Жилец. Смерть играет (fb2)


Настройки текста:



Сирил Хейр Жилец. Смерть играет

Жилец

Глава 1 ДЖЕКИ РОУЧ

Пятница, 13 ноября

Дейлсфорд-Гарденз, Ю. З. — один из тех адресов, которые, когда их называют, заставляют даже самых опытных водителей такси на какой-то момент заколебаться. Но не потому, что возникают какие-то трудности с определением его местоположения, — всем хорошо известен этот спокойный, респектабельный район, где Южный Кенсингтон граничит с Челси. Проблема была порождена недостатком воображения у специалистов строительного синдиката, которые где-то в середине нашего столетия закладывали этот жилой район Дейлсфорд. Дело в том, что, помимо Дейлсфорд-Гарденз, есть еще Дейлсфорд-Террас, Дейлсфорд-сквер, Верхняя и Нижняя Дейлсфорд-стрит, не говоря уже о высоком многоквартирном доме из красного необожженного кирпича, известном как Дейлсфорд-Корт-Мэншнз и двух-трех новых нарядных маленьких домиках, которые до сих пор сохраняют название Дейлсфордские конюшни. Однако дома на Дейлсфорд-Гарденз не высокие, не сложенные из сырого красного кирпича, не новые и далеко не нарядные. Напротив, они приземистые, желтые и старые, в одинаковом закопченном лепном убранстве однообразных трехэтажных фасадов, невзрачных, но — с некоторой натяжкой — респектабельных. Пара из них опустилась до того, что стала меблированными комнатами, несколько можно заподозрить в том, что туда берут жильцов с пансионом, но по большей части эти дома по-прежнему ухитряются вести неравную войну с превратностями судьбы, и над ними по-прежнему реет знамя аристократизма.

Агенты по найму жилья называют этот район «отставным», и сей эпитет справедлив во многих отношениях. Он, безусловно, подходит почти ко всем обитателям Дейлсфорд-Гарденз, который давно превратился в прибежище для не слишком состоятельных людей средних лет. Отставные полковники и члены графских судов, бывшие чиновники и офицеры флота на неполном окладе, люди с худыми, желтоватыми лицами, которые в свое время, наверное, управляли областями размером с половину Англии, теперь делят между собой империю, состоящую из забрызганной грязью травы и перепачканных кустов калины, образующих «сады» [1]. Жилища у них скромные и непритязательные, как будто они тоже удалились на покой после долгого, деятельного существования, которое вели когда-то, и теперь с достоинством и смирением ожидают участи, уготованной лондонским домам после падения арендной платы.

В северном конце Дейлсфорд-Гарденз, где Верхняя Дейлсфорд-стрит, наполненная шумом автобусов и автофургонов, обозначает границы старых дейлсфордских владений, держал торговую точку Джеки Роуч, продавец газет. Этого человека, с комичным носом-луковицей, неуверенно подергивающимся поверх косматых рыжих усов в такт его хриплому выкрику «Ньюс старт стэндэрт!», видели там каждый вечер. Большинство домовладельцев в Дейлсфорд-Гарденз знали его в лицо. Однако немногие из них догадывались, насколько много он знал о них, об их материальном положении, привычках и домашнем существовании. Роуч называл их своими постоянными покупателями, а потому считал почти что делом чести быть в курсе их дел. Он знал — и любил старого, с прямой выправкой полковника Петерингтона из дома номер 15, который ходил в поношенном сером костюме и ежедневно с удивительной пунктуальностью отправлялся в свой клуб, чтобы вечером с такой же пунктуальностью вернуться на обед. Он знал — и не любил — расфуфыренную миссис Брент из дома номер 34, и мог бы рассказать ее мужу кое-что о человеке, который наведывался к ней в его отсутствие, если бы тому когда-нибудь пришло в голову этим поинтересоваться. Он знал тихую, застенчивую мисс Пенроуз из дома номер 27, чья горничная Роза регулярно, в шесть часов вечера, приходила к нему за «Стэндэрт» и с которой всегда — уж будьте уверены! — можно было несколько минут посплетничать.

В этот холодный, ветреный вечер Роуч был бы рад немного поболтать с любым и о чем угодно, кто остановился бы с ним поздороваться, лишь бы отвлечься от ревматизма, который обычно мучил его в это время года. Но как назло, никто не желал останавливаться. Прохожие задерживались лишь для того, чтобы сунуть в его руку медяк и схватить газету, будто он не человек, а машина. Вот Роза — другое дело. Независимо от погоды она всегда чуточку задерживалась с ним посудачить — а почему бы и нет, если потом можно вернуться домой, на теплую кухню.

Но в этот вечер никакой Розы не ожидалось, потому что мисс Пенроуз вот уже месяц как была в отъезде. Она уехала за границу, Роза — к своей семье в деревню, а дом со всей обстановкой был сдан мистеру Колину Джеймсу. Роуч знал его по имени благодаря шапочному знакомству с Крэбтри, лакеем, который узурпировал место Розы в доме номер 27, но никогда не разговаривал с ним и даже не покупал у него газет. В отличие от большинства других обитателей Дейлсфорд-Гарденз Колин Джеймс был при деле. Во всяком случае, почти каждое утро он садился на углу на автобус, идущий в восточном направлении, а вечером возвращался, так что предполагалось, что у него есть работа. Однако Роучу мистер Джеймс от этого больше не нравился. У него было смутное чувство, будто таким образом этот человек бросает «сады» на произвол судьбы.

Примерно в половине седьмого, когда толчея на Верхней Дейлсфорд-стрит достигла наивысшей точки, а давно грозившийся дождь начал накрапывать, Роуч, нашаривая онемевшими пальцами одиннадцатипенсовик на сдачу, заметил мистера Джеймса на другой стороне улицы. Это, как он объяснял впоследствии определенным заинтересованным лицам, безусловно, был мистер Джеймс. Во-первых, потому, что он был единственным жителем Дейлсфорд-Гарденз с бородой. Да к тому же не просто со стыдливой эспаньолкой, а с кустистыми зарослями каштановых волос, которые закрывали практически все его лицо ниже рта. Во-вторых, его фигура. Он был невероятно тучным, что казалось совершенно несоразмерным его тонким ногам, так что ходил этот человек всегда осторожно, вразвалочку, будто опасаясь потерять равновесие под действием собственной тяжести.

Поначалу Роуч безо всякого интереса отметил появление в его поле зрения хорошо знакомых громоздких очертаний, но потом что-то побудило его уставиться им вслед с возобновившимся вниманием. А дело в том, что на сей раз мистер Джеймс был не один — его сопровождал какой-то человек.

«Старый хрыч, живет один как перст» — такова была частная характеристика, которую Роуч дал мистеру Джеймсу. Вообще-то большинство обитателей Дейлсфорд-Гарденз принадлежали к категории людей, ведших замкнутый образ жизни, за что Роуч уважал их еще больше, но мистер Джеймс был самым одиноким из всех. За время его недолгого проживания в доме номер 27 ни один посетитель не переступил его порога, равно как и ни одного письма или бандероли, по утверждению Крэбтри, не было туда доставлено. И никогда до сего момента Джеки Роуч не видел мистера Колина Джеймса на улице иначе как в одиночестве.

Но на этот раз — в этом не приходилось сомневаться — мистер Джеймс обрел друга. Ну если не друга, то уж, во всяком случае, близкого знакомого, если судить по тому, как они шли по тротуару бок о бок, что-то негромко обсуждая. Жаль, подумал Роуч, что Джеймс полностью заслонил незнакомца своим массивным телом. Просто ради любопытства ему хотелось бы на него посмотреть…

— Новости, сэр?

— Да, сэр!

— Получите пять пенсов сдачи.

— Благодарю вас, сэр!

Расплатившись с покупателем, Роуч еще раз бросил взгляд в сторону мистера Джеймса. Напротив дома номер 27 стоял фонарный столб, и парочка теперь оказалась в охватываемом его лучами пространстве. Свет падал на желтовато-коричневый портфель, который мистер Джеймс всегда носил с собой. Мужчины остановились, и мистер Джеймс, очевидно, стал шарить по своим карманам в поисках ключа. Потом он открыл дверь, зашел внутрь, и незнакомец последовал за ним. Роуч, повернувшись, чтобы сунуть газету в руку покупателя, испытал странное ликование. У мистера Джеймса гость! В некотором роде побит долго остававшийся недосягаемым рекорд.

Примерно час спустя продавец газет покинул свою торговую точку. К этому времени уже разразился настоящий ливень. Улица стала мокрой и пустынной. В противоположность ей «Корона» на Нижней Дейлсфорд-стрит обещала быть теплой и приветливой. Замерзший и мучимый жаждой, Роуч сунул свои газеты под мышку и отправился в том же направлении, по которому до него двигался со своим приятелем мистер Джеймс, но по другой стороне улицы. Он прошел ее наполовину, не отрывая глаз от тротуара и думая об ожидавшем его угощении, когда звук закрывающейся двери парадного заставил его поднять взгляд. Он находился напротив дома номер 27, и хорошо знакомая фигура с неизменным портфелем в руке теперь уходила прочь, к верхней окраине Дейлсфорд-Гарденз.

«Опять этот таинственный старец! — сказал самому себе Роуч. — Интересно, что он сделал со своим дружком?»

А продолжив путь, подумал, что никогда прежде не видел, чтобы мистер Джеймс ходил так быстро.

Через пару минут он стоял в бесконечно приятной, удушливой атмосфере перед облепленной посетителями стойкой бара.

— Ну как торговля, Джеки? — спросил его один знакомый.

— Хуже некуда, — ответил Роуч с пивной кружкой у рта. — В газетах сейчас ничего нет, кроме этой политической бодяги. А чтобы их раскупали, нужно убийство. — Он сделал долгий глоток и повторил, облизывая губы: — Убийство, кровавое убийство — вот это всегда в масть!

Глава 2 «ДВЕНАДЦАТЬ АПОСТОЛОВ»

Суббота, 14 ноября

«Лондон энд империал эстейтс компани ЛТД» и ее одиннадцать дочерних компаний, известных на фондовой бирже как «Двенадцать апостолов», занимали величественные офисы в Лотбери — в общей сложности восемь этажей, с помпезным фасадом из белого известняка снаружи и вощеными дубовыми панелями внутри. Вестибюль был украшен колоннами из полированного мрамора и охранялся самым дюжим и смышленым швейцаром во всем лондонском Сити, На верхних этажах в больших, хорошо проветриваемых комнатах в служебные часы размещались полчища машинисток, клерков и рассыльных. В не таких обширных, но более роскошных апартаментах — их начальство: менеджеры, счетоводы и главы отделов, которые вели свои таинственные и, вероятно, прибыльные дела. Но для человека с улицы, а особенно для инвестора или биржевого дельца из Сити все это великолепие персонифицировалось в одном человеке — Лайонеле Баллантайне.

Баллантайн был одной из тех колоритных фигур, появлявшихся время от времени в финансовом мире Лондона, чья деятельность оживляла обычно серую коммерческую рутину. Он был, в общепринятом смысле этого слова, одним из наиболее известных людей в Сити. То есть по газетам широкая общественность знала, как он выглядит, каковы его загородный дом, конюшни для скаковых лошадей, яхта и стадо племенных джерсийцев, но только более узкому и более заинтересованному кругу посвященных было известно кое-что, хотя и не так много, как хотелось бы, о его финансовых интересах. Вообще-то сам по себе этот человек, пожалуй, был настолько мало известен, насколько это только возможно. У него не было близких друзей, и даже его ближайшие соратники были далеки от того, чтобы завоевать его полное доверие. Его происхождение было-туманным, и если многие люди хотели бы проникнуть за завесу, которой он предпочел его окутать, то еще больше было таких, которые довольствовались тем, что пророчествовали, с цинизмом или богохульством, относительно его будущего.

Впрочем, мир в целом принимал Баллантайна за того, кем он выглядел — за потрясающе удачливого бизнесмена. За сравнительно короткий промежуток времени он поднялся из ничего — или, по крайней мере, из очень малого — до положения поистине значимого и даже могущественного. Такая карьера всегда сопровождается немалой завистью и злословием, так что и на его долю с лихвой выпало и того и другого. Далеко не единожды поднимался неприятный шепоток насчет его методов, а в одном случае — при знаменитом банкротстве «Фэншоу банк» за четыре года до этого — кое-что и погромче шепотка. Но всякий раз слухи стихали, а Баллантайн оставался, причем еще более процветающим, чем был раньше.

Однако теперь слухи снова начинали циркулировать во многих местах, и нигде они не были такими упорными, как в маленькой приемной личного кабинета Баллантайна на последнем этаже громадного здания. Здесь дела компании вполголоса обсуждались двумя ее сотрудниками.

— Говорю тебе, Джонсон, — говорил один, — не нравится мне все это. До ежегодного общего собрания каких-то две недели, а рынок начинает лихорадить. Ты видел котировки сегодня утром?

— Рынок! — презрительно отозвался другой. — На рынке всегда психуют. Мы знавали страхи и похуже этого, разве нет? Вспомни, что случилось в двадцать девятом? Вот тогда…

— Я тебе другое скажу, — продолжал первый из собеседников, не прислушиваясь к словам, которыми его перебили, — Дюпин тоже как на иголках. Ты видел его сегодня утром? Он был весь зеленый. Говорю тебе, он что-то знает.

— А где он сейчас? — спросил Джонсон. — Там? — Он кивнул на стеклянную дверь с табличкой: «Секретарь».

— Нет. Он в кабинете старика. Сновал туда-сюда последние полчаса, как кот блохастый. Но самого старика там нет.

— Ну и что с того? Разве ему полагается быть там в субботу утром?

— Да, сегодня утром — полагается. У него назначена встреча на одиннадцать часов. Я был здесь, когда Дюпин договаривался об этом за него.

— Встреча? С кем?

— С Робинсоном, человеком из «Сазерн банк». А тот приведет с собой Пруфрока.

— Пруфрока? Юрисконсульта?

— Его самого.

Джонсон негромко присвистнул. Потом после ощутимой паузы он сказал:

— Перси, дружище, я полагаю, ты не в курсе, насчет чего они придут с ним повидаться?

— К чему это ты клонишь?

— А к тому, что если они спрашивали насчет облигационного займа Редбери и если старик Пруфрок начнет вынюхивать…

— Ну а допустим, — сказал Перси, — что так оно и будет. Ты занимался этим займом, ведь так? Так в чем там собака зарыта?

Джонсон смотрел перед собой и, казалось, прямо сквозь стену видел ухоженную виллу из красного кирпича в Илинге, заложенную и перезаложенную, но такую желанную, с двумя маленькими детьми, играющими на крошечной лужайке, и его женой, наблюдающей за ними с крыльца.

— Так что? — повторил Перси.

Джонсон повернул голову:

— Просто я подумал… Мой дружок из «Гаррисона» говорит, что там наклевывается местечко старшего клерка. Конечно, это означает потерять пятьдесят в год, но я, пожалуй, все-таки подам заявку, дружище Перси.

Два человека обменялись понимающими взглядами, и в этот момент зазвонил телефон, стоявший на столе между ними. В тот же самый миг дверь личного кабинета Баллантайна открылась, и оттуда вышел Дюпин, секретарь компании. Он снял трубку, рявкнул в нее: «Пришлите их немедленно!» — и снова исчез, за каких-то несколько секунд.

— Ты понял, что я имею в виду? — прошептал Перси. — Видал, как нервничает?

— Полагаю, это Робинсон и Пруфрок, — ответил Джонсон, поднимаясь на ноги. — Ну что же, я отправляюсь к «Гаррисону» прямо сейчас.

В кабинете Дюпин сделал глубокий вдох и распрямил свои худые плечи, как человек, готовящийся отразить нападение. Какой-то момент он постоял так, потом расслабился. Его руки, которые он усилием воли удерживал в неподвижности этот недолгий момент, начали нервически подрагивать. Дюпин дважды прошелся по комнате туда-сюда, потом остановился напротив зеркала и увидел в нем лицо, которое было бы красивым — аккуратно причесанные черные волосы, блестящие глаза-бусинки, — если бы не нездоровая желтизна щек.

Он все еще вглядывался в свое отражение, словно в портрет незнакомца, когда объявили посетителей. Дюпин резко повернулся к двери.

— Доброе утро, джентльмены! — воскликнул он.

— Вы, по-видимому, мистер Дюпин? — спросил юрисконсульт.

— К вашим услугам, мистер Пруфрок, как я полагаю? С мистером Робинсоном прежде я уже встречался. Не желаете ли присесть?

Однако мистер Пруфрок остался стоять, медленно оглядывая комнату.

— У нас была назначена встреча с мистером Баллантайном, — сказал он.

— Совершенно верно, — непринужденно откликнулся Дюпин. — Совершенно верно! Но он, к сожалению, не может присутствовать здесь сегодня утром, поэтому попросил меня заняться этим вопросом.

Брови мистера Пруфрока от изумления поползли вверх, а у мистера Робинсона, наоборот, угрожающе опустились. И было бы затруднительно сказать, которое из этих двух выражений на лицах Дюпин нашел более неприятным.

— Мистер Баллантайн попросил вас заняться этим вопросом? — недоверчиво переспросил юрисконсульт. — Облигационным займом Редбери? Могу я еще раз напомнить вам, что нам назначена встреча лично с мистером Баллантайном?

— Все так, — сказал Дюпин, начиная выказывать признаки нервозности. — Все так. И могу вас заверить, джентльмены, что мистер Баллантайн непременно был бы здесь, если бы он мог.

— Что вы имеете в виду? Ему нездоровится?

Дюпин жестом подтвердил предположение.

— Это выглядит весьма странно. Вчера он казался совершенно здоровым. Не могли бы вы сообщить мне, в чем заключается его недуг?

— Нет, не могу.

— Ах вот оно как! Тогда мы можем предположить, что это не настолько серьезно. Думаю, лучшее, что мы могли бы сделать, — это договориться о встрече с ним у него дома.

Тут Робинсон заговорил в первый раз:

— Сомневаюсь, что мы найдем его там, здорового или больного. Позволю себе сделать предположение, что было бы целесообразнее справиться о нем в доме миссис Илз. — Он повернулся к Пруфроку и добавил: — Его любовницы.

Пруфрок поджал губы и фыркнул в ответ.

— Я уже это сделал, — вмешался Дюпин. — Его там нет.

— Ясно. — Какой-то момент юрисконсульт очень пристально смотрел на него, чтобы придать весомость своему следующему вопросу. — Мистер Дюпин, будьте любезны ответить мне прямо: вы знаете, где находится мистер Баллантайн?

Дюпин сделал глубокий вдох, как пловец перед погружением, и заговорил с величайшей живостью:

— Нет, не знаю. И я прекрасно понимаю, что в данной ситуации отсутствие мистера Баллантайна может показаться весьма… словом, это вызывает вопросы. Но, джентльмены, прежде чем вы дадите этому какое-то истолкование, прежде чем предпримете какие-либо шаги, которые… Есть одно обстоятельство, которое… ради справедливости по отношению к мистеру Баллантайну и ради справедливости по отношению ко мне… это могло бы представлять важность в будущем…

— Ну и?..

— Вчера утром у мистера Баллантайна побывал посетитель, который очень его встревожил. Это в какой-то степени может объяснить некоторые странности в его поведении…

Пруфрок повернулся к Робинсону. Его губы были непреклонно сжаты.

— Ей-богу, Робинсон, по-моему, мы напрасно теряем здесь время, — сказал он.

— Но, джентльмены, это важно, — протянул Дюпин.

— Едва ли я в состоянии представить какого-либо вчерашнего посетителя, который был бы для мистера Баллантайна важнее, чем встреча, назначенная им на сегодня, — сухо отрезал Пруфрок.

— Но я могу вас заверить, сэр, могу заверить, что мистер Баллантайн действительно собирался встретиться с вами сегодня. У него было исчерпывающее объяснение всем тем маленьким недоразумениям, которые могли возникнуть в связи с облигационным займом. И есть единственное возможное объяснение его неявке, а именно то, что он просто физически не способен прийти.

— Что означает весь этот вздор? — устало проговорил Робинсон. — И какое отношение имеет ко всему этому таинственный посетитель?

— Возможно, вы поймете, когда я скажу вам, что им был мистер Фэншоу…

Оба посетителя застыли, охваченные интересом.

— Фэншоу? — переспросил Пруфрок. — Но ведь он до сих пор за решеткой, разве нет?

— Срок его заключения как раз должен был истечь, — вставил Робинсон. Бедняга, я знал его прежде…

— И что он угрожал ему, в моем присутствии, — в сильном возбуждении продолжил Дюпин. — Возможно, теперь, джентльмены, вы поймете и дадите мистеру Баллантайну немного времени, чтобы все уладить, — слабо закончил он. Голос Дюпина пресекся, так, будто его физические силы иссякли.

— Я понимаю только одно, — сухо заявил Пруфрок, — при невозможности получить удовлетворительные гарантии относительно облигационного займа Редбери, которые мистер Баллантайн лично обещал нам предоставить сегодня, у меня есть указания моих клиентов издать судебный приказ по поводу компании. Причина, по которой Баллантайн не явился на назначенную им встречу, — даже если, как вы, похоже, предполагаете, он был похищен лицом, о котором вы говорите, — меня не касается. Теперь дело должно пойти своим естественным ходом. Судебный приказ будет вручен вам в понедельник утром. Банковская ссуда, как я полагаю, инкассируется в это самое время? — Он взглянул на Робинсона, который кивком это подтвердил, и продолжал: — Итак, мистер Дюпин, вам ясно положение вещей? У нас больше нет необходимости занимать ваше время. Всего доброго!

Ответа не последовало. Дюпин, опирающийся одной рукой о стол, с прядью темных волос, упавшей на поблескивающий от пота лоб, выглядел совершенно измученным. Юрисконсульт пожал плечами и, взяв Робинсона за руку, вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

Дюпин смотрел, как они уходят, и прошло с добрую минуту, прежде чем сам поднялся. Потом достал из кармана маленький флакончик с белыми таблетками и отнес его в туалет, открывающийся из кабинета Баллантайна. Там наполнил стакан водой, бросил в него таблетку и стал жадными глазами наблюдать, как она растворяется. Он залпом осушил эту микстуру, и постепенно на его щеках снова появился румянец, а в глазах — оживление. Когда наркотик сделал свою работу, Дюпин снова зашел в кабинет своей обычной быстрой, пружинистой походкой, достал из кармана связку ключей, выбрал один из них и вставил его в личный письменный стол своего хозяина. Стол был почти пуст, а из скудного содержимого его ничто не заинтересовало. Затем он обратил внимание на сейф, встроенный в стену. Здесь его поиски также оказались бесплодными. Пожав плечами, Дюпин в последний раз окинул взглядом комнату, которая так долго являлась мозговым центром огромного бизнеса, и ушел.

Глава 3 МИССИС ИЛЗ

Суббота, 14 ноября

Мистер Дюпин был совершенно прав. Где бы ни находился Баллантайн, но у миссис Илз его не было. Более того, пока мистер Робинсон и мистер Пруфрок занимались расспросами в Сити, эта дама, сидя в своей спальне на Маунт-стрит перед весьма поздним завтраком, напряженно размышляла, а точнее, недоумевала, почему его нет. Возле нее лежала кипа писем. Они оставались и, видимо, обречены были навсегда остаться нераспечатанными. Миссис Илз знала, что в каждом конверте лежит счет, и в настоящий момент у нее не хватало духу выяснить, сколько именно она должна. Однако мысленным взором невольно видела некоторые из этих счетов, от которых ее бросало в дрожь. Расточительность миссис Илз была причиной бесконечных ее ссор с покровителем, и теперь, глядя на зловещую кипу, она автоматически думала: «Выйдет первоклассный скандал, когда он это увидит». Но потом осознала, что разгневанный мужчина все же лучше, чем отсутствие всякого мужчины, и чуть не расплакалась.

Раздался стук в дверь, и, прежде чем она успела ответить, в комнату вошла ее горничная.

— В чем дело, Флоренс? — спросила миссис Илз с улыбкой более милой, чем обычно обращаются к своей прислуге женщины, занимающие прочное положение в обществе.

Флоренс не улыбнулась. Ее манеры были резкими — почти дерзкими.

— Мистер Баллантайн сегодня придет? — спросила она.

— Ей-богу, Флоренс, я не знаю. А почему ты спрашиваешь? — И, не дожидаясь ответа, поспешно добавила: — Сегодня днем можешь взять отгул, если хочешь. Я прекрасно управлюсь со всем сама, даже если он придет.

— Благодарю вас, мэм, — не слишком учтиво отозвалась Флоренс. — А могу я получить мое жалованье за прошлую неделю?

— Ах да, конечно, как глупо с моей стороны! — воскликнула миссис Илз чуточку пронзительно. — Будь добра, принеси мой кошелек с туалетного столика. Так, посмотрим… О боже! Мне очень жаль, — воскликнула она, роясь в кошельке, — но я, похоже, на мели. Ничего, если я дам тебе десять шиллингов из причитающегося, а остальное в понедельник?

Флоренс без слов взяла предложенный банкнот, но ее взгляд на какой-то момент задержался на нераспечатанных письмах, прежде чем она сообщила:

— Только что звонил мистер Дюпин.

— Мистер Дюпин? — быстро отреагировала миссис Илз. — Я не могу с ним разговаривать.

— Он не хотел с вами разговаривать. Он узнавал насчет мистера Баллантайна. Я сказала ему, что его здесь нет, и он повесил трубку.

— Понятно. А он не сказал… он ничего тебе не сказал про мистера Баллантайна?

— Нет. Просто позвонил, чтобы убедиться, как он выразился, что его здесь нет, судя по тому, как говорил, он на это и не рассчитывал.

— Довольно, Флоренс, — холодно остановила ее хозяйка. — Приберись тут, будь так любезна.

Флоренс с угрюмым видом забрала поднос. У двери она повернулась и бросила через плечо:

— Если придет капитан, впустить его?

— Ох, да ступай же, ступай! — крикнула миссис Илз, уже начиная терять терпение. Вот уж про кого ей меньше всего хотелось вспоминать в этот момент, так это про капитана Илза.

Глава 4 ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО ОТЦА

Суббота, 14 ноября

Незадолго до полудня у маленькой белой виллы в предместье Пасси остановилось такси, из которого вышел тощий человек средних лет. В окно на первом этаже его увидела и узнала растрепанная горничная, которая не без досады и удивления отложила метелку из перьев и поспешно привела себя в порядок, прежде чем его впустить.

— Bonjour [2], Элеонора, — сказал Джон Фэншоу на пороге, когда дверь настежь распахнулась перед ним.

— Monsieur! Mais que cette arrivee est imprevue! [3]

— Неожиданный, но не нежеланный, надеюсь, — произнес Фэншоу по-французски, несколько неуверенно из-за длительного отсутствия практики.

— О, месье шутит! Как будто он может быть нежеланным когда бы то ни было!

И понеслось: хорошо ли месье доехал? Здоров ли он? А впрочем, она и сама видит, что здоров, вот только похудел. Mon Dieu! [4]Как же он похудел! Сначала она едва его узнала.

— А мадемуазель? — спросил Фэншоу, как только сумел прорваться сквозь поток этих слов. — Как она?

С мадемуазель все в порядке. Ужасно жаль, что ее нет, и она не может поприветствовать своего батюшку. Если бы месье известил о своем приезде заранее, мадемуазель была бы так счастлива! Но месье, похоже, решил преподнести ей приятный сюрприз? А сейчас мадемуазель в отъезде и вернется не раньше вечера, и ничего не готово. Месье простит беспорядок в доме мадемуазель конечно же все объяснит. Но что же это с ней — Элеонор? Ведь месье наверняка проголодался после такого долгого путешествия в это ужасное время года. Месье должен поесть. В доме мало что есть, но омлет… Месье ведь будет omelette aux fines herbes [5], правда? И немного божоле, которое он всегда пьет за обедом? Если месье подождет каких-нибудь четверть часа, ему все будет подано.

С этими словами она умчалась в кухню, а Фэншоу со вздохом облегчения отправился в гостиную и уселся в ожидании еды. Его лицо, озарившееся радостью от красноречия Элеонор, снова приняло обычное для него выражение усталого цинизма. Это ошибка, размышлял он, приезжать куда бы то ни было без предупреждения — даже в дом родной дочери. Он уже достаточно стар, чтобы этого не понимать. И вот что получается, когда ты годами топчешься на месте в ожидании события, которое снова вернет тебя к жизни, — забываешь, что в реальном, живом мире снаружи ничто не стоит на одном месте, как у тебя. В своем воображении Фэншоу так часто приезжал на эту виллу, заставая дочь на пороге, готовую броситься в его объятия, что ему не пришло в голову как-то заранее позаботиться, чтобы она оказалась на месте. Приглашение на ленч, заранее обговоренный визит к парикмахеру — и величественная сцена воссоединения не удалась, блудный родитель вынужден поедать омлет в одиночестве.

Фэншоу пожал худыми плечами. Нечего устраивать много шуму из ничего, сказал он себе. Ну, вышел из тюрьмы на неделю раньше, чем ожидал, без предупреждения наведался к дочери во Францию. Нет ничего противоестественного, что ее к его приезду не оказалось дома. Вот и все. Но другую половину его сознания было не так легко успокоить. Если все дело только в этом, то почему Элеонор так явно расстроена его появлением? И теперь, когда она при шла, чтобы объявить: «Monsieur est servi» [6],- разве не просквозила жалость в ее услужливо-приветливом обхождении?

Фэншоу задержал ее в столовой на то время, пока ел омлет. Довольно он хлебнул одиночества за последние несколько лет. Элеонор охотно посплетничала с ним насчет старых знакомых и их житья-бытья, но избегала касаться той единственной темы, которая интересовала его в настоящий момент. Лишь один раз, во время возникшей в разговоре паузы, внезапно, вроде бы ни с того ни с сего, заметила:

— У мадемуазель, без сомнения, будет много чего рассказать своему отцу.

— Evidemment [7],- коротко согласился Фэншоу и не стал вдаваться в подробности.

Закончив есть, он вернулся в гостиную покурить и выпить превосходный кофе, который ему принесла Элеонор. При его усталости он мог бы заснуть прямо в кресле, если бы какая-то часть его сознания не оставалась все время настороже, чтобы расслышать звук открывающейся входной двери. Пока Фэншоу ждал, морщины на его лице стали глубже, а выражение смиренного разочарования — более явственным.

Прошло не так много времени, когда он услышал безошибочно распознаваемый звук ключа, вставляемого в дверь. Фэншоу поднялся, сделал шаг в направлении прихожей, но потом, услышав торопливые шаги из глубины дома, тихонько вернулся к своему креслу. Итак, Элеонор тоже была начеку! До него донеслись звуки приглушенного разговора на крыльце, и, не расслышав сказанного, он понял, что по какой-то причине горничная сочла необходимым донести до своей хозяйки новость о его приезде. Заминка была совсем короткой, но Фэншоу показалось, что прошло достаточно времени, прежде чем дверь распахнулась и с криком «Папа!» дочь оказалась в его объятиях.

Она быстро вырвалась из объятий и удерживала его на расстоянии вытянутой руки, так чтобы рассмотреть его лицо, произнося несвязные отрывистые фразы, выражавшие озабоченность по поводу его бледности и седины. А он, со своей стороны, пристально смотрел на нее. Дочь тоже изменилась, отметил он: отчасти утратила свое девичье обаяние, которое он помнил, но вместо этого обрела осанку и привлекательность зрелой женщины. «Как раз тот тип, который привлекает французов», — сказал он самому себе. Тут она зарделась, и в глазах ее появилось выражение, которое побудило его приподнять брови в немом вопросе.

Она заметила это и, словно отвечая, еще чуточку отстранилась от него.

— Я думала, что ты не… не освободишься раньше следующей недели…прошептала она. — Я не ждала тебя.

— Я так и понял со слов Элеонор.

— Так, значит, ты не получил моего письма?

— Само собой нет, раз я здесь. То есть, как я полагаю, в письме говорилось о том, чтобы я не приезжал?

Дочь отвернулась в явном смущении:

— Отец, это так ужасно сложно…

— Вовсе нет. — В сухом, лишенном эмоций тоне Фэншоу не чувствовалось обиды. — Я в некотором роде здесь. Это не такой уж сюрприз, правда?

— Отец, ты не должен так говорить. Это звучит…

— Я могу представить очень много обстоятельств, — продолжил он, — при которых возвращение бывшего заключенного может поставить в неловкое положение его дочь. Например, оно может пагубно сказаться на перспективах ее удачного замужества…

Она резко втянула в себя воздух и посмотрела ему в глаза. Он прочел на ее лице то, что ему требовалось знать.

— Мы понимаем друг друга, — веско проговорил Фэншоу. — В таких случаях отцовский долг — исчезнуть как можно быстрее. Вот только почему ты не сообщила мне заранее?

— Я… я пыталась, часто, но у меня не хватило храбрости. Знаю, что я трусиха, и вот все тянула, тянула до последнего момента… Мне было так стыдно.

— Тебе нечего стыдиться, — заверил он ее. — И кто же твой молодой человек? То есть я надеюсь, что он молодой. Он француз, как я полагаю?

— Да. Его зовут Пэлляр, Роже Пэлляр. Он…

— Из автомобильных Пэлляров? Поздравляю тебя! И его семья конечно же ничего про меня не знает?

Дочь покачала головой.

— Я как раз в первый раз еду к ним погостить, — сообщила она. — Он единственный сын, и его мать конечно же…

— Она конечно же очень высокого о нем мнения. Он un jeune homme bien eleve, tres comme il faut [8]— и все прочее.

Фэншоу так точно подделал выговор пожилой француженки, что дочь невольно рассмеялась.

— Очень хорошо, — продолжил он, — надеюсь, что ты будешь счастлива, моя дорогая. А фамильный скелет вернется в свой шкаф и запрется там. Кстати, где Роже сейчас?

— Снаружи, в машине. Мы завтракали, и я только зашла за моей сумочкой.

— Тогда поспеши, моя дорогая, поспеши. Ты не должна заставлять его ждать! Он удивится — что с тобой сталось.

Он легонько чмокнул ее, и она повернулась, чтобы уйти. Но на пороге она остановилась.

— Ты что? — спросил Фэншоу.

— Отец, ты никогда ничего об этом не говорил… Я хочу сказать, ты, наверное, очень нуждаешься в деньгах? Если я могу помочь…

— Деньги? — весело переспросил он. — Нет, тебе не нужно беспокоиться на этот счет. У нас, жуликов, всегда есть где-то заначка.

Она поморщилась от этого режущего ухо слова и иронически-вызывающего тона, которым отец его произнес.

— Но что ты собираешься делать? — спросила она.

— Наверное, Элеонор позволит мне остаться здесь на ночь, — ответил он. Даже на две ночи, если я захочу.

В любом случае я уйду до твоего возвращения. Потом отправлюсь в Лондон. Твоя тетя любезно пообещала приютить меня — на столько, на сколько я пожелаю.

— Тебе там будет очень скучно, — прошептала дочь.

— Я так не думаю. В любом случае двум одиноким людям вместе не так скучно, как порознь. А теперь тебе нужно идти. Я настаиваю. Прощай, удачи тебе!

Она покинула его, и, когда сбегала по ступенькам к ожидавшей ее машине, слова «двум одиноким людям» звенели у нее в ушах, как колокол.

Глава 5 В КАФЕ «ПОД СОЛНЦЕМ»

Воскресенье, 15 ноября

В кафе «Под солнцем» на Гудж-стрит по воскресеньям во время ленча всегда оживленно. Узкий зал с белыми стенами, с двумя рядами маленьких столиков привлекает клиентуру из района куда более обширного, чем довольно убогие окрестности. А посетители тут довольно разношерстные. Многие иностранцы, некоторые — оборванцы, кое-кто из преуспевающих и практически ни одного симпатичного. Но всех их объединяет одна, и только одна особенность они знают толк в хорошей еде. И Энрико Вольпи, плотный маленький генуэзец, который постигал кулинарное искусство в Марселе и шлифовал его в Париже, видит, что посетители не разочарованы.

Фрэнк Харпер, клерк фирмы «Инглвуд, Браун и К°, аукционисты и агенты по продаже недвижимости Кенсингтона», открыл для себя «Под солнцем», когда наведывался по делам своего босса на Тоттенхем-Корт-роуд. Его приятно удивила еда, а после трапезы, менее приятно, — счет. Расплачиваясь, Харпер с горечью заключил, что это кафе не для бедняков. И решил, что уж кому-кому, а ему следует приберечь это местечко для какого-то особого случая.

И вот он как раз представился. Харпер изрядно постарался, составляя план достойной такого случая трапезы, а Воль пи, который умел распознавать влюбленных молодых людей по их виду, превзошел самого себя, приводя его в исполнение. Так что уверенный тон, которым Харпер за кофе обратился к своей спутнице, был вполне оправдан.

— Ну как, Сюзан, понравился тебе ленч?

Сюзан довольно улыбнулась:

— Фрэнк, это просто мечта, а не ленч. Я наелась до отвала, и за обедом мне просто кусок не полезет в горло. Ты просто гений, что нашел такое местечко. Если только… — В ее честных серых глазах появилось встревоженное выражение.

— Если только — что?

— Если только это не так уж разорительно.

Бессмысленно счастливое выражение на лице Харпера сменилось гримасой отвращения.

— Ну зачем нужно поднимать сейчас эту тему? ~ устало спросил он.

— Я просто не подумала. — Сюзан стала само раскаяние. — Дорогой, прости меня. Я не хотела говорить чего-то такого, что все испортило бы. Это было гадко с моей стороны.

— Ангел мой, ты не смогла бы быть гадкой, даже если бы постаралась.

— Нет, могу, и была. И все-таки, — продолжила она, снова переходя в нападение, — иногда нам нужно проявлять практичность.

— Ну что же, — грубо отозвался молодой человек, — тогда давай будем практичными. Я знаю, о чем ты думаешь. Я — клерк в захудалой фирме, которая платит мне два фунта десять шиллингов в неделю, что, наверное, примерно на два фунта девять шиллингов больше, чем я стою. Я работаю там вот уже четыре года, и мои перспективы на продвижение равны нулю. Ты получаешь на наряды пятьдесят фунтов в год, и, если твой отец сможет увеличить эту сумму до ста, когда ты выйдешь замуж, ты будешь счастлива. Будучи тем, что известно как благородное сословие, мы не можем пожениться при годовом доходе менее семи сотен — ну или, скажем, шести — это уж самый минимум. И даже если мы попробуем обходиться та кой суммой, нам это будет не в радость, и твоего отца хватит семнадцать апоплексических ударов подряд, если мы это предложим. Так достаточно практично для тебя?

— Да, — сказала Сюзан негромким грустным голосом.

— А потому, — продолжил он, — мне не пристало тратить пятнадцать шиллингов на приличный ленч, когда я мог бы положить их в чудесный маленький сберегательный банк, как этот проклятый молокосос, который сидит в одном кабинете со мной.

Сюзан сделала жест отчаяния.

— Но неужели все выглядит так уж безнадежно? — пробормотала она.

Харпер посмотрел мимо нее на серую панораму Гудж-стрит.

— Ненавижу Лондон, — неожиданно произнес он.

После его вспышки воцарилось молчание, а когда Харпер заговорил снова, его голос зазвучал по-другому.

— Сюзан, — нерешительно протянул он, — я получил письмо от одного моего знакомого из Кении. У него там ферма — сизаль, кофе и прочее. Он пишет, что сейчас она не слишком доходная, но это хорошая жизнь. Если бы он взял меня в дело, ты со мной поехала бы?

Она захлопала от радости в ладоши:

— Дорогой! Да это же чудесно! Господи, почему же до сих пор ты ни словом про это не обмолвился? Ведь не думал же ты, в самом деле, что я не поеду? — Потом, увидев растерянность на его лице, спросила: — Фрэнк, тут кроется что-то еще. Что?

— Да, тут кроется кое-что еще, — с неохотой признал он, будто сожалея, что уже сказал так много, и теперь нужно открыться еще больше. — Тут кроется кое-что еще. Этот человек предлагает владеть фермой на паях.

— Мм? — Только и нашлась как отреагировать Сюзан.

— И он хочет за это полторы тысячи фунтов.

— О-о-о!.. — Кенийский замок Сюзан рассыпался под протяжный вздох разочарования. — Но что толку говорить о подобных вещах? Фрэнк, я думала, что ты практичный…

Он побагровел.

— Надеюсь, так и есть, — пробормотал он.

— Что ты имеешь в виду? Фрэнк, поистине иногда ты меня злишь. Ты же знаешь, что у тебя нет ни полутора тысяч фунтов, ни малейшего шанса их раздобыть.

— Ну, а предположим, они у меня есть?

— Что толку строить предположения? — Она заглянула ему в лицо. — Уж не хочешь ли ты сказать?.. Дорогой, я ненавижу тайны. Ты серьезно говоришь, что способен заплатить за то, чтобы стать компаньоном, или что это там такое? Скажи мне.

Он улыбнулся ей, хотя на его лице по-прежнему лежала тень тревоги.

— Я ничего не могу рассказать тебе сейчас. Прости, дорогая, но так уж обстоит дело. Мне нужно посмотреть, как будут развиваться события. Но если только если — я приду через неделю, возможно раньше, и скажу тебе, что дело выгорело, ты поедешь со мной?

— Ты же знаешь, что поеду!

— И не станешь задавать никаких вопросов?

— А почему нет?

— И не станешь задавать никаких вопросов, я спрашиваю?

— Фрэнк, ты пугаешь меня, когда у тебя такой вид. Это кажется так глупо… Ну да, наверное, не стану задавать никаких вопросов.

— Ну вот и хорошо.

Сюзан посмотрела на часы:

— Дорогой, мне нужно бежать, не то я опоздаю на поезд, ты знаешь моего отца. — Она натянула плотно облегавшую шляпку на густые золотисто-каштановые волосы и припудрила нос, пока Харпер платил по счету. А когда официант ушел, прошептала: — И все-таки я хотела бы… я хотела бы, чтобы ты рассказал мне об этом чуточку больше.

— Нет, я не могу, — коротко отрезал он. Но, подумав, добавил: Просто… просто за последнее время кое-что произошло, вот и все.

— Я не знаю, что у тебя произошло за последнее время, об этом не сообщалось в газетах, — зло проговорила она, пока они шли к выходу. Потом более мягко добавила: — Кстати, по дороге сюда я стала читать газету, но заснула. Разглядела только заголовки про какую-то большую сенсацию. Что-то связано с этим?

Харпер сардонически рассмеялся.

— Косвенным образом — возможно, — ответил он, открывая дверь на улицу.

На пороге Сюзан едва не налетела на маленького, с землистым цветом лица человечка, который в этот момент как раз собирался войти. Он устремил на нее взгляд нескрываемого восхищения, к которым она, прекрасно сознававшая свою привлекательность, давно привыкла. Обычно, в зависимости от настроения, подобное признание ее достоинств ей льстило или ее веселило, но по какой-то причине, которую она не смогла бы объяснить, взгляд этого человека, пусть и мимолетный, вызвал у нее негодование и смутное беспокойство. У Сюзан возникло такое чувство, словно ее оценивает змея.

А тем временем новый посетитель вошел в ресторан и уселся за столик у окна. Какое бы впечатление он ни произвел на Сюзан, для администрации этот человек, очевидно, был ценным клиентом, потому что не успел он занять свое место, как Вольпи, похожий на взволнованного черного жука, порхающего между столиками, уже подлетал к нему.

— Ах, месье Дюпин! — воскликнул он. — Давно мы не удостаивались такой чести. Что месье изволит заказать?

— Cafe filtre [9],- коротко сказал Дюпин.

У хозяина кафе вытянулось лицо, но критиковать заказы клиентов, какими бы разочаровывающими они ни были, он себе не позволял. Кроме того, Вольпи тоже уже прочел заголовки в газетах, и он был человеком тактичным. Кофе Вольпи принес с такими церемониями, как будто это было самое изысканное блюдо в меню, и если при этом и отпустил какие-то комментарии, то они предназначались лишь его жене за стойкой.

Дюпин маленькими неторопливыми глотками выпил кофе. Закончив, зажег сигарету, а выкурив ее, взял новую. Мало-помалу зал пустел, но Дюпин по-прежнему не подавал никаких признаков того, что собирается уходить. Заведение почти совсем обезлюдело, когда, наконец, какой-то человек зашел в него и направился прямо к свободному месту за его столиком.

Он был худощавым, среднего роста, в сером костюме и пальто, которые когда-то знавали лучшие времена. Ни его лицо, ни его порывистые, воробьиные манеры не были особенно располагающими, но в его внешности проскальзывало нечто такое — то ли причиной тому были коротко остриженные рыжеватые усы, то ли линия его плеч, — от чего создавалось впечатление, будто некогда он был офицером и даже джентльменом.

Дюпин поднял глаза, когда мужчина к нему подошел. Выражение его лица не изменилось, а когда он заговорил, шевелились лишь его губы.

— Вы сильно опоздали, Илз, — негромко произнес Дюпин.

— Над Ла-Маншем туман, — коротко ответил Илз. — Двойной бренди с содовой, — добавил он для Вольпи, который возник возле него.

Хозяин кафе выразил сожаление голосом, лицом и руками:

— Увы, сэр, боюсь, что уже слишком поздно. Время торговли спиртным…

— И все-таки, я думаю, вы можете принести моему другу то, что он просит, — заметил Дюпин.

— Ах, месье, не просите меня…

— Однако же я вас прошу, — последовал холодный ответ, и выпивку тут же подали.

— Никак не возьму в толк: зачем вам понадобилось, чтобы я приезжал в такую глухомань? — проворчал Илз, поставив пустой стакан.

— Затем, что это глухомань. Разворачиваются кое-какие события.

— Я знаю.

— Интересно, — проговорил Дюпин, глядя на собеседника пронизывающим взглядом, — и как много вы знаете?

— Что вы имеете в виду?

— Знаете ли вы, например, где именно находится Баллантайн в настоящий момент?

— Откуда мне это знать?

— Знаете ли? Таков был мой вопрос.

— Если уж на то пошло, а вы знаете? — Они посмотрели друг на друга, охваченные взаимными подозрениями, а потом, словно по общему согласию, отвели глаза в стороны.

— Мы теряем время, — сказал Дюпин после короткой паузы. — Вы не сказали мне, удовлетворительно ли завершилось ваше дело.

— Только лишь потому, что вы меня об этом не спросили. А вообще-то да.

Рука Илза потянулась к карману, но Дюпин остановил его предостерегающим жестом.

— Не здесь, — тихо проговорил он. — Мне сейчас нужно быть осторожным. Мы займемся делами в такси, если не возражаете. Заплатите за вашу выпивку и пойдем.

Илз обнажил тусклые зубы в невеселой усмешке.

— А вы не любите платить, правда, Дюпин? — заметил он.

— Я плачу за то, что получил, а не наоборот.

В такси Дюпин учтиво поинтересовался:

— Не желаете, чтобы я высадил вас у Маунт-стрит?

— Почему рядом с Маунт-стрит?

— Мне пришло в голову, что миссис Илз, возможно, обрадуется вашей компании.

— Зачем нужно приплетать сюда мою жену, черт бы вас побрал! — с яростью отреагировал Илз.

— Как вам будет угодно. Ну что же, в следующий раз.

— Следующего раза не будет!

— И все-таки я думаю, что он будет, — негромко возразил Дюпин.

Глава 6 В ОПИСИ НЕ ЗНАЧИТСЯ

Понедельник, 16 ноября

— Мистер Харпер?

— Да, мистер Браун.

— Пожалуйста, уделите мне внимание. И вы тоже, мистер Льюис.

— Слушаюсь, сэр.

Харпер отложил карандаш, которым поигрывал, и с отвращением глянул на своего коллегу. Сам он ни за что на свете не назвал бы мистера Брауна «сэром». Льюис увидел его взгляд и зло посмотрел в ответ. Во всем, за исключением возраста и рода занятий, эти два молодых человека разительно отличались друг о друга и по различным причинам на дух друг друга не переносили. Харпер был тонкий, темноволосый, с острыми чертами лица. Льюис с приплюснутым носом, светловолосый и плотного телосложения. Льюис серьезно относился к своей должности и обязанностям. Он был доволен своей службой, доставшейся ему как результат каторжного труда в вечерней школе и на курсах заочного обучения в течение долгих лет прозябания в качестве рассыльного. Его амбиции заключались в том, чтобы выбиться в аукционисты, инспекторы и агенты по продаже недвижимости, а пределом мечтаний было партнерство в «Инглвуд, Браун и К°».

Харпер, наоборот, считал, что судьба обошлась с ним крайне немилосердно, внезапно кинув его из Оксфорда на то, что он считал недостойным себя занятием, и, что было несколько неразумно с его стороны, не делал из этого никакого секрета. Его нельзя было заставить смотреть на свою работу иначе как на тяжкую необходимость, и, соответственно, он относился к ней с небрежностью, которая, вкупе с его совершенно ненамеренной демонстрацией безграничного превосходства, вызывала постоянное раздражение у Льюиса. В результате по мере возможности они сторонились друг друга, но, поскольку в маленькой конторе снова и снова сталкивались, соответственно, снова и снова вызывали друг у друга раздражение.

— Дом номер 27 на Дейлсфорд-Гарденз, — сказал мистер Браун. Он помпезно откашлялся. — Меблированные комнаты. Сдаваемые мисс Пенроуз… э-э-э…

— Колину Джеймсу.

— Благодарю вас, мистер Харпер. Мистеру Колину Джеймсу. Сданы на четыре недели, срок истекает завтра. Жилец, похоже, съехал до истечения срока аренды. И тем не менее наш долг защищать интересы нашего клиента… э-э-э… всеми силами. Мистер Харпер?

— Да, мистер Браун.

— Будьте любезны, возьмите копию описи домашнего имущества мисс Пенроуз и тщательно… очень тщательно проверьте по ней наличие… э-э-э… имущества. Вы поняли?

— Вполне.

— Одновременно возьмите на заметку любые повреждения, которые вы… которые вы заметите.

— Безусловно.

— Мистер Льюис?

— Да, сэр.

— Вы отправитесь вместе с мистером Харпером и проконтролируете его.

— Слушаюсь, сэр.

— Ей-богу, мистер Браун, — запротестовал Харпер, — по-моему, я вполне способен справиться с таким простым делом без посторонней помощи.

— Это по-вашему, мистер Харпер, — а по-моему, к сожалению, нет. Не так давно я наблюдал некоторые достойные сожаления… э-э-э… неточности в вашей работе. Это крайне нежелательно в нашем бизнесе — проявлять любого рода э-э-э…. неточности. Вот почему я считаю необходимым отправить вас, чтобы проверить имущество, а мистера Льюиса — чтобы проверить вас. — И, негромко посмеиваясь над своей остротой, мистер Браун удалился к себе в кабинет.

Оба молодых человека шли на Дейлсфорд-Гарденз в прескверном расположении духа. У Харпера было множество причин для того, чтобы испытывать досаду; среди них — пренебрежительное отношение, проявленное к нему, и осознание того, что оно вполне оправданно. А Льюису, хотя и было приятно, что с надменного Харпера сбили спесь, вообще не нравилось поручение. Всю дорогу они не проронили ни слова.

У парадного дома номер 27 Льюис нарушил молчание.

— У вас есть ключ? — спросил он у Харпера.

— Было бы правильнее, если бы вы задали этот вопрос до того, как мы отправились в путь, — холодно заметил тот. — Но вообще-то он у меня есть.

Они прошли внутрь.

— Опись у вас с собой? — поинтересовался Льюис.

На этот раз Харпер даже не удосужился ответить, лишь вытащил из кармана сложенную бумагу и встал спиной к двери.

— Вы читайте вслух, а я буду проверять, — предложил Льюис.

Харпер устало пожал плечами и тоном безграничного отвращения начал:

— Холл и коридор. Пять с половиной ярдов зеленого линолеума…

— В порядке.

— Резная стоячая вешалка красного дерева. Господи, и зачем люди держат у себя такие вещи?

— В порядке.

— Настенное зеркало в раме из черного дерева…

— В порядке. Хотя нет. С одного угла большой скол.

— Ага, здесь об этом не сказано.

— Значит, это порча имущества. Запишите себе.

Харпер сделал пометку.

— Хотя кому от этого будет прок, — сказал он, — если жилец уехал за границу.

— Он не имел права уезжать, пока не возместил ущерб, — выпалил Льюис. Как бы там ни было, мы должны защищать нашего клиента. Мисс Пенроуз имеет право возбудить иск о возмещении ущерба. Запишите.

— О, непременно, — тоном крайнего возмущения отозвался Харпер. — Может, продолжим? Подвесной шкаф с японской лакировкой…

Покончив с холлом, они перешли в гостиную на первом этаже. Это была небольшая, но очень загроможденная мебелью комната, и проверить ее обстановку оказалось долгим и трудоемким делом. Льюис нашел еще два небольших повреждения и дешевую медную пепельницу, которая не числилась в описи, и явно торжествовал по поводу своей проницательности. Нетерпение Харпера становилось все более и более явным, пока, наконец, чувство долга его напарника не было удовлетворено и не позволило ему перебраться в курительную комнату.

Харпер первым прошел в дверь и замер на пороге, а когда Льюис собрался последовать за ним, удержал его.

— Одну секунду, — негромко проговорил он. — По-моему, здесь есть кое-что не внесенное в опись.

Когда в полицейском участке, расположенном на углу Верхней Дейлсфорд-стрит и Фулем-роуд, раздался телефонный звонок, сержант Тэппер, будучи человеком добросовестным, прежде всего отметил время звонка, а уж потом ответил. Было 11.31 утра. Тэппер приложил трубку к уху и поначалу никак не мог вникнуть в смысл сообщения. Он слышал лишь череду вздохов, как будто говорящий до этого быстро бежал. Наконец хриплый голос воскликнул:

— Убийство, убийство! Приезжайте немедленно!

— Что вы говорите? — гаркнул Тэппер. — Кто вы такой? Где?..

— Я говорю, тут убийство… — повторил голос.

На какой-то момент установилось молчание, и сержант подумал, что их разъединили, но потом вклинился спокойный, интеллигентный голос:

— Я говорю из дома номер 27 по Дейлсфорд-Гарденз. Здесь находится тело мистера Лайонела Баллантайна. Пожалуйста, приезжайте и заберите его… Да, конечно, я вас дождусь. До свидания.

Тэппер вскочил со стула со скоростью, которая была бы примечательной и для более молодого человека. Не прошло и полминуты после окончания разговора, а он вместе с молодым констеблем, следующим за ним по пятам, оказался уже за пределами полицейского участка. В это время другой офицер передавал по телефону срочное сообщение в Скотленд-Ярд.

У двери дома номер 27 Тэппер и констебль обнаружили дожидавшихся их двух молодых людей. У обоих был такой вид, будто они только что пережили что-то ужасное. Из них двоих Харпер был заметно хладнокровнее.

— Рад видеть вас, сержант, — поприветствовал он Тэппера. — Вы найдете его в комнате в глубине дома. Ничего не тронуто.

Оба молодых человека следом за полицейским прошли по холлу в курительную комнату. Штора здесь была опущена, горел электрический свет. Контраст с дневным светом снаружи придавал сцене оттенок нереальности. На какой-то момент установилась тишина, все уставились на труп. В этой смерти не было никакого достоинства, никакой умиротворенности. Распростертая, окоченевшая фигура напоминала громадную марионетку, отвратительную, гротескную, непристойную.

Сержант на какой-то миг наклонился к останкам, потом выпрямился.

— Как я рассчитываю, судебно-медицинский эксперт прибудет сюда через пару минут, — сообщил он. — Хотя, кажется, делать ему тут особенно нечего. Потом я ожидаю старшего офицера из Скотленд-Ярда. Вы можете приберечь подробные показания для него. А я тем временем просто уточню некоторые подробности. — Он достал блокнот. — Ваши имена и адреса, пожалуйста. — И, записав их, спросил: — Кто из вас звонил в участок?

— Я, — ответил Харпер. — То есть, как мне думается, это от моего сообщения был какой-то толк. А вообще-то первые слова принадлежали моему другу, но я не думаю, что они несли большую смысловую нагрузку.

Льюис побагровел от злости.

— Не всем из нас привычно обнаруживать в домах трупы, — пробормотал он.

— Все нормально, приятель, — благожелательно сказал Тэппер. — Никто не собирается винить вас за то, что вы немного расстроились от такого неприглядного зрелища. Это совершенно естественно. — Он повернулся к Харперу: — И как вы узнали, что это мистер Баллантайн?

Вместо ответа, Харпер достал из кармана газету.

— А разве это не очевидно? — заявил он.

Газетный заголовок во всю ширину первой полосы кричал заглавными буквами: «ЗАГАДОЧНОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ФИНАНСИСТА: ГДЕ МИСТЕР БАЛЛАНТАЙН?» Под ним была помещена фотография мужчины, только вступившего в средний возраст, с цветущим, самодовольным, не лишенным красоты лицом, одетого в визитку, серый цилиндр и широкий галстук, с орхидеей в петлице. Подпись под снимком гласила: «Мистер Лайонел Баллантайн; фотография сделана на скачках „Дерби“ этого года».

Сержант перевел взгляд с фотографии на перекошенное лицо убитого человека и обратно.

— Да, вижу, это действительно он, — сказал Тэппер. Потом поджал губы и какое-то время помолчал. Наконец спросил: — А что вы двое здесь делали?

— Проверяли по описи имущество для арендатора, мисс Пенроуз, — быстро ответил Льюис, который почувствовал, что ему пора заявить о себе. — Она сдала этот дом с обстановкой и…

— Полагаю, она сдавала его не мистеру Баллантайну? — уточнил Тэппер.

— Господи, нет! Жильцом был мистер Джеймс. Сержант, вы думаете…

— Я думаю, что вам двоим лучше бы заняться своим делом — проверить имущество, — заметил Тэппер. — Тогда, во всяком случае, мы будем знать, пропало ли что-нибудь из дома. А к тому времени, когда вы закончите, здесь, как я рассчитываю, появится кто-нибудь из Скотленд-Ярда и снимет с вас показания. Только будьте осторожны. Ни к чему не притрагивайтесь, а если найдете что-нибудь подозрительное, сразу же зовите меня.

Молодые люди вышли из комнаты, явно испытывая облегчение оттого, что смогли покинуть царившую в ней атмосферу насилия и ужаса. Сержант, поставив констебля у парадной двери, чтобы тот отгонял любых непрошеных гостей, вытащил блокнот, карандаш и принялся что-то старательно записывать в него своим округлым, ученическим почерком. Однако вскоре ему пришлось прерваться, так как прибыл офицер из полицейского участка, который привел с собой судебно-медицинского эксперта — маленького бледного человечка с рыжеватыми усами.

Эксперт провел недолгий осмотр.

— Удушение, — коротко констатировал он.

— Как долго он мертв? — поинтересовался Тэппер.

— Трудно сказать… два-три дня приблизительно…

— Ну что же, нам придется дождаться дальнейших указаний, прежде чем мы его передвинем. Может быть, тогда вы сможете что-нибудь еще нам рассказать, отозвался сержант.

Через некоторое время в доме появился еще один констебль.

— Только что пришло сообщение из Скотленд-Ярда, — сообщил он. — Инспектор Маллет прибудет с минуты на минуту. А пока ничего нельзя трогать.

— Он что, считает, что я ничего не понимаю в своем деле? — проворчал Тэппер. — Можешь возвращаться в участок, приятель, а если встретишь на крыльце кого-нибудь из газетчиков, держи свой рот на замке.

В знак протеста сержант отложил свой блокнот, будто бы решив, что чересчур въедливый Маллет больше не получит от него никакой помощи. Но в результате тут же обнаружил, что ему нечем заняться. Судебно-медицинский эксперт достал сигарету, вставил ее в длинный мундштук и, устроившись в кресле, закурил с меланхолически-скучающим видом. Тэппер попытался вовлечь его в разговор, но нашел его ненамного более общительным, чем был мистер Баллантайн. В конце концов в поисках, чем бы занять свой ум, он подобрал газету, оставленную Харпером, и принялся читать текст, расположенный над, под и вокруг фотографий мистера Лайонела Баллантайна и нарядного фасада его лондонской конторы.

Это оказалась странная мешанина из фактов и комментариев. Собственно, фактов было немного по той простой причине, что ничего не было известно, кроме того, что в пятницу мистер Баллантайн, как обычно, днем покинул свою контору и больше его никто не видел вплоть до позднего вечера в субботу, хотя большое число людей прямо-таки жаждало с ним встретиться. Комментарий же, напротив, был пространным и едким, выдержанным в том тщательно выверенном тоне, который обычно избирает пресса в отношении человека, чье судебное преследование ожидается, но пока не является неизбежностью. Текст мастерски состряпали таким образом, чтобы оставить каждого читателя в твердом убеждении, что объект его внимания — лицо, скрывающееся от правосудия, в то же время осмотрительно воздерживаясь от чего-либо способного выйти за рамки, установленные законом о клевете. Мистер Лайонел Баллантайн, напоминала газета своим читателям, на протяжении многих лет является важной фигурой в лондонском Сити. В частности, он президент «Лондон энд империал эстейтс компани ЛТД» — концерна, выпустившего ценные бумаги на сумму в два с половиной миллиона фунтов. Далее сообщалось, что курс акций компании, после его головокружительного взлета в начале года, за последние несколько дней резко обрушился, и теперь они котируются в одну десятую их номинальной стоимости. В Сити, проницательно добавляла газета, по-настоящему взбудоражены таким поворотом событий и с нетерпением ожидают годового отчета и баланса, которым надлежит появиться через две недели. Затем в статье туманно намекалось на возможное дальнейшее развитие событий. В заключение беспристрастным тоном, который не обманул бы и ребенка, автор замечал: как помнится, имя мистера Баллантайна упоминалось на сенсационном судебном процессе над Джоном Фэншоу четыре с лишним года назад. Сержант оторвался от чтения и проговорил вслух:

— Фэншоу!

— А? — переспросил судебно-медицинский эксперт, роняя пепел от сигареты на ковер. — Ах да, его на днях выпустили из Мейдстона, не так ли?

— В четверг, — уточнил Тэппер и затем задумчиво проговорил: — Фэншоу на воле, а Баллантайн мертв…

— Да, ничего себе совпадение, — отреагировал эксперт. — Ведь Баллантайн вроде как был замешан в банковской афере Фэншоу?

На этом интерес судебно-медицинского эксперта к данному вопросу, похоже, был исчерпан. Тэппер вздохнул и занялся изучением футбольных прогнозов.

Глава 7 ИНСПЕКТОР МАЛЛЕТ

Понедельник, 16 ноября

Льюис и Харпер, закончив свою работу наверху, спустились на первый этаж, который к этому времени заполнился людьми. Тяжелые полицейские ботинки топали по холлу, а в курительной комнате мелькали магниевые вспышки — там фотографы запечатлевали труп. Судя по всему, Скотленд-Ярд взял дело в свои руки. Сержант Тэппер встретил их внизу, у лестницы.

— Инспектор хочет переговорить с вами, — сообщил он.

Инспектор Маллет оказался высоким, дородным человеком. Выпрямившись во весь рост, он стоял в центре ковра, и от его массивной фигуры маленькая комнатка выглядела еще меньше. Мягкое выражение его голубых глаз на румяном круглом лице странным образом контрастировало с грозными военными усами. Он окинул вошедших молодых людей спокойным, оценивающим взглядом.

— Это те самые, которые… — начал Тэппер.

— Да, — сказал Маллет и, тут же повернувшись к Харперу, спросил: — Вы закончили со своей описью?

— Да, — ответил тот. — Во всех комнатах, кроме этой, конечно.

— Тогда пробегитесь глазами по этой комнате и скажите мне, не взято ли что-нибудь отсюда.

Харпер принялся просматривать список, сверяя его с предметами, находившимися в комнате. В присутствии всех этих незнакомых людей он ни за что на свете не признал бы, что ему требуется помощь Льюиса. Льюис, со своей стороны, в равной степени был исполнен решимости проследить за тем, чтобы работа была выполнена как следует, и, к крайней досаде Харпера, расположился возле него, там, откуда он мог заглядывать в опись и вносить поправки. Харпер завершил работу настолько быстро, насколько это было возможно, подстегиваемый желанием выйти из комнаты и оказаться подальше от своего коллеги.

— Ничего не пропало, — объявил он.

— Нет, пропало, — в тот же миг возразил ненавистный Льюис. — Куда-то делся шнурок от шторы.

Харпер не сумел скрыть досады по поводу собственного упущения и презрения к непрошеному уточнению напарника; но инспектор мрачно улыбнулся.

— Это не он, как вы думаете? — спросил Маллет, показывая на мертвеца.

До этого момента молодые люди по мере возможности отводили глаза от трупа, рассматривая только все вокруг него, но теперь, проследив за пальцем детектива, увидели выступавшую на уровне шеи Баллантайна, чуть повыше воротника, безошибочно распознаваемую деревянную ручку, приделанную к тонкому шнуру, большая часть которого настолько утонула в складках кожи, что была не видна. Безмолвные, они согласно кивнули.

— Ну вот! — бодро произнес Маллет. — Хоть с одной вещью разобрались. Ну что же, вряд ли вы, молодые люди, захотите оставаться здесь дольше, чем требуется. Давайте пройдем в другую комнату.

Но прежде чем провести их в гостиную, инспектор вполголоса о чем-то посовещался с одним из своих подчиненных. А пока он это делал, Харпер, у которого любопытство вдруг взяло верх над отвращением, с интересом уставился на покойника. Тело переместили, чтобы фотографы могли сделать свою работу, и теперь у него появилась возможность рассмотреть запрокинутое лицо Баллантайна. Казалось неестественным, что человек, который, вероятно, никогда прежде не видел смерти, уж во всяком случае в таком ужасном обличье, способен созерцать ее с бесстрастным любопытством. Но на лице Харпера не промелькнуло ни тени сочувствия, и он явно не осознавал, что в этот момент за ним внимательно наблюдал инспектор.

— Ну? — раздался вдруг голос Маллета прямо у него за спиной. — И что это вы тут разглядываете?

Харпер вздрогнул, и прошло некоторое время, прежде чем он сумел взять себя в руки. Однако, когда заговорил, тон у него был в высшей степени важный и надменный. Льюис, прислушавшись, заключил про себя, что Харпер решил пустить в ход свои оксфордские манеры, так чтобы у инспектора создалось впечатление, что он представляет собой нечто большее, чем заурядный клерк из агентства по продаже недвижимости.

— Вообще-то, инспектор, — проговорил он, — я задавался вопросом, с чего бы это явно хорошо одетый человек надел зеленую «бабочку» с серым костюмом.

Маллет издал бурчащий звук, но ничего не сказал.

— Тем более, что, — продолжил между тем Харпер, — она даже не завязана как следует. Не хотел бы я, чтобы меня видели мертвым в таком виде.

— Вероятно, Баллантайн тоже этого не хотел, — бросил Маллет. — Если вы закончили с фотографированием, кто-нибудь, накройте труп, пока нельзя его убрать.

Он двинулся прочь из комнаты, знаком приказав, чтобы молодые люди следовали за ним.

— Я не задержу вас надолго, — сказал инспектор, когда они остались наедине. — Я знаю, кто вы и почему оказались здесь. Хочу выяснить подробности насчет этого дома. Чей он?

— Мисс Пенроуз, — ответил Харпер. — Она — наша клиентка, зиму проводит в Италии.

— Нет, — веско вмешался Льюис, — мисс Пенроуз — арендатор. На самом деле дом принадлежит лорду Минфилду.

— Он нас не интересует, — отозвался Маллет. — Значит, вы сдавали его с обстановкой от имени мисс Пенроуз?

— Да, — подтвердил Харпер.

— На какое время?

— На месяц — по сегодняшний день включительно.

— Как звали жильца?

— Колин Джеймс.

— Где он сейчас?

— За границей, насколько мне известно, — пояснил Харпер. — То есть в субботу утром он вернул ключи от дома с письмом, в котором сообщил, что он отказывается от прав на аренду и уезжает во Францию.

— Что вы про него знаете? — спросил Маллет. — Он предъявил вам какие-то рекомендации, как я полагаю?

— Единственная рекомендация, которую он предоставил, была от его банка, — сказал Харпер. — Он внес арендную плату вперед.

— Что это был за банк?

— Южный — отделение на Нижней Дейлсфорд-стрит. Я запомнил это, потому что наша фирма пользуется услугами того же банка.

Детектив какое-то время молчал, над чем-то раздумывая. Он сидел спиной к окну, через которое доносился ропот толпы, — активность полицейских уже собрала у дома любопытствующих.

— Как выглядел этот Колин Джеймс? — задал наконец Маллет следующий вопрос.

— Он толстый, — ответил Харпер, — или нет, скорее пузатый. Я имею в виду, с большим животом и худым лицом, будто страдает несварением желудка. А еще у него довольно большая темно-русая борода. Он среднего роста, и, насколько я помню, у него хриплый голос…

Инспектор повернулся к Льюису:

— Вы согласны с этим?

— Я никогда его не видел, — откликнулся тот. — Я принял участие в этом деле только потому, что мистер Браун, мой босс, хотел, чтобы я помог поверить имущество по описи. — Сказав это, он не удержался и бросил злорадный взгляд на Харпера.

— В таком случае вам здесь больше незачем оставаться, — решил Маллет. Возвращайтесь в свою контору, расскажите коллегам о случившемся, если они еще не знают, и попросите их приготовить к нашему просмотру все документы на аренду дома мистером Джеймсом. Я дам вам знать, когда вы снова понадобитесь. Вероятно, это случится не раньше дознания.

Льюис ушел, и инспектор повернулся к Харперу:

— Скажите, вы много раз видели Колина Джеймса?

— Только однажды. Он пришел в контору утром, когда я был один, и сказал, что ему срочно нужен тихий дом с обстановкой. Я сводил его и показал это место…

— Оставив контору пустой?

— Нет, в кабинете был мистер Браун, только он вряд ли видел его со своего места.

— Понятно. Продолжайте.

— Мистер Джеймс остался доволен осмотром и сказал, что хочет вселиться сегодня же. Я отвел его обратно в контору, он дал мне чек, которым я тут же, утром, внес оплату в банк. После полудня мистер Браун составил договор об аренде, а чуть позднее мистер Джеймс вернулся и подписал его.

— Вы были один в конторе в тот момент?

— Да. По сути дела так — все остальные уже ушли домой, а мне пришлось специально ждать его допоздна.

— Договор об аренде находится в конторе, как я полагаю?

Было похоже, что Харпер засомневался.

— Да… полагаю, что так, — проговорил он наконец. — Во всяком случае, должен там находиться.

— Вы очень хорошо описали человека, которого видели лишь однажды, заметил Маллет. — У вас была какая-то особая причина его запомнить?

— Нет, я так не думаю. Конечно, за исключением того, что у него несколько необычная борода.

— Безусловно. Вы бы узнали его, если бы увидели снова?

— Думаю, что да… по бороде. Но не уверен, что узнал бы его без нее.

Инспектор задумчиво кивнул и задал новый вопрос:

— Вы не знаете, он был один в доме? По-моему, для одного человека тут многовато места.

— Насколько мне известно, один.

— А как насчет слуг?

— Мистер Джеймс сказал, что ему нужен человек, которой приходил бы днем. И я нанял для него такого.

— Как его зовут?

— Крэбтри, Ричард Крэбтри. Он живет на Террас, прямо за углом. В доме номер 14.

— Благодарю вас, — сказал Маллет, взяв на заметку адрес. — А теперь об этой описи. Из дома что-нибудь пропало?

— Нет, ничего существенного.

— В таком деле все может оказаться существенным, — заявил Маллет. — Будет лучше, если вы оставите список у меня, чтобы я мог на него сослаться. Есть здесь что-нибудь такое, что в него не внесено?

Только белье и столовые приборы, которые Джеймс привез с собой.

— Это может быть важно. Откуда они взялись?

— Я лично заказал их для него в магазинах неподалеку от нашей конторы, а он отдал мне деньги, когда зашел подписать договор.

— Довольно необычная операция для агента по найму жилья, не так ли?

— Да, пожалуй что так, — признал Харпер. — Но он попросил меня это сделать, и в то время мне это не приходило в голову.

— Понятно. — Маллет пошел к двери.

Опрос, очевидно, подошел к концу, и Харпер встал, чтобы уйти. Но детектив его остановил.

— Еще всего один вопрос, — сказал он. — Вы когда-нибудь прежде видели Баллантайна?

— Нет.

Тогда что именно побудило вас смотреть на него не отводя глаз, так, как вы только что это делали?

— Именно то, о чем я вам сказал, — холодно ответил Харпер.

— И ничего более?

— Нет.

Инспектор пожал плечами:

— Ну хорошо. Я буду держать с вами связь и дам вам знать, когда вы снова понадобитесь. Всего доброго!

Он открыл дверь, и Харпер вышел на свежий воздух. До него доносились звуки множества голосов, щелканье камер, горячее дыхание толпы, пенящейся вокруг, но, испытывая облегчение оттого, что он наконец-то избавился от ужасов этого утра, Харпер не придавал всему этому никакого значения. Протиснувшись сквозь толпу, он быстро, как только мог, пошел в конец улицы. Потом вдруг осознал, что очень устал и изрядно проголодался. Взглянув на часы, Харпер с изумлением обнаружил, что еще нет и часа. За полтора часа он прожил целую вечность!

Насмешливо скривив рот и слегка наморщив широкий лоб, Маллет наблюдал за его уходом из окна.

Глава 8 РИЧАРД КРЭБТРИ

Вторник, 17 ноября

Если исчезновение Лайонела Баллантайна было новостью для утренних газет, то для вечерних сенсацией стало его убийство. Это известие занимало первые полосы всех лондонских газет, вытеснив на второе место такие события, как кризис кабинета, развод кинозвезды и землетрясение в Китае. С утра до ночи толпа охотников до жутких зрелищ глазела на ничем не примечательный дом номер 27, вызывая отвращение удалившихся от дел, но все еще живых обитателей Дейлсфорд-Гарденз. Вернувшись, наконец, домой, они могли усладить свой взор фотографиями того же самого вида, напечатанными в газетах. Один фотограф, более ушлый, чем остальные, сумел проникнуть на задний двор и оттуда сделать снимок окна той самой комнаты, где нашли тело Баллантайна. В газете его творение сочли сенсационным материалом, пометив на опубликованном снимке «то самое» окно крестиком.

Полиция очень скупо выдавала подробности расследования, но редакторов новостей и специальных корреспондентов это не смущало. Интервьюеры осаждали каждого, кто предположительно мог хоть что-то знать о трагедии, не говоря уже об огромном числе тех, кто не мог. Друг миссис Брент, собравшийся тихо и быстро улизнуть из дома номер 34, насмерть перепугался, когда у подъезда его задержал решительный молодой человек, которого он принял за сыщика, но который на самом деле оказался всего лишь репортером, жаждущим очередного рассказа «из первых уст». Зато продавец газет Джеки Роуч катался как сыр в масле. Мало того что убийство, как он и предсказывал, стимулировало его торговлю, так он еще и сам стал частью тех новостей, которыми торговал. Первый и, вероятно, последний раз в жизни он совал в нетерпеливые руки покупателей газеты с собственной фотографией на первой полосе. А такое, надо сказать, ударяет в голову даже посильнее, чем выпивка, которую репортеры снова и снова ставили Джеку, когда ему на ум приходило еще что-нибудь пригодное для статьи.

Роуч, конечно, дал показания полиции и был предупрежден, что он должен присутствовать на дознании. А пока ему велели держать рот на замке. Но как держать рот на замке, когда тебя так и подмывает открыть его для принятия дармового пива? А Джеки был слишком честным человеком, чтобы не отработать угощения. Он только диву давался, до каких вопросов додумывались газетчики, полиции ничего такого и в голову не приходило. Например, стоило ему только упомянуть о том, что он знал Крэбтри, слугу мистера Джеймса, как репортеры буквально загудели от волнения. Когда он видел его последний раз? Где он сейчас? Джеки и сам был бы счастлив узнать, куда подевался Крэбтри. Но оказалось, даже его неведение уже достаточная новость. Во всяком случае, на следующее утро после того, как обнаружили труп Баллантайна, некоторые газеты поместили на первых полосах вопрос: «ГДЕ РИЧАРД КРЭБТРИ?»

Примерно в то же самое время, когда этот заголовок читали за завтраком по всей стране, сам Ричард Крэбтри сиротливо стоял на главной улице Спеллзборо, маленького базарного городка в графстве Суссекс. За его спиной находилось мрачное уродливое здание, у главного входа в которое висела табличка: «Управление полиции графства», а перед ним через дорогу стоял гараж, куда только что подъехал для заправки тяжелый грузовик. На него-то он и устремил заинтересованный, исполненный надежды взгляд.

Когда водитель грузовика заплатил за бензин и забрался на свое место, Крэбтри перешел через дорогу и приблизился к нему с левой стороны кабины.

— В Лондон едешь, приятель? — спросил он.

Упитанный водитель, с бледного лица которого, казалось, никогда не сходило недовольное выражение, опустил на Крэбтри глаза и, указывая большим пальцем на здание по другую сторону дороги, не без злорадства поинтересовался:

— Ты только что из кутузки, да?

— А тебе-то что до этого? — огрызнулся Крэбтри.

— Да ладно, все в порядке, — последовал ответ. — Я и сам пострадал от так называемого правосудия правящего класса. Мы, пролетарии, должны держаться вместе. Запрыгивай, товарищ! Без проблем подброшу тебя до Лондона, конечно, если эта чертова колымага проедет так далеко.

Он включил двигатель, выжал сцепление, и грузовик медленно пополз вверх по крутой улице, а потом к открытым известковым холмам.

— В Советской России, — заметил водитель, — производство грузовиков за последние пять лет выросло на триста процентов. Тут есть над чем задуматься, а?

Крэбтри, который не привык думать на такие темы, если вообще о них когда-либо думал, ограничился уклончивым бурчанием. Они проехали молча несколько миль, прежде чем его спутник заговорил снова.

— Если не веришь мне, — сказал он так, будто и не прерывал разговора, то посмотри сам. — И, вытащив из кармана газету «Дейли тойлер», добавил с почтением в голосе: — Тому, что прочитаешь в «Тойлере», можно верить. Это правда, товарищ, а не лживая капиталистическая пропаганда, как у некоторых, которых я мог бы назвать. — Выразительный плевок через плечо подчеркнул его презрение к заправилам Флит-стрит [10].

Крэбтри взял газету и не слишком внимательно прочитал маленькую заметку, на которую показал грязный палец водителя. Статистические данные, приводимые специальным корреспондентом в Москве, сулили мало занимательного, поэтому довольно скоро он перевернул газету на первую полосу. И то, что увидел там, заинтересовало его куда больше. При всех отличиях «Дейли тойлер» от ее капиталистических конкурентов критерии оценки новостей у этой газеты были теми же. Политические установки могут различаться, но убийство есть убийство.

— Эй, алло! Что это? — воскликнул Крэбтри.

— Что? А, это? Пустили в расход одного из треклятых миллионеров, пояснил водитель с мрачным удовлетворением. — Так ему и надо, вот что я скажу! Все они кровопийцы! Каждый за себя, а слабый — становись к стенке! Вот тебе и капитализм!

Он лихо вписался в поворот, прижав тяжелым грузовиком к ограде мотоциклиста. Но Крэбтри, едва удерживаясь на своем месте, ничего не видел и не слышал. Все его внимание было сосредоточено на печатных строчках.

— Дейлсфорд-Гарденз, 27…- недоверчиво пробормотал он.

Читал Крэбтри с трудом — слова прыгали перед его глазами вверх-вниз. Потом он увидел нечто такое, от чего чуть не свалился с сиденья. Среди обилия печатных шрифтов одно имя проступало жирными, обличающими заглавными буквами — его собственное.

— Ну и дела! — проговорил Крэбтри.

Он все еще с недоверчивым испугом вглядывался в газету, когда грузовик резко затормозил. Подняв глаза, Крэбтри увидел, что они находятся на гребне крутого холма. Из-под крышки радиатора поднималась тонкая струйка пара. Водитель заглушил двигатель.

— Опять закипел — обычная история, — философски констатировал он. Теперь придется ждать, пока его высочество соизволит остыть. В чем дело, товарищ?

Крэбтри протянул ему «Дейли тойлер».

Ты только взгляни, — сказал он. — Дейлсфорд-Гарденз, 27 — это там, где я служил. Колин Джеймс — джентльмен, у которого я вел хозяйство. Надо же, поганцы, и меня тоже в это впутали!

Водитель какое-то время молча изучал газетную полосу. Потом достал из-за уха сигарету, закурил.

— Полицейским не терпится допросить Ричарда Крэбтри, — процитировал он. Это ты?

— Да, это я, приятель, но…

— Ага! — Водитель какое-то время молча размышлял, потом заявил: — Ну, это уж ты как-нибудь без меня. Вот те на — полиция! Лучше бы нам поехать.

Они съехали с холма и еще через несколько сотен ярдов пересекли маленький ручей. Здесь водитель снова остановил машину, достал маленькую оловянную кружку и протянул ее Крэбтри:

— Спустись, набери водички, хорошо, товарищ?

Крэбтри был внизу, у воды, когда услышал рев набирающего обороты двигателя. Прибежав обратно, он успел разглядеть, как грузовик въехал на мост и исчез в облаке выхлопных газов. До него донесся голос:

— Мне с полицией связываться ни к чему, спасибо, товарищ!

Пошел дождь. Крэбтри находился в пяти милях от ближайшей деревни, а его единственным имуществом на этом свете была пустая оловянная кружка емкостью в полгаллона.

Глава 9 ДОЗНАНИЕ ПО ДЕЛУ ФИНАНСИСТА

Среда, 18 ноября

«Судебное разбирательство состоится в среду». Это простое заявление, завершавшее ежедневное сообщение газет о тайне Дейлсфорд-Гарденз, по крайней мере, обладало тем достоинством, что было точным, а потому его с готовностью понимали. Вполне естественно, те представители общественности, которые располагали временем, расценили его как приглашение присутствовать на том, что обещало стать сенсационным расследованием. Однако прижимистость, с которой архитектор проектировал здание суда, сделала это приглашение бесполезным для девяти из десяти желающих его принять, хотя с истинно британской решимостью они продолжали вступать в стычки у входа еще долгое время после того, как пропала последняя надежда.

В результате утром в среду следователь занял свое место в зале суда, набитом так, что можно было задохнуться. Инспектор Маллет сидел с ним рядом. Его усы топорщились от отвращения к устроившей давку толпе охотников за сенсациями. Он вообще не любил дознаний, не без основания полагая, что проку от них никакого, считал их лишь напрасной тратой времени, которое можно было бы использовать более плодотворно. И все-таки дознания, как-никак, были частью машины правосудия, которому Маллет служил, а потому, соответственно, он с ними мирился. Их единственной полезной функцией, как подсказывал ему опыт, было сфокусировать внимание общественности на деле и таким образом побудить выступить свидетелей, которые иначе остались бы в неведении относительно ценности своих показаний; однако к этому делу, размышлял он, надувая щеки в уже отравленной атмосфере, общественного внимания и так уже было более чем достаточно. К счастью, инспектор знал, что этот следователь человек сговорчивый, который не станет делать более того, что обязательно при отправлении служебных обязанностей, не заходя в расследовании дальше, чем он, Маллет, считал необходимым на данном этапе.

Заседание открылось, и следователь обратился с краткой речью к жюри присяжных. Они собрались, сказал он им, чтобы расследовать смерть мистера Лайонела Баллантайна. Им будут изложены определенные факты, из которых станет ясно, что покойный умер не своей смертью. Правда, на нынешней стадии расследования пока будет невозможно завершить дознание и потребуется сделать перерыв в заседании, чтобы дать полиции время внести полную ясность в это дело. От результатов работы полиции будет зависеть, добавил он, потребуется ли созвать жюри снова.

— А это означает — поймают они убийцу или нет, — понимающе прошептал Льюис.

Харпера, с неохотой сидевшего возле него, слегка подташнивало. Но вскоре, как только свидетели начали давать показания, его внимание от собственного состояния переключилось на них.

— Миссис Баллантайн! — выкрикнул судебный пристав, и вперед выступила тоненькая фигура в черном.

Те, кто занимал места для свидетелей в передней части зала, смогли рассмотреть спокойное лицо, ровные брови и тонкий непреклонный рот.

— Вы Эванджелина Мэри Баллантайн? — спросил следователь.

— Да.

— Вы живете на Белгрейв-сквер, 59?

— Да.

— Вы опознали тело вашего мужа, показанное вам в морге?

— Опознала.

— Когда в последний раз вы видели вашего мужа живым?

— В прошлую среду — неделю назад, считая с сегодняшнего дня.

— Он был тогда в добром здравии?

— Насколько я могла судить, да.

Следователь сверился с лежащими перед ним бумагами, откашлялся и продолжил, немного изменив тон:

— По-моему, вы с вашим мужем не жили вместе?

— Мы не разошлись официально, — пояснила миссис Баллантайн голосом, как казалось, нарочито лишенным выражения. — Мой дом был открыт для него всегда, когда он хотел им воспользоваться.

— И он пользовался им, время от времени?

— Время от времени — да. Не могу сказать точно, как часто. У меня большой дом, и я не требовала от него отчета о его перемещениях.

— В тот раз, неделю назад, вы видели его на Белгрейв-сквер?

— Да, я попросила его зайти ко мне. Хотела обсудить с ним денежные вопросы.

— Не было ли… — Следователь начал было задавать следующий вопрос, но передумал. Вместо этого повернулся к адвокату, представлявшему в суде миссис Баллантайн, и спросил: — У вас есть какие-нибудь вопросы?

У адвоката был только один вопрос:

— Ваш муж когда-либо упоминал при вас адрес Дейлсфорд-Гарденз, 27?

— Нет.

Адвокат повернулся к следователю.

Требуется ли дальнейшее присутствие свидетельницы? — спросил он. — Если нет, она была бы признательна, если…

— Конечно, пожалуйста, — последовал ответ. — Миссис Баллантайн может покинуть нас немедленно.

Адвокат сел со спокойной совестью человека, отработавшего свой гонорар, а миссис Баллантайн, выразив кивком благодарность следователю, повернулась, чтобы уйти. Она была абсолютно спокойна. И вообще ни в этот момент, ни в какое-либо другое время миссис Баллантайн не выказала ни малейших признаков волнения. Она прошла сквозь толпу так, будто ее там не было, и исчезла.

Маллет не был чувствительным человеком, но, когда миссис Баллантайн покидала зал суда, обнаружил, что провожает ее взглядом, исполненным восхищения и уважения. «Крепкий орешек эта женщина, — подумал он. Неудивительно, что Баллантайн искал утех на стороне! У нее, безусловно, есть характер и мужество. Такая женщина способна… на все!»

Следующим свидетелем был судебно-медицинский эксперт. Он привнес в судебное разбирательство дух деловитости, так как изложил свои свидетельские показания сухо и немногословно, сделав их совершенно будничными. Многие из слушателей, разинувшие рты в ожидании чего-то захватывающего, даже почувствовали себя в некотором роде обманутыми. Правда, позже, открыв вечерние газеты и прочитав те же самые показания во всем великолепии газетных шапок и подзаголовков, они могли восполнить недостаток сенсационности и драматизма, которым, как ни странно, страдал оригинал.

Судебно-медицинский эксперт бодро сообщил свое имя, адрес и аттестационные данные. Далее рассказал, что его вызвали на Дейлсфорд-Гарденз, 27, где он увидел тело покойного. Трупное окоченение уже наступило. Невозможно сказать точно, как долго он уже был мертв, но, по его расчетам, два-три дня. Таким образом, надо полагать, что смерть наступила между полуднем пятницы и полуднем субботы. Но вообще-то он считает, что скорее в начале этого временного промежутка.

Когда эксперта конкретно спросили, похоже ли на то, что смерть наступила в пятницу после полудня или вечером, он с этим согласился.

— Вы обнаружили что-нибудь указывающее на причину смерти? — задал следующий вопрос следователь.

— Да, кусок тонкого шнура, дважды обмотанный вокруг шеи и завязанный в тугой узел на спине.

— Вы имеете в виду вот этот кусок шнура?

В первый раз за время показаний эксперта зал всколыхнулся от интереса, когда невозмутимый пристав выложил перед ним вещественное доказательство. Судебно-медицинский эксперт, глянув на него, произнес слово «да» и углубился в медицинские подробности. Он производил вскрытие трупа. Тело было здоровое и упитанное. Без каких-либо признаков органического заболевания. Смерть наступила в результате удушения. Для этого требовалось приложить огромную силу, самоубийство исключается. Затем эксперт собрал свои бумаги и покинул место для дачи свидетельских показаний с тем же меланхолически-деловитым видом, который сохранял на протяжении всего этого времени.

Следующим вызвали Харпера, а затем Льюиса — рассказать о том, как они обнаружили тело.

Инспектор Маллет, равнодушно слушая по второму разу ту же самую историю, получил своего рода мрачное удовлетворение, отмечая разницу в их поведении. Харпер предстал перед следователем таким же, как и до того перед ним, — сдержанным, отрешенным и хладнокровным; Льюис, напротив, был суетлив и взволнован. Он явно испытывал вульгарное удовольствие оттого, что в кои-то веки оказался в центре внимания, и был гораздо более озабочен тем, чтобы описать свои собственные переживания, ужас и изумление по поводу увиденного, чем прибавить что-либо полезное для следствия. Маллет знал, что он уже позволил проинтервьюировать и сфотографировать себя газетчикам, в отличие от Харпера, который сделал все, что было в его силах, чтобы избежать огласки. Рядом эти двое являли собой контраст, который для психолога — а каждый хороший детектив должен быть в какой-то степени психологом — не лишен интереса и, возможно, пользы.

Следователь посмотрел на часы. До сих пор он проявлял похвальную расторопность и очень старался закончить дело до обеда.

— Осталось всего два свидетеля, — сообщил он жюри. — Заслушаем их сейчас.

Члены жюри, изнывающие на жестких деревянных скамьях и мечтающие вырваться из зловонной атмосферы, нетерпеливо заерзали, но возражать не стали.

— Мистер Дюпин, — объявил судебный пристав.

Дюпин, выглядевший изможденным и задерганным, вышел вперед. Он нервно произнес присягу, держа Библию так, как будто боялся, что она его укусит, и сделал два-три глубоких вдоха, прежде чем ответил на поставленные ему вопросы.

— Ваше имя Гетор Дюпин? — спросил следователь.

— Да.

— И вы живете на Фиц-Джеймс-авеню в Сент-Джонс-Вуд, дом номер 98?

— Да.

— Вы — секретарь «Лондон энд империал эстейтс компани»?

— Да… то есть… да.

— Президентом которой был покойный?

Мистер Дюпин откашлялся, обнажил зубы в нервной усмешке и скорее вздохнул, чем проговорил:

— Да, был.

— Когда вы в последний раз видели мистера Баллантайна?

— Около пяти часов вечера в прошлую пятницу.

— Это было в конторе «Лондон энд империал эстейтс компани»?

— Да, я бы так сказал. — Мистер Дюпин поспешно поправился: — Точнее, это было на улице возле конторы. На тротуаре.

— Вы находились на тротуаре, возле конторы, вместе с ним?

— Нет. Я находился в конторе, у окна.

— Вы смотрели в окно и увидели, что он идет?

— Именно так.

— Вы видели, куда он направлялся?

— Нет, пожалуй что нет… Нет, определенно нет.

— У вас не было какой-то особой причины для наблюдения, как я полагаю?предположил следователь.

Мистер Дюпин пару раз сморгнул, прежде чем ответил:

— Нет, никакой особой причины не было.

— Он был в тот момент один?

— Да, один.

— У него было что-нибудь с собой?

— Только зонтик, больше ничего.

— Вы разговаривали с ним перед тем, как он ушел?

— О да, совсем незадолго до этого.

— И как вам показалось, мистер Баллантайн пребывал в нормальном физическом и душевном состоянии?

— Абсолютно нормальном, в том, что касается здоровья, — ответил секретарь. Потом, понизив голос, добавил: — Конечно, он был весьма обеспокоен деловыми вопросами.

— И как я полагаю, он обсуждал эти деловые вопросы с вами?

— Да. О да, обсуждал.

— Уходя, он сказал вам, куда направляется?

— Нет. Нет. Он был не слишком… не слишком общительным человеком, когда дело не касалось бизнеса.

— Мистер Баллантайн когда-нибудь упоминал в разговоре с вами о доме номер 27 по Дейлсфорд-Гарденз?

— Конечно нет.

— Благодарю вас, — сказал следователь, кивком показывая, что свидетель может идти.

Но у мистера Дюпина было еще что сказать.

— Думаю, мне следует сказать… — проговорил он, задыхаясь и крепко сжимая худыми руками перила свидетельской трибуны, будто боялся, что его могут силой увести оттуда, прежде чем он закончит, — я мог бы сказать, что в то утро мистер Баллантайн проявлял крайнюю обеспокоенность, даже тревогу…

— По поводу деловых вопросов. Вы это уже говорили, — вставил следователь.

— Нет, не деловых, — возразил свидетель. — Конечно, это тоже имело место, но, по-моему, — во всяком случае, мне так показалось, — он тревожился на свой собственный счет.

— То есть насчет собственной безопасности, вы это имеете в виду?

— Да.

— Мистер Баллантайн сообщил вам причину той тревоги, о которой вы говорите?

Дюпин дважды сглотнул, прежде чем заговорить.

— В то утро у него побывал один посетитель, — торопливо произнес он, который, как мне думается, очень его расстроил. Он дал строгое указание не впускать его больше.

Публика пришла в возбуждение от этих явно совершенно неожиданных показаний. Маллет поджал губы и нахмурился. Но следователь не мог остановиться на этом.

— И мистер Баллантайн сообщил вам имя этого посетителя?поинтересовался он.

— Да, сообщил. — Свидетель, казалось, не был расположен сказать что-то большее.

— Так как же его звали?

— Джон Фэншоу, — скорее пробормотал, чем проговорил Дюпин это имя, но в напряженной тишине его расслышали во всех углах зала.

Слушатели встретили это известие взволнованным шушуканьем, за которым тут же последовал зычный окрик судебного пристава:

— Потише, потише!

Под прикрытием этого шума Маллет, воспользовавшись возможностью, шепнул несколько слов следователю, который кивнул, соглашаясь, а потом вернулся к свидетелю.

— У меня больше нет к вам вопросов, — сказал он.

Мистер Дюпин с видом глубочайшего облегчения завершил свое столь нелегкое пребывание на свидетельской трибуне, и его сменил Джеки Роуч. Тяжело ступая, он прошел вперед, окрыленный сознанием своей значимости, и бодро улыбнулся следователю и жюри присяжных. По такому случаю Джеки украсил свой поношенный пиджак тремя потускневшими военными медалями.

— Вы — продавец газет? — спросил его следователь.

— Так точно, сэр.

— Я хочу, чтобы вы мысленно вернулись к вечеру прошлой пятницы. Где вы находились в это время?

— На углу Верхней Дейлсфорд-стрит и Дейлсфорд-Гарденз, сэр.

— Вы занимались там своей профессиональной деятельностью?

— Прошу прощения, сэр?

— Вы продавали газеты?

— Так точно, сэр.

— И вы видели, как кто-то прошел мимо вас, пока вы там находились?

— Много народу, сэр.

— А какого-то конкретного человека, которого вы знаете?

— Я знаю большинство людей с Дейлсфорд-Гарденз, сэр.

Следователь попробовал зайти с другой стороны.

— Вам известно, как выглядел человек, который жил в доме номер 27?спросил он.

— А, мистера Джеймса? Да, сэр.

— Так, значит, вы знали его по имени?

— Да, сэр. Мистер Крэбтри, который вел у него хозяйство, сказал мне, как его зовут.

— Вы имеете в виду, что этот Крэбтри был его слугой?

— Так точно, сэр. Он вел у него хозяйство.

— Так вы видели мистера Джеймса в тот вечер?

— Да, сэр. Он прошел мимо меня по противоположному тротуару. Он и еще один джентльмен.

— Примерно в какое время это было?

— Что-то около половины седьмого, сэр, примерно так. Я не могу сказать наверняка.

— И куда они направлялись?

— Вниз, сэр, к дому номер 27.

— Они оба зашли в дом? Вы в этом уверены?

— Да, сэр. Я особо это отметил, потому что впервые увидел, как кто-то заходит в этот дом с тех пор, как туда переехал мистер Джеймс. Конечно, помимо мистера Крэбтри и самого мистера Джеймса.

— Вы рассмотрели человека, который был с ним?

— Нет, сэр, я не мог. Мистер Джеймс был между ним и мною, а на той стороне улицы было темновато.

— Шел дождь, не так ли?

— Только начал накрапывать, сэр. Позднее он начал хлестать вовсю.

— Но вы уверены, что это был мистер Джеймс?

— О да, сэр! Я хорошо его знаю. Я часто видел его, по утрам и вечерам.

— А позже вы видели этих двоих?

— Мистера Джеймса видел, сэр, а другого — нет.

— Где это было?

— Возле дома номер 27, сэр. Тогда еще дождь хлестал вовсю, и я как раз шел вниз по Дейлсфорд-Гарденз в пивную, что на Нижней Дейлсфорд-стрит. Я услышал, как хлопнула дверь, оглянулся и увидел, что мистер Джеймс направляется быстрым шагом вверх по Дейлсфорд-Гарденз в ту сторону, откуда пришел.

— Он тогда был довольно близко от вас?

— На расстоянии в ширину улицу, сэр, всего-навсего.

— У него было с собой что-нибудь?

Только портфель в руке, сэр, такой же, какой он всегда носил. Без которого я его, кажется, никогда и не видел.

— Мистер Джеймс был с портфелем, когда вы в первый раз его увидели в тот вечер?

— О да, сэр, я уверен, что да.

— А сколько было времени, когда вы увидели его во второй раз?

Роуч выдержал короткую паузу и провел тыльной стороной ладони по своим усам, как бы помогая себе вспомнить. Потом лицо его просветлело, и он сказал:

— Около половины восьмого я добрался до пивной, сэр, а она всего в пяти минутах ходьбы от того места, где я стою — в верхней части Дейлсфорд-Гарденз.

— Значит, примерно в двадцать пять минут восьмого?

— Примерно так, сэр.

Следователь порылся в своих бумагах и взглянул на Маллета. Маллет поджал губы и кивнул.

— Благодарю вас, — сказал следователь Роучу.

— Благодарю вас, сэр, и всего вам доброго, — бодро отозвался продавец газет и зашагал прочь.

— Это все, что мы смогли выяснить на сегодняшний день, уважаемые члены жюри, — объявил следователь. — Вам сообщат, если ваше присутствие потребуется снова. — С этими словами он поднялся и без дальнейших церемоний покинул зал суда.

Толпа в приподнятом настроении оттого, что присутствовала при важном действии, но со смутным чувством разочарования, порождаемым несбывшимися ожиданиями, медленно потянулась на улицу. Когда последний зритель покинул здание, детектив в штатском протиснулся внутрь и подошел к инспектору.

— Человек по имени Крэбтри найден, сэр, — доложил детектив. — Сейчас он в Скотленд-Ярде. Я распорядился не снимать с него никаких показаний до вашего прихода.

— Абсолютно правильно, — ответил Маллет. Какой-то момент он с вожделением подумал о ленче, но быстро подавил это искушение и твердо произнес: — Еду немедленно.

Глава 10 СЛЕД МИСТЕРА ДЖЕЙМСА

Среда, 18 ноября

Прибыв в Скотленд-Ярд, Маллет тут же прошел в свой кабинет. Там его встретил молодой детектив, сержант Франт, недавно получивший это звание, которого откомандировали помогать ему в этом деле. Это был тощий маленький человечек, исполненный рвения и в высшей степени уверенный в своих способностях.

— Прежде чем вы увидите этого человека, сэр, — сказал он, — я выяснил для вас две вещи.

— Очень любезно с вашей стороны, — пробормотал Маллет.

— Я навел справки у железнодорожных служащих, — сообщил Франт, — и установил, что человек, соответствующий описанию Джеймса, ехал на нью-хейвенском поезде, согласованном с пароходным расписанием, в пятницу вечером. Он путешествовал первым классом и обедал в вагоне-ресторане. Проводник пульмановского спального вагона отчетливо его помнит, потому что тот доставил ему массу хлопот, но щедро дал на чай. Я направил запрос в Париж, но ответ еще не пришел.

— А что насчет паспортистов? — поинтересовался Маллет.

— Очевидно, у него был паспорт. Они ничего о нем не помнят.

— Они и не должны помнить. Ну хорошо, а в банке вы были?

— Да. Как выяснилось, в пятницу утром Джеймс зашел, забрал свою банковскую расчетную книжку и запечатанный пакет, который хранил вместе с ней. Потом снял все деньги со своего счета, однофунтовыми банкнотами. Я видел счет. Он положил на него двести фунтов 16 октября, в тот же день, когда арендовал дом на Дейлсфорд-Гарденз. А снимались с него деньги один-единственный раз — когда был выписан чек для агентов по найму жилья. Все, что мне смогли предъявить в банке, — это два образца его подписи. Вот они. — Сержант отдал их инспектору и добавил: — Я привлек к работе над ними экспертов, они говорят, что подписи явно видоизмененные — вероятно, поставлены левой рукой.

— Вы меня удивляете, — внушительно проговорил Маллет. — И это все?

— Что касается Джеймса — да. Однако вам следует учесть…

— «Сазерн банк» обычно не открывает счетов без какого-то рода рекомендаций, — заметил Маллет.

Сержант залился краской.

— Управляющий не упомянул в разговоре со мной ни о чем таком, — сказал он.

— Иными словами, вы забыли его спросить. Так дело не пойдет, Франт. Если вы хотите преуспеть в этой работе, вам нужно научиться скрупулезности. Возвращайтесь в банк и скажите управляющему, чтобы он поднял свои записи. У них должно быть рекомендательное письмо или что-то в этом роде. Чего вы ждете?

Несколько упавший духом сержант проговорил:

— Я тут подумал, что мне следует упомянуть вот еще о чем, сэр, — только что поступило донесение о том, что сегодня утром в Лондон из Франции прибыл Фэншоу. Он отправился на квартиру своей сестры по адресу Дейлсфорд-Корт-Мэншнз, 2b.

Маллет какое-то время помолчал. Наконец задумчиво произнес:

— Вы, случайно, не присутствовали на суде над Фэншоу?

— Нет… но я конечно же про него слышал.

— А я был. Он занятный тип. С виду — безукоризненный джентльмен, и совершенно невозмутимый. Когда на суде его спросили, есть ли ему что сказать перед вынесением приговора, он задрал подбородок кверху и заявил: «Ваша честь, если к тому времени, когда я выйду из тюрьмы, мистера Баллантайна все еще не вздернут на виселицу, я буду счастлив исправить это упущение». У меня его слова до сих пор звучат в ушах.

— И вот он вышел из тюрьмы, — с готовностью подхватил Франт, — не прошло и дня, как Баллантайн мертв.

— А мы ищем мистера Колина Джеймса, который снимал дом с обстановкой в Кенсингтоне, в то время как Фэншоу находился в мейдстонской тюрьме, — сухо заметил Маллет.

— И все-таки у Фэншоу была возможность это сделать, — возразил Франт. Он мог поддерживать связь с Джеймсом. В конце концов, этих двух людей видели входящими в дом.

— А вышел только Джеймс, оставив после себя покойника. Нет, нет, Франт, этот номер не пройдет. И все-таки было бы нелишне потолковать с Фэншоу в ближайшее время. Полагаю, его держат под наблюдением?

— Да.

— Хорошо. А пока у нас будет возможность выяснить, какую именно роль сыграл Баллантайн в истории с «Фэншоу банк», просмотрев его бумаги.

— В связи с этим я вспомнил, что собирался сообщить вам еще одну вещь, не унимался сержант. — Сегодня утром «Лондон энд империал эстейтс» и ее дочерние компании подали заявления о добровольной самоликвидации.

— Я не удивлен. Это место было просто спекулятивной маклерской конторой для пускания пыли в глаза. Полагаю, будет собран обычный урожай судебных исков — ложные публикации об организации акционерного общества с целью привлечения подписчиков на акции и так далее.

— Я разговаривал с Реншоу, который руководит этим расследованием, сообщил Франт, — и, насколько понял, осталось не так много управляющих, которых можно преследовать по суду теперь, когда Баллантайн мертв. Хартиган и Алисс, два его шакала, удрали из страны неделю назад, а Мелбери, который месяц пролежал в частной лечебнице и вернулся к делам только сегодня, чтобы распорядиться насчет подачи заявления, хватил удар на улице, и он уже вряд ли оправится. Таким образом, остается лишь Дюпин, секретарь, и один управляющий — лорд Генри Гейвстон.

— Бедная маленькая морская свинка, — прокомментировал Маллет. — Ну что ж, слава богу, это не мое дело. Но скажите Реншоу, что мне нужны все личные бумаги Баллантайна. Это убийство, и им нужно заняться в первую очередь. Я не допущу, чтобы на моем пути встали какие-то дурацкие законы о деятельности компаний. А теперь ступайте в банк и не делайте больше таких глупых ошибок. И скажите, чтобы привели Крэбтри. Господи, когда же я съем мой ленч?

Маллет заглушил мольбы своего желудка сигаретой. Он был не из тех людей, чей мозг стимулируют лишения, а потому чувствовал себя измученным и подавленным. Инспектор знал, что находится лишь в самом начале расследования и что ему потребуются все его силы без остатка, чтобы справиться с ним. А как может детектив — тоже, между прочим, человек — относиться с должным вниманием к делам, находящимся в его ведении, когда его мысли снова и снова сбиваются то на превосходно поджаренный бифштекс с кетчупом, то на заварной яблочный пудинг на второе?

Его эпикурейские размышления были прерваны появлением Крэбтри. Оно ознаменовалось обильными потоками богохульной брани, разносившейся в коридоре и перемежавшейся с более мягкими интонациями полицейского офицера. Когда дверь открылась, Маллет увидел свирепое лицо, увенчивающее короткое бочкообразное туловище. Угадать возраст Крэбтри было трудно. Его седые волосы и изрезанные глубокими морщинами щеки уравновешивались мускулистым телом и энергичностью движений. «Старый моряк, — подумал про себя Маллет. — Во всяком случае, ругается точно как моряк».

Крэбтри сразу же перешел в наступление.

— Послушайте, — начал он, — ну чего вам, копам, неймется? Я свой срок отсидел или нет? Не можете оставить человека в покое?

— Садитесь, — мягко предложил инспектор. — Где вы были все это время?

— Где был? В кутузке, конечно! А что, они вам не сказали?

— В какой кутузке? — спросил Маллет.

— Да конечно же в Спеллзборо. За словесное оскорбление и угрозу действием в нетрезвом состоянии. А как только добрался до дома, явился один из ваших чертовых фараонов и притащил меня сюда. Что за игры такие?

Маллет внезапно стал эдаким рубахой-парнем, своим в доску. Он мог при необходимости подладиться под любую компанию и сейчас, стараясь сделать так, чтобы его гость почувствовал себя непринужденно, надел на себя личину вульгарного панибратства.

— Послушай, старина, — начал он доверительно, — у нас ничего на тебя нет. Но мы подумали, что ты мог бы помочь нам в одном чертовски заковыристом деле, которым мы тут занимаемся. Вот и все. Я сожалею об этой истории в Спеллзборо, но моей вины тут нет, правда? Да если бы я знал, что ты там, я бы мигом тебя вытащил. Но ты ведь, надо думать, не такой лох, чтобы назваться там своим настоящим именем? Садись, и вот тебе сигаретка.

Немного смягчившийся и глубоко впечатленный совершенно голословным утверждением инспектора, что он смог бы освободить заключенного из камеры в Спеллзборо, стоило ему только пожелать, Крэбтри взял сигарету и сел.

— Имя? — переспросил он. — Конечно, я не назвал моего имени. А вы назвали бы? Я представился Кроуфордом. И провалиться мне на этом месте, если не также звали чертового председателя суда! Господи, вот ведь невезуха, правда? — И он загоготал при воспоминании об этом.

Маллет поддержал его неблагозвучным ржанием. Потом поднял взгляд на офицера, который привел Крэбтри и до сих пор ждал.

— Вы мне больше не нужны, — резко сказал он. — А если этому джентльмену снова придется сюда прийти, с ним нужно обращаться должным образом, ясно?

Офицер знал Маллета. Он с преувеличенным почтением щелкнул каблуками, прогудел: «Слушаюсь, сэр» — и удалился, вполне довольный ролью, которую сыграл в этой маленькой комедии.

Уважение Крэбтри к инспектору начало расти. Оно выросло еще больше, когда этот обитатель Олимпа, после столь величественной демонстрации своей власти, тут же начал обсуждать близкую его сердцу тему.

— Ты был в Спеллзборо на скачках? — начал он. — Ставил на Неугомонную Девочку на розыгрыше кубка?

— Да уж можете не сомневаться, — ответил Крэбтри, почувствовав себя теперь совершенно непринужденно. — В четверг я получил точную наводку из конюшен, отправился туда в пятницу утром, прихватил все мои бабки. Ни во что не ввязывался, пока не начались большие скачки. Потом поставил уйму денег на Неугомонную Девочку, да еще восемь к одному. Господи, начальник, пока все не закончилось, я не так уж из-за нее и нервничал! На первом круге Девочка клевала воду, я думал, что она придет в самом хвосте. У последнего барьера отстала почти на корпус, но жокей на ходу пригрозил ей хлыстом, и она все наверстала. Ох и подбадривал же я ее, скажу вам!

— А что случилось потом? — полюбопытствовал Маллет с усмешкой.

— Не могу взять в толк, хоть убей, начальник. Следующее, что помню, это я в камере, голова раскалывается, а во рту будто на полу в клетке у попугая. Хотя обо всем этом я услышал в понедельник утром. Такого мне порассказали! И вот впаяли мне эти поганцы пять дней, без права замены штрафом. Хотя платить мне все равно было нечем. Я оказался совершенно пустой.

— Когда же вас выпустили?

— Во вторник утром, сэр.

— Выходит, вы не спешили возвращаться домой?

Крэбтри чертыхнулся при воспоминании об этом, но потом с живописным буйством описал, как пытался вернуться в Лондон на попутном грузовике.

— Я загнал оловянную кружку, чтобы купить себе харч, сэр, — завершил он, — и топал на своих двоих всю обратную дорогу. Во вторник ночью спал под забором…

Маллет погладил подбородок и поджал губы. Когда же заговорил снова, то гораздо больше походил на офицера полиции, чем на свойского парня.

— В любом случае, — сказал он, — тогда вы уже знали, что полиции не терпится снять с вас показания.

— Я прочитал об этом только в «Дейли тойлер», сэр, — возразил Крэбтри. Но неизвестно, можно ли верить газете такого сорта, правда? Вдруг просто коммунистическая пропаганда…

— Вам было хорошо известно, что покойник, которого нашли на Дейлсфорд-Гарденз, — не коммунистическая пропаганда.

— Когда я уходил, его там не было, сэр, — заволновался Крэбтри, ей-богу, не было.

— А когда вы ушли? — спросил инспектор.

— В пятницу утром, сэр, примерно в половине десятого. Не успел я позавтракать, как мистер Джеймс вызвал меня и сказал, что я ему больше не нужен. Выдал мне причитающиеся деньги и еще фунт сверху, чтобы я его помнил. Вот я и ушел, как только прибрался после завтрака…

— Мистер Джеймс говорил вам, что он отправляется за границу?

— Конечно, сэр. Он же посылал меня в бюро путешествий «Брукс», что на Дейлсфорд-сквер, чтобы купить для него билет.

Маллет широко раскрыл голубые глаза:

— Вот как? Билет куда?

— В Париж, сэр. Первого класса, на нью-хейвенский пароход. И велел попросить работников «Брукса», чтобы для него заказали номер в отеле.

— Вы, наверное, не запомнили название отеля?

— Нет, сэр. Какое-то иностранное. Хотя, подождите, он заставил меня записать его, перед тем как я отправился к «Бруксу». Может быть, оно у меня еще сохранилось. — Он порылся в кармане и наконец вытащил смятый клочок бумаги. Развернув его, отдал Маллету.

На клочке бумаги корявыми печатными буквами было выведено: «Отель „Дюплесси“, авеню Мажента, Париж».

Маллет вгляделся в текст, наморщив лоб.

— Это ваш почерк, как я полагаю? — уточнил он.

— Да, сэр. Мистер Джеймс продиктовал мне по буквам, вот так, как вы здесь это видите. Между прочим, вот сейчас мне пришло на ум — я никогда не видел, чтобы он писал что-нибудь сам.

— И когда вы отправились к «Бруксу» за билетами?

— Да вроде как во вторник, сэр, перед его уходом.

Маллет поднял трубку стоявшего возле него внутреннего телефона и кому-то сказал:

— Мне нужно срочно отправить запрос в Париж. И попросите их о любезности — пусть выяснят, прибыл ли кто-то, соответствующий описанию Джеймса, в отель «Дюплесси» в субботу утром. — Он продиктовал адрес и вновь обратился к Крэбтри: — А теперь расскажите мне все, что можете, о мистере Джеймсе.

Но сведения, которые смог сообщить Крэбтри, оказались разочаровывающе скудными. Пожалуй, их лучше изложить словами докладной записки, составленной Маллетом после беседы:

«Описание Джеймса, которое предоставил Крэбтри, расплывчатое, но в основном соответствует описанию Харпера. Похоже, К. на удивление мало видел своего хозяина. В его обязанности входило поддерживать чистоту в комнатах и готовить завтрак — единственное, что Джеймс там ел. По словам К., он был человеком нетребовательным, не выносил в доме женщин. Отказался от предложения, чтобы порядок наводила приходящая уборщица. К.- старый моряк, поэтому управлялся сам со всем, что требовалось. Обычно, согласно заведенному распорядку, приходил в 7.30 утра, подогревал воду для бритья, затем оставлял ее у двери спальни. Джеймс всегда держал дверь запертой. К. никогда не заходил к нему, пока Джеймс не вставал».

На этом месте Маллет на какое-то время перестал писать, затем жирной линией подчеркнул два последних предложения и продолжил:

«Джеймс завтракал в 8.30 и уходил из дому между девятью и половиной десятого. Всегда носил с собой маленький портфель или чемоданчик. (Сравнить с показаниями Роуча.) К. заканчивал свою работу утром и не видел хозяина до следующего дня. Иногда Джеймс говорил, что его не будет ночью дома, в таких случаях К. заставал утром спальню хозяина пустой. Он не может точно сказать, как часто это происходило, но думает, что, возможно, два-три раза в неделю. Единственное, что засело у него в памяти, — работа была не бей лежачего. Джеймс никогда не разбрасывал личных вещей и не принимал никаких гостей, насколько ему известно.

К. не смог опознать Баллантайна, когда ему показали фотографию».

На этом документ заканчивался, но не закончилось снятие показаний. Между инспектором и Крэбтри произошло кое-что еще, что не фигурировало в записях, но прочно врезалось в цепкую память Маллета.

Когда Крэбтри закончил свой рассказ, преподнесенный с подкупающе искренним видом, инспектор сказал:

— Остаются всего две вещи, которые я хотел бы знать. Где вы остановились в Спеллзборо в пятницу ночью?

Крэбтри покачал головой, и в глазах его появилось недоверчивое выражение.

— Этого я вам сказать не могу, — заявил он. — Есть там одна вдовушка, понимаете? Не хочу, чтобы моя старуха об этом услышала.

— Вы ведь понимаете, что это важно для вас, — объяснил ему Маллет, доказать, где вы находились в пятницу ночью?

Крэбтри насупился.

— Этого не скажу, и точка, — пробормотал он.

Маллет не стал на него давить:

— Еще только один вопрос: как вы получили эту работу у мистера Джеймса?

Крэбтри ответил вполне охотно, хотя было ясно, что от его дружелюбия не осталось и следа:

— Мистер Харпер спросил меня, не хочу ли я туда устроиться, и я согласился.

— Это мистер Харпер из «Инглвуд, Браун и компания»?

— Он самый.

— А откуда вы его знаете?

— Откуда знаю? — повторил Крэбтри. — Конечно, я его знаю. А кто, как не я, учил его управлять шлюпкой, когда был жив его отец? После того как он потерял все свои деньги?

Маллет пустил стрелу наугад.

— Он потерял деньги, когда лопнул банк? — спросил инспектор.

— Да, верно, «Фэншоу банк». Все тогда пошло прахом — дом, лошади, даже яхта. Это была настоящая трагедия, начальник, — продолжил он, и его глаза подернулись пеленой от воспоминаний. — Самая красивая маленькая гоночная шхуна из тех, что я когда-либо видел. Ее купил один тип с Клайда, он же ее и погубил. Срезал мачты, приподнял фальшборт — теперь это просто обычный старый семейный баркас. Обидно до слез…

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы молодой мистер Харпер упоминал имя Баллантайна? — внезапно спросил Маллет.

Крэбтри, все еще погруженный в грезы, резко вернулся в настоящее.

— Этого?.. — воскликнул он. — По-моему… — Но тут же совладал с собой, а потом в детской попытке схитрить прикинулся, будто не понял: — Как, говорите, его зовут, сэр? Баллантайн? Уверен, в жизни не слышал от него этого имени! — И для большей убедительности повторил, с ударением на каждом слове: — Нет, сэр! От мистера Харпера — никогда!

Глава 11 МАЛЛЕТ ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ЛУЧШЕ

Среда, 18 ноября

Долго откладываемый обед, закончившийся пинтой горького пива, подействовал на Маллета благотворно. Какое счастье, размышлял он, попыхивая сигаретой, что бог наградил его таким хорошим пищеварением! Ни один детектив, как подсказывал ему опыт, не способен должным образом выполнять работу, если он не дружит со своим желудком. Большинство людей гордится качествами, за которые им скорее следует благодарить природу, нежели собственные усилия, но Маллет был доволен именно собой, когда после обеда отправился на небольшую прогулку по Сент-Джеймскому парку.

Для Лондона это был идеальный ноябрьский день. Небо над деревьями с облетевшей листвой было ясным, бледно-голубым, дул бодрящий, но не холодный ветерок. Инспектор неторопливо прохаживался по дорожкам, полной грудью вдыхая зимний воздух, ликуя по поводу своего прекрасного состояния. Но когда перед человеком стоит вопрос первостепенной важности, он вклинивается куда угодно, и любой предмет, как бы он ни был далек от него, в соответствии с какой-то особенностью мозга, оказывается каким-то образом связанным с тем, что занимает его в первую очередь. Так сейчас было и с инспектором. Внезапно он остановился посреди дороги, резко повернулся и скользнул рассеянным взглядом по озеру.

— Так-так, пищеварение! — пробормотал он абсолютно игнорирующим его пеликанам. — Как это там сказал Харпер? Толстый человек с худым лицом, как будто у него несварение желудка? Да, что-то в этом роде. А вот Крэбтри считает, что он был непривередлив. Стряпня Крэбтри, как я думаю, готовилась на скорую руку, а он вроде бы уплетал ее за милую душу. Странно! — Некоторое время Маллет постоял в нерешительности, но потом, запустив окурком в толстого голубя у своих ног, заключил: — Ну что же, это рискованная затея, однако стоит попытаться. — И пошел из парка к станции метро «Сент-Джеймс».

Мистер Бенджамин Браун, единоличный владелец «Инглвуд, Браун и К°», был немало раздосадован, когда Льюис внезапно вошел в его комнату и сообщил, что с ним немедленно желает повидаться инспектор Маллет. Его досада не была вызвана тем обстоятельством, что визит оторвал его от какой-то важной работы, потому что он ничем не был занят. Брауна потревожили в процессе кое-чего гораздо более интимного и важного, нежели работа, — во время короткого сна, которому он привык предаваться после ленча, с продлением его по возможности до времени вечернего чая. Еще больше ему претило быть застигнутым в этот неподобающий момент Льюисом, которого угораздило ввалиться без стука и застать своего босса храпящим в кресле. А более всего ему не понравилась торжествующая ухмылка на лице молодого человека, когда тот лицемерно прошептал: «Простите, что потревожил вас, сэр». В этот момент судьба Льюиса была решена. Браун знал, что Льюис незаменимый сотрудник, но компаньонство в «Инглвуд, Браун и К°» ему отныне было заказано.

Разбуженный столь грубым образом, мистер Браун с усилием поднялся на ноги.

— Попросите его подождать минутку, — сказал он.

— Инспектор говорит, что у него мало времени, — напомнил Льюис, наслаждаясь замешательством патрона. — Он хочет увидеться с вами немедленно.

— Скажите ему, чтобы подождал, — повторил Браун. — Не могу же я принять его в таком виде, правда? — Он нацепил засаленный фрак, которой снял, прежде чем уселся вздремнуть, подбежал к зеркалу в углу комнаты, поправил сбившийся черный галстук, провел щеткой по почти лысой голове, пригладил длинные черные усы и, наконец, уселся за письменный стол. — А вот теперь, — сказал он Льюису, пододвигая к себе документы, лежавшие перед ним, — попросите его войти.

Маллет окинул взглядом кабинет — пыльные папки, пустой поднос для писем, потрепанное кресло. «Дела здесь идут не слишком-то бойко», — подумал он.

— Добрый день, — весомо произнес Браун, подавляя зевоту. — Вы по поводу этой истории на Дейлсфорд-Гарденз, как я полагаю? Мы вам можем чем-то помочь?

— Я на это надеюсь, — отозвался Маллет. — Простите, что потревожил вас…

— Ну что вы, нисколько, — заверил его Браун. — По правде говоря, мы сегодня порядком заняты. — Он взмахнул рукой и внушительно, как надеялся, добавил: — Но, безусловно, всегда готовы помочь делу правосудия.

— Вообще-то, — сказал инспектор, — я пришел сюда в надежде увидеться с мистером Харпером. Но мне сказали, что его нет.

Браун грустно покачал головой.

— К сожалению, этот молодой человек очень легкомысленно относится к своим обязанностям, инспектор, — сообщил он. — Конечно, сегодня утром мне пришлось отпустить его на дознание, и мистера Льюиса тоже — большое неудобство для меня, как видите, штат у нас небольшой, но, разумеется, нужно идти навстречу правосудию, — а он не вернулся. Взял да и устроил себе выходной. Это очень горько, инспектор. Да, именно горько. — Браун тяжко вздохнул и потянул за концы свои длинные усы.

— Расскажите мне о мистере Харпере, — доверительным тоном попросил Маллет. — Давно ли он у вас работает?

— Четыре или пять лет, — ответил Браун. — И между нами говоря, сэр, это просто несносный молодой человек. Просто несносный. Это покойный мистер Инглвуд взял Харпера на службу, ради дружбы с его отцом, как я понимаю. А я оставил его главным образом из уважения к памяти мистера Инглвуда. Мистер Инглвуд был джентльменом в полном смысле этого слова, — продолжил жилищный агент, скорбно покачивая лысой головой. — Он прекрасно умел обращаться с клиентами из высших слоев общества, если вы понимаете, что я имею в виду. Поэтому, когда мистер Инглвуд нас покинул, это стало громадной потерей для фирмы.

Он уставился в письменный стол и созерцал призраки канувших в Лету клиентов из высших слоев общества до тех пор, пока Маллет не вернул его к окружающей действительности, напомнив о своей просьбе:

— Ну, а мистер Харпер?

— Ах да, мистер Харпер! Его отец был разорен, как я понимаю, несколько лет назад, когда с таким треском лопнул этот банк — наверняка вам знакомо его название, инспектор…

— «Фэншоу»? — вставил Маллет.

— «Фэншоу»… да. И что еще хуже, как рассказывал мне мистер Инглвуд, Фэншоу был старым другом покойного мистера Харпера. И он же разорил его, просто разорил…

— Ужасное невезение, — посочувствовал инспектор.

— Ужасное. О, мне очень жаль молодого человека, уверяю вас. Вот почему я держу его здесь. А кроме того, я надеялся, что он приведет сюда в качестве клиентов кого-нибудь из своих друзей из высших слоев общества. Но он так и не привел. А невезение — не оправдание для той вопиющей небрежности, с которой Харпер относится к своей работе. Взять, к примеру, эту историю с Дейлсфорд-Гарденз. Мы на этом крупно погорели, инспектор. Подумать только, ведь мисс Пенроуз причитается три фунта два шиллинга и шесть пенсов за причиненный ущерб. А как мы теперь взыщем их с жильца, я не знаю.

— Но вы рассказывали мне о мистере Харпере, — перебил его Маллет.

— Да-да, именно. Вчера, например, сюда пришел ваш сержант Франт и попросил дать ему посмотреть договор об аренде, подписанный мистером Джеймсом. Так вот, мистер Харпер не смог его найти! Представляете? Не смог. Говорит, что положил его куда-то, но мы все перерыли, а так и не нашли. Вот это я и называю «горько», инспектор.

— Раз уж мы коснулись этой темы, — сказал Маллет, — у вас вообще есть какие-нибудь письма или документы, подписанные мистером Джеймсом?

— Ни одного, — ответил Браун. — Помимо договора об аренде, был только чек. Мистер Харпер лично взял его, внес им оплату.

— Но мистер Джеймс вернул вам ключи по почте, не так ли? Не прилагалось ли к ним письма?

— Сейчас спрошу мистера Льюиса, — откликнулся Браун.

Из соседнего помещения был вызван Льюис, и ему задали тот же самый вопрос.

— Да, к ключам прилагалось письмо, — ответил он. — Я помню, как Харпер говорил мне об этом.

— Тогда не подшили ли его в обычном порядке? — предположил Браун.

— Конечно, так следовало поступить, — проговорил Льюис, явно довольный тем, что он может свести счеты со своим товарищем по работе. — Но этого не было сделано. Я сам искал это письмо, а когда спросил о нем Харпера, он сказал, что не придал ему значения и выбросил.

Мистер Браун в отчаянии всплеснул руками.

— Ну вот, сами видите! — воскликнул он. — В этом он весь! И что прикажете делать с таким человеком? Он вроде бы влюблен, инспектор, — не то помолвлен, не то еще что-то, но это ведь не оправдание для подобных вещей.

— Полностью с вами согласен, — кивнул Маллет. — Всего хорошего, мистер Браун, и дайте мне знать, если позднее прибудет мистер Харпер.

На обратном пути в Скотленд-Ярд Маллету было над чем поразмыслить. Оставалось только диву даваться, насколько Джеймс преуспел в заметании своих следов. Внешне вроде бы ничто не могло быть более открытым, даже нарочитым, чем его действия: открыл счет в банке, нанял дом с обстановкой и слугу, взял билет до Парижа через агентство — налицо ряд действий, за которыми должен тянуться шлейф улик, позволяющих установить его личность или, по крайней мере, добыть его почерк. А между тем не было ничего или почти ничего, если только второй визит Франта в банк не окажется более плодотворным, чем первый. Оказалось невозможным даже отыскать кого-то, кто когда-либо разговаривал бы с ним, за исключением Крэбтри и Харпера. Инспектор нахмурился. Но с чего это Харпер проявил такую вопиющую небрежность в отношении договора о найме жилья и письма? Маллету нелегко было поверить, что этот хорошо воспитанный, симпатичный молодой человек мог приложить руку к безжалостному преступлению, но если это всего лишь совпадение, то оно на редкость неудачное: Харпер — единственный человек, у которого была возможность предоставить ценные вещественные доказательства, — сознательно или нет их уничтожил.

Итак, подумал Маллет, Джеймс в Париже, это не вызывает особых сомнений. Вероятно, французская полиция сумеет его разыскать. Но у них мало исходных данных, нет даже толкового описания этого человека. Казалось, никто не заметил в нем ничего, что бросалось бы в глаза, за исключением бороды, а ее легко сбрить. Где-то в Лондоне должны быть люди, которые могут рассказать о нем больше. Где-то должны быть улики, которые свяжут его с Баллантайном и объяснят, как получилось, что Баллантайн пошел навстречу своей смерти в этой тихой маленькой кенсингтонской заводи. Все указывало на то, что это тщательно подготовленное преступление, а его нельзя было провернуть, не оставив никаких следов. Они, конечно, есть, и не кому иному, как ему, Маллету, предстоит их найти. Он подкрутил кверху свои усы и посмотрел так свирепо, что дама, сидевшая напротив него в поезде, бегло глянув на него поверх журнала, нервно вздрогнула.

На своем письменном столе в Скотленд-Ярде он обнаружил телеграмму из парижского управления Сюрте. В переводе она гласила:

«Следы пребывания Джеймса обнаружены в отеле „Дюплесси“. Розыск продолжается. Подробности письмом».

— Ох уж эти французы с их проклятой экономией, — проворчал Маллет. Теперь нам придется ждать подробностей до завтра.

Вошел сержант Франт. Он выглядел несколько взволнованным.

— Я добыл то, что вам нужно, сэр, — сообщил сержант.

— И что же это?

Франт положил перед ним письмо. Оно было отпечатано на бланке «Лондон энд империал эстейтс компани ЛТД» и адресовано управляющему филиалом «Сазерн банк». В нем говорилось:

«13 октября, 19…

Глубокоуважаемый сэр!

Настоящим рекомендуем мистера Колина Джеймса, джентльмена, хорошо нам известного. Уверены, что вы окажете ему все посильные для вас услуги.

С совершенным почтением,

Генри Гейвстон,

директор „ЛОНДОН & ИМПЕРИАЛ ЭСТЕЙТС КОМПАНИ ЛТД“.»

— Гейвстон! — воскликнул Маллет. — Подумать только! Лорд Генри Гейвстон!

— Ну что же, даже у лордов порой заводятся странные друзья, — заметил Франт. — Но это то, что нам нужно, не так ли? Вот связь между Джеймсом и Баллантайном.

— Да, и совсем не та, что мы ожидали, — ответил инспектор. — Вы связались с ним?

— Лорда нет в городе, как сообщил мне его камердинер, — ответил Франт. Он не пожелал или не смог сообщить адрес.

— Вряд ли нам стоит беспокоиться по этому поводу, — заметил Маллет. Такой человек, как лорд Генри, не станет долго прятаться. Но мы должны побеседовать с ним, и чем раньше, тем лучше!

Испытывая большое облегчение, инспектор, продолжая сидеть за письменным столом, принялся насвистывать какой-то мотивчик. Наконец-то дело сдвинулось с места!

Глава 12 ЗАПРОС ПО ДЕЛУ

Четверг, 19 ноября

Письмо из Парижа оказалось в руках Маллета на следующее утро. Читая письмо вслух, он одновременно переводил его для Франта.

«Автор уведомляет о получении запроса от своего уважаемого коллеги и в ответ спешит довести до его сведения следующее. По получении вышеупомянутого запроса он, нижеподписавшийся, немедленно лично провел расследование в отеле „Дюплесси“, (авеню Мажента, Париж, 9е), где подверг строжайшему расспросу управляющего и персонал отеля. Из бесед с ними и просмотра соответствующей корреспонденции выяснилось, что подозреваемый Джеймс действительно появился в вышеозначенном отеле приблизительно в 5.50 в субботу и поселился в номере, предварительно зарезервированном для него агентством „Брукс“ (номер 323, на третьем этаже, с отдельной ванной, стоимостью 65 франков). Таким образом, предположение английских коллег, что подозреваемый Джеймс переправился на континент по маршруту Нью-Хейвен-Дьепп, полностью подтверждается. К сожалению, по оплошности, возможно неумышленной, но оттого не менее преступной, служащий отеля такой-то не выполнил необходимой формальности, предписанной законом, а именно вышеозначенный Джеймс поднялся в свой номер, не подписав анкеты, которая во Франции специально заведена для надзора за иностранными туристами. За данное нарушение владелец отеля такой-то будет подвергнут суровому преследованию через исправительный трибунал департамента Сены…»

— Что очень справедливо и правильно, — буркнул Маллет, — хотя это не поможет нам увидеть почерк Джеймса. — Он продолжил чтение.

«Как установлено, служащий отеля такой-то подал завтрак в номер вышеозначенного лица в 10.30, после чего тот немедленно спустился вниз и, уладив вопрос со счетом, отбыл пешком, со своим чемоданом. Нижеподписавшийся отдал официальное распоряжение о его задержании, но пока не удалось найти никого соответствующего описанию подозреваемого. Персонал отеля охарактеризовал его как человека серьезного во всех отношениях…»

— Что это означает? — спросил Франт.

— Да просто то, что он не похож на мошенника, — пояснил Маллет, — потому что имеет ярко выраженную британскую наружность и акцент.

«Работники отеля утверждают, что смогли бы опознать его даже без бороды, от которой он, без сомнения, постарался незамедлительно избавиться. Учитывая те меры, которые введены во Франции для контроля за приезжими, маловероятно, что убийца сумеет долго скрываться от правосудия, если только он уже не вернулся в свою страну…»

— Это звучит как довольно сомнительный комплимент в наш адрес, прокомментировал инспектор.

«Нижеподписавшийся с живым интересом ожидает дальнейших подробностей относительно вышеозначенного лица и просит своего коллегу принять уверения в совершеннейшем к нему расположении».

— И это все, — заключил Маллет, положив тонкие листки с машинописным текстом на стол. — Не считая подписи, которая все равно совершенно неразборчива.

— Но это уже немало, правда? — с воодушевлением откликнулся Франт. — В любом случае это дает нам наводку.

— Это не дает нам никакой наводки, — многозначительно возразил инспектор. — Во-первых, нам еще предстоит установить, что Джеймс — убийца. Я согласен, похоже на то, но мы еще этого не доказали. Во-вторых, надо выяснить, кто он такой, каким образом связан с Баллантайном. К счастью, это письмо в банк дает нам неплохую зацепку.

— Когда мы найдем лорда Генри Гейвстона… — подхватил Франт.

— Вам следовало бы внимательнее читать «Тайме», — перебил его Маллет. Особенно раздел светской хроники. Вот, смотрите сюда. — Он пальцем показал на газетную заметку, и Франт, взяв газету в руки, прочитал: «Среди прибывших в отель „Ривьера“, Брайтон, сэр Джон и леди Буллит, епископ Фоксбери, миссис Эскорт и лорд Генри Гейвстон».

— Никаких особых тайн тут нет, — заметил Франт.

— Да, — согласился инспектор. — И это наводит меня на мысль… Впрочем, бесполезно строить версии, пока нет фактов. Так на чем я остановился? Ах да. В-третьих, мы не знаем наверняка, осел ли Джеймс во Франции или вернулся домой. Возможно, эту поездку в Париж он совершил просто для того, чтобы сбить нас со следа. Рискну предположить, что его явно британский акцент окажется для него серьезной помехой, если он захочет спрятаться на континенте. В любом случае нам предстоит проделать большую работу. Для начала, если мы сумеем выяснить, как Баллантайна угораздило пойти на Дейлсфорд-Гарденз, то это будет уже что-то. А для этого нам придется покопаться в его личной жизни: выяснить, где он жил и с кем, — вы помните показания его жены? — у кого был мотив его убить и так далее. А пока, думаю, надо съездить в Брайтон.

Раздался телефонный звонок. Маллет снял трубку. Оказалось, ему звонит Бенджамин Браун.

— Я по поводу этого молодого человека, Харпера. Если помните, инспектор, вы просили меня…

— Да, да, — отозвался Маллет. — Конечно, я помню. И что с ним?

— Он только что пришел сюда, — неспешно сообщил мистер Браун.

— Тогда попросите его — пусть будет так любезен немедленно приехать в Скотленд-Ярд.

— Но его уже здесь нет, — брюзгливо проговорил мистер Браун. Представляете, инспектор, он только заглянул — лишь просунул голову в мой кабинет и сказал, что увольняется со службы. А потом вышел — просто вышел, даже не написав заявления. И это после всего, что я для него сделал! Ей-богу, обидно…

— Очень обидно, вне всякого сомнения, — согласился Маллет. — Вы сказали ему, что я хотел с ним увидеться?

— Мне не представилось такой возможности. Меня просто ошеломило его поведение. Он ничего мне не сказал — ни куда идет, ни что собирается делать. Вел себя так дерзко, что у меня прямо дыхание сперло. Это невыразимо обидно…

Маллет повесил трубку.

Поездку в Брайтон ему пришлось перенести на более поздний час, чем он планировал. День прошел в тесных консультациях с Реншоу, офицером, возглавлявшим расследование по делу «Лондон энд империал эстейтс» и ее дочерних компаний.

Реншоу опирался на двух мрачных счетоводов и огромную кипу документов первые его попытки разобраться в дебрях того, что газеты уже открыто называли «грандиозной аферой Баллантайна». Маллет любил выставлять себя чело веком простым — каковым не являлся — и испытывающим ужас перед сложными числами, что было на самом деле. Но под искусным руководством экспертов его провели, завороженного, по бесконечным лабиринтам жульнических махинаций. Детали были сложными, какими они всегда бывают там, где каждое предпринимаемое действие должно сопровождаться полудюжиной других, единственная цель которых — скрыть истинное значение сделки; но общий смысл открывшейся истории был достаточно ясен. Баллантайн практиковал, с исключительным хитроумием и несколькими вариациями его собственного изобретения, хорошо известную форму мошенничества. Стравливая несколько компаний друг с другом и получая возможность искусственно завышать или занижать курсы акций некоторых из них или всех сразу, он вел старую игру грабил Питера, чтобы заплатить Полу, и одалживал у Пола, когда нужно было представить балансовый отчет Питера. В итоге Маллет со свойственной ему прямотой именно так изложил суть дела, а счетоводы, хотя и шокированные его ненаучным подходом, согласились, что приблизительно — очень приблизительно метод Баллантайна состоял именно в этом.

— Только, само собой, — заметил Реншоу, — дело далеко не ограничивалось лишь Питером и Полом. На самом деле в Сити компании Баллантайна были известны как «Двенадцать апостолов». Пара из них, кажется, вообще никогда не функционировала. Думаю, он лишь зарегистрировал их для круглого счета.

— И все они, как я полагаю, с конторами, расположенными по одному и тому же адресу? — спросил инспектор.

— Хотя, как ни странно, среди его личных бумаг мы нашли упоминание еще об одной — «Англо-голландский каучуковый и общеторговый синдикат», с адресом Брамстонз-Инн, неподалеку от Феттер-Лейн. Баллантайн платил за аренду офиса помесячно, но, похоже, там никогда не велось никаких дел. Во всяком случае, когда я пришел туда, помещение оказалось совершенно пустым — и, похоже, уже на протяжении некоторого времени было таким.

Маллет кивнул, автоматически взяв на заметку адрес. Главное, в принципе он установил, что покойный финансист был мошенником, а подробности махинаций его особенно не интересовали. Что же касается конечной цели всех сделок Баллантайна, то она стала ясна по ходу расследования. И заключалась в том, чтобы перекачивать деньги из карманов инвесторов в карманы Баллантайна. И надо сказать, что это делалось чрезвычайно успешно. Но совершенно неожиданно в последние несколько дней жизни Баллантайна ситуация изменилась. Он был атакован ведущей финансовой газетой, и держатели акций его головного концерна в преддверии ежегодного собрания утратили к нему доверие. Рыночные котировки катастрофически упали, и в день его смерти враги вообще шли за ним по пятам.

— Игра была окончена, и он это знал, — пояснил Реншоу. — Так что, если бы Баллантайн покончил самоубийством, это было бы понятно.

— И избавил бы нас от массы хлопот, если бы так поступил, — заметил Маллет. — Но вместо этого дал кому-то себя убить, предоставив нам мстить за его никчемную душонку. Только я не думаю, что он был из тех людей, которые сводят счеты с жизнью. Странно, почему он не дал деру, как Алисе и Хартиган?

— Насколько мы понимаем, именно это он и сделал.

— Отправившись на Дейлсфорд-Гарденз?

— Нет, я думаю, он собирался уехать подальше, — сказал Реншоу и продолжил объяснять, к чему его привело изучение поведения Баллантайна в последний день его предпринимательской деятельности.

Вообще-то в последнее время он поздно приезжал в контору и рано оттуда уезжал, но в тот день почти неотлучно сидел в своем личном кабинете. О том, чем он там занимался, можно лишь догадываться по тому состоянию, в котором остались его вещи, но, вне всякого сомнения, занимался уничтожением бумаг. Его личный сейф оказался абсолютно пуст. Кроме того, он снял со своего личного банковского счета все деньги, а из ящика стола пропал его паспорт, который там обычно хранился.

— Учитывая все это, — заключил Реншоу, — по-моему, абсолютно ясно, что на уме у него было более далекое путешествие, чем до Кенсингтона.

— И также абсолютно ясно, — подхватил Маллет, — что при себе у него была крупная сумма денег, когда его убили. Сколько, как вы думаете?

Реншоу покачал головой:

— Боюсь, мы никогда этого точно не узнаем. На его личном счету оставалось лишь около сотни фунтов, когда он его закрыл, но за последние несколько месяцев через Баллантайна проходили очень большие суммы денег. Куда все это делось, трудно сказать. Если, согласно моим догадкам, он боялся предстать перед держателями акций на собрании и собирался сбежать, то, несомненно, сделал где-то заначку — вероятно, за границей. Из недавних выплат, которые мы смогли проследить, многие предназначались женщинам.

— Включая его жену? — спросил Маллет, вспомнив показания миссис Баллантайн на дознании.

— Нет. Она была достаточно умна или удачлива, потому что некоторое время назад получила от него кругленькую сумму. Так что больше ей от него ничего не перепало. Наоборот, в последний момент, перед самым своим уходом, он пытался добиться ее согласия на то, чтобы получить заем под акт распоряжения имуществом, но она отказалась.

— Еще бы. Ну а другие женщины?..

— Похоже, Баллантайн проявлял странного рода щедрость, потому что продолжал выплачивать очень солидное содержание своим уже оставленным любовницам. Еще он содержал итальянскую танцовщицу Фонтичелли, но этот роман у него вроде бы завершился. Все самые крупные выплаты за последнее время предназначались миссис Илз.

— По-моему, я что-то про нее слышал, — припомнил Маллет. — Она была его главной фавориткой?

— Да. Баллантайн практически жил у нее весь последний год, за исключением редких дней, когда считал нужным по явиться перед глазами жены на Белгрейв-сквер. Он поселил миссис Илз в очень неплохой квартирке на Маунт-стрит и совершенно не скрывал своей связи с ней. Во всяком случае, в конторе все про это знали.

Немного помолчав, Маллет проговорил:

— Маунт-стрит находится далеко от Дейлсфорд-Гарденз, и все-таки, думаю, мне следует поставить миссис Илз следующей в список лиц, которых следует посетить. Мне думается, что помимо вашего Реншоу нам надо поработать еще по направлениям. Во-первых, взяться за Джеймса и довести его до его встречи с Баллантайном. А во-вторых, взяться за Баллантайна и провести его до встречи с Джеймсом. Оба стоят того, чтобы ими заняться. А уж если кто-то и может мне помочь разузнать что-то о личной жизни Баллантайна, то это будет миссис Илз.

— Еще один человек мог бы дать вам немало информации, если бы захотел, подсказал Реншоу.

— Вы имеете в виду Дюпина? — тут же отреагировал инспектор.

Реншоу кивнул:

— Он и два пропавших директора — единственные люди, которые были посвящены в аферы Баллантайна. Дюпин так влез в это по самые уши. У нас на него вполне достаточно материала, чтобы арестовать его немедленно.

— Надеюсь, что вы ничего такого не предпримете, — быстро сказал инспектор. — Арестованного нельзя допрашивать, и я думаю, что на свободе Дюпин будет для меня полезнее, чем под замком. Хотя мы будем держать его под наблюдением.

— Он чуть ли не умолял меня арестовать его сегодня утром, когда мы были у него в конторе, — сообщил Реншоу. — Как вы думаете, он знает судейские постановления и ему кажется, что находиться в тюрьме для него безопаснее?

— Сдается мне, он много чего знает, — ответил Маллет, — но, я надеюсь, не так много, как буду знать о нем я уже сегодня вечером.

Глава 13 МАТЬ И СЫН

Четверг, 19 ноября

Фрэнк Харпер укладывал вещи. Тонкие полы и стены маленького домика вздрагивали от грохота выдвигаемых и задвигаемых им ящиков и его громких раздраженных возгласов, с которыми он гонялся за своими пожитками по неопрятной спальне. Миссис Харпер услышала его сразу же, как только вошла в дом, вернувшись из магазина. Оставив продукты в обветшавшем коридоре, служившем прихожей, она тут же побежала наверх, в комнату сына.

— Фрэнк! — воскликнула миссис Харпер, отбрасывая от глаз неопрятные седые волосы. — Что ты делаешь?

— Вещи собираю, — буркнул он. — Есть у меня чистая рубашка на вечер?

— В бельевом шкафу, дорогой. Сейчас принесу. Но почему? Куда ты собрался?

— В Льюис. И у меня не так много времени до отхода поезда. Ну, принеси же рубашку, мама!

Миссис Харпер послушно потрусила прочь, озадаченно сморщив доброе, глупое лицо, и почти сразу вернулась.

— Вот она, дорогой, — подала она сыну рубашку. — Мне пришлось подштопать ее на шее, но этого совсем не будет видно, когда ты ее наденешь.

— Спасибо, мама. — Фрэнк с презрением осмотрел штопку. — Ладно, пожалуй, сойдет. — Он положил рубашку поверх остального содержимого переполненного чемодана. — Ну вот, теперь, кажется, все.

— Ты забыл свою мыльницу, разве нет, дорогой?

— Господи, да! Но как же я ее туда впихну, черт возьми?

— Давай я сделаю? — предложила миссис Харпер, затем встала на колени и принялась терпеливо укладывать непослушные вещи натруженными пальцами. — Но почему в Льюис, дорогой?

— Переночую у Дженкинсонов. Ну, ты знаешь, я тебе про нее… то есть про них рассказывал.

— О да, конечно. Я стала такая бестолковая, все имена забываю. Надеюсь, ты хорошо проведешь время. — Неожиданно миссис Харпер прервала работу и посмотрела на сына. — Но, Фрэнк, дорогой, почему ты не на работе?

Он рассмеялся.

— Я оттуда ушел, — сообщил Харпер. — Навсегда.

— Ушел?! О, Фрэнк, не хочешь же ты сказать, что мистер Браун…

— Меня уволил? Нет. Хотя, да будет благословенна его невинная душа, у него было достаточно для этого поводов. Нет, мама, я уволился сам. Место не подошло, как говорят слуги. Ты видишь в лице своего сына праздного джентльмена.

— Ушел… ушел из «Инглвуд, Браун»? Не понимаю… Конечно, я рада, если тебе не нравилось это место. И мне по душе, что ты будешь дома, со мной. Вот только… вот только я боюсь, что тебе покажется здесь очень скучно без дела. А… а как насчет твоих карманных денег? Ты всегда мог обеспечить себя одеждой и прочим на свой заработок. Конечно, наверное, я смогу немного тебе помогать, но совсем мало. Ты ведь знаешь, мои деньги — это всего лишь пожизненная пенсия. А если со мной что-нибудь случится…

Она склонила голову к чемодану, чтобы скрыть свое смятение.

— Ну вот, мама, замечательно. Я сам смогу его закрыть. Давай помогу тебе встать — держись за мою руку. Оп-па! — Он поставил ее на ноги, наклонившись, поцеловал с неожиданной нежностью и проговорил: — Ты за меня не беспокойся. Я не собираюсь возвращаться сюда и торчать дома день-деньской. И вообще, считай, что я ушел с повышением.

— Так ты устроился на другое место? Лучшее? Что это? Другое агентство по найму жилья?

Фрэнк радостно улыбнулся:

— Нет, не агентство. Я уезжаю, мама, уезжаю далеко отсюда, конечно, если Сюзан по-прежнему настроена так же, как в прошлое воскресенье. А ты, избавившись от своего непутевого чада, будешь жить в том домике в Берксе, или Буксе, или куда ты там всегда хотела поехать до той поры, пока я не вернусь разбогатевшим, с африканскими трофеями…

— Африка! Фрэнк, что ты несешь? Ты говоришь какую-то чушь!

— Нет, не чушь! Я действительно собираюсь ехать в Африку.

— Но как ты попадешь в Африку? — совсем растерялась старушка.

— Ну, поездом и пароходом, как мне представляется. Так ведь туда обычно попадают, правда? Если только не полечу. И кстати, это напомнило мне, что если я не полечу сейчас, то не успею на «Викторию». — Фрэнк с усилием застегнул чемодан. — До свидания, мама, и не забывай про домик. Я это серьезно. — Он рассмеялся над ее замешательством и, снова поцеловав мать, добавил: — Вернусь, наверное, завтра. Поскольку у меня еще уйма дел. Потому что великие дела свершить нам предстоит «и вещи чудные увидеть, пред тем как в рай отправиться…».

Прочитанные стихи вконец ошеломили миссис Харпер. Она опомнилась, когда он уже был дверях, с чемоданом, раскачивающимся в его руке.

— Фрэнк!

— Ты что?

— Я забыла тебе сказать. Кто-то спрашивал о тебе сегодня.

— Обо мне? Кто?

— Полицейский.

— Полицейский?!

Чемодан с грохотом выпал из руки Харпера на пол. От удара сработала пружина замка, и крышка распахнулась. Тщательно уложенные вещи разлетелись по полу.

— До чего же я неуклюжий, — пробормотал Фрэнк. — Нет, не нужно, мама, я сам. — Он запихнул вещи на место и яростным рывком придавил крышку. Потом выпрямился, покраснев от напряжения. — А чего он хотел?

— Кто? А, полицейский! Это был всего лишь сержант из полицейского участка за углом. Чудеснейший человек, я часто его вижу. Не о чем беспокоиться, дорогой.

— А кто сказал, что есть о чем беспокоиться? — с вызовом спросил ее сын.

Миссис Харпер не обратила внимания на то, что ее перебили, и продолжила:

— Я думаю, он просто приходил в связи с этим ужасным дознанием. Его прислали уточнить твой адрес и все такое прочее, как он сказал. Я все ему про нас рассказала. Он сделал какие-то пометки и, по-моему, остался вполне доволен. Вот и все. Но я подумала, что тебе не помешает об этом знать.

— А, ну если это все… Послушай, мама, если случайно кто-нибудь полиция или кто-то еще — снова придет, пока меня не будет, хотя вряд ли это случится, но ведь никогда ничего нельзя сказать заранее, держи, пожалуйста, при себе то, что я тебе только что сказал, ладно? Я имею в виду про Африку, про Сюзан и про все остальное. Совсем ни к чему, чтобы они совали нос в наши дела, ведь так?

— Да, конечно, дорогой. Никому не скажу. Я сама-то толком ничего не знаю, так что не смогу ничего и рассказать, правда?

Он рассмеялся:

— Ты у меня молодчина, мама. Одно слово — мама! — И он ушел.

Миссис Харпер, вздохнув, принялась прибираться в комнате сына. Она ничего не поняла из того, что ей сказал Фрэнк. Она не верила во все его громкие разговоры про Африку и домик в деревне. Вот уже не один год, как она влачила полупризрачное существование, где единственной реальностью была постоянная необходимость сводить концы с концами, а единственным светом в окошке — любовь к сыну и гордость за него. Миссис Харпер смутно осознавала, что было время, когда жизнь ее протекала легко и комфортно, у нее было свободное время, чтобы предаваться размышлениям и удовольствиям, и цены на товары в магазинах интересовали ее постольку-поскольку. Но сейчас все это ей казалось не более реальным, чем неожиданный оптимизм Фрэнка по поводу будущего. Несбыточные надежды только выбивают из колеи. Но, по крайней мере, одна вещь была реальностью — а именно тот факт, что ее капризный, вечно недовольный сын по какой-то причине снова счастлив и полон надежд. И, не понимая, она нежилась в лучах его радости. В конце концов, в прошлом они разорились по причинам, которые навсегда остались для нее в некотором роде тайной. Так почему бы им не вернуть свое состояние таким же необъяснимым образом? И если цена удачи такова, что ее надо держать в глубочайшем секрете, ну что же, размышляла она, уж эта-то вещь старой женщине по силам держать язык за зубами.

Внезапно ее настроение омрачилось. Миссис Харпер прервала свою работу. Она вдруг обнаружила, что Фрэнк уехал с непарными носками!

Глава 14 ЛОРД ГЕНРИ И ЛОРД БЕРНАРД

Четверг, 19 ноября

Электричка плавно увозила Маллета в направлении Брайтона вместе с толпой возвращающихся домой биржевых маклеров. Разговоры соседей по вагону, похоже, делились поровну между гольфом и делом Баллантайна — последнее рассматривалось исключительно с финансовой точки зрения. Инспектор был приятно удивлен, узнав из их беседы, что каждому из них, благодаря сверхъестественному дару предвидения, удалось «сбросить акции» «Двенадцати апостолов», когда их котировка достигла своего пика. А также, среди прочего, почерпнул любопытную информацию, что комиссар полиции «здорово пролетел» с «Лондон энд империал» и, соответственно, не прилагает особых усилий к тому, чтобы отыскать убийцу финансиста. Правда, у пожилого человека в углу хватило смелости намекнуть о своих сомнениях относительно точности этого высказывания, но его тут же заглушили.

— Факт! — заверил его плотный молодой человек с нахрапистым голосом. Мой знакомый узнал это напрямую от своего дружка, который служит в Скотленд-Ярде.

Тут уж сохранять серьезность Маллету стало трудно, и он поспешно поднял вечернюю газету, чтобы спрятать улыбку.

Полистав газету, он обнаружил, что «Тайна Дейлсфорд-Гарденз», несмотря на трехдневную давность, сохраняет достаточную актуальность, фигурируя в заголовках, хотя свежие сенсации уже и вытеснили ее с первой полосы. Он с интересом прочитал о совершенно мифическом «полицейском прорыве» в Бирмингеме, принесшем, как можно было понять, важные результаты, и только взялся за статью редактора финансово-коммерческого отдела газеты о возможных последствиях ликвидации «Лондон энд империал», которая озадачила его нематематический ум гораздо больше, чем даже счетоводы Реншоу, когда до его слуха долетело и приковало к себе внимание имя, произнесенное все тем же горластым человеком.

— Этим поездом едет Берни Гейвстон, — сообщил он. — Я видел, как Берни садился в соседний вагон.

— Кто? — спросил его сосед.

— Берни — лорд Бернард Гейвстон. Вы знаете, кого я имею в виду?

— О! Да, конечно, — последовал ответ. Потом, уважительно: — Вы его знаете?

— Еще бы! Если на то пошло, в прошлом году он жил в Глениглз в одно время с нами. Я видел его почти каждый день.

— Вы прежде никогда об этом не упоминали, — сказал пожилой человек в углу.

— Ну, конечно, я не так уж подолгу с ним виделся — я имею в виду, не настолько уж, чтобы говорить об этом. Он там водился со своей компанией. Но я всегда наталкивался на него в баре и так далее. Мне он показался милейшим человеком. Занятно, что с тех пор я его в глаза не видел, а теперь вот он здесь, в соседнем вагоне. До чего все-таки тесен мир, правда?

Маллет негромко хмыкнул за своей газетой. Претензия этого вульгарного типа на знакомство со знаменитым лордом Бернардом Гейвстоном весьма его позабавила, поскольку лорд Бернард, как это знал любой читатель иллюстрированных еженедельников, был знаменитостью первой величины. И кстати, непонятно, почему именно. Лорд Бернард никогда не совершал ничего особенно сногсшибательного, никогда не ходил в парламент или, как его неудачливый брат, в Сити. Он довольствовался тем, что оставался украшением света, и делал это с блеском. Написал пару не слишком удачных пьес и сочинял не особенно выдающуюся музыку. Но его одежда повергала в отчаяние и восхищение каждого молодого человека, который стремился хорошо одеваться, его появление в новом ресторане или ночном клубе было гарантией их успеха. По фотографиям лорд Бернард был почти так же хорошо знаком публике, как самые популярные кинозвезды. Одним словом, он был Новостью с большой буквы «Н», а ведь мало о ком из молодых людей можно сказать такое.

Между тем появление лорда Бернарда в поезде несколько раздосадовало инспектора. Очевидно, это было каким-то образом связано с присутствием лорда Генри в Брайтоне. Не было ни малейшей причины полагать, что он имеет какое-то отношение к бизнес-авантюрам своего брата, но Маллет ехал, чтобы побеседовать с одним человеком, и теперь не слишком обрадовался, обнаружив, что, возможно, ему придется иметь дело с двумя. В том, что касалось лорда Генри, он считал, что прекрасно знает, чего от него можно ожидать. Лорд Генри относился к разряду титулованных глупцов с безупречным военным послужным списком за плечами, который мог понадобиться такому человеку, как Баллантайн, вероятно, чтобы придать благообразный вид списку директоров. Никто не заподозрил бы его в том, что он замешан в жульнических махинациях своего председателя, и даже в том, что у него хватит мозгов в них разобраться, и единственная тайна состояла в том, как получилось, что из всех людей, связанных с Баллантайном, похоже, он один стал связующим звеном между ним и Колином Джеймсом. В настоящее время задача инспектора как раз и состояла в том, чтобы раскрыть эту тайну, и, если бы дело дошло до борьбы умов, он был бы совершенно уверен в ее исходе. Но лорд Бернард — Маллет пожал своими широкими плечами — другое дело. Он, несомненно, был по-своему умным человеком. Лорд Генри конечно же прочитал сообщения о дознании в газетах и послал за своим братом, чтобы тот помог и дал совет. Не откажется ли теперь лорд Генри дать необходимую информацию под влиянием этого проницательного великосветского человека? И к каким мерам надо прибегнуть, если откажется? Маллет отложил газету и хмуро посмотрел в окно на темнеющее небо.

Если инспектор и питал какие-то надежды на то, что он доберется до отеля «Ривьера» раньше лорда Бернара и таким образом убережет хотя бы часть беседы от постороннего вмешательства, то они быстро улетучились. Едва ли не первым человеком, которого он увидел, сойдя на перрон, стал лорд Бернард, приветствуемый подобострастным шофером. Очевидно, лорд Генри ожидал прибытия брата. Прежде чем старенькое такси Маллета успело отъехать от вокзала, мимо него проехал низкий открытый автомобиль хищного, приспособленного к высоким скоростям дизайна с лордом Бернардом за рулем и шофером, сидящим с ним рядом. «Вот уж вовсе не такую машину я ожидал увидеть у лорда Генри, подумал инспектор. — Я-то считал, он относится к разряду степенных дураков».

Задние фары автомобиля лорда Генри мигнули в потоке идущих впереди машин и пропали из виду, а инспектор, откинувшись на спинку сиденья, смирился с относительно медленным движением такси. Высокие розовато-лиловые фонари брайтонской набережной неспешно проплывали мимо пыхтящего автомобиля-астматика. Наконец яростный скрежет тормозов известил его о том, что они подъехали к отелю. Лорд Бернард, как Маллет подсчитал, пока расплачивался, опередил его минут на пять. За пять минут можно причинить много вреда. Мысленно инспектор ругал Реншоу за то, что тот, сам того не ведая, стал причиной его задержки. Если бы не он, лорд Генри уже дал бы ему показания, и он, Маллет, вернулся бы в Лондон еще до того, как лорд Бернард отправился в путь. Маллет был настолько поглощен этими размышлениями, что просчитался, когда давал сдачу, и лишь по удивленному возгласу водителя «Благодарю вас, сэр!» сообразил, что одарил его более чем щедрыми чаевыми.

Эта ошибка усугубила обиду инспектора на окружающий мир. Казалось, все у него валится из рук. Ему не было жаль переданного водителю шиллинга, но тот факт, что он, в высшей степени внимательный человек, совершил такой глупый промах, сильно его раздосадовал. Лишь напомнив себе, что, возможно, каких-то несколько минут отделяют его от самого важного открытия с тех пор, как он начал это свое расследование, он смог вновь обрести чувство меры.

— Лорд Генри Гейвстон в отеле? — спросил Маллет лощеного и надменного портье.

— Да, — ответил служитель, оглядывая с головы до ног дюжую фигуру инспектора. Судя по всему, осмотр не доставил ему удовольствия, поскольку на его гладкой физиономии проступило выражение дискомфорта. — Но я не знаю, сможет ли он вас принять. Вы, случайно, не журналист?

— Нет. Скотленд-Ярд, — без околичностей сказал Маллет.

У клерка тут же сделался страдальческий вид недотроги, в присутствии которой изрекли непристойность. Он оглядел залитый светом нарядный вестибюль, монументальную спину швейцара на улице, как будто говоря: «Боже, только не здесь! Только не в „Ривьере“!» Однако взял себя в руки, как подобает мужчине, и, демонстрируя завидную выдержку, тихо проговорил:

— В таком случае я пошлю за ним.

Парнишка в униформе, издав типичный для представителей его класса пронзительный вопль, был надлежащим образом отправлен на обход курительной комнаты, зимнего сада, гостиной и бара «Олд Тюдор». Вернувшись через несколько минут, он с явным удовольствием объявил:

— Ни слуху ни духу, сэр!

В этот момент Маллет, повернувшись, обнаружил, что смотрит прямо в маленький закуток, отгороженный стойкой коктейль-бара. Перед стойкой стоял маленький столик, а за столиком, менее чем в десяти ярдах от него, сидели лорд Генри и его брат.

Инспектор показал пальцем на бар.

— А там вы не искали? — спросил он посыльного.

— О нет, сэр! — немедленно последовал ответ. — Эти джентльмены не любят, когда их беспокоят.

— Смышленый парень, — похвалил его Маллет. Инцидент так его позабавил, что не вызывал раздражения. — Что ж, возможно, когда-нибудь у тебя будет собственный отель.

Оставив посыльного раскрасневшимся от удовольствия, ибо в сказанных словах он смутно заподозрил комплимент, инспектор устремился к парочке.

В братьях с первого же взгляда было заметно сильное фамильное сходство. Один и тот же красиво очерченный нос, одни и те же выгнутые дугой брови над светло-серыми глазами, один и тот же изящно закругленный подбородок… А вот глаза оказались разными: у лорда Бернарда — ясные и живые, а у лорда Генри тусклые и водянистые. Его приподнятые брови создавали впечатление брюзгливого удивления по поводу того, что мир готов ему преподнести, в противоположность живому выражению веселого любопытства у его брата. Будучи старше Бернарда всего лишь на несколько лет, Генри уже начал лысеть, а его лицо обрюзгло еще до наступления среднего возраста. С другой стороны, лорд Бернард, с густыми каштановыми волосами и чистым лицом, мог бы служить моделью для рекламы какого-нибудь патентованного медицинского препарата.

Когда Маллет приблизился, лорд Генри поставил на стол пустой бокал с меланхолическим видом человека, который сознает, что содержимое принесло ему мало пользы. Лорд Бернард держал бокал в руке и с приглушенными и увещевающими интонациями, казалось, скорее обращался к нему, чем к брату. Оба подняли глаза при приближении инспектора.

— Лорд Генри Гейвстон? — спросил Маллет.

Лорд Генри характерным для него образом обратился к брату за помощью. Тот окинул Маллета быстрым оценивающим взглядом.

— Вы детектив, как я полагаю? — поинтересовался он.

Маллет кивнул.

Лорд Бернард быстро встал, деликатно положил руку на плечо старшего брата и сказал:

— Пожалуй, друг мой, еще одно виски с содовой тебе сейчас не повредит.

Лорд Генри ничего не ответил, а лишь безмолвно выпустил из руки бокал, который до сих пор сжимал, и брат отнес его к стойке.

Маллет был приятно удивлен тем, что остался наедине со своим подопечным — хотя бы на несколько мгновений. По опыту он знал, как важна первая реакция подозреваемого, которому предъявлена изобличающая его улика, а потому решил не терять времени даром. Без всяких предисловий инспектор вытащил из кармана письмо в банк, развернул его и передал через стол лорду Генри.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов по поводу вот этого, — сказал он.

Лорд Генри, у которого заметно дрожали руки, какой-то момент пристально смотрел на документ. Потом порылся в карманах, достал и с трудом приладил на нос старомодное пенсне, с помощью которого медленно прочитал письмо, шевеля при этом губами. Наконец в явно неподдельном замешательстве произнес:

— Но я не понимаю. О чем все это?

— Как раз об этом я и пришел вас спросить, — ответил Маллет с некоторым раздражением. Боковым зрением он увидел приближающегося лорда Бернарда с наполненным бокалом в руке. — Это ваша подпись или нет?

— О, безусловно моя, — меланхолически подтвердил лорд Генри. — В этом нет никакого сомнения. И конторский бланк. Но кто такой мистер Колин Джеймс? Никогда в жизни не слышал об этом человеке.

— Колин Джеймс, — внушительно проговорил Маллет, — подозревается в убийстве Лайонела Баллантайна.

— Вот твоя выпивка, Гарри. — Лорд Бернард поставил виски с содовой на стол и опустился в кресло. — Убийстве Баллантайна? Скверная история. Ты ведь ничего об этом не знаешь, правда, старина? — Он повернулся к Маллету. — Между прочим, я так и подумал, что вы пришли к брату Гарри по поводу этой истории с «Лондон энд империал эстейтс», — признался он.

— Я расследую смерть Лайонела Баллантайна, — бесстрастно уточнил инспектор, — и приехал сюда для того, чтобы спросить лорда Генри, как получилось, что он подписал рекомендательное письмо для мистера Колина Джеймса.

— Джеймс? — не сразу понял лорд Бернард. — Ах да, конечно! Это человек, в доме которого убили Баллантайна! Гарри, ты наверняка видел это имя в газетах…

Лорд Генри покачал головой.

— У меня не хватает духу читать нынешние газеты, — уныло проговорил он.

Лорд Бернард взял письмо и быстро пробежал его глазами.

— Но посмотри, — сказал он, — наверняка ты что-то об этом помнишь?

— Говорю тебе, ничего, — повторил лорд Генри. — Ничего. Я много всего подписывал… — Его голос пресекся от отчаяния.

— Но дата, — настаивал лорд Бернард, — октябрь, тринадцатое. Это тебе ни о чем не говорит? Вспомни, что ты тогда делал?

Лорд Генри на какой-то момент глупо уставился перед собой. Маллет молчал. Поскольку, вопреки его ожиданиям, лорд Бернард, похоже, скорее был склонен ему помочь, чем вставлять палки в колеса, он был совсем не прочь, чтобы тот сделал за него его работу. Кроме того, представлялось куда более вероятным, что лорд Генри откликнется на методы своего брата, нежели на расспросы незнакомого человека. А потому он просто ждал, пока коллега покойного Баллантайна напрягался, мучительно роясь в своей затуманенной памяти.

— Выпей, — предложил лорд Бернард.

Лорд Генри послушно сделал большой глоток из стоявшего перед ним бокала. На его сероватых щеках появился легкий румянец, а в глазах — почти что разумное выражение.

— Возможно, это есть в моем блокноте, — произнес он, наконец, с видом человека, делающего великое открытие. Затем вытащил из кармана маленький ежедневник и принялся суетливо его листать. — Тринадцатое? Нет, тут ничего нет, — пробормотал он. — А… прошу прощения, я смотрел за сентябрь. Так, октябрь… Ну вот. Да, конечно. Было заседание совета директоров.

— Заседание совета директоров? — переспросил Маллет. — «Лондон энд империал эстейтс компани»?

— Да, здесь так написано.

— Вы подписали это письмо на заседании совета директоров?

— Я так полагаю.

— Но почему? Кто попросил вас?

— В том-то все и дело. Вряд ли кто-нибудь меня попросил. Передо мной лежала уйма бумаг, чеков, писем и прочего, и я просто подмахнул их скопом.

— Не читая того, что подписывали?

— Времени, знаете ли, не было, — пояснил лорд Генри. — Баллантайн обычно спешил покончить с этим. А кроме того, я в них все равно ничего не понял бы, даже если бы прочитал. Так что мы просто подписывали, — и я, и другие директора, — не вникая в содержание этих бумаг, знаете ли.

— Как светская красавица, подписывающая буклет с рекламой мыла, — тихо прокомментировал лорд Бернард.

— Ох, помолчи! — отозвался его несчастный брат. — Сейчас легко рассуждать, но тогда это казалось вполне в порядке вещей. — Он повернулся к Маллету и простонал: — Ну вот, видите, я знаю об этом Джеймсе не больше, чем о лунном человеке.

Но инспектор еще не закончил:

— Скажите мне, какой была обычная процедура проведения заседаний вашего совета директоров? Вы говорите, что подписали то, что лежало перед вами. А как это туда попало?

— Документами обычно занимался секретарь, Дюпин, — последовал ответ. Как правило, все происходило так: мы все заходили в зал заседаний и рассаживались за длинным столом, Баллантайн во главе со стопкой бумаг перед ним, а Дюпин — возле него, еще с одной стопкой. Ну, мы получали протокол прошлого совещания — вы знаете, как это бывает, — потом принималось много всяких резолюций. Баллантайн что-нибудь предлагал, Хартиган обычно его поддерживал, и все мы говорили «да». Я не припомню, чтобы когда-нибудь было какое-то обсуждение. Дюпин по ходу дела записывал все это себе в блокнот. Потом обычно Баллантайн и Дюпин устраивали маленькое тихое совещание во главе стола, в то время как остальные устраивали себе передышку, чтобы покурить и поболтать. После этого перерыва нам поступали на подпись разные там бумаги. Дюпин клал перед каждым из нас стопку из полудюжины или около того документов — в зависимости от того, сколько деловых вопросов предстояло решить, — и мы все ставили свои подписи. Потом на столе появлялась коробка с сигарами, мы все брали по одной — и все. Закурив, мы постепенно расходились, оставляя этим двоим расхлебывать кашу. Только учтите, — добавил лорд Генри, я не поручусь, что именно так произошло в том конкретном случае, но так происходило всегда, поэтому, думаю, так, наверное, оно и было.

— Значит, мы даже не можем быть уверены, что это письмо было подписано 13 октября? — уточнил Маллет.

— Нет, нет, можем, — уверенно ответил лорд Генри. — Это была единственная вещь, которую я всегда проверял, — даты. Видите ли, это единственное, в чем я наверняка мог разобраться. Дело в том, что однажды я здорово запутался, когда исправил неверно проставленную дату. Похоже, она была проставлена неправильно нарочно — какие-то там грязные махинации Баллантайна, как я полагаю, — а когда я ее поменял, это спутало все карты. Все это дурно попахивало. После этого я не помню, чтобы мне давали хоть одну неправильно датированную бумагу.

— Еще только один вопрос, — произнес инспектор. — Все эти документы, которые клали вам на подпись, печатались в конторе, как я полагаю?

— Господи, да! У нас была уйма девушек. Среди них попадались и очень недурные собой.

— Тогда вы, вероятно, сможете отыскать машинку, на которой было напечатано именно это письмо, — вставил лорд Бернард.

Маллет нахмурился. Эта мысль, конечно, приходила ему в голову, но он был не в восторге от того, что кто-то учит его премудростям его собственного ремесла.

— Расследование будет проведено надлежащим образом, — строго проговорил он и, аккуратно сложив письмо в банк, убрал его. После этого встал. — Это все, о чем я хотел вас спросить, лорд Генри. Спасибо за помощь.

— Но мы не можем вот так вас отпустить! — воскликнул лорд Бернард. — Вы еще даже ничего не выпили!

— Спасибо, я никогда не пью до еды, — строго ответил инспектор.

— И абсолютно правы — это глупая привычка, — с готовностью согласился лорд Бернард. — Но ведь вы едите, как я полагаю? Так почему бы вам не остаться здесь и не перекусить с нами?

Как бы в подкрепление его призыва из кухни, рядом с которой они сидели, доносился восхитительный аромат готовившихся яств. Решимость инспектора ослабла, но он все-таки немного поборолся с искушением.

— Боюсь, мне нужно снова быть в Лондоне сегодня вечером, — сказал он.

— И мне тоже, — подхватил лорд Бернард. — Если вы останетесь и пообедаете с нами, я подброшу вас обратно. Моя машина стоит на улице.

— Так это ваша машина была на станции? — удивился Маллет.

— Значит, вы ее заметили? — оживился лорд Бернард. — Да, моя. Я оставил ее здесь на прошлой неделе. Какой-то жалкий неумеха помял мне крыло, пришлось отдать в ремонт, а теперь я приехал, чтобы повидаться с братом и перегнать машину обратно. Это, знаете ли, «висконти-сфорца», с наддувом. Вам она понравится.

У Маллета мужской аппетит сочетался с детской страстью к скоростям. Устоять против двойного соблазна оказалось невозможно.

— Я бы с большим удовольствием, — сказал он. — Но как насчет моей одежды?

— С этим все в порядке, — откликнулся лорд Генри, неожиданно снова возвращаясь к жизни. — Пообедаем на балконе ресторана. Там никаких нарядов не требуется. Посмотрим на танцы. Здесь есть чертовски хорошенькие девушки.

— Значит, решено, — заключил лорд Бернард, и они разошлись, чтобы позже воссоединиться за трапезой.

Маллет воспользовался этим, чтобы позвонить в Скотленд-Ярд. Он вкратце рассказал Франту о новом повороте событий и дал указание как можно скорее взять образцы шрифта всех пишущих машинок в конторе «Лондон энд империал эстейтс компани». Потом спросил, есть ли какие-нибудь новости.

— Никаких событий не произошло, — последовал ответ, — если не считать того, что миссис Илз видели сегодня на Бонд-стрит с ее мужем, что весьма примечательно по всем меркам. Но кое-кто очень хочет встретиться с вами, и как можно быстрее. Говорит, что это очень срочно.

— Кто это? — спросил инспектор.

— Фэншоу.

— Ого! — воскликнул инспектор. — Он не говорил зачем?

— Нет.

— Спасибо. Приму это к сведению. — Маллет повесил трубку и прошел на балкон ресторана, погруженный в размышления.

Он застал братьев за столом. Они уже заказали обед. Бутылка с золотым горлышком стояла наготове в ведерке со льдом. Лорд Бернард показал на нее с извиняющимся видом.

— Надеюсь, вы не возражаете? — спросил он. — Правда, сам я обычно предпочитаю другие напитки. В шампанском есть привкус какого-то фальшивого веселья, который под конец всегда меня угнетает. Вот почему он особенно уместен на брачных церемониях. («Подобные злоключения лорда Бернарда, вспомнил Маллет, — общеизвестны».) Но в таких случаях, как этот, думаю, оно рекомендуется. Это поможет нам взбодрить моего брата.

Инспектор не смог сдержать улыбки по поводу того, что оказался вовлечен в заговор, имеющий своей целью поправить настроение человеку, который оказался совершенно определенно замешан, пусть и по неведению, в грандиозной афере и сам навлек на себя подозрение невольного соучастия в убийстве. Но он тактично подладился под странную ситуацию и устроился поудобнее, чтобы насладиться обедом.

Это оказалось несложно. Лорд Генри, как и предсказывал его брат, заметно повеселел под влиянием шампанского, и если его вклад в разговор и состоял по большей части из скабрезных анекдотов, то они, по крайней мере, были забавными, а для Маллета, чьи познания в этом были невелики, обладали еще и преимуществом новизны. Что же касается лорда Бернарда, то он оказался не только хорошим рассказчиком, но и, что было еще более удивительно, хорошим слушателем. Лорд Бернард, как казалось, был искренне рад компании инспектора и интересовался тем, что тот говорил. Для него было явно необычным обедать с детективом, как для Маллета — обедать с сыном маркиза, и он, казалось, радовался этому экзотическому знакомству, как ребенок радуется новой игрушке. Бернард с лестным интересом прислушивался ко всему, что рассказывал инспектор о своих прошлых делах, и вставлял в повествование острые и колоритные комментарии. И, как это неминуемо должно было произойти рано или поздно, разговор свернул на Баллантайна. Здесь Маллет скромно замолчал, а вот у лорда Бернарда нашлось много что сказать.

— Легко быть крепким задним умом, — заметил он, — но я всегда не доверял этому человеку. Трудно сказать, почему именно. По-своему, по-любительски, я занимаюсь тем, что изучаю людей, и для этого стараюсь с ними сходиться. Но с ним я так и не смог сойтись. При встречах Баллантайн всегда был очень приятным, умным и занятным собеседником, но в нем всегда присутствовало что-то такое, что меня отталкивало. — Лорд Бернард какое-то время поразмышлял над этой проблемой, а потом серьезно проговорил: — Думаю, главным образом это была его одежда.

— Его одежда? — удивился Маллет.

— Да. Знаете ли, одежда — важная часть жизни человека, а то, что носил Баллантайн, отчетливо говорило мне о нем нечто такое, что мне не нравилось. Это трудно сформулировать, но это было.

— Безусловно, — согласился инспектор, — это одно из преимуществ очень богатых людей — вы можете носить все то, что вам заблагорассудится. Я слышал о многих миллионерах, которые одеваются как бродяги.

— Именно так, — кивнул лорд Бернард, — но что, если вам встречается миллионер, — или человек, которого считают миллионером, — всегда, без исключений, одетый слишком хорошо? Пожалуй, я неверно выразился — не хорошо одетый, а разодетый, скажем так. Баллантайн всегда производил на меня впечатление человека, который одевался как бы для роли, для роли капитана большого бизнеса, и перестарался. И это, как я полагаю, все время порождало подозрение, что он не тот, за кого себя выдает, а всего лишь актер.

Ты рассуждаешь таким безапелляционным тоном, — пробурчал лорд Генри, но, черт возьми, ты ведь не так много виделся с этим человеком.

— Достаточно, — ответил его брат. — Я то и дело на него натыкался например, в дни скачек, и не только.

— Ну, конечно, он выряжался в дни скачек. А кто не выряжается?

— Да, но это было не только на скачках. Баллантайн и в других случаях выглядел таким же. Разве ты не помнишь, Гарри, как мы приехали к нему в Суссекс, на ежегодный банкет для персонала? Вспомни, какой у него был вид? Они организовали неплохой драмкружок, — пояснил Бернард Маллету, — а я сочинил небольшую пьесу, которую они поставили по такому случаю. И вот в связи с этим я вспомнил…

Он сделал паузу, чтобы стряхнуть пепел с сигары, а Маллет, блаженно попыхивая своей, рассеянно ждал продолжения рассказа. Но этого так и не случилось.

— Бог ты мой! — неожиданно воскликнул лорд Генри. — Ну наконец-то там появилась хоть одна хорошенькая!

Такова уж человеческая натура — живая красотка всегда более привлекательный объект, чем мертвый финансист. С общего согласия тема Баллантайна на этом была закрыта, и трое мужчин принялись вытягивать шеи с балкона, чтобы все разглядеть.

Пока они разговаривали, столики в ресторане под ними заполнялись, и ранние посетители уже начинали танцевать на овальной площадке посреди зала. Как раз на одну из них и показал лорд Генри — высокую девушку в белом платье, с густыми, коротко остриженными каштановыми волосами. Она была больше чем просто хорошенькая, возможно, отчасти потому, что так явно сияла от счастья. С искрящимися глазами, чуть приоткрыв губы от восторга, красавица танцевала так, как будто хотела бы никогда не останавливаться.

Лорд Генри развернулся в своем кресле, чтобы получить лучший обзор. Какое-то время он молча всматривался в танцующих, а потом объявил:

— Дженкинсон!

— А? — откликнулся его брат.

— Дженкинсон. Вот как ее зовут. Все вертелось на языке, но никак не мог вспомнить. Ее отец живет неподалеку отсюда. Отставной военный — генерал, кажется. Мы с ним вместе были в Харроу.

— Ну что же, мисс Дженкинсон сегодня вечером, похоже, весьма довольна своей жизнью, — заметил лорд Бернард.

— Гм… Ты имеешь в виду, довольна своим молодым человеком? — пробурчал лорд Генри.

Маллет не принимал никакого участия в этом разговоре. Взглянув мимоходом на мисс Дженкинсон и отметив, что она действительно хорошенькая, он не обращал на нее никакого внимания. Гораздо больше его заинтересовал танцующий с ней молодой человек.

— Кто он, не знаешь? — раздался у него в ухе голос лорда Бернарда.

— Понятия не имею. — Лорд Генри снова принялся за свой ликер.

Но Маллет, чье внимание теперь было предельным, продолжал наблюдать. Потому что здесь, в нескольких ярдах от него, танцуя в свое удовольствие в одном из самых дорогих отелей Англии, находился не кто иной, как молодой Харпер — мелкий служащий агентства по найму жилья, заносчивый клерк агентства по продаже недвижимости, чей отец потерял все свои деньги пять лет назад и который бросил свою работу в то утро без видимой причины, который…

Голова инспектора стремительно заработала. Движимый внезапным порывом, он поднялся, извинился перед своими знакомыми и вышел из-за стола. Он спустился вниз, как раз когда танец заканчивался и пары расходились по своим местам. Потом случилось курьезное происшествие. Галстук-«бабочка» Харпера, неумело завязанный, растрепался, и концы его свободно болтались. Девушка со смехом принялась завязывать «бабочку» на том месте, где они остановились, в каких-то нескольких футах от наблюдавшего за ними детектива. Это была прелестная сценка, а вот «бабочка», которую она завязывала, едва ли представляла собой красивую вещь. Харпер явно что-то почувствовал и повернулся, чтобы поправить ее перед одним из зеркал, расположенных по углам. Чтобы это сделать, он встал вполоборота к инспектору, который, внимательно вглядываясь поверх его плеча, абсолютно ясно видел отражение его лица в зеркале. Их глаза встретились, и, когда это произошло, Маллет увидел нечто такое, что едва не заставило его вздрогнуть. Это был мимолетный взгляд ужаса и отвращения, который казался ему просто невозможным на этом красивом, беззаботном лице молодого человека. Все это длилось лишь мгновение. Харпер почти тут же совладал с собой, «бабочка» была завязана заново, к его удовлетворению, и он снова с улыбкой повернулся к своей партнерше. Потом свет притушили, оркестр заиграл вальс, и молодые люди снова оказались друг у друга в объятиях.

Маллет еще некоторое время постоял в тени, вглядываясь в эту парочку и задаваясь вопросами. Неожиданно чья-то рука опустилась ему на плечо.

— Ну как? — раздался голос лорда Бернарда. — Если вы готовы, может быть, тронемся в путь?

— Спасибо, — ответил Маллет. — Думаю, я увидел здесь все, что хотел.

Лорд Бернард вскинул брови, но ничего не сказал. Это было свойственно ему — не любопытствовать. Он не стал спрашивать, что увидел инспектор, не поинтересовался, почему он так внезапно вышел из-за стола. Было ясно: лорд Бернард — человек, который умеет держать язык за зубами и уважает это качество в других. Они молча покинули отель, и он усадил Маллета в ожидавший их автомобиль.

— Для меня это внове — ехать в машине вместе с полицейским, — проговорил лорд Бернард, когда они проезжали столбы, помечавшие границы Брайтона. — До сих пор они всегда находились, так сказать, по другую сторону барьера. Вы не возражаете, если я немного прибавлю газа?

Маллет не возражал. Гонка по погружающимся в сумерки сельским просторам, по дороге, фантастически белеющей при свете фар, будоражила. «Висконти-сфорца», как он с радостью отметил, не был одним из тех псевдогоночных автомобилей, которые пытаются создать иллюзию скорости, издавая такой же шум, как старомодный аэроплан. Машина шла плавно, бесшумно и быстро. Инспектор откинулся на спинку своего мягкого сиденья и наслаждался ездой. Лорд Бернард, подобно большинству хороших водителей, не был расположен разговаривать за рулем, и большая часть поездки прошла в молчании. У Маллета позади был долгий и утомительный день, но теперь, когда машина набрала скорость, он обнаружил, что его мысль тоже заработала быстрее, как будто стремилась не отставать от нее.

Он думал о таинственном рекомендательном письме для банка, которое привело его в Брайтон. В некотором смысле инспектор был разочарован тем, что лорд Генри, подписавший его, почти ничего не смог о нем рассказать. Но в конечном счете такое ли уж это большое разочарование? Ведь он абсолютно не подозревал, да и ни один человек в здравом уме никогда бы не заподозрил милейшего аристократа Генри Гейвстона в том, что тот замешан в убийстве человека, чьим невольным орудием стал. Конечно, никто не может быть совершенно свободен от подозрений в таком деле, как это, но Маллет безоговорочно принял рассказ лорда о том, как проходили совещания директоров. И как бы там ни было, этот рассказ представлял немалую ценность. Из него следовало, что кто-то в конторе «Лондон энд империал эстейтс» приложил старания, и весьма успешные, к тому, чтобы кто-то из директоров поручился за Колина Джеймса. Представлялось очевидным, что большинство членов совета относились к своим обязанностям столь же легкомысленно, как лорд Генри, и, вероятно, лишь по чистой случайности именно его подпись оказалась на письме в банк. Инспектор вернулся мыслями к процедуре, описанной лордом Генри: Баллантайн с большой кипой бумаг во главе стола, рядом с ним Дюпин — с еще одной. Из какого пакета документов появилось это письмо? Какое-то время он поиграл с версией, согласно которой кто-то из других директоров ухитрился незаметно подсунуть его в стопку бумаг, предназначавшуюся лорду Генри, но отказался от нее, как от неправдоподобной. Таким образом, оставались лишь председатель и секретарь. Кто бы из них это ни был — оба обладали всеми нужными полномочиями на то, чтобы рекомендовать клиента банку. А то, что проделал это таким окольным путем, приводило к единственному умозаключению — подлинный автор письма очень старался, чтобы его связь с Джеймсом не обнаружилась. И это, вспомнил инспектор, был первый раз, когда его имя вообще возникло, — рождение, так сказать, Колина Джеймса, которому месяц спустя предстояло уйти в никуда по тротуару авеню Мажента, оставив после себя труп в Кенсингтоне. Ввиду этого представлялось маловероятным, что ему помогал именно Баллантайн. Люди обычно не посвящены в свое собственное убийство. С другой стороны, между ними все равно должна быть какая-то, пока не установленная связь. Иначе как бы Баллантайн пришел, явно по собственной воле, в дом, где его ждала смерть? Конечно, в жизни финансиста было много темных сторон, которые еще предстоит прояснить. Возможно, Джеймс был подручным Баллантайна, посвященным в некоторые его неприглядные делишки, а тут, узнав, что время финансиста сочтено, ухватился за возможность покончить с ним и удрать с добычей, которую тот приготовил на случай своего бегства?

Маллет подергал себя за усы и нахмурился. Нет, это тоже не вполне согласовывалось с обстоятельствами дела. Потому что если Джеймс и работал на Баллантайна, то некоторое время назад. К октябрю Баллантайн должен был знать, что в его делах надвигается кризис. А между тем именно в октябре, в соответствии с этой теорией, он начал интересоваться делами Джеймса.

Инспектор обратился к другому варианту — Дюпин. Все увиденное и услышанное по поводу этого человека привело его к убеждению, что тот способен практически на все. Дюпин был доверенным лицом и помощником Баллантайна в крупных и сложных операциях, следовательно, он умен. А коли был партнером по всем его махинациям, значит, тип нещепетильный. Но какой у него мог быть мотив для организации убийства своего хозяина? Ограбление едва ли. Если он так стремился заполучить долю от того куша, с которым Баллантайн намеревался удрать, то для этой цели сгодился бы небольшой, хорошо продуманный шантаж, что, рассудил инспектор, было бы больше в его духе, чем такой зверский способ, как убийство. Кроме того, оставалась изначально вставшая, трудноразрешимая проблема — как Баллантайн пришел в дом Джеймса. Если Дюпин нес ответственность за то, что Джеймс обосновался на Дейлсфорд-Гарденз, это только удаляло на одну ступень недостающее связующее звено между Баллантайном и Джеймсом. Не может быть никакого сомнения, если вспомнить, как вел себя секретарь на дознании, что он смертельно напуган. Но чем? Тем, какие стороны его теневой деятельности высветятся в архивах «Двенадцати апостолов»? Возможно, но если Дюпин проигрывал от разоблачения финансовых махинаций Баллантайна, то уж он-то в самую последнюю очередь совершил бы преступление. Ведь оно делало разоблачение вдвойне вероятным. Более того, если Дюпин задумал отправить на тот свет Баллантайна, у него наверняка хватило бы элементарного благоразумия заранее обезопасить свою собственную позицию.

Мысленно Маллет вспомнил о Дюпине и еще кое-что — а именно: с каким драматизмом тот преподнес в ходе дознания имя Фэншоу. Было ли это сделано для отвода глаз? Если так, то получилось очень топорно. Потому что он наверняка знал: полиции будет нетрудно установить, что за Джеймса поручилась компания, и случилось это за целый месяц до того, как Фэншоу выпустили из тюрьмы. Это был еще один аргумент против того, чтобы приписывать ему авторство письма. Сказал ли Дюпин правду о визите Фэншоу в контору? Пожалуй, сам Фэншоу мог бы помочь это выяснить. Но зачем раскрывать имя с максимально возможной оглаской, вместо того чтобы потихоньку сообщить в полицию, как это сделал бы любой разумный человек? Все получилось так, будто Дюпин хотел сосредоточить внимание на Фэншоу и отвлечь его от себя. Почему? Или же, возможно, он искренне верил, что Фэншоу отомстил Баллантайну, и боялся той же участи для себя — расплаты за его роль в событиях пятилетней давности? В целом эта версия выглядела наиболее правдоподобной, но она оставляла тайну письма такой же непостижимой, как и прежде.

«Какой же я глупец! — сказал Маллет самому себе. — Почему я не следую собственным наставлениям? Теоретизирую без фактов, когда простой осмотр конторских пишущих машинок наверняка даст мне все, что я хочу, — конечно, если у девушки, которая печатала письмо, начисто не отшибло память».

Он намеренно расслабился и позволил своим мыслям разбрестись. Звенья, промелькнуло у него в голове, вот чего в деле полно, так это недостающих звеньев. Завтра он увидится с Фэншоу. А единственное связующее звено между Фэншоу и Джеймсом — не кто иной, как Харпер! Фэншоу был другом отца Харпера, а Харпер подыскивал дом для Джеймса, хотя, по совести говоря, связь, конечно, очень отдаленная! Участники драмы начали мелькать в усталом мозгу инспектора, словно узоры в калейдоскопе. Скорость машины из стимулирующего средства превратилась в снотворное. Он задремал. И вскоре обнаружил, что разговаривает с Харпером, который, пытаясь тщетно завязать галстук-«бабочку», стал объяснять, что если не поправит его, то будет убит. Увы, Маллет не успел выяснить у него, какая тут связь, потому что в этот момент лорд Бернард кричал ему в ухо: «Не нужно так выряжаться! Это преступление — выряжаться!»

Инспектор встрепенулся, стряхивая с себя сон. Лорд Бернард все еще говорил, но совсем другое:

— Мы въехали в Лондон. Где вас высадить?

Глава 15 МИСТЕР КОЛИН ДЖЕЙМС

Пятница, 20 ноября

— Вы уверены, что в конторе не было других машинок? — спросил Маллет у Франта.

Это происходило в пятницу утром. Они сидели в кабинете инспектора в Скотленд-Ярде за столом, засыпанным узкими полосками бумаги с отпечатанным на них текстом.

— Абсолютно, — последовал ответ. — В конторе все большие машинки одного образца, за исключением маленькой, портативной в кабинете Дюпина. Там у него стоит «Диадема».

— И совершенно очевидно, что это не она, — заключил Маллет, выстукивая по письму широким указательным пальцем. — Я не претендую на роль эксперта в этих вопросах, но навскидку сказал бы, что это напечатано на портативном «Хорнингтоне». — Он скатал из полоски бумаги шарик и, передернувшись от отвращения, выбросил его в мусорную корзину. — Вот так-то! И что мы теперь имеем? У нас есть письмо, отпечатанное на фирменном бланке, но не в конторе. Письмо принесли извне, с тем чтобы бедняга Гейвстон смог его подписать. Но кто мог раздобыть бланк? Очевидно, любой сотрудник конторы, который не поленился стащить его и унести домой. Интересно, у кого из них есть пишущая машинка? Впрочем, в наши дни практически у каждого. Между прочим, интересно, а нет ли таковой пишущей машинки у Дюпина в доме?

— Конечно же есть, — с торжествующим видом отозвался Франт. — И вот образец ее шрифта. — Он положил перед инспектором лист почтовой бумаги и добавил: — Это письмо адресовано лично главному комиссару. Нам только что его прислали — разобраться.

Маллет взял в руки бумагу и прочитал:

«Милостивый государь!

После того как я несколько раз тщетно обращался в свой местный полицейский участок, я вынужден написать вам лично и просить защиты у полиции. Как вы, возможно, знаете, я являлся секретарем „Лондон энд империал эстейтс компани“ вплоть до прекращения ее предпринимательской деятельности. С тех пор как я дал свидетельские показания на следствии по делу покойного председателя, мистера Баллантайна, у меня есть все основания считать, что моя жизнь тоже находится в опасности. Я не единожды наблюдал каких-то крайне подозрительных субъектов, шныряющих возле моего дома. Один из них стоит на тротуаре на противоположной стороне улицы и сейчас, когда я это пишу. Я настоятельно прошу, чтобы моему заявлению, которое при данных обстоятельствах (уверен, вы с этим согласитесь) вполне обосновано, был незамедлительно дан ход.

Остаюсь Вашим покорным слугой, Н. Дюпин».

Маллет положил письмо рядом с другим.

— Шрифт совершенно иного образца, — прокомментировал он. — К примеру, взгляните вот на хвостик у «g». Ну, и что вы предлагаете в связи с этим делать?

— Отозвать наших людей и поставить констеблей в униформе, — тут же отреагировал Франт. — «Подозрительные субъекты» — это конечно же наши люди…

Маллет задумался.

— Полагаю, мы можем поступить еще мудрее, — сказал он, выдержав паузу. Оставим тех же самых людей, но по такому случаю оденем их в униформу. Так мы сразу убьем двух зайцев. Будем наблюдать за Дюпином без его ведома и в то же время дадим ему то, что он хочет.

— Я не вполне понимаю… — начал Франт.

— Неужели? А вы подумайте. В чем заключается работа констебля, которого отрядили, чтобы взять кого-то или чей-то дом под защиту полиции? Очевидно, наблюдать за любым подозрительным человеком, который появится возле дома или приблизится к этому «кому-то». Но не означает ли это наблюдать и за поведением самого «охраняемого»? И не является ли частью его работы присматривать за тем, что происходит в доме? Я скажу вам одну вещь, Франт. Среднестатистический жулик склонен испытывать здоровое почтение к детективу в штатском, но никак не к офицеру в униформе. Он считает его уличным украшением, существующим лишь для того, чтобы регулировать движение, арестовывать карманников и так далее. Если Дюпин будет думать, что его защищают обычные постовые полицейские, он скорее выдаст себя, чем если будет бояться, что на хвосте у него сидит детектив. Конечно, если ему есть что выдавать.

— Безусловно, пока он не сделал ничего, что бы его выдало, — заметил Франт.

— Возможно, он был не вполне удовлетворен относительно «подозрительных субъектов», — заметил Маллет с ухмылкой. — А теперь я хочу поведать вам еще кое-что.

И он вкратце рассказал сержанту о том, что видел на танцевальной площадке отеля «Ривьера».

— Странно, очень странно, — отозвался Франт, когда инспектор закончил. И самое странное во всем этом, по-моему, не то, что он испугался, увидев вас…

— Ну спасибо, — вставил Маллет.

— Я имею в виду, что вы, естественно, ассоциировались у него с убийством, которое наверняка стало для него ужасным потрясением…

— Он сохранял завидное хладнокровие, когда я его увидел. Это было то, что сразу же бросилось мне в глаза. Но вы собиралась сказать…

— Что по-настоящему странно — так это то, что ему вдруг оказалось по карману оказаться в таком месте. Вы знаете, сколько там берут за обед?

— Я не знаю, — с удовольствием проговорил Маллет. — Слава богу, мне не пришлось там расплачиваться.

— Так вот, поверьте мне, сэр, это просто ужас какой-то! И где он взял столько денег, хотел бы я знать?

— Кстати, а что нам известно об обстоятельствах жизни Харпера?поинтересовался Маллет.

— Довольно много, сэр, — ответил Франт, которому не терпелось доказать свое усердие. — У нас, знаете ли, есть его адрес — это на Илинг-Уэй. Я связался с тамошней полицией и выяснил, что он живет холостяком с матерью в высшей степени почтенной, но бедной как церковная мышь. Крошечный домик, служанка, которая приходит два раза в неделю, ну, вы знаете, как это бывает. Это совсем не вяжется с шикарными отелями в Брайтоне.

Время от времени случается, что бедные молодые люди ударяются в загул, возразил инспектор. — Но все равно, вы совершенно правы, Франт. У этого парня совсем недавно появились деньги или близкая перспектива их получения. Я скажу вам, что вселило в меня такую уверенность: выражение лица девушки, с которой он танцевал.

— Для меня это не очевидно, — позволил себе усомниться Франт. — Конечно, ей было приятно танцевать с парнем, в которого она влюблена…

— Но ей было не просто «приятно», — перебил его Маллет. — Она была совершенно счастлива и абсолютно беззаботна. У людей нечасто бывает такой вид, и ошибиться тут было невозможно. Просто попробуйте вникнуть — как бы это назвать? — в психологическую подоплеку. Существует девушка, влюбленная какое-то время в молодого человека, — вспомните, что говорил насчет этого мистер Браун, — у которого нет ни гроша за душой. А это значит, что у нее нет никаких перспектив вступить с ним в брак еще годы и годы. Так могла бы она выглядеть такой счастливой, зная, что вечер, который она с ним проводит, ему все равно не по карману?

— Ну, у многих девушек нет большей радости, чем заставить своего парня потратить на них месячную зарплату за один вечер, — проницательно заметил Франт.

— Она не из таких девушек, — многозначительно сказал инспектор.

Когда люди говорят: «Она не из таких девушек», особенно если сами вы эту девушку никогда не видели, тут нечего прибавить, и сержант, соответственно, промолчал.

— А почему бы нам просто не побеседовать с ним и не спросить, откуда у него взялись деньги? — предложил он наконец.

Маллет покачал головой:

— Нет, это невозможно. Я уже до смерти напугал этого парня, сам того не желая. Если ему есть что скрывать, он к настоящему времени это уже сделал, и у него наготове складная история. А если тут все чисто, то никому от этого хуже не стало.

Тогда почему не спросить девушку или ее отца и не выяснить, что они о нем знают?

— Все это замечательно, Франт, но вы ведь не можете заявиться к человеку домой и сказать: «Я офицер полиции, и я хочу знать, сколько денег у жениха вашей дочери и откуда он их взял». Правда? По крайней мере, я бы поостерегся проделывать такое, особенно с отставным генералом. И все-таки я бы очень обрадовался возможности потолковать с ним.

— И с его дочерью, — добавил Франт, но тихим шепотом.

Инспектор какое-то время барабанил по столу, потягивая свободной рукой усы.

— И все-таки, — пробормотал он, — это можно устроить. Рискованная затея, но, возможно, из этого что-то и получится. Думаю, я поговорю по телефону с суссекской полицией.

— Сейчас или после ленча? — спросил Франт, который знал слабость своего начальника.

— После ленча, конечно, — откликнулся Маллет с решимостью. — Давайте-ка подумаем. Фэншоу придет сюда в три, верно? Так вот, я не собираюсь беседовать с ним на пустой желудок, если этого можно избежать. Больше пока ничего нет?

— Есть целая гора сообщений со всех концов страны о людях, похожих на Джеймса, — сообщил сержант.

— Как я полагаю, все их придется проверить, но, судя по всему, проку от них не будет никакого, — отреагировал инспектор.

Основанное на полученных свидетельских показаниях описание примет Джеймса, с обычным при этом объяснением, что это тот человек, которого полиция «хотела бы допросить», было распространено еще накануне. И сразу же стало приносить плоды, хотя, как правильно заметил Маллет, малообещающие. Таинственные тучные люди с бородой сразу же появились, казалось, во всех уголках Англии. Их видели запрыгивающими в такси, исчезающими в метро, подозрительно притаившимися за оградой загородных лужаек. Поздней ночью они торопливо прихлебывали чай у лондонских ларьков или упрашивали водителей грузовиков подбросить их на магистралях. Их даже видели выглядывающими в окна безобидных пригородных домиков. Каждый из них, как знал по опыту инспектор, скорее всего, был продуктом истерии, порожденной стремлением попасть в выпуск новостей. Но где-то в нагромождении разной чепухи могло скрываться одно ценное зернышко информации, которому, возможно, предстояло сыграть решающую роль. А потому все сообщения предстояло анализировать, во всяком случае внимательно рассмотреть, прежде чем с легкой душой выбросить в корзину.

Маллет взглянул на раздувшуюся папку, потом на свои часы.

— Не сейчас, — буркнул он. — Вы никогда не замечали, Франт, как сытный ужин, съеденный накануне, стимулирует аппетит за ленчем на следующий день?

— Да пожалуй что нет, — ответил Франт.

— А я вот это не раз подмечал. Так что сейчас ухожу. Эти вещи могут и подождать. Я такой голодный, что не подумал бы остановиться, даже если бы в эту минуту сюда вошел мистер Джеймс.

В этот момент в дверь постучали.

— Да, да, ну что там еще? — крикнул инспектор.

В дверь просунулась голова офицера.

— Извините, сэр, — сказал он, — но какой-то человек очень хочет увидеться с вами немедленно. Он говорит, что его зовут Колин Джеймс.

Маллет откинулся на спинку кресла.

— Беру свои слова обратно, — выдавил он.

Как бы ни жаждал мистер Джеймс посетить Скотленд-Ярд, было очевидно, что, попав сюда, он пришел в состояние крайнего замешательства. Мистер Джеймс замер в дверях кабинета Маллета, перемещая свой тяжелый вес с одной ноги на другую и обращая водянистые голубые глаза то на него, то на Франта, то на пустое место между ними. Он явно пребывал в очень нервозном состоянии и выглядел так, будто при неосторожном звуке или движении готов снова пулей вылететь за дверь.

— Не желаете ли присесть, сэр? — проговорил инспектор вкрадчивым голосом. — Как я понимаю, у вас есть что нам сообщить?

Посетитель робко примостился на самом краешке кресла.

— Вы… вы уж меня простите ради бога, что я причиняю вам такое беспокойство, — начал он, — но я посчитал своим долгом в этих весьма необычных обстоятельствах… все это так необычно, я никогда прежде не имел дела с полицией, и… но мое имя упоминалось… извините меня… — На какое-то мгновение его лицо скрылось за большим сине-белым клетчатым носовым платком, и в тихом кабинете раздалось «апчхи», подобное разрыву бомбы. — Прошу прощения, — продолжил мистер Джеймс, когда его лицо снова появилось на свет божий после короткого затмения. — Ужасный насморк, прямо-таки ужасный насморк. Мне не следовало отправляться в путь в такую погоду. Моя дочь пыталась меня отговорить, но я посчитал своим долгом…

На этот раз чихание застало его врасплох, и Маллет поспешно пригнулся, прячась от разлетевшихся брызг. До сих пор инспектор ничего не сказал. По сути дела, он лишь вполуха слушал бессвязные высказывания незнакомца. Но глаза его работали, и мозг автоматически запечатлевал то, что он видел, обрабатывая и сравнивая с тем, что прежде слышал. Мистер Джеймс оказался человеком громадных размеров. Когда он сел, неудобно подавшись далеко вперед в своем кресле, его живот выступил почти до письменного стола, за которым укрылся инспектор. Громадность его усиливалась косматой каштановой бородой, падающей ему на грудь. Однако выше бороды находилась вовсе не упитанная цветущая физиономия, какой можно было бы ожидать от человека с такими габаритами, а изможденное личико со впалыми щеками и ввалившимися глазами. Его конечности тоже были сравнительно тонкими. Оставалось лишь удивляться, как столь несоразмерные ноги выдерживают груз такого тела. «Он выглядит как тощий человек, плохо загримированный под Фальстафа», — подумал Маллет и вспомнил слова Харпера: «Толстый человек — или скорее пузатый. У него был большой живот и худое лицо, как будто он страдает несварением желудка».

Вслух же инспектор сказал:

— А теперь давайте разберемся во всем спокойно, мистер Джеймс. Так вас, кажется, зовут?

Посетитель запустил руку в карман и достал замусоленную визитную карточку.

— Это я, — подтвердил он.

Взяв визитку, Маллет прочитал: «Колин Джеймс, Маркет-стрит, 14, Грейт-Изингтон, Норфолк». В нижнем левом углу были прибавлены слова: «Торговец зерном и семенами».

— Итак? — спросил инспектор. — Какое отношение вы имеете к этой истории?

— В том-то все и дело! — воскликнул мистер Джеймс. — И вправду — какое? Я — уважаемый человек, сэр, и всегда им был. Вы можете спросить любого в Изингтоне или много миль окрест — до самого Нориджа, если хотите.

— Но вы решили на всякий случай дойти до самого Лондона, — сухо заметил Маллет. Если он и питал надежды услышать что-нибудь полезное от посетителя, то они начали улетучиваться. Похоже было, что Колин Джеймс во плоти представляет ничуть не большую ценность, чем бестелесные слухи, собранные в его папках.

Мистер Джеймс громоподобно высморкался.

— Простите, если я причинил вам беспокойство, — виновато повторил он. Но я подумал, что будет правильным прийти как можно скорее. Моя дочь сказала мне, что никому от этого не будет проку, но и не сделать этого неправильно. И вот, как только моя простуда позволила мне выйти из дому, я это сделал. Он шмыгнул носом. — Хотя мне и без нее-то было не до поездок.

Инспектор невольно был тронут.

— Боюсь, что это вы себе причинили беспокойство, мистер Джеймс, — сказал он.

— Да я бы и не против, сэр, — отозвался Джеймс, — если бы считал, что от меня будет какая-то польза. Но, скажу вам, нынче требуется какой-то нешуточный повод, чтобы вытащить меня из дому, — я имею в виду, даже если не брать в расчет мой насморк. Здоровье у меня уже не то, знаете ли. Я так мучаюсь…

— От несварения желудка? — осведомился Маллет.

— Вот-вот, от несварения желудка. Интересно, как вы догадались, сэр? Сразу видно — вы не зря называетесь детективом.

— Ну, нас, знаете ли, учат наблюдательности, — любезно пояснил инспектор, вставая при этих словах. — Спасибо, что пришли, мистер Джеймс. Думаю, совершенно ясно, что вы не тот человек, которого мы ищем.

— О, вы можете быть уверены в этом, сэр, — со всей серьезностью заверил его торговец семенами. — Но до чего занятное совпадение, правда? Мое имя, и борода, и фигура, и все остальное, и мое пищеварение тоже, насколько мне известно, хотя вы не вставили это в описание.

— Думаю, я могу пообещать вам, что уже одно только ваше пищеварение освобождает вас от подозрений, — серьезно проговорил Маллет.

— Да неужели? Это очень интересно, очень интересно. Никогда бы не подумал. Это показывает ваши методы работы, джентльмены из Скотленд-Ярда. Ну что же, в таком случае все, что я могу сказать, так это что у меня железное алиби — так, кажется, это называется? — на случай любого преступления. Это первое хорошее известие, связанное с моим проклятым желудком. Он мне всю жизнь отравляет, — Джеймс печально оглядел свой огромный живот, — ей-богу. Расстраивается от любого пустяка. Спросите мою дочь, что случилось, когда она взяла меня во Францию.

— А, так вы ездили во Францию? — оживился Маллет. — Когда это было?

— Прошлым августом. Неделя в Париже. Она твердо решила, что мы поедем, а все потому, что Эдвардзы с нашей улицы побывали там на Пасху, а она не хотела от них отставать. И не успокоилась, пока я тоже не поехал. Никогда больше — вот все, что я могу сказать, никогда больше!

— А у вас, случайно, нет при себе паспорта?

— Ну что ты будешь делать! — в сердцах воскликнул мистер Джеймс, снова опускаясь в кресло, с которого он только что мучительно поднялся. — Забыл про ту единственную вещь, которую собирался вам рассказать. Хотя моя дочь и сказала, что все это чепуха…

— Оставим пока вашу дочь, — потребовал инспектор. — Так что вы хотели рассказать нам про ваш паспорт?

— Его украли, сэр, во всяком случае, я его потерял, хотя всегда придерживался того мнения, что его украли. Правда, никак не могу взять в толк, для чего такая вещь кому-то могла понадобиться.

— Украли? Как?

— По дороге домой. Я держал его в руке в Дувре, и в этом уверен, потому что помню, как отдавал его чиновнику для досмотра, а он даже не взглянул на него, просто сунул мне обратно. Но потом, когда мы сели в поезд, в руках у меня было полно всякой всячины — билеты, свертки и пенс на вечернюю газету, ну, вы знаете, как это бывает. В общем, когда я стал искать паспорт, его не оказалось.

— Вы не заявили о пропаже в то время?

— Нет. Я, знаете ли, только поискал его на перроне, кое-как. Помню, еще сказал дочери: «У меня паспорт пропал», а она сказала: «Нужно сообщить в полицию». Но я заявил: «Чепуха, мне эта штука больше до конца жизни не понадобится — отныне ты меня за границу ни за какие деньги не вытащишь и не заставишь питаться этой дрянью, в этом можешь быть уверена». Вот так и сказал…

— И все это на перроне, где любой мог вас услышать, как я полагаю?

— Именно так, сэр, наверное, любой мог услышать, но в то время я об этом совершенно не думал.

— Ну конечно, вряд ли вам могло прийти в голову, что кто-то подберет ваш паспорт, позаимствует ваше имя и внешность, будет жить под вашим именем какое-то время, а потом, совершив убийство, воспользуется им, чтобы скрываться от правосудия, — проговорил Маллет.

— Боже правый, неужели какой-то негодяй так и поступил? — воскликнул мистер Джеймс.

— Очень на то похоже.

— Господи помилуй, я и не знал, что на свете есть такие люди, — ей-богу, не знал. Как подумаешь о таком, так просто волосы дыбом встают.

— Ну что же, вы подкинули нам пищу для размышлений, — ответил инспектор, — и мы очень вам признательны. А теперь, мистер Джеймс, чтобы оформить все надлежащим образом, я попрошу вас подождать здесь несколько минут, пока сержант Франт запротоколирует ваши показания, а потом вы можете отправляться обратно и лечиться от простуды в Изингтоне. Впрочем, вы могли бы оказать нам еще одну услугу, — добавил он. — Вы не возражаете, если мы сделаем вашу фотографию, перед тем как вы уйдете? Она может нам пригодиться.

— Нисколько, — заверил его мистер Джеймс.

— Проследите, чтобы это сделали, — велел инспектор Франту. — У меня сейчас важная встреча в городе. Когда вы снимете показания с этого джентльмена, позвоните в полицейский участок в Изингтоне и проверьте то, что он рассказал нам про себя. Всего хорошего, мистер Джеймс. — И он отправился на обед, оставив сержанта уныло орудующим авторучкой. Его обеденному перерыву не придавалось такой важности.

Глава 16 ГОВОРИТ ФЭНШОУ

Пятница, 20 ноября

Была середина дня. Изингтонская полиция засвидетельствовала добропорядочность Колина Джеймса, и он вернулся к своим зернам и семенам. Теперь ожидался еще один посетитель, для которого с необычайной тщательностью расставлялись декорации. Для него приготовили удобное низкое кресло, поскольку инспектор убедился на опыте, что люди становятся куда более словоохотливыми, когда чувствуют себя непринужденно, и в то же время тот, кто задает вопросы, имеет преимущество, если он сидит выше человека, которого допрашивает. «Если бы свидетелей помещали внизу, на местах для адвокатов, вместо того чтобы затаскивать их на трибуну, на один уровень с судьей, лжесвидетельства было бы куда меньше», — любил повторять Маллет. Это кресло было расположено так, чтобы сидевший на нем находился лицом к свету, и в то же время открытая пачка хороших сигарет была положена на угол письменного стола инспектора, так чтобы до нее было легко дотянуться. В другом конце комнаты неназойливо расположился стенографист.

Когда, к удовлетворению инспектора, все было устроено, пришлось еще подождать. В комнате воцарилась тревожная атмосфера ожидания. Франт, у которого были не такие крепкие нервы, как у его начальника, с трудом переносил молчание.

— Как вы думаете, что он придет нам рассказать? — спросил сержант.

— Не имею ни малейшего понятия, — последовал ответ. — Но я не удивлюсь, если в конечном счете это окажется чем-то совершенно незначительным. В этом деле так много концов, что я начинаю задаваться вопросом, найдем ли мы когда-нибудь ниточку, которая выведет нас куда-то. — Инспектор помолчал какой-то момент, а потом, как будто почувствовав, что сержанта угнетает эта напряженность, заговорил на другую тему: — Как вы нашли рассказ Джеймса?

— Думаю, мы почерпнули из него нечто очень ценное, — ответил Франт. Имя, описание, паспорт — все это не может быть совпадением.

— Да, я согласен — такое крайне маловероятно. Но видите, к чему нас это привело? Мы просто отодвинули начало этой истории на месяц или больше. Все это означает, что еще в августе кто-то решил выдать себя за мистера Джеймса.

— Он не мог знать заранее, что подберет паспорт, — возразил Франт.

— Нет, не мог. Но, найдя его по счастливой случайности, наверняка сразу же понял, на что его можно употребить. А иначе почему не вернул его или не отдал в полицию, как поступил бы на его месте любой честный человек? Я все больше и больше убеждаюсь, что нам приходится иметь дело с очень опасным и умным человеком. Как видите, он не только ничего не упускающий из виду и смотрящий далеко вперед заговорщик, но и человек, который может ухватиться за подвернувшийся шанс и приспособить его к своим планам.

— Конечно, мы не можем быть уверены, что это был один и тот же человек — тот, который украл паспорт; и тот, который впоследствии им воспользовался, — вставил сержант. — Любой жулик может обрадоваться случаю стащить такую вещь, особенно когда у него есть основания считать, что ее потом не хватятся.

— А потом продать его кому-то, кто знает, что с ней делать? Возможно, вы и правы, Франт. Но с какой стороны на это ни посмотришь, мы остаемся все в том же жалком состоянии неопределенности. Этот человек хотел замаскироваться — и избрал наилегчайший представившийся ему способ. Фальшивая борода — это легко, фальшивый живот — не намного труднее, если задуматься, особенно когда надо выдать себя за человека с худым лицом и большим туловищем. Потом он захотел, чтобы его порекомендовала банку компания, и устроил дело так, что любой директор из полудюжины мог подписать это письмо. Мы начинали с непреложных фактов — что его звали Колином Джеймсом и что его рекомендовал лорд Генри Гейвстон. Но, увы, ни настоящий Джеймс, ни Гейвстон абсолютно ничем нам не помогли.

— И я также не представляю, — Франт кивнул на дверь, — чем может помочь нам в этом отношении Фэншоу.

— Даже если предположить, что он этого хочет, в чем я почему-то сомневаюсь, — добавил Маллет. — А что может знать Фэншоу о Джеймсе?

— Вы имеете в виду настоящего или липового?

— Липового, конечно. Назовем его Джеймсом Вторым, если хотите.

— Я думаю, Старый Претендент [11]здесь больше подходит, — заявил сержант.

Маллет наморщил нос — верный признак того, что он был раздражен. Его образование не включало в себя обширного курса истории, и у него возникло смутное ощущение того, что его подчиненный рисуется. Но прежде чем он успел придумать ответ, дверь распахнулась, и им объявили о приходе Фэншоу.

Четыре года тюремной жизни оставили мало отметин на бывшем председателе «Фэншоу банк». Его кожа, всегда бледная, возможно, стала еще чуточку белее, худое лицо слегка осунулось, но в остальном Маллет не заметил никаких перемен в человеке, которого он видел на скамье подсудимых в Олд-Бейли [12]. Голос, когда Фэншоу заговорил, тоже оказался тот же самый — негромкий и интеллигентный, с оттенком цинизма, таящегося под гладкой поверхностью, намек на скрытое, решительно сдерживаемое пламя. Джон Фэншоу был совсем другого склада, чем финансист, с которым так часто связывали его имя. Человек с утонченным вкусом, он в дни своего процветания жил обособленно от внешнего мира. Был способен наслаждаться богатством без высокомерия, точно так же, как без нытья встретил разорение и позор. И в хорошие, и в плохие времена ему словно придавал силы какой-то скрытый источник стойкости, никогда не покидающая его природная гордость.

Маллет испытал странное замешательство перед этим спокойным, гордым человеком, но Фэншоу сразу же вывел его из состояния скованности.

— Добрый день, инспектор, — начал он. — Думаю, вас повысили в звании с тех пор, как мы встречались последний раз?

— Да, повысили, — ответил Маллет. — Добрый день, мистер Фэншоу.

Фэншоу опустился в кресло и взял сигарету.

— Приятно вновь услышать такое обращение — «мистер Фэншоу», — тихо проговорил он. — Вы не представляете, насколько это живительно, когда ты вновь обретаешь свою индивидуальность! Сомневаюсь, что человек, не испытывавший заключения, может знать, каково это — быть просто номером. Вот в чем, Маллет, истинный ужас тюремной жизни, — растворить свое личностное начало в толпе неотличимых друг от друга собратьев. «Он, который похитил мое доброе имя», — процитировал Фэншоу. — Ну, как бы там ни было, все это, слава богу, позади! — Он оглядел кабинет и продолжил: — Вы уж меня простите, но, по-моему, к моему приходу тут тщательно подготовились? Я имею в виду…Фэншоу махнул рукой в сторону стенографиста в углу, — это выглядит почти так, будто от меня ожидают что-то вроде публичного заявления. Но, боюсь, вы, скорее всего, будете разочарованы.

— Возможно, мы оба будем избавлены от хлопот, если вы выскажете именно то, ради чего сюда пришли, — строго произнес Маллет.

— Извините, Маллет, — отозвался Фэншоу с ощутимой иронией в голосе. Ваше время дорого, я знаю. Постараюсь потратить его совсем немного. Я пришел к вам лишь для того, чтобы обратиться с жалобой. Хочу знать, почему спустя неделю после моего освобождения из тюрьмы я все еще подвергаюсь такому унижению и неудобству, как слежка со стороны детективов?

Маллет с трудом подавил улыбку. Это было довольно комичное совпадение ведь эта просьба поступила буквально следом за мольбой Дюпина о защите со стороны полиции.

Вслух же сказал:

— Вы должны понять, мистер Фэншоу, что обстоятельства несколько необычны.

— Единственный необычный аспект этих обстоятельств, как я их понимаю, проговорил Фэншоу, — заключается в том, что по выходе из тюрьмы я был специальным распоряжением освобожден от обычных в таких случаях процедур, как обязанность отмечаться в полиции и прочее. Я полагаю, вам об этом известно?

— Безусловно. Мне дали понять, что такое распоряжение отдано по прямой директиве министра внутренних дел. Совершенно исключительный случай.

— Лично я считаю, это самое малое, что он мог для меня сделать, заметил Фэншоу с оттенком высокомерия. — Я всегда обращался с ним очень достойно, когда шефствовал над ним в школе.

— Вы наверняка прекрасно знаете, — нетерпеливо сказал Маллет, — что надзор, на который вы жалуетесь, не имеет никакого отношения к чему-либо, что произошло до вашего освобождения из тюрьмы.

— Я понимаю вас. Я читаю газеты, как и любой другой. Следует ли мне истолковать это так, что этот интерес ко мне связан с событиями, произошедшими в конце прошлой недели?

— Если вы читаете газеты, — ответил инспектор, — то наверняка видели, что ваше имя упоминалось в репортажах о дознании по делу Лайонела Баллантайна.

Странная улыбка озарила худое лицо Фэншоу.

— В показаниях этой маленькой крысы Дюпина? Еще бы! — Он вдруг повернулся и посмотрел инспектору прямо в глаза. — Могу я спросить, подозреваете ли вы меня в этом преступлении?

— Никто не свободен от подозрений в делах такого рода, — веско ответил Маллет. — А теперь, мистер Фэншоу, не думаете ли вы, что поможете нам, ответив на несколько вопросов?

— А если я откажусь, на что имею полное право?

Тогда, боюсь, вам придется отправиться к министру внутренних дел и попросить его освободить вас от надзора полиции, потому что сам я не возьму на себя такую ответственность.

Фэншоу выпустил изо рта длинную струйку дыма и неторопливо раздавил в пепельнице окурок своей сигареты.

— Хорошо, — откликнулся он наконец. — Я совсем не против вам все рассказать. Показания Дюпина в основном правдивы. Я действительно заходил к Баллантайну, — непроизвольная судорога исказила его черты, когда он произнес это имя, — в прошлую пятницу утром. Мне удалось проникнуть внутрь под чужим именем, и как только он увидел, кто я такой, велел выставить меня из конторы. Правда, не раньше, чем я высказал ему малую толику того, что о нем думаю.

— Вот как?

Фэншоу улыбнулся. У него была очаровательная, даже ослепительная улыбка, хотя сейчас в ней, казалось, появился оттенок злорадства.

— Мой дорогой инспектор, вы ведь это хотели знать, не так ли? Ей-богу, я не представляю, чем еще мог бы вам помочь.

Маллет переплел кисти больших рук и под прямым углом положил их на письменный стол перед собой. Нависая над фигурой, откинувшейся назад в кресле, он выглядел удивительно впечатляюще, а когда раздался его голос, в нем прозвучали редкие для него настойчивость и звонкий призыв.

— Не будем больше ходить вокруг да около, — сказал он. — Я буду предельно откровенен с вами и хочу, чтобы вы были так же откровенны со мной.

— Из всех живых людей вы тот, у кого был самый веский повод ненавидеть Баллантайна. В день, когда вас приговорили, вы публично пригрозили ему смертью. На следующий день после вашего освобождения он был убит. Перед лицом всего этого вы жалуетесь, что за вами наблюдает полиция? И притом еще отказываетесь быть с нами откровенным?

— Позвольте заметить, инспектор, — голос Фэншоу стал ледяным, — у меня это первая возможность «быть с вами откровенным», как вы выразились.

Маллет почувствовал, что его яркая риторика почему-то не достигла своей цели.

— Я не могу опросить сразу всех, — пробормотал он.

— Безусловно, хотя, несомненно, у вас есть способные помощники. Ну что же, поскольку я здесь исключительно по собственной воле, следует ли мне понимать так, что, если я отвечу на ваши вопросы, детективы будут отозваны?

— Я ничего не могу вам обещать, — ответил Маллет. — Это будет зависеть от того, до каких пределов вы сможете нас убедить. Но, как мне думается, для невиновного человека естественно хотеть помочь правосудию…

— Под помощью правосудию вы подразумеваете арест человека, который убил Баллантайна? — Снова эта странная судорога. — Если это так, я не стану вам в этом помогать. Он сделал то, что нужно было сделать и что я сам бы с радостью сделал.

Инспектор попытался зайти с другой стороны:

— Тогда в ваших интересах убедить нас, что вы не приложили к этому руку.

Фэншоу громко рассмеялся:

— Ладно, спрашивайте. Что вы хотите знать?

— Начнем, сначала, — предложил Маллет. — Зачем вы пошли к Баллантайну в пятницу утром?

— Потому что он разорил меня — и не только меня, но и многих других людей, которые мне доверяли. Это поддерживая его и его махинации, лопнул мой банк. Баллантайн вышел из игры вовремя и очень ловко, а меня оставил, как говорится, расхлебывать кашу.

— И вы пошли к нему в надежде получить от него какую-то компенсацию?

— Можно и так сказать… да.

— Очень хорошо. А теперь по поводу ваших перемещений в тот день. Где вы были после того, как посетили Баллантайна?

— Ну какие могут быть перемещения у только что освободившегося заключенного в Лондоне, без друзей и каких-либо перспектив? Мои по большей части совершались на верхних площадках омнибусов. Я весь день бесцельно слонялся по городу, просто наслаждаясь ощущением того, что я снова сам себе хозяин, и примечая все перемены, произошедшие с тех пор, как я в последний раз его видел. Маллет, вы даже не представляете, как изменился город за последние четыре года! Об этом можно было бы написать книгу.

— А потом?

— Потом отправился домой пить чай.

— Что вы подразумеваете под домом?

Фэншоу поморщился.

— Это довольно грубо, инспектор, — прошептал он. — Но, конечно, вы правы. У меня сейчас нет никакого дома. Под домом я имел в виду квартиру моей сестры.

— В Дейлсфорд-Корт-Мэншнз?

— Да. Я знаю, что вы скажете дальше. Это в двухстах ярдах от Дейлсфорд-Гарденз. Странно, да? — Он улыбнулся, явно получая невинное удовольствие от такого совпадения.

— А потом?

— Ну, потом собрал чемодан и отправился за границу.

— Вы в тот же день уехали за границу?

— Конечно. Вернее, в ту же ночь. Отплыл на нью-хейвенском пароходе. Потом поездом — в Париж. Там живет моя дочь.

Маллет воспринял эту информацию совершенно спокойно, но Франт был не в силах сдержаться и выразительно присвистнул. Фэншоу повернул голову в сторону сержанта и какой-то момент пристально смотрел на него, приподняв брови, но ничего не сказал.

Инспектор снова привлек к себе его внимание, спокойно спросив:

— Каким классом вы путешествовали?

— Я купил билет третьего класса в оба конца, и сделал это в Сити, перед тем как пошел… повидаться с человеком, которого мы только что обсуждали, последовал ответ. — Ужасно неудобно ездить третьим классом, но нищим выбирать не приходится!

— Вы не заметили какого-то конкретного человека, путешествующего первым классом?

Фэншоу резко выпрямился.

— Послушайте, — произнес он жестким тоном, совершенно не похожим на его обычную манеру говорить, — Я уже говорил вам, что меня не интересует торжество правосудия, если это торжество заключается в том, чтобы покарать убийцу… Баллантайна. — Он выпалил это имя с лютой ненавистью. — Если что-нибудь из того, что я могу сказать, поможет вам отыскать джентльмена, который называет себя Джеймсом, то я не стану этого говорить. Если бы у меня была возможность пожать ему руку за то, что он сделал, я бы это сделал. Можете не сомневаться.

Настала очередь Маллета проявить спокойствие.

— Очень хорошо, — невозмутимо отреагировал он. — Если ваша позиция такова, я не стану на вас давить. Но, полагаю, вы можете мне сказать, где именно в Сити купили своей билет?

— Ну да, у Роусона на Корнхилле. Там меня знают.

— Благодарю вас. А во время пребывания в Париже вы, как я понимаю, жили у вашей дочери?

— Да. Она живет в Пасси. — И Фэншоу назвал точный адрес.

— Вы отправились туда сразу по прибытии в Париж?

— Нет, конечно. В Париж приезжаешь в столь неудобное время, когда просто невозможно заявиться к кому-нибудь домой, особенно если вас не ждали. Я провел остаток ночи в отеле неподалеку от вокзала. Гнусное, должен заметить, место, но лучшее, что я мог себе позволить. Название забыл.

— Случайно, не отель «Дюплесси»?

— Точно нет — я никогда не слышал такого названия.

Маллет помолчал с добрых полминуты. Потом поинтересовался:

— И это все, что вы намеревались нам сообщить, мистер Фэншоу?

— Это все, что у меня было вам сказать, инспектор Маллет.

— Тогда всего хорошего.

— Всего хорошего. А детективов отзовут?

— Повторяю, я ничего не могу обещать.

После ухода Фэншоу в комнате на какой-то момент установилась тишина. Стенографист собрал свои записи и ушел готовить расшифровку стенограммы. Маллет сидел, уставившись на журнал регистрации приводов на своем столе, машинально теребя себя за усы, глубоко погруженный в раздумья. Наконец повернулся к Франту.

— Ну, и что вы о нем думаете, сержант? — спросил он.

— Явно очень самовлюбленный человек, — ответил тот.

— Самовлюбленный? Гм, да, и даже гораздо более того. Но вы правы, Франт. Действительно, он очень тщеславный человек. Безусловно, тюремная жизнь уязвляла его самолюбие больше, чем что-либо другое. А вам не приходило в голову, Франт, что все убийцы исключительно тщеславны? Им просто необходимо считать, что их собственные интересы или их удобство важнее всего на свете, чтобы оправдать убийство человека.

— Так, значит, вы думаете?..

— Нет, не думаю. Пока, во всяком случае. Ничто из рассказанного Фэншоу не позволяет усомниться в его полной невиновности, и ни одно жюри в Англии не признает его виновным на основе всего этого. Так что в любом случае наши с вами личные мнения не в счет.

— Мое личное мнение, чего бы оно ни стоило, — возразил Франт, — состоит в том, что Фэншоу был в союзе с Джеймсом. И видится мне это так: Джеймс по той или иной причине принимает обличье… Джеймса. Он живет в этом обличье, очень похоже, что начиная с августа — уж точно в течение месяца. Завязывает знакомство с Баллантайном — об этом можно судить по письму в банк. И все это время ждет, когда Фэншоу выйдет из тюрьмы. Снимает дом через старого друга Фэншоу и держит у себя одного-единственного слугу, который в прошлом работал у этого его старого друга. Потом, как только Фэншоу выходит на свободу, заманивает Баллантайна в дом…

— Сначала избавившись от надежного слуги, — подхватил Маллет. — Но зачем?

— Это вполне естественно. Ему не нужно, чтобы в убийство был вовлечен третий человек. Как я полагаю, он мог доверять ему до какого-то предела и знать, что слуга не выдаст его в том, что касается переодевания, но сделать его соучастником преступления — это уже совсем другое дело.

— Ясно. Продолжайте.

— На чем я остановился? Да, он заманивает Баллантайна в свой дом, где уже притаился Фэншоу. Вместе они убивают его, потом порознь покидают это место и отправляются во Францию на одном пароходе, но на всякий случай разными классами.

— Если ваша версия и верна, — вмешался инспектор, — то в ней не принимается в расчет одно довольно странное обстоятельство. Зачем Фэншоу, который вошел в сговор с Джеймсом, чтобы убить Баллантайна на Дейлсфорд-Гарденз, отправляться в Лотбери в пятницу утром и привлекать к себе внимание, угрожая тому в его собственной конторе?

— Возможно, — предположил Франт, — он не знал тогда еще о планах Джеймса. Общаться с заключенным непросто, и, должно быть, лишь позднее в тот день Фэншоу вступил в контакт с Джеймсом и узнал о уже сделанных приготовлениях.

— Мне все это представляется не слишком правдоподобным, прокомментировал инспектор. — По-моему, мы согласились: все, что нами до сих пор обнаружено, указывает на тщательно организованное преступление. Джеймс не стал бы так детально разрабатывать план и ставить себя в такие жесткие временные рамки, если бы не был уверен, что Фэншоу выполнит должным образом свою часть работы. Не забывайте, что срок аренды дома уже истекал, а билеты до Франции были уже куплены. Так что мне кажется, что эти двое поддерживали очень тесный контакт друг с другом, пока Фэншоу находился в Мейдстоне.

— Тогда как вы объясните поведение Фэншоу в пятницу утром, если предположить, что моя версия не верна?

— Если допустить, что ваша версия не верна, — а, в конце концов, мы всего лишь строим предположения, — почему бы нам не предположить, что визит Фэншоу к Баллантайну был частью их плана?

— Зачем?

— Вы предположили, что Джеймс заманил Баллантайна в свой дом на Дейлсфорд-Гарденз. Но вы не выдвинули никаких предположений насчет того, как ему это удалось.

— Да, это слабое место в моей версии, я признаю.

— Это одно слабое место. Но есть и другое — это угроза Баллантайну в пятницу утром. Давайте разберемся, не устраняют ли они друг друга. Допустим, Джеймс послал Фэншоу попугать Баллантайна? Мы знаем, и очень вероятно, Джеймс тоже знал, что Баллантайн на грани банкротства и подумывает о бегстве. Вследствие этого Баллантайн пребывал в крайне нервозном состоянии. Джеймс встречается с Баллантайном после визита к нему Фэншоу, узнает об этом инциденте, выражает свое сочувствие, а потом говорит: «Бедный вы мой, ваша жизнь будет в опасности, если вы пойдете домой. Идемте ночевать ко мне — там вам ничего не грозит». Баллантайн попадается на эту удочку, идет на Дейлсфорд-Гарденз, а там встречает Фэншоу и свою смерть. Как вам это нравится?

Франт восхищенно потер руки.

— Великолепно! — воскликнул он. — Именно так все и должно было случиться! Я уверен — именно так все и случилось!

— Безусловно, но как мы это докажем?

— Есть только один способ это сделать, — ответил Франт, — найти Джеймса.

Маллет раздраженно хлопнул по письменному столу.

— Джеймс, Джеймс, Джеймс! — воскликнул он. Джеймс — главная загадка во всем этом деле, но у нас ни крупицы сведений о нем, кроме того, что его зовут совсем не так, что у него нет бороды и что он, скорее всего, худой как щепка!

— К этому можно добавить, что он, вероятно, до сих пор находится во Франции, — сказал Франт.

— Верно. У нас пока нет никаких подтверждений того, что он вернулся, хотя мы знаем, что его сообщник это сделал, если исходить из того, что наша версия верна. Да, вот так-то, Франт. Нам остается лишь убивать время, обсуждая это дальше, до тех пор, пока мы не получим какие-то свежие факты, которые уложатся в эту версию, но могут и не уложиться. А теперь по поводу того вопроса, который мы обсуждали сегодня, — думаю, я обращусь в суссекскую полицию и выясню, не могут ли они нам чем-то помочь.

В этот момент в кабинете зазвонил телефон. Инспектор подошел.

— Пришлите его, — сказал он в трубку. Затем сообщил Франту: — Это главный констебль Дувра. Любопытно, чем-то он нас порадует?

Глава дуврской полиции был старым другом Маллета, до этого уже не раз с ним сотрудничавший. Инспектор знал его как способного, деловитого офицера, который вряд ли станет тратить свое время на всякие пустяки. И действительно, тот энергично вошел в комнату, пожал руку Маллету, кивнул сержанту и сразу же перешел к делу.

— Приехал, чтобы увидеться сегодня днем с комиссаром, — коротко объяснил он, — и подумал, что мог бы заодно захватить с собой вот это. Все-таки так ненадежнее, чем почтой. — Он вложил в руки Маллета запечатанный пакет.

Тот вскрыл его и вытащил размякшую, выцветшую синюю книжечку. Он молча осмотрел ее, изумленно вскинув брови. Потом, издав протяжный свист, спросил:

— Господи, где ты это взял?

— Один рыбак принес сегодня утром. Нашел прошлой ночью чуть ниже уровня полной воды, примерно на сотню ярдов восточнее гавани. Ты знаешь, приливом все сносит в ту сторону. Вот его показания, за достоверность, правда, не ручаюсь, — главный констебль достал из кармана сложенный листок протокола, но тут не больше того, что я уже рассказал. Она могла пробыть в воде несколько дней или неделю — невозможно сказать. Всю эту неделю был прилив и сильный юго-восточный ветер, который ему помогал.

— Я очень тебе обязан, — произнес инспектор. — Это может оказаться очень ценным. Останешься на чашку чая, а?

Главный констебль покачал головой:

— Мне пора идти. Надеюсь, я тебе немного помог. Боюсь, дело тебе досталось заковыристое. Ну, пока!

Когда дверь за ним закрылась, Маллет бросил книжечку, находившуюся у него в руке, нетерпеливому Франту.

— Вещественное доказательство номер один! — воскликнул он. — Ну, что вы об этом думаете?

Франт посмотрел на синюю книжечку.

— Паспорт? — удивился он. Потом, открыв выцветшую обложку, тем же удивленным тоном протянул: — Надо же, паспорт Колина Джеймса!

— Ни больше ни меньше, — подтвердил инспектор. — Тот самый, который украли у нашего утреннего друга три месяца назад. В прескверном состоянии, но имя до сих пор можно разобрать, слава тебе господи. А теперь откройте на седьмой странице.

Франт открыл.

— Страницы склеились, — заметил он, — но то, что внутри, совсем не попорчено водой.

— Совершенно верно, большая удача для нас. И что вы там нашли?

— Печать, поставленная властями в Дьеппе, и дата — 13 ноября.

— Что-нибудь еще?

— Да, вот здесь есть кое-что. Булонь и дата — август… Это, должно быть, от той поездки настоящего мистера Джеймса.

— Что-нибудь еще?

Франт изучил паспорт внимательнее.

— Больше ничего, — объявил он.

— Больше ничего, — повторил Маллет задумчиво. — И о чем это вам говорит, Франт?

— Что Джеймс отправился во Францию, как мы уже знаем, а вернулся оттуда уже не Джеймсом.

— Да!

— Он вернулся под своим собственным именем или, во всяком случае, под каким-то другим, на которое у него был другой паспорт.

— Конечно, не исключено, что он профессиональный вор, специализирующийся на паспортах.

— Когда личина Джеймса стала ему ни к чему, — продолжил Франт, — он выбросил паспорт за борт, как только пароход достиг гавани. Возможно, боялся, что его обыщут в Дувре, и хотел быть уверенным, что паспорт при нем не найдут.

— Короче говоря, — заключил Маллет, — это нам говорит, что Джеймс в Англии. Его поездка во Францию была не чем иным, как обманным маневром. Сделав его, он тут же вернулся. Но когда, Франт, когда? Как сказал главный констебль, этот паспорт мог пробыть в воде несколько дней, а может быть, лишь несколько часов.

— Возможно, Фэншоу знает ответ? — предположил сержант.

— Но у нас нет особых оснований считать, что на этот раз они пересекли границу вместе. Конечно, возможность такая существует.

— Существует и другая возможность. Джеймс мог вообще не вернуться из Франции, отдать свой паспорт Фэншоу или какому-то другому сообщнику и вот таким образом подбросить его нам, чтобы убедить нас в том, что он вернулся.

Маллет покачал головой.

— Нет, — решительно отрезал он. — В таком случае он позаботился бы, чтобы мы наверняка его нашли, — например, оставил бы паспорт на борту парохода, где стюард обязательно на него наткнулся бы. Но паспорт обнаружили лишь по чистой случайности. И все-таки, повторяю: Джеймс в Англии. Нельзя больше перелагать ответственность на парижскую полицию. Это не кому иному, а нам предстоит его найти. — Маллет подергал свои усы и добавил: — Но у меня нет ни малейшего желания этим заниматься, пока мне не принесут чаю. Просто умираю, как хочу пить!

Глава 17 СВИДАНИЕ С СОБАКОЙ РАДИ ЧЕЛОВЕКА

Суббота, 21 ноября

— Что это за чушь? — прогремел генерал Дженкинсон, открыв дверь в комнату дочери.

Сюзан, лизнувшая в этот момент нежным язычком клей на конверте, на котором только что написала адрес, оторвала взгляд от письменного стола и спросила:

— Какая чушь, папа? Да входи же, нечего сверкать глазами в дверях. Здесь ужасный сквозняк. Ганди может простудиться.

Генерал-майор Джеймс Дженкинсон, кавалер ордена Бани III степени и ордена Индийской империи III степени, несмотря на свой вспыльчивый нрав и рассчитанный на учебный плац голос, был хорошо вышколенным родителем. Он смиренно вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Ума не приложу, с чего тебе вздумалось дать собаке такое дурацкое имя, — проворчал он, показывая на невзрачную дворняжку, дремавшую у камина.

— Теперь, когда он стал таким косматым, это действительно звучит немножко глупо, — признала его дочь. — Но поначалу — помнишь? — он был ужасно облезлым, совсем голеньким, что это казалось единственным подходящим именем для бедняжки. А к тому же это имя удобно выкрикивать. Но если ты так уж настаиваешь, я попробую называть его Уинстоном, только не думаю, что он будет на него откликаться.

Генерал ничего не ответил на это предложение, удовлетворившись тем, что очень громко и свирепо откашлялся.

— Ну, так в чем дело? — повторила вопрос Сюзан, поскольку отец хранил молчание. — Ты ведь пришел не только для того, чтобы поворчать по поводу бедняжки Ганди, как я полагаю?

— Вообще-то я пришел поговорить с тобой о Га… об этой твоей собаке, ответил ее родитель. — Он влип в историю.

— В историю? Ганди? Отец, что ты имеешь в виду?

— Убийство овец.

— Но это какая-то нелепость! — воскликнула Сюзан, не на шутку всполошившись. — Ты же знаешь, ему такое и во сне не приснится! Я признаю, что время от времени Ганди гоняет старых кур, так, для забавы, но на овец он даже не посмотрит! Как ты мог такое подумать?

— Так думаю вовсе не я, — сказал генерал. — Так думает полиция.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что полиция разыскивает моего бедняжку Ганди?

— Я не знаю, кого или что они разыскивают, — раздраженно проговорил генерал. — Только ты знаешь не хуже меня, что в последнее время на известковых холмах было много шуму из-за овец, растерзанных собаками…

— Но никому даже в голову не приходило обвинить в этом Ганди…

— И полиция наводит справки. И я думаю, они совершенно правы, — поспешно добавил генерал, пока его опять не перебили.

— Но откуда ты знаешь, что они наводят справки о Ганди? — забеспокоилась Сюзан.

— Я сказал бы тебе это еще пять минут назад, если бы ты не перебивала меня все время. Они только что звонили из Льюиса.

— И спрашивали насчет моего милого Ганди?

— Спрашивали насчет большой собаки, принадлежащей мне. Я сказал им, что у меня никогда не было большой собаки, а вот у тебя есть.

— Отец!

— Но ведь это правда, разве нет? — тут же начал оправдываться генерал под осуждающим взглядом голубых глаз дочери. — Он — твоя собака, как я полагаю? Ты же знаешь, я никогда не брал на себя ответственности за него, никакой ответственности.

— И ты позволил им обвинить Ганди в растерзании овец и даже не заступился за него ни единым словом? — угрожающе спросила Сюзан.

— Конечно нет, моя милая девочка, — заверил ее отец. — Ничего такого и в помине не было. Его ни в чем не обвиняют. Говорю тебе, они просто наводят справки.

— Какие справки?

— Какого рода справки полиция наводит в подобных случаях? Откуда мне знать? Они просто… ну, наводят справки.

— По телефону? И предъявляют всякие ужасные обвинения…

— Никаких обвинений.

— Ну хорошо, инсинуации в адрес собаки — бедного ягненка, которого они никогда не видели?

— Ну что ты вбила себе в голову, — грустно произнес генерал Дженкинсон. Они хотят посмотреть на собаку — только и всего. Сержант или кто-то там еще уже на пути сюда, чтобы… ну, чтобы навести справки, как я уж сказал.

— И что ты ему скажешь, когда он приедет? — поинтересовалась Сюзан.

— Я вообще не собираюсь с ним видеться, — поспешно ответил генерал. — Я уйду на конюшню. Это твоя собака, и будет гораздо лучше, если ты сама с этим разберешься. Я не беру на себя ответственности, никакой ответственности.

Прикрывая свой отход излюбленной фразой для трудных ситуаций, генерал откашлялся в самой воинственной манере, вышел из комнаты и — поскольку он был человеком слова — действительно пошел на конюшню, где посвятил час безмятежному созерцанию животных, за которыми если и числились какие-то грехи, то уж, во всяком случае, не убийство овец.

Предоставленная самой себе, Сюзан некоторое время сидела молча. Потом ласково потянула Ганди за уши.

— Это ведь ошибка, правда, приятель? — прошептала она. Потом поднялась наверх припудрить нос. «Если это тот чудесный сержант Литлбой, который приходил, когда к нам влезли воры, то все будет в порядке, — подумала Сюзан. Но лучше все-таки не рисковать».

Примерно двадцать минут спустя напуганная горничная провела в столовую, увы, отнюдь не чудесного сержанта Литлбоя. Вместо этого перед Сюзан предстал человек совершенно незнакомый, в чем она готова была поклясться, но, тем не менее, вызвавший у нее какие-то смутные ассоциации. Сюзан невольно наморщила лоб, силясь его узнать, но потом, вдруг вспомнив о хороших манерах, пустила в ход свою самую обольстительную улыбку и предложила сержанту присесть.

Сержант опустился на стул, а когда это сделал, она с веселым удивлением заметила, что униформа ему довольно тесновата. Грудь полицейского распирала китель так, что пуговицы едва держались, а ворот явно затруднял ему дыхание. Сюзан очень захотелось предложить гостю расстегнуться, но она побоялась уязвить его достоинство. «Наверное, он запарился, пока ехал сюда на велосипеде из Льюиса», — подумала девушка, поскольку ее окна выходили на дорожку, и она видела его приезд.

Пока эти мысли проносились в голове его хозяйки, Ганди проводил свою собственную инспекцию. Лениво встав на длинные, неуклюжие лапы, он подверг незнакомца долгому, пытливому обнюхиванию. Прошло какое-то время, прежде чем он был удовлетворен. Запах форменных брюк вызывал у него смутную неприязнь. Было в них что-то такое, что действовало раздражающе на его собачье восприятие. Но вскоре пес успокоился. Какова бы ни была одежда, с человеком, в нее облаченным, все было в порядке. Инстинкт совершенно безошибочно подсказал ему, что это друг. Едва заметно вильнув хвостом, Ганди поплелся обратно к коврику перед камином и снова улегся, в согласии с окружающим миром. Сюзан облегченно вздохнула. Первый момент напряженности благополучно миновал.

Она перехватила взгляд сержанта и обнаружила, что тот улыбается. Невольно Сюзан тоже улыбнулась. Как это ни нелепо, собака, ставшая причиной всех этих неприятностей, похоже, их уже сдружила.

— Это то самое животное, мисс? — спросил он.

— Да, это Ганди. Правда, очень милый? — проговорила Сюзан в самой обольстительной своей манере.

— Он выглядит достаточно безобидно, — последовал осторожный ответ. Потом, с усилием вытащив какие-то бумаги из кармана обтягивающего его кителя, сержант продолжил: — Я уверен, мисс, вам самой кажется смехотворным, что ваша собака может быть повинна в такой ужасной вещи, как убийство овец. Но это дело серьезное, как вы наверняка прекрасно знаете, поскольку живете в овцеводческой стране. Мы все должны относиться к этому серьезно. Если так и дальше пойдет, нам придется выдавать всем пастухам огнестрельное оружие для защиты своих стад, и дело кончится тем, что по ошибке могут убить не то животное. У меня тут есть несколько исковых заявлений по поводу убийства овец в округе за последние несколько дней. Если вы сможете рассказать о перемещениях вашей собаки в рассматриваемый промежуток времени, мы сможем сообщить об этом, и он будет в безопасности. Думаю, что вашего пса очень хорошо знают в этой части света.

Сюзан кивнула, невольно впечатленная.

— Я сделаю все, что смогу, — пообещала она.

— Я в этом уверен, и позвольте заметить, что в ваших интересах привести имена независимых свидетелей, которые могут подтвердить ваши показания. Знаете, нам приходится проявлять дотошность в этих вещах.

— Да, конечно.

— Очень хорошо. Итак, первый раз — в понедельник, 16-го числа этого месяца, около четырех часов дня.

— О, это просто. Я тогда простудилась и сидела дома. Ганди был со мной.

— Ясно. Кто-нибудь видел его здесь — я имею в виду, помимо ваших домашних?

— Да, полковник Фоллетт приходил к нам на чай, я помню. Он хорошо знает собаку — всегда посмеивается над ним и его именем.

— Его адрес?

— Рокуэлл-Прайори. Это на другой стороне Льюиса.

Сержант записал имя, адрес и продолжил:

— Следующий день — в прошлый четверг, 19-го. Три часа дня.

Сюзан наморщила лоб.

— А, теперь я припоминаю, — сказала она после паузы. — В тот день я ходила на почту.

— Был с вами кто-нибудь?

— Нет, но миссис Хольт с почты наверняка вспомнит, потому что Ганди погнался… то есть ее кот бегал за Ганди по всему залу. Такой переполох поднялся.

Сержант рассмеялся.

— Великолепно! — заявил он. — Я повидаюсь с миссис Хольт на обратном пути. Теперь остается еще только одна дата — худший случай из всех! В пятницу, 20-го, то есть вчера, в течение утра.

— Я знаю, что это не мог быть Ганди, — торжествующе проговорила Сюзан. Вчера я каталась верхом на известковых холмах, и он все время был со мной.

— Вы уверены, что это было утро пятницы?

— Абсолютно. Накануне вечером я танцевала в Брайтоне.

— А почему это помогло вам вспомнить?

— Потому что человек… человек, с которым я танцевала, остался здесь у нас ночевать, и на следующий день мы вместе поехали на верховую прогулку. Сюзан разозлилась, почувствовав, что она залилась краской, пока это говорила, как девица начала девятнадцатого столетия.

Возможно, сержант это заметил, потому что его следующий вопрос был:

— Он — беспристрастный свидетель?

— Не совсем беспристрастный, — ответила Сюзан настолько холодно, насколько могла. — Вообще-то мы помолвлены. Если вам нужны его имя и адрес, продолжила она, — вот они. — И девушка отдала ему письмо, на котором подписывала адрес в это утро.

— Благодарю вас, мисс, — отозвался сержант. Он переписал адрес в свой блокнот и вернул письмо. — Позвольте принести вам мои поздравления, — добавил затем с церемонной учтивостью.

— Благодарю вас, — произнесла Сюзан с некоторым смущением. Первые поздравления сладостны, даже когда они поступают от офицера полиции.

А сержант тем временем поднялся на ноги.

— Свадьба уже скоро? — как бы невзначай спросил он.

— О, совсем скоро. Мы и так уже ждали достаточно долго.

— Да-да, конечно. И наверняка вы будете жить в деревне?

— Нет. Нам как раз предложили стать совладельцами фермы в Кении. Мы уедем туда, как только поженимся.

— Ах, в Кению! — задумчиво протянул сержант. — Ну что же, надеюсь, вы там будете очень счастливы. Говорят, это чудесная жизнь для тех, у кого имеется небольшой капиталец.

— Да, это замечательный шанс, правда? — с готовностью подхватила девушка. — Это то, чего я всегда хотела, но никогда не думала, что у нас это получится. Я так удивилась, когда он мне рассказал… — Она внезапно остановилась, как будто только сейчас поняла, как далеко ушел разговор от обсуждаемого вопроса в сторону ее личных дел. — Могу я еще чем-то быть вам полезна, сержант? — продолжила она уже другим тоном.

— Больше ничем, мисс, большое вам спасибо, — сердечно откликнулся тот, запихивая свои бумаги обратно в карман. — Мне сейчас нужно возвращаться в Льюис. И не стоит особенно беспокоиться по поводу вашей собаки. Между нами, я не думаю, что вы еще услышите об этом деле. Всего доброго. — Он задержался в дверях. — Пожалуй, я могу отправить ваше письмо в Льюис, — предложил он.

— О нет, спасибо. Не стоит себя обременять, — ответила Сюзан. — А к тому же я только что подумала, что мне хочется кое-что в нем дописать.

Сержант понимающе улыбнулся:

— Ясно. Тогда до свидания, мисс. И до свидания, Ганди!

Генерал Дженкинсон, которого угораздило покинуть конюшню на каких-то полминуты раньше, чем нужно, наткнулся на сержанта, когда тот садился на свой велосипед на дорожке. Он мог пройти в дом, не заметив его, но почувствовал, что его чин требует ответить человеку, отдавшему ему честь. А сделав это, посмотрел на сержанта с любопытством.

— Я не видел вас прежде, — сказал генерал. — Вы не местный, правда?

— Нет, сэр. Я временно откомандирован к этому подразделению.

— Гм, — кашлянул генерал. Потом, почти автоматически, вдруг воскликнул: — Учтите, я не несу никакой ответственности за эту собаку, совершенно никакой ответственности!

— Именно так, сэр, — успокоил его сержант. — Молодая леди полностью берет на себя ответственность за этого пса. Но в любом случае я не думаю, что есть какая-то причина подозревать именно его. По-моему, совершенно ясно, что он не тот, кого мы разыскиваем. Я сожалею, что причинил вам беспокойство.

— Никакого беспокойства, — заверил его генерал. — Я всегда только рад каким-либо образом помочь полиции. Это мой долг как гражданина. А в наши дни — особенно. — Он явно раздувался от гордости за оказанную им помощь. — И уверяю вас, я нисколько не жалел бы, если бы выяснилось, что это та самая собака, которую вы ищете. Нелепая собака, и назвали ее нелепым именем. Мне она в доме ни к чему, уверяю вас, сержант. Ни родословной, ни воспитания… а потом постоянно слышать, как в доме выкрикивают это имя — имя самого большого врага нашей Индийской империи, — это чудовищно! — Генерал сделал паузу и вдруг добавил: — Он и на душегуба-то не похож. — Судя по всему, данное обстоятельство по какой-то причине стало для него последней каплей, переполнившей горькую чашу, потому что после этого заявил: — Конечно, дочь очень привязана к этой собаке и все такое, и мне не хотелось бы огорчать ее без нужды, и все-таки я бы избавился от нее безо всякого сожаления — убивает она овец или нет.

Сержант, издававший сочувственные возгласы во время этой тирады, здесь воспользовался возможностью почтительно вставить:

— Рискну предположить, что вы довольно скоро от нее избавитесь, сэр. Полагаю, юная леди возьмет собаку с собой, когда выйдет замуж.

— О, она сказала вам, что собирается выйти замуж, да? — удивился генерал.

— Да, сэр. Но возможно, мне не следовало об этом упоминать.

— Господи помилуй, да почему же нет? Я полностью одобряю это дело. Конечно, я считаю, что она могла бы сделать более удачную партию, если бы захотела, но Харпер очень порядочный молодой человек — я хорошо знал его отца, это очень порядочные люди, — о, я полностью одобряю их брак! Хотя, заметьте, современные молодые люди устраивают эти дела совсем не так, как это делали мы, когда были в их возрасте. В те дни ни один молодой человек и близко не подходил к родителям девушки, пока он был не в состоянии ее содержать. А сейчас все они, похоже, думают, что можно заключать помолвку с бухты-барахты, вообще не имея никаких перспектив. Потом им приходится ждать, и это ожидание — щекотливое дело для всех заинтересованных сторон — выбивает их из колеи, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Совершенно верно, сэр, — согласился сержант. — У меня самого дочь на выданье, я знаю, что это такое.

Тогда вы меня понимаете. Ну, теперь, кажется, все наладилось. Ожидание оказалось не таким долгим, как я опасался. Они как-то обошли эту трудность бог знает как. Опять-таки — вот они, современные молодые люди, во всем. Все секреты, знаете ли. Во времена моей молодости было так: «Какой у вас доход и как вы его получаете?» А в наши дни это так: «Я могу содержать вашу дочь, и не задавайте мне никаких вопросов». И все-таки, я полагаю, что нам следует довольствоваться уже и этим, при существующем положении вещей. С нами, стариками, обращаются без того почтения, которого нам хотелось бы, — это факт.

— Совершенно верно, сэр, — снова поддакнул сержант.

Генерал в немалом удивлении вскинул взгляд, обнаружив, что он обращается к полицейскому, а не приятелю в своем клубе, как он представлял себе, забывшись, под влиянием собственного красноречия.

— Совершенно верно, — яростно повторил он.

— Наверняка вам будет жаль с ней расставаться, сэр, — добавил сержант. Как я понимаю, они собираются жить за пределами Англии?

— Молодой человек намерен поехать в Кению, как он мне говорит, — ответил генерал. — Получил предложение совместно владеть там фермой. А что? Очень неплохая жизнь для молодого человека — я не одобряю тех, кто торчит на старой родине, когда повсюду нужно заниматься строительством империи. — Он вдруг остановился, как будто осознав, что слишком уж разговорился. — Ну что же, не буду вас задерживать, — сказал, отрывисто кивнув, и зашагал к дому.

Сержант отдал честь его удаляющейся спине, взобрался на велосипед и не торопясь уехал. Как только дом скрылся за поворотом дороги, он спешился и со вздохом облегчения расстегнул воротник своего кителя.

— Уф! Так-то лучше! — пробормотал под нос. — Ну что же, как бы там ни было, хвала Богу за генеральскую словоохотливость. Это была очень рискованная затея, — напомнил он самому себе, покатив дальше, — но я все-таки кое-что узнал. Женитьба — деньги — Кения… Но что, черт возьми, из всего этого вырисовывается?

Вскоре его догнала полицейская машина. Когда она остановилась, оттуда вылез суперинтендент.

— Я не одобряю, когда мои сержанты разъезжают по дорогам в таком расхлябанном виде, — сказал он с шутливой суровостью. Потом произнес с улыбкой: — Залезайте в машину, Маллет. Мой человек отгонит обратно ваш велосипед.

— Спасибо, — отозвался инспектор. И посетовал: — Я носил эту одежду примерно столько, сколько она могла меня выдержать.

Когда они тронулись, суперинтендент сообщил:

— Между прочим, мы нашли собаку, которая причиняла убытки.

— Это хорошо, — сказал Маллет. — Пожалуйста, поставьте в известность мисс Дженкинсон. Мне не хотелось бы, чтобы она без нужды беспокоилась. — Говоря это, он невольно почувствовал себя лицемером.

А Сюзан в это время заканчивала длинный постскриптум к своему письму:

«Дорогой, я уже закончила это письмо, как вдруг случилась довольно странная история. Ко мне пришел полицейский, сержант, и стал задавать вопросы насчет Ганди из-за убийства фермерских овец. Подумать только, как будто мой бедный ягненок станет хотя бы обнюхивать противную здоровенную овцу! Конечно, я сказала ему, что все это чушь, а потом он стал спрашивать меня насчет разных дат, в том числе насчет пятницы. И я, конечно, рассказала ему про нашу дивную прогулку верхом по известковым холмам в тот день и про то, что Ганди постоянно находился при нас.

А потом — дорогой, ты, конечно, сочтешь меня полной идиоткой, но он спросил меня, кто ты и сможешь ли ты подтвердить алиби Ганди, или как это там называется, и тогда я — сама не знаю, как это получилось, — рассказала ему все про тебя и про то, как мы обнаружили, что можем пожениться на целые годы раньше, чем думали. О боже, у меня такой камень с души свалился, что я вот так разговорилась про наши личные дела со здоровенным краснорожим полицейским! Как будто до этого есть кому-то дело, кроме нас с тобой! Прости меня, я была полной дурой. У меня из-за этого такое гадкое чувство, потому что, видишь ли, должна тебе признаться, что у меня вообще немного неспокойно на душе с тех пор, как ты рассказал мне про деньги. Это замечательно — иметь их и все, что они означают, но, дорогой, почему ты так скрытничаешь на этот счет? Если честно, меня это иногда пугает. Мне ненавистна мысль, что есть что-то такое, связанное с тобой, чего мне не положено знать. А потом, когда здоровенный толстый сержант начал задавать вопросы про тебя — он был совсем не похож на обычного сержанта, ей-богу, гораздо вежливее и образованнее, наверное, поэтому я и сказала ему гораздо больше, чем собиралась. Милый, ты мне все-таки скажи, а на самом деле, не связано ли с этими деньгами что-то такое, что… ну, ты понимаешь, что я имею в виду, о чем полиции не следует знать? Меня не волнует, что это, честно, я только беспокоюсь за тебя. Напиши поскорее, пусть даже просто чтобы сказать мне, что я пугливая маленькая дурочка. У меня возникают эти глупые страхи просто потому, что я очень сильно тебя люблю…»

Остальное содержание письма к делу не относится.

— Этот сержант говорил без умолку, — заметил генерал за обедом. — Терпеть не могу болтливых людей. — Он зачерпнул ложкой суп. — Так вот, в чем все эти политики ошибаются относительно Индии…

Индия продолжалась еще долго после того, как перешли к пряностям.

Глава 18 УЛИКА НА МАУНТ-СТРИТ

Воскресенье, 22 ноября

Дождевые струи, подхватываемые порывами холодного ветра, гнали пешеходов в укрытие, когда Маллет свернул на Маунт-стрит. Это было совсем не то утро, когда на улице задерживаются больше необходимого, однако инспектор все-таки задержался на какой-то момент возле продрогшего и промокшего уличного торговца, стоящего на тротуаре. Он бросил ему на поднос шестипенсовик, взял коробок спичек и, пока проделывал это, заглянул в его лицо, вопросительно приподняв брови.

— Дюпин зашел полчаса назад, — прошептал торговец.

— Один?

Торговец кивнул, а потом заныл:

— Благодарю вас, сэр, благослови вас Господь, сэр, — так как в этот момент кто-то прошмыгнул мимо них.

Маллет положил спички в карман и пересек пустынную улицу. Дом, который он искал, стоял почти напротив, и стороннему наблюдателю показалось бы странным, что он раскрыл зонтик только тогда, когда перешел на другую сторону и находился в какой-то паре ярдов от двери. Проявляя, как казалось, излишнее пренебрежение к другим прохожим, инспектор держал зонт прямо перед своим лицом. В это время из подъезда дома вышли два человека. Какое-то мгновение они помедлили, посмотрев направо и налево, а затем залезли в маленькую двухместную машину, припаркованную у тротуара. Маллет не в первый раз поблагодарил безымянного изобретателя зонтика, обеспечившего людей такой удобной маской, за которую можно мгновенно спрятаться, по меньшей мере, в девять дней из десяти английской зимы, не навлекая на себя ни малейшего подозрения. С точки зрения детектива, для того, чтобы довести зонт до совершенства, требовалось всего-навсего мастерски проделать в шелке прорезь. И у него, разумеется, была такая прорезь. Вот только миссис Маллет никогда не понимала, почему ее муж упорно отказывается починить свой зонтик.

— Дюпин, а с ним кто? — спросил инспектор самого себя, закрывая зонтик в прихожей, после того как на улице стих шум автомобиля. — Тощий, рыжеволосый, не слишком хорошо одетый, усы щеточкой… Должно быть, капитан Илз, как мне представляется. Как бы там ни было, лучше взять на заметку номер машины — VX 7810.

Для Маллета «взять на заметку» какой-то факт или имя означало всего-навсего повторить его один раз самому себе вполголоса. После чего оно запечатлевалось надежнее, чем если бы было записано в дюжину блокнотов. Инспектор повернулся к швейцару.

— Миссис Илз у себя? — спросил он.

Тот кивнул и произнес:

— А то как же!

При этом в голосе швейцара проскользнула какая-то издевка — презрение сведущего человека, что для Маллета-человека было в высшей степени неприятно, а для Маллета-детектива, как и все необычное, представляло некоторый интерес.

— Тогда отвезите меня к ней на лифте, пожалуйста, — резко попросил он.

— Хорошо, сэр. Это на втором этаже. Вот здесь.

Горничная, открывшая дверь квартиры на звонок инспектора, оказалась молодой и хорошенькой, но ее наружность портило брюзгливо-равнодушное выражение лица, которое бывает на лицах прислуги при определенных, обстоятельствах — и только лишь при этих обстоятельствах.

«Она подыскивает себе новых хозяев, — мгновенно среагировал инспектор. И волнуется по этому поводу. Так что же ее беспокоит — новое место работы или жалованье за эту неделю?»

— Миссис Илз? — спросил Маллет.

— Даже не знаю, сможет ли она вас принять, — ответила горничная. — Она толком еще и не вставала. Она вас ждет?

— Я из Скотленд-Ярда, — сообщил инспектор.

— О!.. — В глазах горничной появился проблеск интереса. Потом она пожала плечами. — Полагаю, тогда вам лучше войти. — И ее лицо тут же снова приняло безразличное выражение.

С шелестом юбки, говорившем так же ясно, как слова: «Если у нее на хвосте сидят паршивые полицейские, то это не мое дело, и слава богу!» горничная провела Маллета в помещение, очевидно служившее гостиной.

— Я скажу ей, что вы здесь, — произнесла она тоном, по которому он мог догадаться, с каким наслаждением она о нем объявит, и покинула его.

После бодрящего уличного холодка тепло гостиной миссис Илз было приятно. Более того, это тепло уже через несколько минут вызвало у инспектора ощущение духоты. Скрытые где-то трубы с горячей водой старались одолеть ненастье внешнего мира и, как он чувствовал, немало в этом преуспели. Окна были закрыты, и тяжелые шторы с петлями настолько загораживали скудный дневной свет, что Маллет едва ли смог бы осмотреться вокруг без помощи электрического освещения, которое горничная, к счастью, включила, прежде чем его покинула.

«Гм, — сказал он самому себе, оглядываясь. — Сдается мне, ночью это место будет смотреться лучше, чем днем».

Это оказалась довольно большая комната, но обилие вещей заставляло ее казаться меньше, чем она была на самом деле. Модное повальное увлечение в эти дни пустыми пространствами и чистыми, строгими линиями, очевидно, не коснулось миссис Илз. Здесь не было ничего, не являвшегося округлым, мягким, не украшенным кисточкой или бахромой. Ковер, покрывавший пол от стены до стены, был толще и тяжелее, чем положено любому ковру, огромная софа завалена подушками чудовищных размеров. Ото всего в этой комнате веяло атмосферой дорогого и бесхитростного уюта. По небольшой стопке газет с хроникой светской жизни на приставном столике можно было заключить, что ее обитательница в свое время научилась читать.

Маллет хмыкнул. «И конечно же никаких книг, — отметил он про себя, — что характерно. — Он окинул взглядом стены. — И никаких картин, что не настолько характерно. Интересно, почему?..» Потом присмотрелся повнимательнее. По обе стороны от зеркала и над каминной полкой участки обоев выглядели чуть более светлыми на общем фоне — на этих местах прежде явно висели картины. Над ними до сих пор свисали для них крюки. Маллет мысленно вернулся к развязному швейцару и равнодушной горничной, собирающейся уволиться. Все указывало на то, что миссис Илз испытывала денежные затруднения, причем, видимо, настолько серьезные, что распродавала вещи. «Что-нибудь еще исчезло?» задался он вопросом. Казалось, едва ли возможно, чтобы эта битком набитая комната могла вмещать в себе что-то еще, но в ходе недолгих поисков выяснилось, что дело именно так и обстоит. Незаинтересованная горничная, очевидно, уже несколько дней пренебрегала своими обязанностями, потому что строй разнородных антикварных безделушек и не имеющих названия objets d'art [13], загромождавших каминную полку и журнальный столик, покрыл тонкий слой пыли. Однако то тут то там маленький кружок сравнительно чистой поверхности свидетельствовал о том, что не так давно их ряды поредели. Маллет без труда насчитал полдюжины таких молчаливых свидетелей. Возможно, недавно тут стояли статуэтки из яшмы и слоновой кости, какие-то фарфоровые фигурки, но они были принесены в жертву необходимости.

— Ради бога, извините, что заставила вас столько ждать, — раздался голос у него за спиной.

Инспектор повернулся. Миссис Илз с дрожащей улыбкой на губах подошла к нему, протягивая руку.

— Вы, конечно, пришли насчет бедняжки Помпи? — начала она.

— Помпи? — Маллет на какой-то момент пришел в замешательство.

— О, как глупо с моей стороны, конечно же я имею в виду мистера Баллантайна. Просто я ласково называла его этим уменьшительным именем Помни. Глупости, конечно, все эти ласкательные имена, правда, мистер… э-э-э…

— Маллет, — представился он.

— Маллет, большое спасибо. Баллантайн порой так важничал, что оно, по-моему, ему очень подходило. А теперь он… — Она приложила носовой платок к губам. — О боже! У меня просто язык не поворачивается об этом говорить.

— И все-таки, мадам, боюсь, я вынужден буду просить вас поговорить об этом, — сказал инспектор. — Я расследую убийство мистера Баллантайна, и я здесь для того, чтобы выяснить, способны ли вы пролить на это какой-то свет.

— Конечно да. Мне нужно крепиться. Хотя не знаю, какой уж там свет способна я, бедняжка, пролить. Спрашивайте меня все, что хотите. Давайте сядем здесь и устроимся поудобнее. — Она уселась на софу и похлопала по месту возле себя, приглашая его устроиться рядом.

Маллет совсем не возражал против того, чтобы занять место возле нее. Он относился к такого рода мужчинам, которые не допускают, чтобы на их суждения повлияло соседство привлекательной женщины, даже если ее чары усилены экзотическим ароматом и нарочито нескромной демонстрацией шелковых чулок. С его точки зрения, гораздо важнее было то, что миссис Илз расположилась так, что свет от стоявшего у тахты торшера попадал на нее. Сам он оказался в полутьме, откуда ему было удобно ее изучать.

Подобно своей гостиной, миссис Илз, вероятно, наилучшим образом выглядела при искусственном освещении. Возникало ощущение, что дневной свет поступил бы слишком немилосердно с морщинками беспокойства и нервозности в уголках ее глаз и рта, сделал бы слишком явным, что ее тонкая шея уже стала чуточку излишне жилистой. Но в данный момент Маллет, безусловно, видел перед собой красивую женщину. Она была в черном, этот цвет восхитительно оттенял белизну ее кожи. Тщательно нанесенная косметика объясняла то долгое ожидание, на которое она обрекла инспектора. Маллет прикинул ее примерный возраст, но вскоре оставил свою попытку и обнаружил, что вместо этого следит за завораживающей игрой ее выразительных карих глаз и тонких белых рук, казалось, ни то ни другое не в состоянии оставаться в покое ни единое мгновение.

— Курите? — поинтересовалась миссис Илз, открывая пачку сигарет с золотыми мундштуками. — А, вы, наверное, предпочитаете ваши собственные? У мужчин всегда так, да? Но я закурю одну, если вы не против. Итак, мистер Маллет, как я полагаю, вы хотите услышать все о бедном Помпи. Конечно, для меня это стало ужаснейшим потрясением, и я могу сказать вам, здесь и сейчас, что не имею ни малейшего представления о том, как это могло случиться. Знаете, это… это очень тяжело, особенно теперь, — добавила она, и в первый раз сквозь стойкую жизнерадостность в ее голосе пробилась искренняя горькая нотка.

— Как мне представляется, смерть мистера Баллантайна сильно ударила по вашему финансовому положению? — предположил Маллет.

Миссис Илз кивнула.

— Арендная плата за эту квартиру внесена до конца года, — сообщила она. А потом… Ну, в общем, это будет очень нелегко, вот и все. Помпи всегда говорил, что отпишет мне что-нибудь приличное по завещанию, но теперь вряд ли кому-то что-то перепадет, правда? Впрочем… Боюсь, это не особенно вам пригодится, мистер Маллет?

— В делах такого рода, — веско проговорил инспектор, — всегда важно знать, кто выгадает от убийства. То, что вы мне рассказываете, представляет важность с точки зрения, скажем так, отсева.

— Вы имеете в виду, что я?.. Да, пожалуй, можно было бы и догадаться. Когда убит мужчина, его любовница, естественно, попадает под подозрение. Миссис Илз произнесла это режущее слух слово вызывающим тоном. — Но в данном случае если какая-то женщина и проиграла в результате его смерти, так это я, только я.

Последовала пауза, после которой Маллет попросил:

— Не могли бы вы рассказать мне все о себе и мистере Баллантайне?

Она пожала плечами.

— На самом деле ужасно мало чего есть рассказать, — ответила она. — Мы какое-то время поддерживали знакомство от случая к случаю — мой муж в те дни был связан с ипподромом, и мы довольно часто встречались на скачках. В конце концов, примерно два года назад, Баллантайн снял эту квартиру и вот — нате вам.

— И с тех пор он жил здесь с вами?

— Да. Хотя, пожалуй, это было бы слишком категоричное утверждение. Он мог находиться здесь, ну, скажем, целыми неделями, а потом необъяснимым образом исчезал на некоторое время. Потом однажды звонил, просил с ним встретиться и пообедать где-нибудь, а после этого возвращался сюда и оставался — либо на одну ночь, либо опять на довольно долгий срок. Он был во многом непредсказуемым человеком. Я не знаю, куда он отправлялся в промежутках. Хотя тут была его штаб-квартира, и, конечно, она была всегда готова его принять — когда бы он ни пожелал ею воспользоваться.

Эта фраза пробудила какой-то отголосок в памяти Маллета. Где он раньше слышал нечто очень похожее? Ну конечно же миссис Баллантайн произнесла почти те же самые слова, давая показания во время расследования. И Маунт-стрит, и Белгрейв-сквер были открыты для Баллантайна, но он выбрал смерть на Дейлсфорд-Гарденз! Эти размышления породили его следующий вопрос:

— Он когда-нибудь упоминал при вас о Дейлсфорд-Гарденз или о Колине Джеймсе?

— Никогда. Я в этом уверена. Он вообще не особенно распространялся на посторонние темы.

— А вы никогда не пытались выяснить, куда он отправлялся «в промежутках», как вы выразились?

— Нет. Конечно, иногда я догадывалась. Он всегда был ходок, этот Помпи. Я никогда не рассчитывала на то, что он будет всецело принадлежать мне. Знаю, это звучит как-то по-кошачьи, мистер Маллет, но я не хочу строго его судить. Просто он был создан таким. Знаете, во многих отношениях Баллантайн был просто чудесный. Люди не понимали его, и для жены он был холодным как лед, но Баллантайн был готов в лепешку расшибиться для тех, кто знал, как его умаслить. — Она вздохнула, а потом, обратив свои лучистые глаза на инспектора, пылко проговорила: — Я уверена, что тут замешана какая-то женщина! А иначе зачем бы он пошел в такое скверное место?

— Нет никаких доказательств присутствия какой-либо женщины в доме на Дейлсфорд-Гарденз, — напомнил ей Маллет. — Но существуют свидетельства того, что он, возможно, подумывал о том, чтобы покинуть страну, примерно в то время, когда его убили. Что вы на это скажете, миссис Илз?

Миссис Илз зарделась, выпрямилась и покачала головой.

— Нет, это невозможно, — пробормотала она. — Он не сделал бы этого, не рассказав мне. В конечном счете я была человеком, который больше всего значил в его жизни, сколько бы в ней ни было разных других. Мистер Маллет, продолжила она, повышая голос, — вы не заставите меня поверить, что Помпи намеревался бросить меня в трудном положении. Говорю вам, я была его… его… Мы не делали из этого тайны, — это был совершенно открытый роман. Все знали, что мы принадлежим друг другу!

— Включая вашего мужа? — сухо осведомился Маллет.

Неожиданно остановленная в самый разгар своего красноречия, миссис Илз умолкла на какой-то момент, а ее румяные щеки медленно побледнели.

— Ах, Чарльз! — произнесла она наконец тоном, который мог означать что угодно. Потом выдавила из себя смешок: — Ну да, включая и его тоже, как я полагаю. А что, это так уж важно? Я имею в виду, ведь не захотите же вы слушать обо всех подробностях брака, который… который был сплошным недоразумением, правда, мистер Маллет?

Призыв о сочувствии был выполнен искусно, но инспектор его проигнорировал.

— Безусловно, я должен узнать все, что только можно, об отношениях между вашим мужем и мистером Баллантайном, — пояснил он.

— Но их, естественно, не было!

— Следует ли мне понимать это так, что вы совершенно отделились от вашего мужа, вступив в связь с мистером Баллантайном?

Для миссис Илз явно оказалось несколько затруднительным ответить на этот вопрос. В первый раз в ходе разговора тень испуга промелькнула в ее широко раскрытых глазах. Прежде чем она успела ответить, Маллет помог ей выйти из сложного положения.

— Видите ли, — мягко сказал он, — мы уже знаем, что не более чем за две недели до смерти мистера Баллантайна вы снова стали видеться с мужем. Как-то не похоже на то, что между вами произошел окончательный разрыв, правда?

Хорошо подгаданное по времени разоблачение возымело свое действие. Инспектор был уверен: миссис Илз была на грани того, чтобы солгать, хотя с какой целью, он до сих пор не знал наверняка. А пойдя один раз на обман, она так и шла бы, спотыкаясь, от одной неправды к другой и навсегда утратила бы ценность рассказчика, способного что-что добавить к истории, в которой он пытался увязать одно с другим. Теперь напряжение спало, и миссис Илз снова заговорила бойко, естественно, хотя нотки страха нет-нет да и проскальзывали в ее ровном голосе.

— Нет, — сказала она. — Не было никакого окончательного разрыва. Боюсь, это несколько сложно выразить словами. Конечно, наш брак практически распался к тому времени, когда я повстречалась с Помпи, а иначе этого никогда бы не случилось. Но что в действительности его разрушило, так это просто деньги — конечно, я имею в виду их отсутствие. Боюсь, это звучит довольно жестоко, но факт есть факт. Мы… мы всегда были очень привязаны друг к другу, хотя, безусловно, это не был брак по любви. Но мы оба не отличались экономностью, а я… — она оглядела комнату и устроилась поглубже среди подушек, — я, как видите, люблю мало-мальский комфорт. Я не создана для того, чтобы жить на хлебе, сыре и поцелуях. Когда наличность иссякает, жизнь состоит из одних скандалов. Так что, когда подвернулся этот шанс, я заявила Чарльзу, что должна им воспользоваться. Знаю, это было несколько жестоко по отношению к нему, но он меня понял.

— Вы не возражаете, если я закурю трубку? — невпопад спросил инспектор.

— О, нисколько. Пожалуйста. Мне нравится смотреть, как мужчина курит трубку.

Ум миссис Илз реагировал на определенные раздражители с безотказностью автомата со щелью для пенса. В ответ на вопрос Маллета подходящее клише выскочило почти что само по себе.

Отгороженный уютным облачком табачного дыма, инспектор пытался нарисовать в воображении ситуацию, которую описывала миссис Илз. Двое эгоистичных, ленивых людей связаны брачными узами, которые становятся все менее прочными, по мере того как их деньги тают. Затем жена спокойно объявляет, что она собирается жить с мужчиной, который сможет содержать ее в комфорте… А муж? Как он на это отреагировал? Как на это отреагировал бы такой человек, как капитан Илз?

— И какие же условия выдвинул ваш муж, соглашаясь на такое положение вещей? — поинтересовался он.

— Условия? Я не понимаю…

— Но, миссис Илз, — произнес Маллет тоном мягкой укоризны, — неужели вы хотите, чтобы я поверил, будто ваш муж дал этому случиться просто так, не попытавшись ничего извлечь для себя?

Она покачала головой:

— Боюсь, что Чарльз мало что извлек для себя из этого. Мистер Маллет, вы просто понятия не имеете, до чего мне претит говорить так о моем муже, но это была очень трудная ситуация для нас обоих, не так ли? Я уверена, что вы, по роду вашей профессии, научились смотреть на эти вещи гораздо шире, чем другие люди. Так вот, я пообещала Чарльзу, что я сделаю для него что смогу, и действительно пыталась ему помочь, многими способами, но очень мало смогла сделать. У меня никогда не было каких-то сумм, заслуживающих упоминания, чтобы давать ему. Помпи по-своему был очень щедрым, но он всегда хотел знать, на что ушли деньги, а это, ей-богу, было для меня самым трудным. И для Чарльза тоже, конечно. Бедняжка, что он мог поделать?

— Конечно, он мог развестись с вами и получить огромную компенсацию через суд, — нетерпеливо пояснил Маллет. — Он смотрел на миссис Илз, говоря это, и что-то в выражении ее лица побудило его добавить: — Или не мог?

— Нет, мистер Маллет, — ответила она голосом чуть громче шепота. — Вот этого-то он как раз и не мог. О! — Она внезапно разразилась страстной тирадой: — Я считаю, что наши законы о разводе чудовищно несправедливы, самая несправедливая вещь из когда-либо придуманных! Они просто созданы для того, чтобы делать людей несчастными и вынуждать их нарушать закон, если они хотят прилично выглядеть! Как будто после стольких лет в сумасшедшем доме это жалкое создание вообще можно было считать живым! И почему никто ничего с этим не сделает, хотела бы я знать?!

Маллет выслушал эту пустую болтовню с бесстрастным лицом. А когда она закончилась, проговорил как ни в чем не бывало:

— Капитан Илз не мог с вами развестись потому, что он уже был женат?

— Да.

— Его первая жена находится в психиатрической лечебнице?

— Да.

— И таким образом, ваш брак с ним не имел юридической силы и квалифицировался как двоеженство?

— Да. И сейчас, как я полагаю, все это вылезет наружу. — Теперь она плакала или, во всяком случае, с величайшим артистизмом имитировала плач.

— Возможно, — не стал спорить Маллет. — Но я расследую убийство, а не двоеженство. Вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы отвечать на дальнейшие вопросы?

Миссис Илз приподняла лицо над подушками, в которых его прятала, и принялась с величайшей энергичностью пудрить нос.

— Да. Пожалуйста, продолжайте, — отозвалась она. — Простите, что я так глупо себя веду, но вы ведь понимаете, как тяжело мне приходилось, правда, мистер Маллет?

— Вполне, — сказал инспектор, чувствуя при этом всю неадекватность ответа. — А теперь, — продолжил он, — я должен спросить вас вот о чем: когда вы узнали, что ваш муж уже женат?

— Увы, не тогда, когда выходила за него замуж, — быстро ответила она. — Я клянусь!

— А когда?

— О, гораздо позже — менее двух лет назад.

— Понятно. Значит, это случилось уже после того, как вы стали жить с мистером Баллантайном?

— Да.

Маллет поджал губы. Ему показалось, что кое-что проясняется.

— Это мистер Баллантайн вам рассказал? — спросил он.

Миссис Илз кивнула.

— Наверное, он знал про это с самого начала, — пробормотала она как бы самой себе.

— Но рассказал вам об этом, когда ваш… когда капитан Илз начал угрожать бракоразводным процессом? — продолжил за нее инспектор.

Миссис Илз промолчала. Но Маллету и не было нужды вытягивать из нее ответ. Теперь ситуация стала ему совершенно ясна. Очевидно, супружеская чета наметила Баллантайна в качестве своей жертвы с самого начала. Илз позволил или даже поощрял «жену» на то, чтобы окрутить финансиста, намереваясь с самого начала заставить его дорого заплатить за свое удовольствие. Но Баллантайн оказался слишком умен для него. У человека с его положением было предостаточно возможностей покопаться в прошлом любого. Поэтому, когда его попытались шантажировать, он выслушал требования Илза не моргнув глазом и пригрозил, что выведет будущего истца на чистую воду как двоеженца. Это был трюк, который вполне согласовывался со всем тем, что он, Маллет, слышал о характере Баллантайна. Лишь одно обстоятельство оставалось неясным. Говорила ли миссис Илз правду, когда заявила о своем неведении относительно первого брака ее мужа? Если так, то, возможно, она тоже жертва его заговора в той же мере, в какой должен был по замыслу Илза стать и Баллантайн. В конце концов она предпочла остаться с Баллантайном, наслаждаясь всеми благами, которые он мог ей дать, в то время как Илз остался с носом, облапошенный, обнищавший и донельзя обозленный человек — возможно, человек, вынашивавший в своем сердце мысль об убийстве.

«Но зачем же ждать два года?» — спросил Маллет самого себя и не нашел в тот момент ответа. Он снова повернулся к миссис Илз.

— Несмотря на это открытие, вы продолжали помогать вашему мужу по мере возможности? — спросил он.

Она кивнула:

— Понимаете, он ведь был моим мужем. Я не могла допустить, чтобы такая случайность что-то изменила, правда?

Маллет с трудом сдержал улыбку. Простодушие ответа обезоруживало.

— И чем же именно занимался ваш муж на протяжении этих двух лет? — задал он следующий вопрос.

Миссис Илз пожала плечами.

— Я никогда этого точно не знала, — беззаботно проговорила она. — Думаю, торговал за комиссионные. Я знаю, одно время он пробовал торговать автомобилями. Потом это были шелковые чулки — все, что подворачивалось. Он всегда ужасно нуждался.

— Где же он жил?

— О… в разных местах, по-моему.

— Включая и это, когда мистер Баллантайн отсутствовал?

— Нет. Он приходил сюда только днем, когда точно знал, что Помпи здесь нет. Конечно, это было немного трудновато. Очень часто мы ели вместе, а если у него была работа, он мог заниматься ею здесь.

Инспектор оглядел комнату.

— Здесь? — уточнил он.

— Я имею в виду в кабинете Помпи.

— Но после смерти мистера Баллантайна капитан Илз жил в этой квартире, не так ли?

— Ну да, — беспечно ответила миссис Илз. — Но ведь это совсем другое дело, правда?

Маллет не стал высказывать своего мнения. Представления миссис Илз о правилах приличия были выше его понимания, и ему оставалось только радоваться, что разбираться в них — не его компетенция. Вместо этого он поднялся и спросил:

— А вы не покажете мне кабинет?

— Боюсь, там особенно не на что смотреть, — ответила миссис Илз. — Помпи никогда не держал здесь личных бумаг. Иногда он приносил из конторы документы для работы, но всегда забирал их с собой на следующее утро.

Они вошли в кабинет — маленькую, скупо обставленную комнату, которая являла собой разительный контраст с той, которую они только что покинули. На письменном столе не было никаких бумаг, не считая нескольких листов. На некоторых из них, как заметил инспектор, был проставлен адрес квартиры, на других — названия различных компаний, с которыми был связан Баллантайн.

— Конечно, я никогда не знала, какой работой он занимается, — продолжила миссис Илз. — Он хранил все свои бумаги в большом «дипломате», который всегда был заперт.

Маллет воздержался от вопроса, откуда ей об этом известно. Очевидно, Баллантайн никогда не рисковал со своей избранницей.

— Я вижу там пишущую машинку, — заметил он. — Мистер Баллантайн ею пользовался?

— Да.

— И капитан Илз тоже?

— Изредка.

— А могу я сейчас ею воспользоваться? — Он внимательно наблюдал за ней, когда произносил это.

— Да, конечно, — ответила она, явно удивленная его просьбой.

Инспектор взял лист бумаги с названием «Лондон энд империал эстейтс компани» и с грехом пополам, поскольку он не был большим мастаком по этой части, отстучал по памяти текст письма, заставившего его совершить поездку в Брайтон.

— Благодарю вас, — сказал он, когда закончил. — У меня к вам осталось совсем немного вопросов. Когда вы в последний раз видели мистера Баллантайна?

— За несколько дней до того… до того, как его нашли.

— Не могли бы вы сказать поточнее? В какой день недели это было, вы не помните?

— Во вторник или в среду, кажется… в среду, я почти уверена.

— Мы знаем, что он был жив в четверг и в пятницу той недели. Вы не видели его в какой-то из этих дней?

— Нет… в том месяце я очень мало с ним виделась.

— Может быть, вы получали от него какие-то известия?

— Нет.

— Благодарю вас. А теперь не будете ли вы так любезны сообщить мне, что мистер Дюпин делал здесь сегодня утром?

— Мистер Дюпин?

— Именно это я и сказал.

— Я… я, ей-богу, не знаю. — Ее голос дрогнул. — Он приходил увидеться с моим мужем. Они ушли вместе.

— Я это знаю, — строго произнес Маллет. — Но это не ответ на мой вопрос. Что они делали вместе?

— Я не знаю, — повторила миссис Илз с отчаянием в голосе. — Честно не знаю. Я… я бы и рада была узнать. Но он никогда мне не говорил.

— Ну а известно ли вам, так или иначе, что капитан Илз каким-то образом был связан с мистером Дюпином?

— Да.

— Как долго?

— Ну, по-моему, несколько месяцев. По меньшей мере, с прошлого лета.

— Вы не упомянули об этом только что, когда я вас спрашивал, — напомнил ей Маллет.

— Простите, я не думала, что это имеет какое-то значение, — последовал неубедительный ответ.

— Но это были какого-то рода деловые отношения, по всей видимости.

— Да, только бесполезно спрашивать меня, в чем они заключались, потому что я просто не в состоянии вам сказать. Он всегда был ужасно скрытен на этот счет. И это… это сильно меня пугало.

— А чего тут было пугаться?

Миссис Илз слегка поежилась.

— Дюпин, — пробормотала она. — В нем есть что-то ужасное. Я его до смерти боюсь.

Несколько минут спустя Маллет удалился, унося в голове свежие факты и впечатления, а в кармане — листок бумаги с напечатанным на нем текстом. В ходе дальнейших расспросов так и не удалось выудить у миссис Илз еще что-то относительно характера тех дел, которые были у ее мужа с Дюпином, и то, как она настаивала на своем неведении, убедило детектива в ее искренности. Ему удалось выяснить лишь одно, дело, в чем бы оно ни состояло, включало в себя какую-то поездку за границу, но куда или когда совершались поездки, она не могла или не пожелала сказать.

Из маленького кабинета Маллет вышел в коридор, ведущий к входной двери. Когда он оказался за дверью, колыхание юбок за углом сообщило ему, что насупленная служанка не настолько уж равнодушна к делам своей хозяйки, как ему показалось. Он нагнал ее в прихожей.

— Вы подслушивали под дверью, как я полагаю? — спокойно проговорил он.

— Да, — с вызовом ответила она. — И более того, я могу вам кое-что рассказать.

— Слушаю вас.

— Я знаю, когда капитан ездил за границу, и она тоже, что бы там ни говорила.

— Не будем сейчас о вашей хозяйке. Откуда вы знаете?

— Я слышала, как он об этом говорил, — так же, как я только что слышала вас, понимаете? «Я отправляюсь в небольшую заграничную поездку сегодня ночью», — сказал он так же ясно, как это сейчас говорю я.

— Когда это было?

— Утром, когда он пришел с ней повидаться.

— Но в какое утро? — Маллет начал раздражаться.

— В пятницу 13-го, — ответила горничная с мрачной убежденностью. — Такую дату так сразу не забудешь. А что касается поездки, то я могла бы ему сказать, что ничего хорошего из нее не выйдет.

На лице Маллета не промелькнуло ни тени эмоций, и девушка, жадно всматривавшаяся в него, чтобы выяснить, какой эффект произвело ее разоблачение, явно была разочарована.

— Это правда, то, что я вам рассказываю! — заверила она.

Инспектор не отреагировал на ее утверждение. Вместо этого спросил:

— Как ваше имя?

— Мое-то? Дауэс, Флоренс Дауэс, и я…

— Нам могут понадобиться ваши показания. Где вас можно найти?

— Да уж не здесь! Как только эта неделя закончится, тут меня вы не найдете. Это я могу вам пообещать! — зло выпалила она.

Все такой же невозмутимый, Маллет взял на заметку адрес, которой она ему сообщила, и выбрался на мокрую и обдуваемую ветром улицу. «Если бы миссис Илз продала еще несколько вещей, чтобы заплатить жалованье своей служанке, — пробормотал он самому себе, шагая по залитому потоками воды тротуару, — она избавила бы себя и своего мужа от крупных неприятностей».

Глава 19 РЕЗУЛЬТАТЫ НЕБОЛЬШОГО СПОКОЙНОГО ОБДУМЫВАНИЯ

Понедельник, 23 ноября

— Да, это та самая пишущая машинка, — объявил Франт.

Они с Маллетом стояли у стола и смотрели на два письма, отпечатанные на бланках «Лондон энд империал эстейтс ЛТД». Инспектор взял увеличительное стекло и какое-то время вглядывался в шрифты.

— Абсолютно точно, — признал он наконец, выпрямляясь. — Это письмо, — он показал на то, что было подписано лордом Генри Гейвстоном, — отпечатано на машинке, которой я воспользовался сегодня утром в доме у миссис Илз. Видите, «с» немного выбивается из общего ряда? А если посмотреть в лупу, то можно увидеть крохотный дефект в поперечине буквы «J». Отдадим это на экспертизу, но для наших целей сойдет и так.

Франт сиял. Он потирал руки и дрожал от волнения.

— Ей-богу, мы до него добрались! — воскликнул он. Потом посмотрел на своего шефа. И то, что он увидел на его лице, побудило сержанта уже с некоторым сомнением произнести: — Разве нет, сэр?

Маллет задумчиво наморщил лоб. Затем потеребил свои усы, да так, что, казалось, волосы вот-вот вылезут с корнем. Какое-то время он стоял молча, будто вовсе не слышал восклицания Франта. Наконец медленно повернулся к нему и проговорил сдержанным голосом:

— Добрались ли? Давайте-ка присядем и обдумаем это спокойно.

Он сел за свой письменный стол и достал из ящика лист бумаги. Франт устроился напротив инспектора, его воодушевление внезапно сменилось неприятной вялостью.

— Во-первых, — сказал Маллет, откручивая колпачок своей авторучки, — кто это «он»?

— Ну, Илз, как я полагаю, — отозвался сержант.

— Илз, — веско повторил инспектор и написал это имя наверху листа. — А мотив?

— Деньги, — тут же откликнулся Франт. — Деньги и ревность. А возможно, и страх, что его изобличат как двоеженца.

Маллет написал: «Деньги, ревность, разоблачение» под заголовком «Мотив».

— Улики? — был его следующий вопрос.

— Письмо в банк, — последовал готовый ответ.

— Вы имеете в виду, что он мог его написать, — уточнил Маллет.

— Да, конечно.

«Доступ к пишущей машинке», — написал Маллет.

— Он мог положить письмо среди бумаг Баллантайна, с тем чтобы тот отнес его в контору, — продолжил между тем Франт.

— Гм. Мог ли? Нет, не мог, потому что Баллантайн надежно запирал свой «дипломат»…

— Если миссис Илз говорит правду…

— Согласен. И насколько нам известно, Илз никогда не находился в квартире в одно время с Баллантайном, а Баллантайн никогда не расставался со своим чемоданчиком. Первое предположение опирается не только лишь на показания миссис Илз. Его подсказывает простой здравый смысл. А вот со вторым дело обстоит иначе, здесь она может ошибаться. — Он написал несколько слов, а потом прочитал: — «Вопрос: доступ к бумагам Баллантайна?»

— Илз также мог иметь доступ к бумагам Дюпина, — предположил Франт.

— Да, — признал Маллет. — Мы знаем, что он состоял в тесных отношениях с Дюпином. Но здесь есть свои трудности. Первое — с чего бы ему печатать письмо на квартире своей жены, а не в доме Дюпина? Второе — не согласуется ли эта версия в равной степени с тем, что Дюпин был его сообщником?

— Да, существует такая возможность, — неохотно согласился Франт.

— Все выглядит не так уж просто, если в это вникнуть, не правда ли?продолжил инспектор. — Итак, что еще мы можем написать под заголовком «Улики»?

— Его поездка за границу в ночь убийства.

Маллет включил и этот пункт.

— А вам не приходило в голову, — спросил он, когда закончил писать, — что все это вводит в оборот ту нашу версию, согласно которой Баллантайна убил Колин Джеймс?

— Конечно.

— Значит, на основании этого письма вы думаете, что Джеймсом был Илз?

— Не только поэтому, — возразил Франт. — Илз длительное время не имел определенного места жительства. Это давало ему прекрасную возможность несколько недель жить на Дейлсфорд-Гарденз в качестве Колина Джеймса, не возбуждая подозрений. Потом надо иметь в виду эту таинственную поездку за границу в ночь на 13-е. Я согласен, что, возможно, он смог бы ее объяснить. Но пока он этого не сделает, — а у меня есть предчувствие, что у него это не получится, — я настаиваю, что у нас есть веские улики именно против него. Все факты указывают на Илза больше, чем на кого-то другого.

Пока подчиненный говорил, Маллет кратко помечал ключевые моменты. Потом он сказал:

— Есть, знаете ли, один факт, который не очень-то вяжется с тем, что это он.

— Какой факт?

— Борода. У Илза — усы, как вы, по-моему, знаете. Рыжеватые, щеточкой. Я догадываюсь, что вы сейчас скажете, Франт. Он мог прикрыть их фальшивыми, которые снял вместе с бородой. Но у Джеймса — я имею в виду, настоящего Джеймса — верхняя губа гладко выбрита. Зачем идти на такие хлопоты воровать паспорт и гримироваться под его владельца, если вы даже не удосужились побриться?

— Убийцы не обязательно действуют логично, — возразил Франт. — Конечно, это абсурд — готовиться к убийству и при этом не удосужиться сбрить свои усы, но люди порой совершают абсурдные вещи. Я не нахожу ничего невозможного в этой мысли.

— Ну хорошо. Не будем сбрасывать Илза со счетов. Между прочим, а как это согласуется с вашей вчерашней теорией, что убийство совершили на пару Джеймс и Фэншоу?

Франт задумался.

— Не согласуется, — признал он. — То есть у нас пока нет ничего указывающего на какую-либо связь между Илзом и Фэншоу. Правда, за исключением того обстоятельства, что оба они отправились за границу в одну и ту же ночь.

— А это уже что-то, — согласился инспектор. — Не стоит слишком уж полагаться на совпадение и ожидать, что три человека, замешанные в этом деле, случайно выберут одну и ту же ночь для такого путешествия. Хотя, помимо этого, между ними нет никакой связи. Более того, есть связь, причем тесная, между Илзом и Дюпином, которая не согласуется с тем, что он как-то связан с Фэншоу, заклятым врагом Дюпина. По всем признакам они — два совершенно независимых друг от друга человека, у которых — так уж случилось — есть повод ненавидеть одного и того же, а именно Баллантайна. В настоящий момент я склонен думать, что с включением Илза выбывает Фэншоу. Маллет написал еще несколько слов на листке. — Может быть, Джеймс?пробормотал он и подчеркнул слово «может». Затем посетовал: — Я не вижу в этом смысла. Эти усы не дают мне покоя. То, что вы говорите, возможно, правильно в качестве общего суждения, но, как мне кажется, неприменимо к данному делу. Джеймс, кем бы он ни был, разработал свой план с величайшей тщательностью, принял все меры предосторожности. С чего бы он упустил столь очевидную и простую деталь? А потом, зачем Илз рассказал своей жене, что он собирается ехать во Францию? В этом не было никакой необходимости. В качестве Джеймса он, естественно, афишировал этот факт. Но разве отсюда не следует, что в качестве Илза он должен был держать это в тайне настолько, насколько возможно?

Франт застонал.

— Я сдаюсь, — заявил он. — У вас, кажется, на все есть ответы. Я был болваном, делая скоропалительные выводы. Мы не продвинулись ни на дюйм.

— Не нужно так спешить, — предостерег его Маллет. — Нам ни к чему сразу же впадать в другую крайность. Все эти несоответствия можно объяснить. Я лишь говорю, что в настоящее время у нас нет улик для того, чтобы арестовать Илза за убийство. — Он вытащил еще один лист бумаги и продолжил: — В конце концов, на Илзе свет клином не сошелся. У нас тут набралось немало фактов, указывающих в разных направлениях на разных людей. Я предлагаю взяться за каждого по очереди, поступить с ним так же, как мы это только что сделали с Илзом, и посмотреть, что из этого получится. Кто там следующий?

— Дюпин, — предложил сержант.

— Да, по логике вещей следующим должен идти он. Мотив?

— Дюпин хотел получить свою долю уворованных денег, с которыми, как он знал, собирался удрать Баллантайн.

— Неплохо. Улики?

— Он мог пристроить письмо в банк среди бумаг лорда Генри.

— Безусловно. Что-нибудь еще?

— Дюпин занимался какими-то темными делишками совместно с Илзом, так что аргументы против Илза до некоторой степени применимы и к нему.

— Да… Но Дюпин не мог быть Джеймсом, насколько я понимаю?

— Нет. Я наводил о нем справки. В субботу и воскресенье после убийства он находился в Лондоне.

«Не Джеймс», — написал Маллет.

— Значит, Дюпин должен был иметь помощника.

— Это очень логично, — согласился Франт. — Единственное, что я могу еще выдвинуть против него, — это общую линию его поведения.

— Оно, конечно, достаточно неуклюжее, чтобы порядком напугать миссис Илз, — заметил Маллет.

— И Дюпин сам чего-то до смерти боится.

— Судя по тому, что я слышал на дознании, это не что-то, а кто-то, и зовут его — Фэншоу. — Маллет закончил скудное досье на Дюпина и объявил: Фэншоу! Думаю, он заслуживает даже персонального листа.

— С мотивом тут никаких трудностей, — сказал Франт.

— Мотив более чем достаточный, — отозвался инспектор, изложив его на бумаге. Потом произнес вслух: — А) улики, б) угрозы, в) возможность, г) путешествие.

— Выглядит весьма впечатляюще, — оценил сержант.

— Да. Но это было бы еще более впечатляющим, если бы нам не пришлось добавить, что он не Колин Джеймс. — И Маллет дописал это на листке.

— Какая удача для Фэншоу, что Джеймса и Баллантайна видели идущими вместе по Дейлсфорд-Гарденз, а потом Джеймса видели уходившим оттуда. У нас ведь нет сомнений относительно добросовестности свидетеля Роуча, не так ли?спросил Франт.

— Абсолютно никаких. Я наводил о нем справки. Похоже, он в высшей степени надежный человечек. Между прочим, есть ли какие-то доказательства того, что Фэншоу извлек выгоду из этого преступления — я имею в виду финансовую?

— Нет. Он живет очень тихо со своей сестрой в Дейлсфорд-Корт-Мэншнз. И я бы сказал, что он, безусловно, очень нуждается в деньгах.

— А вы ходили к «Роусонам» на Корнхилл, чтобы выяснить, там ли он купил свой билет до Парижа?

— Да. Это все в полном порядке.

Маллет вздохнул и аккуратно положил исписанный лист поверх других.

— Думаю, следующим идет Харпер, — сообщил он. — У него тот же мотив, что и у Фэншоу, только, так сказать, со сдвигом на одну ступень, плюс, возможно, деньги. И в отличие от Фэншоу, он вдруг разбогател после убийства. Как и Дюпину, ему есть что скрывать, и он чем-то напуган. В отличие от Илза или Дюпина, не похоже, чтобы Харпер прежде был как-то связан с Баллантайном или знал о его финансовых операциях. В отличие ото всех остальных в этом списке, он открыто признает, что видел Джеймса, — и, между прочим, нечаянно или нарочно, ухитрился очень тщательно замести следы Джеймса. Странная личность этот Харпер и в странном положении находится. Похоже, он — связующее звено между различными частями этой головоломки.

— Вы ведь не думаете, что это он совершил убийство, или думаете?поинтересовался Франт.

— Совершил его? Нет…

— Или, может, каким-то образом помогал его совершить?

— Харпер, безусловно, помог его совершить, сняв для Джеймса дом на Дейлсфорд-Гарденз. Конечно, это может быть всего лишь совпадением. Жаль, что вы не видели его в тот день, когда мы обнаружили тело… Говорю вам, Франт, этот парень что-то знает! Вопрос, который не дает мне покоя: известно ли ему, что он это знает?

На какое-то время установилась тишина, нарушаемая лишь слабым поскрипыванием ручки инспектора по бумаге.

Еще один лист лег на стопку, и на какое-то время в комнате воцарилась тишина. Инспектор и сержант сидели погруженные в свои мысли.

— Есть еще Крэбтри, — проговорил наконец Франт.

— Крэбтри? Да, конечно, слуга. Правильно, не следует его забывать. Давайте-ка посмотрим его мотив, он тот же, что и у Харпера — на сей раз со смещением еще на одну ступень. Крэбтри был на Дейлсфорд-Гарденз, и мы можем судить лишь с его слов, что он уехал в пятницу утром. На самом деле мог провести там весь день и прикончить Баллантайна, когда тот пришел с Джеймсом.

— Тогда получается, что он — сообщник Джеймса, — заметил сержант.

Не обязательно, хотя похоже на то. Предположим, Джеймс мог оставить Баллантайна живым и здоровым, а потом Крэбтри воспользовался возможностью убить его и набить карманы наличностью, которую Баллантайн имел при себе. Затем с частью денег он отправляется на скачки в Спеллзборо, а остальное он отдает Харперу, который, в свою очередь, обещает ему хорошую работу, возможно в Кении. Как вам нравится такой поворот?

— Должен признать, что не слишком.

Маллет рассмеялся:

— Вот и мне тоже. Как видите, при внимательном рассмотрении не остается ничего, на чем мы могли бы построить дело. И нам прекрасно известно, что все наши допущения не признает ни один суд присяжных на свете. Увы, за все это время мы ничуть не приблизились к ответу на два вопроса, без которых не воссоздать истории этого преступления: кто был Колин Джеймс и почему Баллантайн пошел на Дейлсфорд-Гарденз?

— Довольно разношерстная компания подозреваемых, — сказал Франт, вороша пальцем небольшую стопку бумаг.

— Да, но все они связаны между собой тем или иным образом. Смотрите, Крэбтри вел хозяйство у Джеймса, Харпер устроил его на эту работу, Фэншоу был другом отца Харпера, Дюпин боится Фэншоу, и, наконец, Илз, выполнявший какую-то грязную работу для Дюпина… Добавьте к этой цепочке миссис Илз — и она снова приведет к Баллантайну.

— Ну что же, мы хотели отыскать связь между Джеймсом и Баллантайном, проговорил сержант с усмешкой, — вот она и выстроилась. Но получается уж очень окольный путь.

— Да уж. Согласен. Хотя все возможно. Но мы должны вставить в список еще одного подозреваемого.

— Вы имеете в виду миссис Илз?

— Нет, хотя мне до сих пор не все понятно в этой даме. По правде говоря, вряд ли какой-то мужчина способен понять ее до конца.

— Тогда миссис Баллантайн?

— Нет, нет. Это не женское преступление. А кроме того, она давно уже прошла ту стадию, когда могла бы хотеть убить Баллантайна — насколько я разбираюсь в человеческих характерах. Думаю, миссис Баллантайн из тех женщин, которая будет снова и снова отравлять жизнь несчастному грешнику, терпеливо, с сознанием собственной правоты, и испытывать гордость по поводу того, что терпеливо сносит все те несчастья, которые он ней принес. Подозреваемый, которого нам предстоит внести в список, более опасный тип.

— Кого же вы имеете в виду?

— X, — ответил инспектор. — Неизвестная величина, которая может опрокинуть все наши расчеты. Забыть о нем было бы роковой ошибкой. Составляя список предполагаемых преступников, вы всегда склонны надеть на себя шоры и не принять во внимание, что существует кто-то вне вашего списка. Всегда внесите X и держите с ним ухо востро.

— И как же нам отыскать этого таинственного X? — спросил Франт с нескрываемой иронией.

— Предлагаю немного поразмыслить над этим в спокойной обстановке, сказал Маллет. — Если только не неожиданное везение, я не думаю, что всплывет еще что-то способное нам помочь. Факты — вот они, — он показал на письменный стол, — и мне предстоит их истолковать.

— Но вы только что сказали, — напомнил Франт, — что там нет ничего, чем можно было бы подкрепить обвинительный приговор.

— Возможно, нет. Но когда знаешь, где искать, не так сложно найти то, что тебе нужно. По крайней мере, я на это надеюсь. Конечно, случается и так, что тебе уже точно известно, кто убийца, а ты не в состоянии его уличить.

Франт встал, чтобы уйти.

— Пока вы этим занимаетесь, — произнес он, — вы не будете против, если я немного поработаю самостоятельно?

— Конечно нет. А что вы задумали?

— Я по-прежнему считаю, что Илз — наиболее вероятный фигурант в нашем списке. Хотя о нем нам известно меньше всего. Я хотел бы запросить ордер на его арест.

— Ордер?

— Да, за двоеженство.

Маллет уставился на сержанта.

— Но вы не можете, — сказал он. — Не можете, опираясь только на историю, которую рассказала мне миссис Илз…

— А я и не собираюсь опираться на нее. Если Баллантайн пронюхал о его первом браке, то в его бумагах должны быть какие-то записи об этом. Все документы находятся у Реншоу. Попрошу, чтобы он дал мне их просмотреть.

Маллет не замедлил показать, что оценил идею своего подчиненного.

— Это действительно хорошее предложение, — признал он. — Сделайте это. Выясните, можем ли мы доказать правдивость истории миссис Илз, и дайте мне знать.

— А потом я смогу запросить ордер?

Инспектор улыбнулся, отчасти как родитель, уступающий ребенку, который жаждет удовольствия.

— Посмотрим, — улыбнулся он. — Возможно, когда я это обдумаю, нам понадобится ордер на арест за что-то более серьезное, чем двоеженство.

— Значит, вы считаете, что в конечном счете я прав насчет Илза?

— Нет, не считаю! — неожиданно взревел инспектор, выведенный из себя. Ничего я пока не считаю. Я только прошу вас уйти и дать мне подумать!

И Франт обнаружил, что его буквально выгнали из комнаты.

«Похоже, у некоторых людей размышления съедают все рабочее время, таков был невысказанный комментарий сержанта, когда он уходил. — Но я готов побиться об заклад: первое, что он сделает, — это пойдет и наестся до отвала за обедом».

Франт не возвращался несколько часов. Когда наконец он снова зашагал по коридору, ведущему в кабинет Маллета, это были размашистые, нетерпеливые шаги человека, несущего хорошую весть. Он постучал в дверь и, не дождавшись ответа, тут же вошел. Слова, которые он заготовил произнести, сменились возгласом изумления и отвращения. Его начальник с закрытыми глазами развалился в кресле. Его ноги каким-то чудом балансировали на перевернутой корзине для мусора, которая, казалось, вот-вот сомнется под его весом. Огромное тело Маллета плавно и ритмично колыхалось в такт глубокому сонному дыханию.

Когда именно инспектор проснулся, Франт не смог бы сказать. Глядя на Маллета, он только постепенно стал осознавать, что тот рассматривает его из-под полуприкрытых век. Потом уголки рта начальника слегка дрогнули, растягиваясь в дружелюбную, почти озорную усмешку. Эта стадия длилась всего несколько секунд, а затем, совершенно внезапно, весь человек разом ожил. Судорожно дернувшись, инспектор резко выпрямился в кресле, поставил ноги на пол, широко раскрыл глаза. Корзина для мусора покатилась по комнате от его движения и оказалась у противоположной стены. Там и осталась — единственная свидетельница досадного промаха в карьере образцового офицера.

Это был затруднительный момент для сержанта, чье искреннее уважение к Маллету взяло верх над требованиями дисциплины, вынуждая его изо всех сил делать вид, как будто не произошло ничего необычного. Но Маллет сохранял благодушную невозмутимость.

— Знаете, — проговорил он с видом человека, который решил поделиться чем-то глубоко сокровенным, — я почти спал, когда вы вошли. Устал, — добавил он без особой необходимости.

Милая, приветливая улыбка не сходила с его губ, и это придало Франту храбрости спросить не без ехидства:

— Вы хорошо пообедали?

— Я вообще не обедал, — последовал удивительный ответ, — а что, времени уже много?

— Почти три часа.

— Боже мой! Ну что же, ничего не поделаешь. А теперь расскажите мне, чем вы занимались.

Франта настолько поразило нехарактерное безразличие инспектора к своему распорядку приема пищи, которое, как он чувствовал, должно было знаменовать собой какое-то событие величайшей важности, что новость, которую он со всех ног примчался рассказать, показалась ему в сравнении с этим пустячным делом. Но пока он рассказывал свою историю, к нему отчасти вернулся его прежний энтузиазм, а явный интерес, с которым ему внимал Маллет, стал для него дополнительным поощрением.

— Оставив вас, я отправился прямиком к Реншоу, — начал сержант, — и он предоставил мне свободу действий в отношении всех бумаг Баллантайна. Среди личных документов не нашлось вообще ничего такого, что хоть как-то мне помогло бы. Собственно говоря, личных документов любого рода там очень мало.

Ничего удивительного, — прокомментировал Маллет. — По тем или иным причинам Баллантайн позаботился о том, чтобы оставить после себя очень мало личных бумаг.

— Потом мне пришло в голову, — продолжил Франт, — взглянуть на его банковские расчетные книжки. Я подумал, что если он копался в прошлом Илза, то, вероятно, нанял кого-то выполнять за него неблагодарную работу.

— Вы имеете в виду сыскное агентство?

— Именно так. Сыскных агентств в Лондоне не так уж много. Большинство их названий я держу в голове. Я начал с расчетных книжек трехлетней давности и довольно скоро наткнулся на серию платежей Элдерсону.

— Элдерсону?

— Да, это имя сразу же бросилось мне в глаза. Помните того умного человечка, который служил в отделе «U» и был вынужден уйти в отставку из-за истории с Баркиншоу? Он открыл собственное дело — детективное бюро на Шафтсбери-авеню.

— Прекрасно его помню, — отозвался Маллет. — Кажется, с тех пор он доставлял нам кое-какие хлопоты. Это не на него к нам пару лет тому назад поступила довольно серьезная жалоба от одного из его клиентов?

Франт кивнул.

— Позже жалобу забрали, — пояснил он, — но в свое время она порядком напугала приятеля Элдерсона. Я подумал, что это обстоятельство может пригодиться, если мне потребуется нажать на него. Так оно и вышло.

— Значит, вы отправились к нему?

— Сразу же. Он был очень сладкоречив и обаятелен — как и всегда, — пока я не сказал ему, по поводу чего пришел. Тут он сразу же стал несговорчивым. Сказал, что очень сожалеет, но его бизнес носит в высшей степени конфиденциальный характер, он взял себе за правило не хранить никаких записей по делам своих клиентов. Показал мне свои рекламные объявления, в которых он дает абсолютные гарантии, что все записи будут уничтожены немедленно по завершении дела. Должен сказать, они выглядели весьма впечатляюще. — И Франт хмыкнул при этом воспоминании.

— Ну и?

— Ну, я и напомнил ему о той истории, о которой мы только что говорили. Сказал, что если он хочет выставить себя в более выгодном свете перед Скотленд-Ярдом, то ему не мешает обдумать это дело.

— В высшей степени безнравственно, — проворчал инспектор.

— Неужели? Так вот, короче говоря, под конец Элдерсон признал, правда очень неохотно, что, учитывая весьма специфические обстоятельства этого дела, он позволил себе сохранить некоторые записи, касающиеся его дел с Баллантайном. Я попросил их посмотреть. Он пошел к своему сейфу и достал такую толстую папку, какую вы наверняка никогда в жизни не видели. Мне думается, Баллантайн был для него исключительно ценным клиентом. Он, похоже, почитал своей святой обязанностью совать нос в личные дела любого мужчины, женщины или ребенка, с которыми Баллантайн когда-либо имел дело.

— Включая Илза?

— Включая Илза. Включая миссис Илз — первую и вторую.

— Ага!

— Я унес с собой бумаги, имеющие отношение к этому делу, — продолжил Франт с торжествующим видом. — Вот они. Вот копия письма Элдерсона Баллантайну, которое прилагается к заверенной копии свидетельства о браке между Чарльзом Родериком Илзом, холостяком, и Сарой Эванс, девицей, заключенным 14 июля 1920 года в приходской церкви Оукенторпа, Йоркшир; вот его отчет о визите в психиатрическую больницу Северного райдинга [14]и выписка из журнала регистрации ее обитателей; вот имя и адрес доктора, который ее освидетельствовал; вот…

— Стойте, стойте! — взмолился Маллет. — Я сам прочту. Вспомните, я усталый и голодный человек. Илз — двоеженец. Мы уже знали это, но теперь знаем, как именно, когда и где стал двоеженцем. Мы знаем, когда он вступил в законный брак, и с кем, и в какой психиатрической лечебнице находится его жена. Нам остается только отправить кого-нибудь в Йоркшир, чтобы получить доказательства, и его можно будет арестовать, когда мы только пожелаем. Вы это собирались сказать?

— Ну да, — признал сержант. — Примерно в таком духе…

— Тогда нечего больше об этом говорить, остается разве что поздравить вас с толково проделанной работой. Это была поистине блестящая идея получить информацию через расчетную книжку Баллантайна. А что вы предлагаете делать дальше?

— Именно то, что вы только что сказали, сэр, — получить доказательства и засадить Илза под замок как можно быстрее. Думаю, когда мы это сделаем, то выясним что-нибудь еще относительно капитана Илза.

— Пожалуй, так, — задумчиво произнес Маллет и какой-то момент помолчал. Потом на его лице промелькнула едва заметная улыбка, и он договорил: — В любом случае можно сказать, что сегодня мы проделали очень полезную работу.

Теперь настала очередь Франта улыбаться. После тяжелой работы, которую он только что закончил, маллетовское «мы» показалось ему в высшей степени забавным, если не сказать больше. Его изумление не осталось незамеченным.

— Я сказал «мы», — повторил Маллет. — Могу я указать на то, что вы еще не спросили меня, чем я занимался, пока вас не было?

— Но вы же мне говорили, — напомнил сержант. — Вы думали. Разве нет?

— Именно так. Но мне казалось, что вы достаточно заинтересованы, чтобы полюбопытствовать о результатах моих усилий. Или мыслительный процесс вас не интересует?

— Еще как интересует, — поспешил заверить его Франт.

— Рад это слышать. Так вот, после некоторых напряженных и, безусловно, утомительных размышлений, — Маллет подавил гигантский зевок, — я пришел к определенным умозаключениям. Пожалуй, точнее будет сказать — к одному определенному умозаключению, из которого естественным образом проистекают другие.

— И это умозаключение?..

— Личность Колина Джеймса.

От волнения Франт резко втянул в себя воздух. А инспектор спокойно заявил:

— Стоит только установить его личность, совсем просто выясняется и кто убил Баллантайна, и почему, и как, и все остальное тоже.

— Конечно, мы всегда так считали. Так кто же такой Джеймс?

— К сожалению, — продолжил Маллет, — сделав это, мы находимся лишь на полпути к нашей цели. Сыскное дело, как вам хорошо известно, состоит из двух частей. Первое — мы должны обнаружить преступника. Это можно сделать, как я сделал в этом деле, путем чистой дедукции на основе порой очень скудных улик. Второе — мы должны доказать его виновность перед судом присяжных. А это, как вы прекрасно знаете, часто самая трудная часть нашей задачи. Правда, думаю, что в данном случае будет не настолько уж сложно, теперь, когда я точно знаю, что я ищу. А для начала…

Франт больше не мог этого терпеть.

— Но Джеймс? Джеймс! — почти выкрикнул он. — Кто такой Колин Джеймс?

— Как я уже говорил, для начала я, пожалуй, съезжу еще раз побеседовать с Гейвстоном.

Франт, уже собиравшийся было повторить свой вопрос, остановился с открытым ртом, постигая значение этого имени.

— Гейвстон? — произнес он наконец. — Старый дурак, который подписал письмо? Ничего не понимаю. Какой от него вообще может быть прок?

— Нет, не тот, а его брат. Лорд Бернард. Куда более интересный собеседник, если брать в целом. Я с удовольствием снова с ним увижусь. Во время нашей последней встречи лорд обронил по ходу разговора нечто заставляющее меня думать, что он знает что-то полезное.

Сержант пожал плечами.

— Все это очень таинственно, — проворчал он. — Я вроде бы как помогаю вам в этом деле, а вы не желаете рассказать мне самого важного. Ну что же, не хотите так не хотите, только я не понимаю, почему нужно держать меня в неведении.

В глазах Маллета заплясал озорной огонек.

— Думайте, Франт, думайте, — подначивал он его. — Это не так уж сложно, если разобраться. У нас есть список, так? Давайте посмотрим сейчас, кто они такие?

— Илз, Дюпин, Фэншоу, Харпер, Крэбтри, — быстро проговорил Франт. — Я помню наизусть.

— Да?

— И конечно, X.

— Я думаю, сейчас мы можем не брать его в расчет. — Карандаш инспектора деловито заскользил по блокноту. Потом он вырвал листок и передал его через стол.

Франт прочитал следующее:

«Личность Колина Джеймса.

Ниже приводятся имена главных подозреваемых в деле Лайонела Баллантайна:

Илз

Дюпин

Фэншоу

Харпер

Крэбтри».

— Вы имеете в виду, что Джеймс — один из людей в этом списке? — спросил сержант.

— Безусловно.

Франт медленно покачал головой и еще раз прочитал список имен, так хорошо ему знакомых. Потом рука Маллета потянулась к нему, и его карандаш поставил крестик напротив одного из них. Франт уставился на крестик, затем снова поднял глаза на инспектора. На его лице застыло растерянное выражение.

— Но я не понимаю, — пробормотал сержант. — Как…

— Согласен, несколько сложновато на первый взгляд, — признал Маллет, как большинство простых вещей. Ну что же, попробую изложить это чуточку яснее.

Он забрал бумагу обратно и написал на ней еще несколько слов снизу.

— Теперь понимаете? — спросил он, снова передавая подчиненному лист через стол.

Установилось напряженное молчание — на то время, пока сержант медленно постигал значение того, что только что написал Маллет. Наконец лицо его прояснилось, и он разразился хохотом.

— О господи! — воскликнул Франт. — Как же мы раньше до этого не додумались? Это все объясняет!

— Все? — задумчиво проговорил Маллет. — Не уверен. Убийство — да. Это в конечном счете основной вопрос. Но меня до сих пор беспокоят вот эти люди. Его карандаш снова и снова вонзался в страницу. — Каким образом они вписываются в эту историю? Я не удовлетворюсь, пока не узнаю. А теперь будьте так любезны, отправьте кого-нибудь за сандвичами для меня — с говядиной и чтобы горчицы побольше. Еще предстоит многое обсудить, и мне очень не хотелось бы умереть от голода в момент успеха.

Франт пошел к двери, но потом повернулся и вновь взял в руки листок бумаги.

— На тот случай, если вы не доживете до моего возвращения, — заявил он, убирая его в карман, — я хотел бы сохранить это в качестве сувенира.

Маллет с улыбкой откинулся в кресле.

— Последняя воля Джона Маллета, — пробормотал он.

К тому времени, когда звук шагов Франта затих в коридоре, он уже крепко спал.

Глава 20 ЛОРД БЕРНАРД ВСПОМИНАЕТ

Вторник, 24 ноября

— Я не уверен, что его светлость может сейчас вас принять, сэр, — с сомнением проговорил дворецкий. — Это что-то очень важное?

— Да, — ответил Маллет. — Это очень важно. Просто скажите ему, что с ним хочет увидеться инспектор Скотленд-Ярда, хорошо? Я не задержу его больше чем на несколько минут.

Было четверть одиннадцатого утра. «Висконти-сфорца», ожидавшая воли своего хозяина у дверей элегантного маленького домика лорда Бернарда Гейвстона на Хартфорд-стрит, служила неоспоримым подтверждением того, что тот еще не уехал. Но дворецкий, похоже, все еще проявлял нерешительность.

— Если вы подождете минуту, я узнаю, — строго сказал он.

Дворецкий неохотно впустил Маллета в прохожую и исчез в глубине дома. Но после очень недолгого отсутствия вернулся и с покорно-неодобрительным видом произнес:

— Проходите сюда, пожалуйста.

Маллет проследовал за ним вверх по лестнице и был препровожден в маленькую квадратную комнатку.

— Вот этот джентльмен, ваша светлость, — представил его дворецкий.

Лорд Бернард завтракал. Он бодро улыбнулся своему гостю и попросил дворецкого:

— Принесите чашечку для мистера Маллета и еще кофе.

Инспектор возразил, исполненный сознанием правоты рано встающего человека, что он позавтракал несколько часов назад. Лорд Бернард парировал с неопровержимой логикой, что по этой причине тем более необходимо подкрепиться еще раз в разгар утра, и заявил, отметив, к величайшему смущению дворецкого, что в настоящий момент вся его чудовищно переплачиваемая и недозагруженная работой домашняя прислуга предается оргии, известной как «легкий завтрак в одиннадцать часов», уж если они имеют на это право, то что же говорить о загруженном делами детективе? Этот довод, в сочетании с дивным ароматом кофе, достигавшим его носа с накрытого для завтрака стола, оказался слишком уж веским для Маллета, и он капитулировал.

— Странная вещь, — сказал его светлость, когда подали кофе, — хотя меня вообще-то считают не слишком гостеприимным человеком, но всякий раз, когда я с вами встречаюсь, я вроде как заставляю вас есть и пить против вашей воли. В прошлый раз, помнится, это был обед.

— Это был очень хороший обед, — с благодарностью отозвался инспектор.

— Неплохой. Так, дайте-ка вспомнить, нам подали бутылочку vin blanc [15]и говяжью вырезку — несколько пережаренную, вам не кажется? А вот десерт я сейчас не могу припомнить.

— В любом случае, — сказал Маллет, — я чрезвычайно рад обнаружить, что у вас настолько хорошая память, потому что пришел сюда, как раз чтобы напрячь вашу память по поводу одного предмета.

Лорд Бернард покачал головой.

— О, не полагайтесь на нее, инспектор, — предупредил он. — Моя память хороша не всегда. Как и любой другой человек, я помню те вещи, которыми мне случилось заинтересоваться, только и всего. Боюсь, при той довольно праздной и никчемной жизни, которую я веду, яства и марки вин занимают довольно важное место в моей голове. Ваша же, как мне представляется, полна подробностей ваших дел. Рискну предположить, что вы склонны проявлять изрядную забывчивость во всем, что выходит за их рамки, если вы, конечно, не супермен — каким, как я полагаю, следует быть детективу. Я знаю музыкантов, которые безнадежно рассеяны в том, что касается обычных вещей, но способны носить в голове партитуры полудюжины симфоний. Это форма специализации.

Пока лорд Бернард говорил, Маллет слушал его лишь вполуха. А тем временем взгляд его скользил по просторной, полной воздуха и восхитительно обставленной комнате. Нечто замеченное им, когда он сюда входил, затронуло струны его памяти — нечто связанное как раз с делом, которым инспектор сейчас занимался. Что это было? Вскоре Маллет это нашел. Это был маленький, блестяще выполненный маслом рисунок женской головы, висевший над каминной полкой. Ему уже доводилось прежде видеть это лицо. И хотя женщина на портрете была моложе по меньшей мере на несколько лет оригинала, с которым он встречался, инспектор без труда ее узнал. Это была миссис Баллантайн. Маллет как раз установил этот факт, к своему удовлетворению, когда небольшая речь лорда Бернарда подошла к концу.

— Именно так, — сказал он. — Память у всех устроена по-разному, и никогда нельзя сказать заранее, что снова приведет ее в действие. Я пришел спросить вас кое о чем сказанном вами за тем обедом и кое о чем, что вы сказали бы дальше, если бы вас не перебили.

Лорд Бернард устремил на него пытливый взгляд.

— Вы должны играть со мной честно, инспектор, — предупредил он. — Прежде чем мы двинемся дальше, скажите мне, не затрагивает ли это каким-либо образом моего брата? Потому что, если так…

— Могу пообещать вам, — ответил Маллет, — что ничто из рассказанного вами не будет инкриминировано вашему брату. Я даже могу пойти еще дальше и принести вам мои заверения в том, что я совершенно убежден — лорд Генри никоим образом не связан с этим преступлением.

— Очень хорошо. Тогда приступайте.

— Закончив тогда обедать, мы заговорили о Баллантайне. Вы сказали, что всегда ему не доверяли, главным образом из-за его одежды. Помнится, упомянули о том, что он всегда производил на вас впечатление человека, одетого для светского раута. Потом, в частности, заговорили о том, как в последний раз виделись с ним в его загородном особняке, куда ездили вместе с лордом Генри, помочь его сотрудникам поставить пьесу. Я воспроизвожу по памяти, но такова была общая направленность нашего разговора.

— А вот вас, Маллет, память редко поводит, не так ли? — с улыбкой проговорил лорд Бернард. — Поздравляю вас. Однако боюсь, я вас перебил. Пожалуйста, продолжайте. Так что я сказал дальше?

— В этом-то все и дело. Вы собирались что-то сказать и дошли до слов: «Это напоминает мне…» Но тут вас перебили. Теперь у меня есть основания думать, что, если вы сообщите мне, что вы собирались сказать, это поможет установить, кто убил Баллантайна.

— Позволю себе заметить, что это звучит крайне неправдоподобно, прокомментировал лорд Бернард.

— И тем не менее это правда, и я должен попросить вашу светлость поверить мне на слово.

— Очевидно, придется. Вы знаете свое дело, а я нет. Ну что же, сделаю все, что в моих силах. Давайте снова пробежимся по моему тексту, посмотрим, смогу ли я вспомнить свою реплику.

Маллет повторил слова.

— Это напоминает мне… это напоминает мне… это напоминает мне…бормотал лорд Бернард себе под нос. — Нет, мне очень жаль, инспектор, но недосказанная мысль не возвращается. Видите ли, по сути дела, я вообще не помню того вечера. Смутно помню, что использовал слова, которые вы упомянули, но только потому, что вы снова вложили их в мою память, и они засели там, изолированные, так сказать, стерильные, абсолютно вырванные из контекста. Просто ломать себе голову, пытаясь вспомнить, — бесполезно. Если бы только я мог снова проникнуться настроением того вечера, почувствовать то же, что чувствовал тогда, возможно, слова начали бы вынашиваться в моем мозгу и оформились бы в то, что было подавлено в зародыше в прошлый четверг вечером. Хотя, бог знает, инспектор, — добавил он, — пригодится ли это вам, когда всплывет?!

— Вы думаете, что у вас это получится? — спросил Маллет.

Память — занятная штука, — философски заметил лорд Бернард. — Порой что-то вспоминать помогает, если вы перестаете концентрироваться непосредственно на самом предмете и переключаете свое внимание на что-то еще, не на совершенно иное, но чуть в сторону, если вы понимаете, что я имею в виду. Не хочу напрасно тратить ваше время, но, если бы я начал обсуждать историю с Баллантайном в общем плане, это, возможно, помогло бы достижению вашей цели и позабавило бы меня. Вы не возражаете?

— Нисколько.

— Вот и замечательно. Вы в последнее время открыли что-то новое в этом деле?

Маллет задумался на какой-то момент. Потом встал и прошел через комнату, чтобы поближе рассмотреть картину. И тут впервые увидел, что на рамке есть надпись, строки незнакомого ему стихотворения. Он прочитал:

Кто хочет покорить ее, обязан знать:
Во всем он должен этой деве быть под стать.
Но даже будь он славен и умен
И до безумия в красавицу влюблен,
Ей нужно больше, а иначе все напрасно.

Инспектор прочитал это дважды, прежде чем устремиться в атаку.

— Да, — сказал он наконец. — Я обнаружил кое-что интересное после того, как зашел в эту комнату.

Лорд Бернард смотрел на него с выражением приятного удивления на лице.

— Поздравляю вас! — сказал он. — Да, картина, безусловно, представляет интерес, хотя, если быть откровенным, я не ожидал, что вы это распознаете. Это одна из лучших работ Жюля Ройона. Он прославился бы, если бы прожил подольше. Лично я не думаю, что во Франции был лучший живописец после смерти Ренуара. Если желаете, могу показать вам его акварели — тоже маленькие шедевры.

Маллет покачал головой:

— Меня интересует не живопись, только лишь объект.

— Объект? А! Так, значит, вы ее узнали?

— Узнал. И сдается мне, что ваш интерес к Баллантайну был, возможно, гораздо пристальнее, чем явствовало из ваших слов во время нашего разговора в Брайтоне тем вечером.

Лорд Бернард рассмеялся.

— Боюсь, что вы двинулись не в ту степь, — сообщил он. — Да, верно, это портрет Мэри Баллантайн. Но вы сами видите, что он сделан несколько лет назад. По сути дела, я не видел ее с тех пор, как она вышла замуж или даже еще дольше. Нет, если вы ищете ревнивого любовника, чтобы повесить на него убийство, боюсь, вам придется поискать где-то еще. Картина находится здесь лишь в качестве произведения искусства.

— А надпись? — спросил Маллет.

— Ах, надпись! Но это как раз подтверждает правоту моих слов! Когда я говорю вам, инспектор, что это был ее собственный выбор! Я заказал портрет Ройону, потому что был — не вдаваясь в подробности — влюблен в нее или настолько близок к влюбленности, что это практически одно и то же. Она вставила портрет в раму и прислала мне вот с этими строками внизу. Я никогда больше не имел с ней никаких дел. — Лорд Бернард большими шагами пересек комнату, и, стоя перед картиной, негромко продекламировал строки стихотворения самому себе. Потом продолжил: — Они прекрасны, правда? Да, и очень уместны, если адресованы отчаявшимся любовником своей возлюбленной. Но когда женщина пишет их о себе — когда она возносит себя на такого рода пьедестал, — нет уж, увольте! «Если только он не предложит более того, что она требует…» — Нет, ну надо же! Какое право имеет женщина, любая, требовать такого отношения со стороны мужчины? Это вина поэтов, как я полагаю, которые вбивают такие нелепые мысли в головы женщин, так что они спекулируют на своей женственности, но как женщина, наделенная здравым смыслом… — Он резко остановился в разгар своей тирады, и его выражение лица тут же изменилось. — Женщина! — воскликнул Бернард. — В Брайтоне была женщина, не так ли? Девушка, которая выглядела счастливой? Инспектор, вы так и не сказали мне, что именно прервало меня на полуслове в тот вечер? Вы не помните?

— Прекрасно помню, — ответил Маллет. — Вас перебил ваш брат, который заметил хорошенькую девушку на танцплощадке под нами.

— Так почему же вы не упомянули об этом сразу? Ведь тут-то как раз собака и зарыта, — заявил лорд Бернард с нарастающим волнением. — Теперь я все вижу. Мы находились на балконе, наблюдали за несметным числом престарелых дам и их наемных партнеров, когда вдруг появилась она. Теперь все ясно как божий день!

— Значит, вы вспомнили? — нетерпеливо поинтересовался Маллет.

Лорд Бернард снова вернулся к столу для завтрака и расставил стулья.

— Вы когда-нибудь воссоздавали картину преступления в Скотленд-Ярде?спросил он. — Думаю, сейчас, если мы воссоздадим картину нашего обеда, то все, что было тогда у меня в голове, должно снова там возникнуть. Не могу обещать, но по всем правилам это должно произойти. Так, дайте-ка вспомнить, вы находились посредине, не так ли? Я был вон там, а мой брат — по левую сторону. Этот стул будет его замещать. Вам придется совмещать две роли, если не вы возражаете. Не желаете сигару, для полноты иллюзии? Нет? Очень хорошо. Нам нужно представить себе, что мы находимся в отеле «Ривьера», и балкон заканчивается примерно там, где проходит край ковра. Все верно?

— Абсолютно.

— Хорошо. А теперь просто подскажите мне, с чего начать, и посмотрим, что из этого выйдет. Начинайте!

— Я всегда не доверял Баллантайну, — повторил слова Бернарда Маллет. Трудно сказать почему…

— Но я думаю, в основном дело было в его одежде! — подхватил лорд Бернард.

— А при чем тут его одежда?

— Одежда Баллантайна выдавала в его характере нечто такое, что мне не нравилось.

— Ну уж миллионер-то может носить что ему вздумается?

— Да, но он всегда был слишком хорошо одет. Или, скажем так, разодет. Он производил на меня впечатление человека, играющего какую-то роль.

Маллет по мере сил подделывался под низкий голос лорда Генри.

— Ты не так уж часто с ним виделся, — возразил он.

— Нет, достаточно часто, особенно на скачках.

— Естественно, он разодевался на скачках, — продолжил Маллет-Гейвстон.

— Да, но это было не только на скачках. — Лорд Бернард заговорил быстрее и более оживленно: — Ты помнишь, как повез меня в его загородный особняк, на представление, которое давали его сотрудники? Он был похож черт знает на кого — или что-то в этом роде. И в связи с этим я вспомнил…

Его игра была настолько убедительна, что Маллета тоже увлекла роль, которую он играл.

— Бог ты мой! — проговорил он с воодушевлением. — Наконец-то там появилась одна хорошенькая!

Его рука, драматически простертая, показала не вниз, как следовало бы по правилам, а прямо на дверь впереди него. И, словно в ответ на магическое заклинание, дверь открылась, представив взору прозаические очертания дворецкого.

Последний принадлежал к людям посольского склада, достоинство которых не так-то легко поколебать. Лишь слегка приподнятые брови свидетельствовали о том, что в ситуации, с которой он столкнулся, есть что-то необычное. И когда дворецкий заговорил, его голос прозвучал ровно и спокойно:

— Вашей светлости еще потребуется машина?

— Ах, ступайте, Уотерз! Ступайте же! — взревел хозяин, после чего на него напал приступ смеха.

Маллет, со своей стороны, почувствовал себя в весьма глупом положении. Его выставили на посмешище, и он испытывал очень сильные сомнения по поводу того, что это послужило какой-то благой цели. Тем временем лорд Бернард, все еще посмеиваясь, оттолкнул назад свое кресло и встал на ноги.

— Сеанс окончен! — объявил он.

У Маллета упало сердце.

— Значит, вы так и не смогли вспомнить? — спросил он.

— Наоборот, я вспомнил все. И то, что вспомнил, это такой совершенно не относящийся к делу пустяк, что я могу лишь извиниться за то, что заставил вас зря потратить время.

— Об этом лучше судить мне, — парировал инспектор. — Так что же это было?

— Просто-напросто я собирался сказать вот что: «В связи с этим я вспомнил, что незабвенный Баллантайн остался должен мне деньги за этот свой драмкружок».

— Каким образом?

— За костюмы, парики и прочее. Когда я руководил постановкой, то заказал все это, а он должен был оплатить их потом, когда придет счет. Баллантайн не сделал этого к тому времени, когда его убили, и теперь поставщики париков и костюмов ополчились на меня.

— Полагаю, вы вполне могли бы переложить материальную ответственность на членов драмкружка, — предположил Маллет.

— Да, но как можно просить этих бедолаг, чтобы они заплатили? Они и так лишились своей работы. Нет, я не против того, чтобы заплатить. Я против того, что с меня пытаются содрать деньги за то, чего я не заказывал, за то, что вообще не использовалось в пьесе, и, более того, самую дорогую вещь из всего перечня. Это не такая уж большая сумма, но я возражаю против этого из принципа.

— О какой фирме идет речь?

— «Брэдуорти» — думаю, вам знакомо это название. Они находятся где-то неподалеку от «Друри-Лейн» [16]. Если вас это интересует, я поищу счет и покажу вам, из-за чего весь этот сыр-бор.

— Не стоит себя утруждать, — отказался Маллет. — Я могу вам сказать. Фирма «Брэдуорти» донимает вас из-за каштановой бороды и подбитого костюма, поставленных ими в «Лондон энд империал эстейтс ЛТД» где-то между августом и октябрем прошлого года.

Лорд Бернард посмотрел на него в изумлении.

— Вы совершенно правы, — кивнул он. — Но как, скажите на милость, вы догадались? Это выше моего понимания. Нет, не рассказывайте! Я предпочитаю оставаться в восхищенном неведении, преклоняясь перед тем, чего я пока не в состоянии постичь, как прекрасно сказал Берк о британской конституции. Я неделями буду кормиться этой историей. — Он горячо пожал руку инспектора. — До свидания, Маллет, и спасибо вам за увлекательнейшее утро. Вот только хотел бы, чтобы вы сказали мне всего одну вещь.

— Какую именно?

— Следует ли мне оплатить счет от «Брэдуорти» или нет? А то у меня совесть неспокойна.

— Я должен оставить это адвокатам вашей светлости, — проговорил Маллет и попрощался.

Глава 21 У МИССИС БРЭДУОРТИ

Вторник, 24 ноября

Старая миссис Брэдуорти была известна всему театральному Лондону. Эту источающую радушие полную женщину, вечно одетую в черный шелк, знали все актеры и актрисы, ибо каждый из них хоть раз, но бывал в ее магазинчике за углом на Друри-Лейн. Это было полутемное помещение, так как свет из витрин почти полностью загораживали ряды вешалок со сценическими доспехами. Маллет бывал там пару раз — хотя интерес детектива к гриму и бутафорским костюмам совсем не так велик, как это часто считают, — и он никогда не переставал изумляться тому, что столь небольшой магазин вмещал в себя такой огромный запас костюмов, париков и сценического реквизита, без которых не могли рассчитывать на успех ни один любительский драмкружок, ни одно карнавальное шествие или бал-маскарад. Удивляло его и другое, что хозяйка, приноровившаяся к мраку, в котором она жила, способна в нем ориентироваться. Неосторожный посетитель, блуждающий в пыльных закоулках этого магазина, мог считать, что ему крупно повезло, если он не переломал ноги о тот или иной «реквизит», лежащий на полу, и не набил шишки о какую-нибудь маску для пантомимы, свисающую сверху. Но миссис Брэдуорти, ведомая каким-то своим инстинктом, сразу же попадала в самый затхлый угол своего заведения и с первой попытки приносила оттуда именно то, что требовалось клиенту с самой необузданной фантазией. Эта женщина так долго прожила в сценической атмосфере, что и она сама, и все, что ее окружало, казалось чуточку нереальным. Продавцы в ее магазине скорее походили на статистов, чем на обычных людей. Однако цены всегда были жестко привязаны к реальной жизни, и Маллет знал — с ними тут не шутят. Нельзя преуспеть в торговле — даже когда это торговля театральным реквизитом — без цепкой деловой хватки.

Он застал старушку сидевшей за прилавком, занятой, как обычно, своими бесконечными подсчетами. Она с удовольствием поприветствовала его.

— А, мистер Маллет, какой приятный сюрприз! Чем могу вам помочь сегодня?

— Я пришел по поводу счета лорда Бернарда Гейвстона, — начал инспектор.

— Ох уж этот лорд Бернард! — Старушка тут же поняла, о чем он ведет речь. — Почему он не может заплатить, хотела бы я знать? Не пристало это джентльмену, не говоря уже о лорде, так долго не отдавать мне деньги.

— Не позволите ли вы мне взглянуть на его счет, — спросил инспектор, дипломатично избегая вставать на чью-либо сторону в этом конфликте. — Там есть один пункт, который меня немного интересует.

С удивительной для ее возраста проворностью старушка тут же достала с полки позади нее тяжеленный гроссбух и быстро отыскала нужное место.

— Вот, — показала она, придвигая гроссбух к инспектору. — Вы можете прочесть все это здесь или, может, вам нужно электрическое освещение? Я включу, если хотите, но…

— Нет, нет, я прекрасно вижу, — солгал Маллет. Скупость миссис Брэдуорти была общеизвестна, и он знал, что она никогда не простит его, если он проявит расточительство в вопросе электроэнергии. Напрягая глаза над страницей, он нашел искомый пункт. — Вот то, о чем я спрашивал, — сказал он. Подбитый костюм и борода.

Миссис Брэдуорти с грустью покачала головой и зацокала языком.

— Ц-ц-ц! Самая дорогая вещь из всего списка! Купленная, а не взятая напрокат, как все остальное, — вы видите, мистер Маллет. Так дела не делаются — ни в коем случае нельзя было отпускать неоплаченный товар, но так уж вышло. Это станет для нас уроком — вот все, что я могу сказать.

— Я вижу, эта покупка датирована несколькими днями позже, чем другие, заметил Маллет.

— Да, действительно. Эту вещь заказали особо, после того как все остальное уже было отправлено. Я особенно ее запомнила. Все было в страшной спешке. И чтобы после такого еще и уклоняться от оплаты! Да это ведь просто преступно, правда?

— Вы сами принимали этот заказ?

— Да, конечно. По телефону. Отвратительное новшество, скажу я вам, и такое дорогое к тому же, вы не поверите.

— Но кто именно сделал заказ?

— Лорд Бернард. Во всяком случае, я так полагаю. Я, разумеется, не обратила особого внимания. Но он просил за писать это на счет лорда Бернарда так же ясно, как я вам сейчас это говорю.

— И это было доставлено… кому?

— Это вообще не было доставлено. Это забрали в тот же вечер.

Маллету едва удавалось сдерживать свое нетерпение.

— Кто забрал? — спросил он.

Миссис Брэдуорти покачала головой.

— Я знаю только, что это произошло очень поздно, — ответила она. — Уже после того, как я ушла домой. Я это хорошо помню, потому что сама заворачивала заказ перед тем, как уйти. Этим девицам ничего нельзя доверить — все приходится делать самой. Но теперь, когда вы спросили, кто именно отдавал заказ из рук в руки, так сказать… Амелия!

Высокая, нескладная, близорукая женщина неопределенного возраста возникла из полутемных недр магазина на ее зов.

— Амелия, дорогая, этот подбитый костюм лорда Бернарда… Вы были в магазине, когда его забирали?

— Нет, миссис Брэдуорти. Его забрали очень поздно, уже после того, как я ушла. Я знаю это, потому что Том жаловался мне на следующий день, что он никак не мог закрыть магазин, все ждал этого джентльмена. Том говорил мне, что он зашел через пять минут после того, как настало время закрываться.

— Значит, это Том отдал сверток? — попытался уточнить Маллет.

— Да, верно, — проговорила миссис Брэдуорти каким-то особенным тоном скорбного удовлетворения. — Наверняка это был старина Том.

— Да, это был Том, — подтвердила Амелия.

— Тогда, значит, Том может рассказать нам, кто именно забрал сверток!воскликнул Маллет.

Не успел он произнести эти слова, как почувствовал, что совершил богохульство. На лице миссис Брэдуорти появилось выражение страдальческого упрека, а Амелия выглядела так, будто вот-вот расплачется.

— Как, разве вы не слышали, мистер Маллет? — мягко спросила миссис Брэдуорти. — Бедный старина Том, он двадцать пять лет здесь проработал… А потом, не далее как на прошлой неделе… О, эти ужасные машины!

Надежды Маллета растаяли как дым.

— Так Том умер? — уныло проговорил он.

Миссис Брэдуорти кивнула. Амелия громко высморкалась и удалилась.

— Понятно. Всего доброго, миссис Брэдуорти, и спасибо вам.

— Но я все-таки хотела бы знать, оплатит лорд Бернард мой счет или нет? — поинтересовалась миссис Брэдуорти, поразительно быстро совладав со своими переживаниями.

Второй раз за тот день Маллет закончил беседу на вопросе, оставшемся без ответа. Он возвращался в Скотленд-Ярд, угнетенный отчетливым сознанием того, что улика, на которую он так твердо рассчитывал, подвела его, и теперь все придется начинать заново.

Глава 22 АРЕСТ

Среда, 25 ноября

Сержант Франт с головой ушел в работу и был совершенно счастлив. Он не давал телефону передохнуть от междугородных звонков и без конца сновал в кабинет Маллета со свежими сообщениями. Правда, инспектор мало обращал на них внимания. Все утро он просидел за своим письменным столом, склонившись над стопкой документов, просматривая заявления свидетелей, показания под присягой, данные в ходе дознания, и свои собственные докладные записки. И при этом отказался от предложенной Франтом помощи.

— Недостает связующего звена, — твердил Маллет, — а оно где-то здесь. Я должен сам его найти.

Съев в одиночестве свой ленч, он вернулся уже с более довольным видом. Сержант встретил его на лестнице.

— Я как раз иду… — начал он с победным видом.

— Вы можете мне сказать, — бесцеремонно перебил его инспектор, — где сейчас можно найти Крэбтри?

— Да. Он нанялся на работу к оптовому торговцу фруктами на Ковент-Гарден [17].

— Спасибо. Так куда вы говорите направляетесь?

— На Боу-стрит [18].

— Тогда я пойду с вами.

В начале Боу-стрит Франт показал, где искать нужный фруктовый магазин, и они расстались. Когда Маллет на тротуаре возле магазина увидел Крэбтри, на его голове возвышались ящики с апельсинами. Крэбтри кисло посмотрел на инспектора, явно его узнав.

— Что на этот раз? — буркнул он.

— Всего один вопрос, — добродушно проговорил Маллет. — Вам не обязательно прерывать вашу работу, чтобы на него ответить.

Тогда отойдите с дороги! И Крэбтри двинулся со своей ношей к стоявшему в некотором удалении фургону.

Маллет подстроился под его шаг, как будто разговор при таких обстоятельствах был самой обычной вещью на свете.

— Вспомните, — попросил он, — работая у мистера Джеймса, вы когда-нибудь видели его с зонтиком?

— Нет!

Ящики с апельсинами с грохотом встали в фургон, словно в подтверждение сказанного.

— Ага, так я и думал. Просто хотел убедиться. Всего хорошего!

Крэбтри почесал голову, теперь освободившуюся от ящиков с апельсинами, и громко произнес несколько непечатных выражений, из которых его друзья абсолютно правильно поняли, что он не на шутку удивлен.

А Маллет тем временем со всех ног спешил на Брамстонз-Инн — к единственному из концернов Баллантайна, расположенному отдельно за пределами конторы «Двенадцати апостолов». По прямой это было не очень далеко от Ковент-Гарден. Для многих пеших лондонцев это была, как правило, скучная и утомительная прогулка, сопровождающаяся исследованием тупиков и тщетными призывами к прохожим показать дорогу, которые неизменно оказываются «не местными». Но инспектору ничто не доставляло такого удовольствия, как пробираться вооруженным надежными знаниями через Лондон. Его книга «Сорок два пеших маршрута из Олд-Бейли в Скотленд-Ярд» считалась малой классикой в полицейской литературе, так что он преодолел это расстояние достаточно быстро. Его путь пролегал по Кингнз-уэй, через такие приятные места, как Линкольнз-Инн-Филдз, Олд-сквер на Чансери-Лейн, и под аркой, над которой, как говорят, Бен Джонсон трудился в качестве каменщика. Потом он попал в переплетение узких улочек, расположенных между Флит-стрит и Холборном. В этом районе находились огромные типографии, поэтому его извилистые пути были запружены газетными фургонами и подводами. Он шел мимо спрятанных в дальних уголках застенчивых маленьких шашлычных, облюбованных журналистами, мимо домов, где история творилась, а не только писалась, мимо безусловно последних в Центральном Лондоне садоводческих домиков. Где-то к востоку от Феттер-Лейн инспектор резко свернул в проулок справа, юркнул под нос запряженной в повозку лошади в складских воротах, направил двух заблудившихся американцев на Каф-сквер, потом повернул налево в переулок, который казался не более чем щелью в стене, снова взял вправо и, наконец, оказался перед небольшим рядом домов начала георгианской эпохи на Брамстонз-Инн. Топографы и историки не в состоянии сказать наверняка, существует ли какая-то доподлинная связь между иннами и тем сэром Джоном Брамстоном, который был главным судьей при Карле I. На заре своей жизни они являлись, как говорят некоторые, «Канцлерскими иннами» [19]— бедными родственниками состоятельных и процветающих «Судебных иннов» [20]. Но главное здание и часовня здесь были давным-давно снесены, а если в сумрачных залах и на обветшалых лестницах еще и сохранялся аромат юриспруденции, то лишь благодаря двум адвокатским конторам с не слишком хорошей репутацией. Теперь тут находились в основном какие-то малопонятные благотворительные общества, мелкие профессиональные объединения и сомнительные фирмы, такие, как этот «Англо-голландский каучуковый и общеторговый синдикат», куда и направлялся Маллет.

На дверях одного из четырех домов в этом ряду все еще было различимо его название, выведенное черной краской на грязно-желтом фоне. Конторы помещались на четвертом этаже. Из пыльных окон было вывешено объявление, гласившее: «Эти замечательные помещения сдаются в аренду. Обращайтесь к смотрителю».

Инспектор постучал. На его стук явился плохо выбритый человек с красными подозрительными глазами и одетый в какую-то рвань.

— Полиция? — недовольно пробурчал он, когда инспектор объяснил, что ему требуется. — К нам уже приходили. Ничего не нашли.

— И все-таки я хотел бы посмотреть, если вы не возражаете, — возразил Маллет.

Они вместе поднялись по лестнице и вошли в опустевшую контору. Она состояла всего из двух комнат, без мебели, не считая пары письменных столов и сейфа, дверца которого была распахнута, открывая взорам пустоту. Маллет быстро обошел помещения, его шаги гулко стучали на полу, не покрытому ковром, в то время как смотритель наблюдал за ним, стоя у двери. В дальнем углу второй комнаты находилось окно, выходившее на задний двор. Он распахнул его и спросил:

— Что это?

— Пожарный выход, — отозвался смотритель. — Они оборудовали его, люди из «Англо-голландца», вскоре после того, как сняли это помещение.

Инспектор высунулся из окна и уставился на узкую железную лестницу. Окно было расположено под таким углом, что за ним никак не могли подглядывать окрестные жители. Стена дома, стоявшего рядом, возвышалась защитным экраном, надежно загораживавшим его от посторонних глаз. Стена здания, расположенного напротив, была глухая. Маллет задумался. Внизу должен был находиться Блэк-Дог-Корт, а оттуда, как он знал, переулок вел на Флит-стрит. Это был хитро придуманный задний выход — или вход. Он удовлетворенно кивнул и выпрямился.

— Вы увидели все, что хотели? — спросил человек за его спиной.

— Я увидел все, что можно увидеть отсюда, — отозвался Маллет, — но есть еще одна вещь, сейчас здесь отсутствующая, на которую я тоже хочу посмотреть. Вы не покажете ее мне?

— А что это?

— Зонтик.

— О чем вы говорите? Какой еще зонтик?

— Зонтик, который здесь оставил арендатор, когда в последний раз покидал это место.

Смотритель внезапно стал разговорчивым.

— Не знаю я ничего ни про какой зонтик! — выкрикнул он. — Честно не знаю! Не понимаю я, к чему вы клоните, начальник! Я здесь сызмальства живу, вот уже тридцать лет, и никогда в глаза не видел никакого зонтика! Спросите у любого, кто живет по соседству, они вам расскажут, что я за человек…

Тем временем Маллет крепко, но деликатно взял его под руку и увлек вниз по лестнице.

— Зонтик, — вкрадчиво нашептывал он в паузах между протестами смотрителя, которые вскоре сменились хныканьем. — Чудесный шелковый зонтик. Наверняка с широкой золотой ручкой. И инициалами. Или, возможно, даже с именем и адресом. Да, наверняка с именем и адресом. Где же он?

Наконец они добрались до нижней площадки. Судорожно дернувшись, смотритель вырвался из рук инспектора и исчез в своем сумрачном обиталище под лестницей. Раздались звуки опрокидывающихся от суетливых движений стульев, поворачивающегося в замке ключа, открывающейся и закрывающейся дверцы шкафа. Потом бледный от страха смотритель вернулся и сильно дрожащей рукой протянул детективу зонтик, в точности соответствующий описанию.

— Благодарю вас, — холодно проговорил Маллет. — Это то, что я имел в виду. — Он осмотрел золотую ленточку, украшавшую ручку. — Ну вот, полные имя и адрес. Как я и думал. Так-так!

— Я не собирался оставлять его у себя, начальник, — твердил смотритель.

— Нет?

— Нет. Понимаете, дело было так. «Англо-голландец» не появлялся — день, два, три, может, больше, вот я и подумал, что надо бы мне сходить наверх, посмотреть, все ли вещи целы, понимаете? И нашел там этот зонтик — вроде как отложенный, за дверью. Я не посмотрел на имя на ручке и все такое, просто подумал, что надо бы подержать его у себя до тех пор, пока хозяин его снова не объявится. Потом приходила полиция и все такое. Я снова глянул на зонтик и, когда увидал, чей он, струхнул. Просто не знал, что с ним делать. Я даже словом не смел обмолвиться о том, что эта штука у меня. — Смотритель беспокойно вгляделся в глаза Маллета, пытаясь угадать, верит ли тот ему. Я… я клянусь, я никогда не делал ничего плохого, начальник, вот только то, что я вам сейчас рассказал, и это все.

Маллет резко его оборвал:

— Достаточно!

История могла быть правдива, а могла быть и выдумана от начала до конца. У него было достаточно опыта, подсказывавшего, что представители определенных классов испытывают страх ко всему, что связано с полицией, и, как правило, ей не доверяют. Но теперь, когда он добыл основное вещественное доказательство, уже не имело никакого значения, лжет ли этот человек или говорит правду.

— Вы говорите про «Англо-голландца» так, будто это был один человек, сказал он. — Значит, только один человек пользовался этими помещениями?

— Сначала, когда они только въезжали, их было не то двое, не то трое. Приходили и уходили. А после остался лишь один. Имени его я так и не узнал вот почему и называл его «Англо-голландец».

— Он приходил регулярно?

— Нет, далеко не каждый день. А иногда приходил утром, в десять часов или около этого, и уходил вечером. Я даже никогда не видел, чтобы он уходил на обед. Я еще все удивлялся: а чем он тут весь день занимается в одиночку? Посетителей у него никогда не было.

Маллет достал из кармана фотографию.

— Он выглядел примерно так?

Смотритель с сомнением вглядывался в нее.

— Я немного близорук, — признался он. — Поэтому не поклялся бы под присягой, что это тот самый человек.

— Но похож?

— Ну да, похож. Можно сказать, человек такого же типа. Но бесполезно просить, чтобы я под присягой…

— А я и не прошу, — бросил Маллет и зашагал прочь.

Несмотря на резкость произнесенных им слов, сердце его пело. Потому что на фотографии, которую он показал смотрителю, был запечатлен Колин Джеймс, а зонтик у него под мышкой был зонтиком Лайонела Баллантайна.

Фрэнк Харпер бесцельно прохаживался по Флит-стрит. Выражение его лица, когда он шел в табачную лавку, было явно мрачнее, чем обычно бывает у счастливо помолвленного молодого человека. Покупая сигареты, он говорил себе, что многовато курит. Вот уже не в первый раз за последние несколько дней Харпер приходил к этой мысли, но дело все равно всегда заканчивалось тем, что он отправлялся куда-нибудь и покупал очередную пачку. Потому что, что бы ни подсказывал ему здравый смысл, в конечном счете последнее слово за собой оставляли взвинченные нервы, которые и гнали его искать облегчения. Хотя он отлично знал, что облегчение будет лишь временным, и это будет продолжаться до тех пор, пока не устранится основная причина беспокойства. А эта причина лежала у него в кармане, лежала вот уже два дня — письмо от любимой девушки, настойчиво задававшей ему вопрос, на который он не мог ответить. Утром к этому письму прибавилось другое, с упреком за то, что он ей не пишет. И Харпер знал, что вскоре придет третье, и, возможно, оно будет чуточку резче, чем предыдущие. Теперь он, которого еще совсем недавно вознесло на вершину счастья, видел самого себя бредущим вниз по длинному склону навстречу неминуемой размолвке, даже разрыву. Наверное, она напишет: «Если ты не желаешь мне рассказать, я не выйду за тебя замуж!» Неужели дойдет до этого? Харпер пожал плечами, закуривая сигарету. Ну что же, чему быть, тому не миновать! А пока с этим ничего нельзя поделать, кроме как курить без конца и горячо надеяться, что такого не произойдет. Если девушка не доверяет мужчине, с горечью подумал он, то… Но тут его перебила другая мысль: «А если этот мужчина сам себе не доверяет?»

Выходя из магазина, Харпер столкнулся на тротуаре с дородной фигурой. Он рассеянно пробормотал «Простите!» и пошел дальше. Но человек, которого Харпер задел, обернулся на звук его голоса и быстро пошел за ним.

— Мистер Харпер, не так ли? — окликнул он его.

Харпер оглянулся и пару мгновений бессмысленно смотрел на большого человека с изящным зонтиком в руке, обратившегося к нему. Потом на его лице отразилось узнавание.

— Ах да, конечно, вы инспектор Маллет… — проговорил он в своей несколько раздражавшей надменностью манере.

Маллет пытливо всматривался в глаза молодого человека. На какую-то долю секунды на его лице промелькнуло разочарование, будто ему не удалось обнаружить в нем то, что он там искал. Потом улыбка озарила его широкое лицо.

— Какая удача! — радушно воскликнул инспектор. — Вы — как раз тот человек, с которым я очень хотел увидеться.

— Думаю, вам известен мой адрес, на тот случай, если вы желаете меня о чем-то спросить, — холодно ответил его собеседник.

— Но ведь такого момента, как сейчас, больше не представится, правда?заметил Маллет, ничуть не смутившись. — Знаете, что я вам скажу — мне нужно быть в Скотленд-Ярде. Если вы ничем не заняты, почему бы нам вместе не проехаться туда на такси? Мы могли бы немного побеседовать по дороге.

Изящный зонтик взметнулся в воздухе, и такси остановилось у тротуара. Маллет распахнул дверцу для Харпера. Тот заколебался на какой-то момент, вскинул глаза на все еще улыбающееся лицо инспектора, потом отрывисто кивнул и залез в машину. Дверца закрылась, такси тронулось с места.

Молодой репортер из вечерней газеты случайно заметил, как они отъезжают.

— Видел? — сказал он приятелю. — Инспектор Маллет! Арестовал кого-то!

Но арестовывать в тот день предстояло сержанту Франту, а не инспектору. Его неустанные труды увенчались успехом. Начать с того, что они вызвали немалое оживление в тихом районе Йоркшира, не только в полиции, но и среди докторов, священников, сотрудников регистратуры и руководства психиатрической лечебницы. Расспросы, которыми мистер Элдерсон занимался без лишнего шума, неофициально, на сей раз были произведены в открытую, с дотошностью и удивительной быстротой. В то время, когда Маллет возвращался в Скотленд-Ярд, Франт уже поворачивал в полицейской машине на Маунт-стрит, везя в своем кармане имеющий решающее значение листок бумаги, подписанный главным полицейским судьей с Боу-стрит. Он прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как капитан Илз, с маленьким чемоданчиком в руке, появился в дверях дома, а затем сел в поджидавшее его такси. Такси медленно набрало скорость и с полицейской машиной в кильватере уехало прочь. Как и предвидел Франт, такси двинулось в северном направлении и через некоторое время притормозило у симпатичного, стоящего особняком домика в Сент-Джонз-Вуд. Сержант негромко скомандовал своему водителю, и полицейская машина, замедлив ход, проехала мимо такси, из которого в это время высаживался на тротуар пассажир. Свернув на боковую улочку, она тоже остановилась в ожидании дальнейших указаний, а сержант, выйдя из нее, отправился пешком назад. Его пульс чуть ускорился от непреодолимого охотничьего азарта.

Однако Илз, вместо того чтобы заплатить за такси, как он ожидал, пошел прямиком к парадному подъезду дома, оставив свой чемоданчик в ожидающей его машине. Франт счел наиболее благоразумным занять выжидательную позицию. Он позволил Илзу беспрепятственно войти в дом, прошел мимо него до угла, повернул и медленно вернулся обратно. Сержант не успел пройти далеко, когда Илз снова появился на крыльце. На ступеньках он повернулся и обратился к кому-то у него за спиной:

— Учтите, это в последний раз!

Франт мельком увидел Дюпина, стоявшего в дверях, разглядев лишь ничего не выражающую улыбку, с которой были встречены эти слова. Потом дверь закрылась.

К тому времени, когда Илз снова расположился на сиденье такси и отдал водителю распоряжение, сержант уже снова сидел в полицейской машине, и размеренное преследование началось заново.

На этот раз путь лежал на юг. Маленькая процессия из двух участников обогнула площадку для крикета стадиона «Лордз», проследовала по Риджентс-парк-роуд, пересекла Марилебон-роуд и далее двинулась по Бейкер-стрит и через Оксфорд-стрит к Уэст-Энду. Погоня завершилась неподалеку от Пикадилли, у головного офиса авиалиний до континента. Там Франт похлопал Илза по плечу, когда тот собирался забраться в автобус, направлявшийся к Кройдонскому аэродрому, и прошептал ему на ухо несколько слов, которые побудили его отказаться от намерения лететь в тот день.

Илз, немного бледный, но прекрасно владеющий собой, залез в полицейскую машину, пожимая худыми плечами.

— У вас есть ордер, как я полагаю? — спросил он Франта, когда они двинулись к Боу-стрит.

Франт зачитал ему ордер. Произведенный эффект был несколько странным.

— Двоеженство! — воскликнул арестованный. — О, бог ты мой! — И он громко рассмеялся, перекрывая шум уличного движения.

Остаток поездки прошел в тишине, но в кабинете для предъявления обвинений на Боу-стрит Илз заговорил снова.

— Как я полагаю, все это подстроил мелкий проходимец Дюпин? — спросил он.

— Мне не разрешено рассказывать вам, по каким каналам информация попадает в полицию, — осторожно ответил Франт.

— Потому что, если это он, я могу вам кое-что рассказать…

Сержант прервал его на полуслове и тут же зачитал ему его права. Илз, до некоторой степени впечатленный официальным языком, снова погрузился в молчание. Франт пристально наблюдал за ним.

— Думаю, я имею право сказать, — произнес он безразличным тоном, — что нас немного интересует поездка за границу, которую вы совершили в ночь на 13 ноября. Но, конечно, если вы предпочитаете ничего не говорить, вы имеете на это полное право…

Арестованный изменился в лице.

— Вот что, дайте-ка мне ручку и бумагу! — буркнул он. А как только получил желаемое, начал быстро писать, прерываясь время от времени лишь для того, чтобы вполголоса выругаться.

Глава 23 УСПЕХ

Среда, 25 ноября

Такси медленно пробиралось сквозь густой поток транспорта. Уже наступили предвечерние зимние сумерки, и уличные фонари, только что зажженные, отбрасывали неровный свет лишь на угол, в котором сидел Харпер. Маллет смотрел на него с любопытством. Поза молодого человека выдавала опытному глазу его напряженность, как будто он заставлял себя выглядеть непринужденно — не слишком успешно. Харпер достаточно вольготно запрокинул голову на спинку сиденья, развязно закинул ногу на ногу, но в то же время внимательный наблюдатель приметил бы в его теле какое-то оцепенение, свидетельствующее, что мышцы напряжены от усилия ничего не предпринимать, нервы протестуют против испытания, которому их подвергли. Тем не менее инспектор тщетно выискивал какие-то признаки острого испуга, который настолько явно вызвала их неожиданна? — встреча в Брайтоне. Тогда Харпер был напуган, почти охвачен ужасом, сейчас — обеспокоен, возможно, нервничал, но не более того. Здесь таилась загадка, которую Маллет вознамерился незамедлительно разгадать.

— В последний раз, когда я вас видел, — начал он, — вы, похоже, неплохо проводили время.

— Неплохо проводил время? — отозвался Харпер с явным удивлением. По-моему, было бы довольно странно так это называть.

— Не вижу в этом ничего странного, — ответил Маллет. — Именно так я и представляю себе хорошее времяпровождение в вашем возрасте, и большинство людей тоже.

— Очевидно, у людей бывают разные представления о хорошем времяпровождении. Лично я нахожу случившееся в высшей степени неприятным опытом, и, по-моему, еще в то время ясно дал это понять.

— Нет, черт возьми, не дали! — воскликнул Маллет, раздраженный столь нелепым отпирательством. — Если мне когда-то и доводилось видеть веселящуюся молодую пару…

— Ей-богу, инспектор, — перебил его Харпер, — .- по-моему, мы толкуем о разных вещах. Теперь до меня начинает доходить — вы упомянули о последнем разе, когда видели меня. Строго говоря, я понятия не имею, когда это было. Как детектив, вы можете, насколько я знаю, регулярно видеть людей, оставаясь для них незаметным. Я могу говорить лишь о том последнем разе, когда видел вас, а это было на дознании.

Такси проехало некоторое расстояние, прежде чем Маллет нашелся что ответить на это из ряда вон выходящее заявление.

— Так вы станете отрицать, что были в отеле «Ривьера», в Брайтоне, вечером после судебного расследования? — сурово спросил он.

— Конечно нет. С чего бы я стал это делать?

— А что вы видели меня там — в промежутке между двумя танцами — и, увидев меня, выказали все признаки удивления и испуга, и… — он выдержал паузу, для большей выразительности, — и виновности?

Поведение Харпера совершенно изменилось. Начисто отказавшись от своего настороженного и подозрительного поведения, теперь он наклонился вперед и заговорил с видом совершеннейшей искренности:

— Послушайте, сэр, я абсолютно не понимаю, к чему вы ведете. Да, я был в отеле в тот вечер. Танцевал. И получал от этого величайшее наслаждение. А что касается испуга или вины, то я никогда в своей жизни их не испытывал ни в меньшей степени. Вы говорите, что видели меня. Так вот, поверьте моему слову — я вас не видел. А теперь не будете ли вы так любезны рассказать мне, что все это значит?

— И все-таки вы видели меня, — настаивал Маллет. — Я стоял в нескольких ярдах от вас — по сути дела, прямо у вас за спиной.

— Что, конечно, объясняет, почему я вас не видел.

— Вы смотрелись в зеркало, чтобы завязать галстук-«бабочку». В тот момент вы и увидели меня, и взгляд у вас был, как я уже говорил, испуганный, виноватый.

— Смотрелся в зеркало, чтобы завязать галстук-«бабочку»?.. — Молодой человек задумался на какой-то момент. — Боже мой, так, значит, дело в этом?

— Ага, сейчас вы вспомнили?

— Конечно, вспомнил, но только не то, что видел вас. Конечно, я мог видеть, но ваше лицо не произвело на меня совершенно никакого впечатления.

— Тогда чего же было бояться?

— Я испугался, — сдержанно проговорил Харпер, — самого себя.

— Что?

— Я имею в виду, своего вида. Этот галстук-«бабочка». Разве вы не помните, инспектор, в тот день, когда мы нашли его там, на Дейлсфорд-Гарденз, я отпустил замечание по поводу его галстука: мол, какая это уродливая вещь и как он скверно завязан? Так вот, посмотрев на себя в зеркало, я испытал настоящее потрясение. Мой галстук выглядел точно так же. Это внезапно воскресило все в моей памяти — то ужасное распухшее лицо и его высунутый язык в уголке рта!

Маллет рассмеялся.

— Так вот почему у вас был такой испуганный вид! — Он хмыкнул. — Так-так! Я всегда говорил, что вы знаете об этом деле что-то такое, чего не знаем мы! От скольких хлопот вы могли нас избавить!

— Хлопот? Уж не хотите ли вы сказать, что эта история с галстуком представляла какую-то важность?

— Это едва ли не самая важная вещь во всем деле.

— Не понимаю. Пожалуйста, расскажите мне.

Маллет нисколько не возражал. Теперь это была мелочь. Он испытал облегчение, обнаружив, что этот симпатичный молодой парень свободен от подозрений, и успех развязал ему язык.

— Ваш галстук выглядел странно, — объяснил он, — потому, что кто-то другой перед этим пытался завязать его вам — и сделал это из рук вон плохо.

— Да, — подтвердил Харпер, слегка покраснев помимо своей воли.

— Галстук Баллантайна выглядел странно по той же самой причине.

— Но с чего этот кто-то стал бы завязывать ему галстук?

— По той же самой причине, по которой надел на него пиджак и брюки, чтобы сделать его похожим на Баллантайна.

— Вы имеете в виду, когда тот был уже мертв?

— Именно так.

— Тогда как, — спросил Харпер с нарастающим волнением, — как он выглядел до того, как его убили?

— Он был необычайно похож на полного джентльмена с бородой, который однажды пришел в вашу контору, чтобы снять дом с обстановкой в Южном Кенсингтоне.

— То есть вы имеете в виду, — произнес молодой человек чуть громче шепота, — что Джеймс был Баллантайном?

— Именно. Обстоятельство, которое окажется весьма некстати для многочисленных алиби, в остальном безупречных, — добавил Маллет.

Какое-то время оба молчали. За это время машина пересекла конец Трафальгарской площади и помчалась по Уайтхоллу.

— Ну конечно, — пробормотал наконец Харпер, — я всегда думал, что это не мог быть его галстук. Никто не может носить галстук такого цвета с этой одеждой. Интересно, почему он его поменял? — Молодой человек передернулся, а потом, казалось, внезапно очнулся от своих размышлений. — Я выйду здесь, если вы не возражаете, — сказал он. — То есть если вы не хотите…

— Ну что вы, конечно, — откликнулся инспектор. — Вы рассказали мне все, что я хотел знать, и это было очень интересно.

Он велел водителю остановиться, высадил Харпера и один поехал в Нью-Скотленд-Ярд. Маллет пребывал в благодушном настроении, открытым для общения и довольным собой. Погоня почти подошла к концу, и он собирался пожинать лавры за свое упорство и изобретательность. Ему не пришло в голову оглянуться на своего недавнего спутника.

Если бы он это сделал, то увидел бы, как тот какой-то момент постоял в нерешительности на тротуаре, а потом быстро пошел к будке телефона-автомата.

Маллет немедленно направился в свой кабинет. У дверей его нагнал Франт, в состоянии крайнего волнения. Инспектор жестом предложил ему войти.

— Ну что? — спросил он.

— Сегодня днем я арестовал Илза, — сообщил сержант.

— Да? И это все?

— И полчаса спустя Дюпина.

Маллет улыбнулся.

— Еще один двоеженец? — пошутил он.

Франт покачал головой:

— Вы, конечно, можете смеяться, сэр, но это обвинение в двоеженстве сработало как заклинание.

— Я в этом не сомневаюсь. Так в чем именно состоит преступление Дюпина?

— Торговля наркотиками.

— Ага! Так вот, значит, в чем заключалась его маленькая игра!

— Да. Он, очевидно, какое-то время импортировал их в довольно крупных размерах, а недавно нанял Илза в качестве курьера для поездок в Париж. Бедняга так нуждался в деньгах, что не мог отказаться, как он мне говорит, и ему очень прилично платили. Когда я арестовал его сегодня утром, он как раз отправлялся в очередную поездку — на этот раз самолетом.

— Нет, но каков несусветный наглец этот Дюпин! Прямо у нас под носом!

— Это было кое-чем большим, нежели просто наглость, — мягко возразил сержант. — Видите ли, ему нужно было раздобыть эту дрянь — он отчаянно в ней нуждался.

— Вы имеете в виду — для собственного пользования?

Франт кивнул:

— Он был в ужасном состоянии, когда его привели. Полицейскому доктору пришлось дать ему очень приличную дозу морфия, не то он свихнулся бы. Мне стало по-настоящему жаль этого мерзавца. Похоже на то, что он годами испытывал болезненное пристрастие к наркотикам, но после краха компании и смерти Баллантайна тревога и страх настолько расшатали его нервы, что он увеличил дозы, быстро израсходовал весь свой запас — и своих клиентов тоже. Вот почему он сегодня отправил Илза. Это очень полезный арест, и, если французская полиция нам подыграет, мы наверняка сумеем отловить всю банду по обе стороны Ла-Манша.

Маллет удовлетворенно потер руки.

— Достойное завершение дня, — промурлыкал он. — Думаю, мы оба заслужили по чашке чая.

— А теперь, — сказал Франт, когда они уселись за чай, — не соизволите ли вы рассказать мне, просто для моего личного сведения, что сделали вы и как именно вам удалось докопаться до сути?

— Чистые — или как это там называется? — логические построения, — гордо ответил инспектор. — Я подошел к этому следующим образом. Было, как вам известно, несколько человек, которые могли убить Баллантайна. Но из всех них единственным, кто приглянулся мне с самого начала, был Фэншоу. Если даже оставить в стороне вопрос о мотиве, он один, как мне казалось, слеплен из того теста, из которого обычно бывают слеплены убийцы. Нет, он ни в коем случае не убийца обычного сорта; наоборот, я бы причислил его к убийцам безусловно высшего порядка — с возвышенными устремлениями, утонченный и все прочее. Но тщеславный, Франт, тщеславный — или, если это слово слишком мелкое, гордый, как Люцифер. Человек того сорта, для которого, если он решит, что кого-то следует стереть с лица земли, сделать это — все равно что раздавить муху на оконном стекле. Это было мое первое соображение.

Потом я продолжил размышления над свидетельскими показаниями. И одна вещь тут же бросилась мне в глаза. Фэншоу отправился во Францию ночным пароходом в пятницу 13-го. То же, как мы выяснили, сделал Илз. Совпадение, вне всякого сомнения, но вполне возможное. Но ведь то же самое сделал и Колин Джеймс! А вот это уже показалось мне совершенно невозможным совпадением. Чтобы три человека, связанные с одним преступлением, независимо друг от друга решили отправиться на этом пароходе?! Мы знаем, знали с самого начала, что Джеймс — это кто-то другой в его обличье. Это было видно за версту. Чтобы эти три путешественника свелись к двум, невозможное для меня совпадение — к возможному, Джеймс должен был быть кем-то из двух других, в бутафорском костюме, либо Илзом, либо Фэншоу. Я вычеркнул Илза по известным вам причинам. Следовательно, Джеймсом был Фэншоу. В то же время мы знали на основании неопровержимых фактов, что Джеймс обитал на Дейлсфорд-Гарденз в то время, когда Фэншоу находился в тюремной камере в Мейдстоне. Соответственно, Джеймс не был Фэншоу. Два абсолютно логичных предположения, приводящих к противоположным результатам. Я оставил их на время и вернулся к рассмотрению того, что мы всегда рассматривали как суть проблемы — личность Джеймса.

Кого мне предстояло искать? Либо кого-то, кто исчез с концами примерно в то время, когда на свет появился Джеймс, либо кого-то, чей образ жизни позволял ему вести двойную жизнь, достаточно часто появляясь в своих излюбленных местах и в своем нормальном обличье, чтобы избежать подозрений, при этом проводя все остальное время, создавая новое обличье — Колина Джеймса. Я просмотрел данные об исчезновении людей и не нашел ничего подходящего. И не удивительно. Джеймс лишь периодически бывал на Дейлсфорд-Гарденз, и я с самого начала подозревал, что он проводил остальное время где-то еще, под другой личиной. Так что мне нужно было найти кого-то, чье поведение в последнее время было странным, с отклонениями от нормы, чьи места ночевок нельзя проследить и у кого был мотив перевоплотиться в другого человека в рассматриваемый промежуток времени. И я нашел его — Лайонела Баллантайна!

Когда это было установлено, все остальное встало на свои места достаточно легко. Письмо в банк, смятение миссис Илз — все объяснялось. Потом я снова обратился к первой части проблемы, и это тоже встало на свое место. Джеймс был Фэншоу; Джеймс был Баллантайном. Почему нет, когда всего-то требовалось снять бутафорский костюм с покойника и надеть на живого человека? Оставалось лишь это доказать, что оказалось сложным. Неожиданно я оказался не в состоянии доказать то, что, как я знал, являлось фактом — что Баллантайн заказал костюм Джеймса у миссис Брэдуорти, но моя вторая попытка увенчалась успехом. Как показали свидетели на дознании, Баллантайн покинул контору со своим зонтиком. Но на Дейлсфорд-Гарденз при нем не нашли никакого зонтика. Следовательно, он оставил его где-то там, где переоблачался в Джеймса. Я перебирал в уме разные места, которые он мог использовать для этой цели, и наткнулся на контору «Англо-голландца», у которой, казалось, не было никакого иного предназначения в этой жизни. И как оказалось, был прав. Маллет победно помахал зонтиком. — Прелестная вещица, не правда ли? — заметил он. — Строго говоря, как я полагаю, он принадлежит кредиторам, но мне хотелось бы сохранить его. Хотя было бы жаль дырявить такой превосходный шелк. Но просто в качестве сувенира, думаю, я должен его присвоить.

— У меня тоже останется сувенир, — заявил Франт. — Я вставлю это в рамку. — И он продемонстрировал исчерканный каракулями лист бумаги, на котором каракулями было написано:

«Личность Колина Джеймса.

Ниже приводятся имена главных подозреваемых в деле Лайонела Баллантайна:

X

Илз

Дюпин

Фэншоу

Харпер

Крэбтри

Джеймс был маской для Баллантайна. Маска пережила того, кто ее носил!

Д. Маллет».

Инспектор рассмеялся.

— Это было проявлением тщеславия с моей стороны, — сказал он. — Но я так обрадовался, когда разобрался в проблеме, что не устоял перед искушением заинтриговать вас. Ну что же, дело близится к концу, как я полагаю, в том, что касается обнаружения преступника. Завтра я запрошу на Боу-стрит еще один ордер, а после этого за дело примутся юристы. Знаете, Франт, мне очень жаль…

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул инспектор.

Глава 24 ПОБЕГ

Среда, 25 ноября

Маллет не был суеверным человеком, но он всегда утверждал, что с того момента, как он услышал этот стук в дверь, у него возникла уверенность, что что-то пошло не так. Конечно, это ни в коей мере не оправдывало тот свирепый взгляд, который он устремил на человека, вошедшего сейчас в комнату — самого заурядного детектива в штатском.

— Что вы хотите? — рявкнул инспектор.

— Мне приказали доложить вам о прибытии, сэр, — последовал ответ.

— Приказали доложить о прибытии — кто?

— Заместитель комиссара, сэр.

Маллет посмотрел на него более внимательно:

— Не понимаю. Разве вы не несли дежурство на Дейлсфорд-Корт-Мэншнз?

— Так точно, сэр.

— Ну и? Кто вас сменил?

— Никто, сэр. Просто мне приказали снять наблюдение и доложить вам.

— Что?! — выкрикнул Маллет, выпрыгивая из кресла.

— Как я понял, на этот счет поступило специальное распоряжение от министра внутренних дел, — сообщил детектив.

— «Я всегда обращался с ним достойно, когда шефствовал над ним в школе», — пробормотал Франт с кривой усмешкой, но Маллет не обратил на него никакого внимания.

Он с ревом бросился вон из комнаты и помчался по коридору, предоставив сержанту и озадаченному визитеру поспевать за ним по мере возможности.

Они нагнали его в вестибюле. Он остановился там, его огромные плечи вздымались, пока он переводил дух. Когда Франт приблизился, Маллет поймал его за руку и крепко ее стиснул.

— Я болван, Франт, — пробормотал он. — Что-то у меня нервы стали сдавать. Мы ведь говорили — завтра, не так ли? Что уж теперь спешить, только лишь из-за этого идиотизма. Просто… просто это чертовски досадно.

— Еще бы, еще бы, — сочувственно произнес Франт.

— Когда крыса попалась в вашу ловушку, очень досадно обнаружить, что какой-то дурак ее открыл, как только вы повернулись к ней спиной, — продолжил он, — пусть даже крыса и не знала, что она в ловушке. Но я не собираюсь рисковать, Франт. Ничего нельзя откладывать на завтра, мы сейчас же едем на Дейлсфорд-Корт-Мэншнз.

Через несколько минут полицейская машина с тремя офицерами помчалась по Уайтхоллу. Ехали молча. Пошел дождь, и тротуары блестели от отражений уличных фонарей. Вот в такой же вечер, подумал Маллет, Баллантайн с еще одним человеком шел навстречу свой смерти в маленьком домике в тихом кенсингтонском квартале. Они миновали въездные ворота Дейлсфорд-Гарденз, и, вытягивая шею, он сумел разглядеть лишь сам дом, сейчас погруженный в темноту и необитаемый. Оставалось преодолеть еще каких-то несколько сот ярдов, и вот они уже оказались у Мэншнз. Странно было, что этой истории предстояло завершиться так близко от того места, где она началась.

Дома на Дейлсфорд-Корт-Мэншнз имели мало общего с роскошными квартирами современного Лондона. Они не могли похвастаться ни лифтами, ни швейцарами в униформе, и ничьи любопытные глаза не следили за детективами, когда они входили. Маллет загрохотал по каменным ступенькам первым. Неприветливое парадное с гигиенично глазурованными стенами навело его на мысли о тюрьме. Отмечал ли когда-нибудь Фэншоу, спросил он себя, пока шел, это сходство? Тюрьма! Ну что ж, скоро Фэншоу возобновит знакомство с ней — на короткое время, а потом… Маллет почувствовал легкий приступ тошноты. Не первый раз в подобных случаях он испытывал чувство отвращения к самому себе из-за той обязанности, которую ему предстояло выполнить, — доставить человека к вешателю, чтобы искупить совершенно никчемную жизнь.

Его пальцы сомкнулись на дверной ручке квартиры мисс Фэншоу. Прикосновение к холодному металлу разом положило конец этому самокопанию. Пока было чем заняться, он мог предоставить другим решать, какова цель и полезность этих действий.

— Ну что же, приступим, — сказал он сам себе и громко постучал.

После короткой заминки им открыла высокая, хмурая женщина средних лет, с бледным лицом и твердо сжатыми губами. На ней был надет передник, который плохо сочетался с ее хорошо сшитым платьем и властными манерами.

Она встретила детективов с приподнятыми бровями и чуточку презрительным:

— Да?

— Я офицер полиции, — начал Маллет.

— Очень хорошо. Полагаю, вы хотите увидеться с моим братом.

— Он здесь?

— Конечно. — Она презрительно скривила губы, будто усмехнувшись предположению, что он мог сбежать. — Он у себя в комнате. Вот уже час, как ушел туда. Я покажу вам дорогу. Горничной сейчас нет, — добавила она. Последнее сообщение явно имело своей целью объяснить, почему она лично оказывает им эту услугу.

Три человека вошли в квартиру, и мисс Фэншоу, вышагивая с чопорным видом впереди них, пошла по узкому коридору. Вскоре она остановилась у двери, энергично постучала в нее, затем раскрыла настежь и позвала:

— Джон, к тебе полицейские! — и отправилась дальше, не переступив порог.

Маллет вошел в комнату первым, Франт следом за ним. Это была скромно обставленная спальня, с секретером в углу. На письменном столе лежал большой белый конверт. На кровати лежал Джон Фэншоу. Возле него стоял пустой стакан. Фэншоу был полностью одет, не считая ботинок, которые деликатно снял и оставил на полу. Он умер безболезненно и, если судить по его неомраченному челу, со спокойной совестью.

Франт сообщил известие мисс Фэншоу. Он нашел ее на кухне готовящей ужин. Она выслушала его без малейших признаков волнения.

— Джон всегда говорил, что скорее сделает это, чем снова сядет в тюрьму, — таков был ее единственный комментарий. — Он не говорил мне, что вы за ним придете, но я не удивлена.

— Могу ли я… мы что-нибудь для вас сделать? — запинаясь, проговорил опешивший сержант.

— Ничего, благодарю вас. — Потом пробормотала: — Есть все, что нужно, — и снова вернулась к своей стряпне.

Инспектор, распорядившись насчет перевозки тела, обратил внимание на бумаги в столе. Он установил, что письмо было адресовано ему, и характерным для него образом оставил его прочтение напоследок. Затем быстро рассортировал аккуратно подшитые документы, оценил их важность и разделил на две маленькие стопки — те, что представляли ценность с полицейской точки зрения и те, которыми можно было пренебречь. Среди первых были две банковские расчетные книжки, которые он изучил довольно тщательно и с немалым удивлением. Наконец, когда убедился, что не пропустил ничего представляющего интерес, взялся за письмо.

«Итак, инспектор,  — начиналось оно без всяких предисловий, —вы решили проблему! Мои поздравления! Через час или около того, возможно быстрее, как я полагаю, вы будете топать здесь в своих тяжелых полицейских ботинках, сгорая от нетерпения произвести арест и поставить очередную порцию мертвечины на виселицу. Но когда вы придете, меня уже не будет. Для меня было бы достаточно легко отсутствовать телом, также как и — если полицейский способен понять это слово — душой, но я не буду пытаться это сделать. В моем возрасте я не собираюсь затевать жалкую игру в прятки за границей, скрываться в третьеразрядных отелях под вымышленным именем, с долго оттягиваемым ритуалом выдачи в конце. Я ненавижу тягомотину, и две маленькие таблетки, которые я купил в Париже, избавят меня от этого.

Но если откровенно, мне хотелось бы продолжить жизнь, просто ради интеллектуального удовольствия от того, что я перехитрил вас. Поскольку в этом мне отказано, нет особого смысла в дальнейшем существовании. А так я до конца буду испытывать несравнимо большее удовольствие от того, что покидаю мир, ставший лучше после уничтожения негодяя.

А интересно, как вы докопались? Я, честно говоря, удивлен, что вам это удалось, потому что мне это видится как почти идеальное преступление, насколько это возможно в несовершенном мире. Моей заслуги тут нет никакой, потому что в конечном счете спланировал все он. Я всего лишь воспользовался шансом, ниспосланным небом. Это, должно быть, необычно для человека предоставлять алиби своему собственному палачу. Ей-богу, все это дело оказалось совсем простым.

Как я вам уже рассказывал, я на минуту увиделся с Баллантайном в его кабинете в пятницу утром, 13 ноября. Чего я вам не рассказал, так это то, что я увидел его снова в тот же вечер. Я шел домой и на углу Верхней Дейлсфорд-стрит едва не налетел на него. Он, конечно, узнал меня, и того, как он вздрогнул, оказалось для меня достаточно, чтобы узнать его. Думаю, я узнал бы его в любом случае. Когда вы четыре года видели одно и то же лицо в ваших снах, требуется нечто большее, чем фальшивая борода и большой живот, чтобы вас обмануть. Я бросил ему вызов — сказал, что выдам его, если он не даст мне то, что я хочу, и, к моему удивлению, он взял меня с собой в дом на Дейлсфорд-Гарденз. Как только мы зашли внутрь, он спросил меня, сколько я хочу. Я назвал скромную сумму, и он сел за свой письменный стол, чтобы выписать чек. Несчастный глупец! Как будто деньги могли меня удовлетворить! Вскоре он обнаружил свою ошибку. Он сидел спиной ко мне, и это было простым делом — вытащить шнурок из шторы и обвить ее вокруг его шеи. Это был лучший момент моей жизни.

Лишь когда я начал перебирать его вещи, я осознал свое поразительное везение. Он планировал покинуть страну в ту самую ночь и сделал все соответствующие приготовления. В его портфеле я нашел две сотни фунтов банкнотами и достаточно в ценных бумагах, чтобы удовлетворить все мои нужды. Там был паспорт Колина Джеймса, билеты на имя Джеймса, с зарезервированными местами на поезде и пароходе, и записка с названием отеля в Париже, а на его теле — одежда Джеймса и борода.

Все, что мне оставалось сделать, — это снова превратить Джеймса в Баллантайна. Это было достаточно просто, если не считать того, что чертов пижон носил вещи, великоватые для меня, и мне пришлось отдать ему галстук Джеймса, основательно все подпортив. Шея у него была… а впрочем, вы наверняка ее видели.

Потом я стал Джеймсом, а моя одежда отправилась в его чемодан. Я положил письмо к агентам по найму жилья, которое нашел в свертке вместе с ключами, и вышел. Затем отправился в Париж, как и собирался, но с неожиданным комфортом. То, что это было за его счет, делало путешествие вдвойне приятным. Оказавшись в Париж, Джеймс исчез — его найдут на дне Сены, — а Фэншоу вернулся домой, на этот раз третьим классом, выбросив паспорт Джеймса за борт, когда корабль достиг Дувра.

А по поводу того, почему я вернулся домой… Впрочем, было бы жаль оставлять вас без чего-то нерешенного, не правда ли? А кроме того, времени в обрез. До свидания!»

Письмо обрывалась так же резко, как и начиналось. Маллет сунул его себе в карман, позвал Франта, чтобы тот подежурил возле покойника, и вышел на улицу — дожидаться прибытия «скорой помощи». Он чувствовал крайнюю усталость и отчаянно нуждался в свежем воздухе.

Когда инспектор дошел до двери парадного, кто-то негромко окликнул его по имени. Он оглянулся и увидел Харпера, стоявшего на тротуаре, бледного и взъерошенного.

— Что вы хотите? — спросил он.

— Он… мертв, инспектор? — спросил в свою очередь молодой человек.

— Да. Откуда вы знаете?

— Я… я догадался. Я так и думал, что он это сделает, — пробормотал Харпер.

Маллет снова посмотрел на него. К этому времени дождь перестал, но шляпа и одежда молодого человека были мокрыми, как будто он какое-то время стоял под открытым небом.

— Как долго вы здесь находитесь? — спросил инспектор.

— Довольно долго, — последовал ответ. — Я ждал вас. Я увидел на улице полицейскую машину и не хотел входить. — Харпер говорил в странно мягкой, даже смиренной манере, без тени своего обычного самомнения.

— Откуда вы знали, что я буду здесь? Какое отношение вообще вы имеете к этой истории? — настаивал инспектор.

Харпер сделал глубокий вдох, прежде чем ответить.

— Я сказал ему, что вы едете, — проговорил он наконец.

— Что?!

— Как только вы объяснили мне, кто такой Колин Джеймс, я понял, что алиби Фэншоу развалилось. По сути дела, вы сами об этом рассказали довольно обстоятельно. При первой же возможности я позвонил ему. Я надеялся, что он сбежит, но…

— Вы надеялись помешать делу правосудия?

— Да. — Голос Харпера становился все более и более извиняющимся. Простите, инспектор, я хорошо понимаю, что это было очень неправильно с моей стороны, но я должен был это сделать.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, он был лучшим другом моего отца.

— И помог его разорить, как мне рассказывали…

— Именно так. Хотя мой отец всегда настаивал, что на самом деле его вины тут нет. Я видел Фэншоу в тот день, когда его выпустили из тюрьмы. Он обещал помочь мне, если сможет. Потом, на следующее утро после дознания по делу Баллантайна, я получил от него вот это. — Он вытащил из своего кармана смятое письмо, которое отдал инспектору.

Письмо было написано почерком Фэншоу и отправлено из Дейлсфорд-Корт-Мэншнз, а содержание его было таково:

«Мой дорогой мальчик!

Обстоятельства, над которыми я не властен, помешали мне уплатить что-то в счет долговых обязательств перед твоим отцом. Пожалуйста, прими то, что прилагается в качестве хоть какой-то компенсации. Ты очень обяжешь меня, если не станешь уведомлять о получении этого письма и упоминать об этом факте в разговоре с кем-либо. Храни тебя Господь.

Д. Ф.».

— К письму прилагались банкноты общей суммой в две тысячи фунтов, объяснил Харпер. — Я не знал — клянусь, не знал, — откуда взялись эти деньги. Я имею в виду, что никогда не связывал его со смертью Баллантайна каким-либо образом — до того, что произошло сегодня днем в такси.

— Нет? — Маллет вскинул брови.

— Нет. Я не знал, откуда я мог знать? Послушайте, инспектор, вы должны мне поверить. Вы и сами только что до этого додумались, — настаивал он с проблеском прежней заносчивости. — А деньги — для меня они значили буквально все на свете. Я не думал — я не позволял себе думать, — что это может иметь какое-то отношение к убийству. — Настойчивый голос молодого человека пресекся, а потом он добавил, почти шепотом: — Сначала.

— Сначала. А потом?

— А потом… Боже, это было ужасно! Я имею в виду неведение! И ни единой души, с которой можно было бы поделиться своими сомнениями! — Он передернулся и продолжил уже более спокойным тоном: — Ну что же, теперь все закончилось. Во всяком случае, мне не нужно дальше себя обманывать. И алчные кредиторы Баллантайна могут получить деньги. Я не потратил из них ни шиллинга.

— Одну минуту, — остановил его Маллет. — Вы прошли через трудные времена, и я совсем не уверен, что вы не заслуживаете всего того, что вам досталось, но у вас нет никаких причин делать положение вещей еще хуже, чем оно есть.

— Хуже? — Харпер невесело усмехнулся. — Мне это нравится!

— Я просматривал бумаги Фэншоу, — бесстрастно продолжил инспектор. — Он держал их в полном порядке, как того можно было ожидать. Я обнаружил, что 18-го числа этого месяца он выписал на себя чек на две тысячи фунтов, которые держал на счету в «Банк оф Ингленд» на имя Шоу. Это, пожалуй, выглядит как его подарок вам. Вне всякого сомнения, мы сумеем это доказать по номерам банкнотов.

— Конечно, сумеете, — нетерпеливо проговорил Харпер. — Но какой в этом смысл?

— Только тот, что эта расчетная книжка показывает: со счетом не производилось никаких операций в течение пяти лет. Все деньги, которые он украл у Баллантайна, поступили на отдельный счет.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, молодой человек, что сейчас единственное, что стоит между нами, — это телефонный звонок, который вы сделали примерно час тому назад. Мне нет нужды говорить вам, что вы совершили уголовное преступление.

Нет, — хладнокровно возразил Харпер. — Вам нет нужды это делать. Но это преступление, которым я буду гордиться до самой моей смерти.

Из-за угла появились огни кареты «Скорой помощи». Пока они приближались, Маллет сохранял полную неподвижность, глядя перед собой.

— Что вы собираетесь со мной делать? — раздался голос рядом с ним.

Инспектор резко повернулся к Харперу.

— Думаю, я смогу составить рапорт, не упоминая вашего имени, — отрывисто проговорил он. — Спокойной вам ночи, молодой человек, и… удачи! — И Маллет ушел, чтобы отдать распоряжения санитарам.

Смерть играет

Глава 1 СОСТАВЛЕНИЕ ПРОГРАММЫ КОНЦЕРТА

В свое время Фрэнсис Петигрю не жалел усилий, стараясь добиться самых различных желанных должностей. Эти усилия приносили свои плоды, и ему не раз удавалось занять весьма солидный пост, чаще всего почетный. Но никогда в жизни он не думал, что когда-нибудь станет почетным казначеем Маркширского музыкального общества, имеющего резиденцию в их городке Маркгемптоне.

Это, размышлял он, сидя в загроможденной мебелью гостиной миссис Бассет, одно из неожиданных последствий его брака, который и сам по себе был самым непредвиденным событием в его жизни. Женившись на девушке, по возрасту вполне годившейся ему в дочери, он с философским спокойствием приготовился ко всякого рода сюрпризам, и они не заставили себя ждать. Пожалуй, самым большим сюрпризом для него стала та легкость, с каковой он перешел к семейной жизни в деревне после стольких лет, проведенных в Лондоне, где делил все свое время между Темплем [21], обществом коллег-адвокатов и друзьями по клубу. Он возлагал вину за разрыв с профессиональной деятельностью на войну, хотя в душе всегда мечтал, что когда-нибудь уйдет в отставку и поселится в одном из очаровательных местечек в южных окрестностях Лондона, где исключительно ради собственного удовольствия заведет себе достойную практику, обслуживая только местных клиентов до тех пор, пока самые верные из них не сочтут его слишком одряхлевшим и отсталым. Но в те времена слишком уж крепки были цепи привычки, да и перспектива одинокой жизни пугала его. А вот в конце войны, когда он удачно избежал опасности быть забранным на государственную службу, эта идея внезапно показалась ему вполне выполнимой. Тому было несколько весомых причин. Во-первых, безжалостными бомбардировками Гитлер лишил Темпль прежнего очарования, стерев с лица земли чуть ли не половину его старинных зданий. Во-вторых, сложности возобновления работы в Лондоне даже Петигрю, почти четыре года работавшему сверхурочно, казались непреодолимыми. И в-третьих, он уже не чувствовал себя одиноким в жизни. Более того, как он честно признавал, деньги Элеонор сделали перспективу отставки, хотя и сопровождавшуюся тонкими язвительными намеками круга сослуживцев, гораздо более привлекательной. Теперь, спустя два года после женитьбы, он уже мог более бесстрастно относиться к молчаливому, но единодушному мнению своих старых друзей о том, как, должно быть, неудачно сложилась его жизнь.

Так или иначе, сказал себе Петигрю, озирая комнату, такого продолжения своей карьеры он никак не ожидал. Все началось совершенно невинно — когда Элеонор призналась ему, что страстно любит музыку. Это признание не вызвало со стороны Петигрю ни малейшего неудовольствия. Он и сам был не прочь послушать хорошую музыку, но по причине лени и нехватки времени из-за других интересов ему не удалось развить к ней настоящий вкус. Затем выяснилось, что его молодой жене не только нравится слушать музыку, но и сама она весьма недурно играет на скрипке. И эта новость также не предвещала ничего страшного. Ни один здравомыслящий супруг не станет возражать против такого благородного увлечения, особенно когда это невинное занятие сочетается с тщательно выполняемым обещанием упражняться на инструменте только в его отсутствие. Отсюда дело, вполне естественно и логично, дошло до того, что через не сколько месяцев их жизни в Маркгемптоне она стала участвовать в городском любительском оркестре в качестве второй скрипки. Настоящие проблемы начались, когда он согласился, совершенно неофициально, проконсультировать комитет в связи с нелепым четырехсторонним спором, в который музыкальное общество было втянуто городским советом Маркгемптона (сдающего в аренду Сити-Холл, где проходили концерты оркестра), комиссией департамента государственных сборов (волнующейся о сборе налогов за развлечения) и обществом права на исполнение музыкальных произведений. Он с легкостью уладил все проблемы, но в какой-то момент потерял бдительность и позволил себе высказать мнение, что проблемы и не возникли бы, если бы счета общества велись более аккуратно. С этого момента судьба его была решена. Напрасно он убеждал членов комитета, что не имеет понятия о бухгалтерии, что его личный счет находится в самом что ни на есть запущенном состоянии. Против своей воли он заработал репутацию надежного и практичного делового человека, и отступать ему было некуда. Со всех сторон на него оказывалось беспощадное давление, и, когда он узнал, что миссис Бассет, в чьих властных руках находились не только виолончели оркестра, но и значительная часть общества их городка, начала изводить по этому поводу бедняжку Элеонор, он сдался. И вот он покорно присутствует на заседании комитета, кое-как устроившись на одном из твердых диванов гостиной миссис Бассет.

— Прошу секретаря комитета, — провозгласила миссис Бассет зычным голосом, напоминающим ржание лошади, — зачитать нам протокол предыдущего заседания.

Секретарем был Роберт Диксон — невысокий человечек лет за тридцать, с прилизанными темными волосами и гладким лицом, настолько незапоминающимся, что Петигрю постоянно боялся, что не узнает его при очередной встрече. Прежде всего, секретарь вовсе не был страстным любителем музыки, какими являлись все остальные члены общества. Казалось, концертное дело вызывает у него высокомерное презрение, едва ли не оскорбительное. Но это было пренебрежение того рода, как заметил Петигрю, в основе которого лежала феноменальная осведомленность, ибо полное безразличие к музыке как таковой у Диксона благополучно сочеталось с поразительно глубоким знанием музыки как бизнеса. Агенты и их требования, особенности личности солистов и минимальные размеры гонораров, на которые их можно уговорить, — все эти тонкости были для него знакомы как свои пять пальцев. Его способности оказывали обществу огромную помощь, но ввиду пренебрежительного отношения к самой музыке чрезвычайно раздражали. Петигрю всегда удивлялся, как миссис Бассет удавалось с ним ладить.

Просветление снизошло, когда случайно оброненное замечание миссис Бассет побудило его направиться в маркширскую библиотеку, чтобы порыться в справочнике «Дебретт». Изыскания помогли ему установить, что прапрадед Диксона был виконтом. Это все объясняло. Ибо в той броне, куда эта чопорная пожилая леди облекла свою душу и телеса, дабы успешно сражаться с жизнью и властвовать над ней, были два уязвимых места — всего лишь два! Одно из них был снобизм, причем снобизм самого редкого и утонченного свойства. Ей не просто нравилось благородное происхождение, как большинству снобов, — она благоговела перед малейшей примесью голубой крови, перед самой отдаленной связью с самым скромным титулом и была наделена сверхъестественным даром обнаруживать их. Именно она, а не его очаровательная жена открыла Петигрю тот факт, что дядя Элеонор по материнской линии был баронетом, и сделала это с таким радостным видом, словно щедро одарила его. У Петигрю сложилось мнение, что миссис Бассет испытывает гордость настоящего коллекционера, обнаружив следы аристократического происхождения в самых невероятных семействах, и предпочитает радость встречи со сводной кузиной пэра, которую сама обнаружила, более трепетному счастью быть представленной герцогу. С другой стороны, он никогда не видел, чтобы миссис Бассет представляли герцогу, так что не мог этого утверждать наверняка.

— Мистер Петигрю! Мы ждем отчета казначея.

Виновато очнувшись от неблаговидных размышлений, Петигрю поспешил представить свой отчет, который предварительно был просмотрен Элеонор, поэтому легко прошел рассмотрение комитета. Покончив с исполнением долга, он намеревался потихоньку сбежать с заседания, так как, судя по повестке дня, его дальнейшее присутствие было чисто декоративным. Но, случайно бросив взгляд в открытую дверь столовой миссис Бассет, заметил многообещающее множество закусок на столе, предназначенных для остающихся, и, кроме определенного желания вознаградить себя за скуку, его привлекла возможность понаблюдать за обитателями странного мирка, в котором он оказался. Он решил остаться.

— Программа концертов на этот сезон, — важно объявила миссис Бассет. Мистер Эванс, — здесь суровое выражение ее лица заметно смягчилось, — у вас есть какие-нибудь предложения?

Если одной из слабостей миссис Бассет было преклонение перед аристократическим происхождением, то другой, безусловно, являлся Клейтон Эванс, создатель и руководитель оркестра. Она преклонялась перед ним со слепым обожанием, которое показалось бы смешным у менее серьезной и значительной особы. Ради него она трудилась в интересах общества как раб, выклянчивая у своих бесчисленных друзей подписку в пользу оркестра, врываясь в дом к пренебрегшему репетицией музыканту и обрушивая на него свой праведный гнев. Это ради него она проводила бесконечные часы за виолончелью, покуда лишь из чистого упрямства не стала довольно приличным музыкантом. Малейшее его желание было для нее законом, одно слово его одобрения заставляло ее впадать в блаженный экстаз. Более того, она считала своей миссией стоять между своим идолом и внешними раздражителями, что и выполняла с пугающим успехом.

При всем том, пришлось признать Петигрю, трудно было найти более подходящий объект для обожания вдовы средних лет, чем Эванс. Он представлял собой весьма впечатляющее зрелище, когда сидел в кресле во главе членов комитета, опустив на грудь куполообразную лысую голову, вытянув вперед длинные ноги и близоруко поглядывая вокруг сквозь толстые линзы очков. Вопрос о том, как скоро Эванс окончательно ослепнет, служил постоянным предметом для обсуждений оркестрантов. Было ясно, что со своего дирижерского помоста он различал лишь два первых пюпитра струнников, а его манера не замечать на улице знакомых вошла в поговорку. С другой стороны, он с невероятной легкостью читал ноты, хотя насколько больше при этом полагался на свою феноменальную память, чем на лежащую перед ним партитуру, оставляло простор для размышлений. Поскольку оркестр редко осмеливался исполнять современные сочинения, решить этот вопрос было довольно сложно. Важно то, что благодаря своему опыту и темпераменту Эванс был музыкантом высшего класса. Близорукость помешала ему сделать карьеру в какой-либо другой области человеческого знания, и он целиком посвятил себя музыкальной жизни графства. Как и следовало ожидать, обитатели Маркшира, уважая Эванса, вместе с тем воспринимали его как нечто само собой разумеющееся и крайне удивлялись, когда приезжие говорили, что маркширцам ужасно повезло иметь такого выдающегося дирижера.

Эванс вытащил из кармана потертого костюма какие-то бумаги и уткнулся в них носом.

— Полагаю, в этом сезоне мы дадим наши обычные четыре концерта, — резко и отчетливо сказал он. — Два до и два после Рождества.

Послышался одобрительный гул.

— Я заблаговременно снял Сити-Холл на первый четверг ноября, — вставил свое слово Диксон. — Это будет подходящей датой для первого концерта.

— Отлично. Далее… Полагаю, наши подписчики ожидают, что, как и на каждом концерте, будет исполняться какая-либо особенная вещь.

— Уж без этого никогда не обходится! — со вздохом заметила мисс Портес. Великолепная скрипачка, полная, цветущая молодая женщина, она отличалась редким пессимизмом непонятного происхождения.

— М-да, нам нужно что-нибудь исключительное, — продолжал Эванс. — Я хотел предложить для первого концерта скрипку, скажем, Люси Карлесс. Она сказала, что к тому моменту уже вернется в Англию.

Упоминание имени Люси Карлесс, знакомое Петигрю по афишам, было встречено членами комитета с почти единодушным одобрением. Единственной, кто не торопился выразить свое согласие, оказалась, как ни странно, миссис Бассет. Она поджала губы, подняла брови и склонилась к Диксону. Сидевший рядом с ним Петигрю уловил быстрый обмен словами, смысл которых остался для него непонятным.

— Вы уверены, что ничего не имеете против, мистер Диксон?

— Против? Я? Что я могу иметь против Карлесс!

— Итак, Люси Карлесс, — подвела итог миссис Бассет, пожалуй, с излишним восторгом обращаясь к Эвансу. — Это будет восхитительно! И что она исполнит?

— О, Бетховена, мистер Эванс! — взмолилась мисс Портес. — Пожалуйста, пусть это будет Бетховен!

— Снова здорово! — ворвался в разговор звучный голос сидящего в углу гостиной мистера Вентри. — Мы уже слышали Бетховена в позапрошлом году. Есть ведь и другие композиторы!

— Мы несколько запоздали со столетием Мендельсона, — заметил Эванс, оставив без внимания эти возражения, — но лучше поздно, чем никогда. Люси замечательно исполняет Мендельсона. Так что попробуем его.

— Захотят ли в наше время слушать Мендельсона… — начала мисс Портес, но миссис Бассет оборвала ее:

— Чепуха, Сьюзен. Им придется послушать, даже если он им не нравится. Ведь они придут слушать музыку в исполнении Люси Карлесс.

— Мендельсон не отнимет у нее слишком много сил, — продолжал Эванс, поэтому я попрошу Люси после антракта исполнить несколько сольных пьес. Тогда оркестру придется меньше репетировать — мне бы не хотелось, чтобы в этот сезон мы слишком устали от репетиций.

— О, разумеется, вы совершенно правы! — Желая поддержать своего кумира, миссис Бассет готова была из кожи вон вылезти.

— Значит, нам придется платить аккомпаниатору, — уныло заметила мисс Портес.

Это будет не очень дорого, — постарался успокоить ее Эванс. — Правда, я не знаю, кто ей сейчас аккомпанирует.

— Лоуренс Сефтон, — тут же сообщил Диксон. — Кажется, теперь он берет довольно недорого. Она никогда ему много не платила, а сейчас вообще ничего не платит. В прошлом году они поженились, — пояснил он с мрачным удовольствием.

— Ну, тогда все нормально, — просиял Эванс. — И чтобы закончить с этим вопросом, предлагаю исполнить Пражскую симфонию Моцарта.

— О, Пражскую симфонию! — в первый раз подала голос миссис Роберте, альт. — Это та, что начинается с да-ди-да-да, пом-пом, верно?

— Нет, — снисходительно усмехнулся Эванс. — Не так. Но все равно это очень хорошая вещь, и она нам по силам. — Приняв согласие комитета как должное, он продолжал: — А теперь нам нужно выбрать коротенькую вещь для открытия концерта. — Он замолчал и уставился сквозь очки в дальний угол гостиной. — Вентри, кажется, у вас есть какое-то предложение?

Вентри откашлялся и уверенно заговорил:

— Да, собственно… Думаю, пора нам взяться за старину Генделя. Я подумал… У него есть одно превосходное сочинение… то есть Концерт для органа с оркестром. Вы-то, конечно, знаете, Эванс, но, думаю, для остальных он будет в новинку. Называется «Аллилуйя».

— Произведение для хора «Аллилуйя»? — живо переспросила миссис Роберте.

— Да нет, боже ты мой! Ничего подобного. Это в ре-миноре, в книге второй. Я забыл номер опуса…

— Опус 7, номер 3,- отчетливо произнес Эванс.

— Точно. Он состоит из двух коротких частей приблизительно на двенадцать минут, так что в самый раз для открытия концерта. Мне всегда хотелось попробовать исполнить его на органе Сити-Холл (превосходный инструмент), так что, если вы сможете вставить его в программу, лично я буду очень вам благодарен.

— Еще бы, мистер Вентри, — весьма язвительно подхватила мисс Портес.

— Имейте в виду, — поспешил заверить ее Вентри, — там есть очень простенькая и живая партия для оркестра. Собственно, именно это я и имел в виду, когда предлагал ее. Я думал, мы можем исполнить ее в обработке Генри Вуда, если вы, Эванс, согласитесь использовать кларнеты. Это добавит пьесе красочности.

— Конечно, — сказал Эванс. — То есть если остальные члены комитета согласны. Лично я думаю, что концерт «Аллилуйя» как нельзя лучше отвечает нашим целям.

Миссис Бассет, заметно порозовев, вторила ему.

— Считаю, что мы очень обязаны мистеру Вентри, — сказала она. — Кажется, это будет самая подходящая пьеса.

— Так оно и есть, миссис Бассет, уверяю вас. Я исполню ее с наслаждением.

Для постороннего уступка Эванса Вентри в отношении генделевской «Аллилуйи» для органа странно контрастировала с той властностью, что он проявил, диктуя остальные номера программы, но Петигрю уже довольно много знал о делах общества, чтобы по достоинству оценить разыгранную комедию. Вентри был довольно вульгарным толстым типом, обладающим тонким музыкальным чутьем и огромными деньгами. Ему же принадлежал солидный по размерам и богатству дом сразу за Маркгемптоном, где находилась прекрасная коллекция музыкальных инструментов и орган. Петигрю с женой бывал у него в гостях и пришел к выводу, что Вентри — всего лишь посредственный исполнитель, хотя и восторженный поклонник органа и страстный любитель Генделя. Он был уверен, что, предоставленный себе, Эванс не выбрал бы Вентри в качестве солиста для одного из своих концертов. Миссис Бассет также не потерпела бы его в числе членов комитета. В противоположность Диксону, у него в родословной не струилось ни струйки голубой крови, и он был решительно не того типа, которому она симпатизировала. Но как казначей общества Петигрю прекрасно знал, что ни Эванс, ни миссис Бассет не были независимыми. Последние несколько лет балансовые счета общества ежегодно показывали дефицит.

И каждый раз разрыв между доходом и расходами восполнялся дотациями порой весьма значительными — от некоего типа. Миссис Бассет неизменно упоминала о нем как об «анонимном благотворителе». (Многие простаки даже в составе комитета полагали, что щедрый незнакомец — сама миссис Бассет, и она не пыталась раскрыть им правду.) Ныне анонимный благотворитель решил выйти вперед и потребовать вознаграждения. Вот так просто все и было.

Остальные члены комитета, несколько растерянные, приняли предложение Клейтона Эванса открыть первый концерт пьесой, выбранной Вентри, и с программой на этом закончили. Краем глаза Петигрю перехватил нечто вроде подмигивания от Диксона, когда тот писал протокол заседания. Затем Эванс пустился в обсуждение строго технических сторон исполнения, в вопросы обеспечения оркестровых партий, и внимание почетного казначея отвлеклось. Оно было вновь привлечено к происходящему из-за возникшего чувства похолодания взаимоотношений на территории отдельно взятого кабинета. Словом, подул бриз в связи с вечной проблемой духовых инструментов в оркестре. Петигрю, чье знание оркестровой музыки было весьма ограниченным, представлял, хотя и смутно, что в задних рядах оркестрантов стоит множество неприметных людей, знай себе дующих в изогнутые под самыми немыслимыми углами блестящие медью трубы, и с удивлением убедился, что для данной группы оркестра чрезвычайно трудно подыскать исполнителей.

— Как обычно, мы жалко выглядим в отношении духовых, — заметил Эванс. Феллоуз достаточно приличный флейтист, но кроме него, у нас нет никого, кто смог бы исполнять на любом из инструментов первую партию. А гобоя у нас и вовсе нет. Это крайне досадно, поскольку невероятно затрудняет репетиции. Диксон, вам, как обычно, придется заняться поисками профессионалов. Сейчас посмотрим… Значит, нам нужно будет два гобоя, один кларнет…

Вентри и миссис Роберте заговорили одновременно. Причем Вентри сумел-таки опередить даму.

— Молодой Кларксон неплохо играет на кларнете, — заявил органист. Последнее время он много работал.

— Я знаю, — ответил Эванс. — Я не возражаю против него. Он вполне прилично может исполнить партию второго кларнета.

— В этом сезоне, — настаивал Вентри, — молодому Кларксону очень хотелось бы быть первым кларнетом. Он просил меня особо упомянуть об этом.

— Для этого он недостаточно хорош.

— Молодой Кларксон сказал, что, если ему не дадут играть первую партию, он вообще выступать не будет.

— И прекрасно, — сдержанно произнес дирижер. — Значит, достаньте нам двоих кларнетистов, хорошо, Диксон?

По его тону было ясно, что это был пункт, за пределами которого даже анонимный пожертвователь не может позволить себе играть на терпимости дирижера, и Вентри, покраснев от досады, умолк. Но вопрос оставался открытым. Свое слово еще не сказала миссис Роберте.

— О, мистер Эванс, — задыхаясь, заговорила она, — если вопрос упирается в кларнет, у меня как раз есть нужный человек.

Петигрю решительно нравилась миссис Роберте, милая доброжелательная женщина с растрепанными седыми волосами и вечно озабоченным лицом, которое означало искреннюю озабоченность чьими-то проблемами. Она была замужем за уверенным в себе и удачливым бизнесменом, ведущим аукционистом Маркгемптона. Ей было несправедливо предназначено судьбой стать матерью целого выводка уверенных в себе и удачливых детей, в результате чего свой высокоразвитый инстинкт помощи слабым ей приходилось удовлетворять на стороне, вне семьи. Достаточно было хромой собаке попытаться пролезть через лаз в заборе на глазах миссис Роберте, как она тут же бросалась твердо и бережно перетаскивать ее на другую сторону. Она прославилась этой своей чертой, и по желвакам на скулах Эванса было ясно, что перспектива иметь в своей группе духовых хромую собаку уже не кажется ему лучше предложения Вентри.

— В самом деле, миссис Роберте, — предпринял он попытку переубедить даму, — а вы не думаете, что будет лучше, если мы, как обычно, отдадим партию кларнета в руки профессионала?

Миссис Роберте мгновенно приобрела решительный вид, чуждый ей совершенно, за исключением случаев, когда затрагивались чужие интересы.

— Он и есть профессионал, — парировала она. — В этом все и дело. Во всяком случае, был им. Это один поляк.

Последовала пауза, во время которой члены комитета переваривали информацию. Затем Эванс, который, подобно Петигрю, питал слабость к миссис Роберте, добродушно попросил:

— Может, вы расскажете о нем, миссис Роберте? Прежде всего, как его зовут?

— Тадуош или Тадауш… О боже! Никак не могу запомнить, не говоря уж о том, чтобы произнести. Я где-то записала…

Она порылась в сумочке, извлекла обрывок бумаги и передала Эвансу. На нем заглавными буквами было начертано: «Тадеуш Збарторовски».

— Н-да, — уклончиво произнес Эванс, — вижу, что он поляк.

— Это человек, заслуживающий самого глубокого уважения, — заверила миссис Роберте. — Он сказал, что не может вернуться в Польшу, опасаясь резни, — если он вернется, я хочу сказать. Мне очень хотелось бы помочь ему, и я пообещала…

— Понятно. Но почему вы думаете, что он умеет играть на кларнете?

— Но он действительно кларнетист! Сейчас он играет в оркестре «Сильвер свинг данс» — конечно, только по вечерам. Я думаю, когда он не играет, он работает на черном рынке, — это так грустно, не правда ли? Но он с большим удовольствием играл бы в настоящем оркестре, я знаю.

— Думаю, едва ли… — начал Клейтон Эванс.

— Перед войной он играл в Варшавской опере, — будто вспомнив, добавила миссис Роберте.

— О! Это совершенно другое дело. Если ваш друг действительно таков, как вы говорите, думаю, мы сможем что-нибудь для него сделать. — Эванс взглянул на свои часы. — Уже довольно поздно, а нам еще нужно обсудить программы для трех остальных концертов сезона. Диксон, кажется, вы что-то знаете о Польше. Не возьмете ли на себя труд навестить этого человека, и, если он действительно такой квалифицированный музыкант, как утверждает миссис Роберте, действуйте по своему усмотрению и, если нужно, наймите его.

— Я запросто с ним разберусь, — мрачновато сказал Диксон. — Недаром я прожил в Варшаве целых пять лет.

— Ну а теперь что касается второго концерта, — продолжал Эванс. — Я предлагаю…

На этом пункте повестки дня почетный казначей Маркширского музыкального общества погрузился в объятия Морфея.

Глава 2 УХОДЯТ ПО ОТДЕЛЬНОСТИ

Для миссис Бассет самый волнующий момент вечера наступил, когда члены комитета удалились. Следуя привычке, превратившейся в негласное соглашение, Эванс задержался на несколько минут поболтать, благопристойно потягивая бренди с содовой, приготовленный ее собственными аристократическими ручками. Это был восхитительный момент редкой близости со своим кумиром, которым миссис Бассет от души наслаждалась.

— Что ж, Шарлотта, — прервал молчание Эванс, — мне кажется, собрание прошло вполне прилично, не так ли?

— Вы превосходно его провели, Клейтон. Впрочем, как всегда.

Ни единой душе не доводилось слышать, чтобы миссис Бассет в присутствии посторонних называла его иначе, чем мистер Эванс, в то же время со дня смерти мистера Бассета, случившейся десять лет назад, ни один смертный не осмелился назвать ее по имени. Взаимное и скрытое от посторонних обращение друг к другу по имени неизменно вызывало у нее волнующее чувство причастности к греховному удовольствию.

Слегка порозовев, она продолжила:

— Вы не думаете, что с мистером Вентри возникнут какие-либо проблемы?

— Полагаю, ни малейших. Он действительно недурной исполнитель, когда предается музыке всей душой, и пьеса Генделя вполне ему по силам. Думаю, он заслуживает награды за свои деньги. Хотя придется повозиться с настройкой органа. Нужно будет поговорить с городским органистом.

— Право, я думала не об этом, а о мистере Кларксоне. Кажется, мистер Вентри очень огорчился из-за него.

— Вряд ли нам стоит волноваться по этому поводу, — беспечно отреагировал мистер Эванс. — Скоро он забудет об этом. Так или иначе, но приглашать Кларксона в оркестр совершенно невозможно. Буду только рад полностью от него избавиться. И почему нам не пригласить кого-нибудь заняться духовиками всерьез?

Но в данный момент миссис Бассет не интересовал вопрос духовых инструментов.

— Должна заметить, для мистера Вентри не очень типично проявлять подобную озабоченность по отношению к другу-мужчине.

Эванс рассмеялся:

— В самом деле, насколько я знаю, он не прославился в этом направлении. Сам я не очень разбираюсь в таких делах, но…

Миссис Бассет сурово поджала губы.

— Вероятно, дело в миссис Кларксон, — задумчиво сказала она. — Нужно будет навести справки.

— Вы полагаете, в этом-то и кроется интерес мистера Вентри? В таком случае это определенно самый необычный мотив, чтобы пытаться втолкнуть в оркестр заведомого неудачника. Но не слишком ли у вас разыгралось воображение, Шарлотта?

— Возможно, Клейтон. Но боюсь, мистер Вентри весьма сложный человек, пожалуй, даже чрезвычайно сложный. — Она озабоченно покачала головой и добавила: — И большой любитель женщин. Что совершенно не согласуется с моим представлением о том, каким должен быть мужчина.

— Совершенно верно, — тихо проговорил Эванс, обращаясь к своему стакану с виски.

Он достаточно хорошо знал свою Шарлотту, чтобы воспринимать ее замечание буквально, но нарисованный ею портрет идеального мужчины, которому непременно следует быть мелким женоненавистником, даже ему показался слишком неестественным. Желая сменить тему, он сказал:

— Надеюсь, вам нравится принятая программа концертов.

— Ну конечно! — Миссис Бассет пустилась выражать свою преданность, умудряясь внести намек на упрек, что ее преданность может быть подвергнута сомнению. — Я немного опасалась, что может возникнуть маленькая неловкость, когда упомянули имя Люси Карлесс, но, к счастью, все обошлось.

— Неловкость? Я знаю, что Люси иногда бывает весьма неловкой, но почему кто-то может испытывать это чувство из-за нее?

— Разве вам неизвестно, что мистер Диксон был ее мужем? — со значением вопросила миссис Бассет.

— В самом деле? Мне известно, что Люси была замужем до теперешнего брака, но я не связывал ее с мистером Диксоном. Боюсь, я слишком плохо разбираюсь в людях. Но вы уверены в этом?

В руках миссис Бассет словно сам собой материализовался «Дебретт».

— «Женат первым браком в 1937 году (брак расторгнут в 1942 году) на Люсиль, единственном ребенке графа И. Карлессофф; второй раз в 1945 году на Николе, старшей дочери Генри Минча, эсквайра», — прочитала она. — Хотелось бы мне знать, кто такой Генри Минч, — добавила она, — но мистер Диксон очень скрытен.

— Что ж, Люси молодец, — заметил Эванс. — Должно быть, она единственная скрипачка с иностранной фамилией, которая предпочитает выступать под английской. Она всегда была своевольной особой. Но, надеюсь, я не дал маху с Диксоном.

— О нет! — заверила его миссис Бассет. — Ему это совершенно безразлично. Он даже как-то пошутил на этот счет. Не помню точно, что он сказал, но это было очень остроумно. В наше время люди относятся к разводам слишком легкомысленно, не могу понять почему. Но сегодня вечером у мистера Диксона наверняка был более важный предмет для размышлений, чем бывшая супруга. Как вы думаете, не следовало ли мне поздравить его? Это так неловко.

— О чем вы, Шарлотта? — Эванс подавил зевок.

— Разве вы не читали вечерние газеты? Я думала, вы обратили внимание.

— Разумеется, я читал, но не заметил ничего о Диксоне.

— Единственный сын лорда Саймонбета, — зловещим тоном произнесла миссис Бассет, — погиб в автомобильной аварии.

— На первый взгляд, Шарлотта, этот случай кажется мне странным поводом для поздравления, но, полагаю, книга, что вы держите в руках, имеет к этому какое-то отношение.

Миссис Бассет кивнула.

— В случае гибели старшей ветви, — таинственно проговорила она, — наш мистер Диксон становится пэром.

— Боже мой! — беззаботно воскликнул Эванс. — Подумать только, какое разочарование для Люси! Она всегда испытывала преклонение перед титулами.

— Все не так просто, как кажется. Мы еще не можем быть уверены, что старшая ветвь погибла.

— Не уверены? Даже с «Дебреттом»? Я думал, уж он-то в этих вопросах непогрешим.

— Я, кажется, ни словом не обмолвилась о «Дебретте». — В голосе миссис Бассет послышалась легкая укоризна. — Разумеется, он не ошибается. Не в этом дело. Но погибший молодой человек оставил вдову, и газеты говорят — в наши дни газеты стали такими грубыми и жестокими, — что она… я бы сказала, находится в интересном положении.

— Интересное — как раз нужное слово. — На этот раз Эванс откровенно зевнул. — С нетерпением буду ждать дальнейшего развития событий в этой драме из жизни высокопоставленных людей. На месте Диксона я бы молился, что бы это оказался мальчик. Не могу себе представить, чтобы в наше время кто-то мечтал стать лордом.

Прежде чем миссис Бассет оправилась от этого богохульного заявления, он поблагодарил ее за доставленное удовольствие и удалился.

Между тем праправнук второго и вероятный наследник шестого виконта Саймонбета обсуждал ту же тему со своей женой Николой, старшей дочерью Генри Минча, эсквайра.

Никола готовилась ко сну, когда вернулся Диксон. Он застал ее сидящей в кресле перед туалетным столиком: она расчесывала свои густые темно-каштановые волосы медленными томными движениями, словно готовая в любой момент прекратить это занятие от полного изнеможения. Он знал, что жена не утомлена, но по своей натуре была просто не способна делать что-либо быстро. Вероятно, она расчесывалась уже целый час и могла продолжать бог знает сколько времени лишь потому, что ей трудно было остановиться. Он тихо присел на кровать и наблюдал за ней с одобрением знатока. Когда-нибудь, грустно размышлял он, Никола располнеет, если не станет больше двигаться, но в настоящее время она была невероятно хороша. Нежный кремовый цвет кожи, что иной раз великолепно сочетается с оттенком цвета ее волос, тонкие правильные черты лица и чудесные округлые линии рук. Она поймала в зеркале его взгляд и лениво улыбнулась.

— Ну? — спросила она, не прерывая медленных ритмичных движений щетки по своей роскошной шевелюре. — Как прошел вечер?

— В основном как обычно. Мне, конечно, достался мартышкин труд.

— Что ж, Роберт, ведь тебе это нравится, бог знает почему, так что не жалуйся. Выбрали что-нибудь интересное?

— Мы выбрали для первого концерта Люси, если ты находишь это интересным, — сказал Диксон.

Никола отложила щетку, повернулась и взглянула на мужа.

— Черта с два вы ее выбрали! — тихо сказала она.

— У тебя есть возражения?

— Никаких. Будет очень интересно увидеть, как она сейчас выглядит. Представляю, наверное, худая и изможденная, судя по тому, какой мы ее видели в последний раз. — Она снова повернулась к зеркалу и с удовлетворением убедилась в собственных радующих глаз изгибах стройного тела. — Билли Вентри тоже был на совещании? — вдруг спросила она.

— Разумеется, а почему ты спрашиваешь?

— Так… Он звонил сегодня как раз после твоего ухода.

— Зачем это?

— Ну, формально для того, чтобы спросить, на какое время назначено совещание. А на самом деле пригласил меня завтра днем в кино. Интересно, откуда ему известно, что по четвергам ты всегда задерживаешься в конторе?

Диксон сухо рассмеялся:

— Этот тип — самый бессовестный соблазнитель женщин. Ты согласилась пойти?

— Я сказала ему, что приглашена на чай с миссис Роберте, что оказалось правдой. Но мне интересно, ведь это означает, что его теперешняя любовница, не знаю, кто она, начинает ему надоедать, и он подыскивает себе новую. Как таким людям удается избегать неприятностей, Роберт?

— Почем я знаю, — сказал, вставая, Диксон. — Пойдем, пора ложиться.

Укладываясь в постель минут через двадцать, Роберт Диксон заметил:

— Кстати, ты видела вечернюю газету?

— Ты оставил ее внизу, — зевнув, ответила Никола, — но в заголовках не было ничего интересного, поэтому я не стала трудиться открывать ее.

— Ну а если бы потрудилась, то узнала бы, что погиб мой кузен Перегрин. Разбился на машине.

— Господи милостивый! — Некоторое время Никола помолчала. — Значит, между тобой и старым Симми никого не осталось?

— В этом-то и дело. Может, так оно и будет. Мы узнаем об этом через месяц или два. Жена Перегрина ждет ребенка.

Никола тихо засмеялась.

— Чертовски забавно! — заметила она.

— Не вижу ничего смешного. Для меня пребывать в неопределенном положении до чертиков досадно.

— Дорогой, я понимаю…

— А старая матушка Бассет, которая скрежещет на меня зубами в агонии молчаливого возбуждения, только ухудшает его, — продолжал Диксон.

— Она станет скрежетать еще сильнее, когда услышит обо мне.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, — протянула Никола, — у меня сильное подозрение, что я в таком же положении, как и вдова Перегрина. Я не хотела тебе говорить, пока не совсем уверена.

— Ну и ну! — пробормотал Диксон.

Некоторое время он молча рассматривал потолок, затем поднял руку и выключил свет.

Дом Вентри в пригороде Маркгемптона был просторным некрасивым строением в викторианском стиле. Вентри давно бы уже продал его, если бы не бильярдная — большое помещение с высоким потолком, пристроенное к зданию кем-то из прежних владельцев. После решительной и дорогостоящей переделки оно великолепно подошло для водворения органа и обширной музыкальной библиотеки. Вернувшись от миссис Бассет, Вентри сразу направился в эту комнату, налил себе полбокала чистого виски, с величайшими предосторожностями установил его на пюпитр органа и начал играть по памяти, стремительно и часто ошибаясь, токкату Баха си-мажор. Это была одна из его любимых вещей, как сама по себе, так же и потому, что в ней имелся пассаж, во время которого нужно было долго держать педаль, что оставляло руки исполнителя свободными и давало возможность взять стакан. Когда одновременно с токкатой закончились и виски, он какое-то время сидел, наполненный тем восхитительным чувством, которое до того, как смысл этого слова приобрел политический оттенок, было известно как умиротворение. Это дивное состояние улетучивалось по мере то го, как он начал осознавать два факта. Первый утренняя угроза кухарки уйти, если ее сон снова будет нарушен «шумом среди ночи». Вторым фактом был непрерывный трезвон телефона в холле.

Чертыхнувшись в душе, Вентри сполз с вертящегося стула и направился уделить внимание более простой из двух проблем.

— Дорогой, — заверещал в трубке визгливый женский голос, — ты целый век не подходишь к телефону. Что-нибудь случилось?

Вентри хмыкнул.

— Как дела на заседании?

Вентри все еще находился под сильным влиянием виски и Баха и мог думать о собрании только в смысле органа Сити-Холл.

— О, чертовски хорошо! — неосторожно ответил он. — Нет, правда, просто великолепно.

— Значит, насчет Джонни все в порядке? — с надеждой сказал голос.

С языка Вентри чуть не сорвалось: «А при чем тут Джонни?» — но он вовремя сообразил, что к чему. Вентри с отвращением представил себе физиономию Джонни Кларксона с выступающими вперед, как у кролика, зубами и маленькими подозрительными глазками.

— Ах, Джонни! — сказал он. — Нет, боюсь, что касается Джонни, Эванс не очень расположен помочь. Собственно, он решительно отказал ему. Мне ужасно жаль, Ви. Конечно, я сделал все, что мог, но ничего не поделаешь.

— Как жалко, милый! — простонала она. — Неужели ничего нельзя сделать, даже для того, чтобы доставить удовольствие бедной маленькой Вайолет?

— Ничего, если только он снова не согласится играть вторым, — сухо ответил Вентри, отметив, что по телефону вкрадчивая манера разговора миссис Кларксон производила на него раздражающее впечатление.

— Именно этого он и не желает — он решительно настроен против. Ты знаешь, какой бывает Джонни, когда что-нибудь вобьет себе в голову. Билли, мальчик мой, что же нам делать? Если его не возьмут в оркестр, значит, он каждый вечер будет торчать дома, а ты знаешь, какой он подозрительный. У нас не будет возможности видеться!

— Я знаю. — В голосе Вентри не прозвучало должного огорчения при этой грустной перспективе.

— Я и позвонила-то тебе только потому, что он сейчас на своем масонском собрании, — жалобно продолжала Вайолет. — Когда он дома, это все равно что жить под одной крышей с детективом. Знаешь, я боюсь, не стал ли он чего последнее время подозревать. Как ты думаешь, может, он что-нибудь узнал, Билли-бой?

У Вентри появилось внезапное и четкое понимание, что больше всего в жизни он ненавидит, когда его называют Билли-бой.

И пока он сознавал этот многозначительный факт, голос в трубке с упреком произнес:

— Ты ничего не хочешь сказать, чтобы успокоить свою маленькую бедную Вайолет?

— Мы должны быть крайне осторожны, вот и все, — твердо сказал Вентри. Мысль о том, что он может быть пойманным на адюльтере Джонни Кларксоном, вызвала у него неприятное подташнивание. — Думаю, нам нужно затихнуть какое-то время не видеться и все такое.

— Билли-бой, ты хочешь меня бросить!

— Чепуха! Ви, но ты должна понять…

Прошло еще минут пять, прежде чем он смог положить трубку. Наверху послышались шаркающие шаги, означающие — он знал это, — что его кухарка нарочито и мстительно не спит. Он отправился в постель, от всего сердца проклиная всех женщин. Но в процессе раздевания вспомнил о двух-трех обворожительных исключениях из этого ненавистного племени.

Во Дворце танцев Маркгемптона в это время атмосфера лишь начинала раскаляться. Селект-данс, танец, придуманный имперским антикварным обществом «Бизоны», только входил в моду, и джаз-банд «Сильвер свинг» под руководством талантливого и популярного дирижера Сида Смитера делал все возможное для его популяризации. Грохот в зале стоял невероятный. Кларнетист, чьи пальцы автоматически порхали то вниз, то вверх по инструменту, не отрывал взгляда больших печальных глаз от рук дирижера и тщетно пытался отмежеваться от страшного шума, который сам производил. Почему, в сотый раз за вечер думал он, почему он должен таким образом продавать свой инструмент? Саксофон понятно, пикколо — пожалуй. Но почему (оркестр принялся снова наигрывать этот назойливый рефрен «Жизнь и любовь к тису»), почему кларнет?!

В первый же перерыв он спустился с помоста, где сидели музыканты, и пробрался в конец холла к телефону. Было уже поздно, но он знал, что миссис Роберте извинит его, а он не мог ждать до утра.

— Миссис Роберте? Это Тадеуш Збарторовски. Простите, что я звоню так поздно, но я должен узнать. Вам удалось договориться, чтобы я играл в вашем оркестре?.. Понятно. Огромное вам спасибо, миссис Роберте. А когда я увижусь с этим мистером Диксоном?.. Боже, тогда все устроится, он будет мной доволен. И что мы играем?.. Ах, вы забыли! Жаль, но, может, мистер Диксон знает… Кто, вы сказали?.. Люси Карлесс! Что ж, я не откажусь играть даже из-за нее… Нет, я не то хотел сказать, миссис Роберте. Тысяча благодарностей. И, миссис Роберте, у меня есть друг, который сможет достать для меня нейлоновые чулки, если вы назовете ваш размер…

— Ну, — поинтересовалась Элеонор Петигрю, — как ты перенес заседание?

— Замечательно, — зевнул ее муж, — просто замечательно.

— О чем договорились?

— Дай вспомнить… Анонимный благотворитель намерен дорваться до городского органа, а Диксон ничего не мог возразить против Карлесс.

— Жалкий ты тип! И это все, что ты узнал на заседании?

— Абсолютно все! Если не считать того, что у миссис Бассет оказался еще довоенный шерри, которым не стоит пренебрегать.

— Об этом я уже догадалась, — холодно сказала Элеонор.

Глава 3 НАКАНУНЕ КОНЦЕРТА

Быстро пролетали месяц за месяцем, промелькнуло милое лето и прошлепала по дождевым лужам осень. Часы снова перевели на зимнее время. Вечера становились все короче — не так, как во времена юности Петигрю, — со степенной, уважительной упорядоченностью, давая человеку привыкнуть к этому, а стремительно и скачкообразно, в чем было нечто обидное; и незаметно приблизилось время первого концерта сезона. Весь день накануне концерта Петигрю находился в состоянии крайнего волнения по причинам, совершенно не связанным с музыкой как таковой. Концерт должен был состояться в четверг в восемь вечера, а генеральная репетиция с солистом и полным сбором оркестра (включая профессиональных музыкантов-духовиков, из-за которых в свое время было столько шума) — в этот же день в три часа дня. На собрании в гостиной миссис Бассет, когда была установлена дата концерта, от внимания Петигрю как-то ускользнул тот факт, что в понедельник, за три дня до концерта, в Маркгемптоне должна была начаться выездная сессия суда присяжных. Его коллегам по комитету, для которых судебный процесс означал лишь несколько заметок в местной газете с неясными, расплывчатыми фотографиями каких-то возвышающихся над кафедрами личностей в париках, приближение сессии было совершенно безразлично, но Петигрю предвидел здесь опасность настоящего бедствия. Обычно на выездную сессию отводилось четыре дня. Если в четверг днем, когда Вентри дорвется наконец до органа в Сити-Холл, судья еще будет вести заседание, может разразиться весьма неприятная сцена. Ситуация осложнялась тем, что судьей был мистер Джастис Перкинс — человек крайне самолюбивый и известный своим вспыльчивым нравом. Поочередно представляя себе то разъяренного мистера Перкинса, то Клейтона Эванса, которому во время генеральной репетиции, когда у него нервы и так натянуты до предела, капельдинер или констебль вдруг скажет, что его милость просит прекратить этот безобразный шум, Петигрю покрывался холодным потом, пытался что-нибудь придумать, чтобы спасти положение, но тщетно — и в результате весь издергался.

Когда, получив два-три дела, он впервые осознал весь ужас ситуации, было уже поздно что-либо предпринимать. Однако, порасспросив чиновников суда, он немного успокоился. Список дел, назначенных к слушанию, был довольно коротким, и с уголовными делами можно было легко расправиться за пару дней. Что же касается гражданских, серьезным было лишь одно, и им занимался сам Петигрю. По его мнению, рассмотрение этого дела должно было занять самое большее дня полтора. Если повезет, в четверг уже к полудню судья не будет представлять опасности. Петигрю решил ни с кем не делиться своими опасениями и предоставил делу идти своим ходом, произнеся в душе клятву больше никогда в жизни не допускать подобных оплошностей.

И вдруг все пошло как нельзя хуже. В понедельник двое заключенных, до сих пор не проявлявших желания защищаться, решили вдруг обратиться с заявлением о своей невиновности, и два тупоголовых члена жюри Маркшира потратили уйму времени на то, чтобы принять совершенно очевидное решение. Это совершенно нарушило график, но судья еще мог, продлив заседание на час, закончить все дела во вторник. Напрасная надежда! В приступе добродушия, столь же редком, сколь и несвоевременном, Перкинс согласился на просьбу перенести рассмотрение последнего уголовного дела на утро среды, чтобы лучше его обсудить. Наступила среда, и Перкинс начал вожделенно возиться с пустячным делом, как кот с миской рыбы, в то время как сидевший в коридоре Петигрю корчился в муках, неотступно следя за стрелкой часов. Поскольку в процессе участвовали по шесть свидетелей с каждой стороны да еще невероятно основательный и медлительный оппонент, несчастный Петигрю понял, что рассмотрение его гражданского дела закончат не раньше чем в четверг днем, часа в три-четыре, что было чревато…

Во время ленча Петигрю серьезно обмозговал ситуацию и решил, что она призывает к героическим действиям. Его назначили защитником подсудимого, и, ознакомившись с фактами дела, он пришел к заключению, что ему придется повозиться. Но была слабая надежда — раньше он не рассматривал ее всерьез попытаться выиграть процесс по формальному вопросу, прежде чем будет вызван хоть один свидетель. Это была отчаянная игра. Обсуждение могло занять большую часть дня. Если он проиграет — или если Перкинс решит, чего от него вполне можно ожидать, отложить свое решение до того, как выслушает свидетелей, — генеральная репетиция оркестра будет неминуемо сорвана. Петигрю решил рискнуть и, как только представилась возможность, поднялся с места и с самым спокойным видом почтительно сообщил, что в деле не имеется доказательств вины его подзащитного, а потому он не видит смысла защищать его.

Петигрю понимал, что такой поворот дела никому не понравится. Судья, любезно согласившийся провести в суде еще один день, будет недоволен нарушением своих планов. У клиента Петигрю, как и у любого другого клиента, юридическая казуистика не вызовет ни малейшего доверия, тем более при его убежденности, что все факты говорят в его пользу. Естественно, его старшему адвокату также не понравится предпринятый Петигрю неожиданный ход, о котором во время подготовки к процессу и речи не заходило, к тому же в этом случае возникает серьезный вопрос, будут ли выданы средства на свидетелей, если дело будет решено до их вызова. Петигрю почти физически ощущал давление всех этих невыраженных эмоций, когда развивал свой последний аргумент, но в то же время с огромной радостью сознавал, что больше всех взволновался и расстроился его оппонент, полностью захваченный врасплох.

Подстегиваемый жестокой необходимостью, Петигрю обращался к присяжным с теплотой и серьезностью, совершенно для него несвойственными. Никогда еще закон не изворачивался с такой страстностью. Подходящие иллюстрации и аналогии сами слетали с его языка, идеально дополняя друг дружку; случаи, о которых он годами не вспоминал, самопроизвольно всплывали у него в памяти; в руки ему шло самое острое оружие, от язвительных шуток в адрес истца до глубоких прочувствованных слов, взывающих к основным принципам закона. Это было представление, обреченное на успех. Мистер Джастис Перкинс невольно очнулся от дремоты и начал внимать страстному оратору, в результате чего у него возник живейший интерес к делу. Когда наконец Петигрю опустился на стул, он взглянул поверх пенсне на истца и спросил:

— Вы имеете что-либо сказать, мистер Флэк?

И мистер Флэк, известный своим богатым красноречием, впервые за свою карьеру мало что имел сказать, а по делу так и вовсе ничего. Риск оправдался, игра была выиграна с блеском.

Уставший, но ликующий Петигрю к шести вечера вернулся домой.

— Ну, как ты справился со своим делом? — поинтересовалась Элеонор.

— Дорогая, это было великолепно! Я чувствовал себя подобно датскому мальчику, который одним пальчиком заткнул прорыв в плотине.

— Датскому мальчику?

— Не просто датскому мальчику, а знаменитому маленькому герою! Ты же должна знать эту историю. Понимаешь, плотина прорвалась и…

— Да знаю я эту историю, но какое она имеет отношение к разбирательству?

— Через минуту я объясню тебе, потому что чувствую себя совершенно без сил, и мне нужно выпить, прежде чем я смогу говорить.

— Надо было выпить прямо после заседания суда, — недовольно сказала Элеонор. — А сейчас тебе нельзя выпивать.

— Девочка моя, почему нет? У нас нет джина?

— Как ты мог понять по моему платью, мы собираемся в гости. И нужно идти сразу же, если мы не хотим опоздать.

— В гости? В самом деле? Куда? Ты ничего мне не говорила.

— Мистер Вентри, — терпеливо сказала Элеонор, — две недели назад пригласил нас на коктейль по случаю начала сезона. Придет весь оркестр. И сегодня утром за завтраком я напомнила тебе об этом.

— Верно, прости, я обо всем забыл. И мне стыдно, что я не сразу обратил внимание на твой новый туалет. Он прелесть. Замечательно подходит к шляпе.

— Этому туалету, как ты пышно выразился, скоро будет два года. А шляпа действительно новая. И не стоит так извиняться, тебя ведь мало интересует предстоящий концерт. Думаю, на твой взгляд, и наш оркестр вообще мог бы не существовать.

— Это, — с достоинством возразил ее супруг, — самая большая несправедливость, совершенная по отношению ко мне за всю мою жизнь, а я говорю как специалист. В качестве твоего наказания я намерен по дороге к Вентри перечислить все аргументы, которые я выдвинул Перкинсу сегодня днем, уделив особое почтение маленькому датскому мальчику и оркестру Маркгемптона.

К тому времени, как Петигрю и должным образом пристыженная Элеонор достигли дома Вентри, музыкальный зал, где устраивался прием, уже был заполнен представителями почти всех классов весьма пестрого общества Маркгемптона. Вентри любил смешивать своих гостей так же, как и напитки. Войдя в зал, супруги Петигрю увидели хозяина в дальнем конце помещения. Он беседовал с высокой красивой молодой женщиной, чье тонкое живое лицо, обрамленное пышными черными волосами, показалось Петигрю знакомым. Рядом с ней торчал долговязый рыжеволосый парень, которого он определенно не знал. Петигрю принадлежал к поколению, которое почитало своей обязанностью приветствовать хозяина приема даже в самой большой сутолоке. Таща Элеонор за собой, он бросился в толпу беспорядочно снующих приглашенных, большинство из которых принадлежало к приверженцам теории самоопределения гостей и не торопились покидать бар. Миновав небольшой затор, образовавшийся у стойки бара, Петигрю сравнительно быстро достиг Вентри, приветствовавшего супругов со своей обычной экспансивностью.

— Какие вы молодцы, что добрались до меня! Я хочу сказать, — он указал на множество людей, отделяющих его от входных дверей, — через всю эту толпу. Я знаю, что хозяину полагается непринужденно общаться со своими гостями, как это делают члены королевской семьи на приеме в саду, но при моих габаритах мне трудновато протискиваться между людьми. Так что я предпочитаю оставаться на одном месте и вознаграждать преданных мне гостей специальным напитком, здесь в руку Петигрю был втиснут большой бокал, — и представлением их значительным визитерам. Мисс Карлесс, хочу представить вам мистера и миссис Петигрю.

Вспомнив, что за последнюю неделю он проходил мимо портрета знаменитой скрипачки на афише Сити-Холл по два-три раза в день, Петигрю удивился, что не сразу ее узнал. Что же касается высокого блондина, то его лицо действительно было ему незнакомо. Светловолосый оказался мистером Сефтоном. Петигрю сообразил, что это о нем говорили на заседании комитета как о муже и аккомпаниаторе Люси. Что ж, подумалось Петигрю, определение «аккомпаниатор» подходило джентльмену как нельзя лучше. В продолжение всего вечера он неотлучно находился при жене, а если им случалось разделиться, то неотступно следил за ней своими узкими водянистыми глазками. Мерзкий зануда, подумал Петигрю, заметив его усилия проявлять приличествующий интерес к разговору Элеонор, и в то же время через плечо поглядывать на свою жену. Просто для забавы он ухитрился увлечь гостью, в чью честь давался прием, еще дальше и был вознагражден удовольствием видеть попытки мистера Сефтона не потерять жену из виду, которые могли ему стоить вывернутой шеи.

— На чем вы играете? — вдруг спросила мисс Карлесс у Петигрю.

У нее было приятное контральто, но вопрос прозвучал небрежно, как будто ее не очень интересовал его ответ.

— Да, собственно, ни на чем, разве только поигрываю в кругу семьи в бридж, — с абсолютно серьезным видом ответил Петигрю. — Раньше я играл в гольф, но, когда моя манера игры начала вызывать протесты даже со стороны общества игры в гольф «Бар», я решил и его бросить.

Неожиданно ее застывшее лицо оживила веселая усмешка, и она не удержалась от восклицания:

— Слаба богу! А то последние полчаса я только и делала, что разговаривала с этими несносными музыкантами-любителями. Вы не могли бы принести мне еще бокал?

Убедившись, что Петигрю не имеет каких-либо претензий на музыкальность, Люси Карлесс проявила себя исключительно приятной собеседницей. О своей собственной работе она говорила серьезно, но без малейшего тщеславия. Она объяснила, что решила приехать в Маркгемптон накануне, потому что старается избежать, если возможно, утомительных поездок в день концерта.

— В наше время все время приходится куда-то спешить, ни на что не хватает времени, — пожаловалась она. — Не удивительно, что от этого работа страдает. Если бы было возможно, я обязательно проводила бы дополнительную репетицию с оркестром накануне концерта.

— Сегодня вы бы и не смогли, — не удержался от хвастовства Петигрю. — И если бы не я, то и завтра.

Подстегиваемый очередным мощным коктейлем Вентри, он пустился в воспоминания о своем сегодняшнем подвиге. Его изображение мистера Джастиса Перкинса было довольно приличным для того, кто не был знаком с оригиналом, и мисс Карлесс с удовольствием смеялась.

— Ни разу в жизни мне не приходилось быть таким красноречивым, закончил он. — Это было в точности подобно подвигу сержанта Базфуза.

— Базфуза? — Она сдвинула брови, пытаясь вспомнить имя.

— Это из «Пиквика», помните?

— Ах да, конечно, «Пиквик». Терпеть не могу Диккенса.

Петигрю был шокирован до глубины души.

— Ненавидите Диккенса?! — воскликнул он. — Ну и ну! Он этого не заслуживает. Я могу понять, когда его не любят, — есть множество людей, которые утверждают, что не любят его, хотя я с трудом этому верю. Но нельзя, невозможно его ненавидеть!

— И все-таки — именно ненавижу! — настаивала мисс Карлесс. — В детстве мне приходилось читать очень много его романов, и я просто не выношу его.

Петигрю вспомнил, что в конце концов она была иностранкой по рождению, и попытался найти для нее извинения:

— Вероятно, вы читали его в переводе. Тогда вполне могу поверить…

— О нет! Моя мать была англичанкой, так что я выросла двуязычной.

— Тогда вы должны снова попытаться перечитать этого замечательного писателя. Очевидно, он был для вас слишком труден, когда вы были ребенком. Воспользуйтесь моим советом и заново перечитайте «Дэвида Копперфилда», и если вы не…

— Как раз это самый ужасный его роман! — прервала она собеседника. — Вся эта глупая болтовня о Доре и Агнес! Только потому, что Диккенс вбил себе в голову, что женился не на той из двух сестер. И наделал из этого столько шума! В наше время он просто развелся бы и женился на другой сестре. Викторианцы так глупо относились к подобным вещам.

— Собственно говоря… — начал было Петигрю, но в этот момент их разговор, который длился намного дольше, чем принято на коктейлях, был прерван.

— Дорогая моя мисс Карлесс! — Миссис Бассет решительно втиснулась между ними и взяла дело под свой контроль. — Это восхитительно! Мы все так ждем завтра Мендельсона в вашем исполнении. Добрый вечер, мистер Петигрю… и миссис Петигрю, — обратилась она уже к Элеонор, которая вместе с мистером Сефтоном и с полудюжиной других гостей были втянуты в кружок, который миссис Бассет постоянно ухитрялась сколотить вокруг себя, где бы ни появлялась. Как вы прекрасно выглядите, дорогая! Я совершенно забыла, какого прелестного цвета это ваше платье! Оно так вам идет!

Прежде чем Элеонор сумела оправиться от ловкого укола, миссис Бассет стремительно отбыла, унося в вихревом потоке, образовавшемся вокруг ее гренадерской фигуры, беспомощную мисс Карлесс и остальных своих приближенных. Петигрю поднял голову и поймал смеющийся взгляд Вентри.

— Пойдем еще выпьем, старина, — сочувственно произнес тот. — И угостим твою женушку. Похоже, она в этом нуждается. Замечательные создания эти женщины, правда? Кстати, — продолжал он, опустошив свой бокал, — мне показалось, что вы произвели впечатление на Люси. Как вам это удалось?

— Мы беседовали о Диккенсе, — довольно сдержанно сказал Петигрю.

Тема разговора Вентри не казалась ему привлекательной. Он огляделся в поисках Элеонор, чтобы уйти, но ее прижала в угол миссис Роберте, и Петигрю не нашел предлога оставить Вентри.

— О Диккенсе? Пожалуй, это единственный предлог для знакомства с дамой, который не приходил мне в голову, а в свое время я изобрел их довольно много. Тем не менее, если вы питаете в этом смысле большие надежды, вам не стоит забывать о ее муже. В нем жутко сочетаются подозрительность и злобность. — Он с прищуром вгляделся в даль сквозь дым сигареты. — Кстати, что-то Диксоны запаздывают. Забавная будет встреча!

— Но ведь вы их пригласили? — Хотя Петигрю страстно хотелось ускользнуть, этот тучный человек странным образом притягивал его. Он начал подумывать, что недооценивает своего собеседника. Возможно, тот не был просто чревоугодником, каким казался. В его больших голубых глазах сверкало злорадство, намекавшее на нечто большее, чем то, что виднелось на поверхности.

— Пригласил их? — говорил Вентри. — Да, конечно, а почему бы нет? Они вполне благоразумные люди, по крайней мере двое из них. А что касается Николы, она должна быть довольна жизнью. Полагаю, вы читали в газетах, что родилась девочка?

— Девочка? — в полном недоумении переспросил Петигрю.

— Это ребенок вдовы, родившийся спустя две недели после гибели своего отца. Наверняка миссис Бассет говорила вам об этом, ведь теперь она больше ни о чем говорить не может. Так что теперь Диксоны записаны в пэры. Какая игра, подумать только, какая интрига!

В следующий момент он с широко распахнутыми объятиями приветствовал даму с золотистыми волосами, которая оказалась женой молодого кларнетиста Кларксона, и Петигрю ретировался.

Так случилось, что позднее Петигрю присутствовал при встрече бывшей миссис Диксон и теперешней миссис Диксон и их уважаемых супругов, которая проходила под бдительным и неодобрительным взглядом миссис Бассет. Все четверо, на его взгляд, вели себя отменно. Особенно Диксон и Люси проявляли завидную невозмутимость во время этой щекотливой встречи. Никола слегка покраснела, когда сказала: «Рада видеть вас, Люси», но фраза Люси: «Вы замечательно выглядите, Никола» — была произнесена безупречно. Темно-каштановая и черная головки на мгновение приблизились друг к другу, и встреча была закончена. Когда они двинулись прочь, перед Петигрю на мгновение одновременно промелькнули их профили, и у него в голове возникла какая-то мысль, но через секунду исчезла.

Она вернулась к нему уже в постели.

— Господи, вот интересно! — воскликнул Петигрю. — Ты думаешь, она может быть Агнес?

— Кто может быть Агнес? — сонно переспросила Элеонор. — Пожалуйста, погаси свет, милый. Я хочу заснуть.

— Миссис Диксон, — ответил Петигрю, послушно выключая свет.

— Ее зовут Никола, — уточнила Элеонор и сразу провалилась в сон.

Но ее муж еще некоторое время бодрствовал, уставясь взглядом в темноту. Перед глазами маячило полное лицо Вентри, постепенно трансформируясь в бледное, живое лицо женщины, которая повторяла: «Я ненавижу Диккенса».

— Эти его коктейли все-таки слишком крепкие, — была его последняя сознательная мысль перед провалом в сон.

Глава 4 ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

У Петигрю, разумеется, был билет на концерт, но только утром в день события он узнал, что его появления ждут и на репетиции. Элеонор оглушила его этим известием за завтраком, когда они обсуждали распорядок дня:

— Вчера на приеме мистер Диксон спросил меня, придешь ли ты. Ты был занят с кем-то разговором, но я сказала, что ты будешь в восторге.

— Интересно, как ты об этом догадалась, — задумчиво произнес Петигрю.

— Нет, правда, — настаивала Элеонор, — будет очень интересно, и я знаю, что все равно сегодня ты свободен.

— Отвечая на твое второе утверждение, скажу, что я пообещал себе провести восхитительный день наедине с последним номером «Юридического обозрения». Там есть статья под названием «Введение к Пюфендорфу», которую просто необходимо прочитать.

Блестящие глаза Элеонор выразили живейшее сочувствие.

— Тогда захвати «Обозрение» на репетицию, дорогой. Если не хочешь слушать музыку, можешь этого не делать. Достать журнал? Мне кажется, он под ножкой стола, куда ты его подсунул в прошлом месяце.

Петигрю нахмурился и заметил:

— Давно уже пора пригласить плотника починить стол. Довольно трудно держаться в ногу с последними законами, когда у тебя хромоногий стол. Ладно, на этот раз я не против того, чтобы отложить Пюфендорфа. Но все-таки не пойму, какой от меня толк на репетиции.

— Мистер Диксон считает, что хорошо, если ты будешь представлять комитет на случай каких-то проблем.

— Уверен, что сам мистер Диксон способен справиться с любыми проблемами гораздо лучше меня. Но раз уж ты пообещала, я пойду. Будем надеяться, что мое присутствие окажется таким же декоративным, как присутствие пожарного в «Гранд-опера».

Ровно в три часа почетный казначей снова оказался в Сити-Холл. Хотя он не горел желанием услышать репетицию произведений, ведь ему предстояло в тот же вечер прослушать их еще раз, время он провел более интересно, чем ожидал. В частности, он был зачарован Клейтоном Эвансом. Эванс в качестве ведущего репетицию совершенно отличался от той уверенной, погруженной в себя фигуры на дирижерском помосте, которого Петигрю видел во время прежних концертов, или от того невозмутимого диктатора, с которым он встречался на заседаниях комитета. Это был новый Эванс, одновременно трогательный и внушающий ужас трогательный в своих усилиях добиться от исполнителей уровня игры, которого ни один музыкант в мире не способен достичь, и ужасающий той энергией, которую он тратил на достижение этой цели. Он пребывал в состоянии крайнего нервного напряжения, что неминуемо должно было передаться музыкантам. Петигрю вскоре начал задумываться, каков будет результат этого напряжения неслыханно великолепное исполнение или же полный крах концерта от элементарного нервного истощения.

Эванс начал с небольшого обращения к оркестрантам.

— Мы начинаем концерт с исполнения Национального гимна всем оркестром, сказал он высоким напряженным голосом. — Повторяю, всем оркестром. Я отдаю себе отчет в том, что первый номер программы не требует участия всех инструментов, как это предусмотрено партитурой концерта для скрипки с оркестром. Но это не имеет значения. Мой оркестр понимает, что я не разрешаю музыкантам расхаживать взад-вперед в перерыве между исполнением номеров, если их инструменты не участвуют в данной пьесе. Те из вас, кто не занят в Генделе, могут сидеть и слушать. Во всяком случае, для некоторых будет внове послушать музыку. Это понятно? — Он резко постучал по пюпитру. — Национальный гимн, пожалуйста.

«Следует ли мне, — подумал Петигрю, — встать, когда на репетиции исполняется гимн страны?» Это был деликатный момент, разрешить который мог лишь надежный авторитет. Он осторожно огляделся и краем глаза увидел, что Люси Кар лесс по-прежнему сидит в одном из кресел сзади. Будучи иностранкой, она не могла считаться надежным советчиком. Ее муж был на ногах, но вряд ли в той позе, которую требовал данный случай от верноподданных граждан. Он стоял спиной к сцене и, по всей видимости, тихо препирался с человеком, которого из-за темноты Петигрю не смог узнать. Диксон куда-то исчез. Петигрю счел вставание излишним. Он порадовался, что остался сидеть, когда понял, что в своем теперешнем настроении Эванс не намерен мириться с малейшей небрежностью в исполнении даже этой навязшей в ушах мелодии. Понадобилось целых десять минут и много горьких и ядовитых упреков дирижера, прежде чем он счел работу своего оркестра удовлетворительной.

— Ну что ж! С меня достаточно! — сказал кто-то рядом с Петигрю.

Фигура, пребывавшая в тени, материализовалась и оказалась толстяком Вентри.

— У меня похмелье! И пальцы отекли так, что все стали похожи на большой палец. Эванс оторвет мне голову. К вечеру все будет нормально, но как объяснить это ему, когда он в таком состоянии?

— Вам следует больше играть, мистер Вентри, и меньше пить, — произнес ясный голос Люси Карлесс из следующего ряда. — А сейчас идите, мистер Эванс ждет вашу «Аллилуйю».

Беспомощно взмахнув рукой, Вентри с недовольной гримасой потрусил к лестнице, ведущей к органу, где вскоре и появился, что доказывало его приличную физическую форму, было у него похмелье или нет. Когда из органа полилась мелодия, подхваченная оркестром, Петигрю уловил за спиной обрывки разговора, скорее даже перебранки.

— Какой отвратительный субъект, — произнес скрипучий голос Сефтона. — И чертовски самовлюбленный, как все любители. Я только что говорил ему…

— Он вовсе не отвратительный, Лоуренс. Я нахожу его вполне приятным.

— Ты всех находишь приятными, в этом-то и заключается твоя проблема.

— А твоя проблема заключается в твоей нелепой ревности. Неужели не видно, что мистер Вентри влюблен в Николу? Мне действительно жаль беднягу Роберта.

— Вот как? Уж не хочешь ли ты его утешить, а?

— Лоуренс, если ты скажешь еще хоть слово, ты заставишь меня нервничать.

Очевидно, этой угрозой невозможно было пренебречь, и Сефтон сразу унялся. Через минуту начался органный концерт.

Быстрый обмен репликами заставил Петигрю задуматься, и он отвлекся от музыки Генделя. В самом ли деле мисс Карлесс находила Вентри приятным, не имело значения. Ясно, что Сефтон представлял собой почти патологический тип ревнивца. Но ее столь скоропалительный вывод, что Вентри имеет виды на миссис Диксон, сильно удивил и заинтересовал Петигрю. Он попытался вспомнить, видел ли он во время вчерашнего приема что-либо способное подтвердить это предположение.

«Может, я слишком невнимателен к таким вещам, — задумчиво размышлял он, как и все мужчины. Недаром говорят, что обычно муж последним замечает подобные вещи». Тут ему пришло в голову, что, насколько он может судить, Диксона никак не назовешь ненаблюдательным. «В таком случае, — мрачно подумал он, — дела комитета могут весьма и весьма осложниться».

Его размышления были прерваны внезапно наступившей тишиной, которая означала конец исполнения. В ту же минуту на кресло рядом с ним опустился Диксон:

— Ну-с, кажется, все идет хорошо, не так ли?

— Д-да, — с чувством некоторой вины за свою невнимательность к игре оркестра отвечал Петигрю. — Очень даже неплохо.

— Правда, Вентри сфальшивил в начале второй части, но в остальном…Диксон обернулся к Люси Карлесс, которая собралась подняться на сцену. — Не торопитесь. По-моему, Эванс намерен еще раз прослушать это место.

Он оказался прав. После нескольких резких слов, не слышных зрителям в зале, пьеса была снова начата с сере дины и проиграна до конца. Поскольку у Петигрю мысли все еще были заняты прежним предметом, — и позднее он даже удивился, что на него так сильно подействовало утверждение мисс Карлесс, — он с интересом изучал своего соседа. Диксон казался бледнее обычного, вокруг рта у него залегли морщинки, которых Петигрю раньше не замечал.

Пока ничего особенного я не заметил, подумал Петигрю. Возможно, все это было фантазией и уж во всяком случае его не касалось. Тем не менее в паузе, которая последовала за исполнением Генделя и пока Люси Карлесс направлялась к сцене, он вдруг услышал, что против собственной воли говорит:

— Сегодня ваша жена тоже здесь?

Идиотский вопрос, сразу сообразил Петигрю. С какой стати миссис Диксон должна была прийти на репетицию? Она не музыкант, не член комитета. Но, по-видимому, Диксон не нашел в вопросе ничего странного.

— Нет, — сказал он. — Ее нет. Вечером она, конечно, будет на концерте. Я оставил ей машину, потому что сам не вернусь домой перед концертом. Мне придется побыть здесь и проследить, чтобы с музыкантами все было нормально.

— Понятно, — пробормотал Петигрю, стараясь казаться внимательным собеседником.

Он и не ожидал такой полной информации о своих личных делах от человека сдержанного, каким обычно был Диксон. Это было настолько не в его характере, что Петигрю почувствовал себя неловко. С какой стати этот человек решил, что ему интересно знать, заедет он домой перед концертом или нет? Это звучало как будто…

— Ну и ну! — произнес чуть позади густой баритон Вентри. — Слыхали, как я дал маху во второй части? Понять не могу, как меня угораздило! Хотя знаю старую «Аллилуйю» наизусть. Но во второй раз все звучало нормально, верно?

Петигрю как раз собирался уверить его, что пьеса звучала великолепно, но его опередил Сефтон.

— Вы не могли бы говорить потише? — произнес он ледяным тоном. — Моя жена вот-вот начнет играть.

И словно чтобы придать вес своим словам, он пересел в дальний конец ряда.

— Мерзкий тип, — высказал свое мнение Вентри. — Подумать только, «моя жена вот-вот начнет играть»! Она слишком хороша для него — если вы не возражаете, старина, что я позволяю себе говорить об этом!

Последнее замечание адресовалось Диксону, и Петигрю подумал, что в жизни не слышал ничего более бестактного. Диксон не ответил. Даже не повернув головы, он продолжал смотреть прямо перед собой на сцену, где Люси Карлесс заканчивала настраивать свою скрипку, но красные пятна, проступившие у него на скулах, показывали, что намек не остался незамеченным. Воцарившееся неловкое молчание нарушил резкий стук дирижерской палочки Эванса.

— Молчим! — пробормотал нимало не смутившийся Вентри. — Тихо, ребята.

На следующие полчаса Петигрю полностью забыл о своих тревогах по поводу супружеской жизни Диксона, о раздражении против Вентри и о возмущении тем, что его против воли загнали на репетицию. Он не имел ни малейшего понятия о технике игры на скрипке, но не успела Люси Карлесс исполнить несколько тактов, как он понял, что слушает великолепного исполнителя, находящегося в самой лучшей форме. Теплый романтический настрой музыки Мендельсона очень ей подходил. Оркестр, заразившись вдохновением солистки, играл с блеском, не так уж часто достигаемым любителями. За последнее время Петигрю не раз слышал, как этот самый Концерт Мендельсона строгие члены комитета презрительно называли «популярной музыкой», и сам, будучи интеллектуальным снобом, позволял себе высокомерно пофыркивать, давая подобную оценку. Припоминая это теперь, он говорил себе, что эта музыка заслуженно популярна, и надеялся, что ему хватит смелости заявить об этом, когда в его присутствии снова произнесут эту пошлую фразу.

Представление закончилось приятной сценой взаимного поздравления между солисткой, оркестром и дирижером — тем более приятной, что публика отсутствовала, а значит, в обмене радостью не было театральной искусственности. Казалось, Люси и в самом деле довольна собой и игрой коллег из оркестра. Оркестранты — по крайней мере, его любительская часть — были просто поражены собственным исполнением. Даже Эванс выглядел почти удовлетворенным. Он ни разу не остановил игру музыкантов, если не считать коротких пауз между частями произведения, и воздержался от каких-либо замечаний и критики. Теперь, промакивая пот на лбу носовым платком, он пытался что-то сказать сквозь общий шум завязавшегося после окончания концерта разговора.

— Виолончели, вы должны помнить, во время исполнения медленной части… — начал он, но с неохотной улыбкой замолчал. — Вы были восхитительно хороши, все вы! — воскликнул он.

Миссис Бассет, которая обычно с мрачной сосредоточенностью восседала на сцене, до того забылась, что весело поклонилась в его сторону.

— Мы будем помнить эту похвалу, правда, девочки? — лукаво закричала она, чем вызвала взрыв удивленного хохота своих подруг, которые скорее ожидали, что их назовет «девочками» статуя королевы Виктории на Маркет-сквер.

Глядя на раскрасневшиеся и счастливые лица, глядя на Элеонор, сидящую на своем шатком сиденье среди вторых скрипок и сияющую радостной улыбкой, Петигрю впервые понял, почему эти люди с такой готовностью терпели все тревоги и неприятности упражнения и репетиций. В этот момент он искренне им завидовал. Им не обязательно нужен концерт при полной аудитории, думал он, они занимаются музыкой для собственного удовольствия.

Внезапно он почувствовал себя чужим.

Собственно, так оно и было. Он действительно остался в одиночестве. Диксон, Вентри и Сефтон направились на сцену. Хотя репетиция не закончилась — предстояло еще исполнить симфонию Моцарта, — по общему согласию наступил перерыв. Безусловно, после напряженного исполнения людям нужен был отдых, который на концерте будет предоставлен им в виде антрактов. Музыканты покинули свои места, разминали ноги, курили и болтали друг с другом или присоединялись к неформальному приему, который Люси Карлесс, после исполнения своей партии казавшаяся посвежевшей, а вовсе не утомленной, проводила на сцене. Петигрю с усмешкой заметил, что Сефтон немедленно утвердился рядом с ней и что это не помешало Вентри приблизиться к знаменитости и вовлечь ее в короткий, но дружелюбный разговор. Диксон был где-то поблизости, но вскоре затерялся в толпе.

Петигрю тоже решил подняться к музыкантам, не для того, чтобы навязываться героине момента, но с более похвальным намерением составить компанию своей жене. Он нашел Элеонор беседующей с миссис Роберте в первом от края сцены ярусе музыкантов, где и присоединился к ним. Таким образом он оказался в пяти ярдах от Люси и Эванса, вследствие чего последовавшая чуть позднее сцена разыгралась буквально на его глазах.

Она началась, как потом он заключил, с миссис Роберте, хотя было бы явной несправедливостью рассматривать эту прекрасную леди иначе как невинного посредника. Не успел он обменяться с ней несколькими словами, как к ним спустился из яруса, занимаемого музыкантами-духовиками, невысокий темноволосый мужчина.

— Ну как, миссис Роберте, — он говорил с сильным акцентом, — вам понравилось?

— Это было замечательно, просто замечательно, — восхищенно провозгласила миссис Роберте. — Как она великолепно играет! Если бы только мы так же играли сегодня вечером… Мистер Петигрю, думаю, вы не встречались с мистером Збар… Збар… Простите, но я так путаюсь в именах…

— Збарторовски. Рад познакомиться с вами, сэр.

Петигрю вспомнил это имя, хотя не был уверен, что смог бы его произнести. Этот меланхоличный на вид мужчина был протеже миссис Роберте, о котором спорили на заседании комитета. Он пожал ему руку, гадая, о чем лучше завести разговор несведущему в музыке английскому юристу, когда его представляют польскому кларнетисту. Однако миссис Роберте спасла его от необходимости говорить.

— Должно быть, вы ею очень гордитесь, — сказала она.

— Простите?

— Я хотела сказать, гордитесь мисс Карлесс. Она ведь полька, разве нет? Во всяком случае, я поняла…

— Да, да, верно. — Глаза Збарторовски еще больше погрустнели. — Во всяком случае, частично полька.

— Вы ее знаете? — продолжала миссис Роберте.

— Нет, я не знаком с ней. Я…

— О, тогда вы должны мне позволить представить вас ей. Я уверена, ей будет интересно встретить музыканта-земляка.

— Пожалуйста, не надо, миссис Роберте. Уверяю вас, не нужно этого делать. Вы меня извините…

Казалось, застенчивый Збарторовски собирался ретироваться в свое убежище наверху, но в этот момент его окликнул со сцены Диксон:

— Эй, Збарторовски! А я вас ищу. Вы не могли бы подойти на минутку?

Несмотря на свою неброскую внешность, Диксон умел быть властным, когда хотел. Поляк покорно ему подчинился. Он спустился вниз и позволил Диксону взять себя под руку. Прежде чем он сообразил, что происходит, его протащили между пюпитрами скрипачей к Люси Карлесс, прощавшейся с Клейтоном Эвансом.

— О, Люси, — Диксон несколько бесцеремонно прервал их разговор, — прежде чем ты уйдешь, я хотел бы познакомить тебя с твоим соотечественником ветераном старой Варшавской оперы — мистером Збарторовски.

Едва он успел произнести эти слова, как стало ясно, что был допущен грубый промах. При упоминании имени польского кларнетиста рука Люси, машинально поднятая для обмена рукопожатиями, упала вдоль тела, а лицо вдруг утратило живость, стало замкнутым и почти мрачным.

— Збарторовски? — повторила она и добавила какой-то вопрос на польском.

Никто не знал, что он означает, но у поляка загорелись пятна на щеках. Он отвечал на том же языке. Им было сказано всего несколько слов, и, насколько могла понять большая и заинтересованная аудитория, они были не очень вежливы.

Не оставалось никаких сомнений, что на персону, которой адресовались, они произвели должный эффект. Ее следующая фраза, произнесенная медленно, четко и ясно, на любом языке могла быть только оскорблением. В этот момент Диксон что-то вставил на польском, очевидно желая выступить как миротворец, но его неловкая попытка только подлила масла в огонь. С искаженным лицом Збарторовски начал яростно выплевывать слова, смысл которых, видимо, был для Люси крайне жестоким и оскорбительным. Люси, с заметным трудом сдерживаясь, парировала его замечания, старательно подбирая слова, самые ранящие, вероятно, эпитеты в польском словаре. Это было шокирующее, если не смешное, сражение темпераментов, и, к счастью для тех, кто наблюдал и слушал, оно закончилось так же неожиданно, как и началось.

— Довольно! — вскричала Люси, резко отвернувшись от своего мучителя к Эвансу. — Или этот человек уйдет из оркестра, или я не буду играть сегодня вечером!

Диксон сделал еще одну попытку исправить нанесенное им зло:

— Будь великодушна, Люси. Ты же можешь не смотреть на него. И бог знает, где мы найдем в это время другого кларнетиста.

— Я попрошу вас оставить мою жену в покое. Вы уже и так достаточно на сегодня навредили! — Лоуренс Сефтон весь побелел от злости.

Диксон собирался ему ответить, но в разговор вмешался Збарторовски.

— Можете не волноваться, — сказал он. — Я сам не стану играть.

И, полный достоинства, среди полной тишины он спрыгнул со сцены.

Тут подал голос Клейтон Эванс.

— Продолжаем репетицию, — резко объявил он. — Прошу великодушно всех вернуться на свои места. Диксон, вам придется подыскать кларнетиста к вечеру. Пожалуйста, поторопитесь, насколько это возможно. А теперь, леди и джентльмены, Моцарт!

И он постучал по пюпитру дирижерской палочкой.

Глава 5 В ПОИСКАХ КЛАРНЕТИСТА

— Вот так история! — мрачно произнес Диксон.

Петигрю, Вентри и он, единственные члены комитета, которые в настоящий момент не слушали репетицию Пражской симфонии Моцарта, уединились в одном из кабинетов, примыкающих к концертному залу, чтобы обсудить ситуацию.

— В жизни не думал, что дам такого маху, — продолжал Диксон с унылым видом, совершенно чуждым его обычно самоуверенной манере. — Чувствую себя полным идиотом. Но откуда я мог знать, черт побери?!

— А что, собственно, произошло? — не удержался от вопроса Петигрю.

— Я догадываюсь, — Вентри неуклюже пытался съязвить, — что бойфренд миссис Робертс и мисс Карлесс не поладили друг с другом. Может, я ошибаюсь, но мне так кажется.

Диксон не обратил на него внимания.

— Дело вот в чем, — сказал он Петигрю. — Отец Люси, старый граф Игнаш, поссорился с Пилсудским. Это произошло еще в двадцатые годы. Его лишили собственности, и он провел довольно много времени в тюрьме, и, видимо, потому, что не был послушным мальчиком, погиб в очень ловко подстроенном несчастном случае. Люси всегда утверждала, что его убили, и я думаю, она права. Я, конечно, знал об этой истории, но вот чего я не знал — и теперь готов рвать на себе волосы, из-за того что вовремя не выяснил, — что в истории замешан наш друг Збарторовски.

— Каким образом? — заинтересовался Петигрю.

— Если судить по оскорблению, которое только что бросила в его адрес Люси, — настолько замешан, что, по сути, явился убийцей ее отца — только я не знаю, насколько это верно. Из того, что он говорил, я понял, что его семья с самого начала была арендатором в поместье Карлессов, что для Польши того времени было вполне достаточным поводом испытывать против него злобу. Я предполагаю, что скорее всего Збарторовски вступил в полицию и воспользовался возможностью расплатиться со стариком. Но детали не имеют значения.

— Да, — подал голос Вентри. — Сейчас важно лишь то, что нам недостает кларнетиста.

— В этом-то и проблема. — Диксон взглянул на часы. — Боже мой, уже почти полпятого. Как мы найдем его к восьми?!

Петигрю подумал, что, пожалуй, трудно найти во всей Англии кого-либо, кто меньше чем он сам способен ответить на эту мольбу. Тем не менее, сделав усилие, он неожиданно кое-что вспомнил, таким образом оказавшись способным внести предложение.

— Вентри, а разве у вас нет знакомого, который играет на кларнете?сказал он. — Помню, на первом заседании комитета…

Вентри обрадованно завопил:

— Да, конечно! Как глупо, что я об этом забыл. Нам нужен молодой Кларксон. Теперь мне придется его упрашивать. Он начнет чертовски важничать, поскольку мы идем к нему с поклоном в самый последний момент.

— К черту молодого Кларксона! — с неожиданной яростью воскликнул Диксон. — Вы не хуже меня знаете, что он совершенно безнадежен, и мысль о том, чтобы пригласить его играть в самый последний момент, когда он даже не видел партитуры, просто смешна! Он один испортит весь концерт. Если у вас нет в запасе ничего получше, Вентри, идите домой и предоставьте дело нам.

Вентри побагровел. Казалось, он вот-вот взорвется. Однако, помолчав, он, видимо, передумал, и, когда заговорил, его тон был спокойным и даже безразличным.

— Отлично, — сказал он. — Если вы так считаете, я ухожу. Все равно я не очень переживаю за Кларксона. До вечера.

Диксон со вздохом облегчения обернулся к Петигрю:

— Ну а теперь займемся делом. Правда, не знаю, как нам удастся найти музыканта в Лондоне в это время дня. Мне пришлось побегать несколько недель, чтобы найти даже одного кларнетиста, — вот почему, когда подвернулся этот несчастный поляк, я так за него уцепился. Но здесь у меня записано несколько имен с номерами телефонов, так что посмотрим, что у нас получится.

Следующие полчаса были исполнены, по крайней мере для Петигрю, растущего уныния и крушения надежд. Телефонная связь в Маркгемптоне была автоматизированной и похвально обслуживала местные звонки. Однако междугородняя связь устанавливалась невыносимо медленно, к тому же лондонская линия почти постоянно оказывалась занятой. С изматывающими душу задержками они набирали один за другим номера, найденные Диксоном в его записной книжке, но безрезультатно. Два или три номера не отвечали. Затем ответил какой-то глухой старик, после долгих расспросов и повторений сообщивший, что этот номер принадлежит пансиону в Блумсбери, где о музыке и слыхом не слыхивали. Следующая линия оказалась испорченной. Так все и шло. Наконец Диксон признал свое поражение:

— Сдаюсь. Или мой список уже старый, или все кларнетисты Лондона находятся в отъезде.

— Похоже, что в конце концов мы снова вернемся к Кларксону, — заметил Петигрю.

— Черта с два! — рявкнул Диксон, обретший утраченную было энергию при одном упоминании этого имени. — Еще не все пропало… Я только что вспомнил про одного человека в Уитси, который блестяще выступит, если только мы его застанем.

— Отсюда до Уитси довольно далеко, — засомневался Петигрю. — Мне приходилось довольно часто ездить туда по делам. Если даже мы его застанем, вы уверены, что он успеет добраться сюда до начала концерта?

— Думаю, успеет. Мы можем выслать машину, чтобы встретить его на станции в Истбери. Это же по основной магистрали, верно? — Диксон стал рыться в своей распухшей записной книжке. — Послушайте, вы не могли бы оказать мне услугу? Соединитесь с этим человеком по телефону, пока я просмотрю железнодорожное расписание. Вот его номер — Уитси 04–97. Зовут Дженкинсон. Время летит, а…

Дверь за ним захлопнулась. Оставшись один в кабинете, Петигрю с кислой миной уставился на стоящий перед ним аппарат. Он чувствовал, что неосмотрительно влез в дело, в котором ничего не понимает и которым никогда не интересовался, а просто по своей доброте поддался роковому порыву. Чего ради он вообще связался с этим идиотским обществом оркестрантов?! Почему согласился прийти на репетицию вместо того, чтобы спокойно сидеть дома и листать «Введение к Пюфендорфу»? Он испытывал настоящую аллергию к кларнетистам, и ему было абсолютно все равно, будет ли Концерт Мендельсона для скрипки с оркестром исполняться с одним кларнетом, с двумя или несколькими. Больше того, он был уверен, что среди слушателей этого вообще никто не заметит. Однако, поскольку в этом странном мире этот факт имел какое-то значение, он вынужден попытаться сделать то, чего от него ожидают. Петигрю решительно снял трубку и набрал номер междугородней связи.

По сегодняшнему опыту у него были все основания полагать, что соединение будет достаточно долгим, чтобы успел вернуться Диксон и сам занялся этой нудной работой, но он был разочарован. На этот раз телефонная служба решила сработать с необычной для нее скоростью, и меньше чем через минуту в трубке раздался тонкий ясный голос:

— Уитси 04–97.

— Можно поговорить с мистером Дженкинсоном?

— Говорит Дженкинсон. Кто вы?

— Меня зовут Петигрю, но вы меня не знаете.

— Нет, не знаю. — Голос был совершенно в этом уверен. — Я вас не знаю.

— Дело в том, что я звоню из Маркгемптона по просьбе мистера Диксона. Думаю, его вы, конечно, знаете.

— Я совершенно уверен, что не знаю никого по фамилии Диксон. Как его имя?

— Роберт.

— Тогда я точно его не знаю.

Петигрю чувствовал, что сейчас начнет хихикать.

— Кажется, разговор у нас не очень получается, верно?

— Да, не очень. Может, вы случайно набрали не тот номер?

— Не думаю. Вы ведь Дженкинсон, так?

— Я уже сказал это.

— Вы играете на этом… как бишь его?

— На чем?

— Простите, на кларнете.

— Да. И на многих других инструментах, но не на том, о котором вы спросили с самого начала.

— Не обращайте внимания. Дело в том, что нам позарез нужен кларнет.

— У меня сейчас нет ни одного лишнего, а если бы и был, я бы его не продал.

— Боюсь, я неправильно выразился. Я хотел сказать, что нам нужен человек, который играет на кларнете.

— Понятно. А кому это «нам»?

— Простите великодушно, я должен был сразу же об этом сказать. Маркширскому оркестру.

— Ну, о нем-то, — в голосе появилось явное удовлетворение, — я слышал. У вас дирижером Клейтон Эванс, не так ли?

— Именно так! — радостно воскликнул Петигрю, как изнемогший пловец, ноги которого наконец-то ощутили под собой твердую почву. — Да, да, Клейтон Эванс.

— Почему же вы сразу не сказали? Конечно, я буду рад играть у Эванса в любое время, когда он меня позовет. Только дайте знать Поттеру и Фулбрайту.

— Поттеру и… кому? — Петигрю почувствовал легкую тошноту, поняв, что снова оказался над бездной.

— Поттеру и Фулбрайту, — повторил голос таким тоном, каким взрослые обращаются к исключительно несообразительному ребенку. — Это мои агенты. Агенты! Вы наверняка слышали о Поттере и Фулбрайте.

— Нет, я не знаю Поттера и Фулбрайта.- («Кажется, я начинаю что-то смыслить в этой игре, — подумал Петигрю. — Сейчас счет, должно быть, тридцать — ноль, не в мою пользу, разумеется»).

Голос продолжал:

— Их имена имеются в справочнике. Позвоните им в любое время, когда я вам понадоблюсь, и я приеду, если буду свободен. Это понятно?

— Нет! — вскричал Петигрю, и как раз вовремя, помешав Дженкинсону повесить трубку. Краем глаза он увидел, что, торжествующе помахивая железнодорожным расписанием, входит Диксон. — Одну минуточку! — Он сунул трубку Диксону. — Ради бога, сами поговорите. Это выше моих сил.

Петигрю облегченно передал ведение дела специалисту, чувствуя себя младшим клерком, освобожденным наконец от непосильных обязанностей старшего партнера.

— Говорит Диксон.

Со злорадным наслаждением Петигрю услышал слабо доносящийся до него голос Дженкинсона, снова принявшегося за разъяснения:

— Нет, конечно, вы меня не знаете. Я узнал ваше имя от Поттера и Фулбрайта.

— Тот, другой, мужчина, который со мной разговаривал… Питер или что-то в этом роде… никогда не слышал о Поттере и Фулбрайте, — ворчал голос.

— Ах, этот! — небрежно обронил Диксон. Младший клерк почувствовал, что его еще понизили. — Не обращайте на него внимания. Я обращаюсь к вам от имени Клейтона Эванса из Маркгемптона. Он попал в затруднительную ситуацию. Первый кларнет покинул оркестр, и ему срочно, сегодня же вечером, необходим кларнетист. Не могли бы вы сразу же выехать? Программа обычная — Концерт Мендельсона для скрипки с оркестром, кусочек Генделя, Моцарт — ничего сложного… Что? Да, да, конечно, профсоюзный гонорар и возмещение всех расходов. Можете? Отлично! Тогда слушайте. Из Уитси поезд отправляется в шесть тридцать пять. Он прибывает на станцию Истбери в семь двадцать девять. Оттуда до Маркгемптона не больше двадцати минут езды. Там вас встретит машина. Так что времени у вас достаточно. Превосходно!.. Тысяча благодарностей! До свидания.

Диксон опустил трубку и вытер лоб платком:

— Слава богу, все улажено! Петигрю, я очень вам обязан за помощь.

— Не стоит. — Петигрю криво усмехнулся.

Теперь остается найти автомобиль, чтобы встретить поезд. Сегодня это будет трудно сделать. Наемные машины разберут тех, кто купили билеты на концерт.

— Может, я позвоню Фаррену? — Петигрю назвал крупнейшую в городе фирму по прокату автомобилей.

— Не беспокойтесь, я сам позвоню. У вас, случайно, нет их телефона?

— К счастью, он у меня записан. Вот, 22–03.

— Спасибо.

Диксон снова снял трубку, но его разговор прервался, не начавшись. В последние несколько минут, как заметил Петигрю, в кабинете, где они находились, стало заметно тише. Это произошло, осознал он, из-за прекращения едва слышных звуков музыки, которые создавали фон их разговору. Очевидно, репетиция закончилась. И теперь в комнату вошел Эванс в непременном сопровождении миссис Бассет. Эванс выглядел уставшим, но совершенно спокойным и веселым.

— Вы все еще здесь, Диксон? — спросил дирижер. — Слушайте, думаю, нам можно не беспокоиться о кларнетисте.

— Не беспокоиться?! — вскричал мгновенно помрачневший Диксон.

— Да. Я как следует все продумал. Мы вполне можем переставить второй кларнет в первый, так что остается подумать только о партии второго. Ну-с, у Мендельсона лишь два-три важных пассажа, и я могу заменить кларнет вторым гобоем. Думаю, публика этого не заметит. С Генделем вообще никаких проблем в оригинальной партитуре вообще нет никакого кларнета, а Моцарт…

— Дорогой мой Эванс, — сказал Диксон тоном, который заставил миссис Бассет побледнеть. — Вы просили меня достать второго кларнетиста. Мы с Петигрю последние сорок минут пытались его найти. И сейчас, когда нам наконец это удалось, вы говорите, что я могу не беспокоиться! Это уж слишком!

— А, так вы его нашли? Хорошо, — невозмутимо произнес Эванс. — И кто же это?

— Дженкинсон из филармонии Уитси. Я как раз собирался позвонить насчет машины, чтобы встретить его в Истбери. Какой номер, Петигрю, вы сказали, у Фаррена?

— 22–03.

— 22–03,- повторил Диксон, набирая номер. — Алло! Алло! Это Фаррен? У вас есть свободная машина, чтобы встретить сегодня вечером в семь двадцать девять поезд в Истбери?.. Хорошо. Вы должны будете встретить джентльмена по фамилии Дженкинсон и привезти его в Сити-Холл к служебному входу. Вы можете это исполнить? Отлично, а счет направьте мистеру Петигрю…. Спасибо. До свидания.

С победоносным видом Диксон повесил трубку.

— Что ж, — сказал Эванс, — одной головной болью меньше — не надо переводить партию кларнета на гобой. Благодарю вас, Диксон. А сейчас я еду домой переодеться. Кстати, — он приостановился в дверях, — боюсь, мисс Карлесс была весьма расстроена инцидентом во время репетиции. Вы не увидите ее перед концертом?

— Я? — быстро переспросил Диксон. — Нет, разумеется, нет. А почему я должен с ней увидеться?

— Просто подумал, что стоит об этом сказать… Думаю, ей нужно время, чтобы как следует успокоиться. Потому что она специально попросила, чтобы ее оставили совершенно одну в уборной и не беспокоили вплоть до последней минуты перед выходом на сцену. Так что, если будете там, не беспокойте ее. Я предупредил весь оркестр.

Диксон усмехнулся:

— На мой счет вы могли бы не волноваться. Это давняя привычка Люси и не имеет никакого отношения к моей оплошности со Збарторовски. Она всегда замыкается в четырех стенах перед выступлением. Думаю, это ее способ привести нервы в порядок. В такой момент не допускается даже супруг, не говоря уже о бывшем муже.

— Понятно. — Эванс нерешительно мялся в дверях, его лоб пересекла морщина задумчивости.

— Что-нибудь еще? — позевывая, спросил Диксон. — Потому что иначе…

— Не думаю, — медленно произнес Эванс. — По крайней мере… меня что-то беспокоит… вопрос темпа, наверное… но не могу вспомнить, что именно. — Он внезапно вышел из состояния задумчивости. — Миссис Бассет, вы были очень добры, когда сказали, что дадите мне немного отдохнуть.

Он вышел, и Петигрю, у которого было ощущение, что он полжизни провел в этом тесном кабинете, торопливо последовал его примеру.

Глава 6 ПРЕРВАННЫЙ КОНЦЕРТ

Вечером Петигрю вернулся в Сити-Холл с ощущением упадка сил после длительного напряжения. После волнений, происшедших на репетиции, он чувствовал, что концерт, каким бы он ни был блестящим, покажется ему сравнительно скучным. Если бы не купленный заранее билет, признался он себе, он бы с удовольствием остался дома. Однако ему не хотелось поверять свои чувства Элеонор, взволнованной предстоящим участием в своем первом концерте.

Он расстался с женой у служебного входа и смотрел, как ее уносит прочь поток оживленных, возбужденных музыкантов-любителей, смешавшихся с несколькими деловитыми флегматичными профессионалами. Затем он обогнул здание и вошел в него через парадный подъезд. Концертный зал быстро заполнялся зрителями, и со своего места на галерке Петигрю видел внизу море голов. Как и все, кто хоть на время допускался за кулисы, он думал, как мало людей из этой говорливой ожидающей толпы представляют себе те волнения и суматоху, через которые должны пройти оркестранты, чтобы доставить им два часа наслаждения, которое они готовились вкушать. «Сегодня все будет хорошо», — сказал он себе весело и уселся читать скорее с восхищением, чем с пониманием строгий технический анализ произведений, составленный Клейтоном Эвансом для программки концерта.

Его занятие вскоре было прервано — кто-то протискивался мимо него, чтобы занять свободное кресло рядом. Подняв глаза, Петигрю не без удовольствия увидел, что это Никола Диксон. По его мнению, она была самой идеальной соседкой на такой случай — не любительница поболтать, да и сама не рассчитывала, чтобы с ней разговаривали, и в то же время на нее приятно было смотреть. Исключительно приятно, убедился он, поворачиваясь к ней, чтобы поздороваться. В самом деле, хотя он всегда считал Николу очень красивой, никогда раньше ему не приходилось видеть ее в таком блеске. Даже для такого ненаблюдательного субъекта, как он, было ясно, что женщина уделила особое внимание своему туалету. Но не только ее туалет — который Петигрю не решился бы описать — сделал весьма безвкусно одетых матрон Маркгемптона серыми и безликими по сравнению с ней и не ее искусно наложенный макияж. Каким-то необъяснимым образом весь ее внешний вид приобрел еще большую привлекательность. Сегодня глаза ее сверкали еще ярче, кожа казалась еще более свежей, а обычно томная манера держаться уступила место оживленному волнению, что было ужасно… Петигрю старался подыскать слово и был слегка удивлен собой, когда нашел его — ужасно соблазнительным. Странно, что предстоящий концерт в Сити-Холл сам по себе смог так оживить ее, подумал он; вероятно, ее любовь к музыке гораздо сильнее, чем он предполагал, и, разумеется, сильнее, чем у мужа.

Вспомнив о существовании Роберта Диксона, Петигрю заметил:

— А муж не с вами?

Никола покачала темной головкой:

— Он никогда не сидит со мной во время концертов. Он устраивается внизу, где-нибудь в последних рядах, ведь ему приходится то и дело выбегать, суетиться, чтобы следить, все ли в порядке… Кстати, о суете. Я думала, что мне не придется сегодня спешить. Но стоянка для машин была так забита. Пришлось потратить уйму времени, чтобы припарковать свою. — Она нетерпеливо посмотрела на часики, словно теперь, когда уже прибыла, была недовольна каждой минутой задержки начала концерта.

Между тем внизу на сцене все шло своим чередом. Оркестранты уже собрались на сцене, и зал наполнился нестройным музыкальным шумом настраиваемых инструментов. Вскоре возбуждающий беспорядок звуков утих и раздался взрыв аплодисментов в адрес мисс Портес, которая, пробираясь к пюпитру первой скрипки, старалась выглядеть спокойной, но вся порозовела от скрытого волнения. По залу пронесся вздох ожидания, и тут же тишину нарушила буря аплодисментов, потому что на заднем плане сцены появился Клейтон Эванс. Буря не утихала, а, наоборот, набирала силу, пока он не добрался до кафедры. Несколько раз быстро поклонившись на аплодисменты, дирижер повернулся, постучал палочкой по пюпитру и еще до того, как рукоплескания утихли, поднял оркестр и весь зал на ноги первыми раскатистыми звуками барабана — прелюдией к Национальному гимну.

В этот момент Петигрю впервые с того момента, как появился в Сити-Холл, задумался, прибыл ли их кларнетист. Судя по голосу Дженкинсона по телефону, человек он был вполне положительный и надежный, а вовсе не из тех — уж коль скоро проблема с Поттером и Фулбрайтом была решена, — кто мог подвести и не явиться на концерт. Тем не менее он захотел в этом убедиться и начал внимательно и озабоченно вглядываться в ряды музыкантов. К сожалению, прямо до уровня галерки с потолка свисали огромные люстры, что весьма затрудняло обзор задних рядов оркестра. И все же, когда он поочередно вглядывался в оркестрантов, ему показалось, что в правом углу, рядом с флейтами, оставалось пустое сиденье. Он попытался пересчитать всех музыкантов, которые должны быть в оркестре, чтобы установить, отсутствует ли кто из них. Две флейты, это просто. Два тех парня, что дуют в маленькие дудочки и производят нечто вроде ворчания, — ах да, они называются фаготы… И наконец, вывернув шею, чтобы заглянуть за сверкающую люстру, он сумел различить трех человек, дующих прямо вниз в свои инструменты, а не вбок, как флейтисты, и не под углом, как фаготы. Гобои и кларнеты — и кто из них был кем и в чем заключалась разница, он никогда не мог запомнить, хотя Элеонор довольно часто объясняла это ему. Трое? Наверняка их должно быть четверо — по двое каждого, — если только по непонятным ему причинам гобой выступал в одиночестве, а не парой, как остальные его товарищи? Нет, такого не должно быть. Эванс точно говорил про два гобоя. Число три могло означать только одно — в конце концов оркестр так и остался с одним кларнетистом.

Не успел он прийти к этому неутешительному заключению, как при последних звуках гимна в правом заднем углу оркестра произошло какое-то движение. Пюпитр отодвинулся, два блестящих медью инструмента с исполнителями подались в стороны, чтобы освободить проход, и, когда оркестранты уселись, Петигрю увидел, что трое музыкантов превратились в четверку. Дженкинсон успел в самый последний момент. «Слава богу!» облегченно вздохнул Петигрю. Со своего места Петигрю не мог различить его лица. Он видел только, что на нем красовались очки в роговой оправе. Он решил доставить себе удовольствие поприветствовать ответственного кларнетиста после концерта. Из их короткого разговора по телефону у него о Дженкинсоне сложилось мнение как о человеке с характером. А пока он мог свободно откинуться на спинку кресла и наслаждаться музыкой, забыв, что является членом комитета. С этого момента все пойдет как по маслу.

Меньше чем через полминуты Петигрю, как и весь зал, понял, что далеко не все идет как по маслу. В своем волнении по поводу такой незначительной для оркестра фигуры, как первый кларнетист, он считал само собой разумеющимся, что все остальные значительные для концерта персоны присутствуют. Привлекла его внимание к факту отсутствия кого-то еще не кто иной, как Никола Диксон.

— Господи! — взволнованно воскликнула она. — А где же Билли Вентри?

Взглянув в сторону органа, Петигрю с ужасом обнаружил, что исполнительское место не занято.

Каждый обыкновенный слушатель публичного выступления в случае серьезного его срыва испытывает разочарование и огорчение. Но для Петигрю, почитавшего себя кем-то большим, чем рядовой слушатель, это было настоящим потрясением. К его тревоге примешивался тот факт, что последним человеком в зале, понимающим, что происходит нечто из ряда вон выходящее, был Клейтон Эванс. Он стоял на своем помосте невозмутимый и уверенный, и перед ним на пюпитре лежала раскрытая партитура Генделя. Он откинул голову назад характерным для него жестом, резко ударил по пюпитру дирижерской палочкой, чтобы привлечь внимание оркестра, раскинул руки и с надеждой взглянул в сторону органа.

— Ужас! — прошептал Петигрю. — Бедняга слеп как крот. Неужели никто ему не подскажет?

Очевидно, мисс Портес подсказала ему, что, похоже, Концерт Генделя для органа с оркестром придется исполнять без органа. Последовал поспешный обмен мнениями между ними двоими, в то время как над залом пробежал ропот. Эванс извлек из кармана часы, поднес их к самому носу, снова убрал в карман, положил дирижерскую палочку на пюпитр и на несколько мгновений застыл в нерешительности. Он стоял спиной к залу, но даже с галерки было заметно, как дрожали его длинные чуткие пальцы.

— Не будет же он ждать его, — прошептала миссис Диксон. — Никогда бы не подумала, чтобы Эванс…

Эванс не намеревался ждать. С видимым усилием он выпрямил согбенную спину и повернулся лицом к залу.

— Леди и джентльмены, — он старался говорить спокойно, — боюсь, нам необходимо внести изменения в порядок программы. Мы начнем с исполнения Пражской симфонии Моцарта. Концерт Генделя для органа мы исполним после антракта.

Последовали обычные в таких случаях вежливые аплодисменты, торопливое перелистывание нот на пюпитрах музыкантов. Затем Эванс вновь повернулся к оркестру, и первый концерт сезона, представленный симфоническим оркестром Маркшира, наконец начался.

Те из слушателей, которые разбирались в музыке лучше Петигрю, сочли исполнение Пражской симфонии в высшей степени похвальным. Изменения в программе, совершенные в последнюю минуту, не оставили без последствий нервы некоторых музыкантов, и в самом начале не обошлось без некоторых шероховатостей. Но еще до половины первой части Эванс обрел уверенность, оркестр ему повиновался, и музыка исполнялась со всей кристальной чистотой и тонкостью, как того требовал Моцарт. Раздавшиеся после окончания произведения аплодисменты были более чем просто вежливыми.

Тем не менее для большинства аудитории симфония была не более чем закуской, причем весьма затянувшейся. Они заплатили деньги преимущественно за то, чтобы услышать Концерт Мендельсона для скрипки, точнее, чтобы услышать, как Люси Карлесс исполняет на скрипке Мендельсона, и перестановка, из-за которой они вынуждены были слушать довольно длинную симфонию, оставила их недовольными.

Должно быть, Клейтон Эванс чувствовал нетерпение аудитории, потому что его поклоны на аплодисменты по окончании исполнения симфонии были заметно укороченными. Он поблагодарил их коротким поклоном, положил на пюпитр дирижерскую палочку и, не дожидаясь окончания рукоплесканий, ушел с помоста. На своих концертах он неизменно представлял публике солистов. Подобно всем хорошим дирижерам, он обладал манерами шоумена и довел до высшего артистизма технику сопровождения знаменитых визитеров до помоста. Искусное сочетание покровительства солисту с глубоким уважением, которое столь впечатляло зрителей, являлось результатом длительной практики. Наименее почтительные оркестранты передразнивали эту его манеру между собой, когда раньше его приходили на репетицию. Для преданной ему публики этот номер становился самым запоминающимся событием вечера. Как только Эванс исчез в направлении артистических комнат, они удовлетворенно и с ожиданием откинулись на спинки стульев. «Этого, — словно говорило выражение их лиц, — мы и ожидали!»

Им пришлось ждать гораздо дольше обычного.

После задержки, которая казалась нескончаемой, но фактически длилась всего минуту-две, взрыв аплодисментов приветствовал появление дирижера. Рукоплескания оборвались так же внезапно, как и начались. Эванс был один. Он медленно направлялся к помосту, с опущенными плечами, повесив голову, передвигаясь, словно во сне. В зале воцарилась полная тишина, когда он влез на помост. Он судорожно вцепился в перила, как будто иначе мог упасть, и какое-то время стоял молча — молчаливый человек перед молчаливой аудиторией. Затем он заговорил, и его охрипший голос был не узнаваемым. Он говорил невнятно, но в абсолютной тишине зала каждое слово было услышано.

— Произошел несчастный случай, — произнес он. — Ужасное несчастье. Мне немедленно требуется доктор.

Глава 7 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ТРИМБЛА

Буря преобразований, стремительно пронесшаяся от Уайт-холла несколькими годами раньше, снесла прочь вместе с некоторыми другими вещами городское отделение полиции Маркгемптона. Вследствие этого на срочный вызов явился детектив-инспектор городского отдела полиции графства Маркшир. Вызов был ему передан в тот момент, когда он собирался покинуть свой офис после дневного дежурства. Инспектор Тримбл был молод для своего звания в полиции, где продвижение идет медленно. Он был также энергичным и амбициозным. Его предшественник в городской полиции не обладал ни тем, ни другим качеством и с благодарностью принял предложение досрочной отставки и выхода на пенсию, предложенную ему, когда произошло укрупнение полицейских отделений. Этот добродушный человек покинул свой пост не без сожалений со стороны подчиненных, которые ожидали «новой метлы» с определенной настороженностью. Тримбл вполне сознавал, что ему еще предстоит заработать авторитет в их глазах, и в общем-то был даже рад этому вызову. Его сопровождал сержант, человек более старший по возрасту, скептик по натуре и приверженец старых порядков. Тримбл всегда искал возможности дать понять сержанту Тейту преимущества укрупнения полицейских сил в общем и свою значимость как детектива-инспектора в частности и надеялся, что данный случай предоставит ему такую возможность.

В Сити-Холл их впустил испуганный привратник, и стражи порядка оказались в коридоре, полном мужчин и женщин. При их появлении разговоры смолкли. С встревоженными лицами они следили, как полицейские шагали по коридору.

С обеих сторон коридора в него выходили двери. У одной из них, справа по ходу, дежурил констебль, краснолицый и важный. Увидев Тримбла, он тут же вытянулся и поприветствовал, отдав честь, и доложил:

— Она здесь. У тела находится доктор Катбуш. Здесь ничего не трогали. Я…

Тримбл оборвал его кивком:

— Я приму доклад позже. Оставайтесь здесь, пока я за вами не пришлю.

Пока Тримбл уверенной походкой, слишком уверенной с точки зрения недоброжелателей, проходил в комнату, сержант Тейт сардонически усмехнулся констеблю.

Артистическая уборная оказалась маленькой квадратной комнаткой без окон, освещенной скрытыми в потолке светильниками дневного света. В стене напротив входа находилась еще одна дверь. Мебель состояла из стола, двух или трех стульев и глубокого кресла. На столе было несколько ваз с цветами и скрипка в открытом футляре. Доктор Катбуш занимал один из жестких стульев рядом с креслом, где в неловкой позе застыло тело Люси Карлесс.

Прежде чем приблизиться к нему, Тримбл быстро оглядел комнату. Затем подошел к противоположной двери и открыл ее. Она вела в другой коридор, приблизительно параллельный тому, по которому он сюда пришел, но и слева и справа в конце изгибающийся, как бы повторяя по форме сцену, которую он огибал. Сориентировавшись, инспектор закрыл дверь, запер ее изнутри и приступил к делу:

— Кто-нибудь заходил в эту дверь с тех пор, как было обнаружено тело?

— Как раз я и заходил, потому что пришел сюда из зала, — ответил доктор с легким вызовом. — Но насколько мне известно, больше никто.

— Понятно. Ну, доктор, что вы можете мне сказать?

— Боюсь, очень мало, кроме того, что жизнь ее угасла еще до моего прихода. Причиной смерти, как вы можете видеть, — здесь он встал, подошел к креслу и с необыкновенной бережностью отвел в сторону тяжелую массу темных волос, которые скрывали ужасно искаженное лицо, — причиной смерти, очевидно, было удушение. Вы видите сильно стянутый вокруг шеи шелковый чулок. Но я ничего не трогал. Без сомнения, этим делом в должное время займется ваш полицейский врач. — Он отпустил волосы. — Печальная утрата, инспектор, — со вздохом сказал он. — Она была великой артисткой.

— Как по-вашему, сколько времени прошло между наступлением момента смерти и обнаружением тела?

Доктор Катбуш покачал головой:

Боюсь, судебная медицина никогда не была моим коньком. Могу сказать наверняка, что прошло не очень много времени — полчаса или чуть больше. Здесь я снова вынужден предоставить дело вашим специалистам.

— Ясно. Что ж, доктор, если вы оставите сержанту Тейту ваше имя и адрес, в нужное время он примет от вас официальное заявление. Больше я вас не задерживаю.

— Благодарю. А могу я забрать с собой свою девочку?

— Вашу девочку? — переспросил Тримбл.

— Она одна из оркестрантов — первая скрипка. Она очень расстроена, и мне хотелось бы поскорее увести ее отсюда.

— Оркестранты? — Тримбл неуверенно почесал подбородок. — Сержант, вы представляете себе планировку здания?

— Да, сэр, конечно. Я здесь много раз участвовал в хоре в «Мессии».

— Каким образом оркестранты попадают на сцену?

— По этому коридору, куда вы только что выглядывали. Из каждого его конца вы попадаете на сцену — правый выходит на левую сторону и наоборот. Ступеньки ведут к задним рядам оркестра.

— Так я и думал. Следовательно, тот, кто направляется на сцену, по пути проходит мимо этой двери?

— Верно. И наоборот, любой, кто выходит из комнаты, может выйти на сцену, как будто ее не покидал. Видите ли, в этот коридор выходят еще несколько дверей.

Несколько уязвленный подчеркиванием своим сержантом очевидных вещей, Тримбл обернулся к доктору Катбушу:

— Боюсь, мне придется на некоторое время задержать оркестрантов. Но надеюсь, ненадолго. А вы тем временем можете пройти к дочери, если желаете.

После ухода доктора Тримбл произвел быстрый, но энергичный обыск комнаты. Он сознавал, что сержант, делая вид, будто помогает, в то же время подвергает его молчаливой, но энергичной критике. Это было тем более неприятно, что поиски ничего не дали. В комнате царил полный порядок. Все было совершенно обычно, за исключением неподвижной молчаливой фигуры в кресле. Наконец он пригласил констебля войти и приказал сержанту Тейту занять его место в дверях комнаты до тех пор, пока его не сменит другой офицер из отделения. По всей видимости, толстого констебля распирало от осведомленности, и он был рад поделиться своей информацией. Глубоко вздохнув, полицейский приступил к рассказу:

— Я находился на дежурстве снаружи, у главного входа, сэр, когда внутри началась какая-то суматоха.

— Что именно вы услышали?

— Среди публики раздались вскрики и истерический плач, сэр, а санитар из «Скорой помощи» Сент-Джонса доложил, что какая-то дама упала в обморок. Я вошел внутрь и узнал, что в одну из артистических комнат вызвали доктора. Тогда через дверь, которая ведет на сцену, я прошел в коридор и в этой уборной застал доктора Катбуша и мистера Эванса, руководителя оркестра. Еще здесь находился мистер Сефтон.

— Кто это?

— Насколько я понял, это муж покойной, сэр. Он был в ужасном состоянии, и мне не сразу удалось уговорить его покинуть комнату. Он делал массу диких обвинений по адресу многих людей, включая мистера Эванса.

— Понятно. И что вы предприняли?

— Получив от доктора подтверждение, что леди мертва и что есть серьезные основания предполагать уголовное преступление, я решил, что мой долг — взять на себя ответственность.

— Я вас спрашивал, — холодно прервал его Тримбл, — какие вы предприняли действия.

— Не желая оставлять место происшествия без охраны, я попросил одного из служащих Сити-Холл, который сопровождал меня от главного входа, информировать полицейское управление о происшедшем по телефону, сэр. Ожидая прибытия помощи, я предложил мистеру Эвансу сообщить об отмене концерта и попросить зрителей разойтись. Что, как я понимаю, он и сделал.

— Дальше?

— Затем я занял пост снаружи у дверей комнаты, чтобы никто в нее не входил, где вы меня и застали. Задача несколько осложнялась по той причине, что к этому моменту оркестранты покинули сцену и мельтешили, если можно так выразиться, вокруг, каждый со своим инструментом различной формы и размера.

— Следовательно, все эти люди в коридоре — оркестранты? Кажется, их слишком много.

— Нет, сэр, не все. В этом кроется еще одно осложнение. Во время событий, что я пытаюсь описать, и даже раньше моего прибытия на пост, имело место проникновение в здание нескольких людей.

— Короче говоря, сюда проникло множество посторонних?

— Короче говоря, да, сэр. Нужно принять во внимание, сэр, что большая часть музыкантов — местные леди и джентльмены, у всех них есть мужья и жены, которые, естественно, собрались в коридоре, чтобы узнать, что здесь происходит и что, — повествовательная манера констебля с видимым усилием восстановилась, — что с их близкими.

— Понятно.

— Как только я освободился, сэр, я поставил у входа привратника, чтобы пресечь доступ внутрь посторонних лиц.

— Чтобы что пресечь?

— Доступ, сэр. Посторонних…

— Да, да, понятно. Но до этого момента контроля за входом не было…

— Никто не мешал их доступу, сэр.

— К черту ваш доступ! — потеряв терпение, вскричал инспектор. — Меня интересует уход. Значит, никто не препятствовал выходу людей из здания?

— Именно так, сэр.

— И для данного расследования этот факт может оказаться гораздо более важным, чем вопрос о том, кто появился здесь уже после преступления!

— Я понимаю, сэр… теперь, когда вы об этом сказали.

— Ну, не важно, — сказал Тримбл, вновь обретая обычное хладнокровие. — Не сомневаюсь, что вы сделали все, что могли, и я сообщу об этом суперинтенденту.

— Я вам очень обязан, сэр.

— Думаю, теперь нам нужно поговорить с мистером Эвансом и с этим Сефтоном, о котором вы упомянули. Вам известно, где они находятся?

— Думаю, сэр, вы найдете их в соседней комнате. Она называется репетиционной, потому что в ней стоит пианино. Я предложил им подождать там, чтобы нас не прерывали. С ними, кажется, еще двое человек.

Послышался стук в дверь, вслед за тем она приоткрылась и в щель просунулась голова сержанта Тейта.

— Прибыл дивизионный доктор, сэр, — сообщил он. — А также специалист по отпечаткам пальцев и фотографы.

— Пришлите их сюда, — распорядился Тримбл.

Небольшое помещение сразу заполнилось деловитыми и озабоченными специалистами. Тримбл дал необходимые указания и ушел, оставив вместо себя сержанта Тейта. Но, уходя, он услышал снисходительное замечание своего подчиненного специалисту по отпечаткам пальцев:

— Нет смысла возиться с этой дверью, Берт. Она вся в отпечатках пальцев инспектора!

«Придется преподать этому типу урок!» — подумал про себя Тримбл. И что весьма странно, именно то же самое в этот момент подумал и сержант Тейт.

Затем инспектор прошел в комнату, которую ему представили как репетиционную. Она была во всех отношениях подобна той, которую он только что оставил, кроме того, что у одной стены стояло пианино, а в углу на шатких ножках торчали два или три пюпитра. У стола растерянно толклись трое мужчин и женщина, а в кресле сгорбился четвертый мужчина.

— Кто из вас мистер Эванс? — представившись, поинтересовался инспектор.

Прежде чем Эванс успел ответить, из кресла поднялся человек и, пошатываясь, пошел к инспектору.

— Моя жена! — хрипло бормотал он. — Где моя жена? Я должен ее видеть! Я должен объяснить… сказать ей…

Тримбл вовремя схватил его за руку, не дав упасть.

— Мистер Сефтон, — мягко сказал он. — Думаю, вам лучше вернуться в гостиницу и попытаться немного отдохнуть. В должное время вы увидите свою жену, а сейчас это… не совсем удобно. Полицейская машина отвезет вас. Офицер вас проводит. Так что идите, вам будет с ним спокойно.

С удивительной покорностью мистер Сефтон позволил себя увести. Последовало короткое молчание, затем заговорил Эванс.

— Меня зовут Эванс, — представился он. — Это миссис Бассет, председатель нашего комитета. Мистер Диксон, его секретарь, и мистер Петигрю, казначей.

Тримбл сдержанно поклонился. При всей своей невозмутимости он не мог не поддаться исключительному впечатлению, которое производила на окружающих личность Клейтона Эванса.

— Насколько я понимаю, именно вы обнаружили труп, — начал инспектор, несколько обескураженный пристальным взглядом глаз дирижера сквозь толстые линзы очков.

— Да, я. Разумеется, вам понадобится от меня заявление, так что я к вашим услугам. Но прежде всего, если вы не возражаете, я немного волнуюсь о своих оркестрантах. Все они очень устали, а приглашенные музыканты должны успеть на поезд. Совершенно бесспорно, что никто из них не мог иметь отношения к этой страшной трагедии. Можно ли их отпустить?

Тримбл задумался, затем произнес:

— В отношении музыкантов я нахожусь в некотором затруднении. Я вполне понимаю ваше беспокойство, но из того, что мне успели сообщить, ясно только одно. Преступник должен был иметь доступ к той части здания, что находится за сценой. Таких людей должно быть достаточно много — те, кто имеет право находится здесь, и посторонние… так что мне нужно все это проверить, но, безусловно, среди них находились и оркестранты. Боюсь, мне придется получить от каждого из них заявления, просто как формальность.

— Может быть, сегодня вам будет достаточно узнать их имена и адреса, а затем позволить разойтись? — предложил Петигрю. Он имел некоторый опыт полицейского расследования и предвидел для Элеонор безрадостную перспективу проторчать здесь еще несколько часов, пока полицейский будет усердно записывать совершенно бесполезные показания. — Вы ведь можете допросить их потом, когда у вас будет больше времени.

— Да, это возможно. Но есть еще одно осложнение. Из того, что мне известно, между моментом, когда было обнаружено тело мисс Карлесс, и прибытием полиции прошло довольно значительное время. И у преступника была полная возможность незаметно исчезнуть во время общей суматохи. Как я могу быть уверен, что все оркестранты все еще находятся здесь?

На этот раз Эванс выглядел беспомощным.

— Не знаю, — сказал он. — Собственно, я даже не знаю всех их в лицо. Они все были здесь, когда мы исполняли Моцарта. Я бы услышал разницу, если бы кто-то отсутствовал. — Он обернулся к миссис Бассет. — Вы, конечно, знаете всех.

— Да, конечно, — подтвердила миссис Бассет. — Я могу всех назвать инспектору. Ах да! Я забыла… Ведь есть еще профессиональные музыканты, приглашенные на концерт. Их я не знаю.

— О них не беспокойтесь, — вмешался Диксон. — У меня есть список. Это я занимался тем, чтобы доставить их сюда, а потом обратно в Лондон, — пояснил он. Он достал из кармана аккуратно сложенный лист бумаги и передал его Тримблу.

— Очень хорошо, — сказал инспектор. — Думаю, теперь, мистер Эванс, я могу вам помочь. Прошу вас, соберите всех своих оркестрантов в одно помещение, и мы сразу же ими займемся.

Объединенными усилиями мистера Эванса и миссис Бассет удалось поразительно быстро отделить музыкантов от не законно проникших в здание людей и согнать их в конец коридора. Петигрю, испытывая в глубине души чувство вины, оставался с Диксоном в репетиционной. Поняв, что случилось несчастье, он одним из первых оказался у входа на сцену с похвальным намерением найти жену, но испугался страшной толкотни и сутолоки. И когда сразу не увидел жену, обрадованно отозвался на призыв миссис Бассет оказать поддержку Эвансу на неформальном заседании комитета по весьма неприятному поводу. За свою жизнь Петигрю дважды против своего желания оказывался втянутым в расследование убийства, и на этот раз твердо решил оставаться в стороне, даже если потом Элеонор станет упрекать его за дезертирство.

Через приоткрытую в коридор дверь он слышал, как быстро оркестранты проходили через рутинную процедуру полицейских.

— Первые скрипки! — выкрикнула миссис Бассет. — Мисс Портес!

— Пожалуйста, мисс, назовите ваше полное имя и адрес и, если можно, предъявите ваше удостоверение личности, — послышался голос констебля прямо за дверью, после чего мисс Портес сразу удалилась, а миссис Бассет уже вызывала следующего. Этот процесс напомнил Петигрю метку овец, однажды ему пришлось присутствовать при этой процедуре, тем более что в основном музыканты и вели себя подобно послушным овцам, поскольку дело шло лишь о том, чтобы подтвердить свою личность.

Когда подошла очередь Элеонор, он выскользнул в коридор и забрал ее сразу по окончании процедуры, что позволило ему одним выстрелом убить двух зайцев: обрадовать жену своим появлением в тот момент, когда она меньше всего ожидала, и избежать заслуженных упреков за то, что он не присоединился к ней раньше.

— Я подожду до конца, если ты не против задержаться, — сказал Петигрю. Судя по тому, что я слышал об этом инспекторе, он может поднять тревогу, если обнаружит, что я исчез без предупреждения.

Тем временем прибыло свежее полицейское пополнение, так что теперь в коридоре уже двое полицейских записывали имена и адреса оркестрантов, и вскоре Тримбл, мистер Эванс и миссис Бассет вернулись в репетиционную. Петигрю обратил внимание на то, что инспектор выглядел весьма озабоченным.

Так, с этим закончено, — сказал он. — Отсутствуют лишь двое, что намного лучше, чем я опасался. Одна из них мисс Хиллиард, альтистка. Музыканты говорят, что ее мать приехала сюда в самом начале тревоги и забрала ее домой, но это мы потом проверим. Второй отсутствующий более серьезный, потому что это один из профессионалов, и, кажется, о нем никто ничего не знает. — Он протянул Диксону список. — Я не могу разобрать его имя, — сказал он. — Вы вписали его карандашом поверх напечатанного.

Диксон заглянул в список и закусил губу.

— Боже! — вскричал он. — Это Дженкинсон!

— Откуда он?

— Из Уитси. У меня где-то есть его адрес. — Он начал рыться в карманах.

— Вы всегда можете узнать его у Поттера и Фулбрайта, — не устоял и пробормотал Петигрю.

В этот момент их прервали. Сначала в коридоре послышались громкие голоса, какой-то спор, затем в дверь заглянул с виноватым видом констебль.

— Извините, сэр, — проговорил он. — Но здесь джентльмен… он требует, чтобы его впустили. Я сказал ему, что вы распорядились никого не впускать, но…

Дверь внезапно распахнулась и пронзительный голос произнес:

— Это концертный зал или сумасшедший дом, хотел бы я знать? Говорю вам, я намерен войти, и все тут!

И он это сделал, несмотря на все усилия офицера помешать.

— А! — холодно произнес Тримбл. — И кто же это может быть?

— Мое имя, — ответил незнакомец, — Дженкинсон. И может, мне, наконец, объяснят, что здесь происходит, черт побери?!

Глава 8 ДЖЕНКИНСОН

Петигрю, сидевший ближе всех к двери, увидел прямо перед глазами среднюю пуговицу на темно-синем пальто. Поднимая глаза, он наконец достиг худого бледного лица с рассерженным и презрительным выражением, увенчанного шапкой белоснежно-седых волос. Его первой мыслью было, что он в жизни не видел более высокого джентльмена; второй его мыслью было, что этого человека он видит впервые.

Вопрос Дженкинсона, по всей видимости, был риторическим, ибо, не дав никому возможности высказаться, он продолжал говорить сам голосом, в котором Петигрю без малейшего труда узнал тот, что беседовал с ним сегодня днем по телефону.

— Несмотря на все неудобства и сложности, — с горечью и возмущением жаловался Дженкинсон, — я еду из Уитси, чтобы оказать услугу мистеру Эвансу. На станции меня встречает какой-то ненормальный или профессиональный шутник — не уверен, что между ними такая уж большая разница! — и доставляет меня в какой-то дансинг в совершенно другом городе, где бросает меня! Затем благодаря неслыханным усилиям я наконец ухитряюсь добраться до нужного места в нужном городе и нахожу его оккупированным толпами полицейских, которые оспаривают мое право войти! Я сознаю, что люди моей профессии вынуждены чрезмерно много работать, мириться с низкими гонорарами и терпеть всякие издевательства, но существуют же какие-то пределы! И я жажду крови того, кто ответствен за все это безобразие!

Представившись таким образом, Дженкинсон положил на стол маленький черный футляр и одарил общество неожиданно добродушной улыбкой. Очевидно, ему удалось настроить себя на сравнительно хорошее настроение.

— И должен добавить, что я в любом случае ожидаю полной уплаты гонорара и возмещения всех расходов.

— Это крайне интересно, — спокойно сказал Тримбл.

— Рад это слышать. — Дженкинсон смотрел на инспектора сверху вниз, словно с вершины горы. — Хотя должен сказать, это далеко не полное объяснение столь экстраординарного случая. Кстати, вы, видимо, мистер Диксон?

— Я детектив-инспектор Тримбл из полицейского управления Маркшира, и это я отвечаю за те толпы полицейских, на которые вы ссылались.

— Счастлив с вами познакомиться. Могу я узнать, что вас сюда привело? Мне трудно поверить, что вся эта суматоха произошла лишь в связи с моим опозданием.

— У меня есть основания полагать, что здесь произошло убийство.

— Понятно. Это объясняет то, что концерт, на который я был вызван, по всей видимости, отменен, хотя не извиняет исключительной небрежности, которая помешала мне выполнить мои обязательства. Надеюсь, убитый не мистер Диксон?

— Нет, мистер Диксон находится здесь. — Тримбл указал на секретаря комитета. — Особа, чью смерть я расследую, — поспешно добавил он, прежде чем Дженкинсон снова заговорил, — это мисс Люси Карлесс.

— Грустно слышать, — серьезно сказал Дженкинсон. — В свое время я молил Господа послать внезапную смерть довольно многим солистам, но мисс Карлесс в их числе не было. Она была великой артисткой. Что ж, — он взял свой футляр, тогда я больше не буду мешать вашей работе. Чем скорее я вернусь в Уитси, тем лучше. Мистер Диксон может представить свои объяснения в письменном виде, и мои агенты в должное время представят счет.

Он направился к двери, но Тримбл остановил его:

— Минутку, мистер Дженкинсон. Вы сказали, что только что прибыли, не так ли?

— Именно это я и пытался вам сообщить.

— Вы должны были принять участие в концерте как… — инспектор сверился со списком, — как первый кларнетист?

— Да.

— Когда вас пригласили на концерт?

— Только сегодня днем. Со мной говорили по телефону, сначала какой-то невежа по имени Грю или что-то в этом роде, а затем этот человек, Диксон. Я ответил согласием…

— Это не важно. Дело в том, что вразрез с тем, о чем мне сообщили, концерт начался без одного кларнетиста.

— Это не так! — в один голос воскликнули Диксон и Петигрю.

Не понимаю, — сказал инспектор, обернувшись к ним. — Если мистера Дженкинсона еще не было…

— Но в том-то и дело, — настаивал Диксон. — Он был там… или, точнее, человек, которого я принял за Дженкинсона, был в оркестре. Правда, я никогда раньше его не видел, но я решил, что это он. Во всяком случае, первый кларнетист находился в оркестре.

— Совершенно верно, — подтвердил Петигрю. — Я искал его среди оркестрантов, потому что нам стоило большого труда найти кларнетиста. И он появился как раз в тот момент, когда заканчивалось исполнение гимна.

— И это был не этот джентльмен? — Тримбл указал на Дженкинсона.

— Ничего похожего, — сказал Диксон.

— Вы согласны, мистер Петигрю?

— Абсолютно!

— Мистер Эванс, что скажете вы?

Эванс покачал головой:

— Боюсь, не смогу вам помочь. Я положительно не способен узнать кого-либо с такого расстояния. Но могу сказать, что во время исполнения гимна звучание группы духовиков показалось мне на удивление слабым. Хотя это, конечно, объясняется заявлением мистера Петигрю.

— Может, вы его заметили, миссис Бассет? Вы находились в оркестре, к тому же ближе всех к нему из присутствующих здесь.

— Как я могу видеть тех, кто находится у меня за спиной? — с благородным негодованием возразила миссис Бассет. — Естественно, я глаз не сводила с дирижера!

— Я тоже, — сказала Элеонор.

— Отсюда следует следующий вывод, — подытожил инспектор. — Если эти двое джентльменов правы, — он указал на Петигрю и Диксона, — значит, партию первого кларнетиста исполнял человек, который не должен был находиться в оркестре.

— Нет вопросов, вы правы, — сказал Диксон. — Мистер Дженкинсон весьма приметная особа, а тот тип был совершенно иным, во-первых, он был вдвое ниже.

— Очень хорошо. Тогда, исходя из ваших показаний, мы считаем, что этот неизвестный появился на сцене, когда остальные оркестранты уже заняли свои места, и покинул здание сразу после совершения убийства.

— Вы хотите сказать… — начала миссис Бассет, но Тримбл прервал ее, подняв руку.

— В конце концов, — сказал инспектор, — он смог появиться вместо мистера Дженкинсона только потому, что настоящий мистер Дженкинсон неожиданно был задержан на пути следования в Сити-Холл.

— Благодаря поразительной некомпетентности моего шофера, — вставил свое слово Дженкинсон.

Но было ли это некомпетентностью? — возразил Тримбл. — Если преступник намеревался занять ваше место в оркестре, в его план входило проследить, чтобы вы не появились вовремя и не испортили ему все дело.

— Не понимаю, как он мог участвовать в том, чтобы мистера Дженкинсона доставили не по месту назначения, — заметил Петигрю. — Мы ведь заказали у Фаррена машину, чтобы она встретила его на станции. Видимо, водитель просто ошибся.

— Если его вообще встречала одна из машин Фаррена, — пояснил инспектор. Впрочем, это мы можем выяснить довольно просто. Во сколько вы сделали свой заказ?

— Где-то после пяти, — сказал Диксон. — Я сам туда звонил.

— В пять минут шестого, если быть точным, — добавила миссис Бассет. — В это время я была там, а у меня исключительно надежные часы. — Любой, кто поставил бы под сомнение точность хода часов миссис Бассет, получил бы репутацию бессовестного наглеца.

— Одну минуту, — остановил ее Тримбл. — Я распоряжусь, чтобы вопросом о машине занялись немедленно.

Выйдя из комнаты, он обратился к констеблю, державшему пост у дверей:

— Попросите сержанта Тейта сразу же явиться ко мне.

В этот момент сержант сам вернулся из артистической уборной.

— Мы там закончили, сэр, — доложил он. — Можно отправить тело в морг?

— Да.

— Хорошо, сэр. И могу я…

Тримбл перебил его:

— Немедленно отправляйтесь в гараж Фаррена на Хай-стрит. Выясните там, получили ли они заказ мистера Диксона встретить поезд в Истбери и доставить джентльмена в Сити-Холл сегодня вечером. Какой они направили автомобиль, имя водителя и был ли выполнен заказ. Если можно, возьмите показания водителя, самые детальные. И доложите мне как можно быстрее. Ступайте!

Ворча себе под нос, к счастью для спокойствия инспектора, что-то неразборчивое, сержант отправился выполнять приказание. Тримбл вернулся в репетиционную, где Дженкинсон нетерпеливо поглядывал на часы.

— Хотя эти часы и не такие надежные, инспектор, — заявил он, — но они говорят мне, что уже довольно поздно и что у меня не так уж много времени, чтобы перекусить перед тем, как успеть на последний поезд в Уитси. Надеюсь, вами окончательно установлено, что я еще не прибыл сюда к моменту убийства Люси Карлесс, так что, наверное, я могу уйти?

— Сожалею, сэр, — возразил Тримбл, — но боюсь, до этого я должен попросить вас рассказать мне подробно обо всем, что с вами случилось сегодня вечером.

— Я полагал, что достаточно детально все изложил, — слабо засопротивлялся Дженкинсон. — Из-за непростительного болвана…

— Нет, нет! Пожалуйста, с самого начала и как можно подробнее.

— Хорошо. Итак, около пяти часов вечера мне позвонил мистер Диксон и попросил приехать сюда, чтобы принять участие в оркестре в качестве кларнетиста, который отказался играть в самый последний момент. Во всяком случае, я так понял, но я могу ошибаться. Мы договорились, что я сяду в Уитси на поезд в шесть тридцать пять и меня встретят в Истбери в семь двадцать девять. Я успел на поезд в шесть тридцать пять и прибыл в Истбери в семь двадцать девять или почти в этот момент, что не имеет значения. И,твердо добавил Дженкинсон, — меня встретили.

— Какая это была машина?

— Обыкновенная, ничем не примечательная машина… разве что гораздо более чистая и комфортабельная, чем обычные такси. На станции это была единственная встречающая кого-то машина, и, как только я к ней приблизился, водитель открыл дверцу и спросил: «Мистер Дженкинсон?» Я сказал: «Да», уселся, и мы поехали.

— Как выглядел водитель?

— Не могу сказать. Было уже темно, а британские железные дороги экономят на освещении в Истбери. Мне только запомнилось, что на нем была фуражка с козырьком и темное пальто. Это был совершенно заурядный человек, как и все, и говорил совершенно обычным голосом. Очень сомневаюсь, узнаю ли я его, если еще раз увижу.

— Вы не заметили номер машины?

— Представьте себе, заметил, но об этом позднее. Раз уж это вас так интересует, я расскажу вам обо всем по порядку. Как я уже сказал, водитель отъехал. Мы проехали какое-то расстояние, но, поскольку я не знаком со здешними местами, не могу сказать точно, сколько именно и в каком направлении. Наконец мы прибыли в город, который я по незнанию принял за Маркгемптон. Машина остановилась у большого здания перед дверью с надписью: «Служебный вход». Я вышел. Не успел я выйти, как машина умчалась прочь. Я посмотрел ей вслед с некоторым удивлением, потому что думал, водитель дождется чаевых (которые я рассчитывал присовокупить к счету на расходы), и в этот момент обратил внимание на номер машины.

— И что это был за номер? — заинтересованно спросил Тримбл.

— ТУДж 104. И если вы спросите, почему я его запомнил, я скажу, что вырос в доме своего дяди, человека в высшей степени неприятного, которого звали Томас Урия Дженкинсон, так что буквы совпадали с инициалами имени, связанного с крайне тяжелыми воспоминаниями. А что касается номера, то, признаюсь, я сразу подумал, что, если бы дядюшка дожил до ста четырех лет, значит, он еще был бы жив и, вероятно, стал бы еще более неприятным.

— Благодарю вас, мистер Дженкинсон. Ваши показания крайне важны. Во всяком случае, теперь для нас не представит труда узнать, кому принадлежит эта машина. Кстати, где же вы все-таки оказались?

— Я оказался там, где оставил меня водитель — на тротуаре перед служебным входом. Разумеется, я вошел и был встречен неким молодым человеком с одутловатым лицом во фраке, который пожелал узнать, что я здесь делаю. Я сказал ему, что я один из оркестрантов, на что он как-то удивленно посмотрел на меня и сказал, что ему казалось, что весь банд-оркестр уже в сборе. Он вышел и вернулся с человеком, у которого на лацкане пиджака была табличка «Хозяин церемонии», и я узнал, что попал на домашний бал выпускников гвардейцев Эссембли-Румс в Дидфорд-Парва.

Здесь Дженкинсон остановился и яростно воззрился на Петигрю, которого охватил неудержимый приступ смеха. Когда порядок был восстановлен, с риском апоплексического удара для Петигрю, он прокашлялся, чтобы прочистить горло, и продолжил:

— В усугубление оскорбления этот субъект предложил мне, как он выразился, «присоединиться к ребятам и принять участие в церемонии» и, более того, в возмутительной какофонии, от которой дрожало все здание! Разочаровав его в успехе этой идеи, что было непросто, я принялся искать транспорт, который доставил бы меня сюда. Выяснилось, что в Дидфорд-Парва невозможно достать машину, и я вынужден был стоять в очереди крестьян на местный автобус, который наконец и доставил меня к дверям этого набитого полицейскими здания. Такова моя история, сэр. И если мой рассказ показался вам таким же ценным, каким огорчительным был мой опыт, это будет самым важным свидетельством, которое когда-либо записывалось в протокол. Вы позволите мне теперь откланяться?

Было ли целью Дженкинса довести инспектора до состояния, когда тот только рад был от него избавиться, оставалось вопросом. И в ответе не был уверен по меньшей мере один слушатель его аудитории. Если это было так, его план увенчался успехом, потому что, не успел он закрыть рот, как Тримбл бросился к дверям и выпроводил его с отменной почтительностью и очевидным облегчением.

Вернувшись в комнату, инспектор оглядел небольшую группу мужчин и женщин. Было ясно, что все они испытывали тяжелые последствия от шока, перенесенного ими, когда они узнали о трагическом конце Люси Карлесс. Лица их вытянулись и осунулись. Миссис Бассет зевала не таясь. Эванс, неудобно скорчившись на винтовом стуле перед пианино, тоскливо созерцал классную доску, испещренную нотными знаками, словно жаждал выбраться из этих грязных событий в свой мир чистой музыки. Не из особого сочувствия к ним, а понимая, что в своем теперешнем состоянии они вряд ли способны оказать ему хоть какую-то помощь, он решил их отпустить.

— Думаю, пока мне ваша помощь не нужна, — сказал он. — Мистер Эванс, я попросил бы вас зайти в полицейский участок, скажем, через часок, когда вы немного отдохнете и освежитесь, я хочу прояснить некоторые вопросы. Что касается вас, леди и джентльмены, у меня есть ваши адреса, и я вызову вас завтра утром, если будет необходимо. А сейчас у меня еще много дел, — добавил он, чтобы никто не подумал, будто инспектор Тримбл намерен щадить себя. — Но прежде чем вы уйдете, я должен задать вам один вопрос. Есть человек, не вовлеченный в это дело, то есть человек, который притворился Дженкинсоном в качестве исполнителя на… как называется этот инструмент?

— Кларнет, — подсказал Диксон.

— Именно — на кларнете. Скажите, это необычный инструмент?

— Трудно встретить хороший кларнет, как и все в наше время, пробормотал Эванс, словно разговаривая с самим собой. — Я видел один симпатичный, в тоне си-бемоль, на распродаже в Лондоне, когда ездил туда последний раз…

— Простите, я хотел спросить, много ли у вас людей, которые играют на нем?

— Полному оркестру требуется по меньшей мере два кларнетиста, а военному оркестру — гораздо больше, — сказал Эванс, выходя из состояния задумчивости. — Но если вас интересует, много ли в нашем городе и в его окрестностях людей, которые могли бы играть партию первого кларнета в такой пьесе, как Концерт Мендельсона для скрипки с оркестром, то их нет. В этом и заключалась наша проблема.

— Хорошо. Это значительно сужает круг наших поисков. Последний вопрос: как выглядел тот кларнетист?

Вопрос был адресован Петигрю. Он уже ждал его и был готов к ответу.

— Не имею ни малейшего представления, — сказал он.

— Как?

— Прошу прощения, но я действительно не знаю, хотя искал его, потому что беспокоился, успел ли он прибыть до начала концерта. Но мне мешал свет, и, естественно, я смотрел на него не как на конкретного человека, а просто как на участника оркестра. Если бы он был таким примечательным, как мистер Дженкинсон, конечно, я бы его запомнил. Но он таковым не был. Он был просто… Словом, обычным человеком. Могу сказать, что на нем были очки в роговой оправе, и мне кажется, что у него были усы, хотя не уверен.

— Высокий? Низкорослый? Темноволосый? Блондин?

— Мне представляется, что он среднего роста и темноволосый. Но он мог быть совершенно иным, на мой взгляд. Может, вы, Диксон, запомнили его?

Но Диксон также ничем не смог помочь. Он объяснил, что сидел в конце зала, а оттуда видно еще хуже, чем с галерки. Он подтвердил наличие роговых очков и был почти уверен, что у незнакомца были усы, но этим его помощь и ограничилась.

Тримбл пожал плечами:

— Очень хорошо. Возможно, со временем мы найдем кого-либо, кто был более наблюдательным. Ну а теперь, думаю… Да? В чем дело?

Это оказался сержант Тейт, примчавшийся из гаража Фаррена с наспех составленным отчетом, который он с довольным видом вручил инспектору.

Тримбл взглянул с видом полного отвращения.

— Это невозможно читать, — сказал он и вернул отчет сержанту.

— Потом я отдам его напечатать, — тяжело дыша, еле выговорил сержант. Но, зная, как вы спешите его получить…

— Прекрасно. Просто расскажите самую суть, а потом пусть его перепечатают должным образом.

Тейт извлек из кармана старомодные очки в стальной оправе, медленно протер их, водрузил на нос и стал читать:

— Заявление Уилфреда Фаррена, сорока шести лет, национальный регистрационный номер ДНЕА 335. «Я являюсь владельцем предприятия, известного как „Гараж Фаррена и услуги по прокату автомобилей“, расположенного по адресу 252, Хай-стрит, Маркгемптон. Вследствие телефонного сообщения, имеется в виду от мистера Диксона, полученного мною в пять двадцать сегодня вечером…»

— По моим часам было десять минут шестого! — с достоинством возразила миссис Бассет.

— Вы уже это говорили, мадам.

— Он ошибается. Мои часы самые…

— Продолжайте, сержант, — перебил ее Тримбл.

— «…я приказал своему служащему, Джону Фоху Даукинсу, взять одну из моих машин, номер РУДж 762, на станцию Истбери и встретить там некого мистера Дженкинсона, который прибудет поездом в семь пятьдесят девять. Машина уехала…»

— Каким поездом, он говорит? — удивленно воскликнул Диксон.

— Семь пятьдесят девять, сэр. «Машина покинула гараж в…»

— Но я же сказал в семь двадцать девять! Семь пятьдесят девять было бы слишком поздно для концерта.

— «Машина покинула мой гараж…»

— Остальное не важно, сержант, — сказал Тримбл. — Думаю, мы узнали от мистера Фаррена все, что нам нужно.

— Очень хорошо, сэр. «Заявление Джона Фоха Даукинса, возраст тридцать один год, национальный регистрационный номер…»

— Я не намерен это слушать. Что ж, мистер Диксон, это по крайней мере проясняет хотя бы одну часть загадки. Теперь нам известно, почему шофер Фаррена не смог встретить мистера Дженкинсона. Вы совершенно уверены, что называли время семь двадцать девять?

— Абсолютно.

— Несомненно, я сама это слышала, — подтвердила миссис Бассет. — Фаррен становится слишком небрежным. Человеку, который не в состоянии следить за своими часами, нельзя доверять. В будущем я не стану рекомендовать своим друзьям прибегать к его услугам.

Всем своим видом миссис Бассет показывала, что лично она ни за что бы не опустилась до пользования наемным автомобилем.

На этом замечании совещание закончилось. Но в тот вечер это не было последним замечанием, имеющим отношение к делу. Инспектор с сержантом уехали в полицейском автомобиле, а супруги Петигрю в компании с Диксоном, Эвансом и миссис Бассет стояли у дверей на сцену Сити-Холл, когда Эванс неожиданно заметил:

— Одного члена оркестра все-таки не посчитали.

— Кого? — спросил Диксон.

— Да этого проклятого Вентри! Куда он мог запропаститься?

Глава 9 БЕСЕДА С ОТСУТСТВОВАВШИМ ОРГАНИСТОМ

Между тем Вентри находился у себя дома, в музыкальном зале. Он вальяжно развалился в глубоком кресле перед камином с горящими дровами и курил сигару. С таким же наслаждением, какое получал от сигары, он изучал каталог элитных вин и других спиртных напитков, которые вскоре будут выставлены на аукцион в лондонском Сити. На столе в центре комнаты стояли тарелки с остатками его холостяцкого ужина. Вскоре он был отвлечен от получаемого удовольствия телефонным звонком.

— Билли? — произнес женский голос.

— Да.

— Ты один?

— Да, кухарка уже ушла.

— Меня не интересует твоя кухарка, — хохотнула трубка и продолжила уже серьезным тоном: — Слушай, ты, наверное, уже знаешь, что сегодня произошло?

— О чем ты?

— Насчет Люси.

— Да. — Вентри помолчал. — Да, знаю. Отвратительное дело.

— Еще бы. Но меня сейчас не это беспокоит. Я тревожусь о нас.

— Не понимаю, как это может касаться нас.

— О господи, Билли, когда ты повзрослеешь! Неужели до тебя не доходит, что теперь начнутся всякие расспросы и допросы!

— Да, конечно, это я понимаю.

— Так вот, я хочу сказать тебе: если кто-нибудь спросит тебя насчет сегодняшнего вечера, ты меня не видел.

— Ясно. Я тебя не видел. Это все?

— Что значит «все»? — озадаченно переспросил голос. — Послушай, у меня мало времени. В любую минуту нас могут прервать. Значит, тебе все понятно?

— По-моему, ты немного опоздала со своим предупреждением, — сказал Вентри, злорадно усмехаясь в микрофон трубки. — А может, у тебя неправильно идут часы? Откуда ты знаешь, что полиция еще не появлялась у меня?

— Господи, не может быть!

— Нет, нет, пока они не приходили. Но ведь могли уже быть, ты же понимаешь. Если ты не доверяешь моему умению д