Сага о князе Гривальде (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Часть первая


– Ну и ну, Изабель! А где же люди?


Светловолосый мальчик лет семи в очередной раз оглядел пустынную улицу и похлопал большими голубыми глазами.

– Может, это город-призрак ? – сделал очередное предположение он.

– Ох, Клаус, прекрати уже эти свои шутки, – ответила шедшая рядом с ним девушка и покрепче взяла его за руку. – Посмотри-ка. Там что-то горит! Уж не пожар ли?

Мальчик и девушка миновали несколько кварталов и вышли к центральной площади крошечного городка. Зарево, принятое ими за пожар, при более близком рассмотрении оказалось пламенем нескольких десятков факелов. Люди, державшие их, толпились вдоль дороги, но не загораживали проход – так, будто кого-то ждали. Изабель и Клаус протиснулись вглубь толпы, и уже через минуту она вытеснила их к выложенной булыжником мостовой.

– Что случилось? – тихо спросила Изабель у стоявшей рядом с ними женщины в скромном светло-сером платье, поверх которого был надет белоснежный передник.

– Беда, беда… – покачала головой женщина.

– Кого-то ждут? – не унималась Изабель.

В ответ женщина посмотрела на нее так, будто только что заметила, с кем говорит.

– Молодая госпожа, верно, чужестранка? – нашлась она.

– Меня зовут Изабель, а это – мой брат Клаус. Мы действительно чужестранцы, только сегодня добрались до вашего города. Наши родители, да заберет Всевышний их души в Рай, умерли две луны назад… и теперь мы путешествуем.

– Несчастные дети. – Женщина, как показалось Изабель, смягчилась, и положила руки им на плечи. – Меня зовут Грета. Я заберу вас с собой. Негоже таким молодым созданиям проводить дни в скитаниях и ночевать на улице.

Клаус получил от доброй феи – именно так он про себя окрестил Грету – горсть орехов и тут же ими захрустел.

– Так кто же должен приехать? – в очередной раз задала интересующий ее вопрос Изабель.

– Молодая госпожа никогда не слышала имени князя Гривальда? – подал голос стоявший за спиной Греты молодой человек. – Как же так? Его знают все в округе.

– Беда, беда, – снова принялась причитать Грета.

– Да будет тебе, женщина, – осадил ее темноволосый мужчина в сутане священника. – Прекрати стонать. Лучше помолись за невинную душу, которую к себе сегодня заберет Господь.

Грета повернулась к нему и сложила руки в молитвенном жесте.

– Ах, святой отец! За что же Он ниспослал нам такую кару?

– Он испытывает нас, дочь моя. Тебя, меня и каждого, кто сейчас на этой площади. Достаточно ли сильна твоя вера?

Новая знакомая Изабель и Клауса не нашлась с ответом, а священник повернулся к брату и сестре.

– Вы хотели узнать, кто такой князь Гривальд? – спросил он. – Сейчас узнаете.

На площади внезапно стало очень тихо: казалось, можно было расслышать, как ветер переносит палую листву. В этой тишине цокот копыт приближающихся лошадей звучал как раскаты грома: наверное, ступи на землю свита самого Дьявола, не наделала бы она столько же шума. Через несколько минут на площади появились всадники: двое держались чуть позади первого. На первых двух были плащи с капюшонами, скрывающие их лица от посторонних глаз. Ехавший впереди всадник – его лошадь была белой как снег – казалось, не обращал внимания ни на толпу, ни на своих спутников, и смотрел куда-то в землю. Накидка из плотного светлого материала прикрывала только верхнюю часть его лица. Изабель решила, что он немолод – наверное, ему почти тридцать – но, судя по всему, красив. Она даже подумала, что видела кого-то, похожего на него – на портретах, где изображают разных принцев и аристократов. И правда, самый настоящий князь…

– Ни в коем случае не смотри ему в глаза, девочка! – шепнул Изабель священник, дернув ее за рукав платья. – Слышишь? Ни в коем случае!

Князь Гривальд остановил коня, и двое всадников последовали его примеру. Вместе с маленькой процессией замерла и толпа. И снова на площадь опустилась эта страшная тишина: только лошади изредка пофыркивали, выражая то ли нетерпение, то ли недовольство человеческим запахом. А вместе с тишиной пришел и ужас. Изабель ощущала его почти физически. Кем бы ни были эти трое, ничего хорошего они не принесли.
Несколько минут прошли в молчании, и вот толпа расступилась. На мостовую вышла женщина с маленьким ребенком на руках. Она подошла к всадникам, поколебалась, а потом протянула крошечный сверток князю Гривальду, не сказав при этом ни слова. Тот так же молча наклонился и взял из ее рук ребенка. Взял осторожно – так, будто принимал в свои объятия вазу из хрупкого фарфора. И всадники снова двинулись вперед. Мать ребенка стояла, как вкопанная, и смотрела им вслед. Слезы катились по ее щекам, но утирать их она не торопилась. Сейчас Изабель больше всего хотела, чтобы кто-то нарушил эту тишину – чтобы женщина закричала, зарыдала, чтобы кто-то с воплями бросился вслед за всадниками. Ей казалось, что кто-то проклял это место – и теперь тут никто не сможет произнести ни звука. Но женщина так и не пошевелилась и даже не всхлипнула. Священник подошел к ней, обнял за плечи и принялся шептать что-то, но слишком тихо для того, чтобы можно было разобрать слова.
А всадники, почтительно ехавшие позади своего господина – он был их господином, так решила Изабель – продолжали свой путь. Князь держал поводья одной рукой, а второй прижимал к груди малыша. Тому, похоже, было вполне уютно в объятиях незнакомца – он не плакал и не пищал, а в какой-то момент даже издал звук, напоминающий смех.

– Ах! – не удержалась Изабель.

Процессия замерла, и Грета осенила себя крестным знамением. Едва слышный вздох прокатился по толпе, а князь Гривальд повернул голову, поднял капюшон и оглядел стоявших возле самой дороги людей. Почти все замерли, опустив глаза в землю. Все, кроме Изабель. Она хорошо помнила запрет священника, но все же поймала страшный взгляд… и убедилась, что ничего страшного в нем не было. Ясные серо-стальные глаза. Чересчур печальные – но и только. Несколько секунд она изучала его лицо. Он действительно был очень красив. Не то чтобы на своем веку она успела повидать чересчур много мужчин, но таких красивых не встречала еще никогда.
Уроженец здешних широт – светлая кожа, угольно-черные волосы чуть длиннее, чем носили в том месте, где она родилась: почти до плеч, густые и прямые, такие, к которым так и хочется прикоснуться. И что-то мертвое, холодное, почти ледяное было в его лице: так выглядят мраморные памятники на могилах. Скульптор долго вырезает из камня тонкие черты, создает шедевр, который мог бы дарить свет – но он навечно останется таким, ни до кого не снизойдет и никого не согреет. Такая красота манит тайной, кажущейся возвышенностью – и не даст взамен ровным счетом ничего. Останется такой же таинственной, мертвой и холодной, сколько костров ни разводи, сколько ни предпринимай попыток тронуть сердце.
Князь Гривальд будто дожидался того момента, пока Изабель вдоволь на него насмотрится. Он в последний раз бросил высокомерный взгляд на толпу, легко изогнул бровь – его лоб пересекла тонкая, едва заметная морщинка – и снова накинул на голову капюшон. После этого он кивнул своим спутникам, и вся компания прибавила ходу, а через несколько минут скрылась из глаз.
Толпа взволнованно зашумела.

– Зачем ему ребенок? – удивилась Изабель. – Что он будет делать с ним?

– Лучше тебе не знать, девочка, – ответил священник. – Он плохой человек. Очень плохой. Это наше проклятие… каждый день я молю Всевышнего о том, чтобы Он даровал нам спокойствие, но мы до сих пор не искупили своих грехов…

Стоявший за спиной Греты молодой человек пригладил непослушные светлые кудри ладонью.

– Будет вам, отче, – обратился он к священнику. – Не пугайте несчастную девушку. И ее брата тоже – посмотрите, он ни жив, ни мертв от ужаса.

Маленький Клаус дрожал мелкой дрожью и крепко сжимал руку сестры.

– Нам пора домой, – сказала Грета, кивнув молодому человеку. – Поможешь мне устроить постели детям, Себастьян. Раз уж у нас такие важные гости.


Накормив Изабель и Клауса скромным ужином – вареная картошка, немного соленой рыбы, пара кусочков хлеба и подогретое молоко – Грета отправилась спать, предварительно сообщив остальным, что уже поздно, и им лучше последовать ее примеру. Однако Себастьян и бровью не повел. Подождав, пока хозяйка поднимется к себе, он подошел к окну, открыл его, достал из кармана тщательно свернутую папиросу и прикурил от огарка свечи. Изабель и Клаус сидели за столом. Спать им не хотелось, несмотря на усталость – уж слишком свежи были недавние впечатления.

– Хотите, я расскажу вам про князя? – спросил Себастьян, усаживаясь на подоконник.

– Нет! – взмолился маленький Клаус. – Он сам Дьявол!

– Ты вообще когда-нибудь Дьявола видел, дурачок?

– Не видел, – подтвердил Клаус, – но он есть !

Себастьян выпустил колечко дыма и принялся наблюдать за тем, как оно плывет в воздухе.

– Если так, то твоей сестрице приглянулся этот Дьявол.

Изабель почувствовала, что краснеет.

– Нет! – возразила она твердо.

Себастьян улыбнулся. У него были удивительного цвета глаза – ярко-бирюзовые, похожие на драгоценные камни.

– Да брось. По нему все сохнут. Боятся до ужаса – и сохнут. Черт их поймет, этих женщин.

– Как по мне, он ничем не отличается от других людей, – неуверенно заговорила Изабель.

– Людей ! – Себастьян поднял руку в жесте отчаяния. – Когда-то он был человеком, сестрица Изабель. Давно. Триста лет назад.

Она вытянулась на стуле и широко распахнула глаза.

– Замок, в котором он живет – тут, недалеко, на лошади можно добраться быстро – не один век принадлежал богатому княжескому роду. Он родился здесь, и тут же родились его братья и сестры. Однажды ночью на замок напали разбойники и убили всех, включая самого Гривальда. По крайней мере, думали, что убили – ведь все простыни на его кровати были залиты кровью, вот разбойники и ушли, решив, что с ним покончено. Он самым старшим ребенком в семье, на тот момент ему не исполнилось и двадцати пяти. Три дня и три ночи разбойники пировали, уничтожая хозяйские запасы еды и вина. А утром четвертого дня в замке нашли их тела. Много тел – и ни одной капли крови. Они были полностью сухими. Ну, как… мертвые высохшие мухи .

Сказав это, Себастьян поднял глаза к потолку – видимо, оценивая уместность сравнения.

– Что с ними случилось? – поинтересовалась Изабель.

– Никто так и не узнал. Никто из людей . В замке также обнаружили тела хозяев. Все тела – кроме молодого князя, так Гривальда называли в округе.

– Его забрали вампиры ! – завопил Клаус.

– Тише, глупый! Грету разбудишь!

Мальчик испуганно зажал рот ладонью.

– Его действительно забрали вампиры, – продолжил Себастьян. – И они же расправились с разбойниками. То был небольшой, но сильный вампирский клан. Они редко причиняли людям вред, но если кто-то причинял вред им , или, по глупости своей, объявлял войну, то они вели себя беспощадно. Их вожаком был сам Вильгард, и к тому времени он прожил на свете уже не одну сотню лет. Когда-то он воевал в рядах викингов, и они прозвали его Великим Вильгардом, потому что в смелости и ярости ему не было равных. Замок находился на их территории, равно как и деревни, в которых они обычно искали еду . Поняв, что крестьяне разбегутся, узнав об ужасных событиях, вампиры решили, что не позволят разбойникам здесь хозяйничать и убили их. А Гривальда, который к тому времени, как ни странно, был еще жив – его раны оказались не смертельными, хотя он потерял много крови – Вильгард забрал с собой. Он давно мечтал о сыне: и вот он его обрел.

– Он превратил его в вампира! – ахнула Изабель. – Но ведь… вампиров… не бывает ?

– Может, и не бывает. Но только через несколько десятков лет князь Гривальд снова появился в наших краях. Как видишь, он до сих пор молод – будь он человеком, смерть давно настигла бы его. Вместе с ним в замок приехало несколько слуг и красивая черноволосая женщина. Это его… жена . С тех пор князь Гривальд почти не выезжает за пределы замка. Он не может выехать.

Маленький Клаус ковырял в тарелке остатки своего ужина.

– Почему? – спросил он.

– Когда Гривальд жил вместе со своим отцом и остальными вампирами, то Вильгард хотел обручить его с женщиной из другого клана. Но Гривальд был своенравен… в отличие от остальных вампиров клана, которые подчинялись воле вожака, он делал то, что хотел, а отец закрывал на это глаза, потому что любил его. Однажды он встретил женщину по имени Виргиния и полюбил ее, а потом обратил . Сделал вампиром. Вильгард кричал, угрожал и уговаривал сына, но все было напрасно. И тогда он проклял его. Он сказал ему, что Гривальд вернется в замок своего первого отца и не сможет покинуть его до тех пор, пока не умрет женщина, которую он любит. А после того, как она умрет, он будет свободен. Но больше никогда не сможет полюбить.

Изабель прижала ладони к груди.

– Как же? Это жестоко!

Себастьян пожал плечами.

– Жизнь – жестокая штука, сестрица Изабель.

– Как категорично ты судишь о жизни! Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – ответил он с дерзкой улыбкой.

– И всего-то? – рассмеялась девушка.

– Мне уже очень давно восемнадцать, – уточнил Себастьян. – А теперь отправляйтесь спать. Пока страшные сказки не начали сбываться. До рассвета еще далеко.


Часть вторая
Дьявол – вот кем был тот, кто даровал мне такую хорошую память. Я успел изучить лицо каждого из этих людей до мельчайшей черточки. Их запах – гадкий и тошнотворный, все же хорошо, что я кормлюсь не здесь – преследует меня даже днем, тогда, когда я забываюсь сном. И как они отвратительно покорны! Как опускают глаза всякий раз, когда мы появляемся на площади! Вот вещь, которая вызывает во мне страшную ненависть, идет ли речь о светлых или о темных существах. Покорность! Страх и покорность. Они боятся всего – темноты, смерти, но вместе с тем дрожат от ужаса, если кто-то предлагает им самый драгоценный в двух мирах подарок: вечную жизнь. Не встречал еще ни одного смертного и почти ни одного бессмертного, кто бы ничего не боялся. Люди готовы сделать все, что угодно, сказать все, что угодно, солгать единожды, продолжать лгать до конца своих дней, встать на колени – лишь бы прожить остаток своей жизни в спокойствии и с миром в душе. С каждым годом я все лучше понимаю, почему мои братья так относятся к людям.
Братья! Смешно! Братья по крови? Братья по клану? Какое родство нас связывает? У меня нет братьев по крови, давно нет братьев по клану. У меня никогда не было настоящих братьев по клану. Не хочу называть этим словом тех, чье родство мне кто-то навязал. Да и клана у меня уже давно нет. Изгнанник. Вот кто я. Один в огромном замке, каждый угол которого успел изучить за все эти десятилетия – и ни души кругом. И Виргиния, которая скоро оставит меня, я чувствую , что ей осталось недолго – и тогда я буду абсолютно одинок.
Сколько вечеров я провел в этом кабинете, бесцельно глядя на нетронутые письма или выводя пером редкие строки дневника? Кажется, закрой я глаза – и смогу воссоздать каждую мелочь. До комочка пыли в одном из углов, до крохотной трещины на потолке. Что уж говорить о портретах, которые украшают стены? Говорят мой отец – тот отец – любил портреты. Их здесь много. Моя мать, рыжеволосая красавица в пышном платье из темно-синего бархата. Братья и сестры – вместе и по отдельности. Сам отец в рыцарских доспехах. Мой портрет. Я как две капли воды похож на отца: те же черты, та же посадка головы, только глаза – от матери. Сколько мне здесь? Пятнадцать? Восемнадцать? Мне было почти двадцать пять тогда, когда я… стал тем, кем стал . Получил темную жизнь? У меня язык не повернется назвать это жизнью . Каждый вечер я открываю глаза и молю Великую Тьму о том, чтобы она даровала мне покой… Но я так молод по темным меркам, что глупо даже думать о смерти. Уверен: мне предстоит долгая, очень долгая жизнь. Вполне достаточная для того, чтобы изведать все глубины Ада .
Иногда меня посещают странные, почти человеческие желания. Например, мне хочется взглянуть в зеркало. В обычном стекле я не найду даже намека на свое отражение, если же амальгама будет изготовлена из храмового серебра, смогу разглядеть свой темный облик, но и понятия не имею, как теперь выгляжу в глазах людей. Говорят, некоторые вампиры специально заводят зеркала из храмового серебра и подолгу любуются собой. Глупцы! Сколько времени можно провести, изучая свою внешность? Да и какой смысл в этом занятии? Мы – такие, какими нас создали, и Великая Тьма не изменит нашего облика, даже если мы очень захотим. Это людям свойственно гипнотизировать свое отражение. И немудрено: их красота увядает за считаные годы, им хочется запечатлеть в памяти молодость.

– Ты до сих пор здесь? А я-то думала найти тебя в библиотеке.

Руки Виргинии легли мне на плечи, отвлекая от мыслей. От нее пахло свежей кровью. Прекрасный, райский запах – так может пахнуть только кровь крошечного невинного существа. Запах, который напоминал мне о том, как низко я пал. Что может быть хуже, чем… не хочу даже думать об этом. Но что оставалось делать? Она бледнела день ото дня, становилась все слабее, проводила в кровати долгие часы. Что еще могло ей помочь, если не кровь младенца? Хорошо, что она нуждается в ней так редко, иначе бы я этого не пережил. Как часто я думал о том, что ей шел уже второй век, и мне давно следовало отпустить ее – именно так поступает каждый создатель. Что мне следовало научить ее охоте: зачаровывать жертв, оставлять их в живых – словом, передать все умения, которыми должен владеть взрослый вампир, а потом благословить и освободить. Но я не мог найти в себе сил и сказать короткую фразу.
Я долго кормил ее своей кровью – в разы дольше, чем это делают мне подобные. Она питалась жертвами, которых приводил ей я. Может, я слаб. Может, я глуп. Может, я просто неопытен – как ни крути, а двухсотлетний вампир мало что понимает в таких вопросах, даже если это высший вампир, и даже если его создателя чтят как полубога. Но она нуждалась во мне! А сейчас нуждается еще больше. Что было бы, отпусти я ее раньше? Она бы умерла! Впрочем… скоро она умрет у меня на руках. И неизвестно, что хуже – перенести смерть своего создания, когда оно далеко и уже начало самостоятельную жизнь, или находиться рядом и видеть, как оно угасает.
Если бы я понимал что-то в темной медицине, то, вероятно, смог бы дать ей подходящее лекарство. Но вокруг меня не было врачей. Точнее, был… один . Странно, что есть кто-то из Великих, кто еще не забыл дорогу сюда. И почему-то меня не удивляет, что это именно он. Если я – изгнанник поневоле, то он сам выбрал этот путь. Даже свои считают его чужаком. Приходит, когда хочет, уходит, когда хочет, иногда и словом не обмолвится. Перемещается по миру, как перекати-поле, нет ни одного места, в котором бы он оставался надолго. Он сам себе место и сам себе дорога – и, похоже, это его устраивает.
И еще он иногда приносит мне эти письма … письма, которых я жду с замиранием сердца только для того, чтобы в очередной раз разорвать, не читая. Я спрашивал у него, что происходит с Виргинией, но он только качал головой, хотя Великая Тьма видит – он спас бесчисленное количество жизней, в Ордене нет врача лучше него. Что же. И умеющие лечить силой мысли порой не могут определить недуг. Еще одно мое наказание. Какой чудовищный, невозможный выбор! Ее смерть сделает меня свободным и несчастным, а до тех пор, пока она жива, я буду пленником этого замка, и каждую ночь ко мне будет приходить призрак моего отца…

– О чем думает мой князь? – спросила Виргиния, наклонившись к моему уху.

– Я больше не могу находиться в этих стенах. Мне противен этот воздух, я ненавижу эти коридоры и эти лестницы. Эти несколько ночных часов для меня – пытка! Меня будто держат за горло и не дают дышать! Я хочу свободы!

Я поднялся, и Виргиния, воспользовавшись моментом, поменяла позицию – теперь она стояла напротив меня. Ее руки будто бы сами собой прижались к груди, так естественно выглядел этот жест, а по щекам покатились слезы. Столько лет прошло, а я до сих пор мог бесконечно смотреть в ее глаза. Они были похожи на темные звезды. Как легко в них утонуть! Рано или поздно это произошло бы и со мной… и я тоже утонул.

– Я причиняю тебе только страдания, – тихо проговорила она, поднимая руку и убирая за ухо выбившийся из прически локон. – Ты приводишь мне пищу, хотя давно уже не волнуешься о моей судьбе и не любишь меня…

– Не нужно продолжать, Виргиния.

– Ты можешь выставить меня на солнце. Так выкладывают ковры для того, чтобы они просушились. Я знаю, что молодые вампиры медленно сгорают, мне будет больно, но я готова заплатить эту цену за твою свободу…

– Замолчи, женщина! Я не хочу слушать эту чушь! – Она вздрогнула и медленно подняла на меня заплаканные глаза. Все же это талант – плакать тихо и красиво. И им владеют только женщины. Наверное, поэтому мужчины якобы не плачут – уж очень не эстетично они при этом выглядят. – Сколько раз мы начинали этот разговор – и постоянно, раз за разом повторяем одно и то же! Ты думаешь, что мне легче от твоих слов?! Или я недостаточно страдаю , и ты хочешь сделать мне еще больнее?! Ты – мое дитя, я чувствую твою боль как свою собственную! Неужели ты действительно думаешь, что я, будучи в здравом уме, могу помыслить о таких вещах?!

Виргиния сжалась в комок и обхватила себя руками.

– Не буду мешать тебе, мой князь. Вернусь в кровать. Может, смерть на этот раз будет чутка к моим мольбам…

Она сделала несколько робких шагов к двери, ожидая моей реакции. Этот спектакль повторялся уже много раз, и ей был известен его исход. Я подошел к ней, обнял и прижал к себе. Она была миниатюрной, тоненькой, похожа на куклу, а не на женщину. Вот что привлекло меня в ней. Я почувствовал, что ей нужназащита . Прекрасный хрупкий цветок. Невозможно было изгнать из себя эти ощущения, невозможно было подавить их. Скольких мужчин это погубило… и скольких еще погубит!

– Не говори так, любимая. Ты – самое дорогое, что у меня есть. Я умру сам – но не позволю тебе умереть. Я готов страдать целую вечность, я готов страдать дольше – только бы ты была жива. Эта болезнь лишила тебя разума, если ты говоришь такие вещи. Знаю, я не имею права на слабость, но порой мне кажется, что этот замок – моя могила. Что я проживу здесь еще не одну тысячу лет, и Великая Тьма заберет мою душу – а я не сделаю ни глотка нездешнего воздуха.

– У тебя есть право на слабость, мой князь. Оно есть у всех. – Она прикоснулась тонкими пальчиками к моему плечу. – Я всегда рядом.

Во дворе послышался неясный шум. Нофар, мой личный слуга, и его приятель приехали с ночной охоты и вполголоса обсуждали жену хозяйки какого-то кабака, куда заглядывали сегодня. Они были молоды и до сих пор живо интересовались миром людей. Тем самым, в котором я уже давно не находил ничего, кроме подлости, лжи и грязи. Хотя… сегодня впервые за много десятилетий я встретил существо, которое заставило меня усомниться в вездесущности этой повальной болезни человечества – быть смертными . Единственная, не опустившая передо мной глаз. А ведь священник предупредил ее, я слышал это собственными ушами.
Все женщины поглядывали на меня исподтишка, свято полагая, что я не замечаю этого (для того, чтобы чувствовать взгляд, мне не нужно было поворачивать голову). Как открыто она смотрела на меня! Изучала . Как давно я не видел такого взгляда: смелого, любопытного. Взгляд существа, готового к любому исходу событий. Смотрел ли кто-нибудь на меня так после того, мне даровали бессмертие? Единственное, что я помнил – это расступающиеся ряды людей и темных существ в любом месте, где появлялся, и заискивающее «мой князь». Она пошла домой к женщине, которая торгует зеленью на рынке. Интересно, мальчишка-эльф рассказал ей что-нибудь обо мне? Если да, то, бьюсь об заклад, следующая наша встреча ее не обрадует…

– О чем ты думаешь? – настороженно спросила Виргиния, отстраняясь.

Я уже давно понял, что мне следует быть осторожнее с мыслями – она читала их легко, как открытую книгу – но на этот раз с собой не совладал.

– В городе я увидел смертную девушку. Светловолосая, голубоглазая… Удивительное создание.

Виргиния отошла на пару шагов и посмотрела на меня. Ревность – вот что я прочел в ее взгляде. Ревность! Самое глупое чувство, которое только может испытывать бессмертное существо. Мы живем так долго, что рано или поздно понимаем бессмысленность любого страха. Она так молода. Какой долгий путь ей предстоит… У меня не было права ее обвинять.

– Кто она? – поинтересовалась Виргиния, вскинув подбородок.

– Не знаю. Я увидел ее впервые.

– Я хочу ее , – произнесла она тоном, не терпящим возражений.

Что-то болезненно сжалось у меня внутри. Чувство, которое я никогда не испытывал прежде, и поэтому не знал ему названия.

– Я хочу ее, почему ты молчишь?!

– Я приведу ее тебе. Завтра вечером.

– Буду ждать с нетерпением. – Она улыбнулась и присела в изящном реверансе, а потом взяла меня под руку. – Я хочу прилечь. Мой князь составит мне компанию?


Интелюдия первая
Князь Гривальд
Где же осталось солнце,
Где потерялась трава, что под ногами была мягка?
Теперь у меня нет жизни –
Есть только клетка из вечности, золото и тоска.
Кто бы ни наполнял мое море,
Оно уже пересохло – ни капли, ни ручейка.
Доползешь до чужого русла –
И от ворот поворот, ни жалости, ни глотка.
И бесконечность вновь обнимает сердце –
Ни вздоха, ни взгляда вдаль.
Ты обещала сказку, ты мне казалась чудом –
Хрупкий ночной хрусталь.
Между обманом и правдой
Граница не толще кружева – розовая вуаль.
И превратилась в дым моя сказка,
Оставив лишь память мне да печаль.
Я уже тысячи лет не ощущаю холода –
В шаге до Ада, мыслью уже на дне.
Я открываю глаза и слышу твой голос –
Мы были вместе в прекрасном сне.
Столько зим я поставил на черное –
Так суждено ли сбыться моей весне?
И раз за разом я просыпаюсь в кошмарный сон
В знакомой мне тишине.
Часть третья

– Эй, сестрица Изабель, не отставай! А то потеряешься – что я потом буду делать?

Себастьян сопроводил слова жестом – точнее, помахал в воздухе большой плетеной корзиной, которую держал в руках. Изабель, в свою очередь, обхватила свою корзину – точно такую же, только поменьше – и побрела за молодым человеком, который прокладывал им путь в рыночной толпе. Солнце скрылось за горизонтом, и о нем напоминали только розовевшие облака. Неподходящее время для посещения рынка, но вернувшаяся домой Грета велела им купить хлеба и овощей для больной соседки-вдовы, матери большого семейства. Изабель отправилась в город, а Себастьян пошел с ней в качестве носильщика. Маленький Клаус хотел увязаться с ними, но ему объяснили, что в такой час ходить по улицам небезопасно. Когда он начал упрямиться, Себастьян напомнил ему вчерашнюю историю с Гривальдом – и Клаус тут же передумал.
Изабель шла вдоль прилавков, внимательно осматривая оставшиеся овощи. Попадись там что-нибудь дельное, она, скорее всего, не обратила бы на это внимания, потому что думала о своем. Ночью они почти не спали, и поэтому она улучила минутку для того, чтобы подремать после обеда. Ей приснился прекрасный сон. Изабель оказалась в замке князя – вовсе не темном, а светлом и очень красивом, полном дорогой мебели, статуй из гладкого прохладного мрамора и гобеленов. Хозяин встретил ее тепло, его глаза, которые она помнила совсем другими, холодными и печальными, улыбались. Девушку проводили к столу – за ним сидела княгиня, одетая в прекрасное платье из белого бархата и золотого шелка. А вокруг стола бегали дети. Много мальчиков и девочек разного возраста. Одного из них – совсем малютку – княгиня держала на руках. То был ребенок, которого незнакомая Изабель женщина вчера отдала князю. Чудесный сон… как же ей не хотелось просыпаться! И она отдала бы все за то, чтобы увидеть князя еще раз. Ну, хотя бы одним глазком! Что до этих глупых сказок про вампиров – какая разница? Люди боятся непонятных вещей: привидений, вампиров. Зато почему-то не опасаются живых. Хотя порой следовало бы.

– Сестрица Изабель! Ты всегда такая рассеянная? Чем тебе не нравится вот этот товар? Давай, набирай. Иначе мы будем ходить по рынку целую ночь.

Девушка бросила на сопровождающего недоуменный взгляд, но Себастьян уже отвел глаза. Впрочем, это не помешало ему заметить, как она небрежным движением заправляет за ухо прядь волос и склоняется над овощами. Он предпочел бы не знать, что занимает ее мысли, но, увы, знал, хотя читать их не умел. Это умение ему Великая Тьма не даровала. Сказать по правде, она много чем его обделила, но он не имел привычки жаловаться на судьбу. Кто знает, как обстояли бы дела, если бы выпал другой жребий? К примеру, если бы он был чистокровным темным эльфом? Да еще и сыном короля, пусть и не наследником? Был бы он счастлив? Неизвестно. Но он – не сын короля. Зато сын королевы. Точнее, любимой подруги короля, той эльфийки, которая родила ему сына-наследника. Сын королевы и смертного мужчины, имени которого она, наверное, даже не спросила – а, соответственно, не сообщила и Себастьяну тогда, когда он подрос и задал вопрос. Ему хотелось верить, что то был благородный человек, пусть он и провел с его матерью одну-единственную ночь.
Вот и подумайте – как рассказать о таком? Люди-то ладно, им можно врать о чем угодно, они доверчивы как маленькие дети. А как рассказать темному существу? Кто поверит в то, что эльфийка родила ребенка от смертного? Эльфы – не вакханки, которые рожают от всех подряд, разве только не от вампиров. Темное существо-полукровка! Да сама Прародительница о таком не слыхивала. Расскажи светлой фее – будет смеяться. Темная фея покрутит пальцем у виска. Брат-эльф шарахнется, как от чумы. И не дай Великая Тьма рассказать оборотню! Этот поднимет на смех так, что услышит вся округа. Себастьян чувствовал себя чужим в эльфийской деревне. Он не был уверен, что придется ко двору в мире смертных, но принял свое решение и убежал из дома за несколько дней до своего «темного совершеннолетия» – пятнадцатого дня рождения.
Среди людей ему жилось хорошо. Правда, некоторые особенности – то, что он не старел, например – вынуждали его перемещаться с места на место, но неудобств это не причиняло. Зато он был свободен . Никаких тебе темных функций и мест в цепочке выживания. Знай себе наслаждайся пусть и не бессмертным, но долгим существованием. Не то чтобы Себастьян хорошо знал, что такое «темная функция» или «цепочка выживания». Сказать по правде, он и понятия не имел, что это, но инстинктивно понимал: что-то ограничивающее . Никаких правил и обязанностей перед ним не оглашали, а это означало, что он может жить так, как вздумается. Да и что он мог нарушить? Пользоваться магией? Это искусство он не постиг бы и в том случае, если ему досталось бы бессмертная жизнь. Он и темный язык – смешные буквы-крючочки, похожие на разбегающихся насекомых – понимал с трудом, хотя некоторые эльфы неплохо им владели. Убить кого-нибудь кинжалом из храмового серебра? Он его и в руках ни разу не держал. Хотя с храмовым серебром был знаком.
В детстве мать подарила ему амулет: тонкую нить с нанизанными монетами из мягкого белого металла. Она повязала охранный браслет на запястье мальчика, и несколько дней он изучал узоры на серебряных дисках. Вот мифический Цион, Город Истины (это объяснил ему король). Вот две змеи, образовавшие клубок – символ культа Равновесия. Вот женщина в длинном плаще – Лилит, Прародительница. Вот лабиринт, замыкающийся на самом себе – этого символа Себастьян так и не разгадал. Вот мужчина, простирающий к невидимому зрителю руку – это Трижды Премудрый царь Соломон. Вот – самая большая монета – посох-змея: он принадлежал богу Асклепию, покровителю медицины. Браслет Себастьян носил до сих пор.
Боялся ли он чего-нибудь в человеческом мире? Первое время ему было страшно: а вдруг он проживет человеческие сорок-пятьдесят лет и умрет? Но время шло, он не старел, и мало-помалу этот страх оставил его. Теперь Себастьян ничего не боялся… до вчерашнего дня .
Не то чтобы он никогда не был с девушками – конечно, случалось всякое. Но что-то нежное и теплое – и совсем незнакомое! – шевельнулось у него в груди в тот момент, когда он впервые увидел Изабель. Он думал о ней под утро, до того, как забыться неглубоким и недолгим сном. Думал весь день – подмастерье аптекаря, он помогал ему растирать многочисленные порошки и сушить травы. Будто прекрасный цветок распускался внутри. Вот он оживает, когда на него падают первые солнечные лучи, отряхивает крохотные капельки росы и начинает раскрывать свои лепестки.
Он знал легенду про таинственный цветок асфодел. Говорили, что он кроваво-красный… но Себастьян знал: он молочно-белый, как кожа Изабель. С легким розовым оттенком, если она волнуется или смущена. И пахнет так же, как ее волосы. Сегодня утром, когда он уходил, она еще спала. Он ненадолго задержался у ее кровати, осторожно прикоснулся к лежавшим на подушке золотисто-соломенным прядям – сон ее был глубок, и он не боялся, что она проснется – а потом вдохнул их запах. И в двух мирах не было аромата чудеснее этого.
Не было ничего удивительного в том, что во время обеда Себастьян улучил минутку, воспользовался письменными принадлежностями аптекаря, уединившись в дальней комнате здания – и уже через несколько минут перечитывал свои первые стихи . Он ужаснулся, восхитился, подумал, что сошел с ума, закрыл глаза и снова вспомнил волосы Изабель. А потом сказал себе, что покажет ей эти строки только под угрозой собственной смерти , да и то вряд ли. Тем не менее, пергамент был аккуратно свернут и спрятан в тайнике. На случай, если Себастьян передумает и все же решит признаться… в чем? В том, что он влюбился с первого взгляда в шестнадцатилетнюю смертную девчонку? Хорош герой-любовник. Язык прилипал к небу, а слова прятались по углам и не желали выходить наружу всякий раз, когда он только задумывался о признании. Впрочем… кое-что могло заставить его признаться. Страх, вызываемый воспоминаниями о вчерашней ночи.
Какими глазами она смотрела на Гривальда! Во имя всех темных богов… неужели в этом городе недостаточно женщин, и он должен был осквернить взглядом именно ее ?! Страшная, черная ненависть овладевала Себастьяном всякий раз, когда он мысленно повторял это имя. А теперь она стала еще страшнее. Он хорошо знал, кто такой князь Гривальд! Он знал и его, и эту Виргинию – самое глупое темное имя, которое только можно придумать для такой адской твари. И еще он знал, зачем князь забирает из деревни младенцев. Если бы кто-то спросил его о причине ненависти, то Себастьян не нашелся бы с ответом, но темное существо поняло бы все без слов. Ему подобные, в отличие от людей, доверяли чувствам .

– Убью его, – пробормотал Себастьян. – Убью – и, клянусь, рука моя не дрогнет…

– Поосторожнее с клятвами, мальчик, – услышал он тихий шепот. – Как бы кто-нибудь не надрал твои нежные эльфийские ушки .

Эльф чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности. Говорившая с ним женщина (явно не смертная, но Великая Тьма ее разберет, кто) смерила его высокомерным взглядом холодных серых глаз и рассеянным движением убрала со лба прядь золотисто-каштановых волос. После этого она решила, что Себастьян не стоит ее внимания, и переключилась на товар одного из торговцев.

– Какой прекрасный браслет! Надеюсь, это не серебро? И вот этот, и вот этот! Какое чудесное монисто! Винсент, – обратилась она к высокому мужчине, который стоял к Себастьяну спиной, – посмотри, ведь правда, мне идет? А это? А это?

По всей видимости, названный Винсентом с ответом затруднялся, а многочисленные «вот это» и «а это» (сероглазая красавица произнесла эти слова еще несколько раз) и вовсе сбили его с толку. Себастьян наблюдал за парой, желая хотя бы одним глазком увидеть лицо мужчины и размышляя о том, что же это за существа, как вдруг Изабель за его спиной испуганно ойкнула, и корзина с уже набранными овощами упала на мостовую.

– Прошу прощения, молодая госпожа. Позвольте, я помогу вам.

При звуке знакомого голоса Себастьян повернулся на месте, как волчок, и убедился в том, что перед Изабель действительно стоял князь Гривальд. Он наклонился и собрал с земли рассыпавшееся содержимое корзины.

– Мне очень жаль. Я так неловок.

– Что вы… ваше величество… ваше высочество… князь .

Изабель будто обдало горячей волной. Сердце ее учащенно забилась, щеки залились румянцем. Князь Гривальд церемонно поклонился, и она присела в реверансе. Теперь можно было разглядеть его получше… он – сама красота, пусть и ледяная. А его глаза… они чарующие! Похожи на звезды… а он сам – на луну. На холодный и чистый лунный свет. Который знает все человеческие тайны, но свято хранит их.

– Молодая госпожа не откажется назвать свое имя?

– Изабель, – ответила девушка, неотрывно глядя ему в глаза.

Что-то изменилось в лице князя Гривальда. Изабель на секунду показалось, что он улыбнулся – тепло и по-дружески – но та тень улыбки, которую она уловила, была такой же холодной, как и его глаза. Хотя она могла поклясться – долю секунды назад в них промелькнула живая искра.

– Пусть ваш спутник получше присматривает за вами, Изабель. Этот город – не самое лучшее место для ночных прогулок.

С этими словами он бросил короткий взгляд на Себастьяна, который застыл на месте, как статуя, не в силах произнести ни слова, и повернулся к сероглазой красавице – она как раз подошла к нему. На ее шее красовалось только что купленное монисто, бронзовые монеты с гравировкой, а на запястье – витой браслет в греческом стиле. Привычным жестом она откинула волосы с плеча, демонстрируя оба украшения. Князь Гривальд понял намек и почтительно склонил голову.

– В двух мирах не будет мужчины счастливее того, кто разделит вечную жизнь с самой прекрасной женщиной среди смертных и бессмертных. И я признаю это, хотя мое сердце отдано другой.

Красавица сделала изящный реверанс, и Себастьян едва не заскрипел зубами от злости. Он не знал даже имени этой кокетки, но она ему уже не нравилась. Один мужчина купил ей украшение – а она красуется перед другим и строит ему глазки?!

– Винсент! – крикнула красавица своему спутнику, который изучал старинные медальоны. – Ну, чего ты там застрял? Может, ты и не голоден, а вот мы с князем не отказались бы от ужина !


Часть четвертая

– Я никогда у тебя ничего не прошу! И теперь понимаю, что не нужно просить – ведь ты не способен выполнить даже самую крошечную просьбу! Какая-то смертная девка – что тут сложного?!

– Милая, я уже объяснял тебе… – начал я, но Виргиния прервала меня резким жестом.

– Не хочу слушать! Убирайся! Оставь меня и иди к своим важным гостям ! Мне ты еду не привел, а этой сероглазой су…

– Не смей.

Виргиния приподнялась на локтях, откинула одеяло и посмотрела на меня с искренней обидой.

– Ты приводишь кому-то еду, а твое создание должно умереть с голоду?!

– Если бы я чувствовал, что ты голодна, то привел бы человека и тебе.

– Лжец ! Ты просто хотел ей угодить – у тебя не было времени ни на что другое! Не поворачивайся ко мне спиной ! – взвизгнула она, видя, что я направляюсь к двери. – Я хочу крови, и сейчас же! И мне плевать, чьей – хоть твоей !

Я подошел к ней и поднял указательный палец, привлекая внимание.

– Послушай меня внимательно, Виргиния. Ты можешь устраивать истерику хоть каждую минуту, но ты не будешь мной помыкать . Я – твой создатель, и знаю, когда ты голодна, а когда сыта. Если я почувствую, что ты нуждаешься в пище, то дам тебе сколько угодно крови. Но сейчас ты не хочешь есть. А поэтому советую тебе успокоиться. Скоро рассвет. Засыпай.

– Истерику? Истерику?! Хорошо! Я не буду устраивать истерику! Я перестану есть и умру от голода , если ты не приведешь мне ее!

– На том и порешили.

– Ты хочешь, чтобы я умерла? Ты больше меня не любишь? Тебе наплевать ?!

– Поговорим, когда ты отдохнешь и успокоишься. Сладких снов.

Виргиния разразилась очередной гневной тирадой, но я прикрыл тяжелую дверь и спустился в библиотеку. По правде сказать, насчет голода она не лгала: некоторые обращенные существа чувствовали его во время сильных эмоциональных потрясений и переживаний. Утолять его не следовало: нужно было просто подождать и приложить волевое усилие. Склонность к такому кажущемуся голоду передавалась от создателя к его детям, и мое дитя не стало исключением. Будучи еще ребенком, я устраивал отцу целые спектакли со слезами и выпущенными клыками. Виргиния же ограничивалась регулярными истериками, только во взрослом возрасте. Казалось бы, за сто лет я уже должен был привыкнуть к ним, но они до сих пор выводили меня из состояния равновесия. И теперь я не ответил бы отказом, предложи мне кто-то пару глотков крови.
Мой гость сидел в кресле у камина и время от времени протягивал руки к огню для того, чтобы согреться – ночь выдалась прохладной, и существо с более теплой, чем у вампира, кровью чувствовало себя неуютно. Его спутница сладко спала, поставив другое кресло рядом и положив голову ему на колени, а он гладил ее по волосам и смотрел куда-то сквозь огонь – так, будто видел там что-то, незаметное глазу непосвященного. Не желая им мешать, я замер на пороге библиотеки. Думаю, они заслужили еще пару минут одиночества.
Какие отношения связывают их? Этот вопрос интересовал меня с тех самых пор, когда я впервые увидел этих двоих. Я знал, что они брат и сестра, дети одного создателя, но все каратели приходились друг другу если не братьями и сестрами, то родственниками. Она не носила ритуального серебряного браслета, подарка мужчины, предлагающего руку и сердце, так что клятву предназначения пока что не произнесла. Тем не менее, они были ближе просто брата и сестры – и это заметил бы любой. Даже отдыхали по очереди: когда один спал (как сейчас), другой бодрствовал, охраняя покой первого.
С другой стороны, Орден, каким бы вездесущим он ни был, для подавляющего большинства темных существ оставался непостижимым. А сами служители культа, каратели – тем более. О чем в действительности думают создания, способные читать чужие мысли? Что представляет собой этот их культ, какой отпечаток он накладывает на их жизнь? Да что там – я не был уверен в том, что они испытывают чувства и вполне мог предположить, что они просто-напросто не умеют любить . Но неужели бесчувственное существо могло так искренне заботиться о себе подобном, пусть эта забота заключалась только в дружеских объятиях?..

– После еды она спит глубоко, мы не разбудим ее.

Я занял третье кресло, отодвинув его от камина.

– Как себя чувствует твое создание? – последовал вопрос.

– Без особых изменений, Великий.

– Ты выглядишь утомленным.

В ожидании ответа он в очередной раз протянул руки к огню.

– Я хочу попросить у тебя совета, Великий. Ты не откажешь мне?

– Вряд ли существо, которому Великая Тьма еще не предоставила шанса стать создателем, может стать достойным советчиком. Но могу сказать тебе вот что. На твоем месте я бы не стал слушать ничьих советов. Что-то подсказывает мне, что и ты поступил бы так же. Никто не может говорить тебе, как воспитывать твое дитя. Ты чувствуешь, что для него благо, а что – зло. Руководствуйся этим. Когда-нибудь придет и мой черед, я подарю темную жизнь другому существу и продолжу вечную цепочку – и тогда ты сможешь повторить свой вопрос.

«Подарить темную жизнь другом существу». Какая обреченность звучала в этих словах всякий раз, когда их произносил кто-то из карателей. Самые совершенные в двух мирах создания, способные заставить солнце подняться посреди ночи и в считаные секунды испепелить целый вампирский клан, они не только не имели права отдать свое сердце кому-то, кто не принадлежал к их числу, но даже не могли просто взять и обратить человека. Не это ли самое страшное несчастье – быть всевластным, но не иметь возможности пользоваться своим всевластием?..

– Если бы темные боги были милостивы ко мне, Великий, и я мог узнать, чем она больна…

– Я сказал, что не могу вылечить ее. Но темы болезни мы не касались.

Я сцепил пальцы на колене и подался вперед.

– То есть, у нас есть надежда?

– Надежда есть всегда.

– Она не умрет?

– Умирают даже бессмертные. Твое создание проживет столько, сколько ему уготовано. Ни минутой больше или меньше.

– Ты жесток со мной, Великий. Разве я не имею права знать?

Он заботливо поправил сшитое из разноцветных лоскутов одеяло, под которым спала его сестра.

– Это знание сделает тебя несчастным.

– Я не понимаю тебя.

– Скоро поймешь. Ты близок к ответу. Наодну смертную жизнь.

Я посмотрел на него, и он впервые за вечер поднял на меня глаза. Обычно каре-зеленые, в полумраке они казались почти черными.

– Я довольно наблюдателен, князь, – добавил он. – И я не могу читать твои мысли, но хорошо слышу .

Ему не нужно было объяснять себя – я и без того все понял. Ах, Изабель. На твою беду ты тогда не опустила глаз, и теперь я это понимаю. Что мне стоило сказать тебе на рынке пару заветных слов – и ты безропотно пошла бы со мной? Но я не смог этого сделать…

– Сегодня я не принес тебе писем от отца, – продолжил мой собеседник, меняя тему. – Но он, как всегда, интересовался твоей судьбой.

– Он «интересуется» ей каждый раз, когда появляется в деревне и объезжает замок стороной – так, будто тут живет чума . Кроме того, мне нечего ему сказать. Или он приедет ко мне сам, или…

– … или передаст тебе свой перстень. Да. Я помню. Твой создатель – древнее, мудрое и могущественное существо. У него только один недостаток: он чересчур упрям . И он никогда не признает своих ошибок, хотя Великая Тьма видит – мы все ошибаемся. Тебе придется долго ждать.

– У меня есть все время в двух мирах.

Он убрал со лба сестры растрепавшиеся волосы и вгляделся в ее лицо – так, будто хотел убедиться, не снятся ли ей плохие сны.

– Скажи, этот мальчик, эльф. Ты знаком с ним?

– Я видел его несколько раз, Великий, но лично мы не знакомы. Я редко появляюсь в деревне.

– Дана уедет завтра. А мне нужно закончить кое-какие дела. Если не возражаешь, я останусь у тебя на пару дней.

– Ты можешь оставаться тут сколько угодно, Великий. Твое присутствие для каждого из нас – честь и радость.

– Не буду тебя задерживать. Скоро рассвет, думаю, ты хочешь отдохнуть. И я тоже отдохну. Но только после того, как проснется наша спящая красавица.


Часть пятая

– Простите меня, отче, ибо я согрешил.

Священник бросил короткий взгляд на профиль молодого человека за резной решеткой оконца для исповеди. Себастьян – он узнал его голос – сидел, опустив голову, и всем своим видом являл собой идеал кающегося грешника. В то, что это существо придет исповедоваться по доброй воле и по собственному желанию, священник не верил. Равно как и в то, что кто-то заставит его сюда прийти. Оставалось только догадываться, что привело сюда сорванца.
Тем временем Себастьян убедительно пощелкал четками, которые держал в руке, привлекая внимание священника.

– Как давно ты не исповедовался, сын мой? – задал тот стандартный вопрос.

– Я не исповедовался уже… уже… а, чтобы всем чертям в Аду жариться на собственных сковородках! Я не исповедовалсябольше ста лет ! Вот умора!

И Себастьян звонко расхохотался. Смех у него был заразительный, и стоило ему повторить подобный фокус на рынке, как все вокруг начинали улыбаться. Но священник был серьезен.

– У вас такой хмурый вид, отец Дамиан. Судя по всему, вы заскучали в этой церкви…

– Что тебе нужно от меня, дьяволенок?

Себастьян толкнул дверь исповедальни и вышел в основное помещение церкви. Тут было душно, в воздухе витал легкий запах благовоний и старых пыльных книг. Вот как пахнет в доме человеческого бога , с отвращением подумал эльф.

– Дьяволенок? Вот как ты меня называешь? А сам-то ты кто? Неужточеловек ?

Отец Дамиан смотрел на своего посетителя из сумрачного углубления комнатки священника – ему казалось, что там он находится в большей безопасности – и перебирал ключи на большой связке.

– Что молчишь? – поторопил его Себастьян. – Пытаешься прочитать мои мысли? Какая жалость! У тебя не получается? Твой дар действует только на милых грешных девушек?

– Уходи, мальчик. Ты ведь и сам знаешь – тебе нечего здесь искать. Твой бог живет не тут.

Себастьян приложил руку к груди и поклонился.

– Не буду задерживать вас, отец Дамиан. Ведь вам нужно успеть помолиться вашему богу о том, чтобы он продлил ваше человеческое существование .

Больше священник не мог спокойно сидеть на месте. Он бросил связку ключей на скамью, поднялся и вышел из исповедальни. Себастьян следил за его передвижениями, сложив руки за спиной и придав лицу выражение крайней заинтересованности.

– Вы все же вышли ко мне, отче, и поняли, что прятаться не нужно. Я рад.

– Кто просил Его об этом даре? Мои родители, которых я даже не помню? Может, я сам?! Каждую ночь я молю Его о том, чтобы разум вернулся ко мне, но все тщетно! И все, что я могу сделать – своей верой доказать Ему мою преданность! Но Он…

– Глупец! – перебил его Себастьян. – Иди сюда!

И он поманил отца Дамиана в направлении одной из ниш. За тяжелым бархатным занавесом пряталось большое, в человеческий рост, зеркало. Себастьян убрал ткань в сторону и сделал священнику очередной жест.

– Посмотри.

Не раз и не два отец Дамиан уже видел эту картину, но так и не смог к ней привыкнуть. Одно отражение принадлежало священнику, а второе – мальчику, и в последнем не было никаких сомнений. Те же светлые волосы и бирюзовые глаза. И вместе с тем из зеркала смотрело другое существо. Что в нем было не так? Священник не смог бы сказать, даже если бы очень захотел. Но одно мог утверждать с полной уверенностью: это не Себастьян. Или же тот, кто стоял за его спиной, был миражом.

– Твой бог – это книга и молитва. Ты даже не видел его собственными глазами. Просто слепо веришь – вот и все. А реальность перед тобой. Или ты думаешь, что это сон?

– Я думаю, что Дьявол в очередной раз испытывает меня. Но у него ничего не выйдет.

– Дьявол чистит обувь таким, как ты. Ты рожден для величия , а не для того, чтобы сгнить в могиле! Бессмертие – вот твоя судьба! Она избрала тебя. Тебя – и сотни других, которые живут на этой Земле. Вы сбились с пути, но Она до сих пор любит вас. И зовет вас! Прислушайся. Ведь ты слышишь Ее зов? Она является тебе во сне, напоминает, как спасла когда-то давно, когда ты был маленьким мальчиком. Ждет момента, когда ты сделаешь этот шаг и ступишь на уготованный тебе путь. Ждет, когда ты сделаешь выбор .

– Я уже сделал свой выбор.

Себастьян закрыл зеркало тканью.

– Если так, о чем ты молишь своего бога почти каждый вечер?

– Тебе не понять.

– Ты боишься! Ты такой же трус, как и остальные смертные. Они предпочитают верить в Ад и Рай, но только не знать, что существует на самом деле. Рядом с тобой есть женщина, которая может подарить тебе бессмертие. Но ты предпочитаешь самообман!

Отец Дамиан спрятал свои четки в складках одежды.

– Так чего ты хотел, мальчик?

Себастьян сцепил пальцы и опустил глаза, изображая скромность.

– О, совсем немного, отче. У вас есть вещица, которая в ближайшее время будет мне полезна. Я хочу одолжить ее.

– С какой стати тебе понадобились мои вещи?

– По правде говоря, она не совсем твоя. Она принадлежит… как бы мне ее назвать… твоей… подруге?

Священник снова достал четки и принялся нервно перебирать их в пальцах.

– Зачем он тебе? – спросил он настороженно.

– Зачем людям оружие, отче? Либо для того, чтобы защищаться, либо для того, чтобы убивать. Мы ничем не отличаемся от людей. И, так как защищаться мне не от кого…

– Кого ты собрался убить, бесовское отродье?!

– Того, кому самая дорога в Ад – но только тут, похоже, нет других смельчаков, помимо меня!

Отец Дамиан хотел было схватить Себастьяна за руку, но тот ловко увернулся и отошел на безопасное расстояние.

– Если понадобится, я умру вместе с ним – но не отдам ему Изабель! Я люблю ее! И, пока я жив, ни одно существо в двух мирах не причинит ей вред – вот тебе мое слово!

– Тебе перевалило за сотню лет, эльф, а ты ведешь себя как сопливый мальчишка. И кто из нас после этого глупец? Ты хоть знаешь, кто он такой? Он – сын самого Вильгарда. Викинга Вильгарда. Слышал о таком?

Себастьян скрестил руки на груди и вздернул подбородок.

– А даже если и так – что мне до этого викинга? Или он научил своих детей не бояться храмового серебра?

– Князь месяцами обходится без крови, спокойно разгуливает в предзакатных сумерках, хотя другие вампиры дожидаются полного наступления ночи. И у него на шее нет медальона, говорящего о принадлежности к какому-либо клану. Это должно означать, что он слабее своих сородичей, но на деле он без колебаний померяется силой с любым из них. И могу поспорить на что угодно – победа будет за ним . Вот какое существо ты собираешься убить.

– Плевал я на все это! Дай мне оружие, Дамиан. Иначе я сам у нее его попрошу.

Отец Дамиан покачал головой и жестом пригласил Себастьяна следовать за ним. Они поднялись на второй этаж и вошли в небольшую комнатку. Отсутствие окон и низкие потолки делали ее похожей на кладовую.

– Если Господь будет милостив к тебе, и ты останешься в живых, верни мне его, – сказал священник, доставая шкатулку из черного дерева и ставя ее на низкий стол. – Это не моя вещь.

– Я знаю.

Себастьян впервые взял в руки ритуальное оружие, и сейчас испытывал что-то вроде священного трепета. Наверное, то же самое чувствовал великий император Константин, когда прикоснулся к Копью Судьбы. Он с почтением извлек кинжал из щедро украшенных драгоценными камнями ножен и оглядел его. Вот оно, оружие, с помощью которого можно убить даже бессмертного служителя культа Равновесия. Говорили, что оно остается острым, как часто его ни используй…
Кинжал оказался небольшим и тонким. Вся поверхность металла была испещрена надписями. Самая крупная из них – Себастьян не знал темного языка, но эту фразу уже видел – гласила: «Только Великая Тьма вездесуща, и только она дарует свет». Несколько букв-крючочков, которые украшали любую вещь из храмового серебра – заклинание, наносимое сразу после изготовления в далеком Темном Храме.
Говорят, что он отвечает на мысли владельца, подумал Себастьян и с трудом подавил желание отбросить оружие, когда почувствовал, что металл нагревается в его руках, а потом снова становится холодным.

– Выглядит почти игрушечным, – прокомментировал Себастьян. – Неужели им можно кого-то убить?

– Хватит одного удара, – кивнул отец Дамиан. Он помолчал, глядя на то, как эльф разглядывает кинжал. – Как ты собираешься попасть за стену замка князя?

– С этим я разберусь, не переживай.

Священник покачал головой и отвел глаза.

– Путь Бог будет с тобой, мальчик.

Себастьян вернул кинжал в ножны.

– Спасибо, отче, но пусть он присмотрит за вами. С моим мне беседовать привычнее.


Часть шестая

Никаких адовых псов, якобы еженощно карауливших владения князя Гривальда (о них много рассказывали в городе), Себастьян возле замка не встретил. Собственно, тут вообще никого не было – ни одного стражника, будь то человек или темное существо. Молодой человек переплыл неширокий ров, беспрепятственно пробрался во двор, а потом крадучись пошел вдоль одной из стен – и только теперь понял, какого рода проблемы его поджидали: тут не было дверей . Скорее всего, они располагались в другом месте, скрытом от посторонних глаз, и для того, чтобы их обнаружить, следовало обойти все кругом… А инстинкт самосохранения подсказывал эльфу, что бродить в кромешной тьме, да еще во владениях вампира – удовольствие не из приятных. Помимо всего прочего, здесь было тихо, и самые ужасные в двух мирах звуки не напугали бы его больше, чем эта тишина. Прямо как в склепе, подумал Себастьян.
Он остановился и, оглядевшись, принялся размышлять. Через стену не перелезть – высоко, он может сорваться вниз, и, даже если упадет в воду, то ничего хорошего не получится. Зачем он полез сюда в такой час? Нашел когда приходить к вампирам – ночью ! Вот бы пробраться в замок днем… тогда можно было бы убить всех! От решимости, которая какой-то час назад переполняла эльфа, не осталось и следа. Он судорожно сжал рукоять полученного от священника кинжала, вспомнив о цели своего путешествия, и уже было направился дальше, но не успел: кто-то крепко схватил его за горло. Себастьян хрипло вскрикнул, почувствовав, что ноги отрываются от земли, и попытался убрать руки нападавшего… но пальцы его не встретили никакой преграды. Эльф в отчаянии принялся отбиваться от невидимого обидчика, но тщетно: он беспомощно висел в воздухе.

– Отпустите! – выдавил он из себя. – Что вам нужно?!

– Невежливый вопрос, юноша. Особенно если учесть, где ты находишься, и с какой целью ты сюда пришел.

Ноги Себастьяна снова опустились на камни, и он заметил прямо перед собой фигуру незнакомца. И то не был Гривальд: хотя бы потому, что князь уступал в росте его «обидчику». Лицо мужчины в темноте эльф разглядеть мог, но зато хорошо видел белую рубашку – единственное светлое пятно в царстве смерти, подумал он.

– Прежде чем ты достанешь кинжал из храмового серебра и попытаешься им воспользоваться, – продолжил незнакомец, – хочу предупредить тебя: нам будет в разы сложнее разобраться с проблемой мирным путем .

– Кто ты такой? Назови мне хотя бы свое имя!

– Ты можешь называть меня «Великий». Такое обращение меня устроит.

Слово «Великий» очень медленно пробиралось в сознание Себастьяна, и он почувствовал, что у него слабеют ноги. Каратели ! Он ни разу в жизни не видел ни одного из них – да и откуда им было взяться в этой глуши? Тут жило несколько других эльфов, маленькая компания светлых фей да крохотное поголовье вакханок, которые творили свои безумства и не причиняли людям вреда (кроме шума, разве что). Ну, и оборотни, но они прятались от посторонних глаз. О карателях и Ордене Темной Змеи рассказывали столько сказок, что невозможно было отличить ложь от правды, и Себастьян до этой минуты не так уж чтобы очень и верил в то, что служители культа Равновесия существуют. Он мог встретиться с одним из них только во время своей инициации, но Великая Тьма распорядилась иначе, и в свои пятнадцать он уже жил среди людей, то есть, по сути, был человеком. Да если хотя бы часть из всего, что он слышал о карателях, правда, то этот незнакомец может стереть его в порошок одной силой мысли!

– Тебя зовут Себастьян. Верно?

– Да, Великий.

Эта короткая фраза далась эльфу с неимоверным трудом – ощущение было такое, что внутри него поселилось странное существо, и оно изо всех сил держит его язык, не давая ему болтать сверх меры.

– И это, на твой взгляд, поступок, достойный мужчины? Бить в спину? После этого твоя женщина будет чувствовать себя рядом с тобой как за каменной стеной? Неровен час, ты расправишься таким образом и с ней. Ведь это в разы легче, чем сразиться с противником в равном бою.

– Великий, я… все…

– Встань с колен. Сейчас же .

Себастьян поднялся, отряхивая одежду.

– Я знаю короля эльфов, – продолжил незнакомец, – который думает, что ты – его сын, и любит тебя так, как может любить только отец. Он каждый день молит Великую Тьму о твоем возвращении. Каково бы ему было, узнай он, что ты вырос трусом ?

– Я не трус! – Себастьян сжал кулак. – Я люблю ее!

– Ты выбрал плохой способ доказать свою любовь.

Луна выбралась из-за туч и залила серебристым светом стены замка. Теперь эльф получил возможность разглядеть незнакомца. Часть историй о карателях все же включалась в раздел сказок: ничего устрашающего в облике стоявшего перед ним существа не было. Он был по-своему красив – правда, нездешней, восточной красотой, непостижимой для большинства северян. Так выглядели странствующие мудрецы-суфии или гордые шейхи в белоснежных одеждах, не удостаивавшие «простых смертных» и взглядом – не то чтобы словом. Страх Себастьяна постепенно уходил, и к нему возвращалось прежнее решительное расположение духа. Вот тут-то он и поймал взгляд незнакомца. Во имя всех темных богов, какие же холодные у него были глаза!.. Эльф еще никогда в жизни не видел таких глаз. Казалось, не отвернись он – и через секунду его сердце превратится в лед.

– Я бы мог тебя убить, юноша, но не стану этого делать. Какое бы решение ты ни принял, это твой личный выбор. Но помни о том, что тебе придется заплатить за твой поступок. Меня зовут Винсент. Хорошо запомни это имя. И Великая Тьма видит – лучше нам больше не встречаться. – С этими словами незнакомец простер руку в направлении одной из стен. – Пройди чуть дальше, а потом поверни направо – вход находится там.


Часть седьмая
Рука Дамиана замерла над пергаментом, и он после секундного колебания отложил перо. Священник из соседней деревеньки уже пару дней ожидал ответа на свое послание, но писать ему не хотелось. Кроме того, он не мог сосредоточиться. Глупый мальчишка, которому он дал в руки оружие – вот о ком он думал. Во время ужина он обычно внимательно следил за едой, но сегодняшний вечер был исключением из правил. Как он мог это сделать! От этого Себастьяна и так постоянные проблемы – то украдет что-нибудь на рынке, то распугает птиц в чьем-нибудь дворе, а то и заберется к кому-нибудь в дом. И теперь он дал этому негодяю кинжал из храмового серебра, не игрушку, а самый настоящий кинжал ! О чем он думал? Почему согласился? Хотя… Дамиан знал ответ на этот вопрос, просто не любил признаваться себе в этом. И история эта была слишком сложной для того, чтобы рассказать ее в двух словах.
С чего начался весь этот ужас? Наверное, с того момента, когда он впервые понял . С того момента, когда впервые увидел среди людей странных существ, которые похожи на обычных смертных, но таковыми не являются. Впервые почувствовал те запахи, которые не способен почувствовать человек. Понял, что может читать – о нет, слышать ! – мысли других. Все это произошло еще в детстве, тогда, когда Дамиан был лет шести-семи от роду, если не меньше – он не мог сказать точно, с какого момента помнил самого себя. Зато помнил много другого – порой ему казалось, что эти воспоминания приходили откуда-то из глубины, из того периода, когда он не умел говорить и ходить. Надписи на странном языке, которыми были испещрены стены любого помещения, где бы он ни появлялся. Существа, которые угрожали ему, а иногда и царапали его длинными острыми когтями по ночам – они прятались под кроватью, под одеялом, под подушкой.
Страх – вот что сопровождало его в пору детства, которую люди называют золотой. Постоянный, ни на секунду не отпускающий страх за свою жизнь, еще больше усугублявшийся от того, что все это видел и слышал только он один. Его отец, тот самый священник, место которого он сейчас занимал, был уверен, что в его сына вселился демон, но ни один обряд не помогал – каждую ночь чудовища возвращались, надписи со стен не исчезали, а человеческие мысли со временем становились только громче. К тому времени, когда Дамиан стал полновластным владельцем крошечной городской церкви, он уже знал, какими лгунами и подлецами могут быть самые невинные и честные, на первый взгляд, люди. Страх за свою жизнь почти исчез – рано или поздно человек смиряется со всем – но ложь окружала его постоянно.
Люди лгали везде: на исповедях, на улице, на рынке, даже у себя дома, хотя, казалось бы, именно там они могут быть честными. Раз за разом Дамиан задавался вопросом: если вокруг столько подлости, ханжества и двуличия, то не пришло ли время для конца света? Но конец света не наступал. И сын священника начал понимать, что в религии он утешения не найдет. Все ответы, которые он хотел найти, лежали далеко за гранью разумного. По крайней мере, разумного для человеческого мира. Вот тогда-то в городке и появилась эта женщина.
Она пришла поздней ночью, и ему показалось, что ее фигура разгоняет непроглядную душную мглу. Сама дева Мария явилась на грешную землю. На ней было простое платье, поверх него – длинный плащ из грубой материи, но они не скрывали ее истинной сущности. Она целиком состояла из света – от коротко остриженных, странного серебристого оттенка волос и серо-зеленых глаз до тонких пальцев, в которых она держала небольшой свиток. Невысокая, с чересчур бледной кожей, она выглядела хрупкой и слабой, но видимые только Дамиану существа, жившие у дороги и в подворотнях, вставали перед ней на колени. За собой незнакомка вела белоснежную лошадь. Жители городка, разбуженные цокотом копыт, осторожно выглядывали из окон домов и замирали, не в силах оторвать взгляд от новоприбывшей. И все без исключения гадали – что же ее привело? Дамиан и подумать не мог, что дева Мария пришла к нему .
Это существо так и не назвало ему своего имени. Он не знал, кто она и откуда пришла. Но уже во время их первой встречи понял, зачем она сюда явилась. В свитке, который светловолосая женщина принесла с собой, был текст на непонятном – пока что непонятном – Дамиану языке. Долго, несколько часов, они сидели у стола и беседовали в свете огарка свечи. С утра женщина ушла, но через некоторое время пришла снова. Ее визиты не были регулярными, но она неизменно возвращалась, и каждый раз приносила с собой новый свиток. Незнакомка терпеливо отвечала на все вопросы, которые задавал ей Дамиан. Он узнал, что означает странный рисунок на его спине – «дурной глаз», так его называли знающие люди. Понял, каких существ он видит, почему может слышать человеческие мысли, что означают надписи на стенах домов. В скором времени он научился читать их – они были написаны на темном языке , основам которого обучала его дева Мария.
Конечно, обучала она его не только темному языку. Они говорили о многом. О двух мирах, существующих бок о бок, о Прародительнице Лилит, о Великой Тьме, о культе Равновесия. Незнакомка справлялась с самыми сложными философскими и теологическими дискуссиями, разъясняла мельчайшие детали. И только один вопрос, волновавший Дамиана больше всего, оставался без ответа. Это был вопрос «кто я?». Когда он задавал его, глаза наставницы, и без того светлые, становились прозрачными, как стекло, и она качала головой. Она не знала? Вряд ли. Она не хотела отвечать? Маловероятно. Он должен был понять сам . Такой вывод сделал Дамиан уже после того, как визиты таинственной женщины прекратились.
Она оставила ему один свиток. Его текст, как всегда, был написан аккуратным каллиграфическим почерком – рукой, которая мастерски владела пером. Причем пером особенным, с тонкой заточкой: Дамиан знал толк в каллиграфии, но таким у него работать не получалось. Движение руки должно быть точным, предельно выверенным, потому что только так можно создать уникальный стиль. И у автора текста этот стиль определенно был. Особенно в глаза бросался характерный готический росчерк. Он присутствовал, в том числе, и на единственной латинской букве всего текста, «В», которой каждый раз подписывали свиток.
Может, имя незнакомки начинается с «В», думал Дамиан? Сомнительно. Вряд ли женщина будет так серьезно заниматься каллиграфией. Кроме того, автор текста писал легко, едва прикасался пером к коже – женщинам это не присуще. А еще женщины менее усидчивы. И уж точно не будут относиться к собственному тексту как к произведению искусства – выводить каждую завитушку и ставить точки ровно в тех местах, где нужно. Похоже, этот неизвестный «В» не только каллиграф, но и художник. Дамиан бы не удивился, узнав, что он так дотошен, что прорисовывает отдельно каждую ресницу.
Он перечитывал свиток много раз, но не погрешил бы против истины, если бы сказал, что не понял его содержание. То было несколько отрывков из какого-то трактата, отдаленно напоминавшего Священное писание. Великий Отец, свет и тьма, существа, которые находятся на границе двух миров. Будь дева Мария рядом, она, вероятно, объяснила бы ему, что все это означает. Но ведь не просто так она оставила ему именно этот свиток перед тем, как уйти навсегда? Именно об этом размышлял Дамиан в тот вечер, когда Морана постучала в дверь его дома.
Впрочем, нет. Она вошла без стука, прошла на кухню и села у стола. Длинные пряди темных волос падали ей на лицо, и она исподлобья смотрела на хозяина. Ни капли доброты или тепла не было в ее карих глазах – только холод. И еще боль. Но где-то очень глубоко: она прятала ее так хорошо, как могла. Так смотрит на мир обиженное, озлобленное существо, у которого отобрали что-то очень дорогое – и теперь оно больше всего на свете хочет отомстить . Взгляд волка-одиночки, которого выгнали из стаи.

– Ты голодна? – спросил у нее Дамиан, почувствовав, что нужно нарушить молчание.

– Мне не нужны подачки .

У нее был низкий голос, и говорила она уверенно – под стать внешности. Высокая, почти одного роста с ним, хорошо сложенная. От нее веяло силой, яростью и свободой. Казалось, что еще секунда – и она вскочит, распрямится, как пружина.

– Я просто хочу… – начал Дамиан.

– Я сама найду все. Отправляйся спать.

С утра он не обнаружил в доме и следа ночной гостьи. К еде она не притронулась, только выпила немного молока, оставив на столе пустую чашку. Через пару дней, примерно в тот же вечерний час, женщина вернулась. Дамиан узнал ее с трудом: она коротко остригла волосы (скорее всего, сама, потому что пряди были неровными), шла, сгорбившись – так ходят тяжело больные люди или те, кто услышал плохие новости.

– Меня зовут Морана, – сказала она, посмотрев хозяину дома в глаза, а потом отдала ему пропитанный кровью заплечный мешок. – Я принесла тебе ужин. Я не голодна. Но хочу остаться на ночь.

В мешке обнаружился освежеванный кролик. «Ужин» Морана приносила Дамиану несколько раз. Иногда приходила под утро, иногда – поздним вечером. Животные всегда были освежеванными, и, кто бы ни снимал с них шкуру, то была опытная рука охотника. В том, что это сделала его новая знакомая, Дамиан сомневался, но однажды ему представилась возможность увидеть ее с оружием в руках.
Морана поселилась в доме священника, и лишь изредка куда-то пропадала по вечерам. В тот день они отправились на рынок чуть позже обычного, и им приходилось проталкиваться сквозь толпу. Молодая девушка возле одного из прилавков, мимо которого они проходили, собиралась расплатиться с торговцем, и уже сняла с пояса мешочек с деньгами, как вдруг рядом с ней появился высокий мужчина. Дамиану было знакомо его лицо: один из разбойников шайки, которая хозяйничала в окрестности деревеньки. Сперва удача улыбнулась мужчине: он успел выхватить у девушки мешочек и даже сделать несколько быстрых шагов в сторону, но счастье ему изменило.
Морана преодолела расстояние между ними в два больших прыжка – столпившиеся вокруг мужчины и женщины ей в этом не помешали. Не прошло и мгновения, а она уже цепко держала его за шею, и в ее руке появился тонкий кинжал из светлого металла. Мужчина был выше и сильнее, но буквально окаменел от ужаса.

– Если ты сейчас же не отдашь то, что забрал у этой девушки, то я убью тебя, – пообещала Морана. Говорила она почти шепотом, но в воцарившейся на площади тишине можно было расслышать каждое слово. – Для такого труса, как ты, отлично подойдет мучительная смерть. Что скажешь?

Мужчина швырнул мешочек с деньгами на землю и бросился наутек. Морана присела, собрала монеты и вернула их девушке. Взамен одной, закатившейся далеко под прилавок, положила монету из своего мешочка-кошелька. Невольные зрители начали расходиться, перешептываясь. Тайну освежеванных кроликов Дамиан разгадал. Если у этой женщины хватило решимости приставить кинжал к горлу разбойника, которого побаиваются и мужчины, что уж тут говорить об охоте?
Он знал, кто она. Существо, которому судьбой было предназначено служить культу, благодаря которому существует их мир. Но когда-то кто-то принял решение за нее, и теперь она шла по другому пути. На нем не было ни друзей, ни близких. Каждый день для нее начинался с войны и заканчивался войной. Может, и волк-одиночка, как он подумал тогда, но только сама себе и вожак, и стая. По какой причине Морана приняла его в эту стаю? Пожалуй, то был единственный вопрос, оставшийся без ответа. Но он знал: когда-то, очень давно, она была человеком. Таким же человеком, как он – боялась странных существ, пыталась прочитать надписи на стенах. Видел ли он перед собой и свою судьбу?
Если бы кто-то спросил у Дамиана, какие чувства он испытывает к Моране, он бы глубоко задумался. Какие отношения их связывали? Дружеские? Любовные? Он ее не любил – и знал это совершенно точно. Что до другой грани любовных отношений… тогда ему было почти тридцать, и его сан пусть и не запрещал, но не одобрял близости между мужчиной и женщиной в том случае, если мужчина – священник. Словом, Дамиан так и не успел толком понять, что это за другая грань . Если не учитывать приключений ранней молодости. Приключения! Вспоминая об этом, он казался себе героем-любовником. И только после того, как Морана впервые позволила ему прикоснуться к ней, он понял, что ничего не знал.
Он помнил, как билось его сердце, как он пытался справиться с волной незнакомых ощущений, внезапно окатившей его с головы до ног. Помнил, как ему хотелось встать перед Мораной на колени и до рассвета умолять ее не уходить, не оставлять его, даже если для этого ему придется превратиться в такое же существо, как она. Но Морана оказалась мудрее. В такие минуты она ничего не отрицала, не подтверждала, не уговаривала его, а просто молчала. Она мало говорила, и еще реже обсуждала что-то личное. Только однажды рассказала Дамиану про князя Гривальда. Морана не плакала, хотя он ждал, что она вот-вот разрыдается, говорила холодно и спокойно. Даже чересчур холодно и спокойно. И разве что слепой и глухой не понял бы, какой демон скрывается под обманчивой внешностью этой женщины.
Дамиан знал историю князя. Однажды он даже видел его отца. Та ночь выдалась ясной и лунной. Процессия появилась в городе около полуночи. Легкий ветерок трепал длинные пряди светло-соломенных волос викинга Вильгарда, конь которого первым ступал по центральной мостовой. Он не оглядывал собравшихся горожан – смотрел вперед, гордо подняв голову. Только однажды его глаза – самый настоящий лед, синие и холодные – скользнули по женщине, которая поднесла ему какое-то угощение. Дамиан ни разу в жизни не встречал королей, но мог поклясться чем угодно – в ту ночь он увидел именно его. За Вильгардом следовала многочисленная свита – вампиры и темные эльфы. Они сделали небольшой круг по окрестностям, потом вернулись тем же путем. Но до замка, где жил князь, не доехали.
Желал ли Дамиан Гривальду смерти? Если бы не желал, то не давал бы Себастьяну оружие. Хотя он не знал, кто заслуживает большего сочувствия: сам князь, его смертельно больное дитя, несчастная девочка Изабель или этот влюбленный дурак эльф, которого он благословил на убийство.

– Как ты?

Почувствовав руку Мораны на своем плече, Дамиан вздрогнул – он так глубоко задумался, что даже не услышал, как открылась дверь. Хотя видит Бог – его странная сожительница умела появляться бесшумно.

– Я напугала тебя, – продолжила она. – Прости. Зашла сообщить, что вернулась. Не буду отвлекать.

– Ты ведь знаешь, что никогда не отвлекаешь меня.

Она улыбнулась. На ней был ставший привычным мужской костюм – брюки и свободная рубашка, перехваченная поясом-веревкой. В толпе ее вполне могли принять за мужчину. Но он бы ее точно узнал.

– Тогда давай выпьем чего-нибудь, – предложила Морана. – Умираю от жажды.

С этими словами она пошла на кухню. Дамиан последовал за ней, но негромкий стук в дверь заставил его изменить направление.
Мужчину, стоявшего на пороге, хозяин дома видел впервые. Высокий, смуглокожий – такого он бы запомнил, явно не горожанин. И явно не человек . Вот и все, о чем успел подумать Дамиан перед тем, как ночной гость сказал странную даже для не-человека фразу:

– Пригласите меня , отче.

Вампиром существо не было – оно пахло иначе. А если это не вампир, то зачем ему понадобилось приглашение в дом?

– Прошу… – начал Дамиан, но Морана, появившаяся за его спиной, не дала ему договорить.

– Иди на кухню. Я разберусь сама.

Когда место возле двери освободилось, Морана положила руку на косяк и посмотрела на пришедшего мужчину.

– Какая печаль! Сам служитель культа Равновесия вынужден просить о приглашении в дом, как самый обычный вампир. И всему виной я .

– Если ты впустишь меня, я не причиню тебе вреда.

– Да, да, каратель. Так ты говоришь всем моим братьям и сестрам, которых убил?

Незнакомец скрестил руки на груди.

– Ладно. Ты назовешь мне свое имя?

– Не выйдет.

– Меня зовут Винсент.

– Очень приятно, как говорят лгущие каждую секунду смертные. Что же причинило самому Великому Винсенту такие неудобства, что он соизволил спуститься со своего Олимпа и заглянуть в мой дом?

– Мне нужно поговорить с тобой.

Морана приложила ладонь к уху, демонстрируя, что слушает.

– Я готова внимать откровениям, Великий Винсент .

– Ты можешь обойтись без имени.

– Ты отказываешься от имени, но не от титула. Никаких сюрпризов . Так о чем идет речь?

– Думаешь, это хорошее решение – прятать оружие из храмового серебра в церкви, и там оно защищено?

Морана понимающе закивала.

– Дай-ка я угадаю. «Скажи мне, откуда у тебя этот кинжал». Так?

– Меня не интересует, откуда у тебя кинжал. Ты меня тоже не интересуешь. Но не стоит держать далеко от себя такой предмет. Особенно если ты не умеешь им пользоваться .

Ее глаза блеснули.

– Для того чтобы свернуть тебе шею, мне не нужен кинжал из храмового серебра, каратель.

– Не угрожай попусту. Выходи – и мы поговорим.

Морана прохладно улыбнулась, и ее собеседник вернул ей улыбку.

– Это оружие нужно мне для защиты , а не для убийства.

– Великая Тьма видит – тебе придется смывать с него кровь. И лучше бы это была человеческая кровь. Для твоего же блага.

– Сначала смой кровь сосвоего кинжала, каратель. Великая Тьма видит – тебе предстоит долгая работа.

Винсент сделал шаг и поднялся на последнюю ступеньку лестницы. Моране пришлось поднять голову для того, чтобы видеть его глаза.

– Я хочу предложить тебе кое-что, – заговорил он после паузы. – Ты – мудрое существо, прожившее на этом свете не один век, и, уверен, прислушаешься к моим словам. Как я уже говорил, ты не умеешь пользоваться своим оружием. Кинжал из храмового серебра, над которым произнесли короткое заклинание, может убить только тогда, когда его держит рука владельца. Если он попадет к другому темному существу, то с его помощью никто не нанесет даже легких царапин. По этой причине мы всегда заговариваем наше оружие. Если этого не сделать с твоим, оно причинит серьезный вред.

– Не верю своим ушам. Каратель предлагает Незнакомке заговорить ее кинжал из храмового серебра?! Не знаю, чем тебя угостил князь Гривальд, но это что-то до добра тебя не доведет.

– Если я заговорю твой кинжал, то ты будешь нести ответственность за каждую темную жизнь, которую заберешь с его помощью. Я знаю, ты не сделаешь этого без надобности. А сейчас этим оружием могут пользоваться другие. Кто знает – вдруг Себастьян, одолживший у твоего друга Дамиана твой же кинжал, расправится с князем, а потом придет за тобой ?

Морана онемела.

– Себастьян?! – переспросила она с вызовом.

– Размахивать кулаками после драки не стоит – оружие он уже вернул. И пока что никого не убил.

– За каким чертом ему понадобилось убивать Гривальда? Он что, объелся ядовитых грибов ?!

– Думаю, ты догадываешься, как зовут ответ на этот вопрос.

Морана подождала, но заканчивать эту фразу Винсент не собирался. Она сжала кулаки.

– Маленькая смертная тварь… гадкий ублюдок эльф ! Он не посмеет и пальцем притронуться к Гривальду! Он мой!!! Пусть только подумает о том, чтобы еще раз взять в руки кинжал – и, клянусь кровью своего создателя, я вырву ему сердце !

– Вот как. Напомни-ка мне, как зовут твоего создателя? Ты не забыла его имя?

– Я помню его еще лучше, чем ты – имя своего .

– Один-один, темноволосая и очень воинственная амазонка. Я помогу тебе заговорить кинжал и пообещаю, что наши дороги больше не пересекутся.

– Пучок жухлой зелени на рынке в конце дня стоит в десять раз дороже твоего обещания, Великий Винсент.

Он пожал плечами, пальцем нарисовал в воздухе какой-то знак и шепотом произнес несколько слов. Морана, сделавшая было несколько шагов вперед, остановилась, как вкопанная, а потом вцепилась ногтями в дверной косяк. Если бы кто-нибудь в эту минуту увидел ярость, появившуюся в ее глазах, то бросился бы бежать еще до того, как у него в голове промелькнула бы такая мысль.

– Не смей!!! – завизжала она. – Ты не имеешь никакого права это делать!!!

– Мне жаль, но некоторое время люди на улицах будут недоступны для тебя. Ты располагаешь собственным смертным , и сможешь питаться им. Если, конечно, не передумаешь.

– Мне тоже очень, очень жаль, каратель. Жаль тебя и твою красавицу-сестру ! Когда я выйду отсюда, то убью сначала тебя, а потом – ее! А потом примусь за вторую – ту самую, которая путается с вампирами и боится, как бы ей на рынке не подсунули украшение из серебра! Выпусти меня немедленно!!! Сначала ты играешь в благородного рыцаря, а потом чертишь охранные знаки?! Это мой дом! И я имею право питаться любым человеком в этом трижды проклятом городе хоть по сто раз на дню! Мне никто этого не запретит, даже ты !!!

– Великая Тьма видит – в другой ситуации я бы укоротил тебе язык. Но сейчас я делаю это ради твоего же блага.

Морана тихо застонала и принялась царапать косяк.

– Ненавижу тебя… ненавижу всех вас ! Будьте вы прокляты!

– Какая суета, и даже не из-за женщины, а из-за мужчины. И после этого ты упрекаешь мою сестру в том, что она путается с вампирами ? Сколько времени ты провела с ним? Сорок лет? Век?

– Замолчи! – снова взвилась Морана. – Ты ничего не знаешь! Если Великая Тьма и даровала вам какое-то подобие чувства любви, то любите вы только свой Орден! Я когда-то была человеком, а ты никогда им не был! Я пряталась от солнца, искала себе пропитание, училась выживать, а твой создатель кормил тебя своей кровью и гладил по голове, отвечая на все твои вопросы! Я сама узнавала жизнь, а тебе вдалбливали в голову, что ты – проводник Великой Тьмы, несешь идею Великого Равновесия, высший суд и закон! Тебе уже больше тысячи лет, каратель! Где же твоя подруга , самая прекрасная в двух мирах женщина, с которой ты должен разделить вечную жизнь?! Ах, да! Какая печаль! Ведь ваша якобы свобода заключает вас в такие рамки, что вы даже любите по приказу вашего Магистра! Может, ты уже успел стать создателем? У тебя есть дети , каратель? Маленькие обращенные существа с ясными глазками, в которых ты вложил часть себя, твое продолжение в этом мире, те, ради кого ты готов умереть или убить – только бы они не чувствовали боли, не знали разочарований и лишений? Нет, у тебя нет детей. Великая Тьма лишила служителей Равновесия даже природного права любого обращенного существа – создавать себе подобных ! Вот кто пытается говорить со мной о любви?! Не произноси слов, смысла которых не понимаешь!

Винсент опустил голову и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Морана была довольна – стрела попала в цель . Но вопреки ее ожиданиям заговорил он тихо и спокойно.

– Если кто-то причинил тебе боль, это не означает, что ты должна мстить. Ты бессмертна . Сколько ты будешь думать об этом? Век? Тысячу лет? Неужели ты действительно веришь в то, что, убив его, обо всем забудешь?

– От всей души желаю тебе, чтобы твоя любимая женщина причинила тебе такую же боль. Когда ты почувствуешь, как твое сердце сначала разбивается, потом превращается в лед, а потом – в камень, то ты меня поймешь. А теперь уходи, каратель. Возвращайся к своей свободе. А я вернусь к своей. Великая Тьма видит – моя не зависит от того, есть ли у меня на пальце перстень члена Ордена. Но ведь ты веришь, что идешь по правильной дороге. Смотри, не оступись.


Часть восьмая

– А, вот как мы заговорили?! Значит, я поеду заниматься делами, а ты будешь прохлаждаться и отдыхать?! Чем ты займешься? Будешь обниматься с драгоценной княжьей девкой? Или хозяин решит угостить тебя и приведет парочку трехсотлетних вакханок?! Не выйдет!

Сегодняшнее мое пробуждение было не из приятных, но винить в этом следовало не гостей, а хороший слух вампиров. Такое поведение этих двоих уже не удивляло – слишком хорошо я их знал. За этой тирадой должен был последовать короткий и категоричный ответ. И он последовал.

– Выйдет. Не поднимай голос, Дана. Ты всех разбудишь.

– Уже разбудила, – сонно проворчала Виргиния. – Солнце село?

– Не вставай. Полежи еще немного. Ты голодна?

– Да, но не до крови .

Она провела пальцами по моим губам и уже наклонилась для того, чтобы поцеловать, но я отвернулся.

– Да что с тобой происходит?! Еще неделю назад тебе не нужно было даже намеков – а теперь ты стал какой-то… совсем холодный и чужой

Сказав это, Виргиния села на кровати и обхватила себя руками. В ее глазах уже появились первые слезы: далеко она их не прятала.

– Извини, я… – Думаю о другой. О смертной . И с каждым днем твои спектакли раздражают меня все больше и больше. – Я в последнее время не в себе, вот и все.

– Может, ты заболел? Если так, то у меня есть отличное лекарство !

Она в очередной раз потянулась ко мне, но я решительным жестом дал понять, что наши желания разнятся, и поднялся.

– Прекрати, Виргиния. Ты не понимаешь, что это просто-напросто неуважение к гостям?

Она поджала губы.

– С каких это пор ты настолько уважаешь гостей?

– Я всегда уважаю гостей. И, если уж на то пошло, я не могу хотеть этого постоянно .

Виргиния демонстративно отвернулась и принялась устраиваться на подушке.

– Уходи к своим гостям. А я буду лежать тут. Я будускучать !


Сцена в гостиной выглядела вполне предсказуемо. Темноволосая амазонка – я знал ее имя, Дана, но в Ордене ее, насколько мне было известно, часто называли амазонкой, и мне нравилось обращаться к ней про себя именно так – стояла возле камина, скрестив руки на груди. Ее собеседник сидел в кресле – на своем обычном месте – и грел руки у огня.

– Это уже ни в какие ворота не лезет , Винсент! – продолжала она все тем же разъяренным тоном. – Ты сам решаешь, куда ехать, а куда нет, и где оставаться?! Посмотрим, что скажет на это Магистр!

– Если ты хочешь это проверить, то тебе нужно поехать к нему и спросить, так?

Она сделала пару решительных шагов к нему.

– Эй, ты тут? Я с тобой говорю, если что!

– Наверное, ты хотела спросить, слушаю ли я. Буду слушать, если ты будешь говорить потише.

Амазонка фыркнула и снова отошла к огню. Гнев был ей к лицу: он делал ее еще красивее, хотя она и так казалась совершенством. Интересно, он видит в ней женщину? Да что там – не увидел бы разве что слепой. И не учуял бы только тот, кто начисто лишен обоняния.

– Ладно, Винсент. Я ухожу! Но поверь мне: по возвращении тебя будет ждать такая взбучка, что ты вспомнишь имя своего создателя и имена своих смертных родителей!

– Князь . – Он до того резко повернулся ко мне, что я почувствовал себя неуютно. – Прошу прощения. Моя сестра…

– Да пошел ты! – прервала его амазонка и, подобрав полы плаща для верховой езды, направилась к выходу. – Торчи тут до скончания времен! Мне плевать, чем и с кем ты тут занимаешься! Я сказала свое слово!

– Добрый вечер!

Разумеется, Виргиния не выдержала в одиночестве и пяти минут. Она успела не только одеться, но и заплести волосы, стояла рядом со мной, с заинтересованным видом изучая всех участников разговора. Помедлив, она подошла к Винсенту, остановилась в двух шагах от него, очаровательно улыбнулась и присела в реверансе. И я бы был полным слепцом, если бы не заметил его взгляд – оценивающий взгляд. Он улыбнулся ей, приподнялся и поцеловал руку, сжав ее пальцы чуть дольше предписанных этикетом нескольких секунд, а я почувствовал… укол ревности ?..
Да, именно так. Хотя это было глупо: не нашлось бы ни одной женщины, смертной или бессмертной, которая бы не увидела в нем мужчину. Равно как и не нашлось бы ни одного смертного или бессмертного, который не увидел бы женщину в амазонке, так что мой недавний вопрос был лишним. И я не мог с полной уверенностью сказать, повезло ли карателям в этом плане – или же Великая Тьма таким образом их прокляла. Одно я знал точно: меня она миловала, так как они не могли читать мои мысли.
От амазонки происходящее не ускользнуло. Она бросила на Виргинию взгляд, который с успехом заморозил бы сердце Ада, и бросила, уже проходя в открытые слугой двери:

– Не пей слишком много крови, девочка. Потолстеешь и не влезешь в свое очаровательное платьишко. И не сможешь тешить себя мыслью, что нравишься тем, кому на тебя плевать .

Винсент проводил ее взглядом и покачал головой.

– Извините мою сестру, – сказал он, обращаясь к нам обоим. – Порой она ведет себя невежливо.

– Ах, какие пустяки. – Виргиния заняла второе кресло. – У всех порой бывает плохое настроение, Великий. Даже у тебя, верно?

– Да. Но теперь у меня прекрасное настроение. Разве оно может быть другим в обществе очаровательной дамы?

Виргиния довольно заулыбалась и принялась накручивать на палец прядь волос. Наверное, даже забыла о том, что несколько минут назад хотела устроить сцену со слезами. Великая Тьма видит: будь на его месте кто-нибудь другой – я бы ему это с рук не спустил .

– Князь постоянно занят, и я скучаю, – объявила тем временем Виргиния. – Мужчины вечно заняты… вот и сейчас у него очень срочные дела .

– Я развлеку твое дитя, – обратился ко мне Винсент.

Я благодарно кивнул в ответ, попутно подметив, как тонко он определил границы приличия и передал свое отношение к происходящему. Всего лишь два слова: «твое дитя». Может, их и хотели все смертные и бессмертные, но такт им точно не был чужд.

– Расскажи мне какую-нибудь историю, Великий, – попросила Виргиния, глядя на огонь в камине. – Ты, наверное, знаешь много историй! Ведь ты столько путешествуешь.

– С удовольствием. О чем ты хочешь послушать?

Она подперла подбородок рукой и подняла глаза к потолку.

– Расскажи мне… о том, где ты родился. Я никогда не бывала на Востоке!

– Мы с братом родились в Дамаске. Очень давно, тогда, когда мы еще путешествовали с отцом, он говорил нам, что этот город был построен…


Я сидел за столом, перебирая в руках перо и изучая единственное слово, которое написал за все это время: «Изабель». Конечно же, письмо должно начинаться с имени. А что дальше? Великая Тьма… я прожил на этом свете три сотни лет, но не написал ни одного любовного письма! Я даже не представлял себе, как это делается. Написать ей длинное письмо? А если она нетерпелива и не любит читать длинные письма? Или сочтет меня слишком скучным, не умеющим выразить мысль кратко? Написать короткое письмо? А если она подумает, что я скуп на слова, и решит, что я не стою ее внимания?
Что я вообще могу ей написать? Рассказать о том, как мое сердце – сердце, ровный бег которого, как мне казалось, не нарушит уже ничто – сладко замерло, а потом забилось чаще, когда я впервые увидел ее? Рассказать, что я вижу ее во сне, хотя до этого не видел снов десятилетиями? Или о том, что существо, которое когда-то для меня было дороже жизни, теперь кажется отвратительным? Какой глупый и пустой пафос… бред влюбленного мальчишки ! Да и что ей может предложить такое создание, как я? Деньги? Их у меня не так уж и много – они мне не нужны. У меня нет ничего! У меня нет даже братьев и сестер, нет клана, как у любого нормального вампира! Все поворачиваются ко мне спиной, когда видят, что на моей шее нет медальона!
Хотя… плевать на клан, деньги и медальон. Что я могу предложить человеку ? Я боюсь солнца, а она спит ночью. Она ест привычную людям еду, а я питаюсь человеческой кровью, ее пища не насытит меня, хотя я могу пить вино и молоко и есть мясо и хлеб. В конце-то концов, я мертв для нее , как и для всех смертных! Создатель убивает свое дитя, а потом дает ему темную жизнь, воскрешает его, и оно живет – но только не для человеческого мира. Мы ходим по той же земле, что и люди, дышим тем же воздухом, но мы другие. И эту границу нам не перешагнуть никогда. Мой разум отлично понимал это, только сердце отказывалось слушать.
Когда-то я уже совершил подобную ошибку. Почему я снова оказался на этом перекрестке? Когда-то я бросил все ради Виргинии, пошел против воли отца – неслыханно для вампира, особенно если речь идет о сыне главы клана! – а теперь на моем пути появилась эта девочка. О, как плохо это все закончится! Что-то внутри говорило мне, что исход этой истории причинит боль всем, включая меня. Когда я предлагал Виргинии оставить мир людей, когда говорил о своем решении отцу, когда уходил, мне было страшно, очень страшно, хотя я боялся признаться в этом даже самому себе. Но теперь голос сердца заглушал даже страх. Что бы нам ни уготовила судьба, мы все равно совершим все предназначенные нам ошибки. Есть ли смысл в том, чтобы бояться? Кроме того, разве до этого я не платил сполна за все, что совершал? А сейчас я готов был заплатить вдвойне .
Интерлюдия вторая
Себастьян
Моя музыка, моя жизнь в другом теле – ни выдохнуть, ни вдохнуть.
Как посмотрит в окно луна, дожидаюсь солнца: равно мне не уснуть.
Шел по прямой дорожке – так нет же, понес черт на скользкий путь.
Умирать, воскресать, разбиваться, рождаться, надеяться и тонуть.
Кто тебя выдумал, и как звали ангела до того, как он стал тобой?
Сотни лестниц пройти, переплыть океан, возвратиться опять домой
И бояться дышать, не спугнуть это чудо, волшебный ночной покой.
И смотреть, как ты спишь, улыбаясь луне и сама становясь луной.
Твои волосы пахнут летом: феи вплетают в них россыпь звезд.
Что же снится тебе, душа моя, королева, царица чудесных грез?
Ты слушаешь пение ветра и отголоски далеких ушедших гроз,
А поутру открываешь глаза, понимая: все это не всерьез.
Кто тебе дал имя – мед для моей души, яд для моей души?
И как же мне жить без сердца? Попробуй-ка, расскажи!
И поспеши до рассвета, прошу тебя, жизнь моя, поспеши.
Часть девятая

– Ты уже который день ничего не ешь, мой мальчик. Не заболел ли ты?

Грета поставила на стол деревянную миску с вареной картошкой, подошла к сидевшему рядом с Клаусом Себастьяну и погладила его по волосам. Маленький брат Изабель отсутствием аппетита не страдал, и эльф без раздумий отдал ему свою порцию.

– Нет, Грета. Просто устаю как последний черт. Этот аптекарь меня совсем загонял.

– Не говори такие слова при детях .

Себастьян поднял голову от пустой тарелки – впервые за этот вечер. Грета волновалась – в ее темных глазах без труда читалась тревога. У нее не было своих детей, и он уже давно занял в маленьком личном мире одинокой женщины место сына.

– Извини. Ну, правда. У меня все хорошо.

Он лгал. И, насколько мог припомнить, еще ни разу не опускался до лжи за все те года, которые прожил в этом доме. На долю Греты выпало достаточно страданий: родители, умершие от странной болезни, любимый муж, погибший на какой-то – она мало рассказывала ему об этом – войне. Себастьян считал своим долгом защищать ее и заботиться о ней. И был уверен: она заслуживала правды. Но что он мог сказать сейчас? Признаться, что влюблен в Изабель? Время для признания – лучше не придумаешь: она сидит напротив него. Или рассказать о том, в кого влюблена она ? Уж лучше солгать. Кроме того, он не лгал, а просто не говорил всей правды. И хорошо, что не говорил. У Греты бы разорвалось сердце, если бы она это услышала. Брат с сестрой жили в их доме несколько дней, а она уже относилась к ним как к членами семьи. Она была заботливой женщиной с доброй душой. Как жаль, что именно на долю таких людей выпадают самые ужасные страдания.
А Изабель, как назло, этим вечером была очаровательна – такой красивой Себастьян еще никогда ее не видел. Грета купила ей нежно-васильковое платье, и девушка, тут же примерив новый наряд, пришла в восторг. Волосы она заплела белой шелковой лентой; пара непослушных прядей постоянно выбивалась из прически, и Изабель время от времени поправляла их небрежным жестом. Ее глаза блестели, щеки заливал нежный персиковый румянец, она улыбалась. Как бы легко ему жилось, не знай он, кому адресована ее улыбка, и о ком она думает!
Теперь Себастьян горько жалел о минутной слабости: он вернул священнику кинжал из храмового серебра, и князь остался жив. Только один удар – и он бы покончил с этим! А даже если бы он и заплатил за свой поступок – что бы произошло? Конечно, убийство темного существа должно караться смертью – это понимал любой. Но неужели эти Великие так слепо следуют букве закона, что не способны даже на минимальное проявление чувств и понимание? Сейчас Себастьян от всей души желал тому красавчику – как он там себя назвал, Винсент? – полюбить смертную женщину. Не свою бессмертную сестричку, эту хлопоглазку и попрошайку украшений, а человека ! И чтобы он страдал точно так же, как он. Хотя вряд ли он будет страдать. Эти существа просто приходят и берут то, что им нужно: уверены, что им принадлежит все в двух мирах.
Себастьян думал, что может попросить помощи у Мораны – женщины, с которой жил отец Дамиан. Женщины. Нет, она была женщиной, но язык не поворачивался называть это создание именно так. Вампиры, уже давно отказавшиеся от крови, питающиеся человеческими эмоциями, спокойно разгуливающие под солнцем. Незнакомцы. Когда Себастьян впервые увидел Морану, он еще не знал этого слова. Но он сразу понял, что перед ним необычное существо. О, ее запах! Странный коктейль: страх, свобода и желание. Никто не мог пройти мимо нее, не обернувшись, все провожали ее взглядом, хотя она всегда носила мужской костюм, коротко стригла волосы и двигалась как мальчишка, но не как женщина.
Любой мужчина городка отдал бы все золото мира ради того, чтобы провести с ней хотя бы одну ночь. Да что там. Себастьян тоже когда-то об этом думал, хотя стоило ему поймать себя на таких мыслях – и он мучительно краснел. Его сердце замирало, стоило им столкнуться на рынке. Он переставал дышать, когда ловил на себе холодный взгляд Мораны, хотя смотрела она не на него, а куда-то вдаль. Вероятно, когда-нибудь он сошел бы с ума – Великая Тьма видит, ему оставалось недолго – и бросился бы в эту пропасть.
Морана одинаково пугала и притягивала его. Она жила на грани и кидалась то в одну, то в другую сторону: из жестокости в заботу, из ненависти в любовь, из боли в удовольствие. И не просто делала шаг, а потом возвращалась на место: она падала в омут, погружалась с головой, опускалась до самого дна, чувствовала, что воздух в легких заканчивается, задыхалась и умирала – и только потом поднималась на поверхность. Каково было отцу Дамиану рядом с ней? От таких мыслей он краснел еще больше и старался побыстрее переключиться на что-то другое.
Себастьян не знал деталей произошедшего когда-то между князем Гривальдом и Мораной. Понимал только одно: они расстались не в лучших отношениях, и она не горит желанием его прощать. Что бы произошло, явись он к Моране со словами: «Князь не угодил нам обоим?». Если Незнакомка будет в хорошем настроении, то рассмеется ему в лицо и предложит уходить подобру-поздорову. А если в плохом? Даже Великая Тьма не скажет ему, в какой канаве он найдет свою разнесчастную голову.
Изабель заговорила с Себастьяном за секунду до того, как он успел поймать себя на мысли, что смотрит на нее в упор уже несколько минут.

– Что такое, Ян? – Так его когда-то называла мать, и до Изабель он никому не позволял произносить это вслух. – Ты на самом деле странно себя ведешь. Уж не влюбился ли ты?

Вместо ответа Себастьян поднялся из-за стола и ушел в направлении спальни, даже не пожелав присутствующим спокойной ночи. Грета проводила его обеспокоенным взглядом.

– Завтра поговорю с ним, – пообещала Изабель. – Готова поспорить на что угодно: он встретил на рынке какую-то красавицу и теперь грезит о ней наяву днем и видит во сне по ночам.

– Хорошо бы так. – Грета посмотрела на Клауса. – Ешь, мой хороший. Посмотри, как ты исхудал за время дороги. Теперь ты всегда будешь есть досыта!


Луна уже давно поднялась, Изабель успела рассказать брату две сказки вместо одной, но маленький Клаус и не думал засыпать. Большие и внимательные глаза цвета неба задумчиво смотрели куда-то в направлении окна. Если он о чем-то и думал, то рассказывать о своих мыслях не торопился.

– Послушай, тебе пора спать, – сдалась девушка. – И мне тоже.

– Князь плохой , Белла.

Она почувствовала, как ее сердце сжала ледяная рука. Как она не любила, когда он начинал говорить с ней таким тоном! И только потому, что что-то внутри подсказывало: он не ошибается. Он может видеть вещи, которых не замечают другие. Порой ей казалось, что он умеет читать мысли – так тонко он чувствовал ее настроение и состояние окружающих.

– Плохой, очень плохой, – повторил Клаус. – Он темный . А Себастьян – светлый .

– Ну да, у Себастьяна светлые волосы.

– Они по-разному пахнут .

Изабель пожала плечами, давая понять, что не улавливает сути. Клаус приложил маленькие пальчики ко лбу.

– Это не тот запах, который ты чувствуешь носом. Это другой запах… он идет из головы. Не знаю, как объяснить.

– И что же, у меня тоже есть запах?

Он медленно покачал головой.

– Нет. У людей такого запаха нет. Только у некоторых. Такой есть только у отца Дамиана – и больше я таких людей не встречал. А у них есть.

– У них – это у кого?

Пальцы снова прикоснулись ко лбу.

– Я сам не понимаю. Но они не люди. Они другие . Себастьян – он почти человек. А князь – совсем не человек. Такие, как он, когда-то были людьми, но потом с ними что-то произошло – и они изменились.

Изабель закивала. Этот разговор был ей неприятен, но она решила, что он утомит Клауса, и тот уснет.

– И что же, эти другие бывают темные и светлые?

– Нет, – глубокомысленно покачал головой Клаус. – Они бывают разные. Вот, например, Морана – жена священника – одновременно и темная, и светлая. Она и хорошая, и плохая… не знаю, как объяснить. Но чаще всего она, как и князь, плохая . И опасная. Чудовища боятся ее, потому что она живет рядом с нами, а поэтому не приходят. Но когда мы жили в родительском доме, они приходили ко мне каждую ночь…

Изабель вздохнула. Она хорошо помнила, как брат донимал всех разговорами о чудовищах. Вот пыльные шарики с острыми когтями и зубками прячутся под кроватью, вот кто-то скрывается в углу…

– Белла. – Клаус сел и взял ее за руку. В его глазах блестели слезы. – Себастьян светлый, и ты ему очень нравишься. Он думает о тебе. А князь плохой. Он может сделать тебя другой ! Я не хочу, чтобы он делал тебя другой!

Она обняла его.

– Не переживай. Как же князь может что-то сделать мне без моего ведома?

– Может! Потому что ты ему очень нравишься, и он очень нравится тебе! И потому что он плохой! Белла, не оставляй меня! Как же я буду тут один?..

– Не плачь, Клаус. Обещаю – со мной ничего не случится. А теперь засыпай. – Изабель подождала, пока он уляжется, и поправила одеяло. – Сладких тебе снов.


До рассвета оставалось еще пара часов, но Изабель удалось разве что немного подремать – теперь она лежала, глядя в потолок, и вспоминала приснившийся сон. Прошлым она поделилась с Себастьяном и Клаусом, но этот она бы точно никому рассказывать не стала. И вовсе не потому, что такие сны не пристало видеть молодой невинной девушке, а потому, что она при желании не нашла бы слов. Странное чувство просыпалось в ней: будто кто-то легонько колол ее изнутри мягкими пальцами-иголками, щекотал невидимыми шелковистыми волосками. Стоило ей закрыть глаза – и голова кружилась от счастья. Разве можно испытывать такие чувства по отношению к кому-то плохому? Клаус просто не знает князя! Да, и она его тоже не знает, это правда… но чувствует, что ему можно доверять.
Во сне он поцеловал ее, и Изабель показалось, что у нее выросли крылья: сейчас она оттолкнется от земли и взлетит высоко-высоко. Мама запрещала ей дружить с молодыми людьми и говорила, что такими вещами нужно заниматься только с мужем. Отец Вольдемар, священник, у которого она исповедовалась, говорил, что это грязно и непристойно… Она чувствовала себя невесомой воздушной феей, ей хотелось дарить свет всему миру. Разве это плохо? Разве такие чувства пробуждает что-то грязное и непристойное? Интересно, а что вообще этот отец Вольдемар понимал в таких вещах?
Стук в дверь вывел Изабель из полусонного состояния. Она подождала, сперва решив, что ослышалась, но ночной гость был решителен – и постучал еще раз. Девушке пришлось выбраться из теплой постели и открыть дверь.
На пороге стоял темноволосый молодой человек в серебристом плаще. Он поклонился Изабель, а потом поймал ее взгляд. Она невольно вздрогнула: глаза совсем черные, как у птицы.

– Надеюсь, молодая госпожа простит мне такой поздний… – Он замялся… – чересчур ранний визит.

Изабель снова оглядела гостя с головы до ног. Высокий, хорошо сложенный. Кожа такая белая, что в свете луны кажется синеватой. Длинные волосы убраны под широкий обруч с вышитым кельтским узором. Крошечное золотое колечко в мочке правого уха. Красивый: нежные, тонкие черты лица. Пусть глаза и черные, но, похоже, смотрит доброжелательно. Улыбается. И чем-то напоминает Себастьяна… а чем?..

– Меня зовут Нофар, – представился незнакомец. – Я – слуга князя Гривальда. Думаю, вам знакомо это имя. Я привез вам письмо. Увы, пришлось задержаться: я не знал вашего адреса, и поэтому заехал к отцу Дамиану. Он дал мне правильное направление. Прошу вас.

Девушка приняла от гостя небольшой свиток и нерешительно развернула его.
У князя был аккуратный округлый почерк, и текст со стороны смотрелся, скорее, как узор. Изабель медленно читала строчку за строчкой и пыталась понять, что это – реальность или очередной прекрасный сон? Дочитала, несколько секунд смотрела на короткую подпись, а потом пробежала письмо глазами еще раз.

– Ах… – наконец, выдохнула она. – Вы уверены, что это… написал князь?

Изабель ожидала, что Нофар рассмеется, но на его лице появилась ободряющая улыбка.

– Более чем уверен, молодая госпожа. Он ставил подпись при мне.

– А… где находится беседка княгини?

– Неподалеку от кладбища. Она расположена на холме, оттуда открывается великолепный вид на долину. Говорят, женщины, жившие в замке, любили коротать там предвечерние часы и любоваться природой и закатом. Поэтому ее так и назвали.

Свиток снова превратился в тонкую трубочку. Изабель медлила и не возвращала его.

– Молодая госпожа может написать ответ князю, но его вполне устроит и устное обращение. Я передам ему ваши слова.

– Я… я не знаю…

– Князь был бы рад получить ответ до восхода солнца. Но я могу вернуться и днем, если вы хотите подумать.

Изабель решительно выдохнула и отдала Нофару письмо.

– Не хочу думать. Я согласна.

Он в очередной раз поклонился ей – на этот раз, на прощание.

– Благодарю вас, молодая госпожа. Прощайте.

– Кто там, Изабель?

Себастьян подошел к двери, в одной руке держа свечу, а второй пытаясь запахнуть рубашку на груди.

– Не знаю. Какой-то незнакомец.

– Чего он хотел? И что это ты так торопилась, что вышла к нему в ночной рубашке?

Изабель покраснела, а Себастьян отпустил глаза, поняв, что сказал лишнее. Ему, в отличие от девушки, не требовался свет для того, чтобы видеть – чутье не подводило его. К тому времени, как он выглянул на улицу, «незнакомец» испарился. Нофар умел двигаться быстро и бесшумно. Он достаточно долго служил у князя для того, чтобы усвоить все необходимые личному слуге навыки. И он нравился Себастьяну. Не только потому, что был темным эльфом, его братом по крови, но и потому, что в нем он чувствовал родственную душу. Оставалось только гадать, зачем он приходил… но ничего хорошего это не сулило. Гривальд не отправил бы Нофара ночью в деревню за какими-то пустяками – для этого он слишком его ценил.

– Какая тебе разница? – В голосе Изабель появились раздраженные нотки. – Шел бы ты спать! Твоя любовь тебя совсем измучила – уснешь за ступкой у твоего аптекаря, и он выставит тебя на улицу.

Себастьян вспыхнул.

– Смотри, как бы твоя любовь не усыпила тебя навсегда !

– Ревнуешь?

Он задул свечу и поставил ее на стол.

– Какая же ты дурочка, Изабель, Великая Тьма тебя разбери.

– Что-что? – удивилась та.

– Да ничего. Спокойной ночи.


Часть десятая

– Здравствуй, девочка. Чем я могу тебе помочь?

Изабель вздрогнула, отвлекаясь от мыслей, и только сейчас поняла, что каким-то непостижимым образом оказалась в лавке трав и пряностей. Как же глубоко она задумалась, что даже не осознавала, куда идет?.. И, похоже, даже забыла, что ей нужно… зачем она сюда пришла? Разве Грете нужны были травы или специи? Кажется, она ничего такого ей не говорила…
Хозяйка магазина, сидевшая на небольшом стульчике за прилавком, тем временем внимательно изучала посетительницу и перебирала в пальцах висевший на шее кулон. Эту женщину в городе знал каждый. Ее звали Лора, она всегда была очень мила с покупателями (пусть и несколько фамильярна). А еще она была настоящей красавицей! Изабель еще никогда не видела таких красивых женщин. Длинные, до пояса, и густые темно-каштановые волосы, большие ярко-зеленые глаза с пышными ресницами, чистая, гладкая и нежная кожа – почему-то внимание привлекали, прежде всего, ее белые руки с длинными тонкими пальцами.
Лора была невысокой – одного с Изабель роста – и миниатюрной, и носила, как выражалась Грета, подтверждавшие ее нехорошую славу вещи. Сегодня хозяйка магазина нарядилась в платье из нежно-розовой легкой (и почти прозрачной…) материи, перехваченное под грудью тонким поясом и закрепленное на плечах крохотными пряжками. Ее сущность можно было выразить одним словом: обещание . Подумав об этом, Изабель смутилась. Интересно, что сказала бы Грета, узнай она, что приснилось ей сегодня? Теперь поцелуй князя казался невинным пожатием руки…
Лоре надоело ждать момента, когда потенциальная покупательница ответит или подойдет – и она подошла сама. Обуви на ней не было – сандалии остались стоять в углу. Теперь они находились очень близко, и Изабель зачем-то осторожно потянула носом воздух: от Лоры едва ощутимо пахло чем-то сладковатым и терпким. Хозяйка магазина тепло улыбалась ей – так, будто они были хорошими подругами.

– Знаю, что тревожит тебя. – Теперь она говорила другим тоном – тихо и вкрадчиво. – И знаю, что у твоей беды есть имя . Назовешь его? Это останется между нами.

Лора нежно взяла ее за подбородок. Из ярко-зеленых глаза ее удивительным образом превратились в темные, какие-то… болотные . Ох как жаль было Изабель того, кто лишь только поймает ее взгляд. Он навсегда увязнет в этой трясине. И никто не поможет ему выбраться.

– Кем бы он ни был, это особенный мужчина, – продолжила Лора. – Твой выбор мог пасть только на кого-то особенного.

Изабель почувствовала, что у нее пересохли губы – так, будто она долго о чем-то рассказывала, почти не переводя дыхания. Ей хотелось отвести глаза… или не хотелось? Кем бы ни была эта женщина – это существо – но она могла ей помочь. Она хотела ей помочь. Правда, причина этого оставалась для Изабель загадкой.

– Князь Гривальд .

Лора сказала эти два слова уверенным тоном и сопроводила их коротким кивком. У Изабель перехватило дыхание.

– Ты можешь думать о чем и о ком угодно, – пояснила себя хозяйка. – Хоть о десятерых мужчинах сразу. Яслышу твое сердце . Этого хватает. Идем-ка.

Лора взяла Изабель за руку и повела куда-то вглубь лавки. Помещение казалось маленьким, но внутри обнаружилась комната с низким потолком. Большой серебряный канделябр, притулившийся в углу, разгонял мрак. Тут пахло сандаловым деревом, эвкалиптом и еще какими-то незнакомыми Изабель травами и маслами, а мебель состояла из большого, в человеческий рост, зеркала, невысокого стола и двух кресел. По стенам разместились длинные ряды полок – тут, в темноте, Лора хранила свои товары.

– Раздевайся, – скомандовала она.

Изабель в нерешительности обернулась, ища глазами собеседницу, но Лора была занята. Она держала в руках бутылочку из прозрачного стекла – судя по запаху, там была какая-то крепкая травяная настойка – и выливала ее содержимое в стоявший на столе стакан с вином. Выливала осторожно, считая каждую каплю. Изабель следила за ее действиями как завороженная. В чуть розоватой жидкости плавали ветки с крохотными голубыми и белыми цветами. Колдовство – да и только…

– Не бойся.

Изабель помедлила еще пару секунд, а потом сняла платье, аккуратно сложила его на стуле и оглядела свое отражение в зеркале. Лора подошла к ней, держа в руках вино.

– Выпей, – сказала она и отдала стакан девушке.

– Что это? – спросила та с опаской.

– То, что все так стараются спрятать под одеждой, масками и манерами. Твоя истинная сущность. Женщина. Это дар Великого Бога . Воспользуйся им. Дай ей свободу.

– Великого… какого бога?..

Лора сделала пригласительный жест.

– Смелее, – подбодрила она. – Пей.

Незнакомых вкусовых ноток в вине Изабель не почувствовала, но стоило ей вернуть стакан Лоре – и голова у нее закружилась, а сердце забилось чаще. Она прижала руку к груди, пытаясь успокоить дыхание, снова посмотрела в глаза своему отражению… и поняла, что видит перед собой совсем не наивную девушку, а кого-то другого. Совсем взрослую женщину. И комплимент «красивая» в ее адрес был бы самым банальным на свете. «Богиня»? Это нравилось ей больше.

– Как вы это сделали? – недоумевающе – и до сих пор недоверчиво – протянула Изабель, ощупывая себя и боясь проснуться. – Вы что, колдунья?

– Нет, дурочка. Я –вакханка . А колдунья смотрит на тебя из зеркала.

– Ах. – Изабель потрепала волосы. – Но ведь… это не я!

Лора развернула ее к себе и оценивающе оглядела.

– И давно ты видела в зеркале чужих людей?

– Я совсем не такая…

– Почти все так думают. Люди боятся сойти с ума. Боятся – и хотят . – Изабель вздрогнула, почувствовав, как рука Лоры легла ей на грудь – и ее сердце, уже успокоившееся, снова забилось чаще под горячей ладонью. – Ты слышишь его, Изабель? Знаешь, сколько смертных и бессмертных живут и делают вид, что оно мертво и холодно? Они боятся, потому что чувствуют: стоит кому-то однажды разбудить его – и уже ничто не заставит его снова замолчать.

Откуда вы знаете мое имя, хотела спросить Изабель – но у нее не получилось издать ни звука.

– Великий Бог дал особо чуткие уши тем, кто слышит голос твоего сердца. И, как бы ты ни старалась, рано или поздно судьба сведет вас вместе. Уже свела. Не отворачивайся от него только потому, что он не похож на тебя. Он слышит твое сердце, хотя вас разделяет пропасть. А что слышишь ты ?

– Ах, – повторила Изабель, не зная, что тут еще можно сказать.

Лора поставила пустой стакан на стол и подала девушке платье.

– Иди, детка, – сказала она, погладив Изабель по щеке. – Я буду молиться о тебе. Твое счастье совсем рядом. Но я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

– Что?

– Больше не держи глаза закрытыми. Как бы страшно тебе ни было. Никогда .


Часть одиннадцатая
Я оставил замок в предвечерних сумерках – в такой час Виргиния еще не просыпалась и не вышла бы, а, значит, не пошла бы следом. Нофар, удивленный моим ранним появлением, предложил подождать – он хотел запрячь коня – но я решил прогуляться пешком и в человеческом темпе. До ворот города я шел быстрым шагом, а потом сменил его на неспешный прогулочный. Конечно, можно было обойти кругом, но встречаться со стаей живших неподалеку оборотней мне не хотелось – уж очень много они шумели. Кроме того, долгий путь располагал к размышлениям. А мне было над чем подумать.
Жители города суетились, торопясь вернуться домой и закрыть окна и двери, спасаясь от приносившей опасности темноты. В такой обстановке никто не обратил бы на меня внимания даже в том случае, если бы мое лицо не было спрятано ото всех под широким капюшоном плаща. Я никогда не покидал замка без него, даже если уезжал глубокой ночью. В предзакатные часы, я прятался от непрямых солнечных лучей – до сих пор, хотя знал, что они могут причинить мне только душевный дискомфорт, пробудить смутный, дремавший где-то глубоко внутри страх любого вампира. А в темноте я не поднимал капюшон потому, что не любил, когда меня разглядывают. Темные существа учуяли бы все, что нужно, несмотря на маскарад, а взгляды людей мне были неприятны. Я никогда не любил внимание, а уж человеческое внимание… что сказать? Люди для меня являются едой – такова моя природа. Какие эмоции они испытывают, глядя в глаза курице, которую собираются убить и зажарить, а потом съесть?..
Хотя, если подумать, во всем этом была определенная доля лжи. В каждом вампире, даже самом древнем в двух мирах, спит – пусть и крепко – человек. Иногда он открывает глаза, поднимает голову – и мы чувствуем присутствие чего-то чужого и одновременно близкого и родного: внутреннее прикосновение существа, которое умерло (должно было умереть?..) в момент нашего обращения. Что мы ощущаем? Сострадание. Если бы оно было свойственно вампирам, они бы умерли от голода, потому что не прикасались бы к людям. Дружескую привязанность. Все вампиры – потенциальные противники, потому что в любой момент могут вступить в схватку за еду. Дружить с другими темными существами? Это невозможно. Мы живем в одном мире, но настолько разные, что нас разделяет не просто пропасть – целая Вселенная. У меня не может быть ничего общего ни с оборотнями, ни с эльфами, ни с феями, ни с вакханками, ни с кем бы то ни было еще. Только связи, основанные на взаимной выгоде. Что еще может испытывать вампир, когда в нем просыпается человек? Любовь!
Во имя всех темных богов, любовь! Вот оно, чувство, присущее исключительно человеку. Обращенное темное существо любит своего создателя (если знает его, конечно же). Любит абсолютной, похожей на помешательство, любовью, вопреки всему – любит даже тогда, когда создатель плохо обходится с ним или отпускает его. Ни один смертный не способен постичь это чувство. Мы можем любить нам подобных – объединяемся с разными целями, и нами движет, скорее, долг и чувство ответственности. Полюбить может только человек – но никак не темное существо. И объектом его любви – такой любви – может стать только ему подобный.
У меня никто не спрашивал, хочу ли я получить темную жизнь. Отец сделал выбор за меня – и не мне рассуждать о том, правильно ли он поступил, вмешавшись в мою судьбу. Что бы выбрал я, если бы мне предоставили такую возможность? Остался бы я человеком? Кто знает… но часть меня им осталась. А если нет, то почему я тянусь к людям? Почему не могу заставить эти чувства уйти в глубину и усыпить их? Будь на моем месте кто-нибудь другой, он бы безропотно подчинился воле отца и отдал бы свое сердце женщине из другого клана – это предписывал единственному сыну главного вампира его долг. Но холод, один лишь холод я видел в красавице Лотте, хотя любой из моих братьев почел бы за честь разделить с ней вечную жизнь.
А потом я увидел Виргинию. Я помню тот день – она возвращалась верхом с поздней прогулки, и мы случайно встретились на дороге, ведущей к городу. О чем я думал? О чем думала она? Что я почувствовал в тот момент? То, что никогда бы не почувствовал к Лотте, проведи мы рядом хоть пять тысяч лет. И что же я сделал? Испугался того, что Виргиния будет болеть и стареть, что она умрет. И сделал ей предложение, от которого не отказался бы ни один смертный: могущество и бессмертие в обмен на невозможность существовать под лучами солнца и отказ от привычной людям пищи. Я своими руками превратил ее в существо, которым являлся сам – и которое ненавидел за невозможность испытывать чувства. Стоит ли удивляться, что все повернулось именно так?
Тихий голос внутри предательски шептал мне: подожди, ты не знаешь, что ожидает вас впереди. Все изменится, она многое поймет, не отталкивай ее – ведь ты сам не потрудился научить ее тому, чему следовало научить. Ей недавно исполнился век – она еще ребенок, ты сам был ребенком, ты знаешь, каково это. Но я не умею ждать . Или умел – но это было давно, в той жизни, которой меня триста лет назад лишил кинжал одного из разбойников, а мой отец завершил начатое. Как долго обращенные в сознательном возрасте существа помнят отрезок человеческой жизни? Я уже почти забыл его.
Не помнил вкуса хлеба – теперь у него был другой вкус, если мне приходилось угощаться – не помнил вкуса вина. Наверное, когда-то я любил ощущение тепла солнечных лучей на коже, но сейчас мысль об этом вызывала во мне животный ужас. Я забыл все лица, которые когда-то были мне дороги – думаю, забыл бы и мать с отцом, если бы не смотрел на их портреты каждый день. И Великая Тьма видит – порой мне хотелось вырвать из себя и этот крошечный островок души, в котором глубоко подо льдом до сих пор жил человек. Может, Морана тогда была права, и все дело в том, что я еще молод?.. Но сколько нужно прожить для того, чтобы твое сердце превратилась в камень? Пятьсот лет? Тысячу лет?

– Мой князь.

Мне понадобилось несколько секунд для того, чтобы вернуться к реальности и осознать, что я стою посреди улицы, не решаясь двинуться. Из всех здешних домов меня – какая ирония! – угораздило остановиться перед домом священника. И отсюда я меньше всего ожидал услышать этот голос – знакомый голос, который я предпочел бы забыть.

– Мой князь сегодня молчалив. Но, наверное, бунтарка и изгнанница не сможет постичь всю глубину его печали, так что он не посвятит ее в подробности.

Морана стояла на крыльце дома, прислонившись к косяку и сложив руки на груди. Первое, что бросилось мне в глаза – она коротко подстригла волосы. Я привык видеть ее с длинными, тяжелыми темно-каштановыми локонами, которые она редко заплетала в какое-то подобие прически, хотя тщательно за ними ухаживала. Что до мужского костюма – это меня не удивило. Наоборот, теперь ее образ казался мне целостным. Платья, от простых до самых изысканных, неизменно шли ей, но я не мог отделаться от мысли, что в них она чувствует себя неуютно.

– Я… я… – Что я мог сказать, черт возьми? Сказать, что рад ее видеть? Это было бы самой гнусной ложью в двух мирах. – Какой сюрприз. Я не знал, что ты живешь здесь. И как давно?

– Что значит время в контексте вечности, мой князь? Времени нет… есть только она. Память. О тех, кто причинил нам боль, например. Их мы помним дольше всего. Это держит нас на плаву. Прости, я так и не нашла времени для того, чтобы заглянуть к тебе. И опасалась, что буду неугодна княгине Виргинии, и она, чего доброго, выставит твою старую подругу вон…

– Я не знаю, что тебе сказать.

Она выпрямилась и посмотрела на меня – привычная манера Мораны разглядывать собеседника в упор. Для нее будто не существовало понятий о разнице в статусах – даже с отцом она всегда разговаривала как с равным – но ее взгляд изменился. Что в нем появилось? Боль? Нет, в нем не было боли. Только какая-то совсем взрослая тяжесть и осознание . А еще что-то чужое и слишком холодное даже для бессмертного. Когда-то в ее глазах загорался огонь, когда она смотрела на меня. Он горел даже в тот момент, когда она уходила… но к тому времени мой огоньпогас .

– А я, в свою очередь, не хочу отвлекать тебя, мой князь. Уверена, тебя привели важные дела. Ну, а я не в духе и голодна .

– Я могу привести тебе еду.

Морана подняла бровь. По выражению ее лица невозможно было понять, оскорблена она или удивлена – а, может, и то, и другое вместе.

– Еду , мой князь? – переспросила она. – Я что-то пропустила, и статус княгини вернулся ко мне? И теперь меня можно унижать ?

– Не вижу в этом ничего унизительного. Чего нельзя сказать о том, чтобы терпеть голод.

– Мне не нужна приведенная кем бы то ни было еда. Особенно если этот кто-то – ты . И я раздобуду ее сама , как только смогу выбраться из этого чертового дома.

Сказав это, она впервые за время нашего разговора опустила глаза. Наверное, следовало спросить, почему она не может выйти, но вопрос этот я и не задал. Она действительно ни разу не приняла от меня приведенную жертву – с точки зрения обращенного существа, недвусмысленный намек на что-то большее, чем просто симпатия, именно так начинались любые ухаживания. Не принимала даже после того, как для нас настал период «чего-то большего». Предпочитала охотиться сама. С другой стороны, в крови она уже давно не нуждалась, только в случае необходимости. Как сейчас, например.

– Наверное, ты скучаешь по глупой девочке Моране, мой князь. – Взгляд исподлобья – короткий и колкий – и тоже до боли знакомый. – Я тоже по ней скучаю. Жаль, что ее не вернуть, правда?

Были ли пятьдесят лет, проведенные рядом с ней, счастливыми для меня? Сказать по правде, они напоминали болезнь . Сегодня тебе так плохо, что кажется, вот-вот умрешь. Завтра лучше. Через пару дней снова плохо. С каждым ухудшением ты опускаешься все глубже и глубже, тебя будто приковывают невидимые, но очень прочные цепи. И в какой-то момент перестаешь отличать бред от реальности. А потом понимаешь, что они слились воедино, и уже никто в двух мирах их не разделит. В таком состоянии я мог позволить себе мысль о том, что она принадлежит мне, и свято верил в это, хотя где-то внутри, очень глубоко, понимал, что это неправда. Она мне не принадлежала, хотя каждую ночь возвращалась в мою постель и часто проводила в моем обществе светлую часть дня. Такие существа не принадлежат никому. Точно так же можно вообразить, что вы когда-нибудь приручите ураган или шторм.

– Мне пора идти, моя госпожа.

Морана улыбнулась и кивнула, а потом потянулась, расправляя плечи. Я никогда не замечал в ней ни изящества, ни грации. У нее были порода и стать: как у скакуна голубых кровей, слишком свободолюбивого для наездника.

– Удачи, мой князь. И пусть твоя память будет милостива к тебе, если уж моя обходится со мной так жестоко.


Интерлюдия третья
Морана
Уходя, уходи. Обернешься, посмотришь, дотронешься – и пропал.
Был ласкающий легкий бриз – станет грозный свирепый шквал.
Была золотая комната, полная солнца – теперь есть сырой подвал.
Вот, мой король – это жизнь в моем королевстве кривых зеркал.
Она раскололась надвое – и по ночам я частенько лежу без сна.
Слушаю – лукова тетива, самое чуткое ухо, натянутая струна.
Как там твоя казна, мой король, не опустела ли, все полна?
Кому отдаешь ты в долг, забывая? Кому наливаешь еще вина?
Помню – ты предлагал мне вечность: крошечный мир в руках.
Ты обещал мне корону и платье из роз, ты забирал мой страх.
Ты утирал мои слезы еще до того, как замечал их в моих глазах.
Ты улыбался, и я улыбалась, только мой мир обратился в прах.
В моем городе наступает ночь, а луна цепляется за карниз.
Твоя девочка, мой король. Этот небрежный чудной эскиз.
Мила, смотрит лишь снизу вверх, только не сверху вниз?
А ты в ней души не чаешь и исполняешь любой каприз?
Как ее взгляд отзывается для тебя? Так, как и мой? Теплом?
Как ее голос звучит для тебя? Ласковой музыкой-серебром?
Она не боится холода, дремлет, устроившись под крылом?
Верит, что море твоей души останется пламенем, а не льдом?
Я закрываю глаза, но боюсь уснуть и сказать твое имя вслух.
Любила ли? Или мне спутал мысли какой-то порочный дух?
Если кто-то из нас и светил для кого-то – свет тот уже потух.
Часть двенадцатая
Когда я добрался до беседки княгини, сумерки уже сгустились, наступила ночь, и полная луна освещала лежавшую внизу долину. По противоположной стороне холма спускалась извилистая тропа: она вела к кладбищу, в такой час, разумеется, пустовавшему. Вокруг не было ни души… даже оборотни, еще совсем недавно завывавшие где-то вдалеке (люди предпочитали думать, что это волки – и хорошо, почти все смертные обладали замечательным умением скрывать от самих себя страшную правду), замолчали. И тягостная тишина воцарилась над долиной. Она незримо витала в воздухе, стелилась по дорожкам кладбища тонкими языками белесого тумана, огибала могилы, невесомыми облачками цеплялась за ветки деревьев. И только холодом пахло здесь, холодом и смертью.
Даже самого безрассудного человека в такую ночь никто не заставил бы сюда прийти. А приди он – никто не гарантировал бы ему, что он вернется домой целым и невредимым. Отсутствие живых запахов еще не означало, что здесь на самом деле никого нет . Огромный мир, недоступный пониманию смертных и невидимый их глазу. Он существовал и днем, но ночью полновластно вступал в свои права. Совсем скоро баньши в лесу начнут собирать травы, молодые вампиры выберутся из лесных нор и отправятся искать жертв, запоют свои печальные песни ундины в реке, зазывая ночных путников. И еще много – бесчисленное количество – доказательств тому, что ночь принадлежит не смертным.
В беседке Изабель я не нашел. Она еще не добралась? С ней что-то случилось по дороге? Или же она решила не приходить? Она могла передумать – будь я на ее месте, поступил бы точно так же. Нофар привез мне положительный ответ, но… идти неизвестно куда, посреди ночи! О чем я думал, когда просил ее об этом? Неужели действительно верил, что она согласится? Зачем я вообще писал ей это письмо? Что на меня нашло? Или я окончательно сошел с ума? Чего я ждал? Что она упадет в мои объятия, как глупая малолетняя вампирша? Что признается мне в любви? Что последует за мной, куда бы я ни шел? Что позволит себя обратить, может быть, так, как это сделала Виргиния?.. Она позволила – и вот что из этого получилось!
Я боялся даже думать о том, в каком бешенстве она пребывает в эти минуты, и какие проклятия обрушивает на мою голову. Хорошо еще, что она не выходила из замка без сопровождения. Хотя… кто знает. Она могла отправить Нофара меня искать, пусть я и не уверен в том, что он послушался бы… мне уже больше трех сотен лет, а я веду себя как помешавшийся на красотке юнец! Какой черт принес меня в эту беседку?! Подожду еще немного – пусть и уверен, что Изабель не придет – и отправлюсь домой. У меня хотя бы будет шанс успокоить Виргинию до того, как она окончательно впадет в истерику.

– Ах, вот вы где! Тут так темно…

Изабель подошла ко мне, придерживая полы длинного плаща. Подъем в гору дался ей нелегко: она тяжело дышала, прическа растрепалась, щеки раскраснелись. Она была еще красивее, чем во время нашей последней встречи, хотя и без того казалась мне ангелом.

– Вы пришли.

Она посмотрела на меня исподлобья и улыбнулась. Голубые глаза блестели, и я мог поклясться, что то был блеск предвкушения .

– Да. Неужели вы сомневались?

– Вы очень смелы, моя госпожа.

– Благодарю вас, князь.

Странное чувство охватило меня. Она стала другой. Не краснела, не отводила глаз, не подыскивала нужные слова, вела себя иначе. На ней было чересчур откровенное для молодой девушки платье – слишком глубокий вырез, слишком облегающий фасон. И… она по-другому пахла . Но я бы солгал, если бы сказал, что этот запах мне нравится меньше предыдущего.
Пауза затягивалась, моя собеседница дожидалась моей реплики, а я чувствовал себя так, будто мне предстоит признаться в любви самой красивой женщине в двух мирах. Проще говоря, не мог выдавить из себя ни слова. Румянец сошел со щек Изабель, и лунный свет подчеркивал белизну ее кожи. Казалось, она была сделана из теплого матового серебра – хочется прикоснуться, хоть и знаешь, что это причинит тебе боль. Как она молода… сколько ей, шестнадцать, семнадцать? Когда-то Виргиния была такой же беззаботной девочкой. Пока не решилась сделать шаг и погрузиться во тьму. Сделала бы она такой выбор, не будь меня рядом? Сожалеет ли об этом? Имел ли я право так воспользоваться своей властью над человеческой природой только потому, что мне хотелось удовлетворить мой – природный же – эгоизм, присущий каждому обращенному существу, и прислушаться к зову инстинкта?

– Я думал о вас, – нарушил тишину я. Эти слова прозвучали так, будто их сказал кто-то другой – чужой голос со стороны.

– И я думала о вас. Я каждую минуту думаю о вас! С того момента, как мы впервые встретились тогда… на площади.

Изабель прижала ладони к груди и вздохнула, глядя мне в глаза. Ах, девочка. Уж лучше бы я просто зачаровал тебя и отпустил прочь. Я бы не забыл тебя – но твоя память осталась бы чиста, а жизнью твоей распоряжались бы светлые боги, но не темные. И уж точно не существо, которое мнит себя богом, потому что может создавать себе подобных…

– Почему вы молчите? – В голосе Изабель слышалась мольба. – Разве… вы позвали меня просто так?

Ее взгляд. Вот что никак не вязалось с человеческой сущностью. В нем не было страха – эмоции, свойственной людям, запаха, по которому вампир выбирает жертву. Она не вызывала во мне жалости, как Виргиния в тот момент, когда я встретил ее. Не вызывала во мне голода… по крайней мере, привычного. Но вызывала другой голод. И я не мог сказать, что пища такого рода насыщает хуже крови.
Мы привыкли думать, что смертные не умеют чувствовать эмоциональные запахи, а поэтому не различают наших настроений. Но Изабель безошибочно уловила промелькнувшую между нами искру. Она преодолела разделявшие нас несколько шагов, обняла меня за шею – разница в нашем росте была слишком большой, и ей пришлось подняться на носки – и поцеловала. С чем я мог сравнить это ощущение? Я много лет не видел солнца, боялся его – и вот кто-то заставил меня выйти под лучи, которые убивают мне подобных. Я чувствовал, как они согревают тело, пробираются под кожу, освещают каждый уголок моей души, наполняют теплом… но я не сгораю . Так прикасаются к запретному: страх, а потом – эйфория, полет, блаженное забытье, в котором теряется все, начиная от здравого смысла и заканчивая размышлениями о последствиях.
Свет, самый страшный яд для меня, внутри – а я продолжаю жить. До этого момента я свято верил в то, что женщина, живущая со мной, заключает в себе этот свет. Когда-то – теперь мне казалось, что это было в прошлой жизни – мы с Мораной могли целую ночь до рассвета комкать простыни, сходить с ума, задыхаться от страсти, и я думал, что это и есть любовь. О, глупец!.. И после этого мы говорим, что люди склонны заблуждаться, но мы-то знаем, чего хотим, ведь у нас есть вечность , и поводов лгать себе уже не осталось!
Изабель отстранилась и уперлась руками мне в грудь – так, будто хотела удержать меня на расстоянии. Ее щеки снова залились румянцем, а сердце билось так часто, что я все же не совладал с собой. Мой взгляд и без того был прикован к тонкой голубой жилке, едва заметно бившейся на ее шее, а теперь я наклонился и вдохнул запах кожи. Изабель пахла так, как и должно пахнуть невинное существо: самый непреодолимый в двух мирах соблазн.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал я, заметив страх в ее глазах. – Я не сделаю ничего против твоего желания.

– Так… это правда .

Она отошла от меня на шаг и прижала ладони к щекам. От нежного румянца не осталось и следа, теперь они пылали – и ничем не отличались от моих щек. Мне казалось, что я превратился в объятого пламенем феникса – в любую секунду могу обратиться в пепел. Великая Тьма знает, каких усилий мне стоило вежливо поклониться и сказать:

– Я могу уйти, моя госпожа. Достаточно одного вашего слова.

– Нет! – Изабель порывисто схватила меня за руки. На долю секунды ее глаза потемнели, в них отразилась боль, но она тут же сменилась холодным огнем решимости. – Мне все равно! Вы мне нравитесь… – Она опустила ресницы. – Иначе я бы ни за что не согласилась прийти!

– Присядем, – предложил я, кивнув на беседку.

– Нет, – повторила она и кивнула в сторону леса. – Идемте .

Расценив мое замешательство как нерешительность, она нетерпеливо потянула меня за руку.

– Идемте, прошу вас! Не мучайте меня! Я знаю, вы тоже этого хотите… я чувствую!

Ожидай меня дома целая толпа женщин, которых я любил бы до беспамятства, я не нашел бы в себе сил сказать «нет»…

– Тут так тихо и спокойно.

Голос Изабель звучал так, будто она находилась под водой. Я сидел, прислонившись спиной к дереву, она устроилась рядом, положив голову мне на грудь и блаженно замерев. Ей стало холодно, и она завернулась в свой плащ. Не знаю, о чем она думала в тот момент, а мою голову заполнял сладкий разноцветный туман, я до сих пор чувствовал вкус ее крови на языке, а где-то в глубине сознания блуждала мысль: стоит зализать ранки, вряд ли она захочет появиться дома с таким «украшением». Но двигаться не хотелось. У меня было единственное желание: стать служителем культа Равновесия и сделать так, чтобы солнце задержалось за горизонтом на несколько бесконечно долгих часов. Я мог просидеть целый век с закрытыми глазами, прижимая ее к себе и вспоминая осторожные нерешительные прикосновения – ласки, которые женщина дарит первому в ее жизни мужчине.

– Мой князь?

Эти два слова отрезвили меня лучше хлесткой пощечины.

– Пожалуйста, не зови меня так.

– Почему? Ты ведь князь. – Изабель подняла голову и погладила меня по щеке. – Или тебе не нравится слово «мой»?..

– Я больше всего на свете хочу, чтобы ты стала женщиной, которая могла бы меня так называть. Но еще больше боюсь, что это действительно случится .

Изабель обреченно вздохнула.

– Не понимаю, – сказала она.

– Если бы ты понимала, мне было бы в разы тяжелее.

Она взяла меня за руку и принялась гладить пальцы.

– Скоро рассвет… ты уйдешь. Да?

Я посмотрел на небо и только сейчас заметил, что начинает светать. Как опрометчиво с моей стороны… я всегда чувствовал время и знал, когда следует возвращаться. Еще немного – и пришлось бы мне, чего доброго, ночевать прямо на кладбище и в земле.

– Да. Я не люблю солнце.

– Я знаю. Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу остаться с тобой… каково это – быть таким ?

Я покачал головой, запоздало понимая, что в предрассветных сумерках Изабель этого не заметит – было еще слишком темно.

– Прошу тебя, не спрашивай об этом. Ты делаешь мне больно… еще больнее . Лучше я проживу оставшиеся мне века в одиночестве – но ты не узнаешь ответ на этот вопрос.

– Вот что тебе было нужно? – Она отодвинулась от меня и распахнула плащ. – Мое тело? И все?.. Тебя даже не волнует, что я об этом думаю, что я чувствую? Почему ты так жесток?..

Я взял ее за плечи и снова привлек к себе.

– Да, это правда. Я жесток. И не только я. Мы все . Мы живем во тьме, убеждая себя в том, что не скучаем по солнцу, а во сне видим безоблачное небо и яркие лучи. Мы не боимся смерти и боли, но зато боимся голода – боимся так сильно, как не снилось ни одному смертному, и готовы на все, чтобы получить пищу. Когда мы обнимаем мужчину или женщину, мы видим в них еду , потому что питаемся не только кровью, но и желанием. Все мы когда-то были людьми, завидуем им – все, особенно те, кто это отрицает – завидуем и ненавидим их за это. А заодно ненавидим и самих себя. Людям непонятно наше мироустройство. Они не понимают, почему мы вынуждены существовать группами и подчиняться существам, авторитет которых признаем помимо своей воли. Людям непонятны наши ценности, им не близки наши развлечения, наши понятия о чести. А если ты встречаешь кого-то, кто отличается от остальных – то настанет день, когда и он станет таким же. Потому что это наша сущность , Изабель. Мы не можем прятать ее, как бы мы ни старались.

Она опустила глаза, ее губы вздрогнули, по щекам потекли слезы, но в тот момент, когда она заговорила, голос ее был тверд.

– Мне все равно.

Я чувствовал, как на меня накатывает волна бессильной ярости. Глупая девчонка! Нет. Это я глупец. Как я позволил всему этому зайти так далеко!.. А небо, между тем, неумолимо светлело. Если я хотел успеть вовремя, то мне следовало поторопиться.

– Ты не знаешь, что ждет женщину, которую я полюблю, – сказал я.

Это был последний аргумент – и он не подействовал.

– Знаю, – ответила Изабель и повторила: – Мне все равно.

– Я буду ждать тебя завтра здесь в этот же час. И буду рад, если ты не придешь.

– Хорошо. – Она посмотрела на меня и добавила: – До завтра. Мой князь .


Часть тринадцатая

– Где ты был всю ночь?! Я требую, чтобы ты ответил! Я имею право знать!

Виргиния металась по залу, заламывая руки и не утирая слезы, которые градом катились по щекам. Они кричала, что звала меня, но я не отвечал, говорила, что чуть не умерла от голода, угрожала, что сейчас выйдет на солнце и покончит с собой. А я сидел в кресле у камина спиной к ней и думал о том, что мне хочется отдохнуть. И только потом обдумать сложившуюся ситуацию. Хотя… я обманывал сам себя. Я уже все решил.

– Гривальд! Отвечай! – продолжила Виргиния. – Ты оглох?! Где ты был?! Я чуть не умерла от голода! Я волновалась! Я не знала, куда себя деть, я чуть не сошла с ума, я…

– Замолчи.

Она замерла посреди комнаты в театральной позе и уставилась на меня во все глаза.

– Я уже не раз говорил тебе, что не собираюсь терпеть эти уродливые сцены. Я – твой создатель, и я требую , чтобы ты замолчала. Сейчас же. Ты не умираешь от голода, и ты немедленно прекратишь истерику. А потом отправишься спать. Я уже объяснял тебе, почему днем вампиры должны отдыхать, даже если они находятся в помещении, куда не проникают солнечные лучи.

– А я требую, чтобы ты сейчас же рассказал мне, где был!

– Это не твоего ума дело.

Виргиния подошла ко мне и встала между креслом и камином.

– Я знаю, где ты был, – прошипела она. – Ты был с этой смертной сучкой! Какая я идиотка! Мне следовало догадаться! Я умирала от голода, а ты обнимал ее?!

Я поднялся из кресла, и она невольно отпрянула, но глаза ее до сих пор метали молнии.

– Ты хочешь умереть, Виргиния? – спросил я. – Умирай .

Она прижала пальцы к полураскрытым губам, и ярость в ее глазах сменилась ужасом.

– Умирать? – Она проговорила это слово по буквам – так, будто пыталась объяснить его самой себе и осознать смыл. – Вот как говорит мне мой создатель? Умирать?! Тебе все равно?!

– Я больше не твой создатель. Ты свободна . Я отпускаю тебя.

– Нет!!! – Виргиния толкнула меня в плечо, и я с трудом удержался от того, чтобы не ударить ее по лицу. Еще никогда она не вызывала у меня такого отвращения. Я смотрел ей в глаза и тщетно пытался разглядеть там хотя бы легкий, неосязаемый абрис той, которая когда-то заставляла мое сердце биться чаще. Во имя всех темных богов, неужели я когда-то любил это существо?.. – Будь ты проклят!!! Ненавижу тебя! Будь проклят тот день, когда ты превратил меня в ту, кем являюсь сейчас! Будь проклят тот день, когда я впервые встретила тебя!

– Прошу прощения.

Сложно сказать, в какой момент нашего разговора – нет, отвратительной сцены – Винсент появился в дверях зала, но заговорил он только сейчас, а потом подошел к нам. Виргиния бросилась ему на грудь и разрыдалась пуще прежнего. На его лице промелькнуло удивление, он обнял ее и прижал к себе – чересчур крепко для того, чтобы этот жест показался утешительным, но я решил не обращать на это внимания. В конце-то концов, пусть утешает ее сколько угодно, если уж ему так хочется. Главное – чтобы тут в самый неподходящий момент не появилась ревнивая амазонка.

– Я дам твоему созданию несколько капель успокоительной настойки, – обратился ко мне Винсент, гладя Виргинию по волосам. – Она должна поспать и восстановить силы.

– Спасибо, Великий, – отозвалась Виргиния. Тон у нее был чересчур довольным для убитого горем существа, и от ее «спасителя» это не ускользнуло, но он и бровью не повел – мне нравилась его способность сохранять достоинство в таких ситуациях. – Я провожу тебя в спальню.

Наверное, от удивления у меня вытянулось лицо, потому что Винсент легко поклонился.

– Я уложу твое создание спать и спущусь вниз. – Он говорил ровным и спокойным тоном, но я мог поклясться, что он едва сдерживает смех. – Думаю, тебе тоже не помешает принять лекарство и отдохнуть. Я вернусь через пять минут.


Часть четырнадцатая
Изабель стояла перед большим зеркалом в своей спальне и расчесывала спутавшиеся волосы. Солнце уже поднялось, Грета ушла, Себастьяна она не видела, так что ее, похоже, оставили одну. Вот и хорошо: Изабель не хотелось никого видеть. Она раз за разом проводила расческой по волосам и рассеянно улыбалась своему отражению. Загляни кто-нибудь в ее глаза в этот момент – и он бы не увидел ровным счетом ничего. Они были прозрачными: взгляд человека, который спит, но по какой-то причине не опустил веки.
Мысли медленно и лениво ворочались в ее голове, воспоминания о ночи казались то ли чудесным сном, то ли волшебной грезой, фантазией – из тех, которые приходят во время неглубокого послеобеденного сна. Изабель на секунду замерла, затаив дыхание и вспоминая руки князя. Не такого ли мужчину каждая женщина ждет и видит в своих мечтах? Разве так важно, кто он – человек или не человек? Ведь она любит его. А если любишь, то принимаешь полностью , но никак не по частям. И, если уж судьба свела их пути, есть ли у нее право бояться? Что будет, если она пройдет мимо? Полюбит ли когда-нибудь снова? Может быть. Но не так. И не его .
Отложив расческу, Изабель разделась – платье было испачкано, его следовало постирать – и внимательно оглядела свое тело. Будь ее воля, сегодня вечером она ничего не надевала бы, разве что плащ – чтобы не замерзнуть. Но это будет уж слишком нескромно. Тем более, у нее есть замечательное голубое платье, подарок Греты. Оно висело тут же, на стуле, и Изабель задумчиво погладила мягкую ткань, а потом развернула узелок, который принесла с собой из родительского дома, и достала оттуда другой наряд. Белоснежный шелк, вышитый мелким речным жемчугом, и тонкое итальянское кружево. Как жаль, что мама, потратившая на платье огромную сумму – на такие деньги они всей семьей могли существовать три месяца, если не больше – никогда не увидит ее перед алтарем… что бы она сказала о князе? Ничего хорошего – в этом Изабель была уверена.
Ткань приятно холодила еще разгоряченную после ночи и последующего путешествия домой кожу. Изабель разгладила собравшиеся складки и повернулась к зеркалу сначала одним, потом – другим боком. Поправила кружевную накидку, подняла высокий воротник и склонила голову на бок: такие позы принимали натурщицы знаменитых художников. Ей хорошо в белом! Если она распустит волосы – князю они понравились – то лицо не будет выглядеть таким худым и бледным…

– Изабель! Где ты пропадала?! Я чуть не сошел с ума, уже хотел идти тебя искать, хотя и понятия не имел, куда ты можешь пойти!

Себастьян вошел в спальню и замер в дверях, во все глаза глядя на девушку. Она полуобернулась к нему, а потом снова посмотрела в зеркало.

– Хорошо, что ты пришел. Пожалуйста, поправь платье сзади. Мне кажется, юбка сбилась.

Он сделал несколько нерешительных шагов, наклонился и расправил ткань.

– Так где ты была?

– Гуляла…

– Всю ночь?!

Изабель бросила на Себастьяна короткий взгляд через плечо.

– Ян, что с тобой? – удивилась она. – Ты плохо спал?

– Плохо спал?! Я вообще не спал! Как я мог сомкнуть глаз, когда тебя нет дома?! Я лежал и гадал, куда ты…

Изабель в очередной раз повертелась перед зеркалом, подняла волосы и изогнула шею, стараясь предстать перед собой в наиболее выгодном свете. Увидев крошечные ранки, уже успевшие затянуться, Себастьян понял, что собственный голос не слушается его. Столько хочется сказать, но словно кто-то крепко перевязал ему горло, и он не только не может говорить, но и задыхается – от злости, обиды и отчаяния.

– Как ты могла?! – выпалил он. – Как ты позволила ему к себе прикоснуться?! Изабель, я ведь… я ведь…

Она смотрела на него, приподняв бровь. На ее лице читалось удивление. Действительно, что это с ним? Аптекарь устроил ему нагоняй?.. Но стоит ли так убиваться по этому поводу?..

– Ян, ты меня пугаешь.

– Ведь я люблю тебя , Изабель! – Себастьян взял ее за руки и прижал их к своей груди. – Чем я хуже него?! Да, я не князь, и пусть я наполовину смертный, но я – сын королевы эльфов! И я приму тебя такой, какая ты есть, и буду любить тебя такой – я не отберу у тебя солнце и твою истинную сущность! Да, я молод, но разве это повод мне отказывать?! Отказывать ради… во имя всех темных богов, Изабель! Одумайся! Ты человек! Человек ! Ты должна оставаться человеком! Мы думаем, что культ Равновесия – это просто выдумка, но это не так! Равновесие существует, и когда мы нарушаем его, то это очень, очень плохо заканчивается! Мы не должны смешивать наши миры! Мы существуем по отдельности, так решила Великая Тьма, и так решил ваш светлый бог – и это природный ход вещей!

Недоверие в глазах Изабель сменилось недоумением, и Себастьян, вздохнув, отпустил ее руки. Она не понимает… Она никогда не поймет! Он был готов упасть перед ней на колени и расплакаться от осознания собственного бессилия, но и это бы не тронуло ее сердца. Сейчас он убил бы не только Гривальда, но и всех остальных вампиров, которых встретил бы в округе. Еще никогда он не испытывал такой страшной ненависти к этим существам.

– Ян. – Изабель улыбнулась и погладила его по щеке. Что на него нашло? Бедный мальчик сошел с ума. – Я люблю тебя как брата, мы успели подружиться, но та любовь, о которой ты говоришь?..

– Та любовь, о которой я говорю – это совсем не та любовь, о которой говоришь ты ! Потому что твои чувства к нему – это не любовь ! Великая Тьма видит, Изабель – ты пожалеешь о своем решении. Горько пожалеешь ! Но будет уже поздно. Стоит тебе шагнуть за черту – и человек в тебе умрет навсегда. А он любит в тебе – любит , Великая Тьма меня разбери, они не способны любить никого, кромесебя ! – именно человека! Для него такие, как ты – еда! Понимаешь ты это? Еда!

– Я думаю, тебе лучше уйти, Ян.

Себастьян отпустил голову, и светлые кудри, не убранные под тонкий тканевый обруч, упали ему на лицо. Он может умолять или проклинать ее хоть целую вечность, но она не услышит ни слова. Жалкий трус ! Почему он не убил Гривальда тогда, когда у него была такая возможность?! Испугался наказания?! Вот чего на деле стоит его любовь! Какое право он имеет говорить ей все это?! Чего стоит миллион слов по сравнению с одним поступком?

– Ты прогоняешь меня?

– Я прошу тебя уйти. Я не могу дать тебе того, чего ты хочешь. И не хочу, чтобы ты страдал.

– Я уже страдаю! И буду страдать еще сильнее, думая о том, что ты отдала сердце этому существу! Если ты не можешь быть со мной, то сделай выбор в пользу того, кто будет любить тебя за то, кто ты есть !

– Пожалуйста, Ян. Уходи.

Сказав это, Изабель снова сосредоточилась на своем отражении. О, вот бы ее светлый бог даровал ей хотя бы немного разума! Как это исчадие Ада умудрилось очаровать ее за считаные дни?!

– Клянусь именем своего отца – я не спущу ему это с рук.

Когда Себастьян скрылся за дверью, Изабель уже в который раз оглядела платье с разных сторон. Несчастный, несчастный мальчик. Она жалела его. Хочется верить, что он найдет свое счастье и полюбит кого-нибудь так же пылко, и то будет достойная девушка.
Платье морщит на талии. Но до вечера достаточно времени – она успеет привести все в порядок.
Часть пятнадцатая
Дверь лавки трав и пряностей чуть слышно заскрипела, и Себастьян, в последний раз спросив у себя, так ли ему все это надо, вошел. В помещении было сумрачно, но глаза быстро привыкли к темноте. Хозяйку он увидел не за прилавком – Лора сидела на подоконнике, расчесывала волосы и смотрела вдаль. Порыв ветра, «заглянувший» из открытой двери, поднял легкую ткань ее платья, обнажив бедро. Себастьян замер, судорожно сглотнул – невидимая рука сжала горло изнутри – и помотал головой так, будто ему хотелось отогнать морок.
Вакханка повернулась к нему и несколько секунд спокойно изучала, а он, в свою очередь, смотрел в пол. Точнее, на плетеную сандалию Лоры и на ее щиколотку, которую украшал витой бронзовый браслет. Великая Тьма знает, как он мучился каждый раз, когда черт приносил его в это место. Он знал, что вакханки не умеют читать мысли… но эта, похоже, была исключением.
Сандалия переместилась на носок, легонько покачалась на пальцах, а потом спланировала на пол. У Лоры были крошечные ступни с миниатюрными пальчиками и чистыми розовыми пятками. Себастьяну всегда хотелось прикоснуться к ним – наверное, они шелковистые и нежные на ощупь. А теперь ему хотелось их поцеловать . Он потоптался на месте и на этот раз действительно упер взгляд в пол – смотрел на сотканный из светлых ниток ковер под своими ногами. Воспользовавшись его замешательством, Лора слезла с подоконника и прошествовала на законное место за прилавком.

– Что пожелает купить мой эльф ? – «Я не покраснею, я не покраснею» – Себастьян повторил про себя эту фразу раз двадцать, если не больше, и почти поверил. – Целомудренный высушенный чеснок? Острый красный перец – совсем свежий? Или что-нибудь еще? Особенное?

Лора положила руки на прилавок, посмотрела на Себастьяна и улыбнулась ему той самой улыбкой. Он просто забыл – или она впервые ему так улыбается?..

– Я… я… – начал он, мысленно посылая все проклятия двух миров на голову их Великого Бога за то, что он создал таких невыносимых существ. – Я… – И сказал то, чего говорить и вовсе не собирался: – Не улыбайся мне так.

Конечно же, улыбка Лоры стала шире. Она наклонилась к нему почти вплотную.

– А что ты сделаешь, если я продолжу так улыбаться?

Себастьян демонстративно отвернулся, и Лора рассмеялась.

– Ты можешь пойти на поводу у своих желаний. Еще никто от этого не умирал. Ты мне нравишься. И я тебе нравлюсь. Что скажешь? – Не дождавшись ответа, она продолжила. – Ладно, скромный эльф. Мой скромный эльф. Чем я могу тебе помочь?

Он открыл рот и уже хотел изложить свою просьбу, но язык будто примерз к небу: мысли путались и не желали складываться в слова.

– Да ты онемел? Может, налить тебе чего-нибудь, чтобы ты пришел в себя ?

Себастьян отчаянно замотал головой. Хозяйка вздохнула, обошла прилавок и теперь стояла перед ним. Ему не нужно было даже протягивать руку для того, чтобы к ней прикоснуться: он уже чувствовал, какая горячая у нее кожа. В и без того тесном помещении лавки внезапно стало жарко и очень душно, и Себастьян почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Чертова одежда, как же она мешает, подумал он – и сам ужаснулся этой мысли.

– А ты приятно пахнешь. – Лора запустила руку ему в волосы. – Как ее зовут? Расскажи мне о ней. Если уж ты не заинтересован в том, чтобы купить что-нибудь скучное и ненужное. Или нет. Дай-ка я угадаю. Я люблю угадывать . – Рука опустилась на лоб. – Морана. Огненное сердце Ада в хрупком женском теле. Сама страсть во плоти. Сожжет тебя дотла, но ты будешь ждать ее возвращения так, как никогда ничего и никого не ждал. Будешь проклинать ее и умолять, чтобы она вернулась. – Лора уже почти прикоснулась большим пальцем к его губам, и Себастьян инстинктивно подался вперед, но она со смехом покачала головой. – О нет, нет. Всему свое время. Сейчас мы разговариваем . Это не Морана. Это смертная . Ее зовут Изабель. Так?

– Вот же черт! Кому, Великая Тьма тебя разбери, ты продала душу за то, чтобы…

– Моя душа при мне. Равно как и мое сердце. Чего не скажешь о твоем .

Себастьян сделал глубокий вдох и затараторил – так быстро, как показалось ему, он не говорил еще никогда в жизни.

– Я знаю, что она приходила к тебе! Она могла прийти только к тебе – никто другой этого бы с ней не сделал! Что ты дала ей? Отвечай ! Я хочу знать правду! Я заслуживаю того, чтобы знать правду!

– Ничего такого, что она не согласилась бы принять , мой эльф. Хочешь знать точный рецепт? Иланг-иланг, ландыш, немного масла корицы, чуть-чуть масла гвоздики, щепотка ванили – настояно на пальмовом спирту. Хорошо запомнил? Простой рецепт афродизиака. Можешь при случае угостить им свою подружку . Ах да! Еще один маленький ингредиент. Пара лепестков вот этих прекрасных цветов. – Лора достала из-под прилавка мешочек из мягкой ткани и, открыв его, продемонстрировала Себастьяну содержимое. Там лежали большие кроваво-красные цветы с тяжелым запахом, отдаленно напоминавшим аромат опиумного мака. – К сожалению, я не могу открыть тебе тайну названия этих волшебных растений. Но с удовольствием угощу тебя тем, что получается в результате .

В эти игры Себастьян с вакханками точно играть не собирался. Он знал – пусть и не на своем примере – чем они обычно заканчиваются.

– Спасибо, но я откажусь.

– Жаль. – Мешочек снова спрятался под прилавок. – Великому понравилось .

Последние два слова Лора произнесла с мечтательной улыбкой. Их смысл как-то чересчур медленно добрался до сознания Себастьяна.

– Великому?.. – переспросил он. – А… а что у тебя делал Великий?

И понял, что задал глупый вопрос: неужели не понятно, что Великий может делать у вакханки? Правда, после того, как они с ним, если можно так выразиться, познакомились, Себастьян плохо представлял его в такой роли… но князь и Виргиния спят днем. Ведь нужно же ему хотя бы чем-нибудь заняться?

– Насколько подробный рассказ тебя устроит, мой эльф? Могу для начала сказать, что он очень умен, не менее вежлив и весьма мил. И даже попросил – для Великих это несвойственно. В каком направлении мне продолжать?

Осознав, к чему относится слово «попросил», Себастьян задумался о том, к какому оттенку красного сейчас ближе цвет его лица: он похож на лепестки таинственных цветов или на острые красные перцы, совсем свежие , которые ему недавно предлагали?

– Тебе уже четыреста лет – а ты просто так раздаешь свою кровь?

– Триста пятьдесят , – уточнила Лора сухо. – Так что я уже взрослая девочка, и вправе самостоятельно распоряжаться своей кровью. Или ты хочешь оспорить это мое право?

Вместо ответа Себастьян снова упер взгляд в пол.

– О, да ты ревнуешь , милый мальчик. – Она, наконец, отошла от него – свободно дышать хотя бы пару минут! – и села на стул за прилавком. – Если когда-нибудь наши с Великим пути снова сойдутся – надеюсь, темные боги будут милостивы ко мне – то я расскажу ему об этом. Мы посмеемся вместе. У меня появится еще одна возможность доставить ему удовольствие .

– Мы говорили про Изабель.

Лора задумчиво посмотрела на свои ногти.

– Мне жаль, мой эльф. Ты опоздал.

– Как спокойно ты об этом говоришь!

– Великий Бог учит нас не только любви, но понимаю, осознанию и смирению. Смирись , Себастьян.

Услышав свое имя из ее уст, он замер. О, какая прекрасная музыка… и совсем не важно, какие ужасные слова стоят рядом…

– Не смирюсь, – сказал он тихо.

– Ну, тогда страдай , мой эльф. Это твой выбор.

– Если ты мне не поможешь, то… – Себастьян выдержал паузу и выпалил неожиданно для себя: – Я попрошу Великого !

Лора взяла костяной гребень и вернулась к тому занятию, за которым он ее застал.

– Представляю, как громко он будет смеяться, когда ты выскажешь свою просьбу.

– Посмотрим!

– Посмотрим. Что же ты не уходишь, мой эльф? Скромная жрица Диониса все же может тебе помочь?

– У меня есть… просьба. Маленькая просьба.

Лора подняла бровь, всем своим видом показывая, что готова слушать, и ей интересно.

– Скромная и скучная? – уточнила она, почувствовав, что пауза затягивается.

– Я хочу поцеловать твои ноги.

– И всего-то?

Она улыбнулась и поманила его. Себастьян опустился перед ней на колени, наклонился к ее ногам и уже готов был прикоснуться губами к пальцам – он еще никогда не видел их так близко, и теперь сердце у него билось так, будто готовилось выпрыгнуть из груди – но Лора взяла его за волосы и заставила поднять голову.

– Я разрешу, если ты согласишься прийти на праздник в честь полнолуния, – сказала она, глядя ему в глаза. – И, если ты будешь хорошо себя вести, то разрешу и много чего еще .

– Не соглашусь , – твердо ответил Себастьян.

Только сейчас до него дошло, что он стоит на коленях – да нет, лежит на полу! И не перед эльфийкой, не перед служительницей культа Равновесия, а перед вакханкой ! Он, тот, в ком течет королевская кровь! Что на него нашло?!

– Ты не понял, мальчик. Я лично приглашаю тебя. Там будет сама главная жрица. Такое приглашение – большая честь .

– Не пойду.

Лора звонко расхохоталась и толкнула его ногой в плечо. Себастьян чуть было не опрокинулся навзничь, но успел вовремя сгруппироваться и резко поднялся.

– Ну, тогда иди, мой эльф. Пусть темное время будет милостиво ко всем, кто тебе дорог. Желаю побыстрее вернуть то, что ты потерял .


Часть шестнадцатая
В прошлой жизни, которая закончилась встречей с даровавшим ей темную жизнь существом, Морана была дочерью крестьянина, младшей из семерых детей и самой любимой. Отец отдавал ей лучший кусок мяса, она не донашивала платья старших сестер – всегда получала новые. Братья заботились о ней и делали все ради того, чтобы маленькая Хельга (так звучало ее человеческое имя) ни в чем не нуждалась. Они сидели у ее кровати всю ночь, охраняя ее от чудовищ, прятавшихся в углах комнаты… но от самого главного чудовища не уберегли.
Если бы роковая встреча состоялась на пару месяцев позже, то Моране исполнилось бы шестнадцать лет. Знавшая лес как свои пять пальцев, девочка забрела в чащу дальше обычного и, заигравшись, не обратила внимания на солнце, клонившееся к горизонту. Когда она подняла голову, уже стемнело. Морана заволновалась: она плохо видела в сумерках и ни за что не выбралась бы из леса. Незнакомца, показавшегося откуда-то из кустов, она сначала приняла охотника или собирателя трав и обратилась к нему с просьбой показать ей дорогу домой. Но незнакомец не ответил.
Она не помнила ни боли, ни вкуса крови вампира. Зато очень хорошо помнила страх, который охватил ее сразу после пробуждения. Она понимала, что больше не человек, но даже не догадывалась, что произошло. Морана искала лицо существа, которое должно было утешить ее, ответить на все вопросы – лицо своего создателя. Но проснувшееся в ней чувство – уже не человеческое – подсказывало: не найдет . Морана не могла даже плакать: глаза оставались сухими, как бы ей ни хотелось разрыдаться. На горизонте зарождалась заря: опасный свет, говорило то же чувство, нужно спрятаться. Но Морана не двигалась. Ей было больно, страшно, одиноко, но одно чувство преобладало над остальными: голод . Голод, который пробуждал в ней не страх, а первобытный ужас. А вместе с ним и доселе незнакомые девочке чувства: ненависть, ярость… и желание выжить. В тот момент ее душа будто вывернулась наизнанку. Она будет жить! Назло солнцу и голоду!Всем назло. И выживет, чего бы ей это ни стоило.
Морана убила нескольких смертных, прежде чем научилась слушать свое тело, чувствовать аппетит и ограничивать «трапезу» до нескольких глотков крови. Выбиралась на солнце, однажды серьезно обгорела, чуть не умерла, но это только сильнее разозлило ее. Когда она встретила первого Незнакомца, то уже разгуливала днем и сменила человеческую кровь на эмоции, более сытную пищу. С момента обращения Моране редко приходилось с кем-то заговаривать, и она еще ни разу не представлялась. А теперь подумала о том, что ей не пристало называть себя человеческим именем, и в ответ на вопрос «как тебя зовут» пожала плечами. Он-то и нарек ее Мораной – в честь ассирийской богини войны.
Тот самый Незнакомец, который подарил ей кинжал из храмового серебра… и исчез из ее жизни. Он был первым похожим на нее существом, к которому она испытала подобие теплых чувств, и мысль о том, чтобы провести рядом с ним несколько лет, нравилась ей. Но по прошествии времени Морана стала мудрее и поняла: если что-то и делает Незнакомца слабее, так этопривязанность . Выживать лучше поодиночке. Что до привязанности… однажды она пошла наперекор принципам. И получила за это такую пощечину, что только Великая Тьма знает, как не вспомнила в тот момент имя своего создателя.
Морана сидела на крыльце и ветрела в пальцах серебряную ложку. Время от времени она сжимала ее в кулаке, а потом раскрывала ладонь и смотрела на то, как заживают розовые ожоги. Обычное серебро не причиняло ей вреда, и боли она не чувствовала – с таким же успехом кто-нибудь мог ее пощекотать. Но сейчас Моране больше всего на свете хотелось сделать себе больно. Так больно, чтобы ощущения отвлекли от главного – от голода. О таком голоде она даже не думала в ту ночь, когда умерла и родилась заново. В то время она была просто неспособна ощущать такой голод, потому что и понятия не имела о том, как хорошо насыщают человеческие эмоции – и как тяжело приходится Незнакомцу, которого их лишают.
Конечно, Морана могла «воспользоваться» Дамианом, но решила, что это не вариант. Она сама пришла к нему домой и покровительствует ему. Он – не пища, а достойное уважения существо, которому требуется защита. Когда-нибудь она почувствует, что он готов – и тогда обратит его. Наверное. Когда-нибудь. Но пока что он слаб, и просит о темной жизни только из страха остаться в одиночестве. Обрати она его сейчас – и он останется человеком на долгие годы, потому что этот страх никуда не денется. В таком случае идти на поводу у жалости еще опаснее, чем поступать так, как поступил ее создатель: оставлять свое дитя по причине того же страха.
Она подождет . Ему нужно понять многие вещи, и она поможет ему в этом. Впервые появившись в его доме, она выбрала неправильную стратегию поведения: мужчинам не нравится, когда женщина слишком часто проявляет инициативу. Морана сделала работу над ошибками. В частности, приняла непростое решение: позволила Дамиану к себе прикоснуться. И все оказалось совсем не так плохо, как она боялась… единственное, о чем она жалела – так это о том, что люди имеют привычку привязываться к обращенным темным существам, хоть бы один раз разделив с ними постель. Но пока что привязанность ей на руку.
Ложка выскользнула из пальцев Мораны и упала в щель между досками. Она убрала со лба влажные волосы, села, обхватив колени руками, и мысли ее снова вернулись к голоду. И к боли. Единственным металлом, который мог причинить ей вред, оставалось храмовое серебро. А кинжал был так же недосягаем, как сам Дамиан, которого она отправила в его комнатку в церкви и сказала, что придет сама – и тогда они вернутся домой вдвоем. Глаза Мораны вглядывались в темноту: вдруг рядом пройдет какой-нибудь полуночник, и она сможет позвать ? Но тщетно: люди попрятались по домам.
Эмоции уже не насытили бы ее. Ей хотелось крови ! Моране казалось, что она превращается в животное, которым была в «ночной» период жизни. Она пила всех подряд, но потом у нее появились предпочтения: она любила рыжеволосых девушек и смуглокожих молодых людей (жаль, последние в этих краях попадались редко). Если бы кто-нибудь сейчас поставил перед ней целый полк смертных, она бы плюнула и не стала выбирать. Но выпила бы немного. Морана хотела остаться голодной до того момента, пока не найдет того карателя. И будь она проклята, если оставит в нем хоть каплю его драгоценной крови.
Едва уловимое движение в темноте улицы отвлекло ее от мыслей, и через долю секунды Морана почувствовала запах. Обострившиеся инстинкты мешали сосредоточиться на чем-то одном, обоняние уже несколько часов жило само по себе и искало следы смертных, поэтому сначала она решила, что ошиблась. Но вгляделась в ночь и поняла, что не ошибается. Наверное, так и будет выглядеть ее Ад – это существо появится там обязательно… может, она уже в Аду?
Виргиния сделала несколько шагов вперед и остановилась на безопасном расстоянии от крыльца. На ней было платье из темно-алой парчи, щедро вышитое золотом – оттенки красного ей шли, Морана отметила это без зависти или снисхождения, просто констатировала факт. Сначала она решила, что княгиня пришла поиздеваться или, чего доброго, устроить сцену ревности, хотя даже не представляла, что может толкнуть ее на такой неосмотрительный поступок. Но потом заметила, что Виргиния выглядит напуганной и почувствовала, что она голодна. Морана неосознанно втянула носом воздух и покачала головой. С таким же успехом она могла выпить стакан воды – сейчас он принес бы ей даже большее облегчение, чем кровь вампира.

– Что ты тут забыла?

Заметив, что Морана поднимается, Виргиния шагнула назад, но на ее лице появилась решимость. Да нет, наверное, даже… злость ? Она явно чем-то расстроена, если не сказать большего. И расстроил ее не голод.

– Мне нужна твоя помощь.

– Помощь? – Морана улыбнулась. – Детка голодна ? Прости, злой служитель культа Равновесия приковал мамочку к ее собственному дому серебряной цепью. Злой и безрассудный служитель культа Равновесия. Он не подумал о том, что ему придется вернуться .

– Мне нужен твой кинжал из храмового серебра.

– О чем это ты?

Виргиния смотрела на нее исподлобья и сейчас больше всего напоминала затравленного зверька.

– Не лги мне , – сказала она, и в ее голосе зазвучала угроза. – Я видела его у тебя в руках. Кроме того, у меня есть уши .

Морана задумалась. Ей пришлось использовать кинжал по назначению только один раз, несколько лет назад. Молодой – ему не исполнилось и века – вампир совсем обезумел от голода и решил позвать Дамиана. В ту ночь она спала: подобные ей существа обычно подпитывались от физической близости, ее же она приводила в состояние блаженного утомления и делала ленивой. Зов Морана услышала сквозь сон, через секунду уже была на ногах и пришла в бешенство. Тогда она еще держала кинжал при себе, но схватила его слишком поздно – гаденыш успел улизнуть.
Вампира гнали голод и страх, и Морана, в которой проснулся инстинкт охотника, дала ему небольшую фору, но в конечном итоге оказалась быстрее. В тот момент она впервые осознала, какое страшное оружие держит в руках: пальцы физически почувствовали магическую силу, исходившую от металла. Что до глупого вампира – идиот все равно сгорел бы на солнце. Десятилетием раньше, десятилетием позже – какая разница. Чертовы оборотни, наверное, это они все разболтали. Когда-нибудь она соберется и как следует припугнет их, и тогда они дважды подумают перед тем, как распускать сплетни.

– И что же ты собираешься делать с кинжалом, детка? Оружие – не игрушка.

– Это не твое дело.

Фраза «не трогай Гривальда, он мой» – а речь шла именно о нем, сомнений быть не могло – уже почти сорвалась с языка Мораны, но она вовремя себя осадила. В конце-то концов… а почему бы и нет? Создатель может убить обращенное им существо, пусть это и причинит ему боль. Но дитя не поднимет руку на создателя. А даже если и поднимет, то в состоянии такой неуправляемой ярости, на которую неспособна даже она – и уж тем более это дрожащее голодное существо. Пусть возьмет . Она найдет способ выманить Дамиана из церкви, так как войти не сможет, у нее получится его зачаровать и попросить кинжал. Интересно, что она будет делать с оружием потом . Пожалуй, не стоит пугать оборотней раньше времени – они смогут посвятить ее в подробности этой истории.
Интерлюдия четвертая
Морана
Радуйся, детка. Гуляй, веселись и пей жизнь взахлеб.
Это у смертных век короток – нож в сердце и пуля в лоб.
А у тебя есть вечность – темный полет и немой озноб.
Золото и блестит – до тех пор, пока мы не ставим проб.
Пустота в моем сердце – мнимая полнота и любовь в твоем.
Холодны у беды глаза, хоть далека, пахнет медом и миндалем.
Набираешь побольше воздуха, ныряешь в таинственный водоем.
Падаешь до одиночества. Глубже – до одиночества, что вдвоем.
Изучаешь черты до морщинки – единственный бог и твой тайный культ.
Раскрываешь себя и сжимаешь года до недель, секунды растянутся до минут.
Слушаешь чутко: не позовут ли по имени? Позовут, ну конечно же, позовут.
Он поселился внутри, под кожей, и эта связь крепка – не разрубят, не разорвут.
Когда опустеет твой храм, высохнет масло, все по углам обратится в сор,
Ангелы, певшие ладно, вдруг потеряют слух и сольются в нестройный хор,
Ты ждешь его взгляда, а ловишь – там ни добра, ни огня. Только немой укор.
Когда за "люблю" ты получишь пощечину,  поймешь, что такое боль.
Ты не боишься пустого зала? К лицу ли костюм, идет ли чужая роль?
Что загрустила, девочка? Улыбайся, пока тебе улыбается твой король.
Часть семнадцатая
Себастьян возвращался домой в растрепанных чувствах. И причиной тому была не только вакханка – и почему она не дала поцеловать ногу, жалко ей, что ли? – но и другие мысли. Например, вот такая. Где ему теперь искать красавчика (Себастьян не мог пересилить себя – произносить темное имя служителя культа Равновесия казалось ему святотатством, а это «Великий» звучало напыщенно и смешно)? А если он уже уехал? Или того хуже – вернулся в замок князя? Вечерело, а после заката появляться там небезопасно… может, есть способ как-нибудь позвать его? Так, как это делают вампиры – зовут друг друга, и так, как зовет свое дитя создатель? Увы, Себастьян не умел этого делать, потому что Великая Тьма даровала ему темную жизнь с рождения. Он брел по дороге, шел медленно, еле волоча ноги, и размышлял о том, хочет ли возвращаться домой, только у дверей вынырнул из своих мыслей. И понял, что его ждет сюрприз.
Изабель дома не было (впрочем, он и не надеялся ее тут увидеть). Но была Грета. И не одна, а – кто бы мог подумать? – в компании того, за кем Себастьян готовился поехать хоть в замок князя, но найти. Грета сидела у кухонного стола, а красавчик стоял у нее за спиной и… обнимал ее за плечи! Мало того – хозяйка сидела, закрыв глаза, а на ее лице читалось такое неземное блаженство, будто она путешествует по райскому саду!
Несколько секунд Себастьян молча переваривал увиденное – эта сцена его так поразила, что он даже затаил дыхание – а потом негромко позвал:

– Великий?

Великий и бровью не повел, даже не посмотрел на него – все его внимание было сосредоточено на видимой только ему точке на стене. Грета тоже не шелохнулась. Нет, он, конечно, желал ей счастья и достойного мужа, но это уже чересчур! Неплохо устроился: сначала – хлопоглазка-попрошайка украшений, потом – вакханка, дальше – смертная. И после этого кто-то еще говорит о тяжелой судьбе служителей культа Равновесия! Он бы сам не отказался от такой тяжелой судьбы . Интересно, а княгиня Виргиния строит ему глазки? Он был уверен – еще как строит.

– Ну, вот и все. Как вы себя чувствуете?

Судя по выражению ее лица, очень хорошо! Оказывается, красавчик еще и врач…

– Удивительно. Голова не болит… совсем! – Грета осторожно ощупала лицо. – Не знаю, как вы это сделали, молодой господин, но я перед вами в долгу…

Возраст темных существ можно было точно определить до того момента, пока они не переступали тысячелетний порог. Потом оставалось разве что предполагать. Но молодой господин свою первую тысячу уже точно разменял. Он взял свою дорожную сумку и, порывшись в ней, извлек на свет сверток из белой ткани.

– Возьмите. Эту траву нужно заваривать каждый вечер. Тут хватит на неделю – как раз. Если приступы головной боли по вечерам продолжат преследовать вас, то мне придется вернуться, даже если я буду на другом конце света.

Они обменялись улыбками, а потом красавчик погладил Грету по щеке – и этот жест заставил Себастьяна позеленеть от злости.

– Вам нужно отдохнуть, – сказал он ей с заботой. – Обещаю – вы будете видеть только хорошие сны.

– О нет, нет! Я должна накормить вас – как же вы уйдете голодным? – спохватилась Грета.

– Я не голоден, но не отказался бы от стакана воды. Думаю, Себастьян мне поможет. Добрый вечер, Себастьян.

Эльф вздрогнул – до того неожиданным оказалось это обращение.

– Себастьян! – Грета повернулась к нему. – Как тихо ты вошел! Ты напоишь молодого господина? И, пожалуйста, проследи за тем, чтобы он что-нибудь съел. Ему нужно перекусить перед дорогой.

Себастьян уже хотел задать вопрос «приходила ли домой Изабель», но Грете, судя по всему, было не до вопросов. Она еще раз вежливо улыбнулась Великому , потом – ему, и направилась в сторону спальни.

– Я действительно не голоден.

– Возьми, Великий.

Гость взял большую чашку с водой и поблагодарил вежливым кивком. Себастьян заметил на тыльной стороне его правой ладони рисунок, выполненный хной: крохотная виноградная гроздь. Ну конечно. Вакханка. При мысли о ней его щеки приобрели привычный пунцовый оттенок. Что за глупая привычка – оставлять на мужчинах свои знаки?..

– Хлопоглазка-попрошайка украшений – моя сестра, а не подруга, – снова заговорил красавчик. – Княгиня Виргиния строит глазки не только мне, но и остальным гостям, которые появляются в замке князя. Насчет Греты, думаю, ты все понял. Ну, а что до вакханки – думаю, ты догадываешься, чем мы занимались. Почему ты не спросил об этом у самой Лоры? Ты ведь был у нее сегодня, так?

Себастьян стоял, открыв рот, и не зная, как реагировать на эту внезапную откровенность. Он и забыл, что эти существа умеют читать мысли…

– Это хорошо, что ты не согласился пойти на праздник в честь полнолуния, – продолжил красавчик, доставая из кисета с табаком уже свернутую папиросу. Он говорил так, будто они вели полноценный диалог. – Твое место не там.

Повисла пауза, во время которой Себастьян смотрел в пол и старательно тер его носком мягкой туфли.

– Я решил ответить на все вопросы сразу. Во-первых, для того, чтобы объяснить тебе, что ревность глупа, даже если у нее есть причина. Во-вторых, потому, что я тебе доверяю.

Наконец, эльф медленно поднял глаза и увидел, что его собеседник… улыбается . Не холодно и высокомерно, а почти по-отечески. Улыбка до неузнаваемости изменила его лицо: теперь он выглядел почти человеком.

– Великий… – выдавил из себя Себастьян. – Мне нужна помощь.

– Я знаю.

Продолжать он, похоже, не собирался.

– Князь и Изабель… – предпринял очередную попытку сказать что-то вразумительное эльф.

– Князь и Изабель. Что ты думаешь об этом?

– Но ведь… он не может. Виргиния… она больна. Он не может оставить ее. Это ведь его дитя.

Улыбка исчезла с лица красавчика так же незаметно, как появилась. Теперь на Себастьяна снова смотрел служитель культа Равновесия: оторвет голову одним щелчком пальца, если позволишь себе хотя бы одно неправильное слово или подумаешь о том, чтобы нарушить какой-то закон. Ну и ну. Может, ему почудилось? Разве каратели умеют улыбаться?..

– Она не больна .

– Как – не больна? Но ведь он… приносит ей…

– Она не больна, – терпеливо повторил Великий . – Можешь мне поверить. Я не один век лечу темных существ – в том числе, и обращенных. Ее болезнь называется «страх потерять источник внимания ». Ради этого она готова разыграть любой спектакль.

– И ты не сказал об этом князю?

Себастьян пожалел, что не прикусил язык – уж слишком нагло это прозвучало – но красавчик, похоже, не злился. Лицо у него было такое непроницаемое, что даже стадо волшебников не смогло бы сказать, что он чувствует и о чем думает. Он в очередной раз затянулся папиросой и с наслаждением выпустил дым. Себастьян потянул носом воздух. Похоже на гвоздику и еще что-то мятное.

– Нет, не сказал. Ему не стало бы легче, узнай он правду.

– Великий. – Себастьян перевел дыхание, шагнул к нему и уже готов был опуститься на колени, но ответом ему был решительный жест – и он остался стоять. – Великий! Я знаю, тебе не все равно! Ведь не просто так ты остался тут?! Я знаю, что ты видишь дальше своих… ваших… Ордена законов! Ты – и твоя сестра… это она приходила к отцу Дамиану и приносила ему свитки, я знаю, это она учила его темному языку! И это ты писал эти свитки! И это…

– Ты любишь ее, Себастьян?

Он осекся, понимая, что его тирада так и повисла в воздухе, не достигнув ушей собеседника.

– Люблю так, как не может любить ни одно существо в двух мирах!

– Ты доверяешь мне?

Похоже, красавчик не шутил. Не получив ответа, он продолжил:

– Я рассказал достаточно личных вещей – и теперь жду от тебя ответного доверия. Кроме того, не вижу причин тому, чтобы ты мне не доверял. Я хочу помочь тебе. Иначе бы я вернулся с Даной и не оставался бы тут надолго. У меня естьдела .

– Я доверяю тебе, Великий, – проговорил Себастьян, снова опуская глаза.

– Смотри на меня. – И гость приподнял его голову за подбородок. – Я могу зачаровать тебя, но не собираюсь этого делать – и на то у меня есть свои причины. Послушай внимательно, мальчик.

– Да, Великий.

– Я помогу тебе, но мне понадобится и твоя помощь. Ты пойдешь со мной. Как бы все ни повернулось – я хочу, чтобы ты доверял мне. Ты можешь увидеть самые ужасные вещи в двух мирах, но ты не должен бояться, Себастьян. Это нужно тебе и мне. И Изабель. Вероятно, от этого зависит ее жизнь. Ты понял меня?

Себастьян закивал. Хотя ему уже было страшно – а ведь он даже не понимал, о чем идет речь.

– Хорошо. А теперь повтори.

– Я доверяю тебе, Великий. И не буду бояться.

– Молодец. Идем. У нас очень мало времени.


Часть восемнадцатая

– Виргиния до сих пор отказывается от еды?

– Да, мой князь. Я приводил ей человека, но она не открыла мне дверь своей комнаты.

Я поднялся в седло, и Нофар подал мне второй плащ для верховой езды – на случай, если Изабель все же вернется со мной.

– Сегодня я приведу ей кого-нибудь другого, мой князь. Уверен, рано или поздно она поест. Ты не должен волноваться. Молодые вампиры могут умереть голодной смертью, только если рядом не будет еды. Я чувствую, что ее терпение на пределе.

Я рассеянно кивнул, и Нофар ответил вежливой улыбкой. Он был одним из немногих темных эльфов-слуг, которых я привез с собой в замок, и единственный из той компании, кто остался при мне. Я относился к нему больше как к сыну, нежели как к слуге, но по определенным причинам мы держали дистанцию. Все же вампирам не пристало заводить близких отношений с темными эльфами. Ничего хорошего из этого не получилось бы.

– Спасибо. Буду рад, если она все же поест.

– Удачи, мой князь.

Он поклонился и направился в замок: ночь только начиналась, и его ждали дела. А с тех пор, как он приучил себя существовать в темное время суток, дел изрядно прибавилось.
На этот раз мне не пришлось ждать Изабель: она уже сидела на мраморной скамье и внимательно смотрела на дорогу. Она разглядела меня еще издали – полная луна освещала все вокруг – вскочила и вышла из беседки.

– Мой князь. – Изабель перевела дыхание – так, будто недавно преодолела долгий подъем по склону. – Я пришла раньше… ждать было невыносимо! Каждая минута казалась мне вечностью !

Мне тоже. И еще неизвестно, отделяла ли меня эта вечность от счастья или от очередной страшной ошибки.

– Моя госпожа. – Я взял ее руку и поцеловал пальцы. – Сон и солнечный свет не вернули вам разум, хотя я надеялся…

– Я не дремала ни секунды! Как я могла уснуть?.. – Изабель опустила глаза. – Разве все, сказанное мной вчера – пустой звук для вашего уха?

– А были ли мои слова пустым звуком для вашего уха, моя госпожа? – Она попыталась отнять руку, но я до сих пор сжимал ее пальцы. – Ты так просто решишься бросить все? Больше тебе никогда не вернуться к свету, как бы ты этого ни хотела. Ты будешь вечно жить во тьме. Первый век, может, два века жизнь будет радовать тебя, но потом тебе станет скучно. Ты будешь смотреть на то, как стареют смертные, на то, как меняются времена – и ненавидеть себя за то, что помнишь каждую секунду своей жизни. Мы ничего не забываем, Изабель, будь то плохое или хорошее. Нас обманывают, предают, нам причиняют боль – и мы помним это много веков.

– Разве ты причинишь мне боль?.. А если нет, то почему так говоришь? Ведь мы будем рядом… Разве я могу даже мечтать о чем-то большем?.. Посмотри на мое платье. – Изабель отошла и повернулась вокруг своей оси, демонстрируя наряд. – Моя мать шила его как свадебное, и я надела его для тебя. Свадебное платье надевают для любимого мужчины, ведь так?

Если бы я сказал, что почувствовал Виргинию до того, как увидел, это было бы ложью. Я краем глаза уловил движение между стволами деревьев – и через долю секунды она уже стояла рядом с нами. На моей памяти она никогда не пользовалась дарованными вампирам Великой Тьмой умениями, и это привело меня в легкое замешательство… хотя я быстро пришел в себя, поймав ее взгляд. Будь она Незнакомкой, существом, брошенным своим создателем, то именно так смотрела бы на него, если бы все же узнала: отчаяние, боль и ненависть, страшная ненависть, на которую не способен ни один смертный. У нее даже изменилось лицо: мягкие, почти детские черты заострились, на него будто легла холодная маска.

– Что вам нужно? – нарушила тишину Изабель.

– Вот как мы заговорили, смертная сучка?! А что нужно тебе ?! Какое право ты имеешь прикасаться к моему… – На секунду в ее глазах мелькнула нерешительность – наверное, с языка уже готово было сорваться слово «создатель», но она совладала с собой. – К моему мужчине?! Ты действительно думала, что я буду просто сидеть и ждать?! Вот уж нет! Не для того я получила темную жизнь, чтобы меня бросали ради человека !

– Виргиния, прекрати. – Я сделал пару шагов к ней и закрыл Изабель спиной. – Ты должна уйти.

– От красоты твоей девки уже через десять лет не останется и следа. Она превратится в старуху! А ты останешься молодым, и будешь смотреть на то, как она умирает. Ну, а если ты решишь обратить ее… – Виргиния посмотрела на Изабель и холодно улыбнулась ей. – Тебе же хуже. Если она останется смертной, то проживет свои жалкие несколько десятков лет и умрет с мыслями о счастье. А если получит темную жизнь, то когда-нибудь разделит мою судьбу.

Изабель обошла мен и, приблизившись к Виргинии почти вплотную, посмотрела ей в глаза.

– Не говорите так, – сказала она ей. – Вы бессмертны, и когда-нибудь встретите того, кто захочет разделить с вами и радость, и горе. Вы полюбите его всей душой, и он всегда будет рядом, что бы ни произошло. Не лишайте других права на счастье только потому, что кто-то причинил вам боль.

Виргиния рассмеялась ей в лицо.

– Дура! – крикнула она. – Прошло несколько лет с тех пор, как ты научилась говорить и ходить, а ты уже говоришь мне о боли?! Когда ты говоришь, что любишь, а в ответ тишина или упрек – вот что такое боль! Когда существо, которое создало тебя, которое вело за руку, помогало, охраняло от всех опасностей, бросает тебя на милость судьбы – вот что такое боль! Бросает не ради тебе подобного, а ради еды, ради смертного куска мяса , который оно якобы любит! Ты верила ему, полагалась на него, и чем же он отплатил?! Предательством!

– Виргиния… – снова начал я.

– Хорошо. Я уйду. Но еще пара слов, если не возражаешь, мой князь.

Она достала из складок плаща ножны и извлекла из них тонкий кинжал. Под луной оружие залилось холодным голубым светом. Мне редко доводилось видеть вещи из храмового серебра, но любой знал, что так в ночное время суток ведет себя только этот металл.

– Ты решила убить меня? Давай . – Я развел руки в стороны, подходя к ней. – Если ты готова заплатить такую цену за придуманную любовь, я не буду тебя удерживать. Хочу посмотреть, как ты поднимешь руку на того, кто подарил тебе бессмертие.

– Можешь забирать свое бессмертие назад! – По щекам Виргинии текли слезы, а кинжал она сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев. – Ненавижу тебя! Ненавижу всех тебе подобных!

Она уже занесла руку для удара, но передумала.

– Нет. Это будет слишком просто. – На ее губах появилась совершенно не знакомая мне улыбка. Пожалуй, так улыбается… новообращенное существо, почуявшее запах первой жертвы. – Ты не заслуживаешь смерти. Ты заслуживаешь того, чтобы жить долго. Страдать вечно! Твой отец будет доволен – его проклятие наконец-то исполнится!

С этими словами Виргиния метнулась к Изабель, снова подняла кинжал и вонзила его ей в грудь по самую рукоять.
Часть девятнадцатая
Себастьян уже давно потерял счет времени. Они с красавчиком целую вечность сидели на холодной земле в темном лесу, куда не пробирался лунный свет. Великий сейчас как никогда походил на охотника – ведь именно такую судьбу для служителей культа Равновесия припасла Великая Тьма. Эльф мог поклясться – за долгие минуты, проведенные ими в лесу, его спутник ни разу не пошевелился, хотя сидел в довольно-таки неудобной позе. По сказкам о карателях Себастьян знал, что некоторые из них больше полагаются на зрение, а другие – на слух, хотя и видят, и слышат превосходно. Красавчик, похоже, относился ко второй группе, и предпочитал слушать. А, может, и видел что-нибудь в темноте. Себастьян же различал только неясные лесные звуки да отдаленные голоса, доносившиеся с площадки перед беседкой, и уж точно ничего не видел, кроме неясных силуэтов.
Он недовольно шевелился, пытался принять более удобное положение, шепотом сетовал на свою незавидную долю (иголки искололи ему все ноги, а влажные листья противно прилипали к коже), но красавчика, похоже, все это не слишком расстраивало. Прямо-таки какой-то странствующий монах – из тех, которые часами могут медитировать, глядя в одну точку, почти с завистью подумал эльф. Интересно, сколько он может провести в таком положении? Сутки? Неделю? Месяц?.. По задумчивости он не сразу заметил, что окаменевший служитель культа Равновесия резко поднялся и пошел к выходу из леса. Шаг у него был широким, и Себастьян едва за ним поспевал. Красавчик одним махом преодолел оставшееся расстояние до беседки, а эльфу подъем дался нелегко. Закончив взбираться по склону, он остановился, пытаясь отдышаться, а потом поднял голову и остолбенел: он ожидал чего угодно, но только не такой картины.
Изабель лежала на земле посреди площадки, и ее белое платье – то самое, в котором он видел ее в момент их последней встречи – было залито кровью. Над девушкой стояла Виргиния, сжимавшая в руках кинжал из храмового серебра, а князь Гривальд смотрел на свое создание с выражением полного недоумения на лице.
Себастьян прижал руки к горлу – ему показалось, что сейчас она задохнется от ужаса. Он подбежал к Изабель и опустился рядом с ней на колени. Ее сердце билось медленно и почти неслышно, а глаза смотрели в небо.

– Изабель, не оставляй меня! Ведь я люблю тебя… не смей умирать, поняла?! Не смей!

Но девушка только слабо улыбнулась ему, а потом закрыла глаза и вздохнула. Себастьян встал и повернулся к Виргинии.

– Ты что, сошла с ума?!

Ему захотелось ударить ее по лицу, но руки он так и не поднял. Виргиния уронила на землю уже убранный в ножны кинжал и посмотрела на него полными слез глазами. В них не было ни ненависти, ни злости – только страх, боль и обида. Княгиня выглядела маленьким беззащитным ребенком.

– Убирайся, – наконец, нашелся Себастьян.

Упрашивать Виргинию не пришлось – она бросилась наутек. Красавчик же поднял брошенный ею кинжал, достал из ножен, аккуратно вытер кровь пучком травы и снова вернул оружие на место. Через секунду злополучная вещица была прикреплена к его поясу и скрыта от посторонних глаз полой плаща.

– Все закончилось, – сказал он князю, который неотрывно смотрел на Изабель все с тем же недоумевающим видом – существо, испытавшее слишком сильное потрясение. – Ты должен уйти. Так будет лучше для всех. Ты изначально знал, что из всего этого не получится ничего хорошего. Теперь ты свободен.

– Но я люблю ее, Великий, – начал тот. – Я…

Красавчик указал на Изабель.

– Она мертва. Ты уже ничем не поможешь ей. Послушай сам – ее сердце уже не бьется. Ты не воскресишь ее.

Князь уже было присел рядом с Изабель, но Себастьян опередил его. Он прижал ухо к груди девушки… и ничего не услышал. Сердце действительно не билось.

– Будь мудрее, Гривальд. Ты могущественное бессмертное существо. По темным меркам ты еще молод. Не губи себя из-за смертной. Даже если она стоила того, теперь уже ничего не изменить.

Сказав это, красавчик кивнул князю, подождал, пока тот скроется за деревьями, а потом расстелил на земле свой плащ и завернул в него Изабель.

– Идем в чащу, – обратился он к Себастьяну. – Лунный свет может нам помешать.


– Ты позволил ей умереть! Как ты мог! И ты просил меня доверять тебе?!

Себастьян ерошил волосы, глядя на то, как Винсент осторожно опускает Изабель на землю. В его руках она казалась куклой, а не человеком. Он опустил капюшон плаща, убрал с лица растрепавшиеся пряди, а потом снял свой перстень и одел его на безымянный палец девушки.

– Великий ! – завопил эльф – он просто не мог молчать, боялся, что умрет, если не заговорит. – Ты просил меня…

– Если ты сейчас же не замолчишь, то мне придется зачаровать тебя.

Холодный тон, которым были произнесены эти слова, заставил Себастьяна на мгновение оторопеть, а потом разозлиться с новой силой, но красавчик поднял руку в предупредительном жесте.

– Я не имею привычки угрожать, юноша, и повторяю все, сказанное мной, только один раз .

Себастьян обреченно вздохнул и сел прямо на землю. Он издевается над ним, точно издевается… как он смеет над ним издеваться?! На его глазах сумасшедшая вампирша только что убила женщину, которую он любил!
– У тебя нет сердца, Великий. Твой создатель забрал его тогда, когда…

– Властью, данной мне Темным Советом, я приказываю тебе замолчать. Ты заговоришь только тогда, когда я позволю тебе это сделать.

Это уже переходит всякие границы! Себастьян открыл было рот, но не смог произнести ни звука.

– И потише думай .

Потише думать? Интересно, как это? Чего ему еще не делать? Может, притвориться мертвым?

– Мертвых тут и без тебя достаточно.

Себастьян демонстративно скрестил руки на груди и отвернулся. Если в следующий раз Великая Тьма сведет его со служителем культа Равновесия, то он перейдет на другую сторону улицы. Да и зачем ему дожидаться следующего раза? Что он будет делать, когда вернется домой утром? Он почти прикоснулся к своему счастью – и уже потерял его. Утоплюсь в реке , хладнокровно решил Себастьян. Ундины будут смеяться – ну и плевать.
Но через секунду трусливая мысль уже покинула его голову. Он услышал слова, которые привели бы в легкое замешательство – и это еще очень мягко выражаясь – любое здравомыслящее существо.

– Властью, данной мне Великой Тьмой, я, Винсент, повелеваю: пусть светлое время обратится вспять.

Он положил ладонь на лоб Изабель, закрыл глаза, склонил голову и зашептал какое-то заклинание. Себастьян наблюдал за этой картиной, испытывая смешанные чувства: надежда, отчаяние, страх, недоверие, удивление. И очнулся только через несколько минут. Винсент наклонился к девушке и… поцеловал! Себастьян уже приготовился вскочить, но так и остался сидеть на месте. Потому что Изабель – мертвая Изабель, он сам слышал, ее сердце не билось! – села и изумленно огляделась, прижав ладони к груди. Она до сих пор была бледна, в глазах без труда читался ужас, но к ней вернулась жизнь! Себастьян боялся пошевелиться – вдруг он проснется, и это окажется сном?.. А Винсент тем временем снял перстень с руки Изабель, достал из прикрепленных к поясу ножен кинжал из храмового серебра – точно такой же, как у Мораны – и сделал продольный надрез на запястье.

– Пей, – коротко приказал он Изабель.

– Кровь?.. – переспросила она вяло.

– Пей сейчас же!

Она бросила на него испуганный взгляд, торопливо припала губами к ране и сделала несколько глотков. В этот момент Себастьян окончательно убедился в том, что видит сон. На щеки Изабель возвращался румянец, кожа на руках снова приобрела розовый оттенок, лицо дышало жизнью. Что это, чудо?..

– А теперь отойди. – Он кивнул Себастьяну. – Ты можешь говорить.

Предупреждать Изабель во второй раз не понадобилось: она вскочила и отошла на несколько шагов, тщательно вытирая испачканные кровью губы. Себастьян, наконец, стряхнул с себя оцепенение. Он тоже поднялся, подошел к девушке, обнял и, несмотря на протест (пусть и вялый), стал целовать ее губы, нос, глаза, щеки, лоб… со стороны это выглядело так, будто он внезапно ослеп и не понимает, что творит.

– Изабель, Изабель, – говорил он, гладя ее по волосам. – Слава Великой Тьме, ты жива, моя Изабель! Я люблю тебя, видишь, моя любовь сильнее смерти! Как я волновался… я поверил в то, что ты умерла!

– Ян, отпусти! – Изабель тщетно отбивалась. – Что значит – умерла? – Она замолчала, осмысливая его слова. – А что случилось? Я уснула? Мне ничего не снилось, темнота…

Себастьян отпустил Изабель и сделал пару шагов к Винсенту. Он до сих пор сидел на земле, опустив голову – волосы упали ему на лицо – и чутье темного существа подсказывало эльфу, что ему нехорошо. И то же чутье предупреждало, что лучше держаться подальше от служителя культа Равновесия в таком состоянии.

– Как ты это сделал, Великий? – спросил Себастьян. – Ты… бог ?..

– Тобой когда-нибудь питался вампир , юноша?

– Что? Нет, не питался!

– Хочешь узнать, каково это?

Себастьян не ответил, и Винсент поднял голову. Эльф отвернулся. Вот дьявол, у них еще и клыки есть!

– Как видишь, есть. Скажу даже больше – я умею ими пользоваться, пусть и не делаю этого без надобности. И Великая Тьма видит – если ты сейчас же не отойдешь от меня на безопасное расстояние и не перестанешь задавать глупые вопросы, ты все узнаешь сам . Я еще ни разу не пробовал кровь эльфов, но сейчас мне плевать, кто ты: вакханка, фея или человек.

Недолго думая, Себастьян решил не испытывать судьбу и вернулся к Изабель. Она уже не отталкивала его – взяла за руку и прижалась к плечу.

– Поблагодари Великого, – сказал ей эльф.

– Спасибо, Великий! – отозвалась Изабель, хотя, конечно же, не понимала, что тут происходит.

Винсент попытался подняться, снова сел, прижал ладонь к груди, а потом поднял голову и, прислушавшись, негромко позвал:

– Веста, сестра, я здесь. Вы уже совсем рядом.

– Брат! Слава Великой Тьме…

Молодая женщина с коротко остриженными волосами цвета… луны? .. появилась буквально из воздуха: Себастьян чуть не вскрикнул от неожиданности. Она села на колени рядом с Винсентом и положила руку ему на плечо, а потом подставила шею.

– Все в порядке, – уверила она его. – Не бойся. Пей .

Себастьяну пришлось отвернуться в очередной раз – теперь действительно с отвращением. Как бы он ни был благодарен этому существу, но наблюдать за вампирской кормежкой ему хотелось меньше всего на свете.

– Так-так-так. Эльфийский мальчик и смертная девочка. Какая прелесть.

Светловолосая незнакомка появилась бесшумно, и она пришла пешком (либо оставила коня где-то неподалеку). А вторая сестра Винсента – та самая, что боялась серебряных украшений – сидела на иссиня-черном арабском скакуне с шелковистой гривой и взирала на компанию свысока. Волосы ее были собраны в высокий хвост, на одном плече она несла лук, на втором – колчан со стрелами, и выглядела, надо сказать, довольно воинственно. Прямо-таки богиня Афина. Или амазонка.

– Уймите свою страсть, детки, и подождите хотя бы до утра – не делайте этого при всех .

– Великая.

Себастьян поклонился ей, и богиня Афина подняла бровь.

– Верно, мальчик. Но никак не амазонка и не богиня Афина. И уж точно не попрошайка украшений. Что тут происходит? Веста? Винсент!

Красавица с волосами цвета луны уже закончила свое ответственное дело. Теперь она прижимала голову Винсента к груди и гладила его по волосам – совсем как маленького ребенка.

– Мы должны были ехать в Храм, но ты отказался, не объяснив мне, что к чему, – начала амазонка, не торопясь спускаться на землю. – Тебе строила глазки княжья девка – уверена, что строила не просто так – ты успел поразвлечься с вакханкой, и вот десерт – воскресил человека. Во-первых, спешу тебе напомнить: магия существует не для того, чтобы мы вмешивались в ход светлого времени, даже если тебе очень хочется. Во-вторых, ты не будешь при мне заигрывать с вампиршами просто потому, что я не хочу , чтобы ты это делал. В-третьих, я надаю тебе столько тумаков, что ты забудешь о том, что на свете существуют вакханки. Ты хорошо меня понял, пока что младший каратель Винсент? Мы еще не доехали до Храма, так что я до сих пор твоя наставница. И Великая Тьма видит – с тумаками мы начнем прямо сейчас.

– Дана! – упрекнула ее светловолосая незнакомка, прижимая Винсента к себе еще крепче – так, словно боялась, что его у нее отберут.

– Хорошо, наставница . Хочется верить, что пока княгиня строила мне глазки, князь оценил твой талант наездницы по достоинству.

– Винсент… – обреченно покачала головой «спасительница» Великого, отпустила его и поднялась. – Вы оба неисправимы…

Амазонка и Винсент обменялись высокомерными взглядами, и на этом молчаливый диалог был завершен.

– Здравствуй, Себастьян. Меня зовут Веста.

Женщина с волосами цвета луны улыбнулась и легко пожала руку эльфу, а потом посмотрела на девушку.

– А ты, конечно же, Изабель. – Она погладила ее по щеке. – Какая красавица! Береги ее.

– Обещаю, Великая, – кивнул Себастьян.

Винсент подошел к сестре и положил руку ей на плечо.

– Послушай меня, мальчик, – обратился он к Себастьяну. – Веста отдаст вам своего коня – уверен, ты отлично ездишь верхом. Если ты действительно любишь эту девушку, вы должны уехать как можно быстрее и как можно дальше. Наши лошади выносливы и быстры. Что бы вы ни встретили на вашем пути, не останавливайтесь. Ты почувствуешь, когда вы окажетесь в безопасности. И запомни: как бы тебе ни хотелось, не оглядывайся назад . Ты уже использовал свой второй шанс. Третьего не дано. – Он улыбнулся Себастьяну, и его лицо снова преобразилось – как и в прошлый раз, когда эльф увидел его улыбку. – Ступай с миром, мальчик. Путь темное будет милостиво ко всем, кто тебе дорог.


Часть двадцатая

– Я привела тебе человека. Ты можешь поесть.

Смысл слов доходил до Мораны мучительно медленно. Она находилась на пороге того состояния, когда организм обращенных существ не выдерживает голода и постепенно отключает все жизненные процессы. Пока что ей удавалось усилием воли удерживать себя в сознании, несколько раз она прикасалась к ноздрям и смотрела на пальцы – кровь не шла. Но к рассвету – и Морана была в этом уверена – силы закончатся, и она впадет в глубокую спячку, из которой ее не так-то просто будет вывести.
А светловолосая женщина тем временем поднялась на крыльцо, прикоснулась пальцами к косяку и прошептала несколько слов на незнакомом Моране языке. Теперь она разглядела ее и поняла, что это за незнакомка – сестра карателя, та самая, что приносила Дамиану свитки. Веста – вот как ее зовут, когда-то она уже слышала это имя, правда, не помнила, от кого и при каких обстоятельствах. Невысокая, ниже Мораны, тонкая, как ивовый прутик, почти прозрачная, невесомая, она не отводила внимательного взгляда серо-зеленых глаз и ждала . Пожалуй, с ее братцем можно было померяться силами. Даже если предположить, что у них не будет оружия, магия всегда на его стороне, а на стороне Мораны – физическая сила, и она при желании причинит ему серьезный ущерб. Но с этим существом она бы не рискнула встретиться в открытом бою.
Каратели старшего поколения владели магией не так хорошо, как их младшие братья и сестры. Зато обладали древней мощью своих предков-вампиров – и здесь Моране приходилось признать, что Веста превосходит ее в разы. Ей не пара веков от роду, и время пустой бравады и глупой самонадеянности прошло. Кроме того, служительница культа Равновесия не собиралась причинять вред… Она привела еду! Как только Морана почувствовала запах человека, все посторонние мысли улетучились из ее головы, и она поманила пальцем рыжеволосую девушку.

– Не бойся, милая. Я тебя не обижу. Надеюсь .

Морана и в другой ситуации нашла бы рыжеволосую красавицу достаточно приятной на вкус, а теперь ее кровь казалась райским нектаром. Бывшая пленница собственного дома опомнилась только тогда, когда почувствовала затихающее сердцебиение своей жертвы, и поняла: если не остановиться сейчас, то та умрет. Девушка вздохнула и положила голову Моране на плечо. Она блаженно улыбалась, и если бы кто-нибудь сейчас посмотрел ей в глаза, то наткнулся бы на совершенно прозрачный взгляд. Она смотрела в себя и слушала прекрасную музыку в голове. Скоро она утихнет, и девушка почувствует слабость – если, конечно, Морана не решит напоить ее своей кровью, но она этого не сделает. Так что придется ей справляться своими силами.
Веста терпеливо ждала, пока Морана закончит «трапезу». Она стояла в расслабленной – обманчиво расслабленной – позе, положив руку на висевший на поясе шакрам, и смотрела на горизонт, где появились первые отблески зари.

– Спасибо.

– Надеюсь, было вкусно.

Служительница культа Равновесия отвлеклась от созерцания розовевших облаков и перевела взгляд на Морану. Вот как смотрит вечность: ни неба, ни дна. Ни одного ориентира, и не поймешь, падаешь ты или поднимаешься. Холод и безразличие существа, которое уверено: ему на роду написано говорить последнее слово и вершить судьбы. Моране стало неуютно, и она отвела глаза. А Веста все не уходила. Можно было предположить, что она почувствовала ее голод и накормила – ведь сама тоже иногда питалась кровью, принадлежа к старшему поколению карателей. Проявила милосердие ? Зачем?

– Великая Тьма видит – я бы предпочла встретиться с тобой в другой ситуации, – заговорила Веста. – Сейчас ты слаба, а я не нападаю на тех, кто слабее меня. Мой брат просил передать тебе кое-что. И я отдаю тебе эту вещь только потому, что так хотел он.

Морана недоуменно разглядывала украшенные драгоценными камнями ножны – так, будто видела их впервые – а потом достала кинжал и через секунду вернула его на место. Братец Весты решил вернуться в роль благородного рыцаря. Очень мило с его стороны. Она сделает вид, что оценила. Вряд ли она найдет его теперь, да и плевать, а если судьба сведет их дороги еще раз… к тому времени уже сменится темная веха, да не одна, и все будет иначе.

– Спасибо. Великая.

– Он до сих пор не заговорен. Но учти: ты несешь ответственность за каждую темную жизнь, которую заберешь с помощью него. Пусть темное время будет милостиво к тебе, и в тот момент я окажусь на другом конце мира. В противном случае пеняй на себя. – Веста помолчала, а потом произнесла фразу, которая показалась Моране звонкой пощечиной: – Прощай, Безликая.


Часть двадцать первая
Душные густые сумерки встретили Дамиана, когда он открыл глаза. Сон был единственным «местом», где он чувствовал себя в безопасности – и вот кто-то буквально вытолкнул его в реальность. Обычно он просыпался медленно, долго лежал, не шевелясь, а сейчас резко вскочил, опустив босые ноги на холодные половицы… и понял, что не так: вторая половина кровати пустовала. Когда Дамиан спал, Морана ни на шаг не отходила от него, если не забывалась поверхностным беспокойным сном, то просто лежала и размышляла о своем. Теперь же ее не было. Более того: все вещи – книги, письменные принадлежности, одежда – которые она никогда не складывала аккуратно и разбрасывала по всему углам, исчезли. Куда она могла уехать, не предупредив?..
Обследовав дом, Дамиан пришел к выводу, что Морана действительно ушла. Он проспал весь день: за окном был поздний вечер, а вернулись они под утро. Причем Дамиан не помнил, как уснул – вот чего с ним еще ни разу не случалось. Может, Морана зачаровала его? Но зачем? Для того чтобы уйти? Она могла сказать ему об этом прямо, он бы понял. Дамиан в растерянности стоял посреди комнаты и думал о том, что он будет скучать по этой странной женщине, если она не вернется… вот тут-то он и услышал это . Музыка? Голос? Нет. Это вообще не было звуком. Это было внутренним прикосновением – кто-то осторожно тронул его душу тонкими теплыми пальцами. Именно это прикосновение разбудило его, понял Дамиан – иначе он бы проспал до рассвета. Знакомое прикосновение. Когда-то он уже ощущал что-то подобное… но когда?
Он оделся и вышел на улицу. В такой час жители города, конечно же, прятались по домам, поэтому он не встретил ни души. Дамиан шел к дому Греты – он не ответил бы на вопрос «почему», если бы у него об этом спросили, но ноги сами несли его туда. И на пороге – о чудо – его ждала дева Мария, лица которой он до сих пор не забыл, хотя в последний раз они виделись довольно давно.

– Здравствуй, Дамиан, – улыбнулась она ему. – Вот мы и встретились снова. Ты совсем не изменился – я запомнила тебя именно таким. Меня зовут Веста. Теперь я могу назвать тебе свое имя.

– Веста, – повторил Дамиан.

– Мне нужно было увидеться с тобой, поэтому я позвала тебя. Пойдем в дом.

Веста повела его в направлении дальних комнат, и они оказались в одной из спален. У кровати горела свеча, а под одеялом спал маленький Клаус, брат Изабель. Он улыбался чему-то во сне, пряди тонких светлых волос разметались по подушке. Что-то с ним было не так – вот о чем подумал Дамиан, увидев мальчика. А потом понял, что. Он больше не был человеком . Люди пахли совсем иначе.

– Мой брат был занят, и я не привезла новых свитков, – сказала Веста, усаживаясь на кровать. – Но я хотела встретиться с тобой. Вряд ли я появлюсь в этом месте еще раз. Хозяйка спит, мы можем поговорить.

– Что с ним случилось? – спросил Дамиан, кивнув на Клауса.

– Кое-что хорошее , – улыбнулась Веста, гладя мальчика по волосам. – Он оценит это в полной мере, когда подрастет.

– А куда подевалась Морана? Ведь ты, наверное, видела ее…

Она подняла на него глаза, и ее губы, и без того тонкие, превратились в едва заметную линию.

– Ушла , – ответила Веста отрывисто. – Хорошо, что Великая Тьма развела ваши пути.

Дамиан отвел взгляд.

– Мы были близки, – начал он. – Она пришла после твоего ухода, и… мне нужна была поддержка.

– Знаю. Но так не могло продолжаться вечно.

– Она могла помочь мне понять. Она хотела помочь мне.

Веста снова погладила Клауса по волосам.

– Ты еще не готов, – произнесла она, обращаясь к Дамиану, и в ее голосе зазвучала печаль. – Жаль, как жаль. Ты еще не готов…

– Так помоги мне!

– В этом я не смогу помочь. – Она кивнула ему и улыбнулась. – Не грусти. Ты должен научиться терпению. Все приходит в свой срок.

Клаус заворочался на подушке, открыл глаза, а потом сел и оглядел комнату. В его взгляде читалась только одна эмоция – ужас . Создавалось впечатление, что кто-то привел в комнату все его страхи, и они столпились вокруг него, невидимые чужому глазу. Мальчик набрал в легкие воздуха, приготовившись закричать, но Веста крепко обняла его за плечи и прижала к себе.

– Не бойся, мой хороший. Ничего не бойся. Скоро ты все поймешь. А теперь ты должен поесть.

С этими словами она подала Клаусу руку – Дамиан заметил на запястье продольный разрез, хотя и понятия не имел, когда Веста успела его сделать – и тот припал губами к коже. В какой-то момент мальчик чуть ли не начал урчать от удовольствия, как сытый котенок, но Веста осторожно убрала его голову. Клаус вздохнул и принялся тихо плакать.

– Не плачь, милый, не плачь. – Веста снова прижала его к груди. – Я буду рядом, больше никто не обидит тебя.

Через несколько минут мальчик снова уснул, прижавшись еще мокрой от слез щекой к плечу Весты. Она уложила его в кровать и заботливо укрыла одеялом.

– Это ты обратила его? – нарушил тишину Дамиан.

– Да.

– И он согласился?

Веста поднялась.

– Он не был против, – уточнила она. – Я не могла оставить его здесь. Он был в опасности.

– А почему ты не обратила меня? Почему ты не можешь обратить меня сейчас ?

Ответом Дамиану было знакомое молчание: именно так Веста реагировала на часть его вопросов.

– Я хочу , чтобы ты меня обратила, – уточнил он.

Веста снова промолчала. Она задула свечу, подошла к окну и распахнула ставни.

– Я прошу чего-то запретного?

– Ты просишь непостижимого.

– Для меня или для тебя?

– Для того существа, которым ты станешь, если я удовлетворю твою просьбу.

Дамиан развел руками.

– Ты обратила мальчика. Уверен, обращала до него и обратишь после. Что же непостижимого…

– Когда-нибудь ты найдешь ответы на все вопросы, Дамиан. И тогда не будет непостижимого. Ищи .

– Я не знаю, что мне искать!

– Знаешь . – Он хотел отвернуться, но Веста прикоснулась к его щеке. – За все время, что мы не виделись, ты прошел долгий путь. Ты мог оступиться и уйти во тьму, но не сделал этого. Теперь ты должен идти по дороге света. Ищи свою дорогу , Дамиан. Ты должен быть сильным и стоять на ней крепко, обеими ногами. И тогда ты будешь готов. Я почувствую. Но важнее, чтобы ты сам это почувствовал. Когда этот момент настанет, позови меня . И обещаю тебе: где бы я ни была, я приду.


Часть двадцать вторая
Морана в последний раз провела пучком травы по лезвию кинжала и спрятала его в ножны. Она знала, что оружие не нуждается ни в заточке, ни в чистке, но ей нравилось иногда доставать его просто так, даже только для того, чтобы полюбоваться. Когда она прикасалась к прохладному серебру, нагревавшемуся у нее под пальцами, то чувствовала заключенную в этом небольшом предмете силу. Власть! Когда-нибудь и у нее будет власть. Пока что она властна только над смертными и частью темных существ, но скоро все изменится. Так сказал ей тот, от кого она получила кинжал. Тогда Морана была еще молода, но теперь и сама ощущала, как все меняется. Сгущается воздух, обостряются инстинкты. Или же она просто взрослеет ?
Виргиния сидела на берегу лесного озерца. Она уже искупалась, снова завернулась в грубое холщовое рубище, составлявшее теперь ее одежду (от дорогих платьев пришлось отказаться – в них не так-то удобно было путешествовать по лесу), и теперь расчесывала мокрые волосы пятерней. Уже несколько дней ей приходилось спать в наспех вырытых норах, потому что она не могла иначе укрыться от солнца. Для Мораны лучи уже давно не были смертоносными: в светлое время суток она сидела в тени деревьев и размышляла .
По темным меркам она была молода: шесть веков – ничто в контексте вечной жизни. Она часто переезжала с места на место, хотя лишь пару раз на своей памяти отправлялась в по-настоящему длинные путешествия. И каждый раз к тому, чтобы сорваться и куда-то уехать, ее принуждали обстоятельства. Теперь же все было иначе. Она сама приняла решение уехать – пожалуй, первое серьезное решение за всю свою жизнь. И поехала не одна: забрала с собой эту девочку. И это тоже был ее выбор. Ведь Морана вполне могла оставить ее умирать без пищи: обращенное существо, которому чуть больше ста лет отроду, должно уметь выживать. Или хотя бы самостоятельно охотиться. Она не умела выживать и искать еду, но в этом не было ее вины. И – это Морана знала точно – не должна была нести ответственность за слабость своего создателя .
Виргиния пришла к ней в предрассветных сумерках, полумертвая от голода и ужаса. Она даже не нашла в себе сил постучать в дверь – просто свернулась калачиком на крыльце, как маленький, только что отнятый от матери котенок. Когда Морана почувствовала чужой запах и вышла посмотреть, какие гости к ней пожаловали, и увидела девушку, то у нее сжалось сердце. Давно забытое чувство. Она была уверена: шесть сотен лет выживания вытравили из нее все человеческое, будь то боль, страх, сочувствие или любовь. Оказалось, что она ошибалась. Или, может, в ней говорил тот самый инстинкт создателя, который рано или поздно подает голос, даже если ты – самое жестокое и бессердечное существо в двух мирах?
Морана могла закрыть дверь и оставить Виргинию на пороге. Великая Тьма видит – у нее было достаточно причин для ненависти и место. Она бы не успела умереть от голода – горизонт уже светлел, и дитя князя сгорело бы на солнце. Хотя вряд ли это произошло бы быстро: только очень древние вампиры превращаются в серебристую пыль за долю секунды. Молодые же действительно сгорают – умирают долго и мучительно, ей не раз приходилось наблюдать такую смерть. Она могла зачаровать Дамиана и напоить ее его кровью. Но она не сделала ничего из вышеперечисленного. Голос внутри подсказал ей, как следует поступить. И теперь она понимала – голос не ошибся. Этот голос не мог ошибаться, даже если говорил невероятные вещи.
Как только Виргиния поела и немного окрепла, они отправились в путь. Первые несколько ночей они почти не продвигались – она была слишком слаба для того, чтобы преодолевать большие расстояния. Девушка шла медленно, часто садилась на землю и принималась горько плакать. Как только на небе появлялись первые признаки рассвета, бедняжка останавливалась и принималась торопливо рыть себе убежище под корнями одного из деревьев – вред ей могли причинить только прямые солнечные лучи, но ее пугал даже намек на свет. Людей здесь, конечно, не наблюдалось, и поэтому Виргинии приходилось довольствоваться кровью животных – Морана ловила их без особого труда. Она не торопилась заговаривать с существом, которому спасла жизнь, не просила ее успокоиться. Она ждала . Так как знала, что рано или поздно Виргиния сломается. Когда-то Великая Тьма испытывала ее на прочность, но она не сломалась. А этой девочке необходимо было сломаться. Какая ирония – именно так порой выглядит дорога к силе.
Кровь животных не насыщала Виргинию: ее волосы стали тусклыми, глаза начали слезиться, щеки впали. Наконец, она уступила. Да и кто бы не уступил? Ни одно темное существо не откажется от крови Незнакомца, попробовав ее хотя бы раз. Девушка не наедалась и уж тем более не переедала – необычно для молодых вампиров, которые бросаются на каждую порцию крови так, будто она последняя – но Морана, по вине обстоятельств лишенная привычной еды, чувствовала, что у нее кружится голова. Она знала, что сможет выдержать еще долго, до порога между жизнью и смертью далеко, но хотела оказаться среди людей. Не столько потому, что там она сможет утолить голод, сколько потому, что Виргинии требовалось нормальное жилище или, как минимум, нормальная постель. Что до пищи … она – не низший вампир, смысл жизни которого заключается в наличии клыков и умении ими пользоваться. Века научили ее жертвовать малым ради более высоких целей.
Виргиния в последний раз тряхнула влажными волосами, поднялась, подошла к Моране и присела рядом с ней.

– Ты голодна? – спросила у нее Морана с улыбкой.

– Нет, – ответила Виргиния.

Румянец уже вернулся на ее щеки, ногти – она так часто ломала их о корни деревьев, роя себе нору, что они не успевали отрастать – восстановились, а глаза снова блестели. Морана уже отмечала, что их взгляд изменился. Раньше затравленный, как у испуганного олененка, он стал холодным и жестоким. Наконец-то. Она начинает понимать. Хотя начинает – ключевое слово… но изменения на взгляде не заканчивались. В конце концов, вампир, как и любое обращенное существо, может придать своему взгляду какое угодно выражение, если захочет, даже самое человеческое. Она определенно пахла иначе. Как? Морана не могла сказать, потому что этот запах не был ей знаком. Но одно она знала точно: перепуганная молодая вампирша осталась в прошлом.
Что будет, если она продолжит поить ее своей кровью? Что будет, если она попробует обратить ее еще раз? Можно ли обратить вампира еще раз? А если да, то посмотрит ей в глаза и скажет «мой создатель» после того, как очнется от глубокого сна, которым забывается молодое темное существо сразу после обращения? Если бы тот каратель сейчас был рядом или хотя бы на расстоянии дня быстрой ходьбы (перемещаться необычным способом в своем теперешнем состоянии Морана бы не рискнула – следовало беречь силы), то она бы задала ему эти вопросы. Конечно, надеяться на исчерпывающие ответы было бы глупо, но он мог дать ей путеводную нить.
Это существо отличалось от ему подобных – Морана знала это (карателей на своем веку она уже повидала – слава Великой Тьме, судьба не сводила их чересчур близко). Отличалось хотя бы тем, что было готово к разговору на уровне глаз и не мнило себя высшей справедливостью и честнейшим в двух мирах судом. То, что она отказалась вести с ним такой разговор – это уже детали. Он был другим. Совсем другим. Он предпочтет погибнуть в бою с более древним и сильным существом, но никогда не ударит в спину. И если даст слово – то обязательно сдержит его, что бы ни произошло. Обвиняя его в противоположном, Морана была неправа, и она это признавала. Правда, запоздало, но что поделаешь – в жизни иногда случается и такое.
Два особенных существа – он и его светловолосая сестра. О чем она думала, когда появлялась на пороге дома Дамиана? Какие чувства приводили ее к нему? К человеку, пусть и не совсем обычному – ее, бессмертное, могущественное существо, прожившее на этом свете больше двух тысяч лет? И она не просто приходила и сидела рядом: она обучала его так, будто он был маленьким ребенком, обучала терпеливо, а он, в свою очередь, старался, как мог. Она не просто сняла охранное заклинание с дома Мораны, но привела ей – Незнакомке, своему злейшему врагу! – человека, хотя могла повернуться и уйти. Разве так должны вести себя каратели, которым с малых лет вдалбливают в голову чушь об их величии? Кто после этого назовет ее обычным существом ?
По всем темным законам – тем самым, которым противоречило существование Мораны – она должна была ненавидеть этих двоих. Пожалуй, сильнее она должна была ненавидеть только своего создателя, который обратил ее, а потом бросил на произвол судьбы. И своего создателя она действительно ненавидела. А к этим двум карателям… нет, ненависти она не испытывала. Она жалела их – если это, конечно, можно было назвать жалостью. Пропасть разделяла служителей культа Равновесия и подобных ей существ, хотя, по сути, они были близкими родственниками, братьями и сестрами. Но в действительности никакой пропасти не было. Зато былатонкая грань, шириной с волосок . И двое карателей являлись живым подтверждением этого факта.

– Сегодня днем я ходила на разведку, – нарушила тишину Морана. – Совсем скоро мы выйдем из леса, внизу холма есть деревня. Мы должны быть там завтра вечером.

Виргиния широко распахнула глаза. В них появился животный ужас.

– Это невозможно! Мне придется выйти на солнце ! – Она намертво вцепилась в руку своей спасительницы тоненькими пальчиками. – Нет, нет, пожалуйста! Я хочу жить! Неужели ты привела меня сюда только для того, чтобы посмотреть, как я сгораю на солнце?!

– Я отдам тебе свой плащ. Но скоро ты сможешь разгуливать под солнцем хоть без одежды. И так долго, как захочешь.

Виргиния положила руки на колени. Она размышляла.

– Но я вампир, – заговорила она неуверенно. – Вампиры не могут ходить под солнцем…

– Я хожу.

– Но ведь я – это не ты?

– Пока что.

Морана подняла с травы кинжал и в очередной раз достала его из ножен. Глаз смертного мог отличить храмовое серебро от обычного только ночью: лунный свет, отражающийся от металла, был особого голубого оттенка. «Потустороннего», вот как бы они сказали, эти забавные люди. Такого, который не вписывается в блеклую картинку их крохотного мирка, ограниченного страхом смерти.

– Ты научишь меня жить днем? – спросила Виргиния.

– Это – малая часть того, что тебе предстоит узнать.

– Ты научишь меня… охотиться ?

– Научу. Но тебе не нужно будет больше пить кровь и ловить людей.

Виргиния смотрела на то, как Морана изучает кинжал, поворачивая его то одной, то другой стороной, а потом опустила голову и тяжело вздохнула.

– Я скучаю… – сказала она тихо, почти шепотом, и вскрикнула от неожиданности, когда Морана взяла ее за подбородок.

– Кем бы ни было для тебя это существо – создателем, отцом, целым миром или самой Великой Тьмой в теле вампира, но он просто мужчина . Один из тысяч мужчин, смертных и бессмертных, которые живут на этом свете. И он мало чем отличается от остальных. Разве что тем, что сначала клялся в вечной любви, а потом предал ради человека . Точно так же, как сделал когда-то…

Морана не договорила, шестым чувством понимая, что это предложение заканчивать не следует. Стоило ли заговаривать с Виргинией о том, что было между ней и Гривальдом чуть больше сотни лет назад? Вероятно, когда-нибудь… Но не сейчас. Да имело ли это какое-то значение? И, если да, то для кого? Для князя? Смешно! Она не была уверена в том, что он помнит ее имя, хотя когда-то была для него всем. Он клялся ей в вечной любви и говорил, что хочет провести с ней жизнь, а она, как малолетняя смертная дурочка, верила. Она видела в нем бога ! Каждое его слово звучало как прекрасная музыка, сердце замирало в груди, когда он просто смотрел на нее или случайно прикасался к ней, а о том, что она чувствовала, получая нечто большее , говорить не приходилось.
Как долго и упорно Морана пыталась растопить сердце его отца… Тогда она не понимала, что оно вовсе не изо льда, а из камня. Изгнанница, бунтарка – вот кем она оставалась для самого викинга Вильгарда – так его называли вампирские прихвостни. И уж точно не самая подходящая партия для любимого и единственного сыночка. А потом появилась она . Морана не могла даже предположить, что банальная история – вампир, полюбивший смертную женщину и обративший ее – может причинить такую боль. Как громко она смеялась каждый раз, когда слышала о таких случаях! И Великая Тьма решила преподать ей урок.
О, как она ненавидела! Гривальда – за предательство, ее – за то, что она посмела занять чужое место в его сердце. Она была готова разорвать ее на части собственными руками. Ее – и его. Их обоих! Не вытащить на солнце, не заковать в серебро, а именно убить . Порой ей казалось, что она превращается в стеклянный шар, наполненный ненавистью, и он может разбиться от одного неверного прикосновения. Она не стала устраивать сцен ревности, плакать перед ним и умолять его пощадить ее. О нет. У нее естьчесть ! И она слишком уважала себя для того, чтобы опускаться до такого. Кроме того, она была достаточно умна и могла изобрести самый оригинальный в двух мирах план мести.
Великая Тьма видит – она придумала. И не один. Морана последовала за Гривальдом, поселилась у Дамиана (она была уверена, что он не возразит – так и произошло). Тысячу раз она обходила замок князя кругом, сжимая в руках кинжал из храмового серебра, плакала от ярости, посылая на головы влюбленных все проклятия, которые только приходили ей на ум, и клялась, что непременно отомстит. А потом решила, что овчинка не стоит выделки.
Время не лечит. Это дурацкая выдумка смертных, которые знают, что умрут, а поэтому каждый день обманывают себя. Как время может лечить, если ты век за веком наблюдаешь за существом, которое когда-то любил, и которое предало тебя? Зато можно смотреть на то, как это существо страдает . О, на это можно смотреть бесконечно! Она бы прожила целых три вечных жизни, если бы ей представилась такая возможность.
Кто сказал, что ни в одном из двух миров нет справедливости? Она существует. Просто нужно научиться ждать . Теперь он знает, каково это – быть изгнанником. Что до всего остального… даже после обращения Гривальд осталсячеловеком . Пройдет не одна сотня лет, прежде чем он хотя бы на маленький шажок приблизится к истинному величию бессмертного. И тогда начнет снимать с себя человеческую шелуху . Он проведет в одиночестве вечность? Какая печаль! Но он сам себя наказал . Зачем подливать масла в огонь? В его жизни будет достаточно боли.

– Ты должна научиться полагаться только на себя. Никто не приведет тебе еду, никто не будет защищать тебя. Это плата за свободу , девочка. Мы несем ответственность за свою жизнь. И поверь – тебе не нужен мужчина для того, чтобы взобраться на Олимп.

– Но я не хочу на Олимп, – неуверенно возразила Виргиния.

– Пока что не хочешь. Но скоро ты поймешь, для чего тебе нужна твоя жизнь. И тогда все будет иначе.


Интерлюдия пятая
Веста
Когда луна свернет холодный белый саван,
И утро, приходя, погасит паутину фонарей,
Я вновь уйду в свою таинственную гавань,
В обитель снов и плотно запертых дверей.
Ты помнишь, как мы встретились впервые?
Твой дом был пуст, в окно стучала тьма.
И за тобой – лишь образы белесые, седые.
И пред тобой – холодная безликая зима.
Мой путник, утомленный долгим бегом.
Мой дорогой солдат в неискреннем бою.
Пусть все печали отзовутся только эхом.
И тих мой голос – эту песню я тебе пою.
Будь счастлив с тем, что получаешь честно.
Будь смел, не бойся правды, за собой веди.
Будь осторожен с тем, кто ищет слово лести.
Ни в снег, ни в град ты не сворачивай с пути.
Не в силе твоя правда – только в сердце.
Настанет день – и в неизведанной тоске
Ты вспомнишь о ключе к заветной дверце.
Он спит и ждет – давно лежит в твоей руке.
Мой путник, что ты встретишь в этом мире?
Любовь, веселье, счастье, лето и покой?
Или пойдешь туда, куда и мертвые-живые
Идут, не спят и ждут последний бой?
Тебе, мой путник, предстоит нелегкий выбор.
Пока что друг тебе лицом все тот же враг.
Но жизнь – минута, легкий незаметный выдох.
А правду с ложью разделяет только шаг.
Когда ты спишь, я прихожу в тиши и забираю
Дурные сны. Я прикоснусь легко к твоей щеке
И прошепчу: «Ты не один, пусть и не я решаю.
Ты не один, пока не заалеет небо вдалеке.
Ты не один печальным сонным утром.
Ты не один и жарким шумным днем.
Пусть не могу назвать тебя своим я другом,
Пусть ты уверен – навсегда осталась сном – 
Живи, мой путник. Я хочу тебя увидеть
С улыбкой на губах, мечтающим в тиши.
Люби – и научи других любить, не ненавидеть.
Иди, мой путник. Слушай сердце и ищи».
Эпилог
Темный эльф, личный слуга викинга Вильгарда, появился на пороге его кабинета бесшумно, но хозяин почувствовал присутствие постороннего и поднял глаза от письма.

– Что случилось? – спросил он у эльфа.

– К тебе пришли.

– Спущусь через полчаса.

– Думаю, тебе лучше пойти прямо сейчас… это важные гости.

Сказав это, эльф поймал взгляд Вильгарда и вжал голову в плечи.

– Лучше бы самой Великой Тьме явиться ко мне, Сибранд. Для твоего же блага.

Эльф подал своему господину подбитый мехом плащ, напоминавший королевскую мантию, помог ему одеться и последовал за ним вниз, на первый этаж дома, а потом и во двор: именно там ждали гости. Точнее, гость : хотя пришедших было несколько, определить ключевую фигуру не составляло труда. Первыми Вильгард увидел двух темных эльфов, привычных для вампиров спутников, и уже хотел отругать своего слугу за то, что он ему помешал, но так ничего и не сказал. Его взгляд упал на молодого мужчину, сидевшего верхом на белоснежной лошади.
Когда викинг Вильгард чувствовал, что слова застревают у него в горле? Не так уж давно, хотя порой ему казалось, что это произошло целую вечность назад. Тогда этот молодой мужчина стоял перед ним здесь же, во дворе. И именно ему он адресовал самую страшную фразу, которую только может сказать создатель существу, которому он подарил темную жизнь: «Я проклинаю тебя – отныне и до тех пор, пока Великая Тьма не заберет твою душу». А потом его единственное дитя сорвало с шеи медальон и бросило к его ногам. И уехало, даже не оглянувшись.
Вампиры тоже старели, пусть и медленно, но Гривальд сильно изменился с тех пор, как они виделись в последний раз. За сто с лишним лет – не больше месяца для таких существ, как они – он осунулся и похудел, а в волосах появилась седая прядь. На мгновение Вильгарду показалось, что он ошибается, и перед ним стоит кто-то другой. Но он не ошибался. Гривальд до сих пор носил кольцо с анаграммой своего имени – этот подарок он получил вскоре после обращения. А даже если бы это кольцо принадлежало кому-то другому, из миллиона других взглядов Вильгард узнал бы взгляд своего сына. Единственное на его памяти существо, которое смело смотреть ему прямо в глаза. Он смотрел так даже тогда , хотя другой на его месте упал бы на колени, принялся плакать и молить о пощаде. Наглец ! Впрочем… с таким же успехом викинг Вильгард мог обвинять самого себя .

– Да это ведь князь ! – ахнул кто-то из эльфов.

Гривальд спешился и подошел к отцу. Тот, в свою очередь, тоже сделал несколько шагов вперед. Луна, выглянувшая из-за туч, посеребрила и без того светлые волосы главы клана, а потом холодный свет отразился в двух монетках-медальонах, висевших на его шее. Один – его собственный. Второй – с именем, которое он когда-то придумал для своего создания, переставив буквы своего имени. По древнему обычаю, медальоны изгнанников хоронили или уничтожали. Но этот Вильгард носил, не снимая.

– Здравствуй, – обрел он дар речи.

Эльфы – в том числе, и слуги Гривальда – замерли, казалось, даже перестали дышать. Чего они ожидали? Спора? Криков? Но ответ последовал короткий и очень спокойный:

– Здравствуй, отец.

Август-сентябрь 2013
Тверия, Израиль

Оглавление

  • Часть первая
  • Часть шестая