие автомобильных предприятий Детройта. Они притормаживают здесь, чтобы пообедать в самых дешевых (плюс бесплатная стоянка!), хотя и под палящим солнцем, но полностью оборудованных закусочных.

Банкиры, бизнесмены, мастеровые и владельцы похоронных контор слетаются со всех сторон, если процветает бизнес, но даже если процветанием и не пахнет, все равно здесь всегда можно насладиться игрой в гольф.

Откуда-то издалека донесся невнятный голос громкоговорителя, называвшего фамилии пар и четверок, готовых начать партию в гольф. Я повернулся в постели и открыл глаза. Отделенный девяноста миллионами миль от самого быстрорастущего города в Америке, единственный источник света для Земли посылал свои лучи, которые, проникая сквозь тяжелые портьеры в моей комнате, оставляли на них ярко-белые полосы.

Время вставать.

Как и любой одинокий мужчина, выполняю привычные процедуры — принимаю душ, бреюсь, натягиваю желтые носки, включив для развлечения радио. На теле у меня несколько шрамов. Один — длинный багровый — на голени. Я заработал его на гонках «Формулы-3» во время аварии, когда полетела передняя ось. На спине неровное пятно размером с полудолларовую монету — шаровой шарнир вылетел из полуоси и ударил мне в спину где-то рядом с почкой. Но если не учитывать старые ушибы и шрамы, в моем теле очень мало лишнего, хотя должен признаться: с тех пор, как перестал участвовать в гонках, я поправился на семь фунтов. Сам бы я этого, может, не заметил, если бы не весы.

Когда я еще соревновался в «Формуле-1», то думал, что, выйдя в отставку, буду вести роскошный образ жизни в обществе веселой и общительной женщины. Я мечтал о плавательных бассейнах, игре в теннис в загородных клубах, обедах с друзьями в дорогих ресторанах. Мне рисовались путешествия в райские уголки, созданные для изощренного вкуса богачей в странах третьего мира, ночные купания нагишом на Таити.

Ничего подобного не произошло. Едва я отошел от гонок, как стал быстро опускаться. Я слишком много ел и много пил, полагая, что таким образом отмечаю свое освобождение от суровых правил «Формулы-1», которые ограничивают в пище и категорически запрещают алкоголь, так как каждая лишняя унция веса сказывается на вашем зачетном времени, а каждый глоток спиртного может замедлить вашу реакцию на решающую полтысячную долю секунды. Итак, когда я перестал водить гоночные машины, я пил и ел вдоволь все, что хотелось, пока в один прекрасный день не увидел в зеркале свою обрюзгшую физиономию. Щеки и шея у меня обвисли, под глазами появились мешки. То уже было не празднование, а полное падение.

Тогда я стал делать приседания, отжимания и всякие другие упражнения, о которых даже слышать тошно, не говоря уж о том, чтобы их делать. Я проделывал эти упражнения каждое утро ради того, чтобы почувствовать, что я смогу вернуться на трек, если захочу. Хотя и знал, что уже никогда не буду гонщиком. Но зато теперь я могу чувствовать себя в форме, думал я, делая гимнастику в своей комнате, оборудованной кондиционером. Я раздвинул занавески, и солнечные лучи хлынули на голубой ковер на полу. Барнс уже лишился ног, а теперь, как сообщили в утренних газетах, чтобы избежать гангрены, ему ампутировали и руки. Как должен чувствовать себя человек, думал я, считая отжимы, который повинен в том, что у другого человека оторваны ноги? Во имя чего он пошел на это?

Я взял газету с собой на завтрак, я пришел поздно, и жены с детьми уже плескались в дальнем большом бассейне, в то время как их мужья в шортах и майках, с волосатыми ногами, похожие на школьников-переростков, собрались в конференц-зале на совещание по вопросам сбыта. Окна в зале остались открытыми, и я слышал, как кто-то с жестким американским акцентом, напоминающим голос президента Джорджа Буша, кричал в микрофон:

— Ну что же, ребята, давайте еще раз пересмотрим нашу политику цен в юго-западном регионе, хорошо?

Ладно, я знаю, что наши проценты очень высоки, на двадцать два процента выше, чем в прошлом квартале. Да, мы знаем, что это очень много, а сейчас здесь кризис. Никто никогда не говорил вам, что это будет легко. Но если вы обеспечите сбыт, я гарантирую вам шестипроцентные комиссионные. — В голосе оратора послышались новые доверительные ноты, и я представил себе, как он наклонился к микрофону. — Но я знаю, — продолжал он, — и вы тоже знаете, что не удовольствуетесь тем, что будете получать по шесть процентов комиссионных. Если вы хотите только выполнить задание, вам лучше собрать свои чемоданы, и скатертью дорога. Этого теперь уже недостаточно. Это полный провал. А победит тот, кто готов лезть из кожи вон, и я убежден, что такие здесь есть, они в этой комнате, — потому что наша компания намеревается побить рекорд, объяснить стодвадцатипятипроцентный уровень комиссионных и выиграть Серебряный приз за ежегодный выпуск машины «линкольн-континенталь», так как мы готовы запустить шесть новых конвейеров.

Оратора проводили аплодисментами, и мужья принялись обсуждать возможность вылазки в Мексику.

Хорошенькие женщины в ярких платьях ходили среди столиков на затененной террасе, и солнечные лучи бросали блики на свежие белые скатерти. Я позавтракал и выпил превосходный черный кофе, просматривая газету и обдумывая предстоящие на день дела.

На первой странице газеты, под кричащими заголовками, сообщалось об аресте Дика Эсмонда — мелкого уличного торговца. На плохой фотографии был изображен человек с пухлой физиономией, с тщательно причесанными волосами, в парадной белой рубашке и с заломленными за спину руками в наручниках. Он стоял в окружении полицейских с серьезными лицами. Мелкий уличный делец, говорилось в газете, — принимает пари, занимается мелким мошенничеством — например, продает бруски полированного свинца под видом серебра. Если потребуется, может найти ребят, которые проучат, кого следует. Вот как, имеет такие знакомства. Это же тот самый ублюдок, который сказал Барнсу, что у него имеется горячая информация, и назначил встречу в отеле «Жарден».

Величайшая охота за убийцей за всю историю Финикса закончилась сегодня: Дик Эсмонд явился со своим адвокатом в помещение полицейского управления Финикса — Вест-Вашингтон 620, — и заявил, что это он взорвал машину с лучшим журналистом года, сотрудником газеты «Феникс сан» Биллом Барнсом.

Барнс завоевал национальную известность, когда опубликовал серию статей в этой газете о коррупции в законодательном собрании штата, упомянув имя местного предпринимателя Меррилла Каваны в связи со взятками. В начале года Барнс был признан лучшим репортером Аризоны.

Он находится в реанимации Центральной больницы Финикса с четверга, и его состояние продолжает оставаться критическим. У журналиста оторваны обе ноги и часть правой руки, а этим утром хирурги, пытаясь приостановить заражение крови, ампутировали и левую руку.

Полиция Финикса разыскивала Эсмонда сразу после взрыва, так как, судя по информации газет, Барнс назвал имя Эсмонда, мафию и компанию «Эмпайр» еще до того, как потерял сознание. Когда он попал в больницу, он уже не мог говорить.

В кругах, близких к генеральному прокурору, говорили, что адвокат Эсмонда предложил сделку: предлагалось, в обмен на снисхождение, убедить Эсмонда рассказать, кто в действительности стоял за организацией покушения на репортера. Следователи по этому делу утверждали, что у Эсмода не было никаких личных причин ненавидеть Барнса и что, по-видимому, он был просто наемным убийцей, но никаких подробностей об этом не было опубликовано.

Не подлежит сомнению, что полицейское расследование — это искусство и настоящая наука. Полицейские Финикса, конечно, знали, что делают. Но мне кажется странным этот торг с убийцей в надежде получить от него взамен показания. Какого рода сведения они хотели получить? Меня интересовало расследование, которое вел Барнс.

В другой статье выдвигались две версии: одна состояла в том, что кто-то нанял Эсмонда, чтобы отомстить журналисту, опубликовавшему нежелательные для широкой огласки факты. Если принять эту версию, то в деле могла быть замешана половина всех мошенников Аризоны. Барнс был очень плодовитым журналистом. Но этот вариант был лишен смысла. Убийство репортера могло бы выглядеть как месть, но это не могло ничего изменить, раз материалы были опубликованы, зато вновь поднялся бы шум вокруг этого дела. Видимо, была какая-то иная причина. Я должен ее узнать. Но как это сделать?

Если я отложу встречу с адвокатом по поводу моей земли, назначенную на вечер, то смогу заглянуть в «Красный петух» во время ленча — как раз тогда, когда Барнс хотел прийти туда.

У меня масса времени. Я смогу спокойно допить свой кофе и разузнать, над чем работал Барнс последние недели. Что он такое раскопал, из-за чего ему подложили шесть динамитных шашек?

Когда я выходил, портье за стойкой в вестибюле остановил меня и вручил письмо — в него был завернут камень.

«Форест (или правильнее — Форрест?), как насчет того, чтобы поменять удовольствия бассейна отеля „Билтмор“ на песок, грязь, кактусы, коралловых змей, москитов и ящериц? Ваша это земля или моя? Второе и последнее послание. Салли. Тел. 271 82 98».

«Ваша земля или моя». Я знал, что мои права в Лондоне были оформлены основательно и что земля принадлежит мне. Но с другой стороны, она уже обосновалась на этом участке, и нельзя было исключить возможности какой-нибудь юридической пакости. Мне было интересно — видела ли она имя своего отца в газете? Салли была упрямой и колючей, но я был рад получить от нее весточку.

Я сдал свой «бьюик» обратно в прокатную контору, извинившись за дыру в лобовом стекле.

— А, не беспокойтесь об этом. — Девушка, принимавшая машину, отбросила волосы со лба, даже не подняв глаз. — Такое постоянно случается.

Я взял теперь напрокат другой автомобиль — эта модель называлась «бьюик-реатта». Она напоминала катер, поставленный на колеса. Изящная отделка хромированными деталями. Хороший ход. В общем, солидная машина. Но, Боже мой, как я скучаю по одноместному гоночному автомобилю, в котором всем своим телом ощущаешь вибрацию и тряску.


Бар «Красный петух», как и большая часть города, расположен на аллее. Рядом с Индейской школой, между магазином спортивных товаров и порнографии, где охотно дают напрокат видеокассеты желающим поглазеть на девиц с голыми грудями чудовищных размеров.

В помещении бара, с интерьером, выдержанным в черно-серых тонах, характерных для местного стиля восьмидесятых годов, работает кондиционер. Ковры, зеркала с затемненными стеклами, у стойки бара вращающиеся стулья, обитые черной кожей с вытисненным на спинке изображением маленького красного петуха, за все это здесь взимается дополнительно пятьдесят центов за каждую выпивку. В двенадцать тридцать, когда мои коллеги-журналисты захлопывают свои дорогие блокноты и отправляются в облюбованный ими кабинет отеля «Билтмор» на ленч из сандвичей и лимонада, здесь в задней комнате обычно остается только пара завсегдатаев, пытающихся пересидеть друг друга, — они раскачиваются на стульях, стараясь сохранять прямую осанку, — да еще любители поиграть в бильярд.

Я вошел и окинул взглядом публику. Трое в джинсах и спортивных рубашках пили пиво — они мельком взглянули на меня и, утратив интерес, снова отвернулись. Еще двое — в конце зала — могли бы сойти за водителей грузовиков. Высокий человек пижонистого вида стоял в одиночестве у края стойки. Все они не проявили ни малейшего интереса ко мне.

По радио передавали песни братьев Невил — голоса у них глубокие, как река Миссисипи: «Братец Блад, братец Блад — мы едины по духу, мы из одного теста».

Я заказал у бармена стакан лимонада, чем поверг его в уныние.

— «Мы оба из одной воды, из одной любви…»

Я поздоровался со смуглым тощим человеком, сидевшим рядом со мной у стойки.

— Кто вы такой, черт побери? — спросил он.

— Я друг Билла Барнса.

Это был высокий тощий человек с маленькими карими глазами, близко посаженными к длинному тонкому носу. На волосатой руке — золотой браслет с часами. Он посмотрел на свои именные часы.

— Насколько я знаю, у Барнса было не много друзей. Если бы их у него было много, он бы не попал в такой переплет. Фрэнки…

Один из тех, кто сидел в дальнем конце бара, отодвинул стул и подошел к нам. На нем была темно-синяя рубашка с короткими рукавами, что давало возможность демонстрировать мускулы. У него были ясные глаза и быстрая улыбка, обнажавшая ряд блестящих белых зубов.

— Фрэнки, этот парень говорит, что он друг Билла Барнса. — Он снова повернулся ко мне. — А ты кто? Детектив, полицейский или еще один репортер?

— Здесь заведено, — сказал Фрэнки, подаваясь ко мне, — что репортеры заказывают нам выпивку.

— У вас тут бывает много репортеров? — спросил — я, подав знак бармену.

— У нас тут их всегда полно, — ответил Фрэнки, — они приходят сюда проникнуться местным колоритом. Налей мне, пожалуйста «Блади Шейм», Макс, — сказал он бармену. — Они думают, что у нас есть связи.

Бармен налил в стакан томатного сока, добавил хрена, лимонного сока и ворчестерского соуса и аккуратно поставил на стойку.

— Еще одну шипучку, Макс, — сказал высокий худощавый мужчина. — И немного «Чарльза Лоуренса», — добавил он, глядя на бутылки позади бара. — Коль скоро нас спрашивают про Барнса, мы должны быть на высоте. — Бармен поставил на стойку перед ним высокий бокал с шипучей жидкостью.

— Барнс часто сюда заходил?

— Да, частенько. Он постоянно отыскивал здесь новый материал для своих очерков. За ваше здоровье, — сказал он, поднимая стакан.

— Привет! — ответил я. — Над чем же он работал в последнее время?

— Послушайте, — сказал Фрэнки с едва заметным бостонским акцентом. — Давайте сразу поставим точки над «i». Прежде всего знайте, что, когда по телевизору сообщили о взрыве, в баре все возликовали. Мое личное мнение, что этот парень был патентованным сукиным сыном. Я знаю, что он писал классные статьи, но обидел много хороших людей. — Он отхлебнул из своего стакана, и томатный сок окрасил его белые зубы, — У нас не клуб любителей Барнса. Он был одиночка, и тому были свои причины.

— Не был, а есть, Фрэнки. Он ведь еще не умер. Знаешь, — сказал Чарльз, глядя мимо меня на дверь, как будто ожидая, что кто-то войдет, — многие считают, раз кого-то взорвали, значит, это дело рук мафии. Когда что-то случается, все говорят о мафии.

— Барнс говорил после взрыва, что это дело рук мафии. А вы можете утверждать, что она здесь ни при чем? — спросил я.

— Я ничего не утверждаю, но смотрите, что получается, — произнес он, подняв брови. — Динамит? Как будто это ограбление почтовой кареты бандитами! Предположим, здесь замешана мафия, хотя лично я так не думаю. Но никто из профессионалов не станет возиться с динамитом. Это слишком неудобно и непредсказуемо. Сейчас обычно пользуются пластиковыми бомбами. Немного семтекса, как они это называют, и полный порядок. Кроме того, — продолжал Чарльз, — мафия, безусловно, довела бы дело до конца — уничтожила бы исполнителя. Этому парню, который взорвал Барнса, — он взглянул на свои блестящие остроносые ботинки, — не пришлось бы разгуливать по улицам. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Вы уже говорили об этом кому-нибудь?

— Да, раз пятьдесят. Но есть и другая сторона. До сих пор еще не было случая, по крайней мере у нас в городе, чтобы от рук мафии пострадал репортер. Стоит вам пристукнуть одного журналиста, как тут же неизвестно откуда появляется их целая толпа. Разве не так, вы ведь тоже из их проклятого племени?

— Пожалуй, что да, — подтвердил я. — Значит, вы, ребята, голосуете за мафию?

Они улыбнулись.

— Видно, вы не здешний, — сказал Фрэнки, — хотите, я дам вам один совет?

— Давайте.

— Здешнее солнце чудодейственно действует на кожу. Выставьте ваши сапоги на солнце, и за два-три дня их кожа станет совсем гладкой.


Когда после полумрака, царившего в помещении «Красного петуха», я вышел на улицу, где светило яркое, палящее полуденное солнце Финикса, мои глаза не сразу приспособились к свету. Окружающий мир как будто постепенно приобретал привычные очертания, отдельные его детали вначале расплывались. Рядом с баром стоял большой грузовик. Солнечные лучи отражались на переднем стекле и били мне прямо в глаза. Я сразу вспомнил того здоровенного ковбоя, который пытался выгнать меня с моей земли, потому что на дверце грузовика была нарисована белая звезда, а внизу надпись «Эмпайр».

Глава 10

— А, каштан, — раздался в трубке ее радостный голос. — Откуда вы?

— Я нахожусь рядом с баром «Красный петух», и прямо передо мной стоит серый грузовик с надписью «Эмпайр».

— Странное занятие для взрослого человека — рассматривать грузовики.

— Я получил вашу записку с завернутым в нее камнем…

— Хорошо, молодец. Я не знаю, в чем тут дело, Эверс. Я даже не уверена, нравитесь ли вы мне, но у меня такое чувство, будто мы давно знакомы.

— Я подумал, что вы, наверное, что-нибудь знаете об этом грузовике.

— О грузовике? Эверс, ей-богу, с вами разговаривать — одно удовольствие. О каком грузовике вы говорите?

— Я подумал, может быть, вы знаете, кто его водит?

— Господи, похоже, что вы строите из себя детектива. Поздравляю вас. Вы разыскали грузовик компании «Эмпайр» и вне себя от восторга. У этой фирмы не менее пяти десятков таких грузовиков.

— А зачем им столько?

— Черт их знает. Это очень большая компания, Форрест. Если вас интересует «Эмпайр», спросите о ней у Бобби Робертса. Он, кажется, что-то делает для них. Я имею в виду, что он у них в штате, но в каком качестве — не знаю. Вы звоните мне по поводу моей записки или это деловой звонок?

— Похоже, сегодня у вас хорошее настроение.

— Да. Я как раз собиралась выйти из дома.

— Из фургона, что ли?

— Из своего дома. В фургоне нет телефона.

— А нет ли у вас номера телефона Бобби Робертса?

— Есть. — Она продиктовала.

— Видно, вы хорошо знакомы с Бобби.

— Даже слишком хорошо. Мы были помолвлены.

— Простите, я не знал.

— Не надо извинений — это было давным-давно, много лет тому назад. Если будете говорить с ним, спросите его про Билла.

— Про Билла?

— Да, про Барнса. Он, конечно, будет вам врать. Но от него вы узнаете гораздо больше о грузовике компании «Эмпайр». Ну, я опаздываю. Увидимся.

— Когда же увидимся?

— Ну наконец-то. Скажите сами — когда.

— Сегодня вечером у меня встреча с юристом по поводу выселения с моей земли незаконных поселенцев. Может быть, завтра?

— Завтра после полудня. Где?

— На вашей или моей земле. Может быть, вы покажете мне кактусы?

— Вы умеете плавать?

— Конечно.

— Тем хуже. Жду вас к двум часам у фургона.


— Офис мистера Робертса, — ответил мне женский голос. — Чем вам можем служить? — Так протяжно и неторопливо говорят жители провинций. Южнее Мемфиса, где люди не привыкли торопиться.

— Я хотел бы сегодня встретиться с Бобби.

— Разрешите узнать — с кем я говорю? — Она произнесла это как «гоовоорю».

— Форрест Эверс. Я познакомился с мистером Робертсом на этой неделе на гонках «Формулы-1».

— Сожалею, мистер Эверс, но в это время мистер Робертс обычно не бывает в офисе. Как мы могли бы связаться с вами?

— Я остановился в отеле «Аризона Билтмор». Мистер Робертс еще вернется сегодня в офис?

— На этот вопрос я не могу вам ответить. Это зависит от того, насколько Бобби наберется за ленчем. Он обычно крепко закладывает по вторникам.

— Мне кажется, вы не очень симпатизируете своему шефу?

— Мистер Робертс — совершенное дерьмо. — Она произнесла это как «деррьмо».

— Вы передадите ему, что я звонил?

— Подождите минуту, мистер Эверс, я сейчас свяжусь с мистером Робертсом.

Я подождал.

— Мистер Робертс просит передать, что сможет вас принять в четыре пятнадцать.

— Мне сильно повезло.

— Не рассчитывайте на это, — сказала она.

Я постоял, разглядывая серый грузовик, затем порылся в кармане джинсов, нашел еще одну монету и набрал другой номер.

— Джудит?

— Да.

— Говорит Форрест Эверс. Я звонил вам на прошлой неделе насчет своей земли — десять тысяч акров к северу-востоку от Кэрфри.

— Да, помню. Вы считаете, что на вашу землю покушается Кавана. Мы провели большую работу, расследуя ваше дело. Вы звоните из Лондона?

— Нет, я все еще в Финиксе и хотел бы встретиться с вами. Когда вам было бы удобно?

— Я сейчас как раз свободна.

— Где вы находитесь?

— На маленькой аллее возле Индейской школы.

— Это в пяти минутах езды от меня.

За пять минут езды на машине в Финиксе в дневное время вы можете проехать три мили. Возможно, жители города спят в это время. Изредка кое-где на улицах встречаются машины. Дважды я видел автобусы. Но вообще-то город как будто дремлет под знойными лучами солнца. Словно он когда-то был обитаем, но сейчас полностью опустел. Единственный признак жизни — мигающие уличные светофоры: красный, затем зеленый и снова красный.

Офис компании «Берман, Сискин и Виктор» находился на верхнем этаже высотной башни из стекла и стали. Над входом в здание шестифутовыми хромированными буквами было написано — «Новый век».

В глубине вестибюля, облицованного сияющим розовым мрамором, находились кабины лифта. Дверцы одного из них были открыты — не исключено, что он дожидался посетителей с прошлой субботы. Я нажал кнопку самого верхнего — девятнадцатого этажа, откуда, должно быть, открывается чудесный вид на все стороны света.

В офисе Джудит Берман стоял широкий старомодный дубовый стол, заваленный скоросшивателями, толстыми томами и бумагами. Здесь же находились три компьютера. В большой комнате, застланной серым ковром, стояло еще четыре стола, но все они пустовали.

— У нас обеденный перерыв, но я стараюсь обходиться без обеда. Придвигайте стул, — сказала Джудит. Я сел на вращающийся стул возле ее стола. Мне, привыкшему к тесноте лондонских контор, было удивительно видеть столько свободного места.

— Похоже, у вас хватает площади для расширения штата, — сказал я.

— Большую часть своей работы мы ведем на основе частных контрактов, так что многие наши сотрудники работают в других местах. Но места у нас действительно достаточно, пожалуй, больше, чем нужно. Мы разрабатывали финансовую смету для этого здания и оформляли всю юридическую часть, — сказала Джудит, — да так здесь и остались. Тут снимают помещения одиннадцать фирм, но осталось место еще для ста пятидесяти. Когда вам, мистер Эверс, скажут, что Финикс — растущий город, относитесь к этому с известной долей скепсиса. После того, как разразился скандал со сберегательными и кредитными банками, бум в городе, как вода, ушел в песок, оставив многих людей на бобах. — Она откинула назад голову и сделала жест загорелой рукой, как будто охватывая все три тысячи квадратных футов офисной площади, а заодно и пустыню снаружи. — В Финиксе, мистер Эверс, много свободных помещений для офисов. Если вы захотите арендовать, я могу предложить вам любые двенадцать тысяч футов — въезжайте хоть завтра. — Джудит Берман была женщиной невысокого роста, с короткими кудрявыми волосами и славной улыбкой, которая освещала ее лицо. В общем, совсем не та седовласая леди, которую я представлял себе, разговаривая с ней по телефону. У нее были большие зеленые глаза, но не они привлекали мое внимание.

— Я вижу, вы загляделись на мой бюст, — сказала она. На ней была облегающая черная блузка.

— Думаю, на него трудно не обратить внимание.

— Понимаете, я сама выбрала для себя такой стиль. Конечно, я могла бы носить бесформенные кофты и ходить ссутулившись. Но откровенный стиль имеет и некоторые преимущества, когда обращаешься к присяжным. У женщин это часто вызывает симпатию, а мужчины слушают меня затаив дыхание. Итак, мистер Эверс, вы хотели поговорить со мной о вашей земельной собственности? — У нее был слегка хрипловатый голос.

— Мои документы находятся в Лондоне, но…

— Да, вы говорили. Но не беспокойтесь об этом. Я сняла копии в городском архиве. Вы когда-нибудь разговаривали с душеприказчиками вашей матери, мистер Эверс?

— Я даже не знаю, кто они. В Лондоне с ними имеет дело юридическая контора «Кокс, что-то еще и Кокс».

— «Кокс, Карлтон и Кокс». Мистер Эверс, вам обязательно нужно поговорить с ними, ибо все, на что у вас имеются ныне права, — это примерно половина того, что принадлежало вам ранее.

— Я не понимаю, в чем дело, — я ведь исправно платил налог…

Джудит задумчиво посмотрела в сторону западного побережья.

— Люди обычно думают, что право на владение землей — это навсегда, и она должна принадлежать им вечно. Но на самом деле, мистер Эверс, часто случается, что владельцем вашей земли становится кто-то другой.

— Да что вы говорите?

— Не заметили ли вы, что налог с определенного времени неожиданно изменился?

Я минуту подумал.

— Да, примерно пять лет тому назад налог вдруг снизился примерно на двадцать — двадцать пять процентов.

— Вам это не показалось странным?

— Нет, ведь налоги всегда меняются — то растут, то снижаются.

— Может быть, они снижаются в Лондоне или где-нибудь еще, но должна сообщить вам, что последнее снижение налогов в США имело место в 1776 году.

— Неужели?

— Я хочу вам сообщить, что душеприказчики имущества вашей матери примерно пять лет назад продали пять тысяч акров вашей земли компании под названием «Развитие воздушных сообщений», которая приобрела эту землю от имени штата Аризона для строительства аэропорта. Правда, он так и не был построен.

— Никто никогда не говорил мне об этом. Но если штат собирался купить эту землю под строительство аэропорта, то почему он не обратился прямо ко мне?

— Потому что штату эта земля была не нужна.

— Однако они все же купили ее?

— Штат ее не покупал.

— Я, наверное, не так поставил вопрос. Не можете ли вы мне просто объяснить — что произошло?

— Да, конечно, но кое о чем я и сама могу только догадываться.

— Ну, говорите же.

— Вы удобно сидите?

— Давайте, выкладывайте.

— Ну хорошо. Группа членов палаты депутатов штата входила в правление учрежденной ими компании «Развитие воздушных сообщений». Затем они провели постановление, в котором предполагалось проведение обследований на предмет возможности строительства на вашей земле нового аэропорта.

— Изучение возможности?

— Кто же будет возражать против изыскания возможности? Они говорили: «Интенсивность воздушных сообщений в районе Финикса на ближайшие десять лет возрастет на 275 %, и поэтому начинать планирование нужно уже сейчас». Никто, разумеется, не стал бы возражать против проведения обследования в целях планирования. Но предпринять что-то конкретное — это уже совсем другое дело. Согласно одному из параграфов постановления, они выделили на проведение обследования десять тысяч долларов.

— И наняли на эти деньги экспертов, — подсказал я.

— Ничего подобного, никаких экспертов они не стали нанимать. Компания «Развитие воздушных сообщений», действуя от имени штата Аризона, уплатила за пять тысяч акров земли, унаследованных вами от матери, десять тысяч долларов.

Я быстро прикинул.

— То есть по два доллара за акр.

— Вот именно — два доллара за акр. Выгодное дельце для штата?! И вот спустя четыре года их обязательства по отношению к штату истекли, и они предложили выкупить эту землю у штата за сумму вдвое большую — двадцать тысяч долларов. И действительно, компания «Развитие воздушных сообщений» покупает половину вашей земли у штата Аризона. Таким образом они принесли штату стопроцентную прибыль в десять тысяч долларов!

— Но я же ничего не подписывал!

— Вам ничего и не нужно было подписывать. За вас подписали душеприказчики вашей матери.

— Но я же могу привлечь их к уголовной ответственности, потяну их в суд!

— Я не очень знакома с британской судебной системой, мистер Эверс, но мне кажется, вы только надорветесь и разоритесь, если попытаетесь затеять дело против своих адвокатов. И должна вас предупредить, что здесь ваши перспективы, к сожалению, еще хуже: фирма «Симон, Робертс и Филипс» через неделю после той сделки объявила о своем банкротстве. Их компании больше не существует. К тому же вы являетесь землевладельцем-чужаком, следовательно, не сможете заручиться поддержкой здешнего общественного мнения.

— Я догадываюсь — «Симон, Робертс и Филипс» — те самые законодатели штата, которые учредили компанию «Развитие воздушных сообщений».

— Симон и Филипс действительно были членами палаты депутатов, а Робертс — местный адвокат.

— А что сейчас представляет собой «Развитие воздушных сообщений»?

— Это просто придаток корпорации Дэрвола.

— А это кто еще?

— Боюсь, не могу вам много рассказать о ней, так как это оффшорная компания, зарегистрированная на Багамских островах. Как вы понимаете, оффшорные багамские компании не любят отвечать на телефонные звонки.

— Оффшорные — это значит, что они не подсудны законам США?

— Ну, не совсем так. Иногда удается их зацепить, но чаще всего в тот момент, когда до них доберешься, они уже успевают перевести свои капиталы на счет другой фирмы. Не хотите ли кофе, мистер Эверс?

— Нет, спасибо, я чувствую себя вполне бодрым.

Я лукавил, потому что чувствовал себя довольно паршиво — как будто, вернувшись домой, обнаружил, что моя квартира ограблена и воры унесли все, что могли захватить.

— Мистер Эверс, адвокаты, которых ваша мать назначила своими душеприказчиками, украли ту землю, которую она завещала вам, и оформили это так юридически тонко, что и комар носу не подточит. Я не знаю этих участков, но полагаю, судя по тому, как сейчас у нас оценивается земля, ее цена составляет примерно двадцать пять тысяч долларов за акр. Если вы захотите выкупить ее обратно, вам придется выложить миллион — полтора, может быть, даже два миллиона долларов, в зависимости от того, как на ней обстоит дело с водой.

— Но, черт побери, как они могут владеть этой землей, если они присвоили ее мошенническим путем?

— Это американский Запад, мистер Эверс, а согласно высказываниям некоторых чистокровных американцев, вся земля от моря до моря приобреталась путем обмана.

— Это значит, что ничего уже нельзя поделать?

— Как я уже говорила, я могу многое сделать, но это потребует больших расходов и времени. А учитывая, что вам придется противостоять корпорации «Эмпайр» с ее огромными ресурсами, полагаю, ваши шансы весьма невелики.

— Вы сказали, что у меня украли миллион или два миллиона долларов, и мне надо с этим смириться?

— Я лишь сказала, что это вам обойдется гораздо дороже, чем попытка вернуть вашу собственность.

— Законными способами.

— Да, законными способами. Мне пришла в голову одна довольно дикая мысль. За пятнадцать или, возможно, двадцать тысяч долларов мы могли бы купить какого-нибудь ловкого члена палаты, который бы внес предложение о новом обследовании возможности строительства аэропорта.

— И это помогло бы мне вернуть землю?

— Нет, вам не удалось бы вернуть назад землю, но зато это помешало бы им строить по соседству с вами сотни мелких заведений.

— Разрешите задать вам еще один вопрос. Этот Робертс, местный адвокат, случайно, не Бобби Робертс?

— Мистер Эверс, я могу дать вам один маленький совет — совершенно бесплатно. Забудьте о Робертсе. Он всего лишь подставное лицо, мелкая сошка. Ему принадлежит несколько гоночных треков — это для него как бы разрешение отмывать деньги… И к тому же он адвокат. Я думаю, что вы ничего не выжмете из него без серьезного риска нанести большой финансовый ущерб самому себе. Я считаю, единственная причина, по которой Симон и Филипс приняли Робертса в компанию, состояла в том, что они хотели заставить его вложить в это дело наличные. Если вы действительно хотите вернуть обратно свою собственность, есть другая возможность, но я бы не особенно рекомендовала этот способ. Вы слышали что-нибудь о Меррилле Каване?

— Я встречался с ним, — сказал я.

— Прекрасно. Тогда вы понимаете, что можете потерять и оставшуюся землю, если не будете осторожны. С другой стороны, этот человек — один из тех, кто заправляет здесь рынком земельной собственности. Именно о нем, о Меррилле Каване, Билл Барнс писал свои статьи накануне этого страшного несчастного случая.

— Несчастного случая?

— Простите, сказывается профессиональная осторожность. Я хотела сказать: перед тем, как какой-то мерзавец взорвал его.

Глава 11

Я тащился на своем «бьюике» по улицам Финикса — от одной башни к другой. Приходилось все время останавливаться — то перед светофором, то ждать, пока какая-то дама с накрученными седыми прядями, сидевшая за рулем покрытого пылью «шевроле» с разболтанным задним бампером, примет наконец окончательное решение: то ли сворачивать из переулка налево — на Чикен-Кортес, то ли направо, как показывала задняя мигалка ее машины. Поверьте мне, это было невыносимо нудно, и мой мозг автоматически вырубался. От башни, где на самой верхушке обитала Джудит Берман, я тащился по улицам мимо залитых солнечным светом аллей, пока наконец не подъехал еще к одному небоскребу из стекла и стали, под крышей которого обосновался Бобби Робертс. Зачем, спрашивается, нужны небоскребы в городе, где несколько сотен квадратных миль пустырей? Повсюду маячат, вздымаясь из песка, сияющие, как зеркала, стеклянные высотные башни. Может быть, в этом проявляется стремление строителей и банкиров возвеличить себя? Или это проявление некой затаенной психологической потребности взмыть высоко в небо — туда, где парят орлы? А может, небоскребы в пустыне — это тотемные столбы XX века? Или, наконец, это просто самый экономичный способ разместить в офисах белые воротнички?

Но что бы ни значили эти башни — они пустуют.

В списке, висевшем в вестибюле здания «Эль-Коронадо», значились страховые компании, строительные фирмы, несколько зубопротезистов, адвокатов, но девяносто процентов площадей здания пустовало. Бобби Робертс, так же, как и Джудит Берман, один занимал весь верхний этаж башни. Его секретарша сидела за письменным столом из светлого дерева, повернутым к дверям лифта. За ее спиной на целый акр простирался новехонький ковер бежевого цвета. В окнах, высотой от пола до потолка, сияло ярко-голубое небо и расстилалась панорама города, терявшаяся в призрачной дымке. На столе у секретарши размещались компьютер, факс, телефон, хромированная дощечка с надписью «Ивонна» и, наконец, локти самой Ивонны.

Кабинет Бобби был расположен слева от секретарши за временной перегородкой — на двери изящными хромированными буквами было написано: «Р. Робертс». Здесь было так много пустующих площадей, что у меня создавалось впечатление, что за большую их часть арендную плату Бобби не платит.

Ивонна, подперев подбородок ладонями, так внимательно разглядывала меня, как будто впервые увидела двуногое существо.

— Бог мой, — произнесла она наконец. У нее были зеленые глаза, подведенные синими тенями, а на голове облако пушистых волос. — А я вас представляла совсем другим, — сказала она с заметным южным выговором.

— Каким же? — спросил я.

— Я думала, вы маленький человечек, вроде жокея. Мне казалось, что все английские гонщики — коротышки.

— Я вовсе не англичанин.

— Ну, кончайте морочить мне голову. Откуда бы вы ни приехали, вы всех чертей распугали своими сапогами. — Она сильно растянула слово «сапоги».

— Эти сапоги, мадам, из страусовой кожи, — сказал я, — я горжусь ими.

— А мне кажется, они похожи на гусиные лапы. Вы не боитесь высоты, мистер Эверс? Или вы беспокоитесь за нашего мистера Робертса?

— Вы же сказали, что он дерьмо.

— Он трижды дерьмо, — сказала она с мимолетной улыбкой. — Хотя я думаю, что любая женщина из Алабамы, имеющая десятилетнюю дочь, если связалась с таким дерьмом, скорее всего сама виновата, что страдает.

— Простите меня.

— Не надо извиняться. Страдания обостряют мысль и не дают размягчаться сердцу. Но я не хочу настраивать вас против Бобби — пусть он сам сделает это. Можете присесть, если желаете.

Я сел на диван, цветом обивки напоминающий овсяную кашу.

— Вы не боитесь находиться в одиночестве в полупустом здании? — спросил я.

— Я не имею ничего против того, чтобы сидеть здесь одной. Было бы хуже, если было бы наоборот. В обычный день, когда нет срочных дел, я иногда подхожу к окну и смотрю на все эти далекие стеклянные коробки. И представляю себе, что в каждой из них находится по одному-единственному человеку и каждый стоит на верхнем этаже, прижавшись носом к стеклу, и смотрит, есть ли где еще живая душа, и пытается понять — что произошло, куда девались люди. Но обычно я очень загружена. Бобби в некотором смысле весьма энергичный человек.

— Я рад это слышать, — сказал я. — Что же обычно делает Бобби, помимо того, что причиняет страдания женщинам?

Она выпрямилась в своем кресле и, не поднимая головы, стала перебирать лежавшие на столе предметы. Голос ее слегка дрожал.

— Вы простите меня, мистер Эверс, у меня были сегодня неприятности, и я немного не в форме, вы понимаете? — Она тут же взяла себя в руки и подняла глаза. — Мистер Робертс примет вас, как только мне удастся его найти.

Она стала нажимать клавиши компьютера, глядя на экран.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал я. — Можно, я буду называть вас Ивонна?

Она снова занялась компьютером, не обращая на меня внимания, я — висящее на вешалке пальто, дожидающееся появления мистера Робертса. Я подождал некоторое время.

— Неужели мои сапоги так уж плохи? — наконец спросил я.

— Они совсем не плохи, мистер Эверс, они просто забавные, — сказала она бесцветным голосом. — Вы извините меня, мистер Эверс, но я сегодня не могу поддерживать светскую беседу. — Проклятье, — произнесла она, утирая слезы тыльной стороной ладони. А потом начала рыться в своей сумочке, пытаясь найти носовой платок. — Мне тридцать два года, — сказала она, — у меня диплом экономиста, от которого мне никакой пользы. И когда со мной обращаются как с вещью, извините за грубое выражение, то я ощущаю себя дерьмом на палочке. — Ивонна взглянула на меня. Она уже больше не плакала, синие тени у глаз расплылись. — С меня хватит обещаний — как мы сделаем то-то и то-то и как нам после этого будет хорошо. Ничего не слышала, кроме этих проклятых-сладких слов. Клянусь Богом, если еще какой-нибудь мерзавец попытается подкатиться ко мне, я ему дам такого пинка в задницу, что он покатится аж до самого Нью-Мехико.

Она замолчала, посмотрела на экран компьютера и начала снова печатать. Тук, тук, тук. Я немного помолчал.

— Ивонна, — сказал я, — извините, что мешаю вам, но знает ли мистер Робертс, что я жду его?

— Не имею представления, — ответила она, продолжая печатать.

— Вас не затруднит сообщить ему?

— Мистера Робертса в настоящее время здесь нет, — сказала она.

Я подошел к ее столу и склонился над ней. От Ивонны пахло резкими возбуждающими духами с терпким ароматом. Она, похоже, стирала файлы в компьютере.

— Ивонна, вас не затруднит сказать, где в настоящее время находится мистер Робертс?

— По всей вероятности, он в полумиле отсюда, на Седьмой улице, — пьянствует в заведении «Браунис», — сказала она.

Я встал.

— Благодарю вас за помощь, Ивонна, надеюсь, что скоро вы будете себя чувствовать лучше. — Я нажал кнопку лифта.

— К черту, — сказала Ивонна, когда двери лифта стали закрываться. Я вернулся к своей машине.


В понедельник, в пять часов вечера, парковочная площадка возле приземистого одноэтажного здания, именуемого «Браунис», была наполовину заполнена. Боковой вход вел через кухню в зал. Вдоль стен — кресла, обитые красной кожей, бывшей в моде в 50-х годах, тихое звучание пластинки Фрэнка Синатры, заглушаемое звоном тарелок, бормотанием и выкриками толпящихся возле бара людей. Здесь же стояли накрытые скатертями в красную клетку свободные столы — для солидных клиентов — и несколько столов, занятых засидевшимися за ленчем посетителями, выпивающими уже четвертую или пятую порцию мартини. Если бы не короткие юбки у некоторых женщин, то по одежде официантов — белые рубашки, черные галстуки-бабочки, передники, — а также по густому табачному дыму можно было бы подумать, что на дворе сейчас 1957 год.

— Форрест! — Бобби встал и крикнул на всю комнату, приветствуя меня. Он находился за круглым столом в компании четырех мужчин и двух женщин и махал мне рукой с таким видом, как будто повстречал фронтового друга.

— Форрест, рад тебя видеть! Как поживаешь, черт побери? Какие у тебя трудности и чем я могу помочь? Между прочим, что ты пьешь?

Бобби был заметно навеселе, но выглядел вполне импозантно — хорошо Выглаженный легкий коричневый габардиновый костюм, светло-голубая оксфордская рубашка, бледно-зеленый галстук. На загорелом лице — безмятежное выражение. Белокурые волосы слегка взъерошены на особый лад — так мог причесать только парикмахер, читающий журнал «Джентльменз Куортерли», знакомый с техникой редфордских парикмахеров.

— Воду, — ответил я.

— Господи, не пей этой ерунды — вода нам нужна, чтобы поливать лужайки для гольфа. Разреши мне представить тебя этим хорошим людям, Форрест, — сказал Бобби, описав рукой круг и включив в него группу людей, глядевших на меня с легким любопытством. — Внимание, — сказал он, обращаясь к сидящим за столом. — Это Форрест Эверс — один из величайших гонщиков всех времен. Не так ли, Форрест?

— Ну, до сих пор никто еще не обзывал меня великим, — сказал я.

— Хорошо, пусть не такой уж великий гонщик «Формулы-1». Каждый да будет тем, кем хочет быть. Теперь послушай, Форрест, — я хочу представить тебе сенатора штата Леона Ходжеса. — Мне кивнул средних лет бизнесмен в синей рубашке с солидным синим галстуком, его пиджак висел на спинке стула. — И его личного ассистента на эту неделю — Шарон Кэлли, — продолжал Бобби.

— Прекрати молоть чепуху, Бобби, — сказала Шарон, — а то получишь по физиономии.

Шарон Кэлли, — представилась она. — Я служу в апелляционном суде. Не верьте ни единому слову Бобби. — У нее было доброе и круглое веснушчатое лицо без макияжа, она приветливо улыбалась.

— Сэм Кантуччи — гордый обладатель строительной компании «Двойная звезда». — Мне помахал в знак приветствия сигаретой маленький, тощий и лысый человечек в сером костюме с консервативным галстуком.

Затем Бобби показал рукой на сидящего по другую сторону стола человека, выглядевшего так молодо, что его можно было принять за учащегося педагогического колледжа. Короткая стрижка; белый воротничок рубашки лежал поверх воротничка клетчатого спортивного пиджака.

— Член палаты представителей штата Филип Костон.

Член палаты представителей перестал жевать, его кадык резко дернулся. Мешки под глазами свидетельствовали, что привычки у него вполне зрелые.

— И его очень близкая подруга на сегодняшний день — Лила Уэллс. — Сорокалетняя дама с ярко-рыжими волосами, в легкомысленной розовой блузке с глубоким вырезом, обнажившим множество веснушек, погрозила Бобби пальцем.

— Это его старая шутка, — сказала она, обращаясь ко мне. — Бобби порой бывает грубоват, но сердце у него доброе. Ему просто нужно иногда разрядиться.

— Продолжим наше застолье, — сказал Бобби, взяв большой бокал джина с тоником с подноса, поставленного официантом посреди стола. — А вот Фил и Том — представители закона и порядка в нашем городе, — заместитель начальника полиции и помощник Генерального прокурора.

Два типа, которые явно еще ничего не пропустили из того, что плохо лежит, посмотрели на меня тусклыми глазами. Я, в свою очередь, ответил им ничем не обязывающим кивком. А тем временем Бобби, явно наслаждаясь собой, продолжал:

— Похоже, нам угрожает серьезная опасность, что наше маленькое собрание за ленчем плавно перейдет в собрание за маленьким обедом, если только мы не сумеем оторвать свои задницы от стульев и уйти отсюда.

— Единственный, кто сидит за этим столом с ленча, не отрывая зада, так это ты, Бобби, — сказала Шарон, глядя на меня.

— Что привело тебя сюда, Форрест? — спросил Бобби, подозвав официанта и сделав рукой круговое движение, заказывая выпивку на всех.

— Я заходил к тебе в офис — секретарша сказала, что тебя можно застать здесь.

— Ты говорил с Ивонной?

— Да, я видел Ивонну — она выглядит не слишком счастливой, — сказал я.

— Да, Форрест, это я сам знаю — Ивонна не счастлива. Но она угадала — я действительно хочу как следует надраться. И надеюсь, что ты примешь мое приглашение присоединиться к нам, — сказал он, оглядев сидящих за столом в поисках одобрения. Одобрения не последовало. — Скажи мне, Форрест, — сказал он, склонившись ко мне, с видом игрока в покер, который блефует, имея флаш из четырех карт. — Может быть, ты найдешь разгадку одной небольшой жизненной загадки. Почему, — сказал он, откинувшись назад и повышая голос, обращаясь теперь ко всей компании, — если ты трахнул женщину раз или два, она думает, что ты уже обязан ей на всю жизнь? — Бобби вытащил из нагрудного кармана сигарету и понюхал ее.

Помощник Генерального прокурора и заместитель начальника полиции встали, отодвигая свои стулья.

— Рад был познакомиться с вами, — сказал заместитель начальника полиции, оглядывая зал и время от времени кивая кому-то.

— Приятно было встретиться с вами, — сказал помощник Генерального прокурора. — Если вам потребуется какая-нибудь помощь, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

— Обязательно, — ответил я.

Бобби дружеским жестом положил мне руку на плечо.

— Как у тебя дела с Салли? Я не собираюсь тебя учить, но ты мог бы устроиться и получше — в нашем городе немало красоток. Тебе не пришлось бы конкурировать с половиной всех мужчин в городе.

— Я полагал, вы обручены с Салли?

— О Господи, это было сто лет тому назад. Мы были еще детьми. Ну, рад, что мы снова встретились, Форрест. Чем могу помочь?

— И я очень рад, Бобби, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал по возможности искренне. — Не знаю, сможешь ли ты мне помочь. Ты, наверное, в курсе, что я приехал сюда не только ради гонок.

Он развел руками — как бы показывая, что его ничто не удивит.

— У меня есть немного денег, и я владею небольшим участком земли на северо-востоке от Кэрфри.

— Хорошие места. Масса возможностей.

— Масса возможностей, — повторил я. Иногда мне кажется, что из меня получился бы хороший актер. Я наморщил лоб, изображая глубокое раздумье. — Но знаешь ли, я совсем не знаком с состоянием здешнего рынка земельной собственности и хочу просить тебя сыграть роль гида.

— Какая именно собственность тебя интересует?

— Ну, у меня завелись деньжата — один-два миллиона, — сказал я беспечным тоном, каким обычно говорят люди, пытаясь ввести в заблуждение насчет своего состояния, — и я хотел бы их вложить здесь. Мне нравится ощущение простора, вид ясного неба над головой. Я хочу вложить часть своего капитала, не более пяти миллионов, в какую-нибудь землю, подходящую для строительства. Я намерен подержать ее год-другой, а затем продать тому, кто пожелает построить торговый центр или дом отдыха.

На физиономии у Бобби появилось серьезное выражение.

— Ну что ж, Форрест, ты, конечно, понимаешь — я адвокат, а не агент по недвижимости, у меня нет лицензии, да она мне и не нужна. Но ты правильно сделал, что обратился ко мне, — в Финиксе очень капризный рынок, а мне бы не хотелось, чтобы ты погорел. Но с другой стороны, — сказал он, помахивая своей сигарой, — здесь можно делать хорошие дела, очень хорошие дела. Если у тебя неплохие связи, здесь можно все — изменять границы, налоги, законы… Этот край принадлежит Богу, а у меня есть номер его факса.

— О каких заманчивых возможностях ты говорил, Бобби?

— Вот что, если у тебя сейчас нет других, дел, можно поездить пару часов, посмотреть кое-какие места.

— Думаю, я смогу уделить этому некоторое время, — сказал я, глядя на часы, как будто у меня на самом деле было жесткое расписание.

Глава 12

— Не перестаю восхищаться ловкостью здешних дельцов, — сказал Бобби. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и впитывал в себя солнечное тепло и ветер. Я вел машину со скоростью шестьдесят миль в час. Бобби покосился на спидометр и наклонился вперед, натянув ремень безопасности.

— Пожалуйста, придерживайся ограничения скорости, Форрест, иначе тебя оштрафует автоинспектор. Я понимаю, что для тебя ехать со скоростью пятьдесят пять миль в час — все равно что ползти по-черепашьи. Но лучше соблюдать правила, а то какой-нибудь молокосос полицейский увяжется за нами с включенной сиреной, воющей так, будто мы переехали беременную монахиню.

Я снизил скорость с шестидесяти двух до пятидесяти пяти миль. Мимо машины бесконечной чередой проносились кактусы, кустарники, песок, камни, скалы. А вдали по-прежнему виднелась, не приближаясь, горная цепь. И поэтому казалось, что машина движется медленно, как часовая стрелка по циферблату настенных часов. Кактусы вырастают на дюйм-два в год, фиговое дерево — на какую-то долю миллиметра. То есть потребуется тысяча лет, чтобы их мохнатые ветви поднялись на двенадцать футов над уровнем земли. Выживание никак не зависит от скорости. Птеродактили летали очень быстро, однако…

Воздух был свежий и ясный, и на фоне этого величественного пейзажа машина Бобби, казалось, ползла как букашка. Мы ехали уже двадцать минут, а горный кряж оставался все так же далеко. Бобби сидел с закрытыми глазами, расслабившись и отдыхая.

— Ты что-то говорил о дельцах, — сказал я, чтобы разбудить его.

Он открыл глаза и потянулся, потом посмотрел вперед, пытаясь что-то разглядеть.

— Я покажу, — сказал он.

Мы миновали скалу с прожилкой темно-красного камня. Бобби улыбнулся, видимо увидев что-то знакомое.

— Видишь площадку для гольфа?

Не увидеть эту площадку мог только слепой — я заметил ее уже давно, задолго до того, как он указал рукой на прорезавшую пустыню ярко-зеленую полосу. Рядом с этой сочной зеленью кактусы померкли, а дождевальные установки сверканием своих брызг на солнце дополняли картину: ярко-изумрудные борозды, проложенные на фоне марсианского пейзажа.

— То, что ты видишь впереди, — это гольф-клуб под названием «Пунта-Верде». Эта зеленая трава растет за счет питьевой воды, — сказал Бобби, глядя из-за своих темных очков. — Расходуется полтора миллиона галлонов воды ежедневно — и все ради того, чтобы несколько отставных старперов могли раскатывать по зеленой травке на своих тележках для гольфа.

— Неужели здесь так много воды, что даже питьевую воду используют для орошения лужаек?

Перед нами раскинулась пустыня, где на скалах и холмах лепились низкие плоские строения, но нигде не было никаких признаков воды. Над головой палило солнце — девяносто пять градусов по Фаренгейту, два процента влажности. При опущенном верхе машине кожаные сиденья были горячими на ощупь, но благодаря сухому ветру мы чувствовали себя комфортно.

— Нет, черт возьми, Форрест, совсем нет. Здесь совсем нет воды. Но отсюда и вытекает суть того, о чем я говорил раньше: тебе необходимо знать нужных людей, тогда ты можешь менять законы, налоги, границы, делать все, что хочешь.

— Если бы я знал твоих друзей, — сказал я, вдруг вспомнив о Барнсе.

— Да, вот именно, моих друзей. Но тебе надо еще многое узнать. Все не так просто. Ты хоть сейчас можешь купить землю в Кэрфри — никаких трудностей. Многие охотно согласятся продать ее. Но ты вряд ли сможешь что-нибудь построить на этой земле.

— Даже если знать нужных людей?

— Даже если сам Папа Римский приходится тебе двоюродным братом. Ты можешь скупить под застройку всю землю Кэрфри, но ты не сможешь построить на ней никаких коммерческих заведений, пока «Пунта-Верде» высасывает из Кэрфри всю питьевую воду.

Я взглянул на Бобби — ветер еще больше растрепал его волосы. Он продолжал:

— Видишь этот водопровод, который орошает лужайку для гольфа? Если население Кэрфри не положит этому конец, то за пятнадцать — двадцать лет они останутся совсем без воды. — Он потянулся и немного встряхнулся ото сна. — Согласно закону штата Аризона, прежде чем приступить к строительству, владелец земли должен гарантировать запас воды на сто лет. Это значит, что если ты владеешь в Кэрфри большими участками и намереваешься на них строиться, то тебе сильно не повезло.

— Нет воды — нет и новых торговых центров.

— Ни хрена! А в качестве застройщика этого небольшого — двадцать пять тысяч акров — участка «Пунта-Верде» и трех других, где также расположены площадки для гольфа, числится корпорация «Тексон». — Он подождал немного, чтобы еще больше подчеркнуть значимость этой корпорации. — Ты только послушай, как ловки эти сукины дети. Корпорация «Тексон» получила разрешение штата подключиться к водопроводной сети и получает питьевую воду для своего строительства. Тем временем они сообщили властям Кэрфри, что собираются протянуть трубы и качать воду для сельскохозяйственных нужд из акведука штата, так что не разрешите ли, дескать, пока мы не протянули трубы, пользоваться этой грунтовой водой для поливки лужаек для гольфа? Кому-то были розданы подарки, кого-то накормили обещаниями, и вот, пожалуйста, власти Кэрфри предоставляют «Тексону» временное разрешение выкачивать часть своих грунтовых вод, пока не будет построен собственный водопровод «Тексона». Но проходят годы, а водопровод все еще не построен. Власти Кэрфри начинают замечать, что уровень грунтовых вод опускается, и заявляют претензии, а эти молодцы из «Тексона» отвечают: «Вы ребята, не беспокойтесь — мы над этим работаем». И вот корпорация «Тексон» заключает с муниципалитетом Финикса договор о продаже Финиксу питьевой воды, которую они выкачивают из-под Кэрфри. Взамен — и это уж совсем невероятно, — за право покупать эту воду, город Финикс обязуется построить бесплатно водопровод, который будет подавать воду для сельскохозяйственных нужд из водохранилища штата для орошения зеленой травки на лужайках для гольфа.

— Итак, вместо того чтобы орошать соседние площадки для гольфа, грунтовые воды Кэрфри теперь снабжают водой Финикс, — сказал я, наблюдая, как на лужайке мужчина в канареечно-желтой рубашке, лысый, как бильярдный шар, катится на своей тележке для гольфа по зеленой полосе. Тележка оставляла после себя темный след в мокрой траве.

— И так будет продолжаться до тех пор, пока Финикс не построит акведук для «Пунта-Верде» и других сооружений «Тексона». А тем временем они расходуют на полив своих дорожек полтора миллиона галлонов в день самой чистой питьевой воды в Аризоне. И больше того, «Тексон» берет воду бесплатно из водохранилища Кэрфри, а затем продает ее Финиксу за акведук, а также с небольшой выгодой на стороне.

— А Кэрфри остается на бобах.

— Ну что же, кто-то выигрывает — а кто-то должен и проиграть, Форрест. Таков закон природы. Ты добьешься всего, если знаешь две вещи: чего именно хочешь и где найти нужных людей. Первый поворот налево, — сказал он, закрывая глаза под темными стеклами очков.

— Нужные люди, — сказал я, — твои знакомые?

Бобби кивнул, неопределенно улыбнувшись.

— Я знаю всех, — сказал он.

Поворот вывел нас на проселочную дорогу, которая уходила в открытую пустыню.

— Я покажу тебе одно место, — сказал Бобби, — это незастроенный участок земли в четыре тысячи акров, принадлежащий моим друзьям. — Бобби с трудом подавил зевоту — видно, под влиянием жаркого солнца джин с тоником начал действовать. — Участок значится как сельскохозяйственная земля, а это означает, что налоги очень невелики и владелец может договариваться о праве пользования водой и при этом выбирать из нескольких вариантов лучший. Это действительно прекрасное место, и если ты готов потратить время и деньги, то из этого может выйти толк. Через эти земли тянется холмистая гряда. Индейцы верят, что там жил их предок Качина — какое-то их мифическое божество, так что они придают этому месту религиозное значение. Тебе нужно только найти несколько прирученных индейцев в Управлении по делам индейских территорий. Это будет стоить почти столько же, сколько сама земля, но это необходимо сделать, и я могу тебе в этом помочь. Например, ты мог бы превратить индейского бога Качина в аттракцион для туристов, добиться, чтобы штат объявил несколько сот акров заповедником; мог бы продавать якобы подлинные индейские фигурки в качестве сувениров в маленькой лавочке. Это увеличит стоимость твоей земли и снизит налог. По мере того как будет разворачиваться предприятие, его возможности умножатся. С этого холма открывается кругозор на сотни миль вокруг, и нигде ты не увидишь ни души. И знаешь, порой возникает мысль — а не лучше ли было бы все это оставить, как есть. Наверное, у каждого иногда появляется такое чувство. Честно говоря, как-то совестно портить эту девственную природу, насаждая жилые поселки современного типа, со своими понятиями о престиже, безопасности и экологической ответственности, поселки с плавательными бассейнами, площадками для гольфа, с торговым центром и гаражами на две-три машины — ибо, куда бы ты ни собрался, тебе придется ехать не менее получаса. — Он закончил и улыбнулся, довольный своим монологом. — Еще раз хочу повторить, это прекрасные места, и некоторые шустрые дельцы торопятся нажить капитал на строительстве. Это могу быть и я, и кто-нибудь из моих друзей. Ну ладно, посмотрим. Может быть, ты получишь представление о том, что сможешь приобрести на свои деньги. — Бобби закрыл глаза, умиротворенно улыбаясь. Голова его тряслась на ухабах. Машина «рэнджровер» — это трактор среди прочих автомобилей — трактор, умело замаскированный под автомобиль. Может быть, это лучший из приспособленных для езды по пересеченной местности автомобилей. И все же это — трактор. Под его блестящей шкурой из британского алюминия находится пара мощных осей с дифференциалами размером с тракторные, а четыре широких — шире обычных — колеса обуты в шины высокой проходимости. Поэтому «рэнджровер» обладает солидным весом трактора типа «интернейшнэл харвестр». Если к этому добавить, что обтекаемость у машины отвратительная, а ее корпус расположен высоко над колесами, так что она напоминает поставленную на ролики коробку из-под обуви, то станет ясно, что она мало похожа на спортивный автомобиль.

Это громоздкая конструкция из чугунного литья и резины подпрыгивает на каждой рытвине ухабистой проселочной дороги. При скорости свыше пятидесяти миль в час подвеска с трудом обеспечивает сцепление колес с грунтом, а при шестидесяти пяти милях амортизаторы вообще выходят из строя, так как не успевают вернуться в исходное положение и остаются полусжатыми. Я довел скорость до восьмидесяти миль — широкие бугорчатые шины катились как будто по стиральной доске; позади нас вздымался шлейф пыли. Бобби навалился на меня плечом и начал храпеть.

Я резко повернул рулевое колесо влево, нажал на ручной тормоз, затем отпустил педаль сцепления и, освободив руль, снова тормознул. Автомобиль сделал изящный пируэт и крутился в облаках пыли. У Бобби свалились с носа очки — ему потребовалось некоторое время, чтобы очнуться от сна и понять, где он находится и что с ним происходит. Он с недоумением взирал на клубы пыли и дорогу, уходящую от него со скоростью восемьдесят миль в час, и только потом понял, что автомобиль движется задним ходом и невозможно предугадать, что произойдет в следующее мгновение — то ли машина врежется в скалу, налетит на бревно, свалится в канаву, то ли столкнется с другой машиной, — на размышления остались считанные доли секунды.

Бобби произнес те самые сакраментальные слова, которые обычно записаны в черном ящике самолета, потерпевшего аварию.

— О, МАТЬ ТВОЮ! ПРОКЛЯТОЕ ДЕРЬМО! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? ПОВЕРНИ ЧЕРТОВУ МАШИНУ!

Я снова вывернул руль, выжал сцепление и переключил скорость, — машина вновь рванулась вперед. Будь я на его месте, я бы серьезно усомнился — сумеем ли мы вписаться в возникший перед нами крутой поворот в узком просвете между скалами. Бобби, разинув рот и выпучив глаза, уставился на этот просвет.

— Ааа-х, — хрипло выдохнул он.

Я нажал на педаль, слегка повернул руль влево, затем снова направо; машину занесло, и она почти подрезала колесами камень на краю канавы, по левую сторону дороги. И вот, в тот момент, когда впритык по самой обочине, миновав поворот, машина выскочила на вершину холма, она вдруг с ходу взлетела в воздух. На мгновение наступила тишина.


Дальше дорога поворачивала влево, но перед этим был небольшой уклон вправо. Тут-то у меня, по крайней мере, будет достаточно пространства, а следовательно, и времени.

Бобби снова взвыл.

Мы шмякнулись прямо посреди дороги, амортизаторы хрястнули, машина потеряла устойчивость и накренилась.

— Я хотел бы знать, Бобби, — закричал я, нажав на педаль газа так, что машина прыгнула на обочину дороги, как недорезанная свинья, — зачем Барнс хотел встретиться с тобой.

Бобби смотрел на меня вытаращив глаза. Я снова прибавил газу и выправил машину.

— Останови, — крикнул он. Ему приходилось кричать, чтобы я услышал, голос его дрожал.

Я повернул рулевое колесо, отпустил тормоз и сменил скорость — мы снова понеслись задним ходом, на этот раз — прямо в глубокий кювет у дороги. Я смотрел назад через плечо, прикидывая, насколько силен будет удар, когда машина врежется брюхом в канаву.

Машина скатывалась задом наперед вниз по склону холма со скоростью около семидесяти пяти миль в час с оглушительным грохотом — колеса ударялись о камни, из-под них летел шквал песка и пыли. Мне тоже приходилось кричать.

— Что именно Барнс хотел написать о тебе? — орал я ему.

Бобби смотрел назад через плечо, вцепившись в ремень безопасности.

— Черт тебя побери! — закричал он задыхаясь. — Откуда мне знать? Я же не видел его.

Автомобиль с грохотом ударился днищем, подпрыгнул на пружинах амортизаторов и встал на дыбы, затем последовал еще один, более сильный удар, и машина тяжело осела.

Двухтонный корпус машины всей своей тяжестью, с огромной силой ударился о дорогу. Пружины амортизаторов сжались до упора, и как раз в этот момент прямо перед нами из-за вершины холма показалась покрытая пылью крыша желтого пикапа. В обычных условиях есть несколько возможностей управления машиной: можно жать на тормоза, крутить руль, добавлять или убавлять мощность педалью газа или переключением передач. В гоночном автомобиле все эти три элемента управления — мощность, тормоза и рулевое управление — связаны между собой. Можно, в зависимости от ситуации, управлять машиной, манипулируя газом, или при помощи тормозов заставить передние колеса увести ее в сторону. Можно при необходимости быстро увеличить мощность, используя инерцию машины на выходе из поворота. Но все это было неприменимо в нашем случае: «рэнджровер», идя задним ходом, пятился вверх на холм по узкой проселочной дороге, с выведенными из строя амортизаторами. Так что, по всей вероятности, моя попытка вывернуть руль влево, чтобы увернуться от пикапа, вряд ли могла увенчаться успехом. Задние колеса машины, как ножки кузнечика, подпрыгнули вверх, а вслед за ними и передние, и вот мы снова в воздухе — зад машины устремился ввысь, как нос реактивного самолета, взлетающего с авианосца в голубое небо Аризоны. На мгновение грохот стих; мы видели съезжающий по склону старый пыльный пикап, и озадаченный взгляд водителя с рыжей бородой. Затем зад нашей машины задрался еще выше и стало видно только чистое небо Аризоны.

Вначале о дорогу ударились задние колеса — в результате моя левая нога сорвалась с педали сцепления и весь мой вес переместился на правую, которая при этом выжала педаль газа до отказа, и задние колеса стали вращаться с бешеной быстротой. Видно, машина решила закончить свой путь в кювете. То, что колеса вращались в обратную сторону, казалось, должно было в какой-то мере способствовать торможению, но этого оказалось мало. Когда передние колеса с грохотом опустились на дорогу, машина уже неслась в кювет — подскочив в воздух, она перевернулась и покатилась по земле, сминая кактусы и ударяясь о камни.

Когда машина опрокидывается и, переворачиваясь, катится по земле, это сопровождается страшным треском и грохотом, вызванным ударами металла по камням. Кажется, что она никогда не остановится — так и будет катиться, пока не расплющится, как помидор, налетев на скалу. Но на самом деле наш «рэнджровер» перевернулся раз-другой и снова встал на колеса; по инерции он еще накренился на правый борт и наконец обрел устойчивость. Клуб поднятой при этом пыли разнесло ветром. Я услышал доносившийся издалека голос: кто-то кричал нам.

Я пришел в себя, почувствовав, что чьи-то руки осторожно расстегивают мой ремень безопасности, а мне в лицо с тревогой смотрит тот самый рыжебородый водитель, сидевший в кабине пикапа.

— Что-нибудь болит? — спросил он. — У вас ничего не сломано? — Я помотал головой.

— Не трогайте меня, черт побери, — заорал Бобби.

Я выбрался из автомобиля.

— Уоррен Палмер, — представился бородач.

У него было бледное лицо, как будто он долго работал под землей, а вокруг глаз была сетка морщинок, словно на карте Большого каньона.

— Вы, ребята, похоже, пролетели у меня над головой, — сказал он, и на лице у него забрезжила улыбка. — Большинство людей все же предпочитает ездить по земле.

Бобби выкарабкался из машины. У «рэнджровера» был жалкий вид: обе фары разбиты, корпус выглядел так, будто толпа забросала его камнями, фонари наверху сплющены все, кроме одного, из которого вывалилась и висела на желтом проводе лампочка.

— Ты, — сказал Бобби, обращаясь ко мне, — ты последний сукин сын.

Человек с рыжей бородой протянул руку Бобби.

— Уоррен Палмер, — сказал он. — Что случилось?

— Этот сукин сын пытался убить меня, — заявил Бобби. — Безмозглая задница — он вообразил себя гонщиком, а на самом деле не умеет даже вести машину по обычной дороге.

— Мне очень, жаль, Бобби, — сказал я. — Я не собирался калечить твою машину. Я просто думал, что ты расскажешь мне, что Барнс собирался написать про тебя и твоих друзей.

— Да, черт побери, ты еще о многом пожалеешь, — ответил Бобби, ощупывая свои конечности. — В радиусе пятидесяти миль не найдется такого сукина сына, которому придется о стольком пожалеть. Если ты хотел что-то у меня узнать, то почему просто не спросил?

— Я спрашивал, — сказал я, — но ты мне не ответил.

Уоррен Палмер обошел машину.

— Ну что ж, выглядит не так уж плохо. Интересно — она может двигаться?

Я посмотрел на автомобиль, раздумывая — сможет ли он ездить после того, как несколько раз перевернулся.

— И не думай, Эверс, — сказал Бобби, — я бы не доверил тебе даже тележку в магазине. — Он подошел к машине и с осторожным изяществом ковбоя, который лезет на лошадь, только что выбросившую его из седла, сел в кресло водителя; еще раз ощупал свой локоть и повернул ключ зажигания. Двигатель завелся сразу. Он нагнулся к рычагу переключения передач, внимательно осмотрелся вокруг — не едет ли кто-нибудь по дороге — и, взглянув на меня, сказал: — Если хочешь знать, зачем Барнс хотел встретиться со мной, — поцелуй меня сначала в задницу.

Затем он отпустил сцепление, и побитый серебристый «рэнджровер» медленно двинулся с места, переваливаясь через борозды, кочки и ухабы, пробираясь среди кактусов. Вот он опустился в канаву, затем выполз на дорогу, поднялся на холм и исчез из виду, оставив за собой длинный хвост густой пыли, поблескивающей в лучах заходящего солнца.

— Похоже, тебя нужно подвезти, — сказал Уоррен Палмер.

Позже, когда мы ехали, оставляя за собой шлейф пыли на фоне красного от заката неба, он, глядя на заходящее солнце через грязное стекло, сказал:

— А ведь был момент, когда мне показалось, что ты угробился.

— Эта мысль приходила и мне в голову.

— Так ты нарочно, что ли? Большинство людей предпочитает ждать, пока придет их смертный час.

— Я тоже не тороплюсь. Просто я пытался избежать столкновения с твоим пикапом.

— Очень благодарен тебе, но знаешь, я думаю, что если бы не твоя привычка носиться задом наперед со скоростью сто двадцать миль в час, то и надобности в таких маневрах не было.

— Мы ехали со скоростью всего лишь семьдесят пять миль.

— О да, — сказал он с усмешкой, — вы еще тащились. Разумеется, скорость полностью зависит от обстановки. Я приехал сюда двадцать пять лет тому назад — думаю, занесло ветром безумия. Я был так слаб, что меня прозвали Жидкой Пшеничкой. Ну, знаешь, наверное, что это такое? И вот, в одно прекрасное утро, я, к своему величайшему удивлению, проснулся в пустыне совершенно голым. Я полагаю, что те, с кем я был, пошли дальше, оставив меня одного. Или просто я был не в себе и не понимал, что происходит вокруг. Но так или иначе, я проснулся на рассвете один. Кругом пустыня, а я совершенно голый. А пустыня сразу ставит вопрос ребром: либо работай, либо умрешь. Здесь нелегко выжить, и поэтому люди тут немного ершистые. Где тебя высадить?

— А куда ты едешь?

— В Кэйв-Крик — чего-нибудь выпить.

— Можно там найти такси?

— Зайдешь со мной в бар «Золотая жила», — рядом всегда найдется кто-нибудь, кто тебя подвезет.

Он на минуту отвел глаза от дороги и посмотрел на меня.

— Но, конечно, только если ты согласен, чтобы машину вел кто-нибудь другой.

Глава 13

Через затемненное стекло, в зеленом свете реанимационной палаты, весь замотанный бинтами, был виден лежащий Билл Барнс. Глаза его были закрыты. Теперь у него уже не было обеих рук, а вместо ног — забинтованные обрубки. Над изголовьем койки, как ужасная пародия на телевизор, светился экран с движущимися диаграммами пульса, температуры, ритмом дыхания.

Мне вспоминается собственный кошмар, возникающий у меня в мозгу в те ужасные минуты, когда я не могу заснуть. Передо мной возникает множество людей — это толпа итальянцев: безмолвные, смуглые лица, они напряженно смотрят, напирают вперед, нетерпеливо подскакивают, стараясь разглядеть, что там происходит. Полицейские пытаются расчистить путь для машины «Скорой помощи» с мигающими синими огнями. И нигде ни звука — за исключением моего хриплого дыхания, — вокруг меня царит полное молчание. Все — как я, так и они — знают, что он мертв. Тело его расплющено и обуглено внутри обгоревшей машины, смятой при ударе и пылавшей как факел, пока наконец не потушили огонь.

Толпа на мгновение отворачивается от машины «Скорой помощи», чтобы взглянуть мне в лицо тысячами своих темных глаз — они знают, что это я убил его.

— Мистер Эверс. — Кто-то трогает меня за локоть. Возле меня стоит сестра — лицо в рамке рыжих волос, вздернутый носик, множество веснушек. Милое, доброе и мужественное создание — ведь она каждую минуту видит перед собой смерть. «Морин» — написано на ее нагрудном значке. — Мистер Эверс, пожалуйста, уже почти десять. Время посещений окончилось.

Часть вторая

Глава 14

Было яркое сияющее утро, и благодаря этому все вокруг казалось особенно живым и чарующим. Восемьдесят три градуса по Фаренгейту в восемь часов утра, при четырех процентах влажности. Начинался погожий, теплый и сухой весенний день Аризоны. Такой день, как сказал бы воин, в который и умирать приятно.

В этот день, рано утром, еще до восхода солнца умер Барнс. Это известие передали по радио и телевидению, а затем оно попало в газеты и разнеслось по кофейным столикам в отеле «Аризона Билтмор». Комментаторы не кривили душой, когда говорили, что Барнс жил ради свободы печати. Он жил, как выразился кто-то, чтобы говорить правду, обличать алчность и нечестность в общественных и частных службах, срывать завесы и оглашать в печати, что король гол и нечист на руку. Барнс, говорилось в тот день в газетах, был лучшим репортером Америки, он не боялся встать на защиту правого дела. Он мог и должен был получить Пулицеровскую премию. Он принадлежал к числу тех, благодаря кому бизнес новостей перестал быть просто развлечением, а набрал силу и превратился в рупор для тех, кто ищет истину.

Множество репортеров устремилось в Финикс, чтобы отомстить за своего собрата, чтобы выяснить, кто нанял уличного громилу Эсмонда — убийцу Барнса. И узнать — правда ли, что Эсмонд готов был рассказать полицейским о том, кто стоял за его спиной, если бы те согласились на его условия. Трудность состояла в том, что он все время менял свои показания.

Я смотрел передачу «Доброе утро, Америка» по телевизору в своем номере, читал газеты за завтраком на тенистой террасе. И даже в машине включал приемник на волну местных новостей. Я ехал на свидание с дочерью человека, о котором редко упоминали в печати, хотя Меррилл Кавана был главным персонажем недавней серии статей Барнса. И его имя было среди прочих имен, стертых с файлов в компьютере Барнса.

Воздух пустыни был чист и прозрачен. Высоко в небе прочертились следы от самолетов — на них летели репортеры в Финикс из Чикаго, Далласа, Бостона, Атланты, Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Чего бы это ни стоило, они должны разоблачить мерзавцев, стоявших за тем негодяем, который подложил динамит под автомобиль Барнса. Они заявили, что создадут по делу Барнса специальную комиссию, наподобие комиссии Уоррена, и будут вести расследование в печати.

Я пожелал успехов полиции и журналистам — больших успехов, чем достиг в своих неуклюжих попытках. В руках полиции человек, который подложил динамит, и было заявлено, что они ищут настоящих инициаторов преступления. Лучшие репортеры в стране занимались этим делом. Им занялось и ФБР. Но что здесь делаю я? Почему я здесь? Только лишь потому, что накануне встретился с Барнсом и он мне понравился? Или просто потому, что мне больше нечего делать? Занявшись расследованием гибели Барнса, я покончил с собой как с заядлым автогонщиком. А теперь наступил и впрямь подходящий день, чтобы умереть, подумал я, и для Форреста Эверса, бывшего репортера, борца за справедливость и заступника угнетенных. И да будет он похоронен и успокоится в земле, где не сможет больше никому причинить вреда. Только пожалуйста — никаких церемоний, не надо цветов, достаточно того, что его закопают. Все равно ему вскоре понадобится убежище, когда Бобби начнет строить свои юридические козни. До сих пор все мои поползновения привели к тому, что я разбил автомобиль стоимостью в тридцать пять тысяч долларов и восстановил против себя адвоката, время которого ценится в сто долларов в минуту. Оградите прах Эверса от посягательств кредиторов. Похороните его в его шикарных ковбойских сапогах.

Итак, я вновь возвращался на свою землю. Солнце отражалось в лобовом стекле машины. Я чувствовал, как во мне просыпается давнишняя любовь к этим холмам, медленно приближающимся навстречу, но вместе с тем растет и раздражение — при виде чужих изгородей, рассекающих мои владения. В этот момент я увидел в левом углу окна, как надо мной, описав плавную дугу, пролетел камень.

Я наблюдал его траекторию на фоне голубого неба, как вы порой мельком следите за чем-то, случайно попавшим в поле зрения. Затем резко затормозил, чтобы камень не попал в машину, и подумал: «Она снова взялась за свое».

Мой «бьюик» остановился, подняв тучи пыли; красная машина поперек грязной дороги.

— Эй, ты, каштан, — закричала она, бегом спускаясь ко мне, и ее тень черной полоской скользнула по склону холма. — Ты рано приехал!

— Обычно ты сразу не начинаешь швыряться камнями, — сказал я. Она была в тридцати ярдах от меня — в белой рубашке с закатанными рукавами и джинсах с обрезанными штанинами. Я высунулся из окна машины.

— Я просто пыталась привлечь твое внимание. Рада видеть тебя. — Она сбежала с холма, скользя и прыгая, подбежала к машине и, открыв дверцу, села в нее. Салон наполнился ароматом разгоряченного молодого женского тела. Она откинула назад прядь блестящих волос.

— А где же твои прыщавые сапоги? — спросила она.

— Ты скучаешь по ним?

— Да, немного. В них ты казался таким беспомощным, как голливудский ковбой, которому пришлось самому проделывать все ковбойские штучки, которые обычнЬ делает за него каскадер. Сейчас ты уже не нуждаешься в поддержке. Теперь ты выглядишь как богатый франт, который может позволить себе купить легкие прогулочные ботинки, — сказала она.

— Знаешь, здесь довольно трудно обзавестись обувью, удовлетворяющей окружающих.

— Ну что, мы так и будем здесь сидеть?

— А куда ехать?

— Поезжай пока вперед — я покажу куда.


Дорожка была малозаметная, временами она совсем исчезала. Салли шла легко — она бывала здесь прежде и знала, куда идти. К тому же оказалось, что она хорошо переносит жару. По мере того как поднималось солнце, становилось все жарче, и, хотя при сухом воздухе казалось, что температура ниже ста градусов, термометр в машине показывал сто четыре по Фарангейту.

После пяти минут ходьбы я весь вспотел, яркий солнечный свет слепил меня. А Салли, шедшая впереди меня, была совершенно сухая.

— Смотри внимательно, — сказала она, — может быть, увидим что-нибудь интересное, например рогатую лягушку. Обычно вся живность в пустыне днем спит — спасается от солнца, но иногда вдруг встретишь семейство перепелок. Они такие забавные — на голове у каждого птенца торчит перо, как у индейцев.

— У них, наверное, тоже есть шипы, — сказал я. — В этой пустыне всякая тварь колется, жалит или царапается.

— Ты вроде взрослый человек, Эверс, и вместе с тем — настоящий младенец. Между растениями много места, так как в поисках воды их корни тянутся вглубь очень далеко. А к тому же, если бы тебе приходилось вести такую жестокую борьбу за существование, и ты бы стал колючим. Но не таким красивым. Погляди на эти цветы — прямо в глазах рябит, такие они яркие.

И действительно, в отличие от блеклых пастельных красок английского сада здесь преобладали ярко-розовые, пылающе-красные и горячие желтые цвета. Этим утром все деревья и кустарники, каждый кактус были окружены зонтиками цветов, они как будто манили к себе пчел, восклицая: сюда! Ко мне! Отведайте моего сока! Я подумал: будут ли цветы на похоронах Барнса такими же яркими и полными жизни?

— Ты знаешь, сегодня утром умер Барнс, — сказал я.

— Знаю. Я проснулась часа в четыре, и мне показалось, что я что-то почувствовала. Я подумала о нем с каким-то облегчением. Слава Богу, что все кончилось. Я снова заснула, а потом, когда встала, услышала об этом по радио.

— Я думал, ты будешь переживать.

— О да, я переживала. Но по-настоящему я переживала раньше — шесть месяцев назад, когда он заявил, что не может пообедать со мной, а когда я спросила: может быть, встретимся в другой день, он ответил: может быть, в течение года. Я подумала тогда: ах ты, паршивый сукин сын! Ты распинался передо мной, строил планы, как мы построим дом в горах, будем вместе писать книги, а я буду писать картины. Все это было так красиво, мне это нравилось, и я не испытывала угрызений совести, что он готов бросить свою жену и детей. Я любила его и могу поклясться, он тоже любил меня. Он так просто разорвал эту красивую картину, как будто все это ничего не значило для него.

— А мне показалось, когда мы встретились на гонках, что ты переживаешь за него.

— Конечно, я волновалась. Все были потрясены. Ты знаешь, я действительно хотела, чтобы Барнс попал под автобус или что-нибудь в этом роде. А когда с ним стряслось такое… Ах, не будем, Форрест, поговорим лучше о чем-нибудь другом. Я рада, что он умер сегодня утром, потому что он так страдал, а ведь все равно уже был не жилец, и слава Богу, что это кончилось. И все же мне так жаль, что он умер. Лучше бы мне вообще не встречать его. Но я уже оплакала Барнса, мне кажется, что он умер неделю назад. Все знали, что он умирает. Нет, давай сменим пластинку. Расскажи, что приключилось с тобой. — Она остановилась и повернулась ко мне.

— Со мной ничего не случилось.

— Так уж и ничего? Ты как маленький мальчик, который напроказил и не хочет сознаться, хотя… Ну ладно, пусть это тебя не беспокоит. Но я еще не встречала в жизни такого замкнутого человека, как ты.

— Может быть, это оттого, что я живу в Лондоне, — не люблю говорить о себе.

— Мне знакомо это чувство, во всяком случае, я слышала об этом. Но знаешь, что странно? Я совсем не знаю тебя, — продолжала она, сидя на большом камне и изучая мое лицо. — Может, ты поймешь меня, а может быть, и нет, но меня тянет к тебе — это совсем не романтическое чувство, хотя, ей-богу, ты совсем не дурен собой. Но у меня такое ощущение, будто у нас с тобой есть что-то общее — как будто мы вытесаны из одного камня. — Она произнесла это вопросительным тоном. — Я думала об этом и вначале решила, что это потому, что мы оба — художественные натуры.

— Ну, я-то совсем не художник, — возразил я. — Не смогу даже провести параллель.

— Но ты в душе художник. В своем гоночном автомобиле ты мчишься по дорогам, выделывая виражи и повороты, как танцор в балете. А твоя машина как кисть, скользящая по поверхности полотна. Если бы я писала тебя за рулем гоночной машины, я бы написала ее синим, глубоким синим цветом. Но, видно, не в этом дело. Я чувствую нутром, что с тобой произошло что-то страшное, ошеломившее тебя и заставившее замкнуться в себе.

— Это был тяжелый год.

— Почему? Потому что ты больше не можешь участвовать в гонках?

— Отчасти из-за этого. Но только отчасти.

— Расскажи мне все, тебе станет легче.

Я взглянул на ее напряженное лицо и нежные глаза и подумал: а, черт возьми, рискну.

— Я убил человека.

— Ты хочешь сказать, произошел несчастный случай?

— Нет, это был не несчастный случай.

— Ты намеренно убил его?

— Я заранее продумал все и сделал это. А когда все было кончено, я почувствовал, что меня должны схватить и покарать. Я чувствовал себя так, будто сделал нечто ужасное и отвратительное, например, изнасиловал ребенка, и все об этом знают; мне казалось, будто мои руки по локоть в крови. А с другой стороны — и это еще гораздо более мучительно, — я был доволен, что совершил это.

— Но тебя не схватили. Ты все еще разгуливаешь на свободе в своих ковбойских сапогах или, как теперь, в пижонских ботинках.

— Да, но ведь никто не знает, что это сделал я, — сказал я. — Никто, кроме меня.

— Если хочешь, — сказала Салли, — я накажу тебя.


Мы карабкались по холмам, было жарко. Мы вспотели и запыхались. Салли шла впереди, ее длинные сильные загорелые ноги мелькали у меня перед глазами. Переводя дыхание, она говорила мне:

— Мне хотелось бы, чтобы ты знал моего папу в те времена, когда я была маленькой. Ты видел — сейчас он уже начинает сдавать, но когда я была девочкой, никто не мог устоять перед ним. Однажды я слышала, как он кричал по телефону. Я спросила его, на кого он так кричит, и он ответил: «Этот кретин воображает, что он — губернатор». Вечером в этот день губернатор штата Аризона явился к нам в дом, поджав хвост. Я открыла дверь, и он сказал: «Простите, у меня назначена встреча с мистером Каваной». Никто не мог противиться моему отцу, кроме меня. Поэтому я считала, что могу делать все, что мне вздумается. И знаешь, я была права.

— Сделать, что захочешь, — это не трудно, — сказал я. — Гораздо сложней жить с самим собой после этого.

— Чепуха. Это тоже легко. А вот ужиться с другим человеком — это действительно непросто. Ты похож на большого ласкового кота.

— Да, я действительно кот, — сказал я. — Знай корми меня дважды в день и подливай водички в блюдечко. Зато ты — свирепый тигр.

Она посмотрела на меня, не зная, как это понимать.

— С тобой трудно ужиться.

— Со мной не трудно — невозможно ужиться.

Она оглянулась кругом, подыскивая большой камень, на котором бы можно было посидеть. Мы сели, и некоторое время она молча смотрела на окружавшие нас холмы. Затем, глядя на меня, сказала:

— По правде говоря, Форрест, ты похож на ковбоя без лошади — немного неуклюжий на земле. Может быть, настало время где-то обосноваться?

— Ты это имела в виду, когда говорила, что можешь наказать меня?

— Если ты думаешь об этом, то я совсем не намекала на то, что хочу жить с тобой, Форрест, меня влечет к тебе какая-то странная сила, но я не уверена, что ты нравишься мне. Как ты убил того человека?

— Своим автомобилем. Я подстроил ему аварию на гонках.

— Чепуха, Форрест. На гонках постоянно происходят аварии. Не потому ли и ходят смотреть на эти проклятые гонки? Мне кажется, ты на себя зря наговариваешь.

— Все было, как я сказал. Но никто не знает об этом.

— Я знаю.

— Но ты же не веришь мне.

— Да нет, я верю. Посмотри на меня, Форрест, и скажи — что ты видишь?

Я взял в ладони лицо Салли.

— Заглядывая в твои глаза, — сказал я, — я вижу там глупышку.

Она рассмеялась:

— Вот видишь, мы с тобой очень похожи.

Я держал ее лицо в ладонях и продолжал смотреть ей в глаза.

— Я вижу маленькую девочку, которая все еще пытается привлечь внимание своего отца. Малышку, которой никто не может сказать «нет». А если кто и осмелится, то эта теперь уже большая девочка сумеет спихнуть его со своего пути.

— Форрест, я должна тебе сказать, что в Америке никому не дозволяется безнаказанно называть особу женского пола старше пятнадцати лет девочкой.

— А жаль. Чем больше во взрослых детского, тем больше они мне нравятся.

— Прекрасно, но не стоит называть их так. Назови ковбоя «мальчиком» и получишь по физиономии. А женщина может за это оторвать тебе голову. А за кого ты меня принимаешь? За испорченную и напористую тварь? Считаешь, что я расталкиваю людей со своего пути? Кого же? Таких, как Барнс?

— Я ничего не знаю о Барнсе, — сказал я. — Но если бы он был убит камнем, то я бы заподозрил, что это сделала одна знакомая мне длинноногая девица, — ответил я. — А где здесь озерцо для купания, о котором ты говорила?

— Ты и о женщинах тоже ничего не знаешь?

— Рад буду узнать, — сказал я и, взяв ее за руку, потянул за собой.

Глава 15

Глубокий, быстрый и чистый ручей бежал по дну лощины, склоны которой поросли кактусами, кустарником, мескитовым деревом. Ручей, шириной примерно фута четыре, ниспадал со скалы в глубокое озерцо, голубое, как небо.

Салли взбежала на скалу, нависшую над озером, скинула свою белую рубашку, выскользнула из джинсов и сбросила грязные белые кеды. Она повернулась ко мне — у нее были маленькие крепкие груди, струйка пота стекала по животу, внизу которого кудрявились светлые шелковистые волосы…

— Ну, каштан, — крикнула она, — будешь стоять и глазеть или искупнешься? — Она повернулась и прыгнула в воду — ее тело описало дугу в воздухе, вытянутые над головой руки рассекли голубую поверхность воды. Я увидел на темно-синем фоне очертания ее тела. Она доплыла до другого берега и вынырнула, отряхиваясь и отдуваясь. Брызги воды в сухом воздухе вспыхивали в солнечных лучах.

— Ну же, каштан, прыгай! Это великолепно!

Одним движением я расстегнул ремень, стянул брюки и трусы, скинул ботинки. Рубаха еще летела на землю, а я уже нырнул головой вниз, сгруппировавшись в последнее мгновение и войдя в воду с громким всплеском — брызги поднялись футов на десять. Я был разгорячен, весь в поту и пыли, а вода была холодна как лед — тело тут же онемело. Я проплыл под водой и, ухватив Салли за щиколотку, потянул вниз. Она лягалась, как жеребенок.

Мы дважды сплавали туда и обратно, потом плавали на спине, ощущая палящий жар сверху и ледяную воду снизу. Наконец вылезли из воды и улеглись на горячей плоской скале. Мы глядели друг на друга, тяжело дыша, вода стекала с наших тел.

— Тут не нужны никакие полотенца, — сказала Салли. — В этой пустыне обсыхаешь буквально за две минуты.

— Я и не беспокоился о полотенце, — сказал я.

— А я было подумала, что ты захватил с собой вешалку для полотенец.


У Салли были влажные свежие губы, ее кожа покрылась мурашками от холодной воды, и я согревал ее своими руками.

— Ты на ощупь как мои ковбойские сапоги, — сказал я.

— Тут у нас не получится.

— Боишься забеременеть или заболеть СПИДом?

— Или лишаем. А может быть, каким-нибудь грибком или болезнью десен. Нет, дело не в этом, Форрест. Просто все это слишком быстро. Я ведь совсем не знаю тебя.

— А разве ты кого-нибудь знала? По-настоящему?

Она взглянула мне в глаза, ее взгляд смягчился.

— Нет. По-настоящему — нет.

— И я тоже, — сказал я. — Но мы можем попытаться.


Ее маленькие и ослепительно белые груди резко выделялись на загорелом теле; соски съежились и затвердели от холодной воды, но когда я брал их губами, они отогревались и становились мягкими.

— Здесь нет подходящего места, — сказала она. — Везде камни и скалы, а в траве муравьи.

— Я лягу снизу, — сказал я, взяв ее за руку, лег спиной на плоский камень и притянул ее к себе. Салли нагнулась надо мной и поцеловала своими пухлыми, холодными от воды губами. Затем прикоснулась ко мне своим телом.

Сначала было ощущение холода и сопротивления, но потом она раздвинула бедра и меня охватила теплая волна, началось ритмичное скольжение вверх-вниз, вверх-вниз. Солнце било мне в лицо, я закрыл глаза. Мы прижались друг к другу, как потерпевшие кораблекрушение на плоту.

— Форрест, это ужасно. Смотри — у тебя течет кровь. Ты ободрал себе всю спину.

Мы легли рядом. Салли подняла голову и, опершись на локоть, смотрела поверх моего плеча.

— Я не сам, ты мне помогла, — сказал я безмятежно.

— Прости — я совсем не хотела этого.

— Ну, так я изложу тебе Закон вероятности Форреста. Ничего никогда не происходит согласно задуманному плану. Если ты что-нибудь задумал, то скорей всего это не произойдет.

— Хорошо, тогда, я думаю, мы не станем планировать снова заняться любовью на скале.

— Ну, не сегодня, Салли.

— Зачем ты это сделал?

— Потому что ты так красива и соблазнительна, а у меня давно уже никого не было. Меня сильно тянет к тебе, ты мне нравишься.

— Я спрашиваю: зачем ты убил того человека?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы переключиться на другой канал — перестать думать, почему я занимался любовью с Салли и уже был не против повторить.

— Я думаю, у меня не было выбора, — сказал я.

— Все убийцы говорят одно и то же.


Когда мы встали, на плоском камне, где мы лежали, остались влажные следы, быстро высыхавшие на солнце. У меня было ощущение, что по моим лопаткам прошлись наждаком. Но я смотрел на милое лицо Салли, ее обеспокоенные глаза и ни о чем не жалел. Это была не большая цена за те минуты радости и счастья, которые она подарила мне. Мы поцеловались и неловко коснулись друг друга. Как приятно было ласкать и целовать ее.

— Смотри, не возбуждайся снова, — прошептала она мне на ухо, слегка поглаживая меня рукой.

— Я уже слишком хочу тебя, чтобы следовать твоему совету, — сказал я. — Но теперь мы не будем ложиться, хотя сейчас твоя очередь лежать снизу. Мне не хотелось бы, чтобы ты расцарапала себе спину.

Салли толкнула меня в озеро, потом прыгнула сама, и ее губы отыскали мои прежде, чем я вынырнул, чтобы вдохнуть воздуха. Мы показались на поверхности вместе, задыхаясь, тесно обвив друг друга руками и судорожно перебирая ногами, чтобы не утонуть.

— Знаешь, не могу тебе даже объяснить, как ты возбуждаешь меня, — сказала она. — Давай попробуем прямо здесь, в воде.

— Салли, тут не получится — слишком холодно, мы можем утонуть.

Я попробовал — это было действительно трудно — держать голову над водой, болтая руками и ногами.

Салли крепко обвила своими длинными ногами мою поясницу, и мне показалось, что у нас уже начинает получаться… как вдруг я увидел на фоне голубого неба ярко-красный шарик, который описал дугу и летел прямо на нас, издавая какой-то шипящий звук.

Глава 16

Он упал в воду примерно в шести футах. И я сначала подумал, что это просто дурацкая шутка какого-нибудь туриста или юнца, который с карманами, полными шутих, охотится на гремучую змею, но не прочь попугать и взрослых.

Я пытался определить, где прячется этот шутник, но петарда взорвалась с глухим звуком, и будто громадный резиновый молоток ударил мне по ногам и животу. Салли завизжала, ее ногти вонзились в мою шею. А в это время высоко в небе появился еще один красный шарик.

Он плюхнулся в воду в двух футах от меня. Несколько мгновений я наблюдал, как дымящийся шарик медленно погружается в воду. Сначала я хотел схватить его и выбросить из воды. Но вдруг сообразил, что это не обычная игрушечная петарда, она может запросто оторвать кисть руки. Я стал отчаянно, отталкиваясь руками и ногами, отплывать в сторону, стараясь не столкнуться с Салли.

Вторая петарда взорвалась с глухим всплеском немного громче первой. Я почувствовал страшный удар в спину.

Третья бомба взорвалась, еще не достигнув поверхности воды — рядом с Салли. Взрыв оглушил меня, глаза засыпало горячим песком. Я смутно помню четвертый взрыв и что было после него — кажется, Салли тащила меня, поддерживая мою голову над водой.

— Форрест, — твердила она, — Форрест, двигайся же, черт побери, делай что-нибудь.

В это время ярко-оранжевый огненный шар разорвал воздух прямо вблизи ее лица. И вдруг наступила тишина.

Тело Салли беспомощно плавало в воде лицом вниз, вокруг нее растекались красные пятна крови. Я перевернул ее и потащил к берегу. Вокруг не было слышно ни звука.

Салли дышала, но выглядела неважно. Одна сторона лица у нее была воспалена, волосы возле левого уха опалились, из раны на щеке сочились капли крови; зубы стучали, как будто она замерзла. Я кое-как вылез из воды, нагнулся, взял ее под мышки и вытянул на берег. Теперь она сидела голая на плоской скале и глядела на меня. Кровь с лица стекала на ее тело, из раскрытого рта тоже текла кровь, грудь высоко поднималась и опускалась.

Полная тишина.

Я огляделся кругом — никого. Я разодрал свою рубашку и перевязал ей рану на лице.

Она зажмурила глаза и издала слабый стон. Кровотечение было не такое сильное, как мне показалось сначала: взрывом ей опалило щеку, кожа на виске почернела.

— Сиди смирно, — сказал я.

Она вздрогнула и рванулась от меня.

— Ты сам стой смирно. Не смей прикасаться ко мне, — сказала она, отворачиваясь.

Голос ее доносился как будто из другой комнаты — в голове у меня словно гудел пчелиный улей.

— У тебя все в порядке?

— Оставь меня. — Она плакала, ей было трудно говорить, речь ее звучала невнятно, как у пьяного. — Дай мне немного прийти в себя. Уходи, слышишь!

Я встал на ноги, чувствуя дрожь в коленях, и побрел в сторону от озера, чтобы проверить — не прячется ли кто за скалами или за деревьями. Знают ли они, что мы ранены? Вдруг я услышал страшный вопль Салли.

Она стояла на четвереньках на берегу озера и смотрела на свое отражение.

— О Боже, посмотри, что они сделали! Форрест, я же уродина! — Она села и беспомощно посмотрела на меня. — Я черт знает на кого похожа, и у меня все болит. Боже мой!

Щека у нее снова начала кровоточить. Я встал рядом с ней на колени и взял ее за руку.

— Закрой глаза и отдохни минутку. Ты поправишься, и лицо у тебя снова станет красивым. Сейчас оно выглядит неважно, у тебя несколько поверхностных ожогов, но думаю, не стоит беспокоиться, все заживет через какое-то время.

— Я изуродована, Форрест. Я боюсь, что врачи не смогут исправить мне лицо.

— Не волнуйся, — сказал я. — Они починят все так, что и не заметишь.

— Не утешай меня, Форрест. Это очень серьезно.

— Я знаю, что тебе плохо, Салли, — сказал я. — Тебе нужно скорей к врачу, а пока хотя бы прикройся от солнца.

— Я не смогу идти.

— Ну, мы пойдем потихоньку. Эти коршуны в небе, похоже, проголодались.

— О Боже, Эверс, в Аризоне всюду летают коршуны. Это всего лишь глупые старые птицы. Их надо изобразить на гербе штата.

Она наконец улыбнулась. Ноги у нее были багрово-красные, опухшие от ударов. Я взглянул на свои ноги — они были не лучше. Моя спина болела так, как будто в нее ударил футбольный мяч со скоростью сто миль в час.

— Давай обмотаю тебе голову, — сказал я, намочив лоскут своей рубахи, — тебе будет прохладнее.

— И тогда никто не увидит, что я страшна как смерть. — Она взглянула на меня глазами, полными слез. — Мне больно, Форрест. Я знаю, что должна быть мужественной, но я боюсь. Ты думаешь, они еще здесь?

— Сейчас посмотрю.

Я уже отошел от берега озера, когда она крикнула мне вслед:

— И заодно посмотри, где наша обувь и штаны.

Солнце сильно пекло, и солнечные лучи слепили, отражаясь в песке. Первое правило Эверса для выживания в пустыне: не ходи босиком. На первый взгляд, почва в пустыне Аризоны состоит из песка, камней и пыли. Но в действительности в ней еще масса шипов, колючек, ржавых гвоздей и использованных бритвенных лезвий. Этот неприятный факт становится для вас очевидным, стоит вам ступить босой пяткой на землю, в поисках потерянной обуви. После двадцати минут бесплодных поисков пришлось признать, что наши ботинки бесследно исчезли. В двадцати ярдах выше по склону холма по другую сторону озера я обнаружил отпечатки поношенных туристских ботинок. Казалось, это свежие следы, но они могли быть и недельной давности — в пустыне это трудно определить. Я не нашел ни обгоревших спичек, ни следов автомобильных колес, ни наших ботинок и штанов.

Итак, босиком, осторожно ступая, шаг за шагом мы поковыляли обратно к машине. Моя рубашка — мокрая, вся в свежих кровавых пятнах — была обмотана вокруг головы Салли, на которой была ее белая рубашка. Вся остальная одежда исчезла. Я был совершенно голый и абсолютно не защищен от солнца. Салли была более привычна к ходьбе босиком. Кроме того, у нее были более чувствительные раны, и это отвлекало ее внимание, но и она шла неуверенно. Я брел вслед за ней, стараясь ступать как можно легче.

Я старался не думать, что может еще придумать мерзавец, который забросал нас петардами, что он может подстерегать нас в любом месте. Я старался также не думать о том, какие увечья получила Салли, и надеялся, что хирург сможет сделать чудодейственную пластическую операцию. И чтобы немного подбодрить ее и отвлечь от страхов, я стал напевать свою любимую песенку — гимн старого Джона Денвера «Тепло солнечных лучей на плечах приносит мне радость…».

И вдруг Салли упала. Она не споткнулась, не рухнула, просто упала и осталась лежать лицом вниз.

— Мне нужно немного отдохнуть, — сказала она невнятно. — После пляжа я всегда бываю сонная.

Я пробовал было нести ее на руках, как малое дитя, но она уже давно не была ребенком — через десять шагов руки у меня онемели; еще через пятнадцать — у нее повязка свалилась с головы и упала на землю. Я бережно опустил Салли на землю, отряхнул пыль с повязки и снова завязал ей раны на лице, выбрав самую чистую часть своей грязной рубашки.

На этот раз я посадил ее себе на закорки. Она обхватила руками мою шею, а оцарапанное и обожженное лицо прижала к моему, ее подбородок упирался мне в плечо.

— Может быть, ты знаешь путь покороче? — спросил я, чувствуя, как солнце жжет мне лицо, а на спине болит рана.

— Ты так торопишься вернуться? А я думала, мы только начали развлекаться.

— Я, наверное, сбился с дороги.

— Нет, это и есть самый короткий путь. Только держи немного левее. Помнишь, ты мне излагал закон Эверса, что ничего не получается по плану. Так вот, я тебе сейчас изложу закон Каваны, — сказала она мне на ухо. «Эверс» прозвучало у нее как «Эверш». — Вода была так хороша и прозрачна, заниматься любовь было так приятно…

— Так в чем суть твоего закона? — спросил я.

— Не бывает яблока без червоточины.


— Ты сильно трясешь, — сказала она.

— Я думал, тебе это нравится.

— Я не жалуюсь — все превосходно. Но, прости меня, для автогонщика ты не так уж стремительно преодолеваешь пространство.

— Я совсем выдохся, Салли. Стараюсь идти как можно быстрее, но дорога очень плохая.

— Черт возьми, Форрест, почему ты сразу не сказал? Дай мне сойти. У тебя же ноги сильно поранены.

— Ты хочешь подождать автобуса?

— Ну-ка, чурбан, дай я забинтую тебе ноги своей рубашкой.

Я осторожно спустил ее и посадил на камень, но, как оказалось, не очень удачно.

— Черт побери, Форрест. Неужели ты не мог найти более гладкий камень. — Я пересадил ее на песок, и она стала расстегивать рубашку. — Помоги мне разорвать ее, — сказала она. — Я, кажется, так ослабла, что не могу даже разорвать рубашку. Может быть, начать с рукавов — оторви их и сделай из них носки. А потом намотай еще поверх материи.

Я разорвал рубашку, всунул в рукава ноги, а остальную ткань обмотал вокруг ступней. Со стороны это выглядело так, будто мои ноги завернуты в салфетки.

— Да, это, конечно, не сравнить с моими сапогами из страусовой кожи, — сказал я.

— Мне ты больше нравишься в этих рукавах от рубашки. В этом году, похоже, самыми модными в Финиксе будут сапоги из рукавов.

Салли вновь взобралась мне на спину.

— Теперь иди аккуратно, — сказала она. — Это была моя любимая рубашка.

Мы выглядели как изгнанники из Эдема в кино на библейские сюжеты: голая женщина с головой, обмотанной красной от крови тряпкой, едет верхом на голом мужчине с ногами, обернутыми окровавленными лоскутами рубашки.

Шипы и колючки царапали мне руки и ребра.

— Левее, Форрест, левее, ты сбился с дороги.

— Я не вижу никакой дороги.

— Вон туда, к той скале. А потом сразу влево от нее.

— О какой скале ты говоришь?

— Я думала, у автогонщиков должно быть хорошее зрение.

— Но в этом направлении я вижу по крайней мере пятьсот скал, не считая камней и булыжников.

— Посмотри, какие кругом яркие краски!

— В основном зеленая и коричневая.

— Ты плохо смотришь. Взгляни: каждая скала и колючка на кактусе как будто окружена оранжево-розовым ореолом.

— Как там тебе наверху, водитель?

— Я, пожалуй, немножко вздремну.

— Лучше бы ты следила за дорогой.

— У меня вложений в страховку двадцать миллионов долларов, — сказала она сонным тягучим голосом, — и я буду спать в любое время, когда захочу, черт возьми.

Мне пришлось еще три или четыре раза останавливаться, чтобы передохнуть. А это означало, что каждый раз надо было найти камень подходящей высоты и конфигурации, чтобы осторожно посадить на него Салли. Один раз я попытался разбудить ее, но безуспешно. Она была без сознания, лоб у нее горел. У меня тоже вся кожа была опалена солнцем, и я боялся, что долго не протяну. Но самое главное — найти дорогу, она была где-то впереди.

Я держал путь к отдаленным холмам, и вот, спустя, как мне казалось, несколько часов, а в действительности, вероятно, прошло не больше часа, я увидел проселочную дорогу. Салли похрапывала у меня за спиной, и я испытал такое облегчение, что даже не сразу спохватился: я ведь не помню, где на дороге стоит машина — справа или слева.

Я решил, что слева, и стал подниматься по склону холма к дороге.

Проснулась Салли.

— Куда, к дьяволу, мы идем? — спросила она.

— К нашей машине.

— Ты сошел с ума, Эверс, — сказала она. — Ты что, забыл, что вместе с твоими штанами они забрали и ключи от машины? Или у тебя есть запасные, спрятанные в тайнике?

— Да, действительно, нам придется голосовать.

— Да, это просто блестящая идея, дубовая ты голова. Голосовать! Ты поражаешь меня, бестолковый интеллектуал. Ты упустил одну небольшую деталь, что мы не на шоссейной магистрали! Здесь едва ли одна машина проезжает за четыре-пять часов.

В ее голосе появились истерические нотки. И начался бред.

— Слушайся меня, малыш, и будь осторожен, не убегай далеко, а то тебя раздавят, как жука; не играй на дороге, иначе я тебя хорошенько отшлепаю, — бормотала Салли. — Ты лучше играй здесь, поблизости от ручья, тут я могу следить за тобой. Если выйдешь на дорогу, мама тебя как следует отшлепает, слышишь? Испеки пирожки из песка, пока не пришел папа. Займись чем-нибудь, а то я накажу тебя.

— Смотри, Салли, машина, — сказал я. Над холмами, приближаясь к нам, поднимался столб пыли.

— Мама, на дороге уже два дня не было ни одной машины. Подними меня, я хочу посмотреть, кто там едет. Я знаю папину машину, может быть, это папа?

Машина поднялась на верхушку холма — это был большой белый «кадиллак» с опущенным верхом. Я встал посреди дороги, а Салли, одной рукой обнимая меня за шею, другой отчаянно размахивая, кричала: «Папа, папа! Папа вернулся!»

Сидевшая за рулем женщина с маленьким круглым личиком и голубыми прядями волос, в изумлении разинув рот, смотрела на нас, вцепившись в руль обеими руками. Она не замедлила скорость и даже слегка вильнула в нашу сторону, так что мне пришлось в последний момент отступить, чтобы не попасть под машину.

Салли продолжала махать рукой и кричать: «Папа! Папа!», но белый «кадиллак» уже промчался мимо, и голубые волосы были едва видны над спинкой сиденья. Машина поднялась на вершину следующего холма и исчезла из виду, оставив за собой облако пыли, и в пустыне вновь воцарилась тишина.

— Похоже, мы не выглядим как идеальные попутчики, — сказал я, думая, что, если нам сильно повезет, эта голубоволосая дама в «кадиллаке» хотя бы сообщит о нас в полицию.

— Папа, — произнесла Салли совершенно детским голосом, положив подбородок мне на плечо, — пожалуйста, пойдем домой.

Я не знал, как далеко мы находились от фургона Салли. По крайней мере, за милю или две. Я повернулся и пошел по дороге, одну за другой переставляя обмотанные тряпками ноги.

— Мы скоро будем дома, дорогая.

Глава 17

Ее голос отдавался глухо, как в большой и темной пещере. Он звучал как манящее обещание теплоты, надежды и желания. Я не мог разобрать слов. Но вот она сбросила с меня одеяло и сказала:

— Ну, вставайте же, лентяй. Мистер Эверс, пора вставать — вам сегодня выписываться.

Мне доводилось спать в сыром фургоне, стоявшем позади сарая в Букингеме, в постели, пахнущей сыростью. И лежавшая рядом женщина с пухлыми ручками и мягкими бедрами, с защищенной в Кембридже ученой степенью по химии, желавшая стать автогонщицей, шептала мне на ухо: «Еще раз, ну еще разок!» Мне доводилось спать и в первоклассном отеле в Лондоне, где обо мне знали еще до того, как я зарегистрировался. Приходилось спать и в Шато-де-Шандон, в кровати в виде ладьи, где, как нашептывала мне на ухо герцогиня, Наполеон занимался любовью с дамой из ее рода. Я спал в кровати, похожей на туннель, где мы — я и моя бывшая жена — лежали, прижавшись каждый к своему краю, так плотно, как спасшиеся во время кораблекрушения прижимаются к доскам плота. Мне случалось, бывало, спать в мотелях Австралии, в отелях для яхтсменов во Флориде, на туристических базах в Греции, в роскошных пятизвездочных гостиницах Австрии. А бывало и так, как, например, было в Форд-Англии в Португалии, где я спал в одной кровати со своим механиком Майком, у которого волосы в бороде блестели от смазочного масла, и он во сне шептал мне в ухо: «Сьюзи, дорогая».

В Японии мне приходилось спать в комнате, устланной татами, и японка развязывала на мне кимоно так бережно, как будто я был сделан из драгоценного фарфора. Где-то на берегу Индийского океана я спал в гамаке, а в это время красные муравьи чистили мне на ногах ногти. Я спал и в бесчисленных бетонных гаражах для гоночных машин с дырявыми толевыми крышами, которые протекали, если шел дождь. А когда-то, еще до эпохи СПИДа, мне пришлось спать в Барселоне на мягкой пуховой перине с женщиной, которая уверяла меня, что ее зовут Кармен. Она склонялась ко мне в облаке духов, и ее груди раскачивались надо мной, как церковные колокола, а между ними болтался золотой крестик. Но самые странные ночи я проводил, бывало, на больничных койках с боковыми прутьями, где санитарки поправляли на мне одеяло, а мне снились кошмарные сны из времен моего детства.

Так что я привык спать в незнакомых кроватях. И все же мне потребовалось некоторое время, прежде чем мои неохотно открывшиеся глаза стали различать белоснежное пятно халата, находившееся на уровне моих колен, занавески, висевшие вокруг моей койки, и, наконец, высоченную женщину с волосами стального цвета и лицом, напоминающим лицо президента Джорджа Буша. Она держала в руках мое синее одеяло. Потребовалось еще несколько секунд, чтобы я осознал, что нахожусь в больнице Финикса.

Голова у меня болела, кожа горела, а по ногам как будто основательно прошлись бейсбольной битой.

— Как чувствует себя Салли? — спросил я.

Когда нас привезли в больницу, Салли тут же отправили в операционную, а мне обработали ноги и смазали ожоги мазью.

— Вы имеете в виду мисс Кавану? — поправила меня сестра.

— Как она?

— Она лежит на третьем этаже, крыло Е. Когда выпишетесь, сможете навестить ее. Вы можете ходить? — Сестра принесла мне пару алюминиевых костылей.


Салли лежала на боку, спиной ко мне. Плотно завернувшись в простыню, она глядела в окно. Я сел на край койки и положил ей руку на плечо.

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Чувствую, что хотела бы, чтобы ты ушел и никогда не возвращался.

— Болит?

— Да, болит. Врачи говорят, что они сделают еще анализы, и, если кожа на виске не заживет, они возьмут лоскут с моей задницы и пересадят на голову. Но не сразу. Сначала должна нарасти ткань на поврежденном месте — на это потребуется время, и только потом пересадят новую поверх этой. Так что теперь я буду ходить с кожей от задницы на голове и рубцами на заднице. Ты удовлетворен моим ответом?

Я попытался что-то придумать, чтобы разрядить обстановку, но единственное, что сумел из себя выдавить, это:

— Прости меня.

— Ладно. Слушай, Эверс, ты так надоел мне с этим «прости» — возьми его с собой и убирайся отсюда. Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу любого, кто начинает меня жалеть. Я вовсе не хочу тебя обидеть, — сказала она, повернувшись ко мне лицом, правая сторона которого была забинтована, но левая выглядела вполне сносно. — Но, скажу прямо, единственное, что от тебя было хорошего, — это то, когда мы трахались.

Иногда бывает трудно сохранить благодушие. Однако я попытался.

— Ты тоже была ничего, — ответил я.

— Это дело рук Бобби, — сказала она, опершись локтем на подушку и сверля меня своими голубыми глазами. — Я хорошо его знаю. Мне известен любой ход его мыслей. Но теперь мне не важно, что будет дальше. Мне только хочется оторвать ему голову и посмотреть, как она покатится по улице. Мне будет приятно это наблюдать. А еще хочу, чтобы ты больше не приближался ко мне. Ладно?

— Ну, а в каком состоянии у тебя другие места? — спросил я, сунув руку ей под одеяло.

Она подскочила как ошпаренная.

— Черт бы тебя побрал, — воскликнула она. — Уйди прочь. Папу я тоже прогнала. Может быть, ты не знаешь — этого нет в его официальной биографии. Он начал свою карьеру работником связи в городе Цицерон — это в Иллинойсе — и до сих пор сохранил знакомства в высоких кругах. И у меня тоже там есть связи. Так что, если мне потребуется помощь, стоит мне поднять телефонную трубку, и орудия откроют огонь, как во Вторую мировую войну. — Она замолчала и вдруг улыбнулась. — Что-то правый глаз у меня плохо видит. Ну и рожа, правда?

Я поцеловал ее в здоровую щеку.


В помещении полицейского управления и общественной безопасности, на улице Вест-Вашингтон 620, окна были проделаны в пуленепробиваемых бетонных блоках. Внутри было довольно мило, если вы не имеете ничего против коричневого линолеума. Когда сюда явился обожженный солнцем рядовой член общества, шаркая по полу теннисными, не по размеру большими туфлями, он был встречен приветливым возгласом: «Чем можем быть вам полезны, сэр?» Этот вопрос задал мне, дружески улыбаясь, сидевший в вестибюле за конторкой двадцатипятилетний молодой человек в полицейской форме. Он улыбался, потому что знал, что все психопаты, бандиты, алкаши, сутенеры, хулиганы, растлители малолетних, насильники, мужья, избивающие жен, и прочее содержимое полицейских машин поступает в другое место — помещение за несколькими стальными дверями. Улыбка полицейского тут же сменилась выражением сочувствия, когда он присмотрелся к моему лицу.

— Видно, у вас был солнечный удар, — сказал он. — Вам нужно попробовать мазь от ожогов.

— А от ожогов от петард она помогает?

— А, так вы и есть тот самый парень? — сказал он, наклонившись вперед и принимая более официальный вид. Теперь на его круглом лице не выражалось ничего. Это был уже не благодушный представитель власти, прошедший тщательную подготовку вежливого обращения с публикой, — теперь это был суровый полицейский чин. — Значит, это вы были в пустыне с дочерью Каваны?

— Скажите мне, кто занимается этим делом?

— Если вы имеете в виду, кому оно поручено, можете поговорить с Кларенсом Хармоном. Он, по-моему, на месте.

Хармон сидел в небольшом кабинете тремя этажами выше. Пол его кабинета тоже был покрыт коричневым линолеумом, но более плотным, а стол повернут к окрашенной нежно-голу-бой краской стене. На столе стояла фотография улыбающейся миловидной женщины в красном платье. Рамка фотографии прижимала пачку завернувшихся по краям бумаг. Два других стола пустовали. Я сел за один из них.

— Как ваши ноги? — спросил он. Ему было лет тридцать пять, на лице виднелись следы от прыщей, и он сохранил детскую привычку посасывать щеку. Он смотрел мимо меня в матовое окно.

— Ощущение такое, будто хожу по битому стеклу, но в общем все нормально.

Он кивнул, сохраняя серьезный вид.

— Итак, чем я могу вам помочь?

— Я надеюсь, вы сможете сказать, кто все это устроил?

Он посмотрел на меня с нетерпеливым видом и махнул рукой, словно отмахиваясь от мухи.

— Скажу вам откровенно, Эверс, я не люблю, когда приходят посетители, потому что это мешает мне работать. Существует закон, и я подчиняюсь закону. Но это не означает, что я вам должен что-то объяснять. Потому что, если станешь это делать, рано или поздно какой-нибудь сукин сын подаст на тебя в суд. Или помощник прокурора постарается упечь тебя куда подальше за то, что ты сказал лишнее кому не надо и этим помешал работе прокуратуры. Но даже если бы я хотел что-нибудь вам сообщить, то все равно не смог бы, потому что сам не знаю решительно ничего, кроме того, что этот старик Кавана звонит мне ежечасно и интересуется, нет ли каких новостей.

— И что вы говорите ему?

— Я говорю, что в моей папке лежат дела и двух десятков мексиканцев, устроивших прошлой ночью резню. Похоже, в Финиксе вскоре впервые за многие годы начнется война преступных банд, которая может приобрести серьезный размах, потому что у нас каждый сукин сын имеет огнестрельное оружие. Очень вероятно, что они выйдут на улицу и устроят кровавую разборку. Они обзавелись автоматами, обрезами, гранатами по четыреста долларов за штуку и не прочь поиграть в Рэмбо. К тому же, как будто для того, чтобы еще подлить масла в огонь, заработала новая нитка нефтепровода, которая подтекает. Возможно, с этим связан пожар прошлой ночью одной из наших школ. Кроме того, у нас на руках классическая бутовая драма — жена нанесла мужу шестнадцать ножевых ран, но так и не смогла убить его. А еще я получил сегодня четыре новых сообщения о расследовании по делу Барнса, так что я хотел бы сказать мистеру Каване, что даже при нашей демократической системе я должен иметь возможность и время разобраться с каждым из нарушений общественного порядка самым тщательным образом, а не тратить свои силы на телефонные разговоры с богатым пердуном, который мандражирует из-за того, что его дочке обожгло физиономию во время фейерверка. Я хотел бы еще ему сказать, что у нас есть и богачи и бедняки, все они одинаково не любят полицейских, но тем не менее каждый обращается к нам, требуя защитить город от полного хаоса. Но я не могу высказать ему всего этого, я вынужден выслушивать его, потому что иначе мне придется слушать вопли старых пердунов, грозящих мне кулаками и рычащих, что они добьются моего разжалования.

— Это не был несчастный случай.

— Да, вы правы, это не был несчастный случай. Прошел ливень, смыл следы, и к тому времени, когда мы добрались туда, единственные данные, которые удалось получить, были от местных полицейских, которые прошлой ночью обследовали всю местность с фонарями.

— И ничего не нашли?

— Скажу вам по правде, это действительно были не обычные шутихи, а небольшие бомбы, примерно в четыре раза мощнее, чем обычные шутихи для фейерверка. Обычно их начиняют черным порохом.

— Вы не знаете, кто изготовляет их?

— Я могу сообщить вам химический состав пороха, — если вас это интересует. Он состоит из соды, угля и азотистого калия. У меня есть также анализ используемой бумаги. Но о том, кто их изготовляет, мы ничего не знаем. Большую часть пиротехники для фейерверков делают незарегистрированные индивидуальные ремесленники по всей стране, а также в Мексике и на Дальнем Востоке. Они могут поставляться из Айовы или Алабамы, из чертовой Камбоджи. Вы когда-нибудь были на «фабрике» по производству фейерверков?

Я покачал головой.

— Обычно это маленькие хибарки, в которых работает только по одному мужчине. И стоят эти лачуги в открытом поле на расстоянии пятидесяти ярдов друг от друга, чтобы, если одна из них взорвется, пострадал только один.

— Или одна.

— Да, если это женщина. Кстати, как она?

— Она не хочет никого видеть.

— Понятно. Эта милая дама послала меня ко всем чертям. Это несколько охладило мой пыл. У вас нет иных предположений, кто мог бы это сделать, кроме Робертса? Вы ведь именно эту фамилию назвали детективу Келли?

— Это наверняка был Бобби Робертс.

— Так и она говорила.

— Вы знаете, что они с Бобби были помолвлены?

— Это было давно. Я слышал, что это дело расстроил ее отец — он поймал Бобби с проституткой и рассказал об этом дочери.

— Вам не кажется, что существует связь Робертса с делом Барнса?

— Конечно, какая-то связь есть. Всегда имеются какие-то проклятые связи. Я говорил с Робертсом по поводу вашего инцидента. Если это его работа, то, видно, он чертовски ловок. Робертса даже не было в Финиксе, когда вы подвергались нападению, — он был в это время в Сан-Диего. Он показал нам билеты, кредитную карточку со счетом за ленч с персоналом амбулаторной наркологической клиники. Полиция Сан-Диего проверила показания свидетелей, врачей и сестер этой клиники. Советую вам, Эверс, поговорить с Каваной. Может быть, у него есть какие-нибудь соображения по этому поводу. Хорошо бы, вам удалось занять его, чтобы он хоть на часок оставил меня в покое. А если вам придет в голову что-то, о чем, как вы полагаете, я должен знать, можете позвонить мне — вот вам моя визитная карточка. — Он указал мне на свой стол, даже не посмотрев на него. — Только, ради Бога, не отнимайте у меня время понапрасну. — Он отвернулся от окна и молча следил, как я беру одну из его карточек. — Когда вы собираетесь вернуться в Лондон? — спросил он.


Джудит Берман позвонила мне, чтобы я пришел — у нее есть кое-что для меня. Когда я вышел из лифта на верхнем этаже здания, Джудит стояла возле одного из высоких окон своей, комнаты, прижав плечом к уху трубку телефона и держа в руках пачку бумаг. За ней в окне виднелось голубое небо и панорама города; среди домов высились скалистые гряды. На их фоне как будто скрадывались размеры высотных зданий, возведенных в пустыне. Все это походило на уменьшенный макет города.

Джудит повесила трубку и развернула на столе бумаги.

— Ну, значит, так, — сказала она, углубившись в бумаги. Несмотря на привлекательную внешность, она обладала резкими и жесткими манерами. — Вот план первоначально принадлежавшей вам собственности, а здесь — на кальке — то, чем вы владеете сейчас, — сказала она, наложив на план кальку с нанесенными на ней контурами моих нынешних владений. Получилась примерно половина прежней площади. — Другая половина вашей земли принадлежит ныне трастовой компании «Развитие воздушных сообщений», о которой вы уже знаете. Компания «Развитие воздушных сообщений» является дочерним предприятием компании Дэрвола, а она, в свою очередь, филиалом компании «Эмпайр».

— Вроде матрешки.

— Да, нечто вроде матрешки. Так вот, единственное, что мне удалось найти, и это может послужить зацепкой, это то, что когда «Симон, Робертс и Филипс» — адвокаты, выступавшие от имени компании «Развитие воздушных сообщений», — получили разрешение на коммерческое строительство на земле, которая принадлежала вам, они не зарегистрировали это. Поэтому формально вы можете воспрепятствовать им, или, по крайней мере, затормозить строительство, если готовы начать процесс против крупной и богатой фирмы, обладающей собственной юридической конторой. Хотя я бы советовала вам подождать, пока они не начнут строительство, тогда вы сможете сразу же оспорить их действия, заявив, что в их бумагах отсутствует разрешение на такого рода деятельность, а когда они оформят такое разрешение, на вашей стороне уже будут, возможно, сторонники охраны окружающей среды.

— Вы как-то не очень уверенно говорите об этом, Джудит.

— Все это чревато большими затратами: денег и времени.

— Это единственный вариант для меня?

— Судебная тяжба в Финиксе — последнее, на что вы могли бы пойти, мистер Эверс, но я сказала об этом в первую очередь, потому что это моя работа. Я слышала, мистер Кавана глубоко увяз в спекуляциях коммерческой недвижимостью еще до краха сберегательных и ссудных банков и наступления кризиса. Так что, возможно, он перенапрягся на этом.

— Какова рода была коммерческая недвижимость?

— Здания для офисов, такие, как это. Я не уверена, но думаю, что именно он — хозяин корпорации, владеющей этим зданием. Я не знаю структуру корпорации и какова их задолженность, но полагаю, им не очень-то понравится платить сто сорок три тысячи долларов ежеквартально в качестве федеральных, штатных и местных налогов за пустующее строение. А так и будет, если вы заявите о своих правах на землю. Думаю, ему принадлежит по меньшей мере полдюжины таких зданий. И вы можете серьезно подорвать его предприятие, отказавшись представить документы о продлении контракта, тем самым принуждая его пойти с вами на соглашение. Но имея дело с Каваной, нужно быть готовым ко всему.

— Познакомившись с Мерриллом Каваной, я сразу понял, что с ним нелегко иметь дело.

— Ну, знаете, может быть, для вас было бы все-таки лучше иметь дело непосредственно с Каваной, чем предстать перед судьей, который бывает у него на обедах.


Дом Каваны был расположен у подножия Верблюжьей горы, в пригородном районе Финикса, на широкой плоской равнине. Одноэтажное здание в стиле «ранчо», более обширное, чем соседние дома, было выкрашено темно-зеленой краской. Оно словно маскировалось среди деревьев, и вокруг него не было лужаек. Крыша дома была усыпана сосновыми иголками, на крыльце стояли старые деревянные кресла.

Мне открыл дверь худой пожилой человек в старой выцветшей ковбойке и коротком темном фартуке, как у мясника. Во рту торчала зубочистка. Я прошел за ним по темному длинному коридору в просторную и прохладную комнату, с полом из полированных дубовых досок. Пахло кедром и прогоревшими в камине поленьями.

На стенах были развешены охотничьи трофеи. Возле каждого прикреплена маленькая медная табличка с указанием — где и когда был убит зверь.

— Как чувствует себя моя дочь? — спросил Кавана. Он сидел в седле тренажера, имитирующего лошадь. Такие тренажеры стоят в барах Далласа: на верху аппарата — кожаное седло, а внизу — мощный вибратор, создающий такие колебания, которые могут вытрясти потроха из любого ковбоя.

— Она говорила, что вы навещали ее.

— Я приходил, но она не стала со мной разговаривать. Я подумал, что она сказала вам что-нибудь такое, чего не пожелала сообщить мне. — Кавана держал в руке бутылку пива «Модело Негро». То, что он пил в одиночестве после полудня, было вредно для здоровья, хотя для своих семидесяти он выглядел совсем неплохо: немного толстоват в своей фланелевой рубашке и узких джинсах, но из-под засученных рукавов виднелись бицепсы циркового борца.

— Вы скачете на этом аппарате? — спросил я.

— У нас немало крепких пьянчуг вылетает из седла, а я обычно удерживаюсь дольше других. Поэтому меня даже прозвали «вольтижером». — Он отхлебнул пива. — Эта проклятая штука сломалась, и я не могу найти умельца, который бы ее починил. Беда со всеми этими чертовыми игрушками — аэропланами, насосами для плавательных бассейнов и вертолетами, — они постоянно ломаются. — Он сделал еще один глоток, что-то вспоминая. — Вот и эта штука накрылась, а единственный человек, который может ее починить — мы называем его мастером на все руки, — это мастер по обслуживанию. Но он отправился на Багамы на своей чертовой яхте, стоимостью в три четверти миллиона долларов, чтобы найти специалиста, который бы переделал его посудину для перевозки наркотиков. Он хочет зарабатывать на этом деньги. В наше время все стараются заработать на стороне, чтобы оплатить свои счета. Вы должны запомнить главное правило жизни, Эверс, «все на свете рано или поздно ломается». Вот, например, ты ужасно любишь свою дочь, даешь ей все, в чем она нуждается и что может принести ей счастье, исполняешь все ее желания, и все напрасно, потому что она вдруг «ломается». А кто починит ее? Кстати, Эверс, что вы там, черт побери, тогда делали? Занимались любовью? — Маленькие выцветшие голубые глазки на его черепашьей физиономии выглядывали из-под старых сморщенных век.

— Она сказала, что не хочет меня видеть. Она никого не хочет видеть. И вас в том числе.

— Может быть, она и не хотела, но все равно мы увиделись. Но я полностью согласен с ней, — сказал он, слезая с седла и указывая на меня бутылкой, — что видеть вас ей совсем ни к чему. — Он прошел к старому потертому креслу, обитому синей кожей, и удобно расположился в нем, напоминая этакого сельского джентльмена в своем логове. Потом, глядя в окошко, сказал смягчившимся тоном: — Садитесь, садитесь, будьте как дома. Вы, может быть, не поверите мне, Эверс, но я кое-что о вас знаю, и вы мне нравитесь. Мне нравятся честолюбивые люди, ваша беда в том, что ваше честолюбие не приносит вам никакой пользы, не так ли? Вы ничего нигде не выигрываете. Вы так раздолбали «рэнджровер» Робертса, что он превратился в груду металлолома, чем ужасно обозлили Бобби. Из-за вас моя дочь обожгла лицо. И что же теперь вы хотите от меня, сынок?

Глава 18

— Прежде чем вы сделаете что-нибудь для меня, — сказал я, покачиваясь в седле тренажера, — может быть, вы попытаетесь помочь Салли. Мне кажется, она страдает депрессией, ее надо показать психиатру.

— Я благодарен вам за заботу о Салли, Эверс. Это весьма трогательно, что вы советуете моей дочери обратиться к психиатру. Но то, что она прогнала вас, вовсе не означает, что у нее не в порядке с психикой. Напротив, это проявление здравого смысла. Мне кажется, вы ее плохо знаете. Салли может позволить всяким шалопаям ухаживать за собой, но стоит кому-нибудь сказать слово поперек, как она уже готова оторвать ему голову. — Он осушил свою бутылку и бережно поставил на дубовый пол. — То состояние, в котором вы застали сегодня Салли, абсолютно нормальное для нее. Возможно, вы раньше видели ее в приливе нежности, но все эти улыбки ей нужны, чтобы завлечь какого-нибудь сосунка — вы понимаете, что все это несерьезно. Она ожесточилась против мужчин после истории с Бобби. Я, конечно, не осуждаю ее за то, что она в нем разочаровалась, я и сам разочаровался в нем. Ну, что еще?

— Если это действительно ее обычное состояние, то она тем более нуждается в помощи психиатра, мистер Кавана.

— Называйте меня просто Меррилл, пожалуйста. У вас есть что-нибудь еще?

— Разумеется. Что вы скажете о земле, которую вы украли у меня, Меррилл? Я хочу вернуть ее обратно.

— Я понимаю, что вам хотелось бы ее вернуть. Но прежде всего вы должны усвоить, что никто не крал вашу землю. Она была приобретена совершенно законно по свободным рыночным ценам. И даже если бы я захотел, я не смог бы вернуть ее вам, потому что земля теперь, также на законном основании, принадлежит не мне, а финансовой компании. Мы уже исчерпали все вопросы? У меня сегодня насыщенный день, мистер Эверс.

— Я хотел бы все-таки поговорить пару минут о моей земле, Меррилл. Вы не хотели бы поделиться вашими планами насчет нее?

— Ну, мы наконец-то продвинулись вперед. Я охотно изложу вам свои планы на эту землю и на будущее Финикса. — Он улыбнулся мне, не разжимая губ, и откинулся на спинку кресла с важным видом, положив руки на подлокотники, этакий президент Кавана. — Финикс — это одиннадцатый по величине город Америки, но у него нет выхода к морю, нет порта и железной дороги, есть только автомобильное шоссе. В Финиксе не производится ничего, кроме некоторых деталей компьютеров и радиоприемников, таким образом, почти нет никаких доходов. Если бы мы не выкачивали воду из Соленой реки и не разбавляли эту воду за счет реки Колорадо, город вообще не смог бы существовать. Но если у Финикса нет возможностей для существования, мы должны создать их сами. В противном случае наш город превратится в еще один полупустой перевалочный пункт в центре гиганта. Теперь слушайте меня внимательно, потому что я хочу рассказать вам, как можно превратить Финикс к двадцать первому веку в город мирового значения.

— Я весь внимание.

— Не стройте из себя умника. Ответьте мне на такой вопрос: считаете ли вы, что жизнь становится легче и лучше?

— Нет, — ответил я, усаживаясь удобнее в седле, — насколько я могу судить со своей колокольни.

Кавана поднялся со своего кресла и принялся ходить по комнате, опустив голову.

— Чем более жестоким становится мир, Эверс, тем больше люди нуждаются в отдыхе. Должно быть такое место, где можно расслабиться, повеселиться, поправить нервишки и обновить свою душу. Я говорю об элементарных удовольствиях — погреть спину на солнце, искупаться в родниковой воде, подышать чистым воздухом. Человек отдыхает, набирается сил и чувствует себя способным вновь вернуться в этот бурный водоворот, который большинство людей называет жизнью. Я имею в виду не просто отдых — я говорю о Воз-Рождении.

— Воз-Рождение, — повторил я за ним.

— Именно так. Звучит как «возрождение», но состоит из двух слов, Эверс. Вы, вероятно, знаете, что Финикс получил свое название от имени птицы Феникс. Здесь был индейский город, в котором проживало шестьдесят, а может быть, даже сто тысяч человек. За пятнадцать столетий до Рождества Христова все жители города внезапно исчезли, никто не знает, куда они подевались. Город пустовал вплоть до 1867 года, пока некий изыскатель по имени Свиллинг, выбираясь из канавы, в которую свалился, не воскликнул: «Погоди, да ведь это совсем не канава, а канал, здесь когда-то был город!» Он нанял бригаду землекопов, откопал каналы, и город возник вновь. Вос-Создание, возрождение. Вся история Финикса — Воз-Рождение, и его будущее также — в Воз-Рождении. Я имею в виду Новый век, будущее десятилетие. Я хочу, чтобы Финикс превратился в новый мировой центр умственного, физического и духовного Воз-Рождения. Люди будут приезжать сюда, чтобы освежиться, восстановить здоровье и снова почувствовать себя возрожденными. Извините, я возьму себе еще пива. Вы не хотите?

Я поблагодарил его и отказался. Он взял бутылку из большого холодильника, который стоял рядом с книжной полкой.

— В нынешнем году в Финикс приедет миллион отдыхающих, и я уверен, что это только первая волна. Я собираюсь превратить этот город в богатейший курорт на свете. Лас-Вегас по сравнению с Финиксом будет казаться маленьким захолустным городишкой. — Он, размечтавшись, закрыл глаза. — Одни строят дома, другие — создают компании, а я же построю такой город, какого еще не видел свет. Вы говорите о клочке пустыни, который когда-то принадлежал вашей матери? Вот вам только один пример. Какой самый большой гоночный трек в мире? «Индианаполис-500». Я люблю гонки, и мне всегда нравился «Инди», но ведь этот трек построен в 1909 году, и тогда самые быстроходные машины состязались на нем. Но теперь там существует миллион ограничений и правил, которые предписывают, что можно и чего нельзя делать там на машинах. И это Америка! Боже мой, если даже не самый сильный современный двигатель, невзирая на все эти ограничения, может тянуть там автомобиль со скоростью двести тридцать миль в час, подумайте, чего можно добиться, если снять все эти ограничения. Пусть машины развивают полную мощность. Пусть на треке гоняют любые автомобили. Такова Америка — здесь нужно мыслить широко. Я имею в виду настоящее зрелище, подлинный спорт. Представьте себе, что мы построим трек длиной в пять миль, и пусть машины мчатся со скоростью триста миль в час. Представляете — четыре гоночных автомобиля в ряд выходят на поворот со скоростью триста миль в час? Это опасно? Да, клянусь Богом, опасно! Вы думаете, можно исключить опасность на автомобильных гонках? Никогда в жизни, черт побери. Это необходимая часть этого волнующего зрелища. Вот вы, гонщик, скажите мне — вас когда-нибудь останавливала опасность? Да никогда в жизни!

— Она останавливала меня сплошь и рядом.

— Мы построим самый большой и самый быстроходный трек в мире. Потом мы соорудим в центре города большой ипподром, по сравнению с которым ипподром Черчилля будет выглядеть как площадка для собачьих бегов. Финикс станет местом конференций для всего нового мира. Он превратится в образцовый город, не заражающий окружающую среду, без преступности и всех прочих бедствий, свойственных промышленным городам. У нас будут развиты банковское дело, финансы, страхование, система законодательства, строительная промышленность — все, что нужно для строительства и развития мирового Ре-Креационного центра, уже сейчас я строю здания, в которых будут размещаться эти отрасли.

— Я уже видел их, — сказал я, — и они пустуют.

— Разумеется, если вы хотите перейти через реку, а нет моста, вам придется перебраться через нее. Возьмем яркий пример — я готов хоть сейчас приступить к созданию команды Финикса «Формулы-1». Давайте покажем всему миру, что мы занимаем позиции мирового класса в области высоких технологий. Докажем, что Финикс — город, город, специально предназначенный для восстановления Тела и Духа. Что вы думаете об этом?

— Я думаю, что построить город, может быть, даже проще, чем создать сильную команду «Формулы-1».

— А в чем трудности?

— Создание команды «Формулы-1» — одна сплошная проблема. Гоночные машины капризны. Они требуют постоянного тщательного обслуживания бригадами специалистов по аэродинамике, электрическому оборудованию, компьютерным установкам. Гонщики гоняют на машинах и врезаются в ограждения. Двигатели стоят от семидесяти до ста пятидесяти тысяч долларов и продаются без гарантии. Команда «Формулы-1» будет проедать миллион долларов в неделю, если вы хотите быть на конкурентном уровне, и два миллиона в неделю, если вы всерьез хотите выиграть гонки. Потребуются водители-гонщики; если меня считать непокладистым, упрямым и эгоистичным сукиным сыном, то я еще ангел по сравнению с большинством из них. Команде «Формулы-1» потребуется поддержка спонсоров со стороны нескольких международных корпораций и содействие крупнейших автомобильных предприятий — таких, как «Рено», «Форд», «Фалькон» или «Хонда». Я уже не говорю о потребности в аэродинамических трубах, автоклавах и системах информации. В общем, по-моему, вы получили бы больше удовольствия, если бы сложили ваши деньги в большую кучу и подожгли их. Кроме того, вся автомобильная технология, за исключением производства шин, находится в Европе и Японии, так что вам пришлось бы команду Финикса базировать в Европе.

Кавана поднял руку, чтобы остановить меня.

— Позвольте мне высказать некоторые соображения. Если речь идет о сотнях миллионов долларов, для меня это значительная сумма. Тот, кто вкладывает в дело пятьдесят — сто миллионов долларов, — всегда надеется со временем заработать еще столько же. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я сумел сам сделать себе состояние. Думаю, что и «Вильямс» и «Мак-Ларен» получают чертовски неплохой доход. Так что, Эверс, деньги не проблема. Составьте смету, и мы можем начать это дело. Я прекрасно понимаю, что основная технология не здесь. Но, черт возьми, может же автомобильная корпорация «Инди» собирать свои машины в Англии. Конечно, возможны небольшие заминки, но, надеюсь, мы их преодолеем и приобретем необходимый опыт. Думаю, мы сможем добиться победы. Видите ли, сначала я говорил о том, чтобы создать команду под названием «Дэрвол» просто для участия в гонках. Но теперь я намерен выиграть мировой чемпионат и добьюсь этого с командой Финикса на «Формуле-1». Я прекрасно понимаю, что это нереально сделать за один сезон. Да, придется поискать за рубежом таланты и технологии. Это потребует времени и денег, но это пригодится и для того, чтобы перестроить Финикс и создать здесь мировой рекреационный центр, привлечь сюда будущих диснеев, чтобы они развернули здесь свой бизнес и создали нам репутацию. Сынок, вы должны когда-то начать, и сейчас самое подходящее время. Если вы не захотите, я смогу без труда найти среди участников гонок «Формулы-1» кого-нибудь другого. Бог мой, если вы правильно возьметесь за дело, то со временем заработаете столько денег, что сумеете десять раз выкупить свою землю.

— Я понял так, что вы хотите выстроить на этой земле самый большой и самый быстрый трек.

— А разве это не блестящая идея? Почему бы и вам не принять участие в этом деле? Вы, европейцы, живете в маленьких странах и не умеете широко мыслить.

— Ну, конечно, если брать в расчет Цезаря, Александра Македонского, Наполеона, Гитлера…

— Да, согласен. Не одна Америка порождает одержимых манией величия. Но я не собираюсь править миром, просто хочу, чтобы наш город начал работать. И создание здесь рекреационного центра сулит большие деньги; это обеспечит занятость. И сделает людей счастливыми. Обратитесь к истории и скажите, когда еще так мир нуждался в Рекреации? В какие еще времена людям было так необходимо оглядеться и поразмышлять над тем, что надо сделать, чтобы прекратить пожирать самих себя и свою планету?

— Вы полагаете, что команда «Формулы-1» поможет нам спасти мир?

— Не надо смеяться надо мной. Я думаю, что команда «Формулы-1» может стать маленьким, но существенным элементом в той большой мозаике, которую я пытаюсь сложить из затейливых кусочков. Американская команда «Формулы-1», если правильно повести дело, может принести немало денег. Если вы согласны, Эверс, сформулируйте свои идеи на эту тему и изложите их в письменном виде.

— Вы говорите это всерьез?

Кавана поднялся из своего кресла и подошел ко мне, приблизив свое лицо к моему. На его носу отчетливо проступала густая сетка синих, красных и багровых прожилок.

— Да, я вполне серьезно говорю об этом. Разрешите, я вам налью. Но есть еще один вопрос, который я хотел бы обсудить с вами. — Он взял что-то вроде прибора дистанционного управления и направил его на тренажер.

Глава 19

Седло подо мной вдруг дернулось, я ощутил удар в области спины и неожиданно взлетел вверх на несколько футов, а затем тяжело шлепнулся на дубовый пол, сильно ударившись боком.

— Вам надо было крепче держаться за ручку, — сказал Кавана.

— Но вы ведь говорили, что тренажер сломан.

— Да, он работает только на полной скорости. Хотите попробовать еще разок?

— А какие у вас еще есть развлечения? Может быть, молотком по яйцам?

— Тут нужна небольшая практика, сынок. Ну, садитесь в седло…

— С удовольствием, Меррилл, если вы покажете мне пример.

— Охотно, — сказал он, взгромоздившись на кожаное седло. — Я уже говорил вам, что нужно крепко держаться за ручку. Не пытайтесь сопротивляться и угадать, куда эта «лошадка» прыгнет, потому что все равно она вас обманет. Вы должны только приноравливаться к ее прыжкам. Ну, включайте эту чертову машину. Готов спорить на сто долларов, что усижу в седле…

— Сколько?

— Десять секунд.

— Ну, это мало для такого чемпиона, как вы. Давайте двадцать пять.

— Вы же не усидели и секунды. Хорошо, пятнадцать секунд, если вы такой бессердечный, что не боитесь изувечить старого человека.

— Ладно, пусть будет пятнадцать, Меррилл, — сказал я. — Постойте, я только разберусь, как работает эта штука.

Я взял прибор дистанционного управления, нажал кнопку, и машина начала прыгать и скакать, вертеться и вставать на дыбы.

Мерилла подбрасывало, качало взад и вперед, голова у него тряслась, как у тряпичной куклы, его безгубый рот был плотно сжат. Он подбирал колени и поднимал левую руку кверху, как будто приветствуя толпу зрителей, двигался в унисон с тренажером. Когда истекло пятнадцать секунд, я остановил машину, и он слез с седла — весь в поту и тяжело дыша.

— Ты должен мне сто долларов, — сказал он, переходя на «ты», и широко улыбнулся. — Хочешь попробовать отыграть их?

— Сколько времени я должен высидеть?

— Такой явный сукин сын, как ты, заслуживает полутора минут. Но у меня доброе сердце, я согласен на десять секунд. Про тебя ведь нельзя сказать, что ты родился в седле? — И потом добавил: — Можешь сделать несколько попыток.

Десять секунд показались мне не слишком большим сроком. Я взобрался в седло и крепко ухватился за ручку, еще теплую и влажную от потных рук Каваны.

Тренажер тряс не так сильно, как гоночная машина. Но, с другой стороны, тут не было ремней безопасности.

Это было совсем не так трудно. Приходилось задирать колени, чтобы сохранить равновесие, и крепко держаться за ручку, чтобы не вылететь из седла. Я не попытался предвосхитить скачки тренажера, а стремился по возможности почувствовать силу и направление его движения, чтобы бросить туда свое тело, вытянув руку. В общем, ничего особенного — если не считать отбитой задницы, ободранных локтей и коленей. Кроме того, я растянул плечевой сустав, заработал шишку на затылке и слегка вывихнул кисть руки. Я уже стал было отчаиваться, но в конце концов все же высидел эти проклятые десять секунд.

— Однако ты упрямый сукин сын, — сказал Кавана, подходя к встроенному в книжный шкаф бару, чтобы налить себе выпить.

— Мне было просто занятно, — был мой ответ. Весь побитый, я стоял прислонившись к тренажеру и тяжело дышал.

— Что тебе дать выпить?

— Стакан воды.

— Добавить туда виски? Правду сказать, я рад, что тебе удалось усидеть в седле, а то я уже стал беспокоиться за тебя, Форрест. — Он налил в большой стакан воды, плеснул туда виски и подошел ко мне. — Откуда у тебя такое странное имя — Форрест?

— Моя мать считала, что это звучит по-английски.

— Она была права. Ну хорошо, а что ты думаешь о моей идее?

— О чем именно — о городе, команде автогонщиков или гоночном треке?

— Обо всем.

— Я думаю, ты свихнулся, Меррилл. Может быть, ты и знаешь, что делаешь, когда строишь эти бесконечные пустующие здания для офисов. Но ты и понятия не имеешь о том, что значит создать команду «Формулы-1», как нелегко получить разрешение от Международной федерации автогонщиков. И потом, я не могу понять, почему именно меня ты выбрал как организатора команды. Можно без труда найти по крайней мере пятьдесят человек, которые лучше меня разбираются в этом деле.

— Может быть, это и так, но я уверен, что и ты прекрасно справишься. Я считаю себя хорошим знатоком человеческих характеров. Наверное, единственная моя ошибка — это Бобби. Но, Форрест, ты сам сейчас сказал, что сможешь добиться любой поставленной цели.

— Я не могу летать. И не могу водить гоночную машину «Формулы-1».

— А, ерунда, — сказал он. — Взгляни-ка на себя. Ты поджал хвост, потому что не можешь уже быть автогонщиком. Подумаешь, какая беда! Это не повод разыгрывать трагедию. Ты недооцениваешь себя, Эверс. И недооцениваешь меня. А ведь я имею здесь вес и обладаю некоторой властью. А в этом городе это означает иметь деньги. У меня свое хозяйство, и я точно знаю, сколько может стоить организация команды «Формулы-1». Я могу подсказать тебе, к какому судье в штате и на федеральном уровне следует обратиться и с каким членом законодательного собрания необходимо поужинать, чтобы пробить дело. Мне известен твой номер телефона и содержимое твоего банковского счета. Я знаю, что ты делал с момента приезда сюда. В настоящее время главный лозунг в бизнесе: «Быстрее! Делай больше в кратчайшее время!» Целое поколение менеджеров считало, что секрет успеха в снижении издержек. Но теперь об этом нужно забыть. Деньги — это время. Чем скорее дорвешься до рынка и начнешь делать деньги, тем дольше сохранишь лидерство в бизнесе. Каково главное качество хорошего гонщика? Скорость! А как он достигает скорости? Он делит время на мельчайшие отрезки. Когда ты ведешь гоночную машину, то за десять секунд принимаешь столько решений, сколько обыкновенные люди — за месяц. Поэтому не говори мне, что я сошел с ума. И не убеждай меня, что не годишься для этой работы. Ты прекрасно подходишь для нее. — Он подошел вплотную — его багровое лицо было прямо передо мной. — Я скажу тебе, что тебя будет больше всего мучить, когда ты состаришься. Тебя будет мучить, что ты потерял темп! Как раз в тот момент, когда весь мир набирал скорость, ты замедлил ее. — Он допил свое виски и бросил стакан в камин — стакан разбился вдребезги. — Ну, а теперь, — сказал он, — давай понемногу приниматься за дело. Прежде всего, скажи — согласен ли ты взяться за создание команды «Формулы-1» в Финиксе? У нас две первоочередные задачи: покрасить автомобили в желтый и оранжевый цвета — пусть сверкают, как солнечные лучи, — и добиться, чтобы они первыми пересекли финишную линию. Ознакомься с фактами и цифрами, проведи хронометраж гонки. Продумай, когда мы сможем вывести машины на трек.

— Я могу сделать это, — сказал я. — Но есть еще одна тема, которую мы должны обсудить.

— И что это за тема?

— Коли вы так хорошо во всем осведомлены, может быть, вы расскажете мне об этом мерзавце, который убил Билла Барнса?

— Может быть, я и смог бы сделать это, — сказал он, — но, видимо, ты немного переоценил мою откровенность. Закроем эту тему. У тебя есть еще вопросы ко мне?

— Где гарантии, что вы говорите серьезно?

Он вынул из кармана бумажник.

— Я предпочитаю неформальные способы ведения дела. Таким образом я сберегаю массу времени, и мне никогда не приходится сидеть за ленчем с дураками. Итак, отныне я создаю Корпорацию гоночной команды «Формулы-1» Финикса, законно зарегистрированную в округе Марикопа штата Аризона с первоначальным капиталом в пять миллионов долларов, положенных на счет номер 176514998. Ты можешь получить право пользоваться этим счетом, если зарегистрируешь свою подпись в Национальном банке Солнечной долины на Центральной авеню, что в нескольких кварталах от улицы Ван Верен. С настоящего времени гоночная команда «Формулы-1» Финикса арендует этот дом в качестве своей официальной штаб-квартиры. Я полагаю, ты захочешь там обосноваться. Пять миллионов это изначальный капитал, и, хотя мне совершенно все равно, как ты будешь расходовать эти деньги, мой банк заинтересован в том, чтобы они тратились разумно. Я являюсь президентом корпорации, а ты главным исполнителем. Есть у тебя вопросы? Или, может быть, разрешишь старику заняться серьезными делами?

Глава 20

Спасибо, с ногами у меня гораздо лучше. Правда, они и сейчас еще не очень годятся для ходьбы, и, когда я ложусь на свою постель размером с прерию в Билтморе, они горят. Сейчас мне не до танцев, но эта зеленая мазь, которой меня всего вымазали в больнице, действует чудодейственно и так успокаивающе, что у меня даже возникает искушение — забыть о Барнсе. Остальные мои повреждения — шишка на затылке, вывихнутое плечо, поврежденный копчик, ожоги и царапины от взрыва шутих — в счет уже не идут.

Национальный банк Солнечной долины встретил меня весьма приветливо. Клерки сняли копии с моей подписи и принесли огромную чековую книжку.

— Это, конечно, временно, — сказали мне. — Если вы пожелаете, мы с удовольствием напечатаем чеки с грифом вашей корпорации. Они будут готовы через неделю.

Итак, у меня есть пять миллионов долларов. Исходный капитал, как он это называет. Для него это, похоже, мелочь.

Я позвонил Биллу Платту — генеральному менеджеру автоспортивного комплекса «Фалькон моторе» в Детройте. Он был вице-президентом корпорации, умел организовать прессу и вести дела. Среди крупных компаний «Фалькон моторе» был единственным, кто поддерживал международные автогонки самым решительным образом. Другие, как, например, «Дженерал моторе» и «Крайслер», тоже имели свои программы, но далеко отставали от «Фалькона» по своим вложениям. «Фалькон моторе» понимал, как много может «Формула-1» прибавить к его всемирному имиджу. Хотя и знал, какими прорехами это чревато для бюджета корпорации.

— Хэлло, Форрест. — Он говорил сухим официальным тоном. Я битый час дозванивался ему со своего телефона в номере, пробиваясь через многочисленных вежливых секретарей, которыми крупная корпорация защищается от посторонних.

— Я прошу выслушать меня две минуты, — сказал я.

— Давай уложимся в одну. Сейчас шесть тридцать, у меня еще несколько совещаний, а мне надоело приходить домой к остывшему ужину.

— Хорошо, я уложусь в десять секунд. Мы затеваем организовать американскую команду «Формулы-1», и я надеюсь, что фирма «Фалькон моторе» будет поставлять нам машины. Как скоро я могу попасть в ваш список, чтобы подать официальную заявку?

— Кто это «мы»?

— Я и инвестор из Финикса Меррилл Кавана.

— Какие инвесторы вас субсидируют?

— Самые надежные.

Последовало молчание:

— Я думаю, если бы у вас были спонсоры, вы бы назвали их. Кто проектировал шасси? Каких вы привлекли гонщиков? Или это ваше первое обращение?

— Да, это первое обращение.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы составить документ для получасовой презентации?

— Семь рабочих дней, — сказал я, немного подумав.

— Это мало. Приходите ко мне через две недели. В одиннадцать пятнадцать. Я буду ждать вас в своем офисе.

— Мы приедем с радостью.

— Давайте договоримся, ради нашего общего блага, Эверс: если у вас к тому времени не будет надежного спонсора и вы не подыщете себе гонщиков и проектировщиков, лучше не тратьте денег на билеты.

Я поужинал в ресторане отеля и после полуночи позвонил Берну Экклстону в Федерацию автогонок в «Принсес-Гэйт» в Лондоне. Он сказал мне, что это хорошая идея, если только мне удастся ее осуществить, и пригласил меня к себе, когда все будет готово. Затем я позвонил в Международную федерацию спортивных автомобилей в Париже. Там мне объяснили процедуру аккредитации команд в соответствующих учреждениях. Потом я позвонил четырем проектировщикам в Англии и во Францию Джеку Корригену, молодому проектировщику, с которым я был знаком. Он имел трудности с «Дикой командой». У них была куча денег, полученных от французского правительства, но, если верить слухам, они не выплачивали вознаграждения своим проектировщикам. Джек Корриген сказал, что, если дело пойдет, он согласен работать с нами. Четыре других проектировщика ответили, что это будет стоить больших денег, скажем, более миллиона в год. Я звонил гонщикам, механикам, специалистам по аэродинамике, журналистам. Я обзвонил всех, кого только мог вспомнить, а закончив телефонные разговоры, лег на кровать и удовлетворенно улыбнулся. Похоже, этот проект может сработать.

Если только я не стану думать о том, откуда взялись эти деньги.

И если я забуду про Барнса.

Потом я позвонил Кэну Уранделлу, в Уилшер. В его голосе слышались интонации английской глубинки.

— Как ты поживаешь, я так рад, что ты позвонил. — После небольшой паузы он продолжил: — Вот уже год прошел, не так ли? Я сильно беспокоился о тебе.

Когда я набрал его номер, меня мучило сознание своей вины. Я разбил его машину, а вместе с ней покончил и с его карьерой последнего частного участника автогонок «Формулы-1». Так что он вряд ли был рад услышать мой голос. Но в то же время он вел себя как подлинный джентльмен — возможно, последний в Англии.

Я рассказал ему кое-что о команде Финикса, и он сразу остановил меня.

— Да, конечно, я тоже ужасно хочу, чтобы такая команда была создана. Но, с другой стороны, я вряд ли могу руководить американской командой. Я слишком неамериканец.

Он был ростом шесть футов семь дюймов, носил изрядно поношенный костюм в полоску с Сэйвил-роу или желтый шерстяной джемпер, а в уик-энд надевал широкие фланелевые брюки. Со своим акцентом, выдающим причастность к аристократическим домам Империи, и благородным обликом, Кэн был столь же близок Америке, как Букингемский дворец.

— Наша команда будет базироваться в Англии, — сказал я.

— А где именно? — спросил он.

— Выбери сам.

— А есть ли у вас деньги? Деньги ведь в этом деле очень важны.

— Человек, который стоит за этим делом, — бездонная прорва денег. Для начала он отвалил пять миллионов долларов.

— Ну что ж, прекрасно. Я уже усвоил, что люди, обладающие кучей денег, обычно оказываются правы. Но не в отношении денег. — Последовал ужасно скрипучий звук — это означало, что Кэн смеялся.

— Но ты заинтересован в этом?

— О да, очень. А ты подумал о кандидатурах гонщиков? Ты сам будешь участвовать?

— Нет, не буду.

— Хорошо.

— Ха, это только самое начало. Я тут подыскиваю людей. Но пока не следует ни на что рассчитывать.

— О силы небесные, конечно, Эверс, я ни на что и не рассчитываю.

В два часа ночи я все еще не мог заснуть. Понимая, что это, может быть, не самая разумная идея, я все же надел кеды и поехал в больницу. Дежурная сестра за столом у главного входа взглянула на меня, оторвавшись от дисплея.

— Я доктор Эверс, — сказал я. — Я должен пройти в палату к мисс Каване.

Глава 21

Я скинул кеды, снял шорты и рубашку, тихонько сложил их на подоконнике. И так, совершенно голый, не считая бинтов на ногах, в полутьме прокрался в палату.

Салли дышала ровно, слегка похрапывая. Повязка на правой стороне ее лица была значительно меньше, чем раньше, — я счел, что это хороший знак. Я положил ей руку на прохладный лоб, и она открыла глаза.

— Кто это? — спросила она. Голос был хриплым со сна, но она не испугалась.

— Доктор Эверс, — ответил я. — Я пришел смерить вам температуру.

— Я же сказала, чтобы ты ушел.

— Я и ушел, а теперь вернулся.

— Почему ты голый? Ты выглядишь смешным.

— Я не мог заснуть. Как ты себя чувствуешь?

— Я боюсь.

Я сел на край ее койки.

— А что говорят другие врачи?

— Они считают, что шрам будет незаметен. Когда у меня отрастут волосы, они его закроют. Они говорят также, что у меня был задет центральный зрительный нерв. Ну, и обещали, что, если завтра я буду хорошо себя чувствовать, не будет температуры и пройдет головная боль, они смогут меня выписать после обеда. — Она посмотрела на меня, и вдруг что-то ее осенило. — Ради Бога, Форрест, ведь нас может кто-нибудь увидеть.

— Я готов рискнуть.

— Они подумают, что ты извращенец.

— Я и есть извращенец. Я мог бы спать с девчонками в своей широкой чудесной кровати в отеле «Аризона Билтмор», но я соскучился по тебе, — сказал я и, нагнувшись, поцеловал ее в лоб.

Она отстранилась от меня.

— Прекрати, Эверс. Можешь не верить, но у меня сейчас нет настроения для секса. А тебе нравится заниматься любовью с ранеными женщинами?

— Это у меня впервые. Я подумал, что тебе будет лучше в компании.

— Форрест, я не хочу никого видеть. Мне не о чем с тобой разговаривать. — Она отвернулась.

— Как прошел у тебя день?

Она вновь повернулась ко мне — она выглядела не сердитой, а утомленной.

— Он вообще не прошел. Я лежала в постели и встала один раз — сделать энцефалограмму, а так весь день валялась, притворяясь, что у меня кома… А ты что делал?

— Я разговаривал с твоим отцом. Он сказал, что ты чудовище.

— Он всегда так говорит. Таким образом он пытается отпугнуть от меня мужчин. А я думаю, что это только раззадоривает их. Как будто дразнят молодого бычка, а выводят из себя старого. — Салли взбила подушку и подложила ее под локоть, глядя на меня. — Ты какой-то помятый. Он что, побил тебя?

— Теперь, когда ты спросила, мне и впрямь кажется, что он меня поколотил.

— И что же он сделал? Посадил тебя на эту дурацкую лошадь-тренажер или ты скакал на настоящей?

— На какой настоящей? Я не видел там ни одной живой лошади.

— У него в коррале позади дома есть несколько старых мустангов. Когда он действительно хочет кого-то запугать, он внушает ему, что его репутация зависит от того, сумеет ли он сесть на дикую лошадь. Но прошлой зимой одна из этих лошадок сбросила с седла одного дурня из автодорожного департамента штата, и тот полетел вниз головой, проломив себе череп. Тогда Барнс напечатал в газете статью, где говорилось, что папа таким образом сводит счеты с автодорожным департаментом. Поэтому теперь он использует живых лошадей только в крайнем случае, но продолжает их держать. Он говорит, что благодаря этому чувствует себя старым ковбоем. У папы есть большое ранчо к востоку от Скоттсдэйла, но сейчас он там почти никогда не бывает. Видно, ему больше нравится заниматься своим бизнесом, чем ухаживать за коровами.

— А правду ли говорят, что твой отец подставил Бобби — подсунул ему проститутку, чтобы ты застукала их вместе?

— Да, это правда, — вздохнула она. Видно, Салли тысячу раз переживала эту историю. — Он сказал мне, что собирается «подшутить над Бобби». Ну что же, ответила я, давай. Я знаю Бобби. Он никогда на это не пойдет.

— Ты хорошо знаешь Бобби?

— Боже мой, хорошо ли я его знаю? Да с шести лет. Однажды папа привел его к нам домой — это был красивый белокурый мальчик двенадцати лет, и я сразу была сражена. Мне казалось, что это подарок специально для меня. Папа как будто временно усыновил его. Бобби жил у нас несколько лет, и я была от него без ума. Как будто жила в одном доме с кинозвездой. А потом папа отослал его в школу на Восточном побережье, а я поехала учиться в Техас, мы не виделись много лет. А потом, когда я училась в колледже, он вернулся обратно в Финикс и стал ухаживать за мной. Ты знаешь, Форрест, мне казалось, что он — моя воплощенная мечта, ей-богу. Когда мы обручились, Бобби был совсем другой, не такой, как сейчас. Он был заботлив, нежен и очень сексуален. Он только что закончил юридический факультет и собирался открыть собственную контору, а я была тогда совсем еще девчонкой. Бобби заменял мне старшего брата, хотя в действительности не приходился мне даже родственником. Я думала, он — мой герой. Я любила его безумно. А потом Меррилл почему-то рассердился на него. После этой истории с проституткой Бобби уехал в Сан-Диего, и я его не видела несколько лет. Точно не знаю, но думаю, что папа дал ему кучу денег, чтобы он только уехал прочь.

Салли вдруг оглянулась на дверь.

— Ш-ш-ш! — прошептала она.

В коридоре послышалось шарканье резиновых подошв, и в двери показалась фигура здоровенного двухметрового санитара с широченными плечами.

— У вас все в порядке, мисс Кавана? — спросил он.

Салли села и расправила одеяло, почти закрыв меня — виднелась только моя голова.

— Да, все нормально. Спокойной вам ночи.

Санитар вошел в палату, осветив нас фонариком.

— Я слышал голоса, — сказал он.

— Здесь у меня доктор Эверс.

— Добрый вечер, — сказал я, улыбаясь и стараясь говорить спокойным уверенным голосом. Мой английский акцент не смог бы обмануть англичанина, но в Аризоне это могло и сойти.

Он стоял раздумывая.

— Этой ночью на этаже не должно быть никого из врачей.

— Доктор Эверс — мой личный лечащий врач, — сказала Салли. — Какой же смысл в индивидуальной палате, если я не могу общаться с собственным врачом?

— Прошу прощения, но согласно правилам больницы…

— Поймите, — сказала Салли, — я в полном порядке. После обеда меня должны выписать. Я хочу, чтобы доктор Эверс находился здесь — он мне нужен.

Я встал и обошел кровать.

— Послушайте, санитар, вы должны понять, что я лично заинтересован в этой пациентке, и очень важно, чтобы нас не беспокоили.

— Боже мой, — произнес санитар, осветив меня фонариком.

— Как видите, доктор Эверс имеет достаточную квалификацию, — сказала Салли, посмотрев на меня. — Что вы думаете о двухстах долларах?

— Я не могу их принять. Я рискую потерять работу здесь, — сказал санитар.

— Пятьсот долларов, — сказала Салли.

Он посмотрел на доску с ее данными.

— Ну что ж, температура у вас нормальная и давление в норме. Но так как вы ударились головой, не советую вам слишком увлекаться, а то в мозгу может лопнуть какой-нибудь сосудик, и вы станете инвалидом. Дадите наличными?

— Наличными, — сказала Салли. — Доктор Эверс зайдет к вам, когда будет уходить.

— Поменьше шумите, — сказал санитар, закрывая за собой дверь.

Некоторое время было темно, а затем Салли включила ночник возле своей кровати. Она захохотала.

— Черт побери, Форрест, ей-богу, ты самый большой дурак, какого я когда-либо видела. Ты только посмотри на себя, — смеялась она. — У тебя такой большой член и такие маленькие детские яйца. Как будто тебя перекормили.

— У меня утром будет много пациентов, мисс Кавана, — сказал я серьезно с ужасным английским акцентом.

— Иди сюда. — Все еще смеясь, она приподняла одеяло, приглашая меня к себе. — Я не уверена, что мне сейчас полезно баловаться, но я не прочь пообниматься. Но, пожалуйста, поосторожнее, — сказала она, когда я лег в узкую постель. — Я чувствую себя такой хрупкой, словно сделана из фарфора.

Я осторожно обнял и привлек ее к себе. Мы лежали бок о бок, и я видел вблизи темно-синие глаза Салли, устремленные в окно.

— Я сожалею, что была утром так груба с тобой, голова садовая, — сказала она. — Но я была очень напугана. Впрочем, и сейчас боюсь.

— Где больше всего болит? — спросил я.

— Здесь, — она взяла мою руку и прижала ее к виску, где была повязка, — и здесь, и здесь, и здесь. — Она провела моей рукой по груди и своему животу. — Я вся измочалена.

— Исцеляющая рука доктора Эверса, — сказал я, поглаживая ее тело.

— Я ощущаю ее целительную силу — мне приятно и тепло от нее. Ты знаешь, я ведь буду уродливой, как смертный грех.

— Ты будешь страшной только когда умрешь и тебя похоронят, — сказал я. — А до тех пор будешь всегда красива и обворожительна.

Она закрыла глаза и лежала спокойно, отдыхая.

— В какой-то момент я подумала, что умираю. Мне казалось, что случилось нечто страшное — вроде кровоизлияния в мозг, как говорил санитар. У меня была страшная головная боль. А мне не давали даже аспирина. Я знаю, ты пытаешься сейчас меня подбодрить, но у меня до сих пор еще плохо работает правый глаз. Когда я закрываю левый — окружающий мир как будто затягивается пеленой. Ну а ты как? Что у тебя за нелепые повязки на ногах?

— Это новомодные презервативы. Их натягивают на ноги, чтобы растянуть.

— Перестань дурить, голова садовая. В самом деле — как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую усталость и слабость, но рад, что я здесь, — сказал я. — Ох! — вскрикнул я, когда рука Салли коснулась моей спины.

— У тебя много царапин. Это ожоги или от папиного тренажера?

— Я даже уже не знаю, может быть, и от того и от другого. — Я поцеловал ее мягкие пухлые губы — поцелуй был приятен. — Пока ты меня не спросила, не побил ли твой отец меня, я и сам не понимал, что он действительно устроил мне взбучку. Это был хороший урок для простака.

— И что он тебе говорил?

— Он прочел мне длинную лекцию о превращении Финикса в рекреационный центр будущего.

— Да, он частенько возвращается к этой теме. У него целый цикл таких лекций: «Финикс — финансовый центр двадцать первого века», «Финикс — парк отдыха», а его самая любимая тема — «Финикс — Солнечный город будущего». И к чему он это все говорил?

— Он вроде как разложил передо мной кучу разных лакомств и сказал: выбирай, что тебе больше нравится. Я выбрал американскую команду «Формулы-1». Может быть, это странно, но я уверен в успехе дела. Именно для того, чтобы рассказать тебе об этом, я и пришел сюда.

Салли обняла меня за шею, привлекла к себе, горячо и нежно поцеловала. Это был долгий сладостный поцелуй, от которого. тепло растеклось по всему моему телу и меня переполнили ощущения блаженства и радости жизни.

Я попытался привлечь ее к себе, но Салли оттолкнула меня.

— Будь с ним поосторожнее, Форрест, — сказала она. — Он умелый игрок в покер и может показать тебе одну карту, а сыграть другой.

— Откуда у него столько денег?

— Ну, знаешь, это нескромный вопрос. Немудрено, что в тебя бросают камнями. Откуда вообще приходят деньги? Деньги порождают деньги. Сколько я себя помню, отец всегда ворочал миллионами. А зачем тебе это знать?

— Он отстегнул мне пять миллионов долларов наличными, чтобы я взялся за создание команды «Формулы-1».

— Ну и ну! А ты не хотел бы разнообразия ради заняться полезным делом — вместо того чтобы шляться ночью по больнице со стоячим членом и голыми яйцами?

— Что-то здесь не так. Конечно, я доволен, что получил их и что могу попробовать свои силы. Но мне кажется, люди, имеющие большие деньги, обычно постоянно держат их в обороте. Они не носят с собой в кармане пять миллионов.

— У папы всегда есть при себе деньги.

— Да, наверное, это так. Но в тот день, когда я ездил на «рэнджровере» с Бобби, а возвращался обратно из Кэйв-Крик на такси, я спросил шофера, кто строил здесь высотные здания, в то время как многие уже построенные все еще пустуют. Он ответил мне, что, должно быть, те люди, у которых денег больше, чем мозгов. Я не знаю, сколько денег у твоего папочки, но готов поспорить, что у него больше мозгов, чем денег.

— Ну что ж, Форрест, если тебе понадобится финансовая консультация по поводу будущего Финикса, ты, конечно, теперь не станешь долго раздумывать, обратишься прямо к первоисточнику — паршивому таксисту. — Она произнесла это как «тээксисту». Ее сонные глаза закрывались.

— Чего это Бобби ездит постоянно в Сан-Диего? — спросил я.

Теперь глаза у нее совсем закрылись, голос как будто звучал издалека.

— А ну тебя, дубовая голова. В Финиксе все летом ездят в Сан-Диего — там прохладнее. Жители Финикса даже придумали специальное название для Сан-Диего — Зона. Папа всегда брал меня туда.

— Летом?

— Не только летом.

Она стала реже и глубже дышать и вскоре тихонько засопела.

Я обнимал ее одной рукой, пока она спала, прижимаясь ко мне. И мне вспомнилось то, что она сказала днем раньше, когда мы с ней купались в озере посреди пустыни, — что у нас с ней есть что-то родственное, и теперь я со смутным чувством ощутил, что она права.

Когда свет стал просачиваться через жалюзи на окнах, я тихонько встал, оделся и вышел из палаты. Закрывая за собой дверь, я оглянулся на нее. Она не проснулась и казалась маленькой невинной девочкой, спящей дома в своей детской, ожидая, пока не придет мама, чтобы разбудить ее и собрать в школу.

На выходе меня остановил санитар, и я выписал ему чек на пятьсот долларов.

— Приходите в любое время, доктор Эверс, — сказал он.

Когда я вернулся в свой номер в отеле, напротив моей двери стоял маленький жилистый человек в желтой майке, синих шортах и сандалиях «Найк» на босу ногу. Ему было лет пятьдесят пять — шестьдесят, и выглядел он так, будто давно обходится без воды. Какая-то песчаная крыса.

— Мистер Эверс? — спросил он.

Я кивнул.

Он вручил мне конверт и сказал:

— Извещение доставлено вам, мистер Эверс.

Потом повернулся и поспешно удалился. Его сандалии поскрипывали, пока он шагал по оранжевому ковру.

В конверте было извещение о судебном иске от Бобби Робертса на сумму в пятнадцать миллионов шестьсот семьдесят пять тысяч долларов за нанесенный ущерб — раненую шею и другие тяжкие телесные повреждения, клеветнические публичные оскорбления, порочащие личность, профессиональную и служебную репутацию, дерзкое нападение с преступными целями. Перечень причиненного мистеру Робертсу ущерба излагался на двух страницах, а затем следовали еще шесть страниц юридических обоснований.

Среди бесконечного списка обвинений было одно, которое привлекло мое внимание: Бобби утверждал, что из-за поломки машины он пропустил важную встречу и был вынужден арендовать другой автомобиль — «Мерседес 500 SL». Он оценивал нанесенный в этой части ущерб в триста семьдесят пять долларов в день плюс шестьдесят пять процентов за профессиональные услуги, оказанные ему при найме той машины. Был в этом документе и еще один перл — он предъявлял мне иск за неоплаченный чек в четыре тысячи пятьсот долларов. Эта сумма должна быть истребована за юридическую консультацию, полученную мною в тот день, который мы провели вместе. Даже если присовокупить сюда время, которое Бобби потратил на возвращение домой, все равно это не могло составить более полутора часов. Ну ладно, пусть будет два часа — и за два часа Бобби требует четыре тысячи пятьсот долларов. Это значит, что больной, израненный Бобби Робертс оценивает стоимость своих юридических консультаций по две тысячи двести пятьдесят долларов за час, почти столько же, сколько получает гонщик «Формулы-1». Ну что ж, подумал я, пожалуй, пора принести соболезнования и извинения пострадавшей стороне. Я почувствовал прилив бодрости. Настало время разобраться, что же из себя представляет Бобби Робертс.

Глава 22

Эй, с дороги, мы едем к Дилеру.

Мы направляемся к тем самым Автомобильным Дилерам, как принято называть их в бизнесе. Они приходятся прямыми наследниками тем самым Верблюжьим Дилерам Иерусалима, Вифлеема и Халдеи, которые уже были во времена, когда еще не родился Иисус Христос. Чем можем вам служить, мистер Вайсман? Вам одногорбого или двугорбого?

«Аркрайт, Лоусон и Хонейпеппер», как было указано в газетной рекламе, специализировались на поставках и обслуживании высококачественных импортных автомобилей. Они представляли фирмы «Роллс-ройс», «Ягуар» и «Рэнджровер». Адрес — 21003, Восточный Кэймлбэк.

Ноги мои утопали в верблюжьей шерсти бежевого ковра, устилавшего пол демонстрационного зала. Над головой сияла люстра, горевшая в 9.30 утра, — все это говорило о высоком классе заведения. Мощный кондиционер поддерживал в помещении легкую прохладу и создавал ветерок с ароматом лаванды. Это, без сомнения, служило оправданием высоких цен.

Разумеется, современный продавец машин сделал значительный шаг вперед по сравнению со своим коллегой, торговавшим верблюдами в дебрях древнего Вавилона и Халдеи, но сам процесс продажи четырехколесных «верблюдов» нисколько не изменился. Стоит вам проявить малейший интерес к представленному товару, и тотчас же продавец, который только что со скучающим видом грыз свои ногти, внезапно возникает перед вами: высокого роста, чисто выбритый, в темно-синем костюме в полоску, с шелковым галстуком и хищным огоньком в глазах.

— Это очень хороший автомобиль, сэр, — говорит он тихим скорбным тоном участника похоронной процессии.

Меня заинтересовал «рэнджровер», выставленный на медленно вращающейся платформе. Эта машина не была точной копией автомобиля Бобби — темно-зеленого, а не серебристого цвета, сиденья отделаны коричневой, а не черной кожей, кроме того, не было фар над бампером. Но в ней откидывался верх, и она все-таки напоминала машину Бобби.

— Да, это прекрасный автомобиль, — согласился я, — И давно он выставлен?

— Мистер… э-э…

— Эверс, Форрест Эверс.

— Рассел Бэлджем, — представился он, сжав мне руку в твердом, открытом рукопожатии. — Только что поступила, мистер Эверс. Мы не можем держать автомобили такого типа в демонстрационном зале больше нескольких дней.

Я взглянул на накладную, приклеенную к лобовому стеклу. «Аркрайт, Лоусон и Хонейпеппер» получили эту партию машин в октябре. С тех пор крупные покупатели, которые приезжают в Финикс на зимний сезон, провели здесь время, поиграли в гольф, уехали домой. Так что «Аркрайт и К°» вот уже пять месяцев удерживают оптовые цены, включая страховку и стоимость откидной крыши. Им, конечно, выгоднее продать машину покупателю, чем выставить ее потом на аукцион, они потерпят на этом убытки.

— Красивый цвет, — сказал я. — И сколько же вы просите за нее?

— С кожаной обивкой салона, эйр-кондишн, со сдвоенным турбокомпрессором и усиленными амортизаторами, приемником с шестью диапазонами, настройкой с цифровой сигнальной системой, сменными узлами для городских и сельских дорог, магнитофоном и радиальными подшипниками плюс, разумеется, съемная крыша системы Крэйфорда, цена составляет семьдесят шесть тысяч семьсот девяносто пять долларов с гарантией, торговым обслуживанием и доставкой, включая федеральные, штатные и местные налоги. — Выражение его лица стало чуть менее официальным. — К сожалению, мистер Эверс, при столь высоком уровне обслуживания клиентов мы не можем позволить себе роскошь предоставлять скидку, — сказал он с виноватой улыбкой, словно извинялся за несовершенство этого мира.

— Да, конечно, — сказал я. — Глупо было бы с моей стороны думать иначе. А во сколько обойдется дополнительная установка полного комплекта фар?

Бэлджем вынул из кармана прейскурант.

— Дополнительно это будет стоить, — сказал он, — давайте посчитаем, — он быстро защелкал кнопками маленького калькулятора, — три тысячи пятьсот семьдесят восемь долларов семьдесят пять центов плюс налог на установку стойки с двумя лазерными прожекторами мощностью в 2100 ватт и четырьмя мощными галогенными лампами — вы, конечно, знаете, что они представляют собой настоящее чудо техники.

— Вы их установите?

— Все будет установлено, мистер Эверс.

— Прекрасно, Рассел, если вы к полудню приготовите машину, я с удовольствием выпишу вам чек на шестьдесят шесть тысяч семьсот девяносто пять долларов.

— Без кредита и сдачи старой машины в залог?

— Без того и другого, — ответил я. Обычно дилеры бывают рады сделкам в кредит, так как это приносит им дополнительный процент с продажи. Но в трудные времена наличные ценятся на вес золота.

— Я боюсь, нам потребуется от трех до пяти рабочих дней для оформления вашего чека, мистер Эверс.

— Чем выписан на мой счет в Национальном банке Солнечной долины и индоссирован Мерриллом Каваной.

— Мистером Мерриллом Каваной, — повторил он, понимающе кивая, как будто я выбрал хорошее вино к рыбному блюду.

— Если желаете, я позвоню в банк и попрошу их реализовать мой чек прямо с утра. Или же, если вы предпочитаете, они могут доставить вам эту сумму наличными.

— Да, будет неплохо, если вы позвоните им, — сказал он. — Что касается скидки, я полагаю, мы сможем ее предоставить, но мне необходимо согласовать это с моим шефом.

— Ради Бога, — сказал я, выписывая чек. — И будьте любезны, мистер Бэлджем, когда будет говорить со своим начальником, скажите, что если цена будет повышена хотя бы на один доллар, я пойду в другой магазин. Итак, я приду за машиной в полдень.

— Позвоните в банк, и, если они выплатят по вашему чеку утром, мы приготовим все бумаги и машину для вас к двенадцати часам, — радостно сказал он, принимая от меня чек. — Приятно вести с вами дела, мистер Эверс.

— И с вами также, мистер Бэлджем.


В оставшиеся несколько часов я посетил старый деловой центр Финикса — на ремонт зданий которого было затрачено несколько сот миллионов долларов, — и муниципальный центр, на ремонт которого не было выделено ни цента. Деловой Финикс был похож на дряхлеющую почтенную леди в ярком новом платье, оплакивающую гибель созданий, именуемых пешеходами. На улице, тянущейся от здания отеля «Сан-Карлос» (недавно отремонтированного, с ценами за отдельный номер от пяти до шестнадцати долларов), поднималась к нему тридцатипятиэтажная башня из блестящего алюминия и зеркального стекла — здание компании «Эмпайр». Строительство башни было еще не завершено. На бетонном полу первого этажа не было настила, с потолка и стен свисала электропроводка. В списке обитателей здания значилась только одна фирма — строительная корпорация «Эмпайр», и располагалась она на нижнем этаже. Рядом с дверью был прикреплен щиток с кнопками цифрового замка, но я не знал кода и просто постучал в дверь.

Никакого результата.

Я снова постучал — ни звука, кроме шипения кондиционера. Я стал сильнее и настойчивее стучать, и вот наконец ручка двери повернулась, какой-то человек вышел и остановился в проеме.

— Что вам нужно? — спросил он. Это был круглолицый лысеющий мужчина лет тридцати пяти, с недовольным и нетерпеливым выражением лица, как будто его оторвали от работы.

— Мне нужен офис фирмы «Эмпайр», — сказал я. Через его плечо я увидел человек двадцать служащих, сидевших за компьютерами, говоривших по телефону, отправлявших факсы, снимавших копии. Кто-то пил кофе из картонных стаканчиков и рассматривал разложенные на столе планы строительства. Это не было похоже на офис солидной корпорации, ворочающей многими миллиардами долларов, а напоминало скорее мастерскую или контору таможни. И чем же они занимаются? — размышлял я. Строят все новые небоскребы для офисов?

Комната была набита электронным оборудованием, но впечатление было такое, что стоит выключить рубильник и вывезти компьютеры, и комната опустеет, так что не останется и следа от всех этих людей и аппаратуры.

— Вы кто — турист? — спросил он, собираясь захлопнуть дверь. Я сделал шаг вперед, чтобы он не смог меня вытолкнуть. — Убирайтесь, — сказал он.

— Я сотрудник Меррилла Каваны, — сказал я ему.

— С Меррилом Каваной сотрудничает, черт возьми, половина жителей Финикса. Если вы хотите пройти сюда, пусть он придет с вами. А иначе я не могу вас впустить. Не могу! Я, кажется, сказал достаточно ясно? А если вы не отойдете и не дадите мне закрыть дверь, я вызову полицию, и тогда вам устроят веселую жизнь за вторжение в частное помещение.

Я отступил, и он закрыл дверь. Но в последний момент успел заметить, что одна женщина в комнате за большим столом развернула карту, и за секунду до того, как дверь захлопнулась, успел увидеть на этой карте надпись — «Сан-Ди…».

— «Робертс и компания», — услышал я в трубке голос, в котором звучала улыбка. — Кто говорит?

— Здравствуйте, Ивонна. Это Форрест Эверс. Как поживаете?

— К сожалению, мистер Эверс, мисс Эйкелберри больше не работает в нашей фирме. Может, я могу вам чем-нибудь помочь?

— Бобби у себя?

— Мистер Робертс сегодня отсутствует. Что-нибудь передать для него?

— Передайте ему, что его машина готова. Он ее может забрать.

— Понятно. Я дам вам его домашний телефон. — Она минуту помолчала, видно, искала номер. — Вот он, — сказала она и продиктовала.

— Спасибо. Ивонна мне говорила, что Бобби — дерьмо. Вы знаете об этом?

— К сожалению, я не встречалась с мисс Эйкелберри. — Последовала короткая пауза, а затем послышался смешок. — Но я слышала такое мнение.


Бобби сам подошел к телефону.

— Боже мой, это ты, Форрест! Очень рад тебя слышать. Я так надеялся, что ты позвонишь. Мне сообщили, что сегодня утром ты получил мое послание. Все хорошо, я выздоравливаю. Правда, доктор говорит, что потребуется месяц, а то и два, прежде чем я смогу полностью вернуться к исполнению своих обязанностей. Ты хочешь поговорить со мной насчет судебного дела или это просто частный звонок?

— Я хотел бы встретиться с тобой, Бобби. У нас с Мерриллом есть предложение, которое может заинтересовать тебя.

— С Мерриллом? Ну конечно, давай. У меня нет к тебе никаких злых чувств. Я просто хочу освежевать тебя тупым ножом и прибить твою шкуру к флагштоку моего знамени. Пусть себе болтается на ветру, чтобы люди знали, каково шутить со мной. Но если вы с Мерриллом хотите мне что-то предложить, я готов выслушать.

Дом Бобби стоял высоко на южной стороне каньона Эко, на шоссе Уондервью, откуда открывался прекрасный вид на площадку для гольфа в Скоттсдэйле. Глаза радовал пейзаж Аризоны радиусом в сто пятьдесят миль. Когда я ставил свою машину рядом с его взятым напрокат «мерседесом», Бобби махал мне рукой с террасы возле плавательного бассейна, снизу он казался совсем маленьким.

— Рад видеть тебя, Форрест, — закричал он мне. — Приготовить чего-нибудь выпить?

Стеклянная кабина лифта подняла меня наверх. Бобби ждал меня. Видно, он только что вышел из бассейна, капли воды стекали по широким загорелым плечам. Он держал бокал джина с тоником. Для своих тридцати с лишним лет он выглядел совсем молодым.

— Я решил взять небольшой отпуск, — сказал он, — и полностью посвятить его твоему делу. — Он задумчиво посмотрел в свой стакан и помешал кубики льда. — Ты нашел себе адвоката, Эверс? Я могу рекомендовать тебе хорошую юридическую фирму, да что там, хоть пять фирм, если тебе понадобится. Хочешь, прямо сейчас подберу кого-нибудь с пустым портфелем и избытком свободного времени. Ну, что ты будешь пить?

В его широком и глубоком бассейне вода отливала голубым в лучах горячего полуденного солнца.

— Мне бы стакан воды и выкупаться. У тебя найдутся лишние плавки?

— Извини, но лишних нет. Если хочешь — купайся голым. В доме никого, кроме меня и Розиты, но Розита обычно смотрит в другую сторону. Я слышал, ты любишь купаться голышом.

— Только с друзьями, — сказал я.

Я взял стакан воды и отошел в угол террасы, откуда Бобби любовался видом на долину.

— Так ты будешь купаться?

— В другой раз, — ответил я, облокотившись на перила и глядя на простиравшуюся вдаль равнину.

— Ну, как хочешь.

— Я слышал, ты уволил Ивонну.

— О Господи… Да, мне пришлось ее уволить. Я выплатил ей вперед полугодовую зарплату и выставил вон. Не могу больше выносить ее бесконечные слезы, и кроме того, она постоянно путает бумаги.

— Я говорил с ней.

— Ах вот как? Она славная девушка, очень милая и мне даже нравилась. Но полученные уроки совсем не идут мне на пользу. Знаешь, — продолжал он, глядя на возвышающиеся над нами этажи дома, — у меня есть все, — он показал рукой на бассейн, дом и вид на Скоттсдэйл, — и тем не менее порой я чувствую себя таким одиноким. И когда мне встречается очередная женщина, я каждый раз говорю себе: «Черт побери, вот наконец Она». Когда я вижу такую на соседнем стуле в баре или приходящую ко мне в офис за советом или в поисках работы, я думаю — это моя судьба. Что-то говорит мне, что она — та самая, ради которой восходит луна и светит солнце. И я весь полон восхищения — все, что она ни скажет, кажется ужасно умным, и все делаем вместе, за исключением одного — не откровенничаем; и вот в одно прекрасное утро, проснувшись, я вдруг понимаю, что просто не хочу с ней больше иметь дела. — Он сделал большой глоток из своего бокала, глядя на пустыню, тянувшуюся в сторону Тексона. — А она так и не поняла, что произошло. Однажды, когда я проявил холодность к ней, она заявила, что это из-за того, что я подкидыш, что это своего рода защитная реакция, дескать, я ощущаю потребность оставить женщину прежде, чем она сама бросит меня. Ну что ж, неплохая теория, но я убежден, что все это — совершеннейшая чушь. В действительности я любил только одну женщину. Наверное, Салли рассказывала тебе, что мы росли вместе, и ни к кому никогда в жизни я не чувствовал такой близости, как к ней. Она была мне как родная сестра, хотя и не была ею. Боже мой, ты бы видел ее, когда ей был двадцать один год. Никогда мне больше не приходилось видеть такой прекрасной женщины. Понимаешь, меня нисколько не задело, что ты встречался с ней. Она слишком хороша для какого-то отставного автогонщика.

— Ты полагаешь, что ей больше подходит пьянчуга адвокат?

Он минуту смотрел на меня, но потом решил оставить эту тему.

— О, я и не мечтал о том, что мы с Салли когда-нибудь снова сойдемся. Единственное, что мы можем теперь, — это без конца ссориться. Эта чертова женщина никак не может меня простить. Она рассказывала тебе, что произошло? Как меня подставили?

— Она упоминала об этой истории, но не вдавалась в подробности.

— Мне не повезло. — Осушив свой бокал, он вытащил из него кубики льда и бросил вниз. Они летели несколько секунд, а затем разбились вдребезги об асфальт парковочной площадки. — Слушай, ты действительно ничего не хочешь выпить, кроме этого отвратительного пойла?

Вернувшись из бара, он стал рассказывать:

— Это был мой первый офис после окончания юридического факультета. Меррилл устроил меня на работу в фирме, занимавшейся делами о разводах. В Финиксе развод стал чем-то вроде национального спорта, и на этих делах можно было сделать немалые деньги, если, конечно, умеешь разбираться в человеческой натуре. Итак, я успешно провел несколько дел, и вот сижу я однажды в своей конторе, довольный собой. И тут входит некая миссис Хэйуорд — безо всякого вызова — и закрывает за собой дверь. Она слегка всплакнула — не сильно, а так, немножко, так как обладала мужественным характером. Она была примерно моего возраста — что-то около двадцати шести. Вообрази еще: длинные рыжие волосы до плеч, зеленые глаза, светлая кожа и изящные черты лица. — Бобби провел руками по своему лицу, чтобы лучше передать мне впечатление об очаровании миссис Хэйуорд. — Природа щедро наделила ее божественной фигурой, красивыми руками, лодыжками и такими потрясающими сиськами, каких я никогда не встречал, хотя немало в своей жизни пошарил под блузками дам. И вот она наклонилась над моим столом, и ее зеленые глаза взглянули на меня в упор. Она сказала:

— О, мистер Робертс, мне так стыдно.

Бобби потянулся, вздохнул, глотнул еще джина с тоником и улыбнулся мне как старый товарищ.

— Ну, сам понимаешь — мне было тогда двадцать шесть, я был здоров как бык, что мне еще нужно было. Я ничего не подозревал. Она рассказала мне, что ее муж, который намного старше, постоянно в отъезде, и она просто не знает, что ей делать. Она думала о разводе, но не могла на это решиться, потому что муж ей всегда нравился. Она сказала, что не ждет понимания с моей стороны, так как ни один мужчина не может понять, через какие муки она прошла. У меня тотчас подскочил член. Казалось, он готов был громогласно заявить: «Я понимаю, очень даже понимаю!»

Потом она попросила меня подойти с ней к окошку, показала в сторону Скоттсдэйла, сказав, что там находится ее дом и что ей совершенно не хочется возвращаться туда, потому что дом ее всегда пуст, и она так одинока, потому что у нее нет знакомых в Финиксе. Ее грудь прижалась к моему плечу, она положила руку ко мне на грудь. Я помню, на мне был тогда этот проклятый галстук. Она говорила мне, что до сих пор никогда ни о чем не просила ни одного мужчину. А затем положила мою руку к себе на грудь, а на ней было платье из тонкой ткани и не было бюстгалтера. Боже, я ничего не мог с собой поделать. А она мне шептала: «Пожалуйста, возьми меня, пожалуйста», — и мне казалось, что я счастливейший человек на свете. И не успел я опомниться, как она уже лежала на новом голубом ковре, расставив ноги, и протягивала мне свои руки. Совершенно обезумевший, я бросился на нее, сразу же вошел внутрь этой восхитительной женщины. Мы тут же набрали нужный темп, а она все время шептала мне на ухо: «Еще раз дорогой, еще раз». Так что я не услышал, когда открылась дверь, и даже не поднял голову, пока не почувствовал резкий удар в бок мыском дамской туфли — женщины носили тогда туфли с острыми мысами. Салли яростно пинала меня ногами под ребра и в грудь, пока я пытался встать, и орала на меня: «Ты, мерзкий ублюдок, паршивый кобель!»

Я помню, мне показалось забавным, что она так меня называет, потому что я ведь действительно не знал своих родителей. Но нельзя сказать, чтобы все это было так уж забавно. Салли удалилась, прежде чем я успел вымолвить хотя бы одно слово, хотя, право, я даже не знаю, что я бы мог сказать.

— А ты звонил ей, пытался поговорить с ней?

— Да, конечно, черт побери. Она жила тогда у себя дома, и каждый раз, когда я звонил, к телефону подходил Меррилл и говорил, что сожалеет, но она не хочет разговаривать со мной. А потом я узнал, что она уехала в Рим на полгода или год, и Меррилл сказал мне, что поскольку моя репутация среди юристов по бракоразводным процессам пошатнулась из-за этого случая и все говорят о том, что я совокуплялся с некой леди в собственном офисе, то, может быть, лучшим выходом для меня было бы уехать на время. Он сказал, что у него кое-что есть в Сан-Диего, он даст мне денег и поможет открыть собственное дело и создать фирму, и что у него найдется, чем загрузить меня по уши.

— Ты точно знаешь, что это он подставил тебя?

— Лет пять я не знал этого. Салли однажды рассказала мне об этом по телефону, когда я, желая помириться, пригласил ее на ужин — она хотела таким образом сделать мне больно. — Бобби скрестил на груди руки. — Ну, теперь скажи мне, Эверс, что ты задумал? Ты говорил, что вы с Мерриллом затеяли какое-то дело? Или ты прибыл сюда, только чтобы разузнать о моих любовных делах?

— Ну, речь идет о «рэнджровере», который стоит там внизу.

— Да, я уже видел его. Он очень похож на мой автомобиль. Ты чуо, собираешься прокатиться на ней вечерком?

— Это твоя машина.

Он протянул руки вперед, делая вид, будто сдается.

— Ты предлагаешь мне машину в пятьдесят тысяч долларов, чтобы я отказался от судебного процесса, который принесет мне пятнадцать миллионов? Я не знаю, что ты вбил себе в голову, Форрест, но ей-богу, это переходит все границы. В такие игры не играют даже малые дети.

— Эта машина принадлежит компании, Бобби. Я вернусь к этому вопросу потом. А пока давай поговорим о твоем иске. Имеются несколько свидетелей, и среди них члены палаты, которые видели, что ты был пьян, когда мы уезжали. Кроме того, я убежден, что Ивонна будет счастлива дать показания о том, насколько соответствуют истине твои утверждения. А если я скажу, что ты сам дернул руль, кому из нас, ты думаешь, скорее поверят? Возможно, тебе, но я бы не поручился за это. В любом случае ты вряд ли выйдешь сухим из воды.

Бобби пил, глядя на меня поверх стакана, и не говорил ни слова.

— Этот «рэнджровер», — продолжал я, — собственность компании. Машина принадлежит вице-председателю, главному финансовому директору и юридическому советнику команды Финикса «Формулы-1», ответственному за маркетинг, рекламу и связь с прессой. — А, черт возьми, подумал я, свалю все в одну кучу. Пусть сам выбирает, что хочет. — Так что ты, Бобби, конечно, можешь затеять этот обременительный процесс. Но постарайся понять, с кем ты имеешь дело. Гонщики — это крупнейшее сообщество на земле, охватывающее шестнадцать стран на пяти континентах, их совместный капитал составляет четыре миллиарда. И если ты самолично не сможешь за два года сделать на этом десять миллионов долларов, я куплю тебе десять таких игрушек, как эта, — сказал я, показывая вниз на стоящий там «рэнджровер».

— Кто организовал все это? — спросил он. — Меррилл?

— Меррилл вложил для начала пять миллионов. А я возглавляю дело.

Бобби опять бросил за перила кубики льда — они описали дугу на фоне голубого неба, сверкая на солнце, как алмазы, и упали, разлетаясь осколками на асфальте, где от прежних кубиков не осталось и следа.

Он повернулся ко мне и передернул плечами.

Я бросил ему ключи от машины.

— Подумай над этим, — сказал я. — Через две недели у меня встреча с «Фалькон моторе» в Детройте. Я хотел бы получить ответ утром.

— Думаю, мы могли бы выпить еще, — сказал Бобби, улыбнувшись своей обычной приятной улыбкой хорошего друга.

Потом мы сидели у него в гостиной. Вдали засветились огни Скоттсдэйла и Финикса; небо из синего превратилось в пурпурное. Бобби, держа в руке бокал с новой порцией джина с тоником, наклонился вперед, силясь перебороть желание откинуться на черную спинку кресла, на котором сидел возле пустого камина.

— Мне нравится рекламная деятельность, — бормотал он. — У меня дело идет. У меня есть связи.


Дом Салли был расположен на юго-западном склоне Верблюжьей горы. Он выходил задней стеной к дому Бобби, стоящему по другую сторону горы. Ниже по склону, по границам площадки для гольфа при отеле «Аризона Билтмор», миллионеры из тех, что помельче, понастроили себе большие белые дома, пытаясь, видимо, придать им внушительный вид. Их вдохновляли образцы архитектуры из голливудских фильмов, виденных в детские годы: большие белые колонны на фронтоне, комнаты настолько просторные, что в них раздается эхо. Это были постройки, задуманные, как монументы тугому кошельку. Со склона горы, освещенные лучами заходящего солнца, они выглядели, как игрушечные домики на детской площадке; казалось, с наступлением темноты сюда должен прийти ребенок и переставить их заново.

Дом Салли был совсем иного плана: меньше по размерам и напоминал кубики из алюминия и стекла, поставленные друг на друга. Он был достаточно просторен для одинокой незамужней женщины. С террасы, выходившей к бассейну, открывался впечатляющий вид на лежащий внизу город. Рядом, журча, стекал со скалы ручей, а над голубой водой бассейна нависала гибкая плексигласовая доска на вышке для прыжков в воду.

Салли провела меня через кухню, где на крючках над плитой из нержавеющей стали висели блестящие кастрюли, и столовую, где стоял сосновый стол и несколько стульев, прямо в спальню. Она сбросила с себя голубой халатик из шуршащего шелка, оставив его валяться на ковре, и голышом бросилась на кровать, откинув одеяло. Через дверь ванной комнаты сюда проникал свет, освещая ковер и пуховое одеяло. Обои в спальне были серого и бледно-голубого оттенков. В конце комнаты была стена — фонарь из выгнутого стекла, с видом на южную часть города, мерцающую огнями в безмолвии пустоши и гор, словно прообраз города будущего. А на фоне всего этого словно парила кровать Салли.

— Иди сюда, — сказала она, раскидываясь на кровати.

Странная мы были пара. Когда я сказал, что виделся с Бобби, она стала кричать на меня: «Ты, дерьмо, ублюдок!» — и лягалась, норовя пнуть меня под ребра, при этЪм повторяя, что я должен держаться подальше от этого мерзавца; но потом все расспрашивала меня, как он выглядит, что сказал и не слишком ли много пил. А когда я высказал предположение, что Бобби и Меррилл имеют какое-то отношение к убийству Барнса, так как последний, по-видимому, что-то разузнал об их общих делах, она заявила, что это — вопиющая глупость, нахальство и невежество. Она бы не удивилась, если бы узнала, что в темных делишках замешан Бобби. Но ее папочка, она это знает, не такой человек, чтобы впутываться в подобные грязные махинации. «Если ты разузнаешь что-нибудь о моем отце, скажи мне все, потому что знаю наперед, что все это будет неправда», — заявила она.

Потом мы утихомирились и лежали, то засыпая, то снова просыпаясь, в этом доме на горе, который словно парил над городом и пустыней. Салли свернулась возле меня, прижавшись спиной к моей груди, нежной попкой к животу, я обнимал ее и гладил ее груди. Мы были скорее друзьями, а не любовниками.

Глава 23

Шелковый шарф Салли цвета морской волны с синеватым отливом закрывал иллюминатор, так что в него была видна только полоска светло-голубого неба. Сегодня утром она долго вертелась перед зеркалом в спальне, старательно примеряя шелковую ткань, чтобы скрыть следы от шрамов на лице. Ее усилия были не напрасны: она выглядела как очаровательная звезда голубого экрана, которая полуинкогнито летит на побережье в салоне самолета «Локхид-Констеллейшн».

— Там, в конце полуострова, сразу же за скалами стоит старое здание с крышей, крытой черепицей, — показала она мне.

Я пригнул голову и посмотрел через ее плечо сквозь запотевшее стекло.

— Тут все дома с красными черепичными крышами.

— Большой дом. В самом конце. С просторным бассейном. — Мне показалось, что я увидел его — большой белый дом, похожий на слоеный пирог, с красной крышей, стоящий на берегу Тихого океана, — но в этот момент самолет вошел в вираж, и крыло закрыло мне обозрение. Самолет пошел на посадку — взлетная дорожка протянулась вдоль пятнадцатимильной южной границы военно-морской базы Соединенных Штатов Мирамар, расположенной на северной окраине Сан-Диего.

Мы приземлились в международном аэропорту Сан-Диего Линдберг, неподалеку от Военно-Морского учебного центра и Военно-Морского училища противолодочной защиты. По ту сторону залива, на Северном острове, расположена база военно-морской авиации, в конце острова — база морских амфибий, а напротив ее — главная военно-морская база порта Сан-Диего. Она лежит прямо к северу от станции военно-морских коммуникаций и аэродрома военно-морских воздушных сил Импириэл-Бич и на запад от аэродрома Браун-филд, с расположенной поблизости военно-морской станцией космического слежения. Сюда следует добавить протянувшийся на три мили к северу Центр рекреации Военно-Морского флота с площадкой для гольфа и примерно восемьдесят квадратных миль, занятых станцией военно-морской авиации базы Мирамар, расположенной на самой окраине Сан-Диего.

Создается впечатление, что Сан-Диего — это просто скопище военно-морских баз, а сам город зажат между их границами.

Воздух здесь мягче, чем в Финиксе, и более влажен, здесь часто поднимается туман. Мы взяли напрокат машину — белый «шевроле», которую Салли тут же окрестила «Моби — белый кит». Это что-то вроде будуара на колесах, внутри отделанного под дерево, с обивкой из красного бархата и ковром с узором по краям в виде красных колец и изображением плывущего по волнам кита в середине.

— Это как раз то, что ты искал, мистер Ахаб, — сказала Салли.

— Держи наготове свой гарпун. — Я усмехнулся, но Салли отвернулась к окну и смотрела в другую сторону.

— Форрест, — сказала она наконец, повернувшись ко мне и уставившись на меня своими бездонными голубыми глазами, — ты ведешь себя как мальчишка. Ты пытаешься откопать что-то, порочащее моего отца. Я буду помогать тебе именно потому, что хочу, чтобы твои подозрения рассеялись. Я знаю своего отца — он борется насмерть, но всегда по-честному. Не слишком ли ты близко принял к сердцу, что свалился с этого проклятого тренажера?

Мы проехали по набережной, затем через деловой центр Сан-Диего и, пока пробирались вдоль берега, туман рассеялся, и солнце стало палить с такой же силой, как в Финиксе. Если вы будете долго стоять под его жаркими лучами, оно легко высушит и превратит вас в песок.

На северном берегу залива высились каркасы, похожие на скелеты, строящихся высотных зданий, которым уготовано стать дорогими отелями. А всего несколькими кварталами дальше в глубине, среди выдержанного в викторианском стиле делового центра Сан-Диего, вздымались к небу тридцатиэтажные новые и совершенно пустые башни, предназначавшиеся под офисы. Служащие контор в синих нарукавниках и куртках грелись на солнце в обеденный перерыв. Группы длинноволосых оборванцев то возникали в солнечном свете, то исчезали в тени, как стая бездомных собак. Некоторые из них толкали перед собой тележки со своими грязными рубашками, засаленными штанами и башмаками в поисках места, где можно провести ночь, укрывшись от банд мексиканцев.

— Сколько же лет меня здесь не было, — сказала Салли. Она подобрела, когда мы выбрались из городских автомобильных пробок и устремились на запад по Пасифик-авеню, направляясь к океану. — Мы постоянно ездили сюда, когда я была девчонкой, а теперь я даже и не мечтаю об этом. Когда папа приезжает сюда, я звоню ему из дома. Когда же я была здесь в последний раз, дай-ка вспомню — должно быть, лет десять, нет, меньше — лет шесть, — после того, как Бобби вернулся в Финикс. Я приезжала с друзьями, и мы провели здесь четыре дня. А потом уехала и больше уже не возвращалась. Я как-то никогда не вспоминала об этом. Знаешь, это все равно как смотреть кино по телевизору — смотришь мельком, а когда оно кончается, через пять минут уже ничего не помнишь. Ты слышал, что Сан-Диего похож на Испанию, на ту, которая в фильмах Диснея?

— Нет, не слышал.

— Ну, в действительности это не так. Но в этом что-то есть.

Мы выехали на бульвар Сансет-Клиффс, повернули налево и через несколько миль, в конце бульвара, въехали в открытые поржавевшие ворота. Гравий хрустел под колесами машины, она раскачивалась и подпрыгивала на ухабах. Этот дом был построен с расчетом произвести впечатление — выложенная красной черепицей крыша с башенками нависала книзу, прикрывая, как полями шляпы, широкое крыльцо с опоясывающей весь белоснежный дом террасой и заслоняя его от знойных лучей солнца.

— Его построил моряк, капитан, — весело сказала Салли, когда мы поднялись по ступенькам крыльца на террасу с дощатым полом. — Примерно в 1910 году. Здесь сохранилось много хороших досок от капитанских рубок, которые были взяты с кораблей, когда их разбирали в доках. — Она открыла дверь. Дом выглядел внутри так, как будто в нем ничего не изменилось с тех пор, как он был построен. В полумраке комнат слегка виднелись стены, отделанные полированным черным и вишневым деревом и дубом. На стене над камином висели гравюры, изображавшие американские клиперы и каботажные суда среди бушующих волн. В передней части дома в большое окно с видом на океан можно было наблюдать входящие в гавань и отплывающие суда. Салли ходила из комнаты в комнату, везде включая свет. В доме воцарился уютный полумрак, с пятнами света от светильников, стилизованных под керосиновые лампы. Мы слышали, как о берег бьет прибой. Дом был прочным и надежным, как хороший парусный корабль, готовый выдержать бурю в десять баллов.

— Эй, Форрест, — крикнула мне Салли с верхнего этажа, где она распахивала двери и открывала окна, пробуждая дом от спячки. — Посмотри, оставил ли Эрнесто нам что-нибудь поесть в холодильнике. Я так проголодалась — лошадь бы съела.

Кухня была отделена от столовой тяжелыми вращающимися дверьми. Это была прекрасная старая кухня, вид которой не портили даже флюоресцентные лампы; с доской для рубки мяса, большим кухонным столом и тщательно выскобленной столешницей, с большими фарфоровыми мойками и деревянными щкафами — в общем, такую кухню по идее должен был обслуживать целый штат профессиональных поваров. Старомодные дубовые двери на бронзовых петлях с массивными медными ручками вели в пустую кладовую для мясных продуктов, где находились два холодильника: один был пуст и пах плесенью; в другом стояло блюдо свежеиспеченных шоколадных пирожных, два пакета молока, овощной салат, закрытый пленкой, жареный цыпленок, несколько сыров, три бутылки белого вина и две красного.

— Превосходно, — сказала Салли, заглядывая в холодильник через мое плечо. — Что же ты стоишь, как истукан. Давай есть.

Мы вытащили еду и разложили все на кухонном столе. Салли достала из шкафа посуду и фарфоровые чашки. Мы сели за стол. Она оторвала у цыпленка ногу и протянула ее мне. Другую она взяла себе, откусила от нее и оглядела кухню вспоминая прошлое.

— Когда я еще ходила под стол пешком, мне нравилось бывать в кухне. Эрнесто и его жена Кармела давали попробовать что-нибудь вкусненькое и разрешали помогать им готовить ужин. Или, скорее, делали вид, что им нужна моя помощь.

— У вас были слуги?

— Мы всегда нанимали прислугу. Ты такой высокомерный, строишь из себя либерала и думаешь, что нас обслуживают пятьдесят человек. А между тем Эрнесто и Кармела жили у нас в доме бесплатно, и мы оплачивали их медицинские страховки.

— Ты уж слишком задириста.

— Я встала сегодня ни свет ни заря; едва лишь неделю назад выписалась из больницы, где лежала после того, как мне чуть не разворотило всю физиономию; отправилась невесть куда с мужчиной, которого я почти не знаю, чтобы заниматься неизвестно чем. Мой глаз по-прежнему не видит. Однако зачем мы сюда приехали?

— Я хочу узнать, что делает твой отец, когда приезжает сюда.

— Почему ты просто не возьмешь телефонную трубку и не спросишь у него? Впрочем, я уже говорила: он делает здесь то же самое, что и в любом другом месте, — говорит по телефону, принимает людей, угощает их выпивкой, очаровывает или запугивает их.

— Или и то и другое одновременно.

— Да, черт побери! Ну, а теперь говори не увиливая: чего ты, собственно, добиваешься? Я не смогу тебе помочь, если не буду знать твоих планов.

— Я хочу знать, из каких источников твоему отцу поступают деньги. Я хочу выяснить, что искал Барнс в Сан-Диего.

— Насколько мне известно, папа носит большую часть своих денег в заднем кармане брюк. А иногда кладет мелочь в правый карман. Скажи, тебе когда-нибудь говорили, что не следует смотреть в зубы дареному коню?

— Он мой партнер. А нельзя ли посмотреть, где именно твой великий папа говорит по телефону, очаровывает и запугивает?

— Не раньше, чем я покончу с цыпленком.

Кабинет Меррилла Каваны находился на верхнем этаже, где до войны жила прислуга. Он велел убрать перегородки, и теперь это было просторное светлое помещение с видами на океан, гавань и город. На северо-востоке, на станции военно-морской авиации, приземлялся транспортный самолет. На востоке на Северном острове с базы военно-морской авиации взлетал истребитель. А над поверхностью синего моря, вертя во все стороны головой, кружила в поисках рыбы белая чайка.

В кабинете находились два персональных компьютера, модем, факс, принтер, копировальный аппарат, автоответчик и телефон — обычный для наших дней набор для домашнего офиса. Телефонный аппарат стоял на широком дубовом столе с вращающейся столешницей, на полу — десяток корзинок, набитых бумагами, а стол был завален газетами, факсами, записными книжками, карандашами и ручками, распечатками погодных бюллетеней.

— Мне кажется, папа был бы не очень доволен, если бы узнал, что ты копался в его бумагах.

— А ты расскажешь ему? — Одна из газет — недельной давности, от семнадцатого марта, заинтересовала меня.

— Я, конечно, не собираюсь ему докладывать. Но мне тоже это не очень нравится. Хотя, думаю, поковырявшись здесь, ты сам убедишься в бессмысленности своих поисков.

— Мне хватит пары минут, — сказал я, разворачивая газету «Курьер Сан-Диего», которая была раскрыта на странице сообщений о рейсах грузовых судов. Там, где Меррилл держал газету, осталось пятно от его большого пальца — прямо под объявлением о том, что «Командор Мелвин Форбс» — грузовоз Военно-Морского флота CS6385-C — причаливает к 17-му пирсу северной гавани военно-морской базы Сан-Диего в четверг 24 марта, в 17.00. Значит, сегодня. Пожалуй, не мешает проверить, подумал я. — Твой отец близорук? — спросил я у Салли.

— Немного.

— Как он держит газету, когда читает, — вот так? — спросил я, поднеся газету вплотную к лицу.

— Да, именно так. Откуда ты знаешь?

— Я подумал, что чем сильнее у него близорукость, тем ближе он будет держать большой палец к тексту, который читает.

— Какой еще там палец? Разве это не зависит от того, как он держит газету и какое место на странице читает? Если ты хочешь снова играть роль детектива, дубина, можешь засунуть палец в ж…, да ты не слушаешь меня? Знаешь, мне это все не нравится. Я не боюсь, что ты что-нибудь найдешь, потому что, по правде говоря, здесь и искать нечего. Но копаться в чужих делах, ты понимаешь, что я хочу сказать, — мне не по душе. Лучше пойдем погуляем на берег. Я знаю там один маленький бар, откуда мы сможем увидеть заход солнца.

— Салли, — сказал я, — с удовольствием буду наблюдать заход солнца с тобой, но прежде мы съездим в доки Военно-Морского флота и посмотрим, как прибывают суда.

На базах Военно-Морского флота США не очень-то приветливо встречают посторонних. У ворот висело большое объявление со стрелкой, указывающей, что пропуск следует получить на временном пропускном пункте возле входа на семнадцатый пирс.

Я подошел к пропускному пункту и после того, как стоявшие в карауле матросы около минуты не обращали на меня никакого внимания, громко заявил, что мне нужно получить пропуск на базу.

Сидевший за конторкой усталый сержант, который, казалось, сидит здесь со времени установки этой временной будки — с 1957 года, — взглянул на меня из-за кучки плохо отпечатанных бланков.

— Вы хотите войти внутрь, а когда грузовая тележка переедет вам ногу, вы подадите в суд на правительство, требуя компенсации в шестьдесят пять миллионов долларов за то, что вы смотрели на суда не с той стороны, — сказал он. — Прежде всего вам нужно заполнить анкету. Пропуска выдаются только подрядчикам. Если у вас нет дел, вам нечего делать на базе. Вы поняли, что я вам говорю? — Он выразил то глубокое отвращение, которое моряки всегда питали к штатским, и выдал мне копию инструкции, которая гласила:

«Для гражданских лиц, работающих на базе, для подрядчиков или представителей гражданских коммерческих фирм, которые постоянно оказывают услуги военно-морской базе, просьба о выдаче пропуска должна быть представлена на бланке со штампом фирмы, подписана служащим компании и подтверждена организациями-спонсорами. Заявление необходимо направить офицеру службы безопасности. В нем должно быть указано; как часто потребуется проходить на базу, а также номера машин, их модели, на чье имя выданы права, фамилии лиц обслуживающего персонала. При возобновлении пропуска процедура та. же, что и при первичной выдаче».

Я протянул бумагу Салли, сидевшей в машине.

— Как ты думаешь, есть ли у твоего отца в конторе бланки со штампом фирмы «Эмпайр»? — спросил я ее.

— Знаешь, Эверс, ты все больше удивляешь меня. Почему ты так хочешь проскользнуть через заднюю дверь, когда намного проще войти через главный вход? Ну конечно у него есть фирменные бланки. И разумеется, можно подделать документы и всучить их Военно-Морскому флоту. Я сама отпечатаю тебе текст. Пусть ты совершишь преступление против Федерального правительства, если так уверен, что мой отец преступил закон.

— Я не думаю, Салли, что это небольшое нарушение закона. Иначе откуда взяться пяти миллионам долларов на мелкие расходы. Нет, это какое-то крупное и грязное дело. Видно, Барнс что-то раскопал.

— А, Барнс, — сказала она, глядя на шоссе, по которому мчались машины. — Но ведь Барнс умер. — Она взглянула на меня своими удивительными голубыми глазами и положила мне на колено руку. — Ладно, Форрест, — сказала она усталым тоном, — если ты так увлечен поисками высшей истины, цочему бы нам не взять из нашего гаража грузовик — у него на стекле есть пропуск на военно-морскую базу.

— Нам?

— Да, нам. Если тебе действительно удастся что-то раскопать про моего отца, я бы хотела узнать это первой. Ты сможешь проехать на базу на грузовике фирмы «Эмпайр» — у меня есть ключи, пропуск, действителен на полгода, а я поеду с тобой. Иначе тебе придется пролезать под оградой.

— Салли, — возразил я, — это же военно-морская база. Ты будешь там заметна, как персик на банановой пальме.

— Персики не так уж заметны, Форрест. И потом, где ты был последние двадцать лет? На базе работает множество женщин. Я сама приезжала сюда много раз с папой. Ты представишься Бобби Робертсом. Я покажу тебе дорогу.

Глава 24

Потрепанный грузовичок резво бежал по шоссе. Было приятно сидеть в кабине. Мне казалось, что я нахожусь в волшебной стране, гдё собаки так умны, что отвечают по телефону, мужчины нежатся в сосновых лесах, а женщины всегда рады тебя видеть. Да, сэр, — вот он пропуск Военно-Морского флота на ветровом стекле, пропуск фирмы «Эмпайр» на дверце, а в кабине сидит Эверс — одна рука на руле, а локоть другой выставлен в окно. Рядом с ним впечатляющая женщина в синей рабочей блузе, старых джинсах того же цвета, в поношенных рабочих сапогах и с перевязанной головой, к тому же не такая уж сердитая.

Водитель, видно, из тех, у кого в холодильнике под передним сиденьем всегда найдется выпивка. Он любит рыбалку, охоту и вообще не прочь весело провести время с компанией дружков. А пассажирка, похоже, самостоятельная женщина — умеет за себя постоять; наверное, пьет пиво прямо из банки и запросто справится с любым недоумком, который попробует к ней приставать. Крепкий орешек. Вот они и едут вдвоем — мужчина и женщина, — оба трудяги в рабочей одежде — в своем работяге грузовичке работать на благо Военно-Морского флота. Имя Кавана открывает здесь все ворота. А он называет себя Бобби Робертсом.

Солнце уже на закате — это часы, когда цвет неба меняется от голубого на красно-оранжево-розовый, а после заката становится пурпурным. С легким потрескиванием включаются уличные фонари. У ворот я машу рукой, чтобы нас — Бобби и Салли, дочурку мистера Каваны, — пропустили внутрь, и нам в ответ дают знак проезжать. Итак, мы въезжаем на территорию военно-морской базы США в Сан-Диего.

Мы едем по главной дороге не очень быстро, чтобы успевать следить за знаками, но и не слишком медленно, чтобы не привлекать к себе внимания. Пересекаем железнодорожные пути, проезжаем мимо матросских казарм и движемся к докам, обозначенным специальными знаками. В какой-то момент я пожалел, что у меня нет под сиденьем спиртного. Вид военной базы с ее строгим порядком, сверхчистотой, белыми разметочными линиями как-то пробуждал желание выпить пару-другую пива.

Пока я медленно тащился по дороге к воротам номер семнадцать, у меня было достаточно времени для размышлений. Я ломал себе голову над вопросом: почему прибытие грузового судна в военно-морской док могло заставить человека, который с легкостью выкладывает пять миллионов долларов на мелкие расходы, мять газету вспотевшими пальцами?

— Смотри, — сказала Салли. — Там, впереди, не то ли судно, которое ты ищешь?

Действительно, из-за дальнего края длинного серого ангара торчали хорошо видные на фоне темного неба вымпелы, верхушка трубы и радары большого серого судна. Правее стены ангара можно было различить нос корабля, на котором читались буквы «…ОРБС». Это грузовое судно «Командор Мелвин Форбс» прибыло из Панамы. Какой же оно доставило груз? Кокаин? Сахарный тростник и бананы? Или свергнутых диктаторов?

Вдруг нам замахал человек в форме военной полиции. Это сержант Рамирес. В рубашке с короткими рукавами, со следами бритвенных порезов на лице и хромированным пистолетом «магнум» в светлой кожаной кобуре, в начищенных до зеркального блеска сапогах.

— Эй, стойте, остановитесь прямо тут, мистер.

Видно, серьезный человек. Он подошел к грузовичку, на ходу осмотрев его сверху донизу. Просунув голову в окно кабины, он взглянул мне прямо в глаза. Затем внимательно осмотрел Салли.

— Вы что, слепы, — сказал он, выпрямившись. — Отведите свою машину назад. Вы не имеете права пересекать эту линию. — Он выпятил челюсть. — Припаркуйтесь там, — сказал он, показывая назад, — где стоят все машины компании «Эмпайр».

Возле стены ангара стояло шесть серых грузовиков «Эмпайр», припаркованных к погрузочной пристани. Наша машина выглядела несколько подозрительно, так как была давно не мыта. Но когда мы поставили свою машину в ряд с другими грузовиками, задом к бетонированной погрузочной платформе, грузовичок Каваны вполне вписался в их ансамбль. Мы вышли из машины и, поскольку никого не было видно, взобрались по стальной лесенке на платформу.

Пурпурно-красное небо стало темным, и на темном фоне выделялся узор из ярких огней, горевших в ста футах над нами. Огни тянулись на сто ярдов вширь и вглубь. Это было складское помещение. В нем рядами стояли большие деревянные ящики, джипы, грузовые машины, цистерны, пушки и еще оставался проход в двадцать ярдов шириной. Чего-чего, а уж места у флота хватает, — подумал я.

В воздухе слышался шум работающих в отдалении двигателей, скрежет и лязг подъемников, пахло машинным маслом.

— Эй, ты! — окликнул меня тощий нервный человек в очках с толстыми линзами и копной черных вьющихся волос. На нем была белая рубашка с нарукавниками, воротничок с кнопками и шелковый галстук с оригинальным узором — как будто на него пролили суп. Дорогой кожаный ремень поддерживал мешковатые штаны из чертовой кожи, на ногах — мягкие мокасины. В руке он держал записную книжку. Типичный начальник средней руки, ведающий работами на складе. — Кто вы такие, черт побери? — спросил он.

На этот вопрос нелегко ответить, подумал я про себя.

— Бобби Робертс, — сказал я. Если это имя ему знакомо, думал я, тогда все сойдет. Но, возможно, он лично знает Бобби. Тогда придется назваться его родственником, кузеном. Ну что вы, скажу я, вы плохо расслышали. Я не Бобби, я его младший брат Бубба. Что-нибудь в этом роде.

Он смотрел на меня в недоумении — похоже, следующий ход был за мной. Я сказал:

— Это личный грузовик мистера Каваны. Он поручил мне подъехать и проверить, как идет работа.

— А вы-то кто такой, черт возьми? — перешла в наступление Салли.

Он на мгновение опешил, и Салли пошла в атаку.

— Я Салли Кавана, — сказала она, — папа послал меня присмотреть за вами. — Она произнесла это вопросительным тоном, как будто ожидая продолжения спора, но он предпочел пойти на попятную.

Заглянув с некоторым сомнением в свой блокнот, он снова посмотрел на нас.

— Мне как раз звонили по вашему поводу. Джимми сказал, что вы приедете. Мне это не нравится.

Я посмотрел на Салли. Она мне не говорила, что звонила куда-то и кто такой этот Джимми. Но она упоминала о своих связях, и похоже, они у нее действительно были. От этой женщины можно ждать любых сюрпризов. Салли покосилась на меня и сказала:

— Нас мало волнует — нравится вам это или нет. Если вас что-то беспокоит — проверьте наши пропуска.

Он посмотрел на меня через толстые стекла очков и скорчил физиономию, словно проглотил какую-то гадость.

— У вас есть домашний телефон мистера Каваны здесь, в Сан-Диего? — спросил я. — Он сегодня вечером ужинает с адмиралом Корлом, но сейчас, возможно, еще дома. Мистер Кавана не любит, когда его беспокоят, но если вы хотите получить подтверждение, то его номер 254-45-45.

— Адмирал Корл? Но я не знаю никакого адмирала Корла.

Я тоже его не знал и никогда не слышал этой фамилии.

— Он — командующий Военно-Морскими силами САНЯК, — сказал я. — Только что прибыл из Вашингтона.

Он все еще не мог успокоиться.

— А что такое САНЯК? — спросил он.

— Служба безопасности, — продолжал врать я. — Могу я чем-нибудь помочь вам?

— Черт побери! — Он посмотрел на наш грузовичок и почесал в затылке. — Знаете, мы на полчаса отстаем от графика, и мне не хватает четырех человек. Сейчас будем загружать эти грузовики. Передайте мистеру Каване, что этой операцией руководят настоящие остолопы. Они полагают, что можно повысить, производительность, если заставить больше работать меньшее количество людей. Все это не так просто. Передайте мои слова ему, пожалуйста. А теперь не окажете ли услугу — вы умеете управлять погрузчиком?

Смешное дело — чтобы гонщик «Формулы-1», победитель «Гран-при» в Монако, которому пожала руку и поцеловала в щеку принцесса Каролина, — и не смог управиться с погрузчиком?

— Разумеется, — сказал я.

— Приходилось не раз, — сказала Салли.

Он посмотрел на нее так, словно у нее было две головы, и она добавила:

— Водила погрузчики с детских лет.

Он минуту подумал, а затем сказал:

— Ну ладно, идите в конец пристани — там идет разгрузка. Нам сегодня чертовски нужны люди. Если чего-нибудь не поймете, то возвращайтесь сюда, — я все объясняю. А я тем временем проверю ваши документы.

Я в недоумении посмотрел на него. Он оглянулся назад и сказал:

— Ну ладно, погрузчики стоят за углом. Но, ради Бога, не забудьте отключить кабель.

У стены стояли три погрузчика, выкрашенные в ярко-оранжевый цвет, — это были повидавшие виды погрузчики фирмы «Кларк» с вращающейся кабиной, мощными клыками и без всякой амортизации. Закрытый кузов с клирингом в два с половиной дюйма над землей, отнюдь не отвечающий нормам аэродинамики. Впрочем, при его тяжести и мощности в расчете на каждые две тысячи фунтов веса примерно в одну или даже две лошадиные силы аэродинамические качества не были столь уж важны. Спереди, подобно лапам какой-то чудовищной птицы, высовывались два длинных стальных клыка. Судя по следам на передней части машины, эти клыки могли подниматься почти на десять футов. Салли уже сидела в кабине одной из машин в дальнем конце ряда и возилась с рычагами.

У погрузчика, стоявшего посередине, было меньше царапин на корпусе. Я отключил черный электрический кабель, толщиной с анаконду, собрал его кольцами, уложил возле стены и взобрался в кабину.

В верхней части панели управления крупными буквами было написано: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: не садитесь за руль без должной подготовки и разрешения. Прочтите инструкцию по управлению и разберитесь в ней». Должно быть, это нетрудно, подумал я. Похоже, надо начать с ключа зажигания. Я повернул его, и двигатель заурчал — гм-м-м, как будто ожидая, что я буду делать дальше.

На колонке рулевого управления была рукоять с обозначенными на ней тремя позициями — «Вперед», «Нейтральная», «Задний ход», три педали на полу выглядели так же, как на обычной машине. Под правой рукой у меня были два рычага — один, ближний, был мне пока не нужен. Я нажимаю педаль газа на полу и… гррр… чудовище таранит бетонную стену, оставляя на ней глубокий след.

Судя по тому, что таких отметок на стене было немало, я не первым проделываю такой эксперимент. Я переключаю рычаг на задний ход, осторожно выжимаю педаль газа, и машина едет назад — гррр…

Потом я сбрасываю газ и пробую другой рычаг — оказывается, он управляет клыками.

Ну что ж, установим их на высоту одного фута над землей — будет, пожалуй, в самый раз. Переведем рычаг вперед — клыки выдвигаются вперед, сместим рычаг назад — клыки убираются.

Все правильно. Нажимаю педаль газа и на ходу оглядываюсь — как там дела у Салли. Она улыбается мне и, подав погрузчик задним ходом, с грохотом врезается в штабель деревянных поддонов. Она нежно улыбается мне, ее машина делает рывок вперед, а затем вдруг останавливается.

— Я думал, ты умеешь обращаться с этой штукой, — говорю я.

— Дай мне немножко времени, Эверс, — говорит Салли, — и я научусь. Спорим, что я обгоню тебя. — Она с грохотом проезжает мимо меня и, повернув за угол, исчезает из вида.

Я нажимаю педаль газа, и мое железное чудовище переходит от совсем медленного движения к более быстрому. Когда я первый раз огибал угол, мне показалось, будто я въехал в масляную лужу, но оказалось, что всего лишь занесло задние колеса. Я сижу высоко, как на верблюде, обзор у меня прекрасный, но меня одолевает любопытство — насколько устойчива эта чертова машина. Похоже, она не опрокинется вверх колесами — для этого она слишком высока, но с другой стороны, создается впечатление, что ей не много нужно, чтобы завалиться набок.

Я пробую сделать крутой поворот на скорости примерно девять миль в час, пара колес выкручивается, и в какой-то момент кажется, что машина упадет, но потом выруливаю, и этот монстр снова едет, громыхая несколькими тысячами фунтов железа и свинцовых аккумуляторов. Я уяснил: колеса у него не проскальзывают, но он не прочь опрокинуться набок. Я более осторожно делаю левый поворот и еду вслед за Салли на шум, который слышится в конце складского помещения.

Под высокими сводами склада, в свете прожекторов, я вижу только двух людей в морской форме. Они направляют движение, наблюдая, как погрузчики въезжают из широко распахнутых дверей, везя на своих клыках деревянные поддоны с джутовыми мешками и укладывая их в аккуратные высокие штабеля. На заднем плане высится серый борт судна «Командор Мелвин Форбс». Я становлюсь в очередь погрузчиков, следуя за Салли, и проезжаю в распахнутые ворота, настолько широкие, что в них мог бы пролететь вертолет.

Снаружи, на пристани, еще несколько морских офицеров направляют движение транспорта. Большой кран поднимает контейнеры с джутовыми мешками из трюма корабля и опускает их на пристань. Погрузчики подхватывают их, завозят в помещение склада и выгружают туда, куда указывает офицер. В первый раз, когда я подъехал к поддону, чтобы подцепить его, оказалось, что я установил клыки слишком высоко, поэтому врезался в поддон, сбросив два мешка на причал. Руководивший погрузкой офицер не выразил особого восторга по этому поводу.

— Вы, чертовы сухопутные крабы, не можете даже обеими руками нащупать свою задницу, — заорал он. — Слезай, к чертовой матери, и положи эти мешки обратно.

Я вылез из кабины, а в это время Салли, наблюдавшая за этой сценой, аккуратно подцепила клыками своей машины поддон, подняла его и укатила. Можно было подумать, что она всю жизнь занималась этим.

Мешки были помечены кодом военно-морского ведомства: «Рис — среднее зерно. Сорт коммерческий 100 К». В каждом из них примерно 120 фунтов. Слишком тяжелый, чтобы взвалить его на спину, подумал я, поднимая один из упавших мешков, но слишком легкий для золота. Во всяком случае, внутри не брякает. Я взвалил мешок на плечи и забросил на верх штабеля.

Следующий раз я был более осторожным. Тихонько подъехал к поддону, причем клыки погрузчика царапали по бетонному полу, и протолкнул всю клеть с мешками вперед. Вся хитрость состояла в том, чтобы поднять клыки машины на два-три дюйма над землей, подать их вперед, а затем поднять поддон и дать задний ход. Не нужно поднимать поддон высоко — иначе плохо будет видно дорогу.

Все мешки пронумерованы, и офицеры внимательно наблюдали за каждым водителем и помечали что-то в своих записных книжках. Офицер на складе проверял номера на мешке и показывал на пальцах — пять, два, четыре. Это означало — пятый отсек, второй ряд, четвертый штабель. Постепенно я вошел в ритм — забирал поддон с пристани, завозил на склад, получал указания и выгружал в указанном месте.

Салли опережала меня на четыре поддона и, казалось, была вполне довольна. Когда я въехал на склад, она обогнала меня и слегка кивнула.

На обратном пути в помещение склада я обнаружил небольшую лужу на пристани — если разворачиваться в ней на полной скорости, то передние колеса заносит по крайней мере на двенадцать, а то и на все шестнадцать дюймов. Но служащий, наблюдавший за разгрузкой, был рядом, а мне совсем не хотелось привлекать к себе внимание. Кроме того, другие водители вертелись в ней с такой непринужденной легкостью и так ловко заводили клыки под поддоны, что я старался подражать им по возможности.

Я сделал в уме быстрые подсчеты: положим, девять двухсотфунтовых мешков — это тысяча восемьсот фунтов. Округлим до двух тысяч, в поддоне будет около одной тонны. Восемь автопогрузчиков перевозят по поддону каждые тридцать секунд, что составляет две тонны в минуту или около ста двадцати тонн в час. «Командор Мелвин Форбс» стоит у причала, вероятно, уже несколько часов. Судя по количеству выгруженных контейнеров, они уже разгрузили большую часть его груза.

Тот курчавый служащий с записной книжкой у входа в складское помещение должен проверить то, что мы ему наговорили. Пропуска на нашем грузовичке наверняка тоже будут проверены. Я надеялся, что этот служащий, явно мелкая сошка, не осмелится лично звонить Каване. Но рано или поздно кто-нибудь вдруг скажет: «Эй, подождите минутку, этот тип совсем не похож на Бобби Робертса». Или: «А какого черта здесь делает Салли Кавана — почему она сидит за рулем погрузчика?»

Глава 25

Лейтенант Шикманчевич — коротенький, плотный, стриженный ежиком, с потными подмышками (его работа требует усилий), махнул мне налево, к третьему ряду, показав пальцами три, девять, четыре. Взвыл электрический мотор, и я свернул в широкий проход, направляясь к девятому ряду, штабелю номер четыре.

Штабель был уставлен поддонами в три этажа, примерно на уровне глаз. Все очень просто, подумал я. Подъезжая, я потянул назад рычаг и поднял поддон, нацелив клыки на два дюйма выше верхнего ряда, убрал газ, нажал на тормоза, переключил рычаг погрузчика вперед, чтобы поддон оказался на штабеле, а потом опустил клыки на дюйм, а затем еще на два, одновременно подав машину назад. Поддон остался на штабеле джутовых мешков, и я тут же отъехал назад и остановился.

Вероятно, этот маневр можно было проделать и более ловко, но я решил, что и этого достаточно, чтобы претендовать на «Гран-при» для погрузчиков Сан-Диего. Я выровнял клыки, опустил их на высоту трех футов, передвинул рычаг в положение вперед и нажал на газ. Раздался глухой удар: клыки грузоподъемника пропороли лежавший сверху мешок в нижнем поддоне, я дал задний ход, и клыки вышли из мешка, как ложечка изо рта младенца. Из мешка потекли два ручейка риса, а потом рис вдруг перестал сыпаться. Я снова двинул машину вперед. На этот раз клыки вонзились в мешок с ка-ким-то треском. Я подал машину назад и опустил клыки: кроме риса на их поверхности в свете ламп поблескивали какие-то маленькие тусклые кристаллы.

Я вылез из кабины погрузчика. Заглянув в большую дыру, я увидел, что внутри джутовых мешков с рисом лежали черные пластиковые мешочки с шуршащими кристаллами. Рис — основная пища для ряда стран. Что может выглядеть безобиднее мешков с рисом в грузовике или пикапе. Для ресторана или для сельскохозяйственных рабочих в поле, сеньор. Или для школьных столовых, чтобы ребятишки были сыты.

Сначала я подумал, что это кокаин или героин, готовый продукт, предназначавшийся для расфасовки на месте, но потом решил, что переправлять непереработанный наркотик в сыром виде морем имеет большой смысл, если есть возможность перевозить его большими партиями. Доставлять его на судах Военно-Морского флота вполне безопасно.

Таким образом, не было нужды заставлять запуганных девушек-индианок глотать по пятнадцать пластиковых пакетиков или нанимать прогоревших бизнесменов, чтобы они прятали пакеты в своих кейсах с двойным дном.

Можно не бояться таможенников, береговой охраны или патрульных кораблей Военно-Морского флота. Теперь дельцы работали в масштабах крупной международной корпорации, готовя товар за границей и обходясь без целой сети посредников. Из Центральной Америки наркотики доставлялись прямо на Мэйв-стрит по сто двадцать тонн в час.

Теперь понятно, подумал я, почему этот товар распространяется в таких огромных количествах. На улицах и школьных дворах его гораздо больше, чем переправляется в карманах контрабандистов или багажном отделении незарегистрированных самолетов.

Я вернулся в кабину погрузчика и собирался уже отправиться на розыски Салли. Теперь мы можем спокойно вернуться, оставить погрузчики там, где мы их взяли, прыгнуть в наш грузовичок и уехать, поблагодарив курчавого служащего и пообещав, что обязательно упомянем о нем в разговоре с папой Салли. Я размечтался, как здорово это будет, и уже выезжал через передние ворота, как вдруг послышался какой-то свистящий звук и сразу же — грохот от удара стальных клыков по корпусу моего грузоподъемника. Удар пришелся в бок моей кабины.

Я, должно быть, на минуту потерял сознание, потому что в следующее мгновение увидел, что какой-то человек выскочил из своей кабины и бежит ко мне, отчаянно крича. У него были короткие рыжие волосы, золотая серьга в правом ухе и масса веснушек на полной круглой физиономии. Он был весьма красный и что-то кричал, широко раскрыв рот. И вдруг он упал лицом вниз.

Это вовремя подоспела Салли — она ловко сбила его с ног клыками своего подъемника, поддела, подняла и скинула на штабель мешков. А я в это время безуспешно пытался завести свою машину, — клик, клик — никакого результата.

— Иди скорей сюда, Форрест, — закричала Салли. — Ты же автогонщик. Садись, поведешь машину. — Она взобралась на сиденье своего погрузчика и махала мне рукой. Я вскочил в кабину, и она устроилась сзади, обхватив мою шею.

Я вывернул руль, переключил рычаг в положение «вперед», выжал педаль газа до упора, мы развернулись и покатились вперед, набрав за шесть или семь секунд скорость восемь или даже девять миль в час. Каждая секунда, как мне казалось, длилась не меньше трех-четырех минут. На предельной скорости мы доехали до конца штабеля и повернули к своему грузовику, стоявшему возле склада.

И тут мы заметили, что прямо на нас — в лоб — движется еще один погрузчик. Ну, подумал я, посмотрим, у кого крепче нервы. Но спустя несколько секунд, пока мы неслись навстречу друг другу со скоростью восемнадцать миль в час, я принял другое решение. Он, видно, не собирался сворачивать, а приготовился таранить нас. Когда расстояние между нами стало немногим более фута и я видел, что мой противник весь сжался и закрыл глаза, я резко свернул вправо, накренив погрузчик. Левое переднее колесо крутилось в воздухе. Машина с лязгом и скрежетом осела, а я свернул и поехал вдоль десятого ряда. Бряк, бряк, уирл — прекрасная спокойная езда. Здесь проезд был свободен, и мы смогли набрать скорость так, как это делает слон, переходя с мелкой трусцы на ускоренный шаг.

Но радость была недолгой. Неожиданно появился еще один погрузчик в двух проходах от нас. Ну, он еще далеко. Наберем полную скорость.

— Давай, Форрест, давай, — кричала Салли, — жми на всю железку, переходи на другую передачу — из этой колымаги еще можно что-то выжать.

На этот раз, когда я ехал по проходу вдоль четвертого ряда, пытаясь добраться до нашего грузовика, я был более осторожен, делая широкие развороты, я внимательно следил — нет ли рядом других погрузчиков. Да, так оно и есть — вот они: сразу два, бок о бок. Я замедлил ход, чтобы оценить ситуацию, продолжая двигаться прямо на них. Я нажал на газ, повернул руль, мой пятитысячефунтовый «ослик» развернулся, и мы вновь покатили вдоль четвертого ряда, но уже обратно.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы разогнаться, и эти два погрузчика сзади сократили разрыв до десяти ярдов.

Выжимаю полную скорость — девять, может быть, даже десять миль в час. Но они почему-то не преследуют нас. Я оглянулся через плечо и увидел, что водитель левой машины разговаривает по радиотелефону, очевидно сообщая наши координаты. Но пока путь перед нами в этом проходе оставался свободным.

Я все время ожидал, что из очередного прохода вдруг высунется клешня погрузчика, но мы благополучно проехали четвертый ряд, третий, ряды пушек и ракетных пусковых устройств, штабеля ксероксов и туалетной бумаги. Внезапно прямо перед нами в проходе появился погрузчик. Его силуэт четко вырисовывался в свете фонарей на пристани на фоне серого борта «Командора Мелвина Форбса». Он двигался прямо на нас и находился уже на расстоянии десяти ярдов. Как говорят на флоте — быстрое сближение.

Я свернул налево вдоль первого ряда, машина накренилась, и верхушка кабины, задев за стену, сорвала объявления о необходимости предъявлять документы. В первом проходе на нас двигался еще один погрузчик.

— А где те два, которые преследовали нас? — крикнул я Салли.

— Они двигаются за нами, сейчас поворачивают в первый проход. Но не приближаются к нам.

Теперь, когда прямо на нас двигался один погрузчик, а другие были сзади, мы оказались в ловушке.

— Следи за ними, — сказал я. Я сам тем временем повернул направо — прямо на штабеля картонных ящиков, на которых помимо флотских номеров можно было разобрать надпись: «КУХ. ПОС.». Удар был достаточно силен — ящики рассыпались дождем пластмассовых ножей, вилок и ложек.

— Я не вижу их, — сказала Салли.

Тут же мы вломились в другой ряд товаров с надписью «МАТР.», но не успели его по-настоящему разгромить. Машина протолкнула их вперед, нацепив на свой клык какой-то матрас. Те, кто находился по ту сторону ряда, должны были видеть, как вздувается, как пузырь, и лопается ряд ящиков и коробок. Пробившись через них, мы выехали наконец на пристань. Нас преследовало уже с десяток машин.

Они были на расстоянии тридцати ярдов от нас — этого было бы вполне достаточно, чтобы выскочить из кабины на причал возле корабля.

— Они совсем близко, — крикнула Салли. Я обернулся и увидел, что действительно два погрузчика уже приблизились к нам вплотную. Это, должно быть, были те самые, которые преследовали нас по первому проходу, а затем, вслед за нами, пробились через штабеля товаров, выиграв время, пока мы разбрасывали ящики по сторонам.

— Я больше не хочу быть у тебя в резерве, — заявила Салли. — Тебе не кажется, что мы не туда едем? — Она была права, мы удалялись от нашего грузовика.

Покрытие причала было не такое ровное, как бетонный пол склада, и машина все время дребезжала на ходу — кланг, кланг, кланг…

Среди всей этой страшной сумятицы, закатных солнечных бликов, множества штабелей с товарами, кричащих и бегущих к нам людей, наконец, при виде приближающихся сзади двух погрузчиков я как-то не сразу обратил внимание на стоявшего неподвижно всего в десяти футах от нас человека. Мгновение спустя я понял, почему этот человек не двигается: он целился из револьвера прямо мне в голову. Я видел, что другие погрузчики приближаются ко мне, но теперь все мое внимание было сосредоточено на этом человеке — морском офицере в хорошо отглаженных брюках и белом кителе с черными погонами, — он держал в руке крупнокалиберный револьвер и целился прямо в меня.

В этот момент я ни о чем не думал — это было чисто рефлекторное движение. Я поднял на фут клыки подъемника, резко повернул руль влево и ударил его по ребрам, опрокинув на клыки. Его револьвер отлетел в сторону.

— Браво, Эверс, — закричала мне на ухо Салли.

— Я видывал и не такое, — ответил я.

На этом дело не кончилось. Клешни погрузчика тряслись, этот человек мог с них свалиться и попасть под колеса. Я повернул руль, машина начала разворачиваться, слегка подбрасывая его на клыках. Затем я переключил рычаг на задний ход и выжал газ до упора — мы покатились назад, набирая скорость и увлекая с собой непрошеного пассажира. Росту в нем было примерно шесть футов два дюйма, — лица его я не видел. Он держался за опоры кабины и всячески пытался лягнуть меня литыми подошвами своих грязных оранжевых ботинок. Первый удар застал меня врасплох — я смотрел назад и думал, что он упадет, так что не заметил его движения, и он ударил меня ногой под ребра.

Я думаю, он хотел таким образом выбить меня из сиденья, и это почти ему удалось. От следующего удара у меня перехватило дыхание, и я почувствовал сильную боль — словно мне отбили почки. Но в это время он выгнулся, его пах оказался в пределах моей досягаемости, и, когда он нацелился еще раз лягнуть меня, я ткнул ему кулаком в пах. Он перестал лягаться, но не упал. Тогда я еще раз ударил его в то же место, на этот раз сильнее. Он завопил, как раненый бык, и свалился с клыка погрузчика на пристань. Два моих преследователя были вынуждены разъехаться, чтобы не задавить его.

Судя по скорости погрузчиков, которые гнались за мной по пристани, я решил, что эта машина может двигаться назад с такой же скоростью, как и вперед. И коль скоро они еще не догнали меня… Промелькнувший было луч надежды тут же растаял — Салли вдруг закричала: «Форрест, сзади!» В то же мгновение у меня промелькнула мысль — сзади по отношению к чему? Я уже поворачивал голову, как вдруг машина качнулась назад, мотор взревел со страшной силой. Бренчание клыков прекратилось, и погрузчик начал заваливаться. Мы падали набок, и в тот момент меня поразил контраст темного неба и освещенной пристани. Это была моя последняя мысль — мы погружались в воды залива Сан-Диего.

Трехтонная машина, падая с высоты в пятнадцать футов, подняла огромный сноп брызг; она не задержалась на поверхности, а сразу же пошла ко дну.

На нас со страшной силой давила вода, Салли прижало ко мне, и мы оказались запертыми в проволочной клетке кабины. Я обеими руками прижал Салли и, со всей силы нанося удары ногами, пытался взломать кабину. Но все было бесполезно. Мы быстро погружались, а это означало, что с каждым мгновением нам будет все труднее выбраться на поверхность.

Я чувствовал, как Салли бьется рядом со мной; она освободилась наконец от моих объятий и перевернулась в воде головой вниз. Я вдруг почувствовал, как Салли сжимает мне руку, увлекая куда-то вниз. Сильно ударившись головой о металлическую переборку кабины, я последовал за ней; и тут мы наконец оказались вне кабины и устремились сквозь сумрак морской воды к мерцающей огнями поверхности, которая, казалось, находилась в нескольких сотнях ярдов. Мы поплыли наверх, судорожно загребая руками и ногами, как люди, взбирающиеся по веревочной лестнице, стремясь туда, где пристань заслоняла море от света фонарей.

Глава 26

Ты не должен дышать — не смей даже думать об этом. Ни в коем случае.

Поверхность моря мерцает высоко над головой, как будто на расстоянии пятидесяти ярдов. Не может быть, чтобы так далеко, — тебе до нее никогда не добраться!

Потерпи!.. Потерпи еще чуточку — не может быть, чтобы было так далеко…

Время тянется бесконечно. Оно тянется так долго из-за того, что ты слишком медленно всплываешь. Но чтобы плыть быстрее, легким нужно больше воздуха, а его так не хватает! Если плыть быстрее — не хватит воздуха, а плыть медленно — никогда не всплывешь!

Черт побери!

Проходит еще четверть секунды, и твои мускулы и легкие вопиют, противясь велению разума. Весь твой организм, каждая клеточка тела отчаянно взывает — они требуют воздуха, и, как только ты потеряешь сознание, они сделают глубокий вздох… и наберут полные легкие воды. Легким необходимо дышать — вдохнуть полной грудью.

Миновало еще четверть секунды.

В пяти футах виднелся смутный зеленоватый силуэт Салли — она отчаянно барахталась в воде, пытаясь выбраться на поверхность, которая отсвечивала красным и постепенно приближалась.

Я закрыл глаза, пытаясь сохранить сознание еще какую-то долю секунды, чувствуя, как меня охватывает ощущение пассивности и сонливости. Лишь бы не делать больше ничего.

И в это самое мгновение я вдруг вырвался на поверхность и ощутил веяние свежего ночного воздуха. Я выскочил как пробка, не мог даже дождаться, пока рот полностью окажется над водой, и жадно вдохнул воздух, прихватив при этом полкварты масленистой морской воды. Ничего не видя кругом, я судорожно кашлял и отплевывался, как впервые попавший в воду новорожденный моржонок, хотя понимал, что мне никак нельзя сейчас шуметь.

Отплевываясь и протирая глаза от соли, я все же сознавал, что нахожусь в воде не один. Я повернулся и увидел совсем рядом Салли. Неподалеку от нас — на расстоянии не более десяти футов — высилась бетонная стена пристани.

Некоторое время мы не могли отдышаться: глаза, легкие, желудок, горло — все было полно морской воды, и мы долго приходили в себя. Успокоившись, мы поняли, что можем не опасаться, что нас обнаружат.

Над нашими головами царил ад кромешный. Слышался рев машин и крики людей. В этом шуме выделялся лязг погрузчиков, рев двигателя грузовика и генератора.

Салли подплыла ко мне вплотную и шепнула на ухо:

— Ну и водитель же ты!

— Скинь ботинки и штаны, — сказал я, — будет легче плыть.

— Но мы ведь не собираемся плыть через залив?

Я взглянул на поверхность залива. В темноте виднелась цепочка огней.

— Ты права, даже если бы мы знали время прилива и направление течений, все равно слишком далеко… Они видели нас. У Военно-Морского флота есть патрульные суда, прожектора, вертолеты…

— И радарные установки, — добавила Салли. — А как ты думаешь — может быть, нам вернуться обратно на базу?

— Послушай-ка, что там творится, — сказал я. Мы прислушались — наверху все еще слышались крики. — Разгрузка продолжалась часа два, может быть, два с половиной. Из того, что мы видели, можно предположить, что в настоящий момент на складе у них лежит по крайней мере сто тонн наркотиков. Сколько сейчас это стоит на рынке? Несколько сот миллионов? Миллиард? Это примерно сумма национального бюджета Боливии. Как бы то ни было, они не захотят потерять такое богатство, не допустят, чтобы мы рассказали об этом.

— Но мы и не расскажем.

— Как ты думаешь, сколько отсюда до конца базы на берегу?

— Примерно одна миля.

— Ты сможешь проплыть милю?

— В бассейне, конечно, смогла бы. Но здесь темно и холодно и, должно быть, плавают крысы и всякий мусор.

— Переложи свой бумажник в карман рубашки.

— У меня нет кармана — возьми его себе.

Я снял ботинки, взял у Салли бумажник и вместе со своим положил в карман, расстегнул ремень и скинул джинсы вместе с носками — словно мне предстояло провести день на пляже.

Над нашими головами на пристани, перекрывая шум генератора, слышались крики людей. Затем раздался щелчок, и с неба в воду опустился сноп луча прожектора. Столб ослепительного света высветил поверхность воды в радиусе десяти футов, освещая пузыри в том месте, где упал грузоподъемник. Справа от нас высилась корма «Командора Мелвина Форбса», огромный темный силуэт которого терялся дальше в темноте.

Мы поплыли вдоль причала, мимо складского помещения, по направлению к берегу, находившемуся примерно в четверти мили от нас. Когда мы отплыли на тридцать ярдов и стало так темно, что мы с трудом различали друг друга, послышались три громких всплеска. Аквалангисты в блестевших в свете прожектора костюмах, с баллонами за спиной, в ластах и в прозрачных масках нырнули в освещенное прожектором пятно на поверхности воды. От их баллонов поднимались пузыри.

— Ты думаешь, они нас ищут?

— Ну конечно. Может быть, они хотят нас спасти. А может, просто хотят убедиться, что мы погибли.

Мы поплыли дальше. Лицо Салли, которая плыла рядом — в нескольких дюймах от меня, — напоминало белое расплывчатое пятно в темноте. Подчиняясь общему порыву, мы приблизились друг к другу и поцеловались, а затем вновь повернули к далекому берегу, черневшему в конце длинной тени, отбрасываемой пристанью.

Свет и гул, раздавшийся в конце причала, стали ослабевать. Мы плыли в размеренном темпе, стараясь производить как можно меньше шума. Там, в конце причала, все были заняты своим делом, но и здесь тоже кто-то мог искать и прислушиваться.

— Фу, — произнесла Салли.

— Что такое?

— Не знаю — похоже на дерьмо.

Наконец мы добрались до берега, если так можно назвать илистые, поросшие морскими водорослями сваи, и осторожно подплыли к концу пирса, где в свете огней морской базы было видно пристань и мерцающую зелеными блестками воду.

— Здесь есть лестница, — сказал я. — Если держаться в ее тени, нас не будет видно.

— Еще чего — там-то и собирается вся грязь. Ты знаешь, что мне особенно не по душе, Форрест?

— Гороховое масло и сандвичи с хреном?

— Нет, плавать вместе с тобой.

Мы находились в нескольких дюймах от берега, стараясь держаться тихо и оставаться незаметными. Было холодно, в воде плавала какая-то дрянь, но мы не могли разобрать, на что все время наталкивались. Время от времени накатывалась небольшая волна, подталкивая нас к покрытым тиной сваям пристани. Здесь, под краем пирса, тянувшимся вдоль залива, было спокойнее — мы находились в укрытии, нам не приходилось прятаться в узкой полоске тени.

Среди свай водились крысы. Мы не видели их, но слышали писк и визг — по-видимому, они были голодны. Что-то плюхнулось в воду возле меня, думаю, это была крыса: мне показалось даже, что она задела меня хвостом по руке. Но я не был уверен — возможно, это был плод моего воображения. Я всегда питал к отвращением к крысам.

— Боже, Форрест! Что это было такое?

— Я думаю, морская белка.

Мы немного отдохнули под пристанью, пользуясь ею как укрытием. С пирса спускалась лестница прямо в воду. Мы старались держаться за нее с затемненной стороны, но понимали, что все равно рискуем.

— Форрест, ты помнишь, как тащил меня от того озерка?

— Ну разумеется, я помню все — ты была как пушинка.

— Я совсем не пушинка — во мне сто тридцать два фунта, но это было действительно очень благородно с твоей стороны. Я знаю, что вела себя как свинья, но я была так напугана. Не хочу извиняться, но мне так неловко, что я не поблагодарила тебя. — Последовала пауза. — И я хочу сказать, что я на самом деле очень благодарна. Спасибо, Форрест. — Она легонько поцеловала меня в щеку.

— Очень рад.

— Но я не влюблена в тебя.

— Тебе обязательно говорить мне это именно сейчас? Может быть, с этим можно подождать?

— Чего ждать? Ты мне нравишься. И между нами существуют близкие отношения, — нам нет нужды притворяться или кого-то изображать из себя. Но и ты ведь не влюблен в меня?

— Ну, иногда я ощущаю некоторые приступы любви.

— Приступы? Постой. — Она поплыла к другому краю пирса, и я поплыл вслед за ней. — Нам еще далеко плыть?

— Трудно сказать. Думаю, мы миновали восемь или девять причалов. Может быть, осталось еще четыре.

На другой стороне пирса была еще одна лестница, ближняя от берега. Салли остановилась и ухватилась за перила. Ее силуэт выделялся на фоне зеленой поверхности моря, мокрые волосы спадали по обе стороны лица до самых плеч.

— Значит, ты не любишь меня? — спросила она, обняв меня за шею. Волны поднимались и опадали, то прижимая нас друг к другу, то разъединяя.

— Я сам не знаю, Салли. Это нелегко объяснить. Ты такая славная — красивая, сексуальная и такая мужественная. Меня очень тянет к тебе. Правда, между нами есть что-то общее, какая-то связь, будто мы высечены из одного камня. Я не помню, кто из нас первый об этом сказал, но это действительно так. И в то же время не знаю — есть ли у меня вообще сердце, может быть, вместо него — камень.

— Какая чепуха, — сказала она, — у тебя большое сердце, только ты настолько глуп, что не знаешь, где оно находится.

— Говорю тебе, мне самому трудно понять свои чувства. Если это любовь, то ты первая почувствуешь. А сейчас мне просто холодно — не пора ли нам двигаться?

— Но ведь ты и так все время в движении, никогда не останавливаешься, ни к чему не привязываешься.

— Салли, наверное, ты слышала, что у женщин есть дополнительный слой жира, поэтому они меньше страдают от холода? Я не знаю, так ли это или нет, но если мы сейчас не поплывем, я окоченею. Или тебе хочется еще задержаться и поговорить?

— Да, хотелось бы, — сказала она, оттолкнувшись от лестницы и плывя в темноту, — но я не желаю оставаться в этой грязи…

Мы вновь поплыли, держась в тени берега, отталкивая руками попадавшийся навстречу мусор.

Мы приближались к последнему пирсу базы. Мы поняли это, потому что увидели забор с протянутой над ним освещенной колючей проволокой. Вдруг Салли вскрикнула.

Я повернулся к ней и сначала ничего не мог понять. Какой-то черный блестящий горб вздулся над поверхностью воды, высунулась и снова исчезла рука, затем показалась нога и тоже скрылась под водой. Я схватил рукой этот горб — он был холодный и скользкий на ощупь. Салли барахталась где-то под ним. Это оказался пластиковый мешок для мусора — такими выстилают мусорные ящики. Салли уже освободилась от него — она кашляла и отплевывалась.

— Я думала, ты разгребаешь всю эту дрянь с нашего пути, — сказала она, откинув прядь волос с лица.

— Видно, часть мусора все же остается.

— На тебя трудно рассчитывать, Эверс.

— Ты хочешь плыть впереди?

— Мне хочется плакать. Я хочу оказаться дома и залечь в горячую ванну часа на три. — Она посмотрела через мое плечо вдаль. — Там что-то вроде барьера.

Ярдах в ста впереди, по другую сторону пирса, начинаясь от середины, было ограждение из нержавеющей ленты, уходящее в воду. Оно было высотой около десяти футов и неизвестно насколько погружено в воду. Мы поплыли вдоль пирса, чтобы лучше его разглядеть. Острые края стальной зубчатой ленты, казалось, могли разрезать рыбу напополам.

Ограждение не настолько далеко уходило в море, чтобы его нельзя было обогнуть. Но на краю пирса находился офицерский клуб, откуда отлично просматривалась поверхность воды. Судя по доносившимся звукам музыки и разговоров, там неплохо проводили время. Несколько офицеров стояли возле огромного окна с бокалами в руках, глядя на воду. Если бы мы попытались проплыть вокруг ограждения, по крайней мере, человек десять наверняка бы нас заметили.

— Подождем, — сказал я. — Рано или поздно они разойдутся по домам.

— Ждать, пока морские офицеры бросят пить! Ты с ума сошел! Я больше не могу, Форрест. Я слишком устала.

— Можно поступить по-другому — доплыть до конца пирса, затем проплыть еще сто ярдов до загородки и перебраться через нее. Там есть небольшой выступ, и под его прикрытием, в темноте они нас, наверное, не заметят.

— Ты что, не слышишь, что я говорю? — Она повысила голос. — Я чертовски устала. И не хочу никуда плыть. Это ж офицеры, дубина. Я поговорю с ними минуты две, и они тут же закутают меня в одеяло и дадут чашку горячего ирландского кофе. Где лестница на этот проклятый пирс?

— Вон там, на углу, — сказал я. — Однако долго ты сопротивлялась желанию сдаться.

— Сдаться? Что значит — сдаться? Ты поплывешь дальше и утонешь, а я пойду к ним, и меня угостят выпивкой. — Она устало поплыла к лестнице. Я последовал за ней, и мы достигли лестницы одновременно. Она стала подниматься по ней.

— Ты не сдалась, когда мы оказались в кабине погрузчика, — сказал я. — Ты не сдалась, когда мы чуть не утонули, когда, усталая и замерзшая, подверглась нападению мешка для мусора. Ты горько пожалеешь о своем малодушии, когда тебя бросят в холодную камеру вместе с пьяницами.

— Мой отец богат и могуществен, они не посмеют кинуть меня ни в какую чертову кутузку.

— Твоего отца здесь нет, а ты есть. Сначала они, возможно, и предложат тебе выпить. Но они сразу поймут, что леди, вышедшая из воды, — та самая женщина, которая свалилась с пирса в погрузчике. И они, вероятно, захотят узнать, какое отношение имеет твой отец к ста тоннам наркотиков и что мы делали на базе, а также что ты знаешь об их коллегах — офицерах, которые занимаются контрабандой этих наркотиков. Да они, пожалуй, изжарят тебя вместе с твоим папочкой живьем.

— О Боже, Форрест, я окоченела и устала. Скорее соглашусь быть изжаренной, чем околеть от холода. Давай лучше погрей меня.

Мы прижались друг к другу в мокрых рубашках, находясь в холодной воде, но через некоторое время как будто даже немного согрелись. Потом Салли вдруг оттолкнула меня.

— Пошли, — сказала она и поплыла к краю пирса, держа голову над водой, медленно и грациозно работая руками.

Она была права, они будут рады ее появлению, дадут ей одеяло и угостят горячим питьем: «Принесите красивой леди сухую одежду. Пусть доктор даст ей что-нибудь от простуды». Она имела право пройти на базу — у нее есть пропуск. Если она пойдет туда одна, с ней будет все в порядке. Ей нужно только придумать какую-то историю, но так или иначе с ней будет все хорошо.


Она остановилась на ступеньках лестницы.

— Верни, пожалуйста, мой бумажник. Возможно, придется угостить их выпивкой.

Я вынул ее намокший бумажник из кармана рубашки.

— Тебе надо что-то сказать им обо мне, чтобы я смог выиграть время.

— Ладно, я скажу им, что тебе прижало ногу в этом чертовом подъемнике и ты остался там, внизу.

— Они, наверное, захотят узнать, почему ты приехала сюда со мной.

Салли подумала минуту, а потом снова начала подниматься по лестнице — ее длинные ноги ступали по ступенькам, блестя на свету.

— Я знаю, что скажу, — сказала она, обернувшись. — Я скажу им, что ты похитил меня и изнасиловал. Это их заинтересует.

Глава 27

В соленой воде легче плавать, чем в пресной, — она более плотная и лучше держит на плаву, хотя и сильней качает. Волны закрывают меня от лучей желтого света, льющихся из окна офицерского клуба в трехстах ярдах отсюда. Берегись этих бравых ребят в морской форме. Эти сукины дети в теплом сухом помещении, с бокалами в руках обнимают сейчас Салли и травят морские байки, чтобы ее развлечь.

Плыть не так уж сложно, если думать, что это всего лишь физическое упражнение. Волны не мешают мне — я неплохо продвигаюсь. Но ведь ничего не добьешься без усилий. Ну, а теперь прямо. Глоток морской воды очищает зубы.

Еще рано сворачивать, но я могу немного спрямить путь. Тут, с краю, будет меньше света и проще выбраться.

Я изменил направление, срезая угол, и поплыл к большой темной пристани, которая отходила от военно-морского пирса. Пытаясь приободрить себя, я загудел, как большой пароход, входящий в порт, — Ууу! Я старательно гнал от себя мысль об усталости и холоде, старался не думать о том, как хорошо и приятно было бы расслабиться, закрыть глаза и отдохнуть. Как хочется отдохнуть!

Я снова загудел, подражая пароходу, и ветер подхватил и унес этот звук.

Глава 28

Я с трудом мог сосредоточиться — голова кружилась, я чувствовал слабость. Даже поднять голову требовало усилий. Приходилось дожидаться, когда одна волна схлынет, готовиться, ждать, когда начнет нарастать другая, потом — легкое движение руками и ногами, и в тот момент, когда волна начнет спадать, — поднять голову и вдохнуть воздух.

Волны и ветер увлекали меня в сторону дока. Каждый раз, когда я поднимал голову, я видел вдалеке столб с какой-то надписью. Вначале, пока был далеко, я не мог разобрать, что там написано, но с расстояния в двадцать ярдов надпись можно было разобрать даже в темноте: «Муниципальный командный порт».

— Черт его знает, что это означает!

Я собрался было плыть дальше — к следующей пристани, но был не в состоянии это сделать. Руки больше не слушались. Я мог только держаться на поверхности, расслабившись, опустив лицо в воду и время от времени, когда волна подбрасывала меня, — поднимать голову, чтобы сделать вдох. Я мог так качаться еще довольно долго, но плыть уже не мог. Ухватившись рукой за ступеньку лестницы, я подтянулся — одна ступенька, вторая, еще одна…

И вдруг прямо в лицо ударил луч фонарика.

— Я держу тебя на мушке, — сказал голос. — Без шуток!

Я открыл было рот, но вместо того, чтобы заговорить, просто сплюнул морскую воду.

— Ты что, в самоволке? — спросил он скрипучим голосом.

Фонарик был совсем рядом с моим лицом, и я мог разглядеть маленькую лампочку, светящуюся спираль и серебристый отражатель.

— Ты говоришь по-английски? На этой неделе сюда заходило несколько иностранных судов. — Фонарь качнулся, он отступил на шаг назад. — Постой, я понял, ты ирландец — не так ли? У меня двоюродный брат в Ирландии.

Еще один шаг, и я с изумлением обнаружил, что стою на твердой земле. Голова моя, казалось, все еще качается на волнах.

— Вот так, не двигайся. Руки за голову! — сказал он.

Я сел.

— Эй, подожди минуту, — сказал он с тревогой в голосе. — Я же сказал — никаких шуток. Я целюсь тебе прямо в голову, ты понял? Встань!

— Я не могу, — сказал я, закрывая глаза.

Когда я снова их открыл, фонарь лежал на настиле и был направлен на меня, освещая навес над пирсом. Мой собеседник сидел рядом, прислонившись к стойке, его силуэт четко выделялся на темном фоне.

— Так вот, я вызвал «скорую» из больницы Сан-Винсент. Пусть они разбираются, ведь им за это деньги платят, так ведь? Я никогда не имел дела с наркоманами — у них своя жизнь, у меня своя. Но вскоре начинаешь думать, что кругом одни наркоманы. Пусть я порой мошенничал с пробегом, как какой-нибудь извозчик, но я никогда не ввязывался в драку — ты понимаешь, о чем я говорю?

— Что происходит? — спросил я.

— «Что происходит?» — передразнил он меня. — Мы сидим на задницах и ждем Сантуччи, который должен сменить меня.

— Просто сидим и ждем?

— Да, просто сидим.

— А когда придет Сантуччи?

— Около четырех, может быть, опоздает минут на десять. Он тебя посторожит, а я вызову копов.

— Копов?

— Ты что, не знаешь, что так называют полицейских? Да откуда ты взялся?

— Давай вызовем их прямо сейчас.

— Нет уж, Хосе! — сказал он. — Меня не проведешь, я стреляный воробей. Мы пойдем в контору, а ты набросишься на меня или придумаешь что-нибудь в этом роде. Я вовсе не хочу неприятностей. Не так часто выпадает ночная работа.

— Так что, военный флот нанимает гражданских нести вахту?

— Это не флот. Причал принадлежит флоту, а они сдают его в аренду частной компании. Здесь хотят построить комплекс — парк, ресторан, конторы. Полагаю, что ждут оформления лицензии. А может, дополнительных субсидий от банков. Вот я здесь и сторожу по ночам, чтобы никто не устроил пожара.

— Как же ты можешь быть ночным сторожем и сторожить одновременно меня?

— Но погляди сам — ведь именно это я и делаю, — сказал он.

— А откуда ты знаешь, что я один? Остальные мои ребята сейчас плывут по другую сторону пристани — вон они взбираются по лестнице, они уже у тебя за спиной.

— Ну да, и у них зеленая чешуйчатая кожа и выпученные глаза, так, что ли? Как тебя зовут?

— Форрест Эверс.

— Ну, без дураков! Форрест?

— А тебя как звать?

— Торчеллино. Томми Торчеллино.

— Но ведь ты говорил, что у тебя есть двоюродный брат в Ирландии?

— Это двоюродный брат моей жены — ее зовут Маргарет Мэри О’Бойлан Торчеллино. Я женат, мне пятьдесят два.

— Есть дети, Томми?

— У меня семнадцать внуков, — сказал он. Я почувствовал в темноте, что он улыбается.

— Томми, я хочу добраться до кармана своей рубашки, вынуть оттуда бумажник и достать стодолларовую бумажку.

— Ты что, думаешь, что я буду рисковать своей работой за сто долларов?

Я вынул бумажник и показал ему сто долларов.

— Я хочу, чтобы ты мне позволил позвонить в полицию. Я не прошу тебя рисковать работой — просто дай мне позвонить.

— Сто долларов? Но у тебя в бумажнике гораздо больше!

— Сто долларов за телефонный звонок. А потом еще сто.


Он сразу поднял трубку, но не сказал «хэлло».

— Я смотрю телевизор. Зачем вы меня беспокоите?

— Кларенс Хармон?

— Вы можете говорить побыстрее? Через минуту начнется фильм. — Я слышал в трубке музыкальное сопровождение рекламы.

— Говорит Форрест Эверс.

— Я помню вас.

— Вы говорили, что ищете связь между смертью Барнса и Бобби Робертсом. — Последовала пауза. Возможно, звонки в полицию записываются на пленку, и он не заинтересован узнать важную информацию по телефону. Или, может быть, на экране в это время Мадонна открывает банку пива. — Кому я должен рассказать о партии в сто тонн наркотиков в доке Военно-Морского флота? — спросил я.

— Расскажите мне, — сказал он, выключив звук телевизора. Его голос стало слышно лучше. — Вы сами слышали об этом?

— Я видел наркотики и даже сам перевозил их.

— Где вы сейчас находитесь?

— В доках Сан-Диего. Сторож держит меня под прицелом.

— А где же наркотики?

— Наркотики были — может быть, их уже сейчас там нет — на базе Военно-Морского флота..

— Вы хотите, чтобы кто-нибудь приехал освободить вас?

— Чтобы приехал тот, кто сможет принять какое-то решение насчет наркотиков.

— Одну минуту. — Он отошел от телефона. Томми Торчеллино держал свой служебный револьвер 22-го калибра направленным на меня. Двадцать второй калибр — это маленький дешевый револьвер с не очень точным боем. Но профессиональные киллеры нередко пользуются им, потому что его легко спрятать, а на близкой дистанции он ухлопает вас так же быстро, как и «магнум». Томми, казалось, был встревожен. Ему что-то не нравилось. Мой стодолларовый банкнот лежал у него в кармане синей форменной рубашки охранника, но все равно что-то ему не нравилось.

— Я думал, ты собираешься вызвать полицейских, — сказал он недовольно.

— Я и звонил Кларенсу Хармону, полицейскому.

— Но ты звонил по междугороднему.

— Он служит в полиции Финикса.

— Что ты там говорил о тоннах наркотиков? В этом доке нет никаких наркотиков. Ты что лапшу на уши вешаешь?

— Эверс, — раздался в трубке голос Хармона. — Я сейчас говорил с Мэйтлендом Пэйджем из отдела борьбы с наркотиками в Сан-Диего… Он дал мне два телефона. Один — номер его офиса, попробуй сначала набрать этот номер, они работают допоздна. Другой — это спутниковая связь. Ты уверен, что там было сто тонн?

— Наркотик спрятан в мешки с рисом.

— Эверс, ты когда-нибудь слышал о силикагеле? Это кристаллическое вещество, которое применяется, чтобы рис оставался сухим. Его называют обезвоживающим реагентом, и внешним видом оно напоминает наркотик.

— Это был наркотик.

— Если свяжешься с Пэйджем, Эверс, не говори ему, пожалуйста, что это я дал тебе телефон.


— Мне нужно сделать еще один звонок, — сказал я Томми.

— Еще один звонок стоит еще сто долларов.

— Это местный звонок.

— У меня восемнадцать внуков, — сказал он.

— Ты говорил, что семнадцать.

— Мы и так здесь уже достаточно долго.


— Пэйдж, — ответил мне голос в трубке.

— Меня зовут Форрест Эверс, — сказал я. — Я нахожусь в одном из доков в Северном заливе. Мне посоветовал позвонить вам лейтенант Кларенс Хармон из полиции Финикса.

— По какому делу, мистер Эверс?

— Я видел сегодня, как выгружалась партия наркотиков в сто или двести тонн в доке Военно-Морской базы.

— Вы единственный свидетель?

— Нет.

— Может быть, вы зайдете?

— А вы не могли бы прислать за мной машину?

— Дайте свой адрес. Я перезвоню Хармону, и, если он подтвердит ваши слова, я вышлю машину.

— Я беспокоюсь за другого свидетеля. Примерно час назад она вошла в офицерский клуб на военно-морской базе.

— А что вас тревожит?

— Она была без штанов. Вы хотите поговорить с ней?

— Мне нравится работать по ночам, — сказал он. — Всегда случится что-то забавное. Как ее зовут?

— Салли Кавана. Она пошла в офицерский клуб.

— Без штанов. После того как она обнаружила сотню тонн наркотика в доке.

— Она дочь Меррилла Каваны. У него дом в конце бульвара Сансет-Клиффе, напротив Ладеры. Его номер телефона — 586 5578. Не исключено, что она уже дома и принимает горячую ванну.

— Хорошо, мы найдем ее. Можете описать внешность?

— Стройная, длинные темные волосы, голубые глаза, рост — примерно пять футов и девять или десять дюймов. Она немного похожа на Джулию Робертс, но глаза посажены ближе.

— И нет штанов. Прекрасно, давайте мне ваш адрес и ждите на месте.

Я посмотрел на Томми — под глазами у него были темные круги. Одной рукой он держал направленный на меня револьвер, другой — почесывал себе яйца.

— Я никуда не ухожу, — успокоил его я. — У меня ведь тоже нет штанов.

— Мне некогда ждать, — сказал он.

Глава 29

Офис отдела борьбы с наркотиками в Сан-Диего находится на верхнем этаже нового здания Федерал-Билдинг — мрачной кучи кирпичей в деловой части города, прямо на Бродвее. В офисах ОБН окон нет. Окна положены только ФБР.

Два загорелых полицейских в рубашках с короткими рукавами, с револьверами, радиотелефонами, двадцатичетырехдюймовыми дубинками и наручниками, подвешенными к поясу, ходили, разговаривая, у меня за спиной в заднем холле пятого этажа.

Один из них, коренастый и стриженный под бокс, с темными пятнами пота под мышками, говорил:

— Слушай, у этого парня двигатель с водяным охлаждением, шестнадцать клапанов — машина набирает скорость до ста миль за девять секунд. Ей-богу, за девять секунд. Но этот проходимец хочет за него четыре куска, утверждая, что она прошла всего три тысячи миль, я проверил и вижу: счетчик показывает больше десяти тысяч. Бампера поцарапаны, на крыше вмятины, аккумулятор сел. Вот такие дела. Но если у нас будет еще несколько ночных дежурств, на которых нечего делать, как сейчас, я зайду к этому типу — может быть, удастся сторговать подешевле. Подумай только — набирает скорость всего за девять секунд!

— А нет ли за ним чего-нибудь в нашем досье? — спросил другой полицейский — худощавый, с длинными ресницами и смуглым вытянутым лицом, похожим на морду охотничьей собаки.

— Нет ничего.

— Ну ладно, а то ведь знаешь, как говорят: «можешь морочить голову святому Петру и святому Павлу, но упаси тебя Бог морочить копа». Хочешь, я пойду с тобой и помогу его уговорить?

Обычный полицейский треп. Я для них только предмет, который нужно доставить по назначению.

В помещении было темно. Луч света падал на серый линолеум пола только из открытой двери одной из комнат на полдороге к холлу.

— Веди в конференц-зал, — раздался чей-то басовитый голос. — Сейчас самое время.

Дюжина пустых складных кресел была отодвинута от длинного соснового стола — на столешнице виднелись следы от притушенных сигарет и нацарапанные номера телефонов. Стол украшала разбросанная оберточная бумага от сандвичей, корки хлеба, недоеденные куски пиццы, кожура от колбасы, ошметки от жаркого и пятна кетчупа. Из-за стола поднялся человек в серо-зеленой шелковой рубашке и пестром галстуке.

— Мэйтленд Пэйдж, — представился он, протягивая мне большую пухлую ладонь. — Никто никогда не запоминает имени Мэйтленд, а потому называйте меня, как все, — просто Пэйдж.

Это был крупный мужчина с лицом, напоминавшим каравай хлеба, и маленькими глазками, наполовину скрытыми за пухлыми щеками. Ему было лет сорок, и на его бледной коже расплывались розовые пятна, как будто он только что пришел с холодного ветра. Жестом руки он пригласил меня сесть, махнув полицейским, чтобы они удалились.

— Ну что ж, приветствую вас в штаб-квартире президентской армии, воюющей с наркотиками.

Я сел в кресло, и он своей большой рукой очертил пространство перед нами.

— Мне нравится, когда мужчины носят красные трусы, — сказал он. — Это свидетельствует о развитом чувстве личного достоинства и стремлении к индивидуальному самовыражению. Вы часто бродите по городу по ночам в подштанниках и босиком, Эверс, или сегодня исключительный случай? Вы выглядите потрясающе.

— Я тоже рад с вами познакомиться. Сегодня действительно был трудный день.

— Да ну? Ведь у нас сейчас еще только время ленча. Я пока свеж, как ромашка. — Он откинулся в кресле, заложив руки за голову, разглядывая меня пристальным взглядом, как будто смотрел на абстрактную скульптуру в музее, не будучи в состоянии сразу понять, что это такое. — Свеж, как ромашка, — повторил он, — которую насилуют беспрерывно в течение последних двадцати пяти проклятых лет. Сейчас еще только время ленча, день лишь начинается, а я, признаться, уже порядком устал. И что больше всего утомляет, так это бесплодность нашей работы. Вы понимаете, что я имею в виду? — Он не стал дожидаться ответа. — Бесплодность заключается в том, что мы посылаем своих ребят на линию огня, их калечат, в них стреляют. Ну вот, скажем, мы поймали одного парня за продажу наркотиков, предположим, каким-то чудом без всяких снисхождений он угодил прямо в тюрьму. Так не успеют за ним захлопнуться двери, как двадцать пять других субъектов устраивают перестрелку, чтобы занять место дилера, которое мы сделали вакантным. Вот в чем безнадежность нашей работы.

Перед ним стоял бумажный стаканчик с холодным кофе. Он прихлебнул из него и сморщил физиономию. Потом поставил стакан на стол, посмотрел на стену с выражением полного отчаяния и снова перевел взгляд на меня. — Я говорю сейчас вам, как говорил всем прочим сукиным детям, которых могу заставить слушать, что единственный способ решить проблему — это захватить одновременно всю сеть — начиная с мистера самого Главного Сукина Сына в Перу или Колумбии, Сендеро Люминозо. Вы слышали что-нибудь о Сендеро Люминозо, Эверс? Слышали о Сияющем пути?

Нет, я никогда не слышал ни о том, ни о другом.

— Если бы вы были мэром в Перу, то, конечно, слышали бы об этом Люминозо, который убил уже девяносто мэров в Перу. Он возглавляет маоистскую группу, принуждающую крестьян в больших количествах производить кокаин, наносящий большой вред здоровью граждан Соединенных Штатов. Они большие мастера пыток и казней. Но Государственный департамент не может ничего сделать, боясь, что это назовут вмешательством во внутренние дела другой страны. Все они — одна большая шайка. Кроме того, имеется Главный Сукин Сын в южноамериканском правительстве и такой же в южноамериканской армии. Они полностью контролируют регионы, именуемые зонами чрезвычайного положения, где, собственно, и выращивают коноплю. Но ЦРУ не разрешает их трогать, боясь задеть «дружественное» правительство. Поэтому существует широкая сеть наркоторговцев, которые вывозят наркотики из Южной Америки и Панамы и доставляют в США. Необходимо добраться до этих главарей и распутать всю сеть, вплоть до несчастных мерзавцев, торгующих наркотиками прямо на улицах. Но в нашем правительстве никто не желает этим заниматься и расходовать на это деньги. Единственное, чего они хотят, чтобы мы делали облаву, выкладывая на стол мешки с наркотиками, а потом, после публикаций в газетах снимков, чтобы каждый говорил: «Смотри-ка, они делают свое дело — война президента против наркотиков идет успешно». На самом деле мы ни черта не делаем. На улицах разливанное море наркотиков, а мы пытаемся вычерпать его чайной ложкой. Дурацкое занятие! — Он зевнул, раскинул руки, потягиваясь, а затем наклонился к столу, положил ладони на стол и, не отрывая от меня взгляда, спросил: — Ну, с чем вы ко мне явились?

— Я могу дать вам шанс использовать ведро вместо чайной ложечки.

— Вы говорили, будто видели в военно-морском доке сто тонн наркотиков?

— Может быть, и больше. Трудно оценить общий вес, потому что наркотик упакован в джутовые мешки с рисом, но того, что я там видел, хватило бы, чтобы засыпать футбольное поле. Я работал на погрузчике компании «Эмпайр», которая является субподрядчиком Военно-Морского флота. Мы разгружали грузовое судно «Командор Мелвин Форбс» на семнадцатом причале военно-морской базы. Я распорол клыками погрузчика один из мешков, и из него вместе с рисом высыпались наркотики.

— Почему вы решили, что это были наркотики?

— У них вкус алкалина, и у меня сразу же онемел кончик языка.

— Вы когда-нибудь пробовали на язык силикагель?

— Нет.

— Это вещество, которое используется…

— Я знаю. Мне сказал об этом Кларенс Хармон.

— Да, я говорил с ним, когда проверял ваши слова. Он сказал, что вы очень беспокойный тип. Сколько мешков вы просмотрели?

— Только один.

— Один мешок. Но сделали вывод, что они все содержат наркотики?

— Этому грузу уделялось особое внимание.

— Так вам показалось?

— Нет, не показалось. Все было организовано так, чтобы разгрузить эти мешки как можно скорее и разместить на специально подготовленные места на складе: на остальной груз они не обращали никакого внимания.

В холле раздался громкий смех.

— Ну подумайте сами — зачем перевозить один-единствен-ный мешок, когда можно перевести двести или десять тысяч? Все эти грузовики фирмы «Эмпайр» прибыли уж конечно не для того, чтобы везти один мешок.

К мужским голосам в холле присоединился женский смех. Похоже, они там неплохо проводили время.

— Какие еще грузовики фирмы «Эмпайр»?

— Не обращайте на него внимания, — раздался женский голос, — он совершенно размок в воде, но даже в сухом виде он мало что соображает. — И вот сама Салли появилась в дверях: одетая в светло-синюю рубашку морского офицера и темно-синие брюки размером чуть не с нее. Волосы она зачесала назад, на лице сияла широкая улыбка. За ней виднелись физиономии четырех морских офицеров, с любопытством заглядывающих в комнату.

— Вы продолжайте есть, — сказала она, оглядывая разгром на столе, — и не обращайте на меня внимания.

— Это тот свидетель, о котором вы говорили? — спросил Пэйдж.

— Салли Кавана, — представил я ее. — Мэйтленд Пэйдж.

Салли прошла в комнату, протянув Пэйджу руку для рукопожатия. Она слегка покачивалась, толкнула по дороге стул, но продолжала свой путь как ни в чем не бывало.

— Он из отдела борьбы с наркотиками, — пояснил я.

Пэйдж предложил ей сесть, а затем, глядя за ее спину, спросил:

— А вам чем могу служить, джентльмены?

Четверо морских офицеров — все молодые, двадцати — двадцати двух лет, — мялись в дверях, изо всех сил стараясь соблюсти достоинство. Тот, что стоял впереди, — коротенький, веснушчатый, с красивыми белыми зубами, похожий на Майкла Фокса, но с более крупным носом, — шутливо поднял кверху руки, как будто сдаваясь.

— Нам позвонили от ворот. Несколько полицейских разыскивали мисс Кавану. Мы решили пойти на всякий случай с нею, чтобы убедиться, что все в порядке.

Пэйдж отодвинул свой стул, встал и, подойдя к ним, вытащил из кармана бумажник. Салли наклонилась и поцеловала меня в шею.

— Как у тебя дела, Форрест? Я очень беспокоилась о тебе.

Пэйдж показал офицерам свою полицейскую бляху.

— Вы находитесь в области моей юрисдикции, джентльмены. У нас ведется расследование, и я благодарен вам за то, что вы проводили молодую даму. А теперь до свидания, желаю вам хорошо провести вечер.

— Послушайте, если вы не возражаете, — сказал один из офицеров с костлявым лицом, большим кадыком и черными волосами, подстриженными под бокс. Он говорил с заметным бруклинским акцентом. — Если не возражаете, — он слегка дотронулся рукой до плеча Пэйджа, — мы предпочли бы остаться здесь.

Пэйдж снял его руку со своего плеча.

— Нет, возражаю. Я предложил бы вам, джентльмены, сразу же отчалить к себе на базу или куда хотите, хоть ко всем чертям. Но если у вас имеются возражения, то я могу позвонить адмиралу Бенгхаузеру, подниму его с постели и доложу, что вы чините мне препятствия в моем расследовании. Итак, доброй ночи, джентльмены.

— Вы, Салли, в порядке? — спросил высокий блондин с кудрявыми волосами и кривыми передними зубами. — Вы знаете этих людей?

— Все нормально, Тони, — ответила она. — Отправляйтесь домой. Мне здесь хорошо. Если когда-нибудь будете в Финиксе…

Они удалились.

— Что ты им рассказала? — спросил я.

Салли села рядом со мной:

— Боже мой, я собаку бы съела. Я сказала им, что прыгнула с прогулочной яхты. Что эта прогулка оказалась слишком продолжительной для такой маленькой, невинной и непосредственной девушки, как я. — Салли снова улыбнулась своей сияющей улыбкой и кокетливо склонила голову. Затем, уже серьезно, продолжила: — Они встретили меня очень мило — проводили в душ, дали сухую одежду. Я позвонила папочке, разбудила его и все ему рассказала. Он сказал, что впервые обо всем этом слышит. Видишь — папа ничего об этом не знает, это все Бобби. Черт побери, — сказала она, зевнув во весь рот, — не нужно мне было пить на голодный желудок.

— Ничего не знает о чем? — спросил Пэйдж, тяжело опустившись на стул. — Если хотите есть, я могу распорядиться.

— Я хочу пиццу со всякой всячиной на ней, — сказала Салли, расчищая себе место на столе. — С разной всячиной, кроме ананасов и кукурузы. Я не люблю ананасы и кукурузу.

— Две порции, пожалуйста, — сказал я. Салли пожала мне под столом колено. Через десять минут Салли уже дожевывала последний кусок пиццы и шарила рукой в коробке — не осталось ли там еще чего-нибудь.

Пэйдж размышлял вслух.

— Я не считаю, что ваш рассказ не может оказаться правдой. Вы полагаете, в одном из мешков был наркотик?

— Что бы там ни было, — сказал я, — теперь там уже ничего нет. Прошло три часа с тех пор, как мы покинули док. И уж конечно они не оставили никаких следов.

Пэйдж откинулся на спинку стула и, взяв телефонный аппарат, набрал какой-то номер.

— Какие грузовики, — спросил он у меня, — серые «форды»?

— Да, «форды», — ответил я.

Он повысил голос до начальственного и сказал в телефонную трубку:

— Серые грузовые «форды» с белой звездой и надписью «Эмпайр». Их около полдюжины — возможно, они направляются в Финикс, может быть, в Лос-Анджелес. Проверить регистрацию и лицензию подрядчика, а если в кузове окажется стокилограммовый джутовый мешок с рисом, не возитесь, а прямо доставьте сюда. — Пэйдж повесил трубку и покачал головой. Он сделал все, что нужно, и теперь думал о другом. — Боже мой, Военно-Морской флот. Конечно, бывали случаи, когда на самолетах «Эр-Америка» перевозили героин из Камбоджи для ЦРУ. В том деле принимали участие ребята из воздушного флота. Но, Боже мой, Военно-Морской флот! Если это правда, а похоже, что это так, я не хочу иметь к этому никакого отношения. А если нет, то и вовсе не хочу портить хорошие деловые отношения с нашими друзьями на базе из-за какой-то нелепой истории, которую ни вы, ни я не можем доказать. Дам вам совет: вы должны действовать через мою голову.

— Мы не говорим, что виноват весь Военно-Морской флот, Пэйдж. Просто там есть отдельные мерзавцы, которые этим занимаются.

— Я не знаю, куда ведут нити этого дела.

— Вы говорите, что не собираетесь этим заниматься?

— Если бы я знал, когда прибудет следующий корабль… Ну и чертовщина! — Он покачал головой, раздумывая. — Если в этом есть хоть зерно правды, вы должны подумать и о другом. Даже если они не найдут вас, то уж конечно не будут повторять операцию по плану. Они воспользуются другим портом, найдут других посредников. И наверняка постараются разыскать вас.

— Вы сказали, что нам следует о чем-то подумать, — сказала Салли.

— Да. Дело простое: если мы обнаружим, что Военно-Морской флот доставляет сюда тоннами наркотики, то вам надо обеспечить охрану. Мы можем сменить вам фамилии, выдать вам новые паспорта, предоставить дом где-нибудь в Бисмарке, штат Дакота, — там, где они вряд ли смогут вас откопать.

— Нет, — сказал я. — Меня вполне устраивает то, кем я являюсь теперь.

— Рад слышать это. Но дело в том, что партия наркотиков таких размеров стоит оптом свыше миллиарда долларов. При таких масштабах для них потратить полмиллиона на подкуп одного из моих людей — пустяк. И даже купить десять таможенников и нескольких капитанов: при таких объемах, когда один рейс может принести около полутора миллиардов, — купить десять таможенников и нескольких капитанов вполне мыслимая сделка.

— Вы не исключаете возможности, что они и вам предложат миллион?

— Такая возможность всегда существует, — невозмутимо ответил Пэйдж. — В наше время даже мелкие сошки меряют деньги чемоданами. У них так много денег, что они вполне могут одному нужному человеку отстегнуть сто шестьдесят тысяч долларов, а если их десять — вот вам и миллион шестьсот тысяч. А еще недоумевают, откуда у нас кризис. Мы завалили деньгами половину правительств и большинство криминальных боссов Южной Америки, можно биться об заклад, что это не отражено в статьях платежного бюджета. Вы знаете, что США занимают ведущее место по числу убийств, после нас только Северная Ирландия. Но у них есть хоть оправдание — идет война.

— Я извиняюсь, — сказала Салли, — что прерываю вас. Но скажите, на что из сказанного вами мы должны обратить особое внимание?

— Суть состоит в следующем. Вы уверены, что сегодня ночью видели тонны наркотиков в доке. Если это действительно так, то вам грозит серьезная опасность. Единственная причина, по которой вам удалось так легко туда проникнуть, это либо отсутствие наркотика на базе, либо то, что они занимаются этим так давно, что потеряли всякую осторожность. Но не ждите, что они станут сидеть сложа руки. Они будут искать вас и убьют, как только разыщут. Вы уверены, что не нуждаетесь в нашей защите и безопасном убежище?

— Прежде всего, на свете не существует безопасных мест, — сказал я.

— Почему ты думаешь, что будут разыскивать тебя, Форрест? Ты же расписался фамилией Бобби. Скорее всего именно его они сейчас и ищут.

— Ты собираешься позвонить ему и предупредить?

— Я не хочу разговаривать с ним. Кажется, я даже не имею ничего против того, чтобы его застрелили. Ты сам позвони ему и объясни, что сейчас ему лучше всего забиться в какую-нибудь щелку и замазать отверстие грязью.

Салли встала и направилась к двери.

— Единственный человек, за которым они сейчас охотятся, это я, — сказала она. — Я одна назвала свое настоящее имя.

Часть третья

Глава 30

На следующее утро, просматривая в аэропорту газеты Сан-Диего, я не нашел там ничего об истории с наркотиками. В вечернем выпуске «Финикс сан» об этом также ничего не сообщалось. Лежа в просторной кровати в своем номере, я взял телефонную трубку. Пожалуй, стоит попробовать.

— Можно Салли?

— Она не хочет с тобой говорить.

— Разве она уже не достаточно взрослая, чтобы перестать прятаться за папиными юбками?

— Тебе еще чертовски везет, Эверс, что я вообще разговариваю с тобой, клянусь Богом. Ты шаришь в моем столе, роешься в моих бумагах, пролез на военно-морскую базу под именем Бобби, опрокинул в море погрузчик стоимостью пятнадцать тысяч долларов и после всего этого выдвигаешь нелепейшую версию, описывая груз риса с партией наркотиков. Если бы у меня были собаки, я бы спустил их на тебя.

— Это были наркотики, Меррилл, и там повсюду твои следы.

— Да что ты говоришь? Ей-богу, ты просто сумасшедший! К тому же ты чуть не утопил мою дочь. Неужели я ошибся, назначив чертова идиота администратором команды? Наверное, это за рамками твоих интеллектуальных возможностей.

В трубке послышались спорящие голоса: Салли и Меррилла.

Затем к телефону подошла Салли.

— Как дела, Форрест? Оставь меня в покое, — сказала она в сторону. — Я в порядке. Я скучаю по тебе.

— Я тоже скучаю. Ты тогда так быстро убежала, а я не знал, куда ты девалась. Я еще час разговаривал с этим, как его, Пэйджем.

— Я испугалась. Общение с тобой не принесло мне ничего хорошего. Я решила, что нужно переключиться, — поехала в аэропорт и села на самолет. Думаю, в отцовском доме я буду в полной безопасности.

— Твой отец как будто не в духе.

— О, с ним все в порядке. Он просто думает, что ты дурак.

— В доке были наркотики. И там были служащие и грузовики фирмы «Эмпайр».

— Допустим, там были не наркотики, Форрест, а это самое вещество, предохраняющее рис от порчи. Тогда никто за нами не гонится. Ты видел наркотики — я их не видела. Ты должен признать, что теория Дяди Бена имеет свои преимущества. Ты разговаривал с Бобби?

— Я хотел прежде поговорить с тобой.

— Где ты находишься?

— Вернулся в свой отель.

— Ты позвонил мне, чтобы сообщить, что у вас хороший плавательный бассейн?

— Я хотел узнать, как у тебя дела.

— У меня все хорошо.

— Я подумал, может быть, пообедаем вместе?

— Дай мне небольшую передышку. Ты так и не сказал…

— Да, я не сказал.

— Но ты иногда думал об этом?

— Да, я иногда об этом думал, Салли. Но я не мог решиться…

— Ты боишься связать на всю жизнь свою драгоценную особу?

— Что-то в этом духе.

— Ты мог бы сказать что-нибудь более приятное. — После паузы она добавила: — Это удивительно, что мужчины не умеют говорить некоторые вещи.

— Я рад, что ты была со мной.

— Я не могла не пойти с тобой, Форрест. Если бы я располагала временем подумать, может быть, и не сделала бы этого. Но ведь это взаимно, правда? Если бы я задумала какое-нибудь безумство, бьюсь об заклад на десять долларов, что ты бы пошел за мной. Мне кажется, стоит мне дернуть за ниточку, и ты послушно следуешь моей воле.

— А иногда дергаю за ниточку я.

— Да, так оно и есть. Как у тебя дела с «Формулой-1»?

— Я всего несколько часов как приехал. Мне нужно поговорить об этом с твоим отцом.

— О Боже, поговори с ним не откладывая. Ему понадобится неделя, чтобы остыть. Немедленно приступай к делу.

— Но на какие средства? Я не могу спокойно тратить деньги, заработанные на умирающих детях и наркоманах. Ты думаешь, деньги от продажи наркотиков становятся чистыми просто потому, что ты подержишь их в руках?

— О чем ты говоришь, Форрест? Кто, черт возьми, может разобраться — откуда эти деньги? Это же Америка. Ты можешь разбогатеть или разориться в зависимости от того, с кем знаешься, что обещаешь и можешь поставить. Ты знаком со множеством людей и получаешь финансовую поддержку. Какого черта ты ждешь? Если бы каждый в Америке беспокоился по поводу того, насколько чист полученный им доллар, то эта страна давно бы захирела и погибла. Кроме того, ты единственный, кто считает, будто в доке были наркотики. И даже если они и были, мой отец ничего не знал об этом. Почему ты не поговоришь с Бобби?

— Ты все твердишь — поговори с Бобби. А между тем еще несколько дней назад ты плевалась, как бешеная пума, когда я сказал, что собираюсь проговорить с ним.

— Да, я была тогда взбешена. Но теперь я немного успокоилась. Я больше не хочу убивать его, я просто хочу причинить ему физический ущерб.

— А как насчет того, чтобы нанести ущерб хорошему обеду?

— Я не знаю, Форрест. Позвони мне через месяц-другой.

— Мне казалось, что мы были близки.

— Да, были, но я как-то утратила к этому вкус.

Она все время держала камень за пазухой и только выжидала момента, чтобы его бросить. Я попрощался, повесил трубку и растянулся на кровати, глядя в потолок.

Если ты так тоскуешь по ком-то, что у тебя ноют кости, есть два верных средства избавиться от этого. Можно постоянно взращивать и лелеять эту боль, держать ее при себе, как подушку, и стараться найти утешение, чувствуя, как она ворочается у тебя внутри. Ты еще помнишь ее прикосновения и поцелуи, но постарайся получить наслаждение от этой боли. Но можно просто предоставить боли утихнуть самой. Не нужно никаких усилий — лежи себе и разглядывай трещины на потолке. И считай до десяти, прежде чем подумать о ней снова.

Я снял телефонную трубку и набрал номер Пэйджа. Я подумал, что, может быть, они разыскали грузовики и он подтвердит, что я ничего не выдумал.

— Да, — послышался мужской голос-тенор с выговором юго-западных штатов.

— Говорит Форрест Эверс. Могу я поговорить с Мэйтлендом Пэйджем?

— Его здесь нет.

— Когда удобнее позвонить?

— Его вообще здесь нет. Он переведен в другое место.

— Куда же? Как мне с ним связаться?

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Эверс. Форрест Эверс. Я был вчера ночью у Пэйджа и разговаривал с ним в конференц-зале.

— А, говорили с ним? О чем же?

— Вы не подскажете, как с ним связаться?

— Мы не даем такой информации. Вы можете сказать мне.

Я повесил трубку.

Они, конечно, засекли мой звонок. У них, разумеется, есть телефон отеля «Аризона Билтмор». Пэйджу звонили сотни людей. Но они знают мое имя, где я живу, им нетрудно выйти на меня. А может, я уже совсем спятил. Небольшая порция силикагеля вызывает у меня галлюцинации.

В памяти всплывает образ Салли — вот она отбрасывает волосы с лица и, склонив голову, улыбается мне своей лукавой улыбкой.

Я позвонил Бобби.

— А, Форрест, дружище, — сказал он. — Как чувствуешь себя? И где, черт побери, ты пропадаешь? У меня много новостей — я делаю успехи. Когда мы встретимся? Какие у тебя планы? Может быть, встретимся сегодня вечером в ресторане «Дюран»?

— Значит, ты ничего не знаешь?

— О чем не знаю? Что у Папы Римского есть груди? Расскажи мне.

— Нечего особенно рассказывать, Бобби. Я назвался твоим именем, чтобы проникнуть в доки Военно-Морского флота в Сан-Диего, увидел там грузовики фирмы «Эмпайр», которые разгружали наркотики в таком количестве, что ими можно было бы засыпать до краев Голливудскую впадину.

— Что это ты мне рассказываешь?

— Может быть, мы найдем для ужина какое-нибудь местечко поукромнее?

— Ты воспользовался моим именем, чтобы пробраться на военно-морскую базу? Ну, Господи, ты даешь, Эверс.

— Ты хочешь сказать, что ничего не слышал об этом?

— Я вообще ничего не знаю, что ты натворил на этот раз и чего ты, собственно, добиваешься. Но у меня такое ощущение, что ты опять готовишь мне какую-то пакость, а это мне совсем не нравится. Где ты находишься?

— Как раз сейчас я переезжаю в другой отель.

— Почему бы тебе не заехать ко мне по дороге? Ты уже бывал у меня и легко найдешь мой офис. Не знаю, насколько укромное это место, во всяком случае, оно безопасно.

— Я буду у тебя в течение часа, Бобби.


А в это время мне все вспоминалось, как мы с Салли шли по улице, и она слегка царапала мне спину ногтями; как мы целовались на больничной койке и покачивались на приливной волне. «Позвони мне через месяц-два», — сказала она.

Больше не буду думать о Салли — совсем не буду, — и это совсем не трудно. Мне не понадобится даже прилагать усилий, чтобы перестать думать о ней. А между тем мне все грезились ее длинные стройные ноги.

Глава 31

Бобби медленно прохаживался по ковру, занимавшему в его офисе почти пол-акра, время от времени проводя рукой по столу зеленого мрамора, останавливаясь возле зеленой мраморной конторки, на которой не было никаких бумаг. Помимо столов, в его офисе находилась гнутая, вишневого цвета мебель, обитая желтой кожей.

На экране встроенного в книжный шкаф телевизора демонстрировались тренировочные спортивные игры. Звук был приглушен. Стены по обе стороны дверного проема были отделаны розовым деревом. По краям ковра закручивались листы фигурного стекла, а внизу поблескивали и мигали огни ночного Финикса. Благодаря искусной работе декоратора свет с потолка падал на изваяние из слоновой кости обнаженной женщины, которая лежала на кушетке, подняв колени и широко раскинув руки.

— Это викторианский стиль, — сказал Бобби, поглаживая рукой по выпуклому молочно-белому животу. — Продавец сказал, это из аристократического клуба в Лондоне, но я думаю, скорее из какого-то публичного дома.

Несмотря на мешки под глазами и слегка покрасневшие веки, Бобби выглядел в общем неплохо.

— Классный офис для рядового провинциального адвоката, — сказал я, стоя в дверях.

— Не думаю, что меня можно отнести к числу рядовых адвокатов, — возразил Бобби с кривой улыбкой на губах, как игрок, прикупивший двух тузов к двум уже имеющимся на руках. — Но ты прав — это действительно неплохой офис. Я здесь как владетельный князь в башне своего замка в средневековом итальянском городе.

Он расхаживал по комнате с видом капитана местной команды, словно дожидаясь нужного момента, чтобы вступить в игру. На нем были мягкие темно-красные мокасины с желтыми носками и белые льняные брюки.

В вырезе желтого кашемирового свитера в завитках белокурых волос виднелась изысканная золотая цепочка. Блестящие голубые глаза глядели из-под шапки нарочито небрежно зачесанных волос, как будто растрепанных горным ветром.

— В погожий день, — сказал он, — мне кажется, что я могу отсюда обозревать весь мир.

Бобби присел на желтый диванчик, достал сигарету из серебряного портсигара, но передумал закуривать и снова встал:

— Говорят, внешний вид офиса характеризует его владельца. Должен признаться, лично я чувствовал бы себя значительно лучше, если бы все нижние этажи были заняты арендаторами. Цены в этом проклятом небоскребе так высоки, что разорят любого нормального человека. Сейчас время коктейля — не хочешь ли выпить?

— Нет, благодарю, Бобби, не хочу задерживать тебя.

— Не беспокойся об этом, Форрест, — сказал он, взяв большой бокал из бара в шкафу и открывая дверцу маленького встроенного холодильника. Повернувшись, он спросил: — Откуда, черт возьми, у тебя такое имя — Форрест?

В бокале зазвенели кубики льда.

— Моя мать родом из этих мест. А отец был англичанин. Матери казалось, что это имя звучит по-английски, а все английское представлялось ей романтичным.

— Она ошибалась по всем статьям, не так ли? — Бобби нарезал лимон на маленькой доске, откупорил бутылку джина и разлил по стаканам. — Я очень удручен, Форрест, правда, чрезвычайно удручен.

— Мне тяжело слышать это, Бобби. Ты что — не получил свою долю барыша от груза наркотиков? — Я сел в желтое, как яичный желток, кожаное кресло, выглядевшее совсем новым.

— Об этом не беспокойся и не думай. Выкинь это из головы, Форрест. С этим у нас все в порядке. — Он широко улыбнулся мне, как умел улыбаться только Бобби. — Меня удручает другое — я вложил много времени и труда в организацию команды «Формулы-1». Набросал программу, составил смету, подыскал спонсоров. И все это, как ты понимаешь, не по доброте сердечной. Думаю, дело пойдет, и я охотно займусь им. Но ты, видно, хочешь все испортить.

— Нет никакой команды, Бобби. Я не знаю, что ты подразумеваешь под командой «Формулы-1». Может быть, ты думаешь, что речь идет об игрушке, которой ты смог бы забавляться в свободное время? Единственный способ создать команду «Формулы-1» — это победа в международном чемпионате. Но я не намерен заниматься этим с тобой. В отношении тебя у меня лишь одно желание — пригвоздить твою шкуру к стене.

Бобби сделал глоток, смакуя, затем еще глотнул.

— Не будь таким агрессивным, Форрест, для этого нет никаких причин. Выслушай меня. Разумеется, я тоже не прочь выиграть гонки, но должен тебе сказать, что победа на гонках — это еще не все. Ты, наверное, считаешь себя незаменимым. Но это все Меррилл — он уговорил меня принять твою кандидатуру, так как считает, что твое имя придаст нам некую респектабельность. Меррилл очень любит это слово — «респектабельность». Подойди-ка сюда на минуту.

Бобби подозвал меня к большой стеклянной стене, откуда открывался вид на город.

— Видишь там, на северо-западе, небольшое зарево? — Вдали, на фоне черной пустыни, на темном небе виднелись последние проблески заката.

— Нет, — сказал я. — Не вижу ничего.

— Потому что нужно знать, куда смотреть. Кроме того, еще недостаточно темно. Однако можешь поверить мне на слово — ночью там виден Лас-Вегас, до которого отсюда триста миль, — сказал Бобби. — Это очень полезный для нас город. Ты что-нибудь знаешь про закон о Декларации? Каждый раз, когда какой-нибудь банк осуществляет операцию в сумме свыше двадцати тысяч долларов, он должен подать декларацию в федеральное управление. Но казино — это не банки, и в федеральном управлении понимают, что, если бы игорные дома докладывали о каждой ставке свыше двадцати тысяч долларов, Вашингтон был бы погребен под слоем бумаги в десять футов. Поэтому игорные дома не заявляют об индивидуальных сделках.

Бобби подошел к холодильнику, чтобы взять еще порцию льда. Он пригубил джин с тоником, посмаковал его.

— Слушай, что я придумал. Я связался с самым крупным в Вегасе казино «Кондор» и договорился, что он будет одним из наших спонсоров. Имей в виду, менеджеры «Кондора» умеют пускать деньги в оборот. Это идеально подходит к деятельности такого предприятия, как команда «Формулы-1».

— Ну, Бобби, — сказал я, — всякий, кто имеет доступ к спутниковой системе связи, может пускать в оборот деньги.

— Таким образом, я заполучил спонсора, готового вложить в наше дело еще десять миллионов долларов и принять в нем непосредственное участие: организовать для своих крупных клиентов поездки на гонки, рекламировать их в своих казино и так далее. Все это выгодно и для них самих: они могут объявить на весь мир, какое прекрасное заведение — казино «Кондор», где так приятно транжирить деньги. Все это с лихвой окупит их деятельность в качестве наших спонсоров. И, да благослови Господь их черные сердца, они будут нашими банкирами!

Он сделал большой глоток и помешал лед в бокале, гордо поглядывая на меня.

— За определенный процент, — сказал я.

— Разумеется, за процент. А разве существуют банки, которые не взимают проценты?

— Я думал, что деньги — это не проблема.

— Да, действительно, деньги — не проблема. Главное — пустить их в оборот и вложить в спутниковую расчетную систему так, чтобы это было не замечено федеральными чиновниками, а сделать это теперь значительно труднее, чем было раньше — до создания общей системы учета. С тех пор как существует этот проклятый банк данных системы учета, федеральные чиновники гораздо более жестко контролируют движение самих денег и тех, кто приводит их в движение. Похоже, что им это доставляет удовольствие, в отличие от нас.

— Ты хочешь сказать, что собираешься пользоваться командой «Формулы-1», чтобы отмывать грязные деньги?

— О Господи Боже мой, — сказал он, возвращаясь к столу. — Я могу для этого воспользоваться сотнями способами. Ты управляешь автомобилями, а я управляю движением денег. Помнишь, я говорил тебе, что тебя ждут неприятности?

— Это было, когда ты собирался начать против меня процесс.

— А я и сейчас не отказался от этого намерения. Я еще устрою тебе судебное дело. Просто я отложил это на время. Но я хочу, чтобы ты понял, как глубоко ты увяз. Тебе кажется, что ты разнюхал что-то в Сан-Диего. Но знаешь ли, Форрест, — все это не стоит ломаного гроша. Я тут позвонил кое-кому — никто не придает этому значения. Ты можешь снова обратиться в отдел борьбы с наркотиками, если тебе так хочется. Они будут выслушивать тебя, потому что единственное, что им остается, — это слушать. Отдел борьбы с наркотиками может попасть на военно-морскую базу только с разрешения флота. Теперь ты меня понимаешь? Мы обладаем всем — властью, — он поднял палец, — влиянием, — поднял другой, — и, наконец, быстротой действия. — Он поднял и показал мне три пальца. — Нам так же просто сменить компанию и сеть распределения, как щелкнуть выключателем. Впрочем, если тебе хочется раззвонить об этом на весь белый свет — валяй, действуй. Кто обратит на тебя внимание? В наши дни нет человека, который бы не имел дела с дилером. А продавец наркотиков ныне — неотъемлемая часть современного общества. Но мало того, что тебя никто не станет слушать, — не пройдет и недели, как ты будешь трупом. И ты был бы им уже сейчас, если бы Меррилл не заступился за тебя. Так что, Форрест, продолжай в том же духе. Встань на задние лапы и вой на весь мир. Это ничего не изменит — ты все равно умрешь. Не знаю как: в автомобильной катастрофе, где тебе снесет голову, от сердечного приступа или пищевого отравления. Пусть это будет для тебя сюрпризом. У тебя нет иного выбора, если будешь продолжать упрямиться. Хотя я могу тебе, Форрест, дать шанс.

— Знаешь, Бобби, угрозами от меня ничего не добьешься.

— Ты можешь поступать, как тебе угодно. Я вовсе не угрожаю, я просто предостерегаю тебя — таковы факты. Повторяю: ты можешь распрощаться с белым светом или… — Он развел руками, не договорив фразы.

— Или что?

— Или вступить в игру вместе с нами. Тебе не обязательно участвовать в ней, ты только организуй команду «Формулы-1». А денежной стороной буду ведать я.

— Меня это не интересует.

— Может быть, ты все еще не понимаешь, о чем я тебе толкую. С одной стороны, ты можешь иметь большие деньги, положить их в банк, в карман, куда хочешь. Ты можешь создать свою команду «Формулы-1». И если не испортишь дела, будешь уважаем и богат. Конечно, мы можем подыскать другого менеджера для команды. А ты это теперь уже знаешь. И знаешь также, что тебе не миновать смерти, если кому-нибудь расскажешь об этом. Конечно, неприятно все время находиться под таким нажимом, но ты скоро привыкнешь.

Бобби отошел к книжному шкафу посмотреть итоги состязаний, появившиеся на экране телевизора.

— Ты знаешь, я доволен, что теперь ты знаешь, с чем столкнулся, — это заставит тебя быть осторожнее и обеспечит лояльность. Такова жизнь в Финиксе, приятель. Это мы придумали крах сберегательных и кредитных банков, и никто об этом не догадался. Здесь считается престижным заниматься созидательным финансовым бизнесом. Посмотри на это здание, в котором ты находишься. Мы здесь строим будущее Америки. И ты, Форрест, можешь ухватить кусок этого пирога, пока он сам идет к тебе в руки, в другой раз такой возможности может и не быть.

— Значит, ты уже привык к этому?

— Привык? Друг мой, я наслаждаюсь этим. — Он раскинул руки, как будто намеревался обнять весь город, блистающий огнями в темноте там, внизу. Льдинки позвякивали у него в стакане. — Ну же, решай, Форрест. Хочешь наслаждаться прелестями жизни или же предпочитаешь взлететь на воздух, чтобы твоя голова валялась в сточной канаве?

— Скажи мне, Бобби, как ты смог привыкнуть к мысли, что можно выбить мозги человеку за то, что он не то сказал, или потому, что у его жены есть двоюдродный брат, который хочет отнять у тебя работу? Это как-то не сочетается с понятием этики.

— Нет никакой этики, Форрест. Положение человека определяется исключительно тем, какие услуги он оказывает друзьям и чем они отвечают ему. Поддерживай баланс в свою пользу — вот и все, очень просто.

— А как тебе удается примириться с тем, что четырнадцатилетняя наркоманка рожает умственно неполноценного ребенка, и это по твоей вине — из-за наркотиков, которыми ты торгуешь, чтобы иметь возможность лишний раз выпить?

— О, ради Бога, брось эти моралистические лекции, Форрест. Никто ведь никого не принуждает. Если не снабдим их наркотиками мы, это с удовольствием сделают другие. А если ребята не получат наркотики, они найдут себе что-ни-будь другое.

— А как это ты додумался взорвать человека в его автомобиле?

Бобби поставил стакан, взглянул на меня, а затем опустился на свой желтый диван.

— О Боже, Форрест, ты действительно не понимаешь самых элементарных вещей. Я так же не причастен к этому, как и ты. — Он встал, подошел к столу и сел в свое импозантное кожаное вращающееся кресло. Затем поставил пустой стакан на зеленую мраморную доску стола, наклонился над ним, положив на него сильные, поросшие рыжеватыми волосами руки. — Тебе не приходило в голову, что в наших характерах есть что-то общее? Я думаю, ты занялся автомобильными гонками не только ради того, чтобы иметь какую-то работу. Я мог бы быть простым юристом в какой-нибудь захудалой корпорации, а ты — заурядным теннисистом. Но вспомни о той буре чувств, которая охватывает тебя, когда ты мчишься по самому краю и лишь мгновение отделяет тебя от катастрофы. Ты понимаешь, о чем я хочу сказать, — мне хорошо знакомо это ощущение. Однако давай что-нибудь съедим.

— Бобби, — сказал я, — я рад бы разделить с тобой трапезу, но я обещал Салли повести ее поужинать.

— Ты сукин сын! — объявил он.


По дороге в отель я зашел в бар и позвонил Салли.

— Форрест, — сказала она, — я думала, что ты хоть на время оставишь меня в покое.

— Я просто хотел услышать твой голос и узнать, как у тебя дела. Не могу ли я чем-нибудь помочь тебе?

— Я рада слышать твой голос, Форрест, потому что я тоже думала о тебе, и я хотела бы попросить тебя об одолжении.

— Что я должен сделать?

— Отстань от меня.

Глава 32

В детстве, когда мы жили в Норфолке, в холодной Восточной Англии, мать, бывало, говорила мне: «Встань на вершине холма в ясную ночь, — и пусть твой разум остынет и успокоится. И тогда, пока весь остальной мир погружен в сон, ты увидишь, как движутся звезды».

Я всегда думал, что она выдумывала. В холодном Норфолке не было холмов.

Моя мама, мой ушедший друг! Мы так никогда близко и не узнали друг друга, никогда не жили вместе достаточно долго, чтобы стать друзьями, пока я был маленьким. А когда вырос, был слишком занят — гонял свой автомобиль «Формулы-3» по всей Европе. Ее темперамент уроженки Дикого Запада был чужд нравам Англии. Сельские аристократы Норфолка в ее присутствии поджимали губы, как будто боялись, что она вдруг выхватит шестизарядный револьвер. За глаза ее называли грубиянкой. Ее рассказы и развевающиеся рыжие волосы вызывали у них чувство неловкости и тревоги. Я слышал вздох облегчения, когда она выходила из комнаты.

Но теперь, стоя на вершине голого холма, на ее земле, я понял, что она была права, когда говорила о звездах. Они, одна за другой, возникали на востоке, и их бесчисленные скопления перемещались у меня над головой. На небе, раскинувшемся над пустыней, не было луны, не было никакого светила, которое могло бы помочь — обнаружить присутствие другого живого существа. Здесь не было автомобилей и домов. На горизонте вырисовывались зубчатые очертания горных цепей, подчеркивающие кривизну земли, царила ночная тьма, и были видны мириады звезд, плавно скользивших по небу, по мере вращения земли у меня под ногами.

Земля и звезды двигались со скоростью света, а я застыл в неподвижности. Не переключился на самую малую скорость, а совсем застыл. Я вспоминал, каким я был три недели тому назад, выряженный в пупырчатые сапоги и ковбойский костюм. Великан на просторной земле, стремительно движущийся к своей цели. Сейчас в этой роли выступает Форрест Эверс, бывшая знаменитость, бывшая звезда «Формулы-1». Покажи же публике свой ковбойский шейный платок, Форрест. Пройдись в своих классных сапогах из страусовой кожи, подражая походке ковбоя. Покажи всем, как ты танцуешь под аккомпанемент выстрелов из настоящего шестизарядного револьвера.

Ближайший холм был собственностью моей матери и ее подарком мне. Но теперь он больше мне не принадлежит. Я потерял его и не смогу больше вернуть обратно.

А Салли не желает со мной разговаривать!

Черт побери, а я ведь думал, что знаю ее, знаю, чего она хочет, на что надеется. Я думал, что, подобно персонажу из ковбойских фильмов, возникну здесь на фоне сияющего неба Запада верхом на белом коне — и счастливый финал мне обеспечен. Я думал, что мы с Салли вытесаны из одной глыбы, и что чувство нашей близости возникло задолго до того, как мы родились.

Как я глубоко ошибался!

А список моих заблуждений можно продолжить. «Команда Формулы-1» — еще одна злая шутка, которую сыграли со мной. Ее ведь на самом деле даже не существует. Единственное, чего я добился, так это раздразнил акул. Я обнаружил крупную партию наркотиков в Сан-Диего, и никто даже не удосужился проверить это. Или, может, они проверили и обнаружили только кучу плохо упакованного силикагеля?

Вот такие здесь танцы! И я сделал еще только первое па.

Это была тяжелая неделя для человека, который привык мчаться по гоночному треку со скоростью сто семьдесят пять миль в час, который считал, что добивается успеха, оставляя всех позади.

Я выждал еще три дня после разговоров с Бобби в его офисе и с Салли по телефону, когда она велела мне отстать от нее.

Как я уже говорил, в первый день в газетах «Финикс сан» и «Сан-Диего рипортер» не было никакой информации о скандале с наркотиками на военно-морской базе. Решительно ни, чего, ни слова. Но ведь в действительности все это было. Но кто я такой? С точки зрения звезды в небе — ничто, вроде букашки на кактусе. Если хотите получить настоящее представление о своих размерах во Вселенной, встаньте на вершину холма на рассвете и понаблюдайте, как движутся звезды, проплывая над вашим крошечным бренным телом. Может быть, тогда вы уясните подлинные пропорции.

Три дня я провел в прогулках, пробежках, упражняясь на спортивных снарядах. Так и не обнаружив в газетах никаких сообщений о крупном скандале с наркотиками, я позвонил Кларенсу Хармону — полицейскому из Финикса.

— Похоже, никто так и не заинтересовался моей находкой в доках Сан-Диего.

— Эверс, — сказал он, — ради Бога, чего вы ждете от меня? Если хотите моего совета, то раз и навсегда забудьте об этом. Пусть этим занимаются профессионалы. Я провинциальный полицейский и пытаюсь только удержать свою задницу и задницы своих ближних над поверхностью земли.

— Это похоже на работу землекопа.

— Я говорю вам это независимо от того, что я сам думаю об этой истории. В любом случае, я не могу вам ничем помочь. Это дело лежит за пределами моей юрисдикции.

— Барнс думал иначе.

— Да, возможно, Барнс думал иначе. И может быть, именно поэтому они взорвали его. Мы арестовали этого подонка, который подложил динамит под машину Барнса, и он теперь сидит, ожидая суда. Большего я сделать не могу.

— С кем еще из отдела борьбы с наркотиками я мог бы поговорить?

— Вы уже говорили с ними. Если у вас есть еще что-нибудь, они выслушают вас. Но, так или иначе, ничего вам не скажут.

Они не выдают никакой информации, а только проверяют ее. Послушайте, Эверс, если вы не удовлетворены тем, что отдел борьбы с наркотиками находится в ведении Министерства юстиции, вы можете написать Генеральному прокурору — не знаю, кто сейчас занимает этот пост. Изложите ему все — время, даты, имена, и кто знает, может быть, через полгода к вам постучится чиновник прокуратуры и начнет снова расспрашивать вас о всяких подробностях этого дела. Но все это вне пределов моей компетенции.

Я слышал по телефону, как он ерзает в своем кресле, постепенно горячась.

— Да, я тут подумал — вы совершенно правы насчет работы землекопа, я разгребаю лопатой дерьмо, когда марихуана, кокаин, героин и прочие наркотики прибывают в Финикс. А вообще-то я просто старомодный коп, который помогает старушкам перейти улицу. Во всяком случае, мой совет вам, Эверс, — забудьте все, что видели, и уезжайте домой.

Я выждал еще один день — еще один день плаванья в бассейне, пробежек, приседаний, отжиманий и сорокапятиминутных сеансов самоистязаний, которые применяются в швейцарской армии. Еще один день трехразового питания, чтения газет и расходов на сумму триста двадцать пять долларов за номер плюс налог за удовольствие прожить еще день в отеле «Аризона Билтмор».

На утро шестого дня этой черной недели я поступил так, как всегда поступают в наше время спортсмены, когда им нечего делать, — я созвал пресс-конференцию. Прежде всего я позвонил Мерриллу Каване, чтобы прозондировать — намерен ли он принять в ней участие.

— Бог мой, — сказал он, — ты ведь еще не подыскал гонщиков, дизайнера, руководителя команды, спонсоров, гоночные машины — решительно никого и ничего. Единственное, что ты получил, — это пять миллионов моих денег. Ради чего же, спрашивается, созываешь пресс-конференцию?

— Ради того, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, Меррилл. Чтобы весь мир узнал, кто мы такие, еще до того, как постучимся к ним в дверь. Если у тебя серьезные намерения относительно создания в Финиксе команды «Формулы-1», то чем раньше мы заявим о себе, тем лучше.

— Бобби говорил с тобой? Он говорил с тобой доверительно? — Голос у Меррилла был усталый и хриплый.

— Бобби изложил все в белых и черных красках — он высказался весьма ясно.

— Он сказал, как я спас тебя?

— Он не сказал мне, как ты это сделал, но в общем рассказал. В том смысле, что если бы не ты, меня уже не было бы в живых.

— Это точно.

— Спасибо тебе.

— Рад был помочь. Но не жди, что я сделаю это еще раз.

— Можешь ты пригласить кого-нибудь из журналистов?

— Где ты собираешься устраивать это сборище?

— А что, если в офисе у Бобби?

— Бобби не согласится — они испачкают ему ковер.

— Он может потом отдать его в чистку. Скажи ему, что мы намерены назначить пресс-конференцию на завтра и что мы хотим на ней обнародовать важную информацию.

— Я поручу своим рекламным агентам подготовить все, — сказал Меррилл.

— Передавай Салли привет, — сказал я, но он уже повесил трубку.

Итак, на следующий день к нам пожаловали два местных спортивных журналиста: один — молодой, лет двадцати, с серым цветом лица, казавшийся лишенным шеи и плеч. Он сидел, сгорбившись в кресле, держа в зубах сигарету, посыпая пеплом ковер и не обращая на это никакого внимания. Другой — длинноволосый, старый и долговязый, бывший баскетболист. Он держался прямо, с высоко поднятым подбородком, и часто зевал, обнажая желтые зубы.

Были представлены также две местные телевизионные станции. Представители каждой из них притащили яркие софиты на треногах, которые светили нам прямо в глаза, все время заставляя щуриться. Пришли также внештатный корреспондент «Таймс» и репортер «Юнайтед пресс» по дальнему западу, который случайно оказался в Финиксе в поисках материала для статьи о хранении запасов воды. Всего набралось человек двенадцать, с учетом телеоператоров и звукорежиссеров. Это, конечно, был не президентский уровень, но в общем достаточно.

Мы втроем сидели плечом к плечу за зеленым мраморным столом — Бобби слева от меня, Меррилл — справа. Меррилл представил «великого гонщика» Форреста Эверса, «победителя в шести „Гран-при“ „Формулы-1“». В действительности я выиграл всего четыре «Гран-при», но был явно неподходящий момент, чтобы поправлять его. «Человек, поистине преданный спорту», — сказал Меррилл.

Репортеры глазели на нас без особого интереса, направив свои карманные магнитофоны на оратора, сидевшего в углу комнаты. Они проявляли явное нетерпение. Мы пообещали им бесплатный ленч, и они то и дело косились через плечо на бутылки шампанского во льду и холодных омаров на серебряных тарелках, поглядывая на часы. Долго ли еще эти болтуны будут распространяться?

— Я буду краток, — сказал наконец я. — Сожалею, что не подготовили вам пресс-релиз. Мы сделаем это, как только получим первую машину.

Они смотрели на меня, как золотые рыбки в аквариуме. Возможно, я должен объяснить им, что это только шутка. «Шутка», — сказал я. На меня опять выпялились рыбьи глаза. Гонки «Формулы-1» в их представлении располагались где-то между игрой в крикет в колледже и стрельбой из лука. Я взял отпечатанный на машинке текст доклада, согласованный с Мерриллом и Бобби, и начал читать.

— Расположенный на пересечении финансовых, культурных и географических потоков нового Юго-Запада… — читал я. Вставить «культурных» предложил Меррилл. «Вставь „культурных“, — сказал он. — Это придаст тексту высокий класс». — …Финикс удерживает ведущие позиции в области корпоративных и частных финансов, а также в области рекреационного дела. — Глаза слушателей продолжали блуждать где-то в просторах неба за окном. Неужели я действительно согласился зачитать эту муть? Бобби и Меррилл сражались за каждое слово. А я бы согласился прочесть даже меню пиццерии, лишь бы они были довольны.

Я продолжал свою занудную речь. Это было официальное выражение предпринимательского энтузиазма. Мне хотелось, чтобы слушатели совсем отупели от скуки. Доклад должен был завершиться таким заявлением: «В качестве наглядного доказательства лидерства в области рекреационной промышленности и высокой технологии я с огромным удовольствием провозглашаю сегодня создание первой американской команды „Формулы-1“ — команды Финикса».

Но я произнес это несколько иначе. Я сказал следующее: «В качестве наглядного доказательства лидерства Финикса в области рекреационной промышленности и высокой технологии и его важного положения на перекрестке дорог международного наркобизнеса я с огромным удовольствием провозглашаю сегодня создание первой американской команды „Формулы-1“ — команды Финикса, полностью финансируемой нашим местным бизнесом наркотиков».

Бобби и Меррилл вначале, видно, не поверили собственным ушам; после небольшой паузы они бросились к микрофону. Но я крепко держал его в руках и не собирался отдавать. Аудитория уже не смотрела на меня рыбьими глазами — я завладел вниманием публики, они слушали раскрыв рты.

— Поскольку это здание и несколько новых зданий под офисы построены на деньги местной промышленности наркотиков, — продолжал я, — мы полагаем, настало время деятелям наркобизнеса Финикса создать свою собственную команду «Формулы-1».

Меррилл выдернул шнур микрофона из розетки.

— Простите за вмешательство, джентльмены, но мы не разделяем чувства юмора мистера Эверса.

Я продолжал говорить без микрофона.

— Последняя партия наркотиков, принадлежащая мистеру Каване и мистеру Робертсу, прибыла на корабле «Командор Мелвин Форбс» и выгружена в доке номер 17 военно-морской базы Сан-Диего. Теперь ожидается новая партия. — И, опираясь на расписание грузовых судов, почерпнутое из местных газет, я наудачу заявил: — Эта новая партия должна прибыть на судне «Александр Гамильтон».

В этот момент Бобби схватил меня за горло, и мне пришлось на минуту прервать свою речь, чтобы нанести ему резкий удар локтем в грудь. Он, задыхаясь, отлетел к стене.

— Последний порт приписки — Панама-Сити-Панама. Корабль прибывает в доки военно-морской базы США в Сан-Диего примерно через двадцать минут.

У меня за спиной Меррилл кричал:

— Прекрати это, черт побери!

Но два репортера уже выбегали из комнаты. Обычно в таких случаях они оставались на выпивку и омаров, но сообщение о том, что судно прибывает через двадцать минут, заставило их поторопиться. Телевизионщики отчаянно работали своими камерами — они снимали Бобби, который лежал на полу, хрипло дыша. Он швырнул в меня пепельницу.

Остаток дня и весь вечер я посвятил просмотру газет и телевизионных новостей… Меня совсем не удивило, что в новостях почти не было упоминаний о пресс-конференции. Видно, решили, что просто какой-то наркоман устроил скандал, чтобы попасть на экран телевизора и стать на минуту знаменитым. Может быть, если бы они нашли что-нибудь на борту «Александра Гамильтона», это помогло бы делу. Если они там вообще искали. Никогда не стреляй наобум, говорила моя мама. Если стреляешь, то стреляй наверняка.

В последний день этой черной недели поступили кое-какие сообщения. Билл Платти звонил от «Фалкон моторе», сказал, что не знает, что я хочу доказать, но лично он и «Фалкон моторе» не желают иметь со мной никаких дел. Позвонил и некто, не пожелавший назваться, заявивший, что он из отдела борьбы с наркотиками и что я будто бы провалил какую-то их чрезвычайно важную операцию. Какого, дескать, черта я вмешиваюсь в правительственное расследование. Такова сущность морали. Если вы оказались свидетелем преступления, сообщите властям, и пусть они этим занимаются, это их работа. Так, в один прекрасный день Норьега оказывается дружественным дельцом от наркобизнеса, закадычным приятелем Буша и ЦРУ. А на следующий день они могут сровнять город Панама-Сити с землей, чтобы только поймать его.

В общем эта неделя оказалась неделей тревог и волнений, которые в конечном счете ни к чему не привели.

Когда солнце стало клониться к закату, я отправился к моей земле и взобрался на самый высокий холм, какой смог найти.

Вопреки обещанию Бобби, что я не проживу и суток, я могу теперь заявить вам, что, когда вы стоите на верхушке холма в часы перед рассветом и смотрите на звезды, вы можете не только наблюдать, как они движутся по небосводу, но и заметить, как они исчезают. А на их место поднимается солнце и озаряет огнем все небо.

Глава 33

Ничто так хорошо не прочищает мозги, как душ. Он иголочками покалывает кожу головы, промывая мозговые извилины. Если нельзя преодолеть обстоятельства, то черт с ними.

Распахни занавески и помаши рукой на прощанье женам деловых людей, которые прогуливаются на лужайке в своих бикини. Может быть, кто-то из них улыбнется в ответ мужчине, который машет им белым махровым полотенцем. Пусть солнце Аризоны палит сквозь стеклянную дверь балкона, пусть накаляется ковер — не страшно, кондиционер управится с этим. Энергетическая сеть страны не пострадает оттого, что Эверс установит регулятор кондиционера на полную мощность. Никто не придает этому значения, а мне-то чего беспокоиться?

Я собирался сделать единственное хорошее дело с тех пор, как приехал сюда, — прогуляться. «Негативное намерение» — как сказали бы социологи. «Если вам чего-нибудь сильно хочется, уходите прочь от этого искушения, и вы увидите, как оно само будет преследовать вас».

Мне нужна была Салли, и я хотел получить обратно свою землю; но и в том и в другом случае я решительно ничего не мог поделать. Я сяду на ближайший самолет, отправляющийся в Лондон, чтобы оказаться подальше от этого рая строительного бума. Я вернусь назад к презренным коробкам Лондона, с его грязными от дождя улицами, слякотью, пачкающей ботинки, и стайками уличных ребятишек, выпрашивающих у прохожих мелочь на пропитание. И все же это гораздо более привлекательный город, чем Финикс, — возрождающийся, подобно птице Феникс, правда не из пепла, а из песка.

Салли ругает серое небо Лондона, различия между классами, ругает его стиль жизни и предубеждения. Интересно, как она отреагирует, если я вручу ей билет до Хитроу?

Я искупался, позавтракал, снова искупался и начал упаковывать свои вещи, как вдруг в комнате раздался телефонный звонок. В это время я размышлял над тем, что я, по сути дела, никогда не владел своей землей и, следовательно, не мог ее потерять. Впрочем, пусть юрист Джудит изыскивает способы вернуть мне права на землю. Я могу заложить в ипотеку оставшуюся половину участка, чтобы выплатить ей гонорар за юридические услуги. Если же я не смогу отсудить другую половину, то мне вообще не нужно ничего. Снова зазвонил телефон.

— Привет, Форрест, — раздался голос Салли.

— Я думал, ты больше не хочешь иметь со мной дела.

— Я передумала.

— Судя по голосу, у тебя что-то не ладно. — Голос у нее был хриплый и прерывистый.

— Да, мне совсем плохо. Кажется, я умираю.

— Где ты сейчас?

— У Бобби. Он чем-то опоил меня.

— Он там?

— Где-то здесь. Я, кажется, была без сознания.

— Я приеду через десять минут.

— Будь осторожен, Форрест. Он тут все говорил о тебе, что ты его заложил. Думаю, он будет не очень рад тебе.

Дом, в котором жил Бобби, был расположен на склоне Верблюжьей горы. Если бы я гнал машину как безумный, проскакивал на красный и ехал по улицам на предельной скорости, я мог бы сэкономить целую минуту, а может быть, даже и две. Но в центре города было много полицейских машин, которые увязались бы за мной. Копы любят патрулировать богатые кварталы. Там обычно ничего не происходит, зато можно сорвать хорошие штрафы. Так что появление несущегося со скоростью девяносто миль старого «бьюика» возле торгового центра «Билтмор-Плаза» внесло бы немалый элемент развлечения в скучные будни полицейских. Конечно, может быть, было бы даже неплохо привести за собой к дому Бобби целый полицейский эскорт, но я сильно сомневался в том, что меня не заберут раньше. Уж коли ты с самого начала испортил отношения с хранителями общественного порядка, то потом нелегко убедить их в том, что ты законопослушный гражданин. Итак, я ехать на скорости семьдесят пять миль между светофорами, предел — восемьдесят пять. И только иногда доводил до девяноста. В одном месте красный свет зажегся, когда я был уже на середине перекрестка. К счастью, поблизости не было полицейского.

Я въехал на подъездную дорожку у дома Бобби, остановившись напротив наружного лифта. Выключил зажигание и выскочил из машины, прежде чем она полностью остановилась. Перескакивая через ступеньки лестницы, я вбежал в кабину лифта и нажал кнопку «вверх» раз сорок, прежде чем лифт наконец начал подниматься. В обычное время это было бы даже интересно — любоваться из стеклянной кабины подъемника прекрасной панорамой города, раскинувшегося внизу у склона Верблюжьей горы. До сих пор никогда не замечал, как медленно тащится лифт, — и мысленно подстегивал его, чтобы он двигался быстрее.

Минула целая вечность, и кабина наконец остановилась. Я распахнул дверь и, перескакивая через ступеньки лестницы, выбежал на просторную террасу, а потом через открытые стеклянные двери в гостиную, где царил полный хаос.

На ковре валялись сброшенные с полок книги, у некоторых были оторваны переплеты. Кругом валялись разбитые бутылки. Торшеры были опрокинуты, абажуры растоптаны, а картины сорваны со стен. Из ванной доносились звуки льющейся из крана воды, но с этим можно было повременить. Я увидел Салли — она сидела голая на полу, опершись спиной на кушетку, на которой лежали ее голубые трусики. Рядом с ней, на ковре, был телефон со снятой трубкой. Похоже, ей было трудно сосредоточиться на чем-либо.

— Будь как дома, — сказала она. — Садись и устраивайся. — Она сделала жест рукой, приглашая меня опуститься на ковер.

— Как ты себя чувствуешь?

Она слабо улыбнулась.

— Никогда в жизни не чувствовала себя так отвратительно. — Она вдруг резко наклонилась вперед, сдерживая рвоту.

Я присел возле нее и положил руку ей на лоб.

— А где Бобби?

— Он где-то здесь — может быть, за кушеткой, с топором в руках. Я думаю, он слышал, как я звонила тебе. Вполне возможно, он и хотел, чтобы я позвала тебя, не знаю. С тех пор я не видела его.

Я встал и огляделся кругом. Бобби нигде не было видно. По-прежнему слышался звук текущей воды в ванной.

— Может, принести тебе стакан воды? — спросил я.

— О, ради Бога, если это возможно.

Я пошел и выключил кран — ванна была уже переполнена. Синий шелковый бюстгальтер Салли и ее платье цвета морской волны валялись в беспорядке на мокром полу рядом с желтыми мужскими носками. Я бегло осмотрел две другие спальни, столовую и кухню. Самый большой разгром был в гостиной, возле Салли, но и другим комнатам досталось. На полу в столовой валялись разбитые стаканы и чашки, а на стенах видны были следы от брошенной в них посуды. В другой комнате были вывалены из горшков цветы, а в доске обеденного стола торчал кривой охотничий нож. Бобби нигде не было видно. Я принес Салли стакан воды.

Она протянула руки, взяла стакан, крепко держа его обеими руками, и стала пить маленькими глотками.

— Я, должно быть, выгляжу как наркоманка, — сказала она.

— Это вы с Бобби учинили этот кавардак?

— Это Бобби. Когда я приехала, здесь уже был разгром, и он продолжал буйствовать. Странно, я всегда думала, что с удовольствием устрою ему погром в квартире, но когда увидела, как он сам это делает, всякое удовольствие исчезло. Мне стало жалко этого больного сукина сына. — Она осмотрелась, заметила, что совсем голая, но нисколько не смутилась.

— Ты не видел мою одежду? — спросила она.

Я протянул ей платье и бюстгальтер.

— Это валялось на полу в ванной.

— О, черт возьми.

— Твои трусы у тебя за спиной, на кушетке.

— Отвернись на минуту, Форрест.

— Сумеешь встать?

— Попробую. — Она поднялась, держась за кушетку, и встала, слегка пошатываясь. — Я буду готова через несколько минут, — сказала она.

— Не торопись, дорогая, — раздался голос. Я проеме стеклянной двери стоял Бобби. За его спиной виднелась голубая поверхность бассейна, небо пламенело в лучах заходящего солнца закатом. — Рад, что ты тоже заглянул ко мне, Форрест. Для тебя есть новости.

— Я отвезу Салли домой, — сказал я.

— Да, конечно, будь я проклят, ты заберешь Салли домой. А она рассказала тебе, как попала сюда? — Он перешел на крик и ударил каким-то предметом, который держал в руке, по стеклу двери. Бобби стоял спиной к свету, и я мог видеть только его силуэт. — Расскажи ему! — крикнул он Салли.

— Я позвонила ему, — начала Салли ровным хриплым голосом. — Я позвонила ему, так как Меррилл рассказал мне о вашей пресс-конференции. Я хотела сказать ему, что все знаю. Я сказала ему: «Ты, Бобби, — грязный торговец наркотиками». А он ответил, что очень страдает и ему необходимо видеть меня. Он сказал, что должен что-то сообщить мне про Меррилла — то, чего больше никто не знает.

— Мне нужно было во что бы то ни стало заманить тебя сюда, дорогая, — сказал Бобби, медленной, нетвердой походкой входя в комнату. Говорил он невнятно, но зорко следил за Салли, как кот, охотящийся за птичкой. На нем не было ни рубашки, ни носков, только белые штаны без ремня, с расстегнутыми пуговицами. В руке он держал хромированный револьвер 45-го калибра и целился в меня.

Мне и раньше приходилось стоять под дулом револьвера, но я так и не привык смотреть в черный глаз ствола. Это был старомодный, неуклюжий револьвер — как у ковбоев в кино. Но им тоже вполне можно проделать в теле человека дыру размером с кулак. А если он заряжен специальными пулями, то отверстие и вовсе может быть с тарелку.

— Ну, давай, Салли, расскажи все как было, дорогая. У тебя есть что рассказать, ведь правда? — Он подошел к ней и обнял ее за голые плечи. Салли попыталась вырваться, но он крепко, до боли сжимал ее, не сводя с меня револьвера. Под покрасневшими глазами Бобби набрякли мешки, а губы были искусаны. Он сильнее сжал плечи Салли.

— Когда я вошла, — сказала она, — Бобби сидел в кресле возле бассейна и даже не пошевелился. Я спросила его, не хочет ли он встать, поздороваться, но он продолжал сидеть неподвижно.

— Верно, но ты помнишь, что я тебе сказал? Что мне надоело ублажать твоего приятеля — этого автомобильного гонщика. Он не захотел держать язык за зубами и завалил замечательное дело, а ведь ему стоило только промолчать. И вот теперь отдел борьбы с наркотиками навалился на меня — допросы по шесть раз в день, они прослушивают мои записи, допрашивают всех моих клиентов, выпытывая у них о моих делах с наркотиками. Эти мерзавцы из Лас-Вегаса не отвечают на телефонные звонки, требуют вернуть долг, а если я пойду на это, они могут прислать сюда киллера, который однажды ночью застрелит меня в постели. И Меррилл тоже заявил, что порывает всякие отношения со мной — у него и без меня достаточно проблем. А из банка мне сообщили, что они аннулируют действие закладной на мое здание. — Он на минуту отпустил Салли, чтобы протереть глаза, и она отступила на полшага к кушетке. — Мои деловые партнеры вышли из предприятия по строительству торгового центра и даже не объясняют — почему они вообще не желают разговаривать со мной. Пока еще молчат газеты и семичасовые телевизионные новости, но эта проклятая шутка, которую ты выкинул на пресс-конференции, обдала меня дерьмом с головы до ног — так что я просто не могу этого вынести. — Тут он нажал на спусковой крючок револьвера. Раздался выстрел — пуля пробила сиденье кушетки в трех футах от Салли, которая потянулась было за своими трусиками. — Вот так, — сказал он спокойно в тишине, которая последовала за выстрелом. Он, казалось, немного опомнился и был доволен собой. — Продолжай, Салли, — сказал он.

— Я ничего не помню.

Он взял ее за волосы и притянул к себе, держа револьвер направленным на меня.

— Постарайся, вспомни, — сказал он, — ради меня.

— Он был пьян, когда я приехала, плакал и сказал: «Давай, Салли, выпей со мной, не будем сердиться друг на друга». И я подумала — так будет проще всего, выпью и сразу уеду. Но он, видно, чего-то подмешал в мою рюмку.

— Ну-ну, рассказывай дальше — дальше будет самое интересное.

— Дальше я ничего не помню.

— Нет, помнишь, помнишь. Ты сама говорила, что никогда этого не забудешь. Расскажи, как в ванной брала мой член в рот и стонала от наслаждения. Это ты помнишь? Вспомнишь, я уверен.

Лицо у Салли скривилось, она побледнела, губы ее задрожали, и по щекам покатились крупные слезы. Она открыла было рот, но так и не произнесла ни слова.

— Не двигайся, Эверс, — сказал Бобби, заметив, что я сделал движение к нему. — Оставайся, где стоишь, а Салли тем временем расскажет тебе, как ей нравилось, когда я трахал ее в ванной. Ну, давай, милая, помнишь, как говорила, что это было так чудесно, что никогда никто тебя еще не трахал таким образом. Помнишь, что ты мне говорила?

Салли смотрела на меня умоляющим взглядом.

— Это все наркотики, Форрест.

— Можешь думать и так, если тебе хочется. Ну ладно, — сказал он и толкнул Салли ко мне, — теперь можешь забирать ее домой. Я рассчитался с ней.

Глава 34

Салли, пошатываясь, сделала было полшага ко мне, но затем вдруг остановилась.

Она повернулась и посмотрела прямо в лицо Бобби.

— Нет, ты еще не рассчитался со мной, Бобби. Ты — конченый человек. — Одно мгновение они стояли, глядя друг на друга. Неожиданно Салли размахнулась и ударила Бобби кулаком прямо в горло — раздался звук, как от разбиваемых яиц. Голова Бобби резко дернулась, и револьвер выстрелил — пуля пробила стеклянный потолок, осколки стекла посыпались нам на головы.

Салли закричала:

— Свинья, вонючая свинья! — и бросилась на него. Она била его кулаками, лягала, царапала. Он пытался направить на нее револьвер, но я схватил его за запястья, притянул к себе и сильно ударил в висок. Я отпустил его руку, и он упал на пол, лицом вниз. Салли поняла, что он потерял сознание, перестала его бить и бурно зарыдала.

Я подошел к ней и поддержал за талию. Бобби застонал, пришел в себя и перевернулся на бок — лицо у него было исцарапано, залито кровью и стало быстро опухать.

— Прости, дорогая, — хрипло пробормотал он и пополз к ней. — Я не хотел… — Он поднял глаза и снова попытался прицелиться в меня из револьвера. Салли вырвалась из моих рук и, схватив тяжелую медную напольную лампу, обрушила ему на голову. Раздался глухой удар, Бобби упал и вытянулся на ковре.

Салли опустилась возле него на колени, бормоча:

— Бобби, ты в порядке? О Господи, надеюсь, я не убила его? — Она взглянула на меня, ее глаза были все еще затуманены наркотиком: — Я убила его, Форрест? Смотри, все кругом в крови.

— У него кровоточит ухо. Наверно, ты его рассекла ему. Ничего серьезного, — сказал я.

В действительности же я понятия не имел — было это серьезно или нет. Но это и не волновало меня. Я хотел как можно скорее убраться отсюда. Я нагнулся к Салли и взял ее за руку.

— Он поправится — все будет хорошо. Пойдем отсюда.

Она медленно встала — слезы все еще катились по ее лицу.

— Я как-то ослабела, Форрест, я хочу лечь и поспать. Хочу проснуться в своей кровати. — У нее закрывались глаза — она направилась к кушетке.

— Я отвезу тебя в больницу. Тебе нужно к врачу.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Мне не нужен врач. Мне нужно одеться. Подожди минуту.

Пока Салли, опираясь на спинку кушетки, одевалась, я взял револьвер из руки Бобби, вышел из комнаты на террасу и бросил револьвер в плавательный бассейн. Некоторое время я смотрел, как он поблескивает на дне своей хромированной сталью.

Наконец вышла Салли — она причесала волосы, на ее синем платье виднелись мокрые разводы.

— У меня кружится голова, — сказала она. — Дай мне руку, пожалуйста. — Она уже больше не захлебывалась от рыданий и казалась спокойной и какой-то отрешенной — как будто думала о чем-то постороннем. Она не замечала, что по ее лицу катились слезы.

Я нажал кнопку лифта: двери открылись, и мы вошли в кабину.

Лифт, как обычно, поехал не сразу — пришлось несколько раз нажать кнопку. Мне казалось, что он движется вниз еще медленнее, чем поднимался. Я подумал — как было бы здорово, если бы в лифте существовала возможность переключения скоростей. Сейчас более высокая скорость была бы очень кстати.

— Здесь есть где-нибудь больница? — спросил я. Салли смотрела вниз — в темную глубь долины, где мелькали белые, зеленые и красные огоньки. — Больница, где есть отделение для случаев изнасилования?

Она подумала минуту, глядя на последние отблески заходящего солнца.

— Я не могу сейчас говорить, Форрест, я хочу только спать. — Она повернулась ко мне и с трудом улыбнулась. — У меня все в порядке — только отвези меня домой, в папин дом. А врачей вызовем потом, я буду говорить с ними завтра утром. Сейчас я не в состоянии, — сказала она и закрыла глаза. Дальше мы опускались молча, только ветер свистел вокруг кабины.

Не доехав десяти ярдов до земли, лифт остановился.

Я нажал на кнопку «вниз» — никакого результата. Кабина слегка раскачивалась под порывами ветра. Мы переглянулись. В кабине был аварийный телефон, но кто бы нам ответил — Бобби? Я без конца нажимал кнопку, пытался раздвинуть двери кабины руками — бесполезно.

Вдруг она пришла в движение, но поехала не вниз, а вверх.

Я нажал кнопку «вниз», но кабина продолжала двигаться вверх. Я нажимал кнопку «стоп», «двери открываются», «вверх», «вниз», «двери закрываются», никакого эффекта — кабина продолжала подниматься. Салли нажала ладонью все кнопки сразу, и я вновь попытался руками раздвинуть дверцы кабины. Безрезультатно.

— Он там, наверху, Форрест?

— Может, это просто какие-то неполадки в лифте?

— Ты думаешь?

Я пытался рассчитать, каким временем мы располагаем. Сколько минут кабина двигалась вниз, прежде чем стала подниматься? Две минуты, две с половиной? Очень долго. Рядом с лифтом шла вниз ржавая служебная лестница. Если выйти из кабины, мы могли бы спуститься по ней. Кабина двигалась довольно медленно. Я снял ботинок и ударил по стеклу — оно осталось цело, я только ушиб руку. Это было не стекло, а какая-то сверхпрочная пластмасса. Кабина продолжала подниматься; автомобили, стоявшие внизу, на парковочной площадке, становились все меньше и меньше.

Салли снова нажала на кнопки, но толку было мало. Она посмотрела наверх и сказала:

— Наверху есть аварийный люк. Мы могли бы вылезти на крышу, если бы не все эти шкивы и тросы — нас может затянуть туда.

Я осмотрел боковые панели кабины. Они были пластмассовые и окантованы дюралевыми рамами, скрепленными болтами.

— У меня другая мысль, — сказал я и, снова надев свой ботинок, лег спиной на пол, согнул колени и со всей силой ударил ногами по панели. Кабина дрогнула и качнулась на тросе. — Что-нибудь получается?

Салли наклонилась и осмотрела стену кабины.

— Похоже, тебе удалось немного расшатать болты. Попробуй еще раз.

Я ударил ногами снова.

— Да, получается, — закричала Салли. — Два болта отстали. Продолжай!

Я начал раз за разом бить ногами в стену, и вот целая панель отделилась от кабины, и большой лист прозрачной пластмассы отвалился и полетел вниз, перевернулся и скрылся в темноте. Мы услышали, как он внизу грохнулся об асфальт.

Салли первой ухватилась за перекладины лестницы, потом я почувствовал, как она дрогнула под моей тяжестью. Я видел, что кабина начала подниматься — маленький светящийся кубик продолжал ползти наверх, в ночное небо, становясь все меньше.

А в шахте Салли уже стала спускаться — я видел ее темный силуэт; платье, казавшееся совсем черным, развевалось на ветру.

Ветер дул порывами, завывая и свистя на стальных фермах. Салли торопливо спускалась по лестнице к черной впадине парковочной площадки. Лифт над нами остановился. Я представил себе: двери открываются, Бобби видит, что кабина пуста, видит выломанную боковину, входит в лифт и нажимает кнопку — он гонится за нами. Я попытался ускорить спуск — левая нога, правая рука, правая нога, левая рука. Мне казалось, что я мог бы двигаться быстрее, если бы не дурацкое напряжение, но я никак не мог расслабиться.

Кабина лифта стала спускаться за нами. Бобби высунулся из нее, он вертел головой из стороны в сторону, глядел вниз, но, похоже, не видел нас. Лицо его было в крови.

Карабкаться вниз по лестнице — это тяжелое, утомительное занятие, как ходьба на лыжах по пересеченной местности. Ржавые перекладины царапали мои ладони. Казалось, что кабина лифта догоняет нас, но я не был в этом уверен. От ветра слезились глаза, и я задыхался.

Внизу раздался голос Салли.

— О, черт возьми, — воскликнула она.

Я посмотрел вниз — она лежала на земле в пяти футах подо мной.

— Я не смогла удержаться — земля как будто прыгнула мне навстречу. Похоже, у меня сломана щиколотка.

— А как другая нога? — спросил я, глядя, как лифт спускается к нам, увеличиваясь в размерах.

— Ты бы лучше, чем рассуждать, отнес меня в машину, Форрест.

Я взял Салли на руки — ее голова прижалась к моей груди — и сбежал по ступенькам к машине, открыл дверцу и осторожно уложил ее на сиденье. Обежав машину с другой стороны, я прыгнул в нее, включил зажигание, дал полный газ и выехал с площадки, как вдруг Салли закричала ужасным голосом:

— Стой!

Я остановил машину.

— Посмотри под днище машины! — Я удивленно уставился на нее. Кабина лифта уже спустилась почти до первого этажа.

— Черт побери, Форрест, он сделал это! Он сказал, что сделает. Уверена, что сделал! — Она сидела с белым как мел лицом. В зеркале заднего вида я видел, что кабина лифта находится уже в тридцати футах от земли.

— Что он сделал, Салли? О чем ты говоришь?

— Он сказал, что убьет Барнса, когда я стала встречаться с ним. Послушай, Форрест, ты ведь знаешь, что это он подстроил штуку с бомбами. Бобби сказал, что он и тебя убьет. Он сказал это перед тем, как я позвонила тебе. А где, ты думаешь, он был, когда ты приехал сюда?

Я вспомнил, что действительно Бобби не было ни в квартире, ни возле бассейна. И тут Салли закричала:

— Взгляни под машину! Посмотри под своим сиденьем!

Я выскочил из машины. В это время дверцы лифта распахнулись, осветив асфальт лучом желтого света. Бобби побежал к своей машине, отбрасывая на землю огромную тень. Я скользнул под автомобиль. Увидеть я ничего не мог — приходилось действовать ощупью. Я что-то нащупал под днищем.

«Что-то».

Я нащупал это что-то обеими руками, шаря под днищу пальцами, как слепец. Большая связка трубок, связанных проводом. Я насчитал шесть трубок.

Шесть трубок было и у Барнса!

Послышался звук включенного стартера — Бобби отчаянно гонял стартер, так как двигатель не заводился. Я потянул связку трубок, и она начала поддаваться. Еще рывок, и связка отделилась от днища и с приглушенным звуком ударилась о землю. Я осторожно выполз из-под машины, таща за собой трубки, стараясь, чтобы они не цеплялись за асфальт. Малейшая вибрация — и сработает взрыватель. Возможно, здесь установлено инерционное устройство. При первом же толчке машины на ухабе… Заряд динамита взрывается от детонатора, а тот срабатывает от электрического разряда, создавая при этом достаточную температуру для взрыва основного заряда.

Бобби завел свою машину.

Я осторожно опустил свой «драгоценный» груз на землю. Сам я также поднимался осторожно и медленно: так действует на вас мысль о возможности взрыва — вы стараетесь избегать не только резких движений, но даже внезапных мыслей.

— Да давай же скорее, черт побери! — закричала Салли. Я побежал, вскочил в машину и, дав газу, набрал скорость, рассчитывая выехать на шоссе и оттуда коротким путем вернуться на Верблюжью гоpy.

Но мне пришлось вдруг резко затормозить и вывернуть руль налево: дорогу закрывали тяжелые стальные ворота. Машина развернулась на сто восемьдесят градусов, ее занесло, и она едва не задела задом ограду. Мы остановились и прямо перед собой, в тридцати ярдах от нас, увидели «рэнджровер». Я выключил фары и зажигание, мы вышли из машины и услышали, как Бобби со страшным скрежетом переключается с первой скорости на вторую, со второй на третью. Он включил фары: они осветили нас, стоящих по обе стороны моего «бьюика».

Раздался пронзительный визг тормозов и шин по асфальту. Машина Бобби остановилась примерно в двадцати ярдах от нас.

Он выключил двигатель и вышел из автомобиля — его силуэт четко выделялся на фоне света, падавшего из открытой двери лифта. Лицо у него было разбито, но я не смотрел ему в лицо. Он держал в руке какой-то предмет — маленькую коробочку.

Салли, в ужасе отпрянув, закричала:

— Не надо, Бобби, не надо!

Он услышал ее крик, кивнул, улыбнулся своей великолепной белозубой улыбкой и махнул рукой.

Салли вновь закричала:

— Нет, Бобби, ты ведь не знаешь…

Бобби послал ей воздушный поцелуй — если он и услышал ее, то не подал виду. Он снова улыбнулся — даже теперь, весь в крови, не потеряв своего очарования. Затем сдвинул рычажок коробки, которую держал в руках.

И вот на том месте, где были Бобби и его машина, вспыхнул на фоне черного склона горы ослепительно яркий белый шар с красными краями. Все произошло мгновенно, без всякого перехода. Пламя прорвалось сквозь днище машины, раздирая металл, увлекая за собой со скоростью семь тысяч миль в час зазубренные обломки алюминиевых и стальных деталей автомобиля. Только что я видел Бобби, стоящего рядом с машиной, и вдруг в течение почти того же отрезка времени — тысячной доли секунды — возник этот быстро растущий шар. Невероятно яркий свет и жар взрыва ослепили меня, но я еще успел на какое-то мгновение удивиться немыслимой яркости и чистоте белой вспышки. А затем меня со страшной силой отбросило назад, я плавно взлетел на воздух и потерял сознание.

Глава 35

— Где вы бросили это… как вы это назвали… связку динамитных шашек? — спросил он.

Это был обычный полицейский. Он носил нарукавники, со лба у него стекали капли пота. Была ночь, но асфальт на парковочной площадке был еще горячим от дневного зноя. У полицейского было совиное лицо, он носил очки, черные вьющиеся волосы были взлохмачены. Он старался сопоставить мою версию с тем, что в десяти ярдах от нас рассказывала Салли, сравнивая это с тем, что было найдено на месте происшествия. Прибыла машина «Скорой помощи» — подобрала то, что осталось от Бобби, и уехала с несколькими пластиковыми мешками, в которых, видимо, находились отдельные части разорванного тела.

— Я не бросал ее, — сказал я, — а положил примерно в трех футах от того места, где нашел. Вот здесь, где сейчас эта дыра.

— Итак, вы говорите, что положили ее как раз на пути. Вы думаете, этот другой… — он сверился с бумагой, — этот мистер Робертс видел этот динамит?


Когда уже после полуночи я отвозил Салли в дом ее отца, она в машине спросила меня ровным бесстрастным голосом:

— Ты сказал им, что Бобби изнасиловал меня?

— Они не спрашивали, и я ничего им не сказал. А что ты им рассказала?

— То же, что и ты. Я подумала — к чему сейчас все это? Я же не могу теперь заставить их посадить его в тюрьму? — Мы ехали по улице, где находилась Индейская школа, и Салли смотрела на помещение новых автомобильных дилеров. — Но есть еще одна вещь, — сказала она. — Я очень старалась, но так и не смогла ничего вспомнить. Я ничего такого не ощутила. Если бы что-нибудь было, я бы наверняка почувствовала. Я нигде не ощущаю никакой боли и, сказать по правде, думаю, он ничего мне не сделал, только накачал меня наркотиком, который свалил меня с ног.

— Но кто-то ведь раздел тебя?

— Да, конечно, это сделал он, но возможно, он специально подстроил это.

— И все это плохо кончилось.

— Могло кончиться еще хуже.


Когда я въехал на подъездную дорожку дома Каваны, Салли положила мне руку на плечо.

— Пойдем со мной, Форрест, пожалуйста. Ты поможешь мне при разговоре с отцом. Я не могу говорить с ним одна.

Мы поднялись по ступенькам крыльца, Салли вставила ключ в замок и остановилась.

— Ты знаешь, я в каком-то оцепенении. Как будто только что проснулась. Завтра я, наверное, буду его ненавидеть. Видит Бог, я знаю, как можно ненавидеть Бобби. Но в мыслях я все время представляю его таким, каким он был при нашей первой встрече — двенадцатилетним мальчиком, которого папа привел к нам домой. Он мог бы стать, если бы захотел, губернатором, кем угодно. Тогда он был такой красивый и разумный. Мне хотелось бы, чтобы ты знал его в то время, — сказала она, открывая дверь. Она провела меня через холл в кухню, включая по дороге свет, по пути глянула на себя в зеркало и содрогнулась.

В кухне вспыхнули трубки дневного света, казавшиеся неуместными в старомодном помещении с деревянными стойками и шкафами, выкрашенными зеленой краской. Здесь еще была большая чугунная печка, переоборудованная под газовую, и фарфоровая мойка с ржавыми пятнами в раковине.

— Ты хочешь чего-нибудь поесть? — спросила Салли, роясь в шкафчике под стойкой.

— Я, пожалуй, выпью немного кофе, может быть, в голове у меня прояснится, а то я все еще не в себе.

— Может быть, он выпьет бурбон, — сказал появившийся в дверях Кавана хриплым со сна голосом. На нем был выцветший желтый фланелевый халат, из-под которого виднелись белые гладкие ноги в поношенных кожаных домашних туфлях. Он, казалось, постарел на несколько лет в сравнении с тем, когда я видел его в последний раз.

Сгорбленная спина, обвисшие плечи — он весь согнулся, как будто его тянуло к земле. Волосы, прежде стального цвета, еще больше поседели; беззубый, как у черепахи, рот весь в морщинах. Однако глаза оставались живыми — маленькие выцветшие голубые глазки пронзительно смотрели с квадратного, покрытого морщинами лица, ни дать ни взять — кирпич с глазами.

Стоя в дверях, он сказал:

— Я не знаю, что ты делаешь здесь, Эверс. Но это мой дом, и поэтому, прежде чем я выслушаю твои объяснения по поводу того, что привело тебя ко мне, возможно, ты окажешь мне честь и выпьешь со мной. — И, не ожидая ответа, он вышел из кухни и направился в холл.

— Ступай за ним, Форрест. Я сейчас приготовлю кофе и приду. Выпьешь кофе?

Я покачал головой и пошел за стариком в его кабинет. Он налил бурбон в два бокала.

— Что за чертовщина происходит? — спросил он, не глядя на меня. — У Салли такой вид, будто ее переехал автобус.

— Когда разговариваешь с тобой, Кавана, никогда не знаешь, что тебе известно, а что — нет.

— Допустим, я вообще ни черта не знаю или только разбираюсь в хорошем бурбоне, — сказал он, протягивая мне бокал.

Обычно я не пью. Но это была необычная ночь. Я сделал большой глоток и ощутил словно вкус дыма от костра. Мне стало тепло. Но я почувствовал не просто тепло, как от костра, а приятное тепло от тлеющих углей под слоем пепла.

— В таком случае, вероятно, ты не знаешь, что сегодня Бобби подложил под днище моей машины шесть шашек динамита.

Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он сделал глоток, смакуя виски.

— Я этого не знал, — сказал он и сел возле обтянутого зеленым сукном круглого стола для покера. В середине стола были аккуратно сложены фишки. — Как же ты узнал об этом? — спросил он, показывая мне на другой стул. Я сел.

— Я едва не взлетел на воздух, — ответил я. — Салли вовремя сообразила, что он устроил нам ловушку. Я залез под машину и обнаружил там заряд динамита.

— И он не взорвался? — спросил он.

— Бобби сам подорвался на нем, — сказал я. — Он остановил свою машину над зарядом динамита и взорвал его.

Кавана сидел молча, его глаза были устремлены на меня.

— Что за околесицу ты несешь, Форрест? — сказал он, склонившись вдруг вперед. — Что произошло, черт возьми? Ты убил его?

— Бобби сам убил себя.

Вошедшая в комнату Салли сказала:

— Он пытался взорвать нас, папа, а подорвался сам. — Она стояла в дверях, держа в руке белый фарфоровый кофейник.

Услышав ее слова, Кавана закрыл глаза, прислонился к столу и застонал.

Салли подошла к нему, поставила на стол кофейник и обняла его за плечи.

— Что с тобой, папа? — спросила она. — Тебе плохо?

Он медленно поднялся, голова его откинулась назад, глаза все еще были закрыты. Он широко раскрыл рот, как будто ловил капли дождя. Из горла вырвался какой-то тонкий невнятный звук, он взмахнул рукой, опрокинул кофейник, который упал на пол и разбился, осколки разлетелись по всей комнате.

— О Господи, не-е-ет! — закричал он, и слова перешли в продолжительный вопль. — Господи, нет! Вы убили его!

Испуганная Салли отступила от него на шаг.

— Форрест же сказал тебе, папа, — он сам взорвал себя. Он думал, что взрывает нас, меня!

— Сядь! — приказал он, обернувшись, Салли. — А ты помолчи, — повернулся он ко мне, садясь в кресло. В глазах у него стояли слезы, он облизнул свои черепашьи губы. — Боже мой, какая страшная утрата! И все пошло прахом. Все пропало — все эти годы, что я растил его. — Кавана поднял на меня глаза. — Я знаю, я многое делал не так. Но никто не осмелится отрицать, что я дал ему самое лучшее образование, что он получал все самое лучшее. Ему было больно? Или он умер сразу? Где твой брат, Салли? Куда они его отвезли? Я хочу увидеть его, Салли, отвези меня туда! — Он говорил молящим, испуганным голосом…

Салли снова обняла его за плечи и стала возле него на колени.

— Что ты говоришь, папа? Какой брат? Ведь мы говорим о Бобби.

Он тяжело вздохнул.

— Да, о Бобби. Ты бы посмотрела на него, когда он был младенцем. Няньки называли его золотым мальчиком. Я понимаю, что должен был давно это сказать тебе, Салли. Но я был тогда молодым. А потом было уже слишком поздно. К тому времени, когда у меня появились деньги и собственный дом, у нас с твоей матерью уже была своя жизнь. Мы были муж и жена. Я так никогда и не сказал ей, что У меня был от другой женщины ребенок. Как ты помнишь, после ее смерти я привел Бобби в наш дом. Ты к нему так привязалась! Вот почему я и разлучил вас, дорогая. Ты, разумеется, этого не знала, но именно поэтому я так поступил. Он был хороший мальчик. В глубине души он был добрый мальчик. Я хочу увидеть его, отвезите меня попрощаться с ним.

— От твоего мальчика мало что осталось, папа. — Голос у Салли был резкий, суровый. — Несколько кусков тела в пластмассовых мешках с ярлыками — только и всего. Это ты украл его у меня, ты украл, грязный сукин сын! Почему ты просто не сказал мне, папа, что у меня есть брат?

— Конечно, это было безумие, — сказал он, не слушая ее. — Я не знаю, почему он получился блондином. Его мать была совершенно рыжая, каких не сыщешь больше на свете. А у меня были черные волосы. А ребенок получился белокурый, как одуванчик. Мы с ней были совсем детьми — ей едва исполнилось семнадцать, а мне — двадцать два года, и я только вступал в жизнь, еще ничего не понимал, и у меня не было ни гроша. Единственное, что я понимал, это что нужно во что бы то ни стало избежать скандала. Бог мой, начинать жизнь нужно только с хорошей репутацией. А какая может быть репутация, если у тебя на руках незаконнорожденное дитя. Боже мой, я просто не знал, что делать с этим проклятым ребенком. Но, к счастью, она обладала мужеством. Она зашла в бар, а нужно сказать, в то время женщина одна не могла зайти в бар; она зашла в бар в Кэйв-Крик и громко сказала: «Ну, кто из вас, мужики, угостит меня выпивкой?» И клянусь вам, не успела она сесть, как перед ней уже стояло двадцать пять стаканов. Я это знаю, потому что по крайней мере десять из них заказал я сам. Что ни делай, а с предначертанного пути не свернешь. Храни свою репутацию и увидишь, что все свершится. Но она была еще совсем дитя, ей едва исполнилось семнадцать, и я никогда не винил ее за то, что она уехала. Оставила ребенка, маленького Бобби, в больнице и уехала. О Боже, как я устал, а еще так много надо вспомнить. Нам необходимо Возрождение человеческого духа, Салли. Я имею в виду Возрождение, создание мирового центра Возрождения. Единственное, ради чего стоит что-нибудь делать, это ради Возрождения человеческого духа. И я всегда делал все ради этого. Вы понимаете, у нас мощный источник солнечной энергии. Этого человека, с которым нужно поговорить, Салли, зовут Эмпирио. Джозеф Эмпирио из Лас-Вегаса, я не помню его номера телефона — он там наверху, но ты не должна говорить ему о многом — не больше того, что нужно. — Он издал какой-то громкий жужжащий звук, оглядывая комнату. — Теперь они задержали и посадили этого Дика Эсмонда, и мы можем забыть об этом. Пользуйся факсом только в том случае, если его никто не увидит. Ты видишь, какая сложная структура, Салли. Стоит только ее понять… Барнс пытался понять, этот сукин сын хотел все разузнать, он вечно совал свой нос всюду. Мы хотели проучить его, показать всем пример. Этот малый Дик должен был взорвать его… — Он вертелся в своем кресле и говорил, говорил без конца. Мысли его путались, он не успевал закончить одну фразу, как перескакивал на другую. — А вот адмирал Бойс, Джек Бойс, ты должна дружить с ним. Салли, позвони ему утром и скажи… И все пошло прахом. «Совет директоров Центрального фонда восстановления Финикса» — это другое дело, это на пятницу. Я строил эти дома для него. Ты знаешь, я собирался их передать Бобби. Многие ли отцы оставляют своим детям целую империю? Мой отец не оставил мне ничего. — Кавана вновь издал громкий жужжащий звук — «уммм», сжав голову руками. Салли рванулась к нему, он улыбнулся ей, откинувшись на спинку своего кресла: черепашьи губы растянулись в широкой улыбке. Потом повернулся ко мне. — Это была идея твоей матери, Эверс, ты знал об этом? Это она решила назвать его Бобби. «Назовем его Бобби», — сказала она. Она шутила, говорила, что сама не знает, откуда появился этот ребенок. Она когда-нибудь говорила тебе, что у тебя есть брат, Форрест?

Глава 36

Сухой и ясный солнечный день. Листва на деревьях вдоль ручья ярко-зеленая от весенних дождей, серебристые листья с наветренной стороны подрагивают под порывами бриза. Позади нас пустыня и холмы, усыпанные яркими цветами.

Салли встала и откинула прядь длинных волос с глаз.

— Ну, теперь пора, — сказала она.

В пятнадцати ярдах отсюда на вершине небольшого холма по ту сторону дороги высокий ковбой в узких синих джинсах и майке с рисунком кивнул и залез в кабину тягача. Он включил двигатель, послышался скрип шестерен и лязг включенного сцепления. Он обернулся и посмотрел сквозь заднее стекло — точно ли попадает в большую яму. Но как раз в тот момент, когда гроб начался опускаться, резкий порыв ветра качнул его в сторону, развернув поперек ямы. Выкрашенный бронзовой краской гроб с приставшими к нему комьями мягко осел на землю, как бронзовый мост через могилу. Водитель вышел из кабины.

— Брат Бобби не хочет ложиться в землю, — сказал я.

— На этой неделе с меня было достаточно брата Бобби, — сказала Салли, глядя на стаю птиц, порхающих среди деревьев и стремительно пикирующих над ручьем. — Никогда не представляла себе, что существует такое огромное количество анкет, бланков, форм и такое множество адвокатов. Городские адвокаты, кладбищенские, адвокаты земельных владений Бобби, адвокаты из отдела парков Аризоны. Подумай только, эти проклятые адвокаты из Управления по охране окружающей среды потребовали декларации об экологической чистоте… — Салли подобрала плоский камешек и швырнула его, наблюдая за тем, как он прыгает на поверхности воды. — Наконец, я сделала то, что должна была сделать сразу, — сказала она, глядя на то место, где погрузился камень. — Пошла на кладбище и заплатила могильщикам по тысяче долларов каждому, чтобы они выкопали могилу. Наняла несколько полицейских-мотоциклистов для эскорта. Могильщики сказали, что они все сделают, что у них всегда полно свободных могил на кладбище — некоторые покойники похоронены сразу в трех или четырех местах.

Ковбой смотрел на гроб, сдвинув на затылок свою шляпу.

— Поверни гроб, Оррин, — закричала ему Салли. — Все равно от него мало что осталось.

— Салли, — сказал я, положив руку ей на плечо, — он все же и твой брат.

Я вспомнил, что Бобби говорил мне, как он любит ощущение опасности.

Мой брат — оказывается, у меня было и другое «я».

Салли повела плечом, и я убрал руку.

— Я уже оплакала его, насколько могла. Ты ведь знаешь, что, если бы он выполнил, что задумал, то хоронили бы нас, а не мы его. Мне было горько, когда он умер, и я плакала, но прошлой ночью я думала о Барнсе и бомбах, которые бросали в нас. Я рада, что мы хороним его.

— Ты не думаешь, что он все это специально разыграл, что он хотел умереть, хотел, чтобы мы помогли ему убить себя?

— Я об этом не думаю, Форрест. Какое это теперь имеет значение для нас? Сколько ты еще пробудешь здесь?

Ковбой в кабине тягача поднял краном гроб с земли, подвел его ближе к отверстию могилы и направил под нужным углом. Тягач остановился на свежевырытой куче земли, и гроб закачался, как маятник, на фоне темно-голубого неба.

— Я улетаю в Лондон завтра утром. Как твой отец?

— Врачи говорят, идет на поправку и через неделю-другую сможет вернуться домой, но я поверю только когда увижу собственными глазами. Внешне он выглядит хорошо, даже располнел. Но стоит на него посмотреть, и видно, что-то в нем сломалось. Вначале я думала, что он притворяется на случай, если Дику Эсмонду надоест сидеть в тюрьме и он начнет говорить. Видит Бог, он достаточно заплатил Дику. Я вижу папу каждый день, порой он говорит что-то осмысленное, а иногда несет совершенную чепуху. Капля здравого смысла в диком лепете. Я пытаюсь что-то в этом понять, перевести какие-то суммы в клиники фонда реабилитации, передать их благотворительным организациям, пытаюсь спасти деньги от проклятого правительства. Но иногда бывает трудно разобраться во всем этом.

— Я немного скучаю по твоему старому фургону.

— А я нет. У меня не хватает времени, чтобы управиться со всем этим. — Она стряхнула землю с рук. — Ты не останешься завтра на церемонию открытия? Послушаешь речи. Будет губернатор, приедет телевидение. Мы можем преподнести тебе серебряный мастерок или что-нибудь в этом роде. Это ведь парк имени твоей матери, ты должен присутствовать.

— Может быть, и должен, но мне надо возвращаться в Лондон. Через две недели мы будем создавать свою команду «Формулы-1», и то уже с опозданием на три недели, — ты знаешь, как это бывает всегда. Я хотел только проводить Бобби, проведать тебя, посмотреть, что здесь изменилось.

— Единственное, что здесь изменилось, — появилась могила Бобби и табличка с именем твоей матери. Как мы договорились — «Заповедник имени Салли Конкэннон». Я сделала так, потому что подумала: это лучший способ распорядиться землей, которая принадлежала твоей матери. И папа в один из моментов просветления одобрил эту идею. Он доволен, что Бобби и его мать будут теперь вместе и что они похоронены там, где она родилась.

Его и моя мать, подумал я.

Ветер утих. Ковбой на тягаче правильно направил гроб, и мы смотрели, как он медленно опускается в яму. Ковбой отпустил трос, и гроб опустился на дно могилы, подняв клубы пыли.

Салли снова повернулась ко мне.

— А что ты будешь делать с остальной землей? Тебе еще принадлежит пять тысяч акров.

— Сам не знаю. Пока оставлю все как есть. Когда-нибудь она может пригодиться. Трудно судить об истинной ценности вещей, пока не потеряешь их, — сказал я.

Салли повернула голову — слезы катились у нее по щекам.

— Ну, раз уж ты здесь, Форрест, берись за лопату.

Послесловие

Боб Джадд пишет об автомобильных ралли и о гонщиках экстра-класса с 1967 года, когда оказался свидетелем триумфа Дэна Гарви, выигравшего гран-при в Бельгии.

Глубокое знание в деталях одного из самых популярных и дорогих видов спорта — автогонок, в сочетании с умением использовать все атрибуты современного бестселлера, позволили Джадду создать произведения, привлекшие к нему пристальный интерес критики и обеспечившие заслуженный успех у читателей во всем мире.

Вот что писал журнал «Autosport»:

«Это экскурс в мир „Формулы-1“ со всем, что присуще современному роману: смертью, сексом, наркотиками, авариями и катаклизмами, — словом, это бестселлер в полном смысле слова».

Ему вторит журнал «Car»:

«Гоночные автомобили… секс… живое изложение и глубина чувств… динамика и накал интриги как нельзя лучше помогают донести до широкой читательской аудитории все многообразие и подлинную сущность захватывающих гонок „Формулы-1“».

Не лишним будет привести выдержки из отзыва Мюррей Уолкер на роман «Инди» («Indy»):

«Блестящий триллер, полный откровений, искрометное, как брызги шампанского, повествование о монстрах автомобилях, носящихся со скоростью 320 миль в час, и о многих-многих миллионах долларов, питающих финансовую артерию этого самого зрелищного и популярного вида спорта…

Но Боб Джадд в своем романе также поднимает новую и все более актуальную проблему власти… Той самой власти, которая контролирует средства массовой информации и банки… И еще — о власти женщины над мужчиной… „Инди“ выписан с такой скрупулезной точностью и мастерством, что кажется, будто слышишь рев автомобилей, ощущаешь в руках штурвал, а в ладонях — шелест денег… Бобу Джадду вновь это удалось! Что за потрясающая история!.. Обязательно прочтите!..»

Все сказанное выше в полной мере можно отнести к романам «Смертельная трасса» («Silverstone») и «Финикс» («Phoenix»), включенным в эту книгу.

В первом из них Форрест Эверс, гонщик экстра-класса, участник «Формулы-1», кумир многих женщин, для которых, благодаря рекламе парфюмерной компании, стал символом мужской привлекательности, ведет сложную и противоречивую жизнь, где секс подменяет любовь, а смерть буквально ходит по пятам. Мир высоких технологий, который окружает Эверса, преподносит ему страшный сюрприз — при загадочных обстоятельствах гибнут двое его друзей! Он пытается найти убийц…

Во втором романе мир гонок присутствует в меньшей мере — в основном в воспоминаниях Форреста, — зато делается акцент на криминальный элемент повествования. Приехав в Штаты, Эверс, в попытках вернуть землю, доставшуюся ему в наследство от матери, сталкивается с местной мафией, а в поисках убийц Билла Барнса, популярного репортера и борца с коррупцией, постоянно рискует жизнью…

Перу Боба Джадда принадлежат также свыше тридцати сценариев для фильмов с участием Джеки Стюарта, трехкратного чемпиона мира по автогонкам. Будучи исполнительным директором одного из крупнейших рекламных агентств в Европе, он совместно с Ли Якокой выпустил несколько коммерческих роликов, которые помогли спасти от краха «Крайслер» и содействовали популярности «Форда» в Европе.



Библиография произведений Боба Джадда

Романы

Formula One

Indy

Monza

Phoenix

Silverstone


СОДЕРЖАНИЕ

ФИНИКС

Роман

Перевод с английского Ю.П. Лисовского 5

ТРАССА СМЕРТИ Роман

Перевод с английского А.С. Цыпленкова 235

Послесловие 489

Библиография произведений Боба Джадда 491


Оглавление

  • Финикс PHOENIX Copyright © Bob Judd 1992
  •   Часть первая
  •     Глава 1
  •     Глава 2
  •     Глава 3
  •     Глава 4
  •     Глава 5
  •     Глава 6
  •     Глава 7
  •     Глава 8
  •     Глава 9
  •     Глава 10
  •     Глава 11
  •     Глава 12
  •     Глава 13
  •   Часть вторая
  •     Глава 14
  •     Глава 15
  •     Глава 16
  •     Глава 17
  •     Глава 18
  •     Глава 19
  •     Глава 20
  •     Глава 21
  •     Глава 22
  •     Глава 23
  •     Глава 24
  •     Глава 25
  •     Глава 26
  •     Глава 27
  •     Глава 28
  •     Глава 29
  •   Часть третья
  •     Глава 30
  •     Глава 31
  •     Глава 32
  •     Глава 33
  •     Глава 34
  •     Глава 35
  •     Глава 36
  •   Послесловие