КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Остров Южный Камуи (fb2)


Настройки текста:



Кётаро Нисимура Остров Южный Камуи

Предисловие к изданию в серии издательства «Коданся»

В 1965 г. я как раз получил литературную премию имени Эдогавы Рампо, и вот мне прислали из издательства мою книгу. Радуясь, что держу в руках печатный вариант, я сразу же её перечёл, и тогда поначалу впечатление у меня сложилось самое отвратительное. Когда я писал на бумаге от руки, это было непонятно, а теперь, когда текст был набран типографским шрифтом, все изъяны вылезли наружу. И слог был корявый, и сюжет какой-то на редкость расплывчатый. Проникнувшись отвращением к самому себе, я решил, что надо ещё заняться изучением писательского мастерства.

И вот я вступил в «Новое Общество Сокола», которое возглавлял ныне покойный уважаемый Син Хасэгава. В нынешний сборник я включил «Остров Южный Камуи» и другие новеллы, которые публиковались тогда на страницах журнала «Массовая литература», печатного органа этого литературного общества.

Новеллы были написаны больше для отработки мастерства, так что, возможно, им не хватает увлекательности. Но и сейчас они мне дороги, поскольку я знаю, что в эти произведения было вложено немало серьёзного труда.

Август 1992 г.

Нисимура Кётаро



Остров Южный Камуи

С древности существуют на сём острове верования, кои имеют сходство с колдовством: верят люди в изречённое неким избранником, радостно приемлют слова его и всякий раз просят ли о рождении дитяти, хотят ли получить больший урожай в земледелии или улов в рыбной ловле, страдают ли от недуга — непременно, свершив приношения, приходят к тому оракулу и поступают во всём согласно снизошедшему на него откровению, отчего и царит на сём острове мир.

«Подробное обозрение нравов и обычаев острова Южный Камуи»

1

Солнце светило ярко, но дул сильный юго-западный ветер, гоня по морю белые барашки волн, и сухогруз «К-мару» водоизмещением около двухсот тонн никак не мог пристать к берегу острова. Пришлось бросить якорь и ожидать на рейде, пока с острова подойдёт за нами рыбацкая лодка.

Желающих сойти на берег было только двое — я да ещё один коммивояжёр средних лет.

Голый по пояс загорелый мускулистый парень умело управлял рыбачьей посудиной, но каждый раз, когда она взбиралась на волну, раздавался подозрительный противный скрип. Остров был у нас перед глазами, но берег всё не приближался. Цепляясь за пропахший рыбой борт лодки, я с трудом пересиливал рвотные позывы, когда коммивояжёр, вёзший с собой большой багаж, с совершенно спокойным выражением на лице как ни в чём не бывало затеял со мной разговор.

— Я на этот Южный Камуи уже третий раз приезжаю. Дыра, конечно, ещё та, ничего на нём нет, но зато воздух хорош, море красивое, ну и дамочки очень даже свободного нрава. Обслуживают по первому классу. Ага! Сейчас вот в больших городах только и толкуют о «свободном сексе», а здесь, на острове, похоже, испокон веков был этот свободный секс. Ага! Для приезжих так вообще этот сервис — полный улёт. Прямо как сказочный Остров Женщин. Ага!

От назойливого «ага» у меня уже звенело в ушах. До чего же навязчивая манера вести беседу! Я упорно молчал, но коммивояжёр, не смущаясь этим обстоятельством, продолжал свои речи.

— А вы что ж, значит, на отдых прибыли? Свободное времечко провести? И то, нынче разные отдалённые островки в моде! — заметил он, наклоняя голову, и приблизил ко мне пухлую багровую физиономию, словно пытаясь заглянуть в лицо, при этом обдав меня сивушным перегаром.

Я вспомнил, что мой спутник ещё на борту корабля то и дело прикладывался к четырёхгранной бутыли виски.

— Нет, на работу, — коротко бросил я, держась за грудь. Тошнота не проходила, но похоже было, что до того, как высадимся на берег, меня так и не вырвет.

— Ага, работа? Хе-хе, — с понимающим видом заинтересованно кивнул коммивояжёр, изобразив дурашливую ухмылку.

Словно обороняясь, я добавил в ответ на взгляд моего собеседника:

— Врач я.

Неприятно было даже подумать, что коммивояжёр может принять меня за «своего», такого же, как он.

— На острове врачей нет — вот я и решил сюда отправиться.

— Доктор, значит? Надо же! А я-то и не предполагал! — с преувеличенной озабоченностью покачал головой коммивояжёр. Этот жест злополучного коммивояжёра меня вконец разозлил, и я почувствовал, что начинаю ненавидеть своего спутника. Небось в багаже у него всякая грошовая дребедень. Насупившись, я всем своим видом старался продемонстрировать ему своё отношение, но коммивояжёр как ни в чём не бывало продолжал беседу всё в той же фамильярной манере.

— Вот уж удивительно, что такого молодого доктора вдруг потянуло на такой дальний островок, ага! — неумело похвалил он меня.

Я в ответ мог только криво усмехнуться. Несколько дней назад я уже слышал более изысканные похвалы в свой адрес в связи с отъездом на остров Южный Камуи. Было это на проводах, которые устроили для меня сослуживцы. Старый профессор, мой любимый учитель, с растроганным выражением прочувствованно сказал:

— Как это прекрасно, когда такие молодые люди, как ты, проникаются духом жертвенности и отправляются работать на далёкие острова!

Я почтительно его выслушал, но, честно говоря, мой отъезд на Южный Камуи не был продиктован сознанием важности сей благородной миссии, как пытался представить профессор.

Просто из-за некоей женщины всё в моей жизни разладилось и я хотел только одного — уехать из Токио куда-нибудь подальше. К тому же эта женщина была под контролем сутенёра из якудза, который мне угрожал, и дело уже принимало скверный оборот. Так что мне было всё равно куда — лишь бы уехать. Конечно, лучше всего было бы махнуть куда-нибудь за границу — во Францию или в Германию, но на это у меня не было денег, да к тому же я был совсем не уверен, что смогу там устроиться и зарабатывать на жизнь. Тут как раз до меня дошли слухи, что на острове Южный Камуи проблемы из-за отсутствия врача, а ставку там предлагают приличную, — и я откликнулся на предложение. Я ещё и потому так легко с ходу согласился, что понял по названию: это один из островков архипелага Камуи, который тянется по дуге от южной оконечности Кюсю к Окинаве. Совсем неплохо будет пожить спокойно, расслабиться и понежиться, любуясь морем с коралловыми рифами. Подписав договор, я снова взялся за карту и немало удивился. Сколько я ни прочёсывал архипелаг Камуи с севера на юг, названия Южный Камуи нигде видно не было. Оказывается, его там и нельзя было найти. То есть остров, конечно, принадлежал к архипелагу Камуи, но находился на отшибе, далеко от всех прочих островов. Он виднелся малюсенькой точкой в море на расстоянии двухсот пятидесяти километров к юго-востоку от архипелага. Самолёты туда, разумеется, не летали, и нужно было плыть пароходом десять часов от центрального острова Камуи. «Поскольку связь с этим отдалённым островом затруднена, тамошние нравы и обычаи остаются неизменными с давних времён; жизнь островитян тяжела и безрадостна» — кратко было сказано в справочнике. Если бы я был этнографом, то, наверное, обрадовался бы, но тогда у меня было ощущение, будто меня, по воле судьбы, занесло на остров, отрезанный от цивилизации. Договор был подписан, и расторгать его просто так было неловко. Я решил, что отработаю положенные по контракту два года, а потом придумаю какой-нибудь предлог, чтобы вернуться в Токио. Но, честно говоря, сейчас, болтаясь по волнам в этой провонявшей рыбным духом посудине и слушая поневоле развязную болтовню моего краснорожего спутника, я пожалел о своём решении отправиться на Южный Камуи.

2

Наконец лодка подплыла к берегу.

Порт представлял собой просто небольшую бухточку. Дно бухточки было устлано коралловыми холмиками, но сейчас водная гладь вскипала белой пеной от волн, накатывающих из открытого моря. Брызги летели на лицо и на руки, но вода была тёплой. Был конец апреля, и в Токио ещё стояла холодная погода, а здесь лето уже вступило в свои права.

Человек двадцать островитян вышли меня встречать на длинный бетонный пирс. Среди них виднелась фигура полицейского в форме. Мужчин среди встречающих было всего четверо, включая того молодого полицейского, — остальные женщины.

Все женщины как на подбор были в запахнутых белых сорочках-дзюбан и рабочих шароварах из дешёвой хлопчатобумажной синей ткани в белый горошек. От жгучего солнца их защищали соломенные шляпы и косынки на головах.

— Ничего себе встреча! — хохотнул коммивояжёр, взглянув на меня. Я ничего не ответил. Тошнота всё не проходила. Женщины на пирсе были загорелые дочерна; возраст их определить было невозможно, и ни о каком женском очаровании не было и речи.

Парень, руливший лодкой, направился прямо к пирсу, что-то зычно крикнув встречающим. Его слов на местном диалекте я не понял, но, видя, что женщины на пирсе покатились со смеху, заключил, что парень как-то их поддел. Когда парень бросил на пирс верёвку, за неё сразу же ухватилось несколько баб, которые живо подтянули лодку к причалу. Натянутая верёвка давала прочную опору, но всё равно перепрыгнуть из качающейся лодки на высокий пирс было очень непросто. Коммивояжёр, закинув за спину мешок со своими пожитками, ловко перепрыгнул, а я не рассчитал и плюхнулся со всего размаха ничком на пирс. При этом женщины разразились добродушным, но в то же время язвительным смехом.

Полицейский поспешно подал мне руку и помог встать. Тем временем женщины дружно принялись тянуть лодку, чтобы вытащить её на песок. Похоже было, что это занятие им нравится. Натягивая верёвку, они пели песню. Мне приходилось слышать, как перекликаются рыбаки в Тибе, вытягивая на берег сети. По сравнению с их отрывистыми выкриками здешняя песня звучала куда приятней и мелодичней. Правда, смысла я разобрать не мог. Только заметил, что каждый раз, когда женщины в своей песне выговаривали «магухай!», парень громко ухмылялся. Не иначе как на местном диалекте слово «магухай» обозначало что-то из области секса. Вспомнились слова коммивояжёра насчёт того, какого здешние дамочки свободного нрава. Самого коммивояжёра уже и след простыл.

Начались долгие приветствия в мой адрес. Вначале местный деревенский староста, старичок очень маленького роста, низко поклонился и сказал в самой учтивой манере:

— Добро пожаловать из края Ямато[1] на наш далёкий остров. Тут у нас, правда, и нету ничего, ну да уж не обессудьте, располагайтесь, пожалуйста…

Мне вдруг показалось, что я слышу обращение какого-нибудь придворного вельможи из стародавних времён. Я даже не понял сначала, что это за Ямато он упоминает, и только когда старик повторил название несколько раз, сообразил, что он имеет в виду просто главные острова Японского архипелага. Должно быть, здесь старики до сих пор так именуют основные большие острова. В Токио время летело с сумасшедшей скоростью, а здесь будто замерло и вообще перестало течь.

Толстяк, который оказался директором начальной школы, также почтительно меня приветствовал. Третий мужчина был начальником почтового отделения Южного Камуи. «Добро пожаловать. Спасибо, что пожаловали к нам, в такое-то место!» — сказал он, словно извиняясь за свой островок. Как видно, эти трое вместе с полицейским и были единственными представителями местной власти. То, что все представители власти устроили мне столь тёплый приём, заслуживало всяческой благодарности, но мне от этих затянувшихся приветствий на пирсе стало немного не по себе. Этакая торжественная церемония… Встречающие, казалось, соревнуются друг с другом в учтивости и продолжительности приветствий. Хотя был только конец апреля, стояла невыносимая жара. В здешних краях не было весны, а эта пора, как мне объяснили, называлась «раннее лето». Звучало неплохо, но жара была страшная — у меня пот так и струился по телу из подмышек.

Минут через тридцать приветствия наконец закончились, и меня повели в деревню. Женщины, вытянув лодку на берег, брели за нами следом, о чём-то переговариваясь в несколько визгливой манере. Говорили они на диалекте, которого я не понимал, но можно было догадаться, что судачат обо мне. Их беседа часто перемежалась взрывами хохота. Постепенно это стало меня раздражать. Неужели теперь все бабы на этом маленьком островке днём и ночью только и будут делать, что обсуждать меня на своих собраниях у колодца?!

Добравшись до деревни, я ещё раз поразился её убогости. Мне было известно, что на острове живёт всего триста сорок шесть человек, но всё-таки я не мог представить себе, что всё выглядит вот так. Даже по сравнению с островом Центральный Камуи здесь жизнь, казалось, была намного беднее. Дома были все с соломенными кровлями, как в старину. Пересохшая добела земляная дорога при каждом шаге отзывалась стуком. Машин вообще не было видно, а вместо них там и сям ползли телеги, запряжённые волами. Дети ходили босиком. При этой вопиющей нищете бездонное небо сияло голубизной, а саговые пальмы, папайи и пандан давали густую зелень. Мне представилось, что люди здесь как-то съёжились и сжались перед лицом изобильной природы.

Меня провели в медпункт на краю деревни. Вывеска «Медпункт острова Южный Камуи» была совсем новая, но само здание было старой деревянной развалюхой. Правда, крыша была из оцинкованного железа — единственная среди всех домов деревни, крытых соломой, — что придавало всему строению некую значительность и современный дух. Пройдя в помещение, я обнаружил дефицит медицинских инструментов. Набор был беднее, чем в любой захудалой частной клинике у врача-одиночки. Староста, оправдываясь, всё твердил о том, какой у них в деревне скудный бюджет. Делать было нечего — оставалось только сказать, что этого пока достаточно, после чего староста наконец успокоился и его морщинистое лицо осветилось улыбкой.

Женщины по-прежнему толпились за окном, глазея на меня. Иногда заглядывали и маленькие детские мордашки. «Просто как зверь в клетке», — криво усмехнулся я, как вдруг на улице пронзительно взвыла сирена. Лица, маячившие за окном, тут же исчезли.

— Это что ещё такое? — удивлённо вопросил я.

— Сегодня, изволите знать, такой день, что в году только раз бывает, — «Снятие запретов».

— Как-как? Снятие запретов? — переспросил я.

На сей раз мне ответил участковый, который объяснял всё довольно живо и бодро, как и пристало молодому человеку.

— На этом острове у нас есть гнездовья такой птицы — большой буревестник называется. Птица вообще-то под охраной, и отлов её разрешается только один день в году — как раз сегодня. Очень интересно бывает. Не хотите с нами пойти? А после этого мы планируем ужин в честь вашего прибытия.

Староста и директор школы тоже советовали пойти посмотреть на это зрелище, куда собирается всё население деревни от мала до велика. На острове, где никаких настоящих развлечений не было, «Снятие запретов» считалось самым крупным мероприятием развлекательного характера, по случаю которого даже закрывали школу и деревенскую управу. Я был так утомлён жарой и долгими приветствиями на пирсе, что идти мне никуда не хотелось, но они так настойчиво советовали, что пришлось поневоле согласиться.

На острове был холм высотой около двухсот метров под названием Взгорье Камуи. Птицы устроили гнездовья по южному склону холма, где они рыли свои гнёзда глубиной до метра. Из-за этого случались оползни, пересыхали корни деревьев — и один раз в год разрешено было устраивать отлов буревестников. Птица не может сразу взлететь — ей нужно обязательно разбежаться, неуклюже ковыляя, и с силой оттолкнуться. Таким образом, её можно поймать и голыми руками. Всё это объяснил мне по дороге участковый, подкрепляя свои слова жестами, пока мы поднимались в гору. Не только участковый, но и другие жители острова в разговоре со мной использовали довольно правильный нормальный японский язык, но между собой разговаривали на местном диалекте, которого я совершенно не понимал. Разница в словоупотреблении была столь очевидна, что мной овладело не то чтобы любопытство, а, скорее, чувство некоторой растерянности. То ли они, проявляя особое внимание к приезжему, старались говорить на нормальном языке, то ли из опасения перед приезжим предпочитали всё-таки свой диалект. Судить было трудно.

По обе стороны крутой горной дороги густо росли пальмы-ливистоны и пальмы-фениксы. Любопытно, что королевские бананы здесь росли как дикие деревья. Это гордое имя было присвоено королевским бананам в насмешку, так как плоды их были маленькие, не больше мизинца. Да и на вкус они тоже были никудышные.

Когда до вершины оставалось уже совсем недалеко, я обернулся и увидел перед собой с высоты почти весь остров — такой он был крошечный. Деревенские дома теснились плотной кучкой в середине острова. Оттого ли, что для орошения полей использовать приходилось только дождевую воду, а также, видимо, оттого, что почва была сплошь известковая, здесь не было заливных рисовых полей — можно было увидеть лишь немного плантаций сахарного тростника да грядки батата.

Но море, окружавшее остров, было на диво прекрасно. О грязной коричневатой воде Токийского залива вообще говорить не приходится, но раньше мне казалось, что естественный цвет моря синий, а тут расстилавшаяся перед моим взором водная гладь была не столько синего, сколько тёмно-зелёного цвета. Такой цвет, должно быть, и называют изумрудным. К северу от острова, будто надвинутая на него шляпа, тянулся коралловый риф, только там, над ним, вскипала белая пена. Казалось, что и бриз, долетающий с моря, окрашен его синевой.

Я закурил сигарету. Почему-то вдруг вспомнилось, как ездил развлекаться в Гонконг. После того, как вопрос о моём отъезде на Южный Камуи был решён, товарищи по мединституту, которые мне сочувствовали, стали говорить, что мне надо немного встряхнуться перед отъездом в такую глушь, окунуться в гущу жизни — и предложили съездить в Гонконг. Конечно, и Гонконг тоже был остров, как этот, но мои дружки тогда, наверное, просто хотели хорошо гульнуть. Остров-то остров, но между Гонконгом и Южным Камуи была огромная разница. Там, в Гонконге, было всё, а здесь не было ничего: ни кинотеатра, ни бара, ни боулинга. Похоже было, что и телевидение сюда не проникло: антенн видно не было. Зрелище было странное, но что поделаешь!

Природа здесь была красивая, только, скорее всего, скоро мне эта природа поперёк горла станет.

Я вспомнил виденные по дороге королевские бананы. Мне поневоле показалось, что их непропорционально маленькие плоды служат символом всего этого островка: дисбаланс между избыточно прекрасной природой и убогостью жизни.

Когда добрались до вершины, с противоположной стороны послышались голоса. Пологий южный склон порос сосняком. Там уже собрались женщины и дети с мотыгами и лопатами. Мужчин было мало: наверное, все ушли в море рыбачить.

Я присел на валун и приготовился наблюдать. Все были в радостном настроении. Кое-где родители с детьми, будто выбравшись на пикник, закусывали, расстелив на земле соломенные подстилки. Староста говорил о том, что предстоит большая работа, но пока уж точно никто не проявлял кровожадного охотничьего азарта.

Приведший меня сюда полицейский, засучив рукава белой рубашки, тоже принялся вместе со всеми за работу. Все непрерывно окликали друг друга. Может быть, мне просто показалось, что в хохоте встречавших меня женщин на пирсе звучала жестокая нота. Нет, жители этого острова бедны, но жизнерадостны, приветливы и бесхитростны…

Рядом со мной женщина лет тридцати и её дочка лет пяти-шести, обнаружив в траве гнездо буревестника, теперь выкапывали его мотыгами. И мать, и дочь были очень увлечены своим занятием. По загорелому дочерна лицу женщины струйками стекал пот. Каждый раз, когда она вонзала в землю мотыгу, её бёдра, облачённые в рабочие шаровары, вздрагивали и колыхались. Чувствовалось, что копает она умело и с азартом.

Наконец из-под земли показалась голова буревестника… Птица испуганно поводила вокруг маленькими чёрными глазами. У неё был большой острый клюв, но женщина, ловко помогая себе мотыгой, увернулась от клюва, сильной пятернёй ухватила птицу за шею и вытащила из гнезда. Буревестник, распластав во всю ширину огромные коричнево-бурые крылья, пронзительно закричал, но в то же мгновенье женщина, хорошенько уперевшись ногой и вкладывая всю силу, открутила ему голову. Бёдра её при этом снова всколыхнулись. Тут девочка вытащила нож и передала женщине, которая принялась взрезать птице живот. Хлынула кровь, окрасив в красное и чёрное траву и землю. Со лба женщины лился пот, пока она, орудуя ножом, вытаскивала внутренности, которые затем швырнула в ту самую яму, что раньше была гнездом.

Меня обволакивал удушливый запах крови: казалось, весь воздух вокруг вдруг пропитался тошнотворным духом требухи. Закончив работу, мать и дочь с довольным видом обменялись улыбками, бросили тушу убитого буревестника в бамбуковую корзину и отправились на поиски новой добычи.

Руки женщины всё ещё были перепачканы в крови. Под лучами жгучего солнца кровь запекалась бурыми подтёками. Со мной снова случился приступ тошноты. Остальные женщины тоже убивали птиц, вспарывали им животы ножами и вытаскивали внутренности. Умом я понимал, что это, наверное, лучший способ сохранить мясо, но постепенно стал чувствовать, что не могу более выносить этого зрелища бойни, которое разворачивалось у меня перед глазами. Образ весёлого пикника, на который собрались все жители деревни от мала до велика, бесследно улетучился. Как врач я был привычен к запаху крови, но мне казалось, что кровь, струящаяся из вспоротых животов убитых птиц, — совсем не такая, как кровь пациентов на операциях. Солнце по-прежнему безмятежно сияло в вышине, но чувство тошноты всё не проходило.

3

Вслед за тем в единственной на острове гостинице-рёкане, больше похожей на большую бакалейную лавку, состоялся банкет в честь моего приезда. В полутёмной прихожей гостиницы на глиняном полу были сложены разные товары повседневного пользования, привезённые на корабле с острова Центральный Камуи. На застрехе снаружи был вывешен лист картона с неумелой кривоватой надписью: «Поступили в продажу хлеб, мыло, сигареты». Подали местное вино из сахарного тростника и жаркое из мяса буревестника. Прислуживали сама хозяйка рёкана и молоденькая служанка. У меня перед глазами всё ещё стояла картина дневной бойни, так что к птичьему мясу я не прикасался. Как и в прошлый раз, последовали бесконечные приветствия от представителей островных властей, каждый раз сопровождавшиеся пусканием чарки по кругу. Мне все эти японские церемонии с ритуальными возлияниями совсем не нравились. Как врач я видел в этом что-то очень нечистоплотное. Однако пренебрегать обычаями не годилось и приходилось поневоле соответствовать.

Мой давешний знакомый коммивояжёр, остановившийся в той же гостинице, тоже забрёл в банкетный зал, где шло торжество. Ему-то, судя по всему, этот остров нравился. Похлопывая по плечу то старосту, то директора школы, он опрокидывал одну стопку за другой, при этом громогласно возвещая: «Другого такого прекрасного острова нигде не сыщешь!» Постепенно обстановка в банкетном зале становилась всё раскованней. Когда коммивояжёр начал «пляску голышом» с намерением выставить напоказ своё толстое брюхо, я не выдержал и сбежал во двор.

Из темноты доносился бой барабанов. Посмотрев в ту сторону, я увидел на склоне горы, куда мы поднимались днём, багровое пламя огромного костра. Вспомнилось, что там действительно был небольшой грот. Возможно, он служил островитянам также в качестве синтоистского святилища. Вероятно, там вечером устроили храмовый праздник по случаю состоявшейся днём удачной охоты и забоя буревестников.

Жара и вечером не спадала. Только я прикурил сигарету, как за спиной раздался голос коммивояжёра: «И что же это вы тут делаете?» От него так и несло сивухой. Я сказал, что смотрю на костёр. Коммивояжёр обнажил в улыбке белые зубы и радостно заключил:

— Что значит вовремя приехали! Как раз на праздник попали! Везёт мне в этом году! Не хотите ли со мной прогуляться к храму? Там есть на что поглядеть!

Он снова широко ухмыльнулся и поведал мне о всех прелестях праздника. Раньше на этом острове жили ныряльщицы ама, которые добывали со дна моря моллюсков и съедобные водоросли. От них и пошёл этот праздник. Теперь там все женщины пляшут как сумасшедшие вокруг костра с голой грудью.

— Загорелые все дочерна, но сиськи у них что надо! — заржал коммивояжёр.

Я представил себе, как полуобнажённые женщины пляшут в отсветах костра. Картина получалась радостная и проникнутая здоровым эротизмом, но меня это не воодушевляло. В моём сознании буйно пляшущие женщины ассоциировались с теми самыми бабами, что днём вспарывали животы убитым буревестникам.

— Главного устроителя праздника тут называют Старейшиной, но на самом деле это плюгавый убогий старикашка, — продолжал свои объяснения коммивояжёр.

Поскольку я ничего о здешних обычаях не знал, то, наверное, казался ему идеальным слушателем. Я молча слушал его только потому, что это было намного лучше, чем сидеть на скучнейшем банкете со старостой и иже с ним, а вовсе не потому, что сам праздник был мне сколько-нибудь интересен.

— Этот остров называется Южный Камуи, то есть Божий остров — ну, значит, есть такая легенда, будто бог один его тут сотворил — Камуи Тобан но тэнсон корин. А нынешний Старейшина, значит, считается его потомком. Он может слышать божественный глас и обладает огромной силой. Ну, и эта самая особая привилегия у него была. Эх, до чего завидно!

— Какая ещё «эта самая»?

— Ну, ясно же какая. Чтобы со всех девиц первым пробу снимать. Да только такому-то старичку — куда уж ему плоть-то тешить!

Коммивояжёр снова заржал и ткнул меня в бок. Он сам увлёкся своим рассказом.

— А на празднике он должен был выбрать несколько парней. Те, значит, напяливали маски чертей и становились вроде как посланниками бога. И, значит, как старичок Начальник им прикажет кого убить, они должны были жертву схватить за руки — за ноги и её растерзать.

При этих словах мне снова вспомнилось, как женщина вспарывает белое брюхо буревестнику.

— Но это же, наверное, дело давнее? Сейчас здесь всё-таки полиция есть?

— Может, и так, конечно…

Коммивояжёр потёр раскрасневшуюся от выпивки физиономию. В его устах это звучало так, будто было бы совсем недурно, если бы этот варварский обычай сохранился до наших дней.

— Так что? Может, прогуляемся вместе до святилища? Сегодня тут все на празднике как ошалевшие, так что можно запросто любую бабу захомутать, какая понравится. Значит, просто за задницу её приобнимешь и говоришь: «Как насчёт магухаи?» Обычно все отвечают: «Окей!» А «магу» — это по-здешнему и есть самое женское оно.

Коммивояжёр показал рукой, что он имеет в виду. Я вообще-то был не против женского общества. Ещё живы были воспоминания о роскошном нежном теле той китаянки, с которой мы спали в Гонконге. Но в отношении здешних дочерна загорелых островитянок с их злорадным смехом я никакого желания не испытывал. К тому же я порядком устал.

Мой отказ коммивояжёр резко осудил, после чего зашагал один в сторону горы. Обо мне он, наверное, подумал, что с таким каши не сваришь. Что ж, у этого человека, видимо, нервы были покрепче, чем у меня.

Возвращаться в банкетный зал и снова пить тоже не хотелось. Выйдя со двора гостиницы, я отправился к себе в медпункт. Там у меня была комнатушка в шесть татами, где можно было поспать до утра.

Я включил голую лампочку, осмотрелся и как был, в белой рубашке, завалился на выцветшую циновку. На этом острове электричеством можно было пользоваться только до восьми вечера, а стрелка на моих наручных часах уже приближалась к девяти. Лампочка ещё горела — возможно, в виде исключения, по случаю праздника. А может быть, мне как врачу полагалась особая привилегия.

Жара не давала заснуть. К тому же мерный бой барабана страшно действовал на нервы. Обычно у нас во время праздника барабан всегда гремит бодро и радостно, создавая приподнятое настроение, но этот почему-то тарахтел монотонно и уныло, словно шум дождя. Я перевернулся на другой бок, и тут вдруг из приёмного кабинета донеслось мяуканье. Кошек я терпеть не мог. Вскочив на ноги, я ринулся в кабинет и включил свет. Под столом пристроился белый котёнок.

— Брысь! — шуганул я его, но кот только оскалил зубы, не собираясь вылезать из-под стола.

Это меня не на шутку рассердило. Виной тому была не только моя извечная нелюбовь к кошкам, но и все события минувшего дня после моего прибытия на остров, испортившие мне настроение. Я ухватил котёнка за шкирку и без лишних церемоний выкинул за дверь, после чего вернулся на циновку и снова попытался заснуть. Тело охватила ужасная усталость.

— До чего отвратительный остров! — повторял я про себя, проваливаясь в неглубокий сон.

Не знаю, сколько я проспан, но, проснувшись, сразу же понял, что в комнате кто-то есть. Лампочка погасла. Только из открытого окна лился бледный лунный свет. Может быть, оттого, что воздух здесь был прозрачней, чем в Токио, ночью всё вокруг казалось подсвечено призрачным сияньем. Хотя я отчётливо сознавал, что уже проснулся, у меня было странное ощущение, будто сон всё ещё продолжается.

У окна стояла женщина. Я не вскрикнул от неожиданности только потому, что мне казалось, будто я всё ещё в диковинном сне. В сонном оцепенении я смотрел на нежданную гостью. Очень медленно женщина стала стягивать с себя шаровары. Она уже была обнажена по пояс, и в лунном сиянье тяжело колыхались налитые груди. Полностью раздевшись, женщина присела на колени. В это мгновенье, будто освободившись от лунных чар, я поспешно вскочил на ноги. Женщина, словно умоляя о чём-то, молитвенно простёрла ко мне руки. Присмотревшись, я вспомнил, что уже видел это смуглое лицо. Да, это была та самая женщина, что сегодня днём вспарывала живот буревестнику. Я помнил эти округлые пышные бёдра. Но почему она сейчас здесь и почему в таком виде, оставалось для меня загадкой.

Придвинувшись ко мне вплотную, женщина обняла меня за шею и с блаженным видом, словно заклинание, прошептала:

— Воля божья!

От её смуглой кожи пахло морем. Волосы были украшены красным цветком. От этого огромного багряного цветка исходил терпкий сладковатый аромат, обволакивавший меня.

Я хотел было стряхнуть с себя её руки, но женщина не размыкала объятия.

— Воля божья! — повторяла она снова и снова, всё крепче прижимаясь ко мне пышной грудью. Наконец она повалила меня на циновку и оседлала сверху, сдавив тяжёлыми крепкими бёдрами. Кожа её была влажна, будто после дождя.

— Вот уж потешимся с тобой! — усмехнулась ночная гостья.

И тут я увидел в окне чёрта. Весь залит мертвенным лунным светом, он наблюдал за нами.

— Отаки! — позвал чёрт женщину тихим хриплым голосом. — Бог возрадуется!

Будто подбодрившись от этих слов, женщина принялась ещё более рьяно расстёгивать на мне рубашку, прижимаясь всем телом. Под тяжестью женского тела, пахнущего морем, одурманенный ароматом южных цветов, я уже не в силах был противиться и покорился.

Личина чёрта в окне исчезла, но весь я ещё был во власти пережитого ужаса. Между тем женщина со всем усердием, будто свершая священнодействие, всё продолжала мерно раскачиваться, сидя на мне верхом и погрузив в себя моё естество.

Всё это я вспоминал потом как дурной сон, но истинный кошмар начался спустя два дня после той ночи.

4

Жизнь на острове была однообразна и скучна. Сам не знаю почему, настроение у меня всё время было подавленное донельзя. Хоть я и понимал, что видел тогда в окне вовсе не чёрта, а маску чёрта, которую напялил кто-то из здешних парней, на душе от этого лучше не становилось.

Единственным утешением оставалась дивная природа, но я уже был сыт по горло этим солнечным жаром, от которого темнело в глазах и кружилась голова. Не так уж много я ходил по солнцепёку, но руки и шея успели обгореть, и кожу здорово щипало.

В тот день я наконец разлепил глаза где-то около полудня. Жгучие солнечные лучи играли белёсыми зайчиками на циновке у изголовья. День снова обещал быть жарким. Когда я встал и вышел в приёмный кабинет, там на столе меня ждал завтрак. Моя ночная гостья по имени Отаки ежедневно приносила мне завтрак, обед и ужин. Об этом позаботился староста.

На старинном с виду прямоугольном подносе из чёрного лакированного дерева стояло несколько тарелочек с угощеньем. Для такого бедного острова подобная еда была роскошью. Сюда ведь даже рис завозили с Большой земли, и в подливу со свининой употребляли не местный соус из саговой пальмы, а привозную выжимку из обыкновенных бобов. Меня этим блюдами потчевали, вероятно, чтобы приободрить и воодушевить, но у меня и аппетита почти не было.

Потыкав немного угощение, я отложил палочки, вышел из кабинета и пошёл вдоль берега моря. На песчаном берегу неподалёку от пирса женщины в косынках раскладывали вялиться на солнце только что выпотрошенную рыбу. Весь берег в небольшой бухточке был пропитан рыбным духом.

Женщины за работой размеренно и неторопливо напевали. Это была та самая песня, которую они пели в день моего прибытия на остров, когда тянули лодку на берег. Иногда эту мелодию доносило ветром и до моего медпункта. Коммивояжёр перевёл для меня слова, и звучали они, если верить ему, примерно так:

Эх, потянем всем на радость,
Чтоб у баб на шароварах шнурочки порвались!
Эх, потянем всем на радость,
Чтоб у мужиков их набедренные повязки порвались.
А как работу закончим,
Так потрахаемся всем на радость!
Эх, от души оттянемся!

Если бы я услышал эту песню в Токио, то, наверное, заинтересовался бы и даже увлёкся её примитивной грубой чувственностью. Во всяком случае, вряд ли она могла бы вогнать меня в депрессию. Однако тут, на этом острове, где мне наверняка предстояло её слушать ещё много-много раз, этот монотонный унылый напев страшно действовал на нервы. Для меня, жителя большого города, было в нём что-то неприятное.

Пройдя мимо работающих женщин, я вышел к маленькой бухточке, откуда виднелся коралловый риф. Там были привязаны две лодки-каноэ — красная и белая. В бухточке было безлюдно, и даже песня, которую пели женщины, сюда не долетала — может быть, потому что ветер дул в другом направлении. Над рифом метрах в двухстах от берега вскипали и перекатывались белые гребни. Гладь моря в бухточке была неподвижна, как зеркало. Из-за кораллового рифа веял лёгкий бриз, и, если постоять на месте, пот высыхал от этого дуновения. Я скинул майку и босиком зашёл в воду. Тут было здорово. В прозрачной воде стайками шныряли разноцветные тропические рыбы. Но здешний полицейский меня предупреждал, что не следует ни плавать, ни ходить босиком по воде у берега. В этих морях водились ядовитые рыбы, от укуса которых можно и умереть. Так что от всей красоты здешней природы мне было мало радости.

Я прикурил сигарету, но в тот же момент вновь почувствовал рвотный позыв. Бросив сигарету, я зажал рот руками — и в ладони хлынула вспененная рвотная жижа. Я промыл запачканные руки в морской воде. И почему только у меня продолжаются приступы тошноты?..

Морской болезни здесь быть не может. Возможно, оттого, что перегрелся на солнце. Здесь ведь сейчас разгар лета, самое пекло. Да к тому же ещё все эти переживания. Да и аппетита никакого нет наверняка по той же причине…

Намочив носовой платок в морской воде, я стал протирать опалённые солнцем лицо и руки, как вдруг кто-то громко позвал меня: «Доктор!» Обернувшись, я увидел, что ко мне со всех ног мчится местный участковый. С трудом переводя дух он выпалил:

— Доктор! Идёмте срочно, там пациенты в тяжёлом состоянии.

Я сразу же собрался, забыв о своей тошноте. Пусть этот остров мне и не нравится, но как врач я должен относится к своей работе серьёзно.

— А кто пациенты?

— Староста и ещё там эти, из рёкана.

— И что у них болит?

— Да понос у них и температура поднялась. Ну, тошнит и вообще не в себе…

— Наверное, пищевое отравление.

— Вы только поскорее приходите! — на прощанье промолвил полицейский и тотчас ретировался.

Я вернулся к себе в медпункт, запихнул в сумку медицинские инструменты и поспешил в гостиницу.

Больных оказалось трое: староста, хозяйка рёкана и молоденькая служанка, что у неё работала. Почему у старосты недуг вдруг начался именно в гостинице, я понять не мог, но, заметив хитрую ухмылку на физиономии участкового, сообразил, что старичок, должно быть, водит шашни с хозяйкой.

Симптомы у пациентов были почти одинаковые. Температура уже дошла до тридцати девяти. Вероятно, оттого староста жаловался, что у него ломит всё тело.

Поначалу я легкомысленно решил, что налицо обычное пищевое отравление. Тут, на острове, часто едят сырую рыбу, так что вполне могли отравиться рыбой. Однако, обнаружив на груди у хозяйки гостиницы красную сыпь, версию о пищевом отравлении я отбросил. На крапивную лихорадку эта крупная сыпь в виде красных шариков тоже была не похожа. К тому же было уж совсем невероятно, чтобы крапивница проявилась сразу у троих одинаковыми симптомами.

— Чешется? — спросил я.

— Немного, — ответила тихим голосом хозяйка рёкана.

— А как это началось?

— Сначала вдруг ужасно затошнило, — ответила женщина.

Тут стоявший рядом участковый дополнил:

— Во-во, и господин староста тоже сначала все рыгали в таз.

Значит, тошнота?..

Я вспомнил, что с самого момента прибытия на этот остров меня одолевали неожиданные приступы тошноты. Может быть, так начинается эта странная болезнь?

— А вы ничего такого случайно не ели? — на всякий случай спросил я у больных. Все трое отвечали, что ничего подозрительного не ели.

Старосту начало рвать, и он склонился над тазом. Полицейский торопливо подскочил и стал поддерживать его за спину. Но в желудке, похоже, уже ничего не было — вышло лишь немного слизи с белой пеной.

Я ещё раз распахнул на старосте рубашку и осмотрел грудь. На старческой груди, поросшей, как мхом, седым волосом, отчётливо выделялись красные бусины — точно такие же, как у хозяйки гостиницы. Я стал судорожно вспоминать аналогичные примеры из моей практики и из учебников, сравнивая их с увиденным. Тревога моя росла с каждой минутой.

— Ну как они, доктор? — с волнением спросил участковый.

Чтобы всех успокоить, я ответил:

— Наверное, всё-таки съели что-то не то. Я приготовлю лекарство, а вы потом зайдите его забрать.

С тем я и вернулся к себе в медпункт. Солнце, как обычно, нещадно палило, и в медпункте царила страшная духота. Присев на скрипучий вертящийся стул, я стал рассматривать полки с лекарствами. Там были расставлены всевозможные флаконы и склянки с микстурами, лежали рассортированные по ящичкам порошки, шприцы и прочее. На первый взгляд, если судить по наличию лекарств в списке, здесь как будто бы было всё необходимое. Вероятно, к моему приезду лекарства срочно доставили с острова Центральный Камуи. Однако, если мы имеем дело с какой-то специфической заразной болезнью, все эти лекарства окажутся совершенно бесполезны.

Неожиданно раздалось громкое мяуканье. Давешний белый котёнок опять забрался под стол и там устроился. Когда я уже встал, чтобы его выгнать, вдруг снова накатил сильный приступ тошноты.

Меня вырвало в таз одной пенящейся слизью — так же, как старосту в гостинице. Значит, та же самая болезнь. Словно в подтверждение, я почувствовал колики в нижней части живота. Когда присел на унитаз, из внутренностей полилась водянистая струя. Наверное, от недуга меня бросило в жар. Померял температуру — оказалось выше тридцати восьми.

Что же это за хворь? То, что тут не обычное пищевое отравление, было совершенно очевидно.

Внезапно меня охватил панический ужас: уж не оно ли?!

5

Страшно было даже выговорить название этой жуткой эпидемической болезни. Врачей, кроме меня, на острове не было, необходимой сыворотки тоже не было, до острова Центральный Камуи, не говоря уж о Токио, было далеко. Все эти неблагоприятные обстоятельства вместе взятые вселяли в меня панический ужас.

Однако сначала нужно было во всём окончательно удостовериться. Это уже было заботой врача. К тому же, не зная истинного положения дел, невозможно было и побороть страх.

Я ещё раз осмотрел содержимое полок с лекарственными препаратами. Там был маленький микроскоп, который можно найти в шкафчике в любом школьном классе. Похоже, что и делать анализы, выявляя природу бактерий, тоже было не на чем. Если бы даже я послал слизь и мочу на анализ на Центральный Камуи, только чтобы доставить туда пробы, потребовалось бы более десяти часов. А уж если посылать в Токио, то ещё гораздо больше. Оставалось только поставить опыт на животных.

Взгляд мой упал на котёнка, свернувшегося под столом. Котёнок, сжавшись в комок, попятился. Пододвинув его палкой, я ухватил котёнка за шкирку. Он пронзительно мяукал, но я, ни на что не обращая внимания, разложил его на столе, привязав за все четыре лапы.

Помыв руки, я достал шприц. Меня качало — наверное, от жара. Вероятно, скоро и у меня на теле появится багровая сыпь… Я наполнил шприц собственной слюной. Растянутый на столе котёнок скалил зубы и истошно орал. Я протёр гладкую шкуру животного спиртом и вонзил иглу. Тело котёнка слегка вздрогнуло.

Сделав укол, я отпустил котёнка. Он снова забрался под стол и оттуда затравленно смотрел на меня.

Теперь оставалось только ждать реакции. Для моих пациентов я пока подготовил средство от поноса.

Солнце уже село, но в состоянии котёнка пока не было видно перемен. Однако после полуночи он постепенно стал передвигаться с трудом и от налитого в блюдце молока отказался. На лёгкое покалывание реагировал вяло. Только жалобно мяукал и не пытался даже пошевелиться.

Наступило преддверие рассвета, и в комнату проникли первые лучи солнца. Я было задремал после бессонной ночи, но, когда мрак рассеялся и совсем рассвело, котёнок вдруг начал бешено метаться по комнате. Похоже было, что он совершенно не соображает, куда бежит, — пока наконец не врезался с разбега в стену и не повалился на пол. Он поднялся, но при этом волочил задние ноги, а из пасти текла пена. Неуверенно сделав несколько шагов, он снова рухнул на пол. Видимо, у него уже не было даже сил мяукать. Белёсый пенистый шлейф тянулся за ним по полу.

Это была типичная реакция на ту самую болезнь, как её описывают в медицинских учебниках. По спине у меня побежали мурашки. Сомневаться более не приходилось. Вскоре у кошки начнутся судороги, а затем она, вероятно, сдохнет…

Сняв рубашку, внимательно осмотрел своё тело. Как я и предполагал, по груди и животу высыпали ярко-красные прыщи.

— Пропал! — сказал я про себя, прикусив губу, как вдруг за окном мелькнула человеческая фигура.

Спохватившись, я снова натянул рубашку. Отаки некоторое время смотрела на меня снаружи, потом опустила глаза и, открыв стеклянную дверь, как всегда внесла поднос с завтраком. Всё так же молча она поставила поднос на стол и, поклонившись мне, ушла.

Я посмотрел на котёнка. Тот неподвижно лежал на полу. Когда я поднял тельце, котёнок был уже мёртв. Я утёр пот полотенцем, рассеянно перевёл взгляд на поднос с завтраком, но не ощутил ни малейшего аппетита. Не успел я отделаться от дохлого котёнка, как появился участковый. Он выглядел неважно, на лице лежала печать усталости.

— Ещё двое больных прибавилось. Директор школы и начальник почтового отделения.

— Это не отравление — инфекционная болезнь, — сказал я, держась за стол, чтобы не упасть.

Молодой полицейский переменился в лице.

— Неужели, доктор?!

— Да уж, с такими вещами не шутят. Переведите поскорее новых больных в гостиницу и изолируйте пациентов ото всех.

Прихватив с собой какие-то антидоты, я вместе с участковым поспешил в рёкан.

Необходимо было остановить эпидемию. Потом можно было попробовать ввести сыворотку. При этой болезни необходимо было ввести сыворотку по крайней мере в течение двадцати четырёх часов. Успею ли я при таких условиях с сывороткой?

Весть об эпидемии в мгновение ока разлетелась по всему острову. Скорость, с которой разнеслись слухи, была просто невероятна. Тут, наверное, сработали два фактора: малый размер самого острова и сознание общности судьбы у островитян. С почты я связался по телефону с больницей на Центральном Камуи. Соединили сразу, но, то ли из-за атмосферных условий, то ли из-за дефектов аппарата, телефон страшно фонил и было очень плохо слышно. Я невольно повысил голос до крика.

— Это говорит врач с острова Южный Камуи. Я прибыл сюда три дня назад, — прокричал я в трубку.

Голова снова слегка кружилась.

— У нас на острове вспыхнула эпидемия…

Когда я произнёс название болезни, врач на том конце провода только охнул:

— Неужели правда?!

— Сомнений нет. И опыт на животном подтвердил — реакция положительная…

Я подробно обрисовал эксперимент на кошке. Мой собеседник слушал молча, потом сказал:

— Что ж, тогда и в самом деле всё так, но только странно…

— Что именно?

— Этой болезни на острове Южный Камуи ни в недавнее время, ни в старину сроду не бывало. Непонятно, как занесли инфекцию. Писали, что в последнее время были зафиксированы случаи в Гонконге, в Юго-Восточной Азии, но я не слыхал, чтобы какие-то путешественники оттуда забрели на Южный Камуи.

Я на мгновение лишился дара речи. Пребывая в шоке, связанном с появлением страшной эпидемии и сознания, что я тоже заразился ею, я боялся даже подумать о том, кто является истинным разносчиком и первопричиной инфекции. То есть, скорее, я бессознательно гнал от себя эту мысль.

Конечно, иначе и быть не могло — только пришелец мог занести бациллы болезни на этот остров. А пришельцев только двое — я да коммивояжёр. Едва ли коммивояжёр в последнее время путешествовал по Гонконгу или странам Юго-Восточной Азии. При его болтливости он бы не преминул похвастаться и рассказать о такой зарубежной поездке. Значит, остаюсь только я. Непосредственно перед отъездом на остров я как раз развлекался в Гонконге. Тошноту я чувствовал уже тогда, когда плыл в лодке с корабля до причала. Вне всякого сомнения, я и был разносчиком болезни. Как врач я оказывался в двойственном, весьма затруднительном положении.

— Что там у вас, что-то случилось? — раздался в трубке голос врача с Центрального Камуи.

На линии, как всегда, был страшный шум, и я торопливо сказал:

— Нет-нет, ничего. Так есть у вас там сыворотка?

— Подождите, сейчас посмотрю.

Ожидая ответа, я вытер пот тыльной стороной ладони и огляделся. Участковый, пришедший со мной, уже ушёл, сказав, что беспокоится за больных, оставшихся в гостинице. Вокруг никого не было видно, и я вздохнул с облегчением. Не хотелось бы, чтобы жители острова узнали, кто занёс к ним эпидемию. Я не очень-то понимал этих островитян и доверять им не мог. Меня преследовали тревожные сомнения: а что они сделают, если узнают, что я первопричина этого несчастья? К тому же у меня как у врача было чувство собственного достоинства. Для врача стать разносчиком эпидемии — стыд и позор. Если только прибудет сыворотка, я сделаю себе инъекцию и никому ничего не скажу.

В трубке снова раздался голос:

— В прошлом году, когда разразилась эпидемия в Юго-Восточной Азии, нам на всякий случай прислали сыворотку с Большой земли. Сколько у вас там больных?

— Шестеро, а что?..

Произнеся эти слова, я почувствовал, как чувство тревоги во мне нарастает.

— Значит, шестеро? — прокричал мой собеседник сквозь шум в эфире, — Плохо дело! У меня здесь сыворотки осталось только на пятерых.

— Только на пятерых?

Меня с новой силой охватило смятение. Это уже было чувство растерянности, близкое к паническому страху. Ведь недостача одной порции сыворотки в данной ситуации прямо касалась меня самого.

— А сколько времени потребуется, чтобы доставить её с Большой земли?

— Как ни торопись, а уж не меньше двадцати четырёх часов. К нам на Центральный Камуи могут доставить самолётом, но до вашего острова — только морем. В общем, в лучшем случае двадцать четыре часа.

Эта цифра звучала совершенно обескураживающе.

— Значит, не успеть… — промолвил я чуть слышно.

— Вы, наверное, знаете, что при такой болезни сыворотку необходимо ввести в течение двадцати четырёх часов. А прошло уже двенадцать часов. Что делать! У нас есть только пять порций, — донеслось сквозь шум.

От сознания безнадёжности положения мои нервы были на пределе.

— Ну, в любом случае присылайте поскорее сколько есть…

— А с Большой земли ещё запрашивать?

— Да, пожалуйста. И не говорите никому больше, что сыворотки только на пять человек, — чтобы не вызывать лишних эмоций.

— Ясно. Если вам там нужна помощь, я сам тоже приеду.

— Не надо, — поспешно отказался я.

Если прибудет врач с Центрального Камуи, он быстро вычислит, кто истинный разносчик эпидемии.

— Если сыворотку доставят вовремя, я сам справлюсь. Не беспокойтесь, — сказал я с излишней горячностью и повесил трубку.

Когда я вышел из почтового отделения, солнце по-прежнему ослепительно сияло в небе. Я почувствовал, как к горлу снова подступает тошнота, которая на время отступила под влиянием страшного напряжения.

Положение моё становилось угрожающим. Когда прибудет сыворотка, станет ясно, что одной порции не хватает. И что мне тогда делать? Видимо, пожертвовать собой и ввести сыворотку остальным пятерым больным. Наверное, таков долг врача. В конце концов ведь это же я занёс инфекцию на остров. Вероятно, надо принять на себя ответственность и пожертвовать собой.

Однако умирать мне не хотелось. Жалко было уходить из жизни. Правда, если я приму на себя ответственность, принесу себя в жертву и спасу пятерых больных, я, вероятно, войду в героическую легенду. Только на то, что меня будут чествовать как героя такой легенды, мне было наплевать. Я не желал умирать на этом богом забытом острове.

По дороге к гостинице я пытался найти путь к спасению.

6

До прибытия сыворотки я решил любой ценой подавлять подступающую тошноту и работать по возможности нормально, не показывая слабости. Для этого я втайне сделал себе тонизирующую инъекцию общеукрепляющего свойства. Дать островитянам понять, что я тоже заражён, было бы равносильно тому, чтобы сообщить им, кто занёс на остров инфекционную бациллу, а такое прозрение легко могло ускорить мою преждевременную кончину.

С той поры, как разнёсся слух об эпидемии, жители острова стали собираться к гостинице. Сначала, увидев, что несколько человек пришли к рёкану, я было решил, что это родственники беспокоятся и хотят разузнать о состоянии пяти пациентов. Однако число любопытствующих стало постепенно расти, и во второй половине дня перед гостиницей собрались почти все триста с лишним жителей острова. Там были и старики, и молодёжь, и дети, в том числе и младенцы, которых матери несли на закорках. Они не кричали, не плакали — просто стояли плотной толпой вокруг рёкана. Час проходил за часом, но они не обнаруживали никакого намерения покинуть территорию. Только некоторые из толпы, устав стоять, присели на корточки, но человеческая стена не распадалась. Все эти обожжённые солнцем лица почти ничего не выражали, и я совершенно не мог себе представить, о чём они думают.

— Что они здесь высматривают? — недоумённо подняв брови, спросил я у полицейского. Мне не доставляло никакого удовольствия быть объектом наблюдения. Как-то стеснённо себя чувствуешь, когда за тобой всё время следят, будто ты в чём-то виноват.

— Беспокоятся все, — ответил участковый.

— Но однако… — промолвил я, переведя взгляд на толпу. — Раз уж такое приключилось, ничего не поделаешь. Почему бы им сейчас не разойтись по домам и не заняться, как обычно, своими делами?!

— Навряд ли кто-нибудь сейчас на такое согласится. Тут у нас люди все вроде бы как одна семья. Вот потому все сюда и собрались.

По лицу участкового можно было заключить, что для него это нечто само собой разумеющееся. «Общность судьбы» — всплыло у меня где-то на периферии сознания. Значит, за мной присматривает весь коллектив большой семьи численностью в триста человек. Глядя на эту плотную человеческую стену, я ещё больше ощутил свою бестолковость и окончательно сконфузился.

А тут ещё Отаки. Через стеклянную дверь медпункта она вполне могла рассмотреть багровую сыпь на моём теле. Не исключено, что она видела и сдохшего котёнка. Если только она кому-нибудь сболтнула о том, что видела, то уж можно не сомневаться, что об этом стало известно всем собравшимся вокруг гостиницы.

Самой Отаки нигде не было видно, но моя тревога от этого не уменьшалась. Меня не покидало опасение, что все островитяне уже знают, кто занёс к ним заразу, кто истинный виновник страшной эпидемии. Может быть, оттого мне казалось, что угрюмая толпа не столько беспокоится о здоровье пяти моих пациентов, сколько не сводит глаз с меня самого. До приезда сюда численность населения острова — 346 человек — казалась мне очень маленькой цифрой, но теперь, будучи окружён этими людьми, я чувствовал на себе давление огромной человеческой массы.

Ближе к вечеру ветер усилился. Как раз в это время с Центрального Камуи прибыло судно с долгожданной сывороткой.

Вместе с полицейским я отправился на причал. Островитяне потянулись следом на некотором расстоянии и внимательно наблюдали, как я принимал ящичек с сывороткой. Полицейскому я больше на них не жаловался. Ведь он сам был одним из них.

Сыворотки действительно было только пять порций. Глядя на пять ампул в ящичке, я ещё раз со всей силой почувствовал в них смертный приговор одному из больных. Конечно, кому-то другому, не мне. Закатное солнце тем временем уже коснулось линии горизонта — огромное, будто пылающее солнце. Гигантское багровое солнце погружалось всё глубже, подрагивая на морской ряби, и заливало красным отсветом округу. В первый же день по прибытии на остров я был заворожён красотой заката, но сегодня то же самое зрелище выглядело зловеще и навевало мрачные мысли. По дороге в гостиницу я тайком от полицейского спрятал одну из ампул в карман рубашки. В это мгновение меня пронзила мысль, что сейчас я обрекаю на смерть кого-то из своих пациентов, оставшихся в рёкане. Я гнал от себя эту мысль. Хотя солнце уже совсем зашло и с моря подул прохладный бриз, на лбу у меня выступила обильная испарина.

Когда вернулись в гостиницу, коммивояжёр, глядя на меня испуганными мышиными глазками, сообщил, что чувствует лёгкую тошноту. Поскольку заболели директор школы, староста, хозяйка гостиницы, служанка, начальник почты и коммивояжёр, становилось очевидно, что причиной заболевания стала та чаша с сакэ, которую пустили по кругу во время банкета в мою честь. Наверное, и полицейский должен был заболеть, но они с коммивояжёром ещё вполне могли дождаться второй партии сыворотки с Большой земли.

Постаравшись успокоить коммивояжёра, я отошёл в сторону и, убедившись, что никто не видит, сделал себе инъекцию сыворотки в руку. В этот миг вместе с болью от укола в руку я почувствовал, будто меня кольнули в сердце. Я покачал головой, стараясь отогнать эту боль. В конце концов я врач. Если я свалюсь замертво, вполне возможно, что и все больные без меня погибнут. Врач здесь только один. Если так, то разве это не совершенно естественно, что я сначала ввёл сыворотку себе? Я, как старая заезженная пластинка, упорно повторял одно и то же, пытаясь себя обмануть. Но сам я прекрасно понимал, что вся эта логика гроша ломаного не стоит. Я украдкой ввёл себе сыворотку просто потому, что хотел жить и не хотел умирать. Резон здесь был только один. Теперь я, наверное, уже не умру. Однако действительно ли уже можно считать себя в безопасности, я не знал. И с Отаки не всё было ясно, и у меня самого оставалась нерешённой серьёзная этическая проблема. Я не мог определить для себя наверняка, поддался ли я искушению и соблазну зла…

Вернувшись в комнату, где находились больные, я позвал участкового и показал ему ящичек, в котором находилось всего четыре ампулы с сывороткой.

— Я не хотел никого пугать — потому и молчал. На Центральном Камуи было всего четыре порции сыворотки.

— Значит, на одного не хватает? — спросил полицейский, переменившись в лице, и ещё раз заглянул в ящичек.

— Да, — промолвил я, отведя глаза от больных. — С Большой земли пришлют ещё, но для этих пятерых будет уже поздно.

Я зачем-то взглянул на часы. Тошнота у меня прошла. Значит, уже не умру. А какой во всём этом смысл, я и сам толком не понимал.

— Что же делать, доктор? — умоляюще спросил участковый с таким выражением лица, будто он вот-вот готов был разрыдаться.

Я опять зачем-то посмотрел на часы. В стекле мелькнуло деформированное отражение моего лица.

— Сам не знаю. Больных пятеро, а сыворотки только четыре порции. Вы уж тут сами решите, кому делать укол, а кому нет. Я такое решение на себя взять не могу.

Полицейский хотел было что-то сказать, но запнулся. Исполненным отчаяния и безнадёжности взором он обвёл больных, потом посмотрел в окно. Вокруг рёкана по-прежнему живой стеной стояли жители острова.

В гостинице горел свет, но дома вокруг уже выглядели как сплошная тёмная масса — нигде не было огней. Наверное, сюда, к гостинице, пришли все до одного. Они уже несколько часов стояли вот так, не двигаясь. Сколько же они ещё будут так стоять?

Участковый погрузился в мрачное раздумье. Приблизив побледневшее лицо к изголовью старосты, он стал ему что-то шептать. Наверное, хотел получить какие-нибудь указания.

Но как староста должен был определить, кому из больных следует умереть? Вряд ли он мог это сделать путём логического умозаключения, — подумал я, сознавая, что затяжка во времени чревата для меня новыми муками совести, но участковый вдруг неожиданно быстро вернулся. К моему вящему удивлению, с лица его исчезло выражение отчаяния и беспомощности.

— Решили всё доверить воле божьей, — сказал он спокойным голосом.

Я был озадачен.

— Воле божьей?

— Воле божьей каждый доверится — каждого можно этим убедить. Другого способа нет. Всё равно наши обо всём догадаются. Так что уж лучше я поскорее… — сказал полицейский с каким-то новым чувством и вышел на улицу. Он направился прямо к толпе островитян. Похоже, собирался им всё рассказать.

Вспомнив опять про Отаки, я встревожился не на шутку. Если только она скажет, что это я занёс на остров инфекцию, они, наверное, от неожиданности удивлённо охнут, зашумят. Затаив дыхание я смотрел в окно.

Стоило полицейскому произнести несколько слов, как сразу же поднялся ропот. Как волны, ропот расходился по всей толпе. Теперь они, наверное, ворвутся в гостиницу в жажде меня растерзать, с криками: «Доктор небось сам болен! Где сыворотка?!» Чем мне тогда оправдываться?

Толпа пришла в движение, но, вместо того чтобы броситься к рёкану, все направились в сторону горы Камуи-дакэ.

Когда я спросил у вернувшегося участкового, зачем все идут к горе, он объяснил:

— Они пошли в святилище — послушать, что скажет бог.

Участковый посмотрел в сторону Камуи-дакэ.

— Вы сказали им всем, что сыворотки хватит только на четверых?

— Сказал. Мы тут на острове все как одна семья — значит, все имеют право знать. Так лучше — чтобы они знали.

Судя по тому, что ко мне не приступали с расспросами, никто, видимо, пока не догадывался, что я тоже болен, что я и есть истинный виновник эпидемии, который занёс на остров бациллы. Значит, Отаки никому не сказала? Но, с другой стороны, учитывая свойственное жителям этого острова чувство общности судьбы, было просто нереально предположить, чтобы она промолчала и ничего не сообщила землякам. Если так, выходит, что Отаки ничего не видела: я просто извожу себя ложными подозрениями, думая, что она видела.

Через некоторое время вдали на склоне горы запылал костёр. Послышался гул барабана, повторяющего одну и ту же монотонную тоскливую мелодию.

— С такими церемониями мы ведь можем вообще не успеть. Что тогда делать будем? Тогда уже никого не спасти! — горько заметил я.

Мне хотелось только одного — поскорее покончить с этим делом, которое доставляло мне одни мучения.

Однако участковый был спокоен:

— Подождём, что возвестит нам бог.

Встретившись глазами с его исполненным веры взором, я счёл за лучшее умолкнуть.

Конечно, это было глупо: сидеть и ждать, пока божество возвестит, кому из больных суждено умереть. Какой-то дикий анахронизм! Просто сумасшествие!

Но я ничего не мог поделать. И не только потому, что сам я был не в том положении, чтобы что-то предлагать. Просто, когда речь идёт о том, чтобы обречь на смерть человека, перед лицом предстоящих решительных действий все доводы разума оказываются бессильны.

Вряд ли можно решать вопрос о человеческой смерти путём подсчёта голосов при голосовании или жребием. Обречь на смерть означает акт решительный и необратимый. А если так, то, может, и впрямь тут решать богу, а не людям? Я перевёл взгляд на больных. Все пятеро лежали неподвижно, покорно ожидая решения своей участи. Однако это молчаливая покорность меня не восхищала и не умиляла. Для меня в этом было что-то скверное, даже мерзкое. Вероятно, они знали, что сыворотки не хватит и один из них должен умереть. И при этом ждут себе, как бараны, чтобы бог определил, кому жить, кому умереть. Неужели бог для них настолько всесилен и непререкаем? Что же это за бог? У меня было такое ощущение, что голова идёт кругом.

Я бесцельно расхаживал туда-сюда по коридору в напряжённом ожидании. Больные безмолвствовали, и это действовало мне на нервы. Скоро один из них умрёт. И убью его я. Мне казалось, что больные всё знают и используют молчание как оружие, разящее меня.

— Да скорее же! — не в силах больше терпеть, раздражённо крикнул я полушёпотом, ни к кому конкретно не обращаясь. И вдруг бой барабана прекратился.

7

Наступила тишина, и мне на мгновенье показалось, что вечерний сумрак ещё больше сгустился. Из мглы показался озарённый бледным сияньем луны юноша в маске чёрта. Маска была не гладко отполирована и тонко отделана, как деревянные маски театра Но, а вырезана грубо и неряшливо. Раскрашенная темперой в красный и зелёный цвета, маска производила отталкивающее впечатление.

Молодой человек в маске чёрта остановился перед гостиницей и, что-то воскликнув, метнул рукой перед вышедшим к нему участковым записку на кончике стрелы. Стрела вонзилась прямо у ног полицейского. В другое время я бы, наверное, всласть посмеялся над этой торжественной церемонией. Однако сейчас было не до смеха: мне казалось, что я вижу страшный сон.

Парень в маске снова скрылся во мраке. Участковый поднял стрелу, расправил привязанную к кончику бумажную полосу и показал записку каждому из больных. Ни тот, кто показывал, ни те, кто смотрели, не проронили ни единого слова. У меня было такое ощущение, что торжественная церемония всё ещё продолжается.

Наконец участковый подошёл ко мне и сказал:

— Что ж, начинайте.

— Но что вы решили? — спросил я.

Прежде чем полицейский собрался мне ответить, лежавший ближе всех к нам староста промолвил:

— Во мне нужды нет. — Голос был ужасно слаб, но звучал твёрдо. Губы его даже растянулись в улыбке, что окончательно повергло меня в смятение.

— Но так нельзя, это же глупость какая-то! — воскликнул я.

На это староста ответил:

— Так будет лучше для всех. И всех можно будет убедить, и сам я смогу себя убедить.

По его бледному лицу скользнула улыбка, когда он поднял на меня глаза.

— Почему вы так считаете? — пытаясь возразить, пробормотал я, но мне и самому было ясно, что слова мои звучат неубедительно.

В голове у меня вертелись слова вроде закона, справедливости, от которых не было сейчас никакого проку.

— Извольте начинать побыстрее, — вежливо поторопил меня староста.

Мне больше нечего было сказать. Все на этом острове сошли с ума. Или нет, пожалуй, всё здесь было слишком нормально… Я механически ввёл сыворотку всем больным исключая старосту. Никто не произнёс ни слова. Староста лежал с закрытыми глазами и шептал что-то — вероятно, слова молитвы. Когда всё было кончено, я, словно торопясь бежать отсюда, устремился прочь из гостиницы. Уже совсем скоро маленькое тело старосты должно было превратиться в труп. У меня не было сил на это смотреть. Я хотел поскорее вернуться к себе в медпункт, чтобы остаться наконец одному и напиться с тоски. Стараясь ступать потише, я вышел из рёкана на улицу. Однако стоило мне пройти несколько шагов, как ноги мои сами собой замерли на месте. Из темноты слышался смутный ропот: это жители острова, вернувшись с горы, снова образовали вокруг рёкана живую стену. Чувствуя, как толпа незаметно напирает на меня, я ретировался и снова вбежал в вестибюль гостиницы.

Люди стояли всё в той же позиции вокруг рёкана. Для чего они вернулись сюда? Может быть, чтобы удостовериться в том, что воля божья свершилась? Или, может быть, для того, чтобы проводить умирающего в последний путь, исполнить хором заупокойную песню? Тогда лучше бы им начать петь побыстрее.

Некоторое время мы с толпой неприязненно глядели друг на друга. Вернее, так казалось мне, а что эти люди видели и о чём думали на самом деле, я знать не мог. Лицо старосты уже было прикрыто белым покрывалом. Я отвёл глаза. Так что, всё кончено? Мне бы хотелось, чтобы на этом всё кончилось.

8

После полуночи слёг коммивояжёр, а державшийся до сих пор бодро полицейский тоже стал жаловаться на тошноту. Оба они сумели дождаться сыворотки, прибывшей на следующий день с Большой земли.

На том распространение болезни было остановлено. Вероятно, причиной вспышки эпидемии стала та злополучная чаша с сакэ, которую пустили по кругу на банкете.

Через два дня вечером состоялись похороны старосты в святилище на горе Камуи-дакэ.

Ясная погода, которая до этого держалась так долго, с утра испортилась. Влажный южный ветер шуршал в полях листвой саговых пальм и сахарного тростника, а когда начались похороны, пошёл дождь. Тело старосты, украшенное цветами гибискуса и завёрнутое в белое покрывало, несли четверо парней в масках чертей. Бормоча молитвы, они шли вверх по горной дороге. За ними тянулись остальные жители острова с сосновыми факелами в руках. Факелы шипели, когда на них попадали капли дождя.

Из окна своего медпункта я провожал взглядом длинную похоронную процессию. Участвовать в похоронах мне нисколько не хотелось.

В святилище зажгли костёр. Раздался гул барабана. Только попав на этот остров, я впервые понял, что весёлый, бодрящий бой барабана может порой звучать мрачно и уныло. Должно быть, сегодня он и собирались бить в барабан всю ночь напролёт.

Ветер усилился, и дождь бешено хлестал в оконное стекло. Я принял снотворное и улёгся спать. Без снотворного мне было не обойтись.

С трудом уснув наконец с помощью лекарства, я увидел странный сон. В этом сне какой-то бог — как он выглядел, было не разобрать — выносил мне смертный приговор. «Убейте этого человека!» — выкрикнул он, и парни, обряженные в маски чертей, бросились на меня. Спасаясь от них, я вбежал к себе в медпункт и трясущейся рукой запер стеклянную дверь на ключ. Но черти были уже тут. Они принялись яростно колотить в дверь завывая: «Выходи! Всё равно мы тебя прикончим!»

«Дон-дон-дон!» — я проснулся от того, что в стеклянную дверь кто-то стучал. Дверь звенела. На мгновение мне показалось, что сон всё ещё продолжается наяву, но то был не сон. Кто-то и в самом деле с силой колотил в стеклянную дверь.

Уже светало, и в комнате царил предутренний полумрак. Выйдя в приёмный кабинет, я рассмотрел за занавесом, прикрывавшим дверь изнутри, чей-то силуэт.

— Кто там? — крикнул я, но вместо ответа последовали новые яростные удары в дверь. Прищёлкнув языком, я отдёрнул занавес. За дверью стоял промокший до нитки коммивояжёр с иссиня-бледным лицом. Когда я открыл дверь, он судорожно схватил меня за руку и возопил дрожащим голосом:

— Доктор, спасите!

Я не понимал, что он от меня хочет, но тем не менее впустил несчастного в дом и усадил на стул. Коммивояжёр, словно тяжело больной, весь трясся мелкой дрожью.

— Что, болезнь вернулась?

— Да нет, тут другое. Меня хотят убить! — выдохнул коммерсант.

Я вообще перестал понимать, что происходит.

— Кто вас хочет убить?

— Да они все!

— Они все? Это вы про жителей острова?

— Про кого ж ещё?! Они там все рехнулись. Крыша у них поехала. Хотят смерть своего старосты свалить на меня.

— Неужели?!

— У них такой прецедент имеется.

— Прецедент?

— Ну да. Я сам в книжке читал. Когда-то к этому острову прибило корабль, терпящий бедствие. Среди экипажа были больные оспой…

— Эту историю я тоже знаю. И потом из-за них половина населения острова вымерла от оспы.

— Да, но главное, что было потом, — выпалил коммивояжёр, нервно сжимая в щепоть пальцы и снова их расслабляя. — Местный бог повелел островитянам отомстить пришельцам, и они изрубили всех моряков в куски.

— Но это же всё-таки было больше ста лет назад.

— Что сто лет Назар, что теперь — этот остров нисколечко не изменился. Вон, у них старики, как и сто лет назад, всю Японию называют по старинке Ямато. Да вы разве сами не видели, как они без малейшего сомнения выполняют повеление какого-то непонятного здешнего божка?

Да уж, я это видел. Староста, подчиняясь воле божьей, добровольно обрёк себя на смерть, а все прочие жители острова безмолвно согласились с таким решением. Что и говорить, на этом острове всем распоряжается воля здешнего божества. По крайней мере, жизнью и смертью людей.

— И всё-таки почему вы решили, что именно вас хотят убить?

— Я видел!

— Что видели?

— Я был там сейчас, в святилище. У меня было дурное предчувствие — вот и решил пойти посмотреть, что там творится. Похороны старосты вечером закончились, а они всё ещё стоят там, возле святилища, никуда не уходят. Ждут.

— Ждут? Чего ждут?

— Стоят и ждут, пока бог им назовёт имя того, на кого ляжет вина за смерть старосты. Ждут, понимаешь ли, затаив дыхание, чтобы им сказали, кого надо разорвать на части. Только ведь уже понятно, кого надо принести в жертву. Меня, конечно. Они ведь думают, что эпидемию к ним занесли пришельцы. Всё будет так же, как сто лет назад, когда сюда прибило этот корабль. Так что жертвой точно определят меня.

Коммивояжёр испуганно посмотрел в сторону горы. Сквозь шум дождя оттуда по-прежнему доносился мерный гул барабана. Я понял, что ничего ещё не кончено. Слишком рано я решил, что вся история подошла к концу, поскольку распространение эпидемии удалось остановить. В действительности тут-то и начиналось самое страшное.

Когда речь зашла о здешнем божестве, я снова невольно задал себе вопрос, что, собственно, оно из себя представляет. Этот бог беспощадно определяет, кому быть принесённым в жертву. В христианском вероучении Христос, по крайней мере, избрал для жертвоприношения себя самого. Но на этом острове, где ещё так сильны пережитки шаманских культов, будет вполне естественно, если бог потребует человеческую жертву в отмщение. Почему-то раньше я об этом не думал.

— Но как же? — сказал я, скрывая смущение и неуверенность. — Здесь ведь есть полицейский. Неужели он позволит совершить такие противозаконные действия?!

— Участковый ведь один из них. Он с ними заодно. Вспомните, он ведь тоже молча смотрел, как староста умирает. Он верит, что такова воля божья. А раз так…

Внезапно коммивояжёр не договорив, с лицом, исказившимся от страха, выбежал из медпункта. Я ринулся за ним. Коммивояжёр стоял перед домом и прислушивался. Дождь всё ещё лил. Подставив под капли ладонь, я спросил:

— В чём дело?

— А вы послушайте: ритм барабана участился. Значит, отмщение уже близко! — отвечал коммивояжёр сдавленным голосом.

Действительно удары теперь звучали чаще. Я представил себе, как триста островитян, неподвижно стоя под дождём, все мокрые до нитки, смотрят на гору Камуи-дакэ и ждут, когда божество объявит им свою волю. Сама эта угрюмая сплочённая масса людей пугала меня больше их божества.

— Помогите, доктор! — снова ухватил меня за руку коммивояжёр.

— Чем я могу помочь?

— Ну, когда они за мной придут, вы им хотя бы скажите, что это не я занёс сюда бациллу!

— А если они мне не поверят?

— Вы же врач! Если врач скажет, что не я, думаю, они поверят. Пожалуйста! Помогите! Я не хочу умирать на этом паршивом острове. Через восемь дней сюда придёт корабль. Мне бы только до его прихода продержаться. Скажите им, что это не я! Умоляю!

Я ничего не отвечал. Пришельцев на этом острове было только двое. Свидетельствовать, что коммивояжёр ни в чём не виноват, означает признать свою собственную вину. На такое я был не способен. К тому же, если уж здешний бог и впрямь всемогущ и видит всё насквозь, то в жертву принесут не коммивояжёра, а меня. При таком раскладе думать надо было не о спасении коммивояжёра. Я сам был в смертельной опасности.

Бой барабана всё убыстрялся и убыстрялся., переходя в частую дробь. При этих звуках коммивояжёр мертвенно побледнел. На лице его застыло выражение приговорённого к смерти. Но я и сам, наверное, был смертельно бледен.

9

Тучи наконец слегка разошлись, и в проёме засиял солнечный диск.

— Барабан замолк, — едва слышно вымолвил коммивояжёр.

Наступила тишина. Казалось, весь остров затаив дыхание ждёт чего-то.

Мне хотелось закричать, но я сдерживался, напрягая всю силу воли. Эпидемию занёс на остров не коммивояжёр. Я всему виной! Я стал рассадником смертоносных бацилл! Мне хотелось крикнуть это вслух. Если бы тишина затянулась надолго, может быть, я бы не выдержал и произнёс эти слова, которые могли стоить мне жизни.

Но тут тишину нарушил глухой ропот. Постепенно нарастая, этот ропот приближался к нам. Жители острова спускались с горы.

Коммивояжёр посмотрел на меня. Я отвёл глаза. Тем не менее коммивояжёр ещё некоторое время не трогался с места. Когда же вдали показалась толпа, он вне себя от ужаса бросился к берегу моря с воплем: «Не хочу умирать!»

Толпа подошла вплотную к медпункту и остановилась. Впереди стояли четверо парней в масках чертей. Даже при дневном освещении эти маски, окрашенные во все яркие цвета спектра, выглядели отталкивающе. Но и у прочих островитян были каменные лица — будто на них надели маски. Возможно, тяжкая усталость лишила эти лица человеческого выражения. А может быть, сознание того, что они являются исполнителями священной миссии и проводниками воли божества, наложило на их лица отпечаток пугающей угрюмости.

Столпившись перед медпунктом, они посмотрели на меня, потом заметили убегающего коммивояжёра. В этот момент я должен был покаяться и признать свою вину: сказать, что я один во всём виноват, что из-за меня умер староста и если нужна жертва, то пусть принесут в жертву божеству меня…

Однако я, вместо того чтобы признаться, лишь молча посмотрел вслед убегающему коммивояжёру и пожал плечами, показывая толпе, что я сам в затруднении.

Я предал его. Предал коммивояжёра. И себя самого. И своего бога, если он вообще у меня есть. Это было самое гнусное из всего, что я мог сделать.

Если бы я просто сказал, показав на коммивояжёра, «Убейте его!», в этом действии, наверное, ещё было бы что-то человеческое. Но просто пожать плечами, не оставив ему никаких оправданий, было открытым предательством.

Островитяне, неторопливо развернувшись, двинулись за беглецом. Желая увидеть своими глазами, чем обернётся моё предательство, я побрёл за ними следом. Увязая в грязи на раскисшей от дождя дороге и с трудом вытаскивая ноги, коммивояжёр пробежал мимо причала. Он ринулся в маленькую бухточку, где были привязаны два каноэ. Прыгнув в одну из лодок, он стал бешено грести, направляясь в открытое море.

По всему берегу в бухте уже стояли стеной островитяне.

С моря дул сильный ветер, и над коралловым рифом вскипали белопенные волны. Коммивояжёр неистово орудовал веслом, но его лодка, казалось, застыла на одном месте.

Четверо парней в масках сели во второе каноэ. Гребли они неторопливо, но сноровисто и с толком. Я смотрел издали, как их лодка отплыла от берега. С каждым дружным взмахом вёсел, чьи окрашенные в киноварь лопасти сверкали под солнцем, расстояние между каноэ коммивояжёра и его преследователями заметно сокращалось. На состязание было нисколько не похоже — скорее, на погоню кошки за мышью.

— Не надо! — крикнул я, но мой голос затерялся в шуме ветра и волн. Нет, вернее, голос мой был настолько тих, что смог легко затеряться в шуме ветра и волн. Ведь крикнул я совсем негромко и при этом даже не сделал попытки сойти с места.

Радуга протянулась по небосводу. Солнце слепило глаза, и море лучилось иссиня-зелёным блеском.

На фоне этой изумительно красивой картины природы два каноэ сближались, словно на гонках, пока наконец не поравнялись бортами. Я закрыл глаза. Послышался пронзительный вопль, и одновременно с ним раздался победный рёв преследователей… Когда я открыл глаза, солнце всё так же сияло в небе. Только коммивояжёр пропал из виду вместе со своей лодкой. У меня было такое ощущение, будто в том месте, где только что находился коммивояжёр, образовалась зияющая дыра.

Колени у меня так тряслись, что пришлось присесть на корточки. Пролилась кровь — возможно, я легче, чем можно было ожидать, перенёс это душераздирающее зрелище. Наступившая безмятежная тишина лишь ещё сильнее подстёгивала моё воображение, заставляя остро ощущать собственную вину за происшедшее…

Четверо парней в масках, размеренно взмахивая вёслами каноэ, вернулись в бухту. Четверо палачей в масках… Выйдя из лодки, они, неслышно ступая и не произнеся ни слова, направились в сторону деревни. Жители острова, усеявшие берег, так же безмолвно стали расходиться, оставив меня одного в бухте.

10

Через восемь дней на остров пришёл корабль, но я не смог на нём уехать. Бежать с острова означало бы для меня увезти с собой весь непосильный груз пережитого. А может быть, правильнее сказать, что совесть, гнездившаяся где-то в глубине души, не позволяла мне бежать отсюда.

Ещё два года я жил на острове и работал в своём медпункте. На этом острове я убил двух человек. Причём не прикладая к тому рук. Мне хотелось верить, что усердным трудом я рано или поздно искуплю свою вину, но за два года работы я понял, что никогда себе этого не прощу.

На острове всё было мирно, покойно и рутинно, как будто бы ничего не произошло.

Мужчины, подставляя морскому ветру загрубевшие, обожжённые солнцем тела, отправлялись в изумрудное море ловить рыбу. Среди них и те четверо парней, что в тот злосчастный день были обряжены в маску чёрта. На их лицах мудрено было отыскать малейшие следы душевных мук. Наверное, они не испытывали никаких угрызений по поводу того, что, повинуясь воле бога, убили человека. А может быть, предполагалось, что, действуя под личиной чертей, они освобождают себя от ответственности, которую должно нести людям? Может быть, будучи без маски и надевая маску, они ощущали себя двумя разными личностями? Я этого не знал.

Не знал я ничего и о женщинах на этом острове. Уже на следующий день они как ни в чём не бывало вышли на работу, напевая свою неизменную песню про «магухаи» и заливаясь иногда каким-то жестоким смехом.

Отаки, конечно, была со своими товарками. Она, как и раньше, приносила мне в медпункт еду. Когда наши глаза встречались, я не мог прочесть на её лице ни тревоги, ни порицания. Оставалось только думать, что она ничего не видела, не знала, что я тоже был болен и что это я занёс эпидемию на остров.

Если оставить за кадром мои переживания и тревоги, то можно сказать, что на острове восстановился образцовый порядок, который ни разу не нарушался за два года моего пребывания в тамошних краях.

С местными я почти не разговаривал. По крайней мере, со своей стороны никакой близости с ними не искал. В святилище на горе я с ними тоже не ходил. Только однажды издали довелось мне увидеть прорицателя, истолковывающего слова божества. Здесь его назвали цукаса. Это был обыкновенный с виду, немного сгорбленный щуплый старичок. На нём была лёгкое белое кимоно, напоминающее атрибут старинного погребального облаченья; в волосы был заткнут белый цветок. Какой особый смысл скрывался в таком наряде, мне было неведомо, да особо и знать не хотелось. Я хотел забыть всё, так или иначе связанное с тем происшествием.

Молча я выполнял свои обязанности врача. Моим единственным развлечением за эти два года была рыбная ловля на удочку в море недалеко от кораллового рифа. Не знаю уж, как воспринимали меня жители острова. Об этом я понятия не имел. Я понимал только одно: что бы ни случилось, я всегда останусь для них пришельцем. Чужестранцем. Наверное, наши отношения едва ли могли перемениться, даже если бы я прожил на острове лет десять или двадцать.

По истечении двух лет наступил день, когда я должен был покинуть остров.

Погода стояла ясная, но, как и в день моего прибытия, дул сильный ветер. Над коралловым рифом перекатывались белопенные волны. Провожать меня на причале выстроились все местные представители власти во главе с новым старостой — как это было при встрече в день моего приезда. Началась неторопливая церемония прощания.

Говорили все примерно одно и то же:

— Спасибо вам, что целых два года пробыли тут на нашем отдалённом острове.

Молча поклонившись я сел в рыбачью лодку, направлявшуюся к судну «К-мару», которое стояло вдалеке на рейде. Они ничего не знают. Думают, что я работал тут у них два года из чувства врачебного долга…

Когда лодка отплыла от причала, я обратил внимание, что везёт меня один из тех парней, что тогда выступали в маске чёрта. Тело у него было сильное, мускулистое, а лицо круглое, самое простецкое с виду.

По мере того как остров становился от нас всё дальше и дальше, меня всё больше обуревало желание заговорить с парнем о тех событиях двухлетней давности. Может быть, то была запоздалая реакция на два года вынужденного молчания, а может быть, просто захотелось наконец рассказать всё как было.

— Вот тогда, два года назад… — начал я, намеренно не глядя на собеседника. — Вы тогда потопили каноэ, в котором был коммивояжёр. Что, ваш бог вам действительно велел убить этого коммивояжёра? Вы в самом деле тогда поверили, что это он занёс на остров эпидемию?

— На всё воля божья, — невозмутимо ответил парень.

Меня обозлило то, что он ни словом ни жестом не обозначил свою позицию.

— А ты не считаешь, что бог тоже может ошибаться? Никогда не думал о том, что ты убил невиновного?

— Бог заботится о нашем острове. Он в своих веленьях ошибки не допустит, — улыбнулся парень.

Его слепая уверенность меня нервировала. Во мне вдруг снова проснулась ненависть к этому балбесу. Я два года мучился, не находил себе места, а этот тип — да не он один, а все жители острова, — ни о чём не думали и жили припеваючи, полагаясь на своего бога. Я их всех ненавидел.

— Коммивояжёр был ни в чём не виноват! — будто сами собой вырвались у меня слова, которые не следовало говорить. — Я это лучше всех знаю. Могу объяснить почему. Да потому что я сам был носителем эпидемии, я её сюда и занёс! Я сам тогда заболел. Вы все и не догадывались. И не только вы — ваш хвалёный бог тоже маху дал, ни о чём не догадался. А вы из-за этого убили коммивояжёра, на котором никакой вины не было.

Я понимал, что такое признание может стоить мне жизни, но я ожидал, что? чтобы эти слова вонзятся прямо в сердце этого парня. Я был уверен, что он сейчас в страшном смятении. Как он себя поведёт в такой ситуации? Рассвирепеет? Может быть, в приступе ярости, бросит меня за борт, как когда-то они утопили коммивояжёра?

Однако парень не проявлял никаких признаков гнева и даже не казался озадаченным. На его загорелом лице расплылась спокойная улыбка.

— Что ж, доктор, я тоже могу вам сказать кое-что, чего вы не знаете.

— Что ещё?

— Вот вы ни разу в святилище не ходили. А ежели б пошли, так всё бы поняли.

— Что ты имеешь в виду?

— Отаки ведь жрица, служительница нашего бога. Она знала, что вы больны. Значит, и бог об этом, само собой, знал.

На сей раз я был совершенно ошарашен. Выходит, они с самого начала все знали.

— Почему же тогда меня не покарали? Почему убили невиновного?

— Бог заботится о нашем острове, — снова повторил парень, неторопливо загребая вёслами. — Вы, доктор, были для острова нужный человек. И богу это было хорошо известно. Но кто-то должен был понести наказание. Того и обычай наш требует, и вообще, по справедливости… Ежели обычаи не соблюдать, весь порядок на острове порушится. Этот коммивояжёр каждый раз, когда приезжал к нам на остров, норовил всучить всякие липовые товары. Так что ничего, его было за что наказывать.

— И ты, значит, полагаешь, что всё было сделано по справедливости?

— Божья воля всегда справедлива. Да вот и доказательство: вы же, доктор, два года на острове у нас отработали. Благодаря вам всё это время мы жили спокойно, насчёт болезней могли не волноваться. Так что на всё воля божья, — сказал парень без тени улыбки. На лице его лежала печать уверенности в своей правоте.

Я чувствовал себя побеждённым.

Поднимаясь на борт «К-мару», я потерял равновесие, упал на трапе и чуть не свалился в море. Наблюдавший за мной парень в лодке рассмеялся — тем самым безмятежным жестоким смехом…

Призрачное лето

1

Лето кончается.

Солнце всё ещё заливает ярким светом песчаный берег, но уже виднеются в море августовские волны. Его ещё не видно воочию, но оттуда, из-за горизонта, уже в самом деле надвигается сезон безжалостных тайфунов.

Исчезли с пляжей отдыхающие, разобраны многочисленные бунгало и плетёные навесы — только голые сваи остались сиротливо торчать. Излучина песчаного берега заканчивается мысом, на котором до недавнего времени располагались приехавшие из города парни и девушки. Поставив палатки, они до поздней ночи крутили музыку в ритме гоу-гоу, но и эти шумные компании уже не нарушают тишины. Правда, иногда и сейчас наезжают ребята в спортивных машинах, врубают на максимум звук радиоприёмника, носятся по пляжу и танцуют до упаду, но в них уже не чувствуется той бешеной энергии, которая била ключом в середине лета. В глазищах у ребят читается какая-то затаённая грусть. Похоже, что молодые люди и сами ощущают эту исподволь гложущую тоску. С потерянными лицами они вскоре подхватываются и спешат умчаться обратно, в свою родную обитель — в людные городские кварталы.

Море в эту пору — не для молодёжи. По крайней мере, не для городской молодёжи. Но я, семнадцатилетний, остался у моря на западном побережье Идзу.[2]

2

Моя мать лежит под солнечным зонтиком и читает книгу. Моя мать… Но мне не хочется называть её матерью. Она — просто она. Она молода. Её молодость и красота смутно волнуют меня.

Покойный отец привёл её к нам, объявив: «Знакомься, моя новая жена!» Я закусил губу с каменным выражением лица и целый день не разговаривал с отцом. Потом я жалел, что так резко возражал против его повторной женитьбы — отцу это было очень неприятно. Я тогда был совершенно зачарован и обескуражен её красотой. С тех пор, как отец ушёл из жизни в конце минувшего года, владевшее мною помрачение не рассеялось. Наоборот, можно сказать, что оно стало ещё сильнее.

Стараясь не смотреть в её сторону, я поднялся, сбросил одежду и пошёл к воде. Через пять дней последние мои школьные каникулы кончатся и придётся возвращаться в Токио. По возвращении меня ожидали всевозможные разборки в школе и полная суровых ограничений жизнь в общежитии для членов бейсбольной команды. Зайдя в море по щиколотку, я развёл руки в стороны, покрутил в полный размах вперёд и назад, показывая свою молодую стать.

Рост у меня высокий, сложение атлетическое, мышцы хорошо развиты. Моя одноклассница Юкибэ однажды сказала: «Роскошное у тебя тело!» Эта Юкибэ — настоящее её имя было Юкико Камики — попалась на какой-то драке в школе, её наказали и в конце концов она из школы ушла. И ещё несколько моих одноклассников ушли из школы. Вспоминая о них, я испытываю некоторое чувство стыда за мою нынешнюю жизнь. Уж очень эта жизнь подходит под образ «растленного мелкого буржуа». Но так уж получается: когда я с Ней, ни о чём другом думать не могу. Она полностью завладела мною.

Я поплыл прочь от берега, а мысли о ней по-прежнему неотвязно вертелись в голове. Плаваю я хорошо. Но тут важно не останавливаться на передышку, чтобы выглядело по-настоящему круто. Ну что ж, поплывём размашистым, утрированно-мужественным стилем. Я стал нарочито широко загребать руками. Чем дальше от берега, тем вода становилась холодней и холодней. Однако я продолжал отважно плыть всё вперёд и вперёд. Надо было проплыть зараз хотя бы метров сто. Тогда она, возможно, несколько удивится.

Поравнявшись с окончанием мыса на оконечности бухты, я остановился, довольный собой, чтобы перевести дух, и оглянулся на берег.

Зонтик было ещё видно, но её фигура исчезла из поля зрения. Я почувствовал, будто вдруг совершенно лишился сил. Подумалось о том, что зря я плыл сюда в таком темпе не жалея себя. Всё было как в какой-нибудь книжке комиксов. Я перевернулся на спину, лицом к небу, и, покачиваясь на волнах, прищёлкнул языком. «Ну что такое!» — пробормотал я про себя, впав при этом в скверное настроение, и прикрыл глаза. Почему-то вдруг, без всякой связи, вспомнилось, как перед самыми летними каникулами мы встретились в Синдзюку с Юкибэ. Её как раз только что выгнали из школы, а она ещё одновременно и ушла из дома. Когда я спросил, где она сейчас живёт, она засмеялась и сказала, что на улице.

Девчонка она была что надо. Вечно с кем-то сражалась. Тем не менее я…

Впрочем, вернувшись на пляж, я снова ни о чём не мог думать, кроме Неё. На месте её не было, но она оставила под зонтиком раскрытую книжку. Я приподнял книжку ещё влажными пальцами, испытывая при этом лёгкое любопытство, — будто пробовал заглянуть в её маленький секрет. Но что это?! Оказывается, она так увлечённо читала книжку, написанную тем самым типом. Тот тип был одним из друзей покойного отца. Он стряпал исключительно дешёвые, плоские любовные романчики, а держал себя как настоящий маститый писатель. Я его писанины на дух не переносил. А она, значит, этими книжонками зачитывается…

Я до того разозлился и на того типа, и на неё, что забросил книжку в море.

3

Когда я вернулся к нам на дачу, возле дома, будто так и надо, стояла шикарная ярко-красная спортивная машина. Даже не взглянув на номера, я сразу понял, кому она принадлежит. Опять этот тип пожаловал. Сплюнув, я отправился в ванную.

Повернув ручку душа, я мылся под горячими струями, а из комнаты доносился её смех. Звучал он не так радостно и безмятежно, как обычно. Когда мы с ней остаёмся наедине, она часто смеётся, но тогда её голос звучит по-настоящему весело. Сейчас же в её смехе чувствовалась какая-то натянутость. Звучал он так, будто она сознаёт присутствие в доме человека противоположного пола и этим смущена. Я нарочно пустил душ посильнее, чтобы ничего не слышать.

Когда, переодевшись после душа, я вышел в гостиную, Она меня окликнула:

— Вода небось уже холодная?

Бросив быстрый взгляд на них обоих, я отрицательно мотнул головой:

— Вовсе не холодная!

— Хорошо быть молодым! Всегда здоров и полон сил! Тебе сколько сейчас? — спросил тот тип, но я ему не ответил.

Тут вмешалась она:

— На будущий год заканчивает школу.

— Вот видишь, господин Такэда к нам пожаловал, — сказала Она.

Писатель, откидывая назад тонкими пальцами свои длинные волосы, промолвил, обращаясь к ней и полностью игнорируя меня при этом:

— Сейчас у меня такое трудное время… Творческий застой… Вот и решил: хоть на море взгляну, что ли, — может быть, новая тема родится.

— Вы говорите «застой», а я ведь недавно читала ваше последнее — «Прощание в дождливое утро». Очень увлекательно!

Это была похвала той самой книжонке, которую я зашвырнул в море. Наш писатель удовлетворённо ухмыльнулся. Мне вот совершенно не нравится. Почему же она так расхваливает это бульварное чтиво?

— Да, я постарался изобразить любовь между взрослыми людьми. В последнее время слишком много выходит всяких детско-юношеских любовных романов. Вот я в своей книге и хотел выразить протест против этого направления, — пояснил он ей, снова полностью игнорируя моё присутствие.

Ясно, что он старался её втянуть в разговор «на взрослые темы». А я безо всякой причины из этой беседы должен был устраниться. Я был очень зол. Ведь я уже взрослый. По крайней мере, я полагаю, что уже знаю достаточно о мире взрослых. С равнодушным видом я уселся на диван и, стараясь не прислушиваться к их разговору, стал наблюдать только за Ней. Сейчас её лицо было в чём-то отлично от того, что я видел там, на пляже. Сначала я не сообразил, в чём заключается различие, но, приглядевшись, понял, что у неё на лице густой слой косметики. К тому же на руках был свежий маникюр: ногти выкрашены красным лаком. Значит, она специально красилась и прихорашивалась к приходу этого типа. Мне стало тяжело дышать от переполнявшей меня злобы. Хоть я и не вникал в их разговор, но кое-что всё же долетало до моего слуха. Каждый раз, когда она нарочито заинтересованно покатывалась со смеху от его плоских шуток, меня душила зависть — я был бы просто счастлив, если бы она не смеялась. Такая общность их интересов меня просто изводила, заставляя самого себя презирать и ненавидеть.

Я встал с дивана, вышел через заднюю дверь и снова направился к морю.

Ветер на берегу усилился. Зонтик повалило ветром, и он теперь валялся на песке. Я хотел было его поднять, но не стал этого делать и побрёл в сторону мыса. По дороге я старался думать о чём-нибудь другом — только не о ней.

Вот кончатся школьные каникулы, снова начнутся все эти ссоры и раздоры в школе. Интересно, что сейчас поделывает в городе Юкибэ? Да, и ещё осенью будет токийский чемпионат школ высшей ступени.

Я теперь в самом старшем классе — значит, на мне лежит ответственность за то, чтобы принести школе победу, которой мы не видали уже пять лет. Подумать было о чём. Но при всём том я…

Дойдя до скал, я остановился. Там была маленькая девочка со светлыми волосами. Золотистые волосы ярко блестели на солнце. Девочке было всего годика три-четыре. Она была очень миленькая, в трусиках и лифчике, с голым животиком. Некоторое время я стоял и смотрел на девчушку. Она упорно старалась ухватить краба, который высовывался из норы между валунами. Девчушка была вся погружена в свою охоту. Сосредоточенно надув губки, она сложила ладошки лодочкой и попыталась накрыть краба. Но краб проворно спрятался в нору. Девочка обиженно пожала плечиками. Однако у краба, видимо, были какие-то обстоятельства, по которым он должен был срочно покинуть нору, и он снова высунулся наружу. Девочка снова надула губки и попыталась поймать краба. История повторялась несколько раз. Девочка старалась изо всех сил. Каждый раз, промахиваясь, она глубоко вздыхала и пожимала плечиками. Наблюдая за ней, я почувствовал, как в душе разливается покой, но в то же время где-то в самой глубине что-то болезненно саднило. Вот я теперь уже не могу так самозабвенно увлечься охотой на краба. Может быть, и мог бы, если постараться себя заставить, но эти старания всё равно снова ввергнут меня в пучину самоистязания. В Её присутствии я старался всячески открещиваться от своего малолетства и притворяться взрослым. Но в самом этом чрезмерном моем стремлении казаться перед ней взрослым было что-то жалкое и ущербное.

Вдруг девочка громко закричала. Краб побежал в мою сторону. Я инстинктивно упал на колени и поймал его. Девочка удивлённо на меня посмотрела.

— Май крэб! Это мой краб! — пронзительно заверещала она.

Я взглянул на краба, который барахтался у меня на ладони. Панцирь у него был ярко-красный. Этот редкий окрас сразу напомнил мне и о помаде у Неё на губах, и о лаке на ногтях, и о красной машине того типа. Он там, наверное, всё ещё ублажает её своими шуточками. А она, конечно, пожирает его глазами и хохочет, изображая величайшее удовольствие. Я сразу же возненавидел краба.

Девочка с выражением испуга на личике, естественно, залилась истерическим рёвом: это я невольно раздавил краба в руке, слишком сильно сжав его. Я постарался как мог извиниться по-японски, но девочка, сильно побледнев, опасливо пятилась от меня, а потом повернулась и пустилась бежать прочь. Я медленно поднялся с колен. Краб выпал у меня из ладони и теперь лежал на спине, показывая белое брюшко. Ножки его чуть заметно подёргивались, но двигаться он уже не мог. Вскоре он умер, и нахлынувшая волна смыла в море отломанную клешню.

4

Когда наступил вечер, этот тип и не думал возвращаться к себе. Она тоже советовала ему остаться заночевать. Я не хотел видеть его и, быстро покончив с ужином, сразу же ушёл в свою комнату на втором этаже.

Распахнув окно, я смотрел на ночное море. Стоял конец августа — ветер был уже прохладен. Вышла луна, но море было покрыто мраком. Глухо и зловеще рокотал во тьме прибой, словно хотел поведать сокровенную тайну. В моей памяти на фоне тёмного моря всплыло лицо светловолосой девочки, которую я встретил сегодня на пляже. Когда она завопила от страха, я, наверное, нарочно скорчил рожу, чтобы ещё больше её напугать. А что, когда я смотрю на Неё с этим типом, наверное, у меня от ревности тоже появляется на лице такая неприглядная гримаса? Если даже и так, я ничего не могу с собой поделать…

В семнадцать лет нет ничего хуже неприглядного на вид. В словах «неприглядная молодость» смысла нет. Что ж, тогда надо держаться и не раскисать.

Я открыл дверцу шкафа и посмотрел на себя в зеркало. На меня смотрело молодое загорелое лицо с выражением тревоги и озабоченности.

— Но не так уж неприглядно! — сказал я себе.

Да с чего бы моему лицу быть таким неприглядным? Взгляд суровый — это признак молодости. Я невольно сравнил себя с тем типом. Он уже в преклонных летах. По сравнению со мной, семнадцатилетним, этот тип в свои сорок уже старик. Да по сравнению с Ней, двадцативосьмилетней, он тоже старик. И ярко-красная спортивная машина ему совершенно не идёт. Это же просто курам на смех — старичок в спортивной машине! Клоун какой-то! Вот чушь! Я мог сколько угодно ругать и поносить этого типа. Только веселее мне от этого не становилось — наоборот, настроение портилось. Ну да, он ничтожество, старичок в спортивной машине, но это ещё не доказывало, что я такой уж замечательный юноша. К тому же вот сейчас этот тип ведёт с Ней приятную беседу. Оттуда иногда доносится её смех. И этот её радостный смех разбивает вдребезги всё моё дутое чувство превосходства. Я резко захлопнул дверцу гардероба и вытащил из стенного шкафа подаренное отцом охотничье ружьё. Это была английская двустволка — отец её специально для меня выписал. Отец любил ходить на охоту и часто брал меня с собой, когда я ещё был мальчишкой. Он любил повторять, что охота — настоящая мужская игра. Я тоже любил охотиться. Стоило взять в руки большое увесистое ружьё, как настроение чудесным образом улучшилось и я стал спокоен. Почему это произошло, я и сам не понял. То ли само ощущение, что я держу в руках ружьё, придавало уверенности, то ли через посредство этого ружья в меня вселился дух покойного отца.

Я зарядил ружьё и потихоньку вышел из дома. Отчего-то вдруг захотелось подстрелить какую-нибудь дичь. С ружьём в руке я направился вдоль пляжа к оконечности мыса. На берегу никого не было. Свистел ветер, с гулом набегали волны прибоя, и я, будто окутанный покровом глубокой отрешённости, пребывал в странном состоянии духа. На крайней точке мыса, упиравшейся в море, гудели на ветру кроны сосен и заросли тростника. Упёршись покрепче в поросшую травой землю я поднял ружьё и прицелился в сторону моря. Водная гладь была окутана тьмой, и я сам не мог бы сказать, кого собираюсь там подстрелить. «Вот так Юкибэ хочет кого-нибудь убить в знак протеста против всей общественной системы», — сказал мне суровый внутренний голос. Может быть, она сейчас как раз бродит по ночному городу — ищет какого-то врага, чтобы его убить. Счастливая она, Юкибэ. У неё, по крайней мере, есть определённый враг, с которым надо сражаться. А вот я? ума не приложу, во что мне стрелять. Прикусив губу, я нажал курок, целясь куда-то во мрак.

Отдачи я почти не почувствовал. В то же мгновенье тьму разорвала яркая вспышка. Во что же я стрелял? Может быть, в его отвислое брюшко? Или в её прекрасное лицо? Или в ту светловолосую девчушку, что встретил сегодня на пляже? А может быть, в себя самого?

В ту ночь во сне я убил Её.

Она была совершенно голая. Труп её был очень красив. Во сне выходило так, что я должен был её застрелить. Из её белой груди лилась алая кровь. Когда она упала замертво, меня охватил восторженный экстаз.

Когда я проснулся, в груди ещё трепетал отзвук того блаженства. Я заметил, что все трусы у меня мокрые: во сне случилась поллюция. Обычно я в таком случае сразу же вскакиваю и иду мыться, но тут, прикрывая глаза от бивших в окно солнечных лучей, ещё некоторое время лежал и, как вол, тупо пытался осмыслить этот сон.

Почему мне такое приснилось? Я стал вспоминать, что говорится на эту тему в прочитанном когда-то «Толковании сновидений» Фрейда. Однако толком припомнить ничего так и не смог, да и вообще я был не уверен, что это всё можно так запросто объяснить. Единственное, что я отчётливо понимал: в реальной жизни я в Неё стрелять не буду. Я просто не могу в Неё стрелять из ружья или что-то там ещё в этом роде. Если даже она выйдет за того типа замуж, я уж только его пристрелю.

И всё-таки почему же во сне я её застрелил? И почему испытал от этого такое блаженство? Наверное, где-то в глубине души у меня всё же таится смутное желание ею овладеть. Придя к этой мысли, я в смятении присел на постели. Сразу же появилось неприятное ощущение от мокрых трусов, и я поспешно обтёрся лежавшим рядом полотенцем. Потом натянул плавки и отправился на пляж. Хотелось сделать себе больно.

Я думал, что на берегу никого не будет, но этот тип уже стоял там в картинной позе, одетый в трикотажную майку и просторные пляжные штаны ниже колен.

— Доброе утро! — приветливо улыбнулся он мне. — Собираешься поплавать с утра пораньше?

— А что, нельзя? — грубовато ответил я.

Он только изменившимся голосом выдохнул «Во как!..», будто свалял дурака.

— Ты что, не с той ноги встал?.. Или я тебе так не нравлюсь?

— А чего это я должен любить сочинителя каких-то романов?

— Вон оно что! Так это, значит, ты был…

— О чём это вы?

— Ты ведь зашвырнул мою книжку в море? Её тут как раз к берегу прибило. Ну, я особо не сержусь. Для писателя это почётно, если его книгу бросают в море или сжигают.

— Неужели?

— Я бы хотел с тобой серьёзно поговорить. Только будешь ли ты меня слушать?

— Нет! — отрезал я и пошёл к воде. Серьёзно поговорить? Какой ещё у него ко мне серьёзный разговор? Может, хочет сказать, чтобы не баловался с ружьём? Или, может, что-то вроде: «Ты только и знаешь, что плаваешь тут. А надо заниматься днём и ночью, в университет готовиться!» Что он, возомнил себя моим отцом? Вот ведь мерзкий тип!

Я сосредоточился и прыгнул в воду головой вперёд. Вода была холоднее, чем вчера, но мне такая холодина нравилась.

— Эй! — громко крикнул он мне с берега. — Смотри не заплывай слишком далеко!

Словно доказывая, что буду делать всё наоборот, я продолжал плыть всё дальше и дальше. Я же молодой! Не старичок какой-нибудь, как этот тип. Могу, если надо, легко проплыть туда и обратно километров десять. Доплыв до оконечности мыса, я набрал воздуха и глубоко нырнул.

Здесь море, выцветшее и полинявшее на поверхности, растерявшее летнее буйство красок, возвращало себе изначальную синеву. То был мир синевы. Прозрачная синева окутывала моё тело. Все звуки вокруг исчезли, угасли. Передо мной бесшумно шевелились мои собственные руки. Это было здорово! Я стал погружаться ещё глубже. Однако, отдавшись переполнявшему меня восторгу, я начисто забыл о том, что море может быть ещё и жестоким. Мои руки и ноги вдруг сковало слоем ледяной воды. Зашумело в ушах, конечности будто окаменели и отказывались повиноваться.

Я не знал, что делать. С трудом всплыв на поверхность, я повернулся лицом к берегу и стал громко звать на помощь. Этот тип, стоявший на пляже, посмотрел в мою сторону. Глотая воду и захлёбываясь, я снова и снова кричал ему: «Помогите!»

Он должен был меня услышать. Он сделал несколько шагов, но остановился. Потом, к моему удивлению, повернулся спиной. Ну да, он решил бросить меня на произвол судьбы: пусть тонет! Но ведь он же меня…

5

Проваливаясь в беспросветный мрак, я потерял сознание. Когда очнулся, то обнаружил, что лежу в собственной постели. Зачем-то меня укрыли несколькими одеялами. Уже придя в себя, я чувствовал, как меня колотит дрожь.

Я поднял глаза и увидел над собой её бледное лицо. То, что она сейчас здесь стоит, представлялось мне большей загадкой, чем моё чудесное спасение.

— Ну, вот и очнулся! — с мягкой усмешкой сказал она, предлагая мне горячее молоко.

Приподнявшись на кровати, я выпил всю кружку, и дрожь прекратилась.

— Рыбацкая лодка вовремя подоспела — спасли тебя. Ты уж больше так далеко не заплывай. Понял?

Я молча слегка кивнул, чувствуя, что меня сжигает чувство невыносимого стыда. Перед ней я хотел выглядеть крутым парнем, а теперь предстал в виде ничтожного слабака. Оставалось только искать оправдание в том, что вода оказалась куда холоднее, чем можно было ожидать. Но оправдание было неубедительное. Всё-таки рыбаки меня спасли, когда я был уже совсем в невменяемом состоянии… Теперь всё моё сильное загорелое тело теряло всякий смысл как символ молодости и превращалось в какой-то комический атрибут.

— А как там господин Такэда? — осведомился я об этом типе, отведя от неё глаза. Небось он и не ожидал, что меня спасут. Небось очень огорчается, что меня спасли. Я отчего-то был страшно зол на этого типа и в то же время был очень рад, что меня спасли без его вмешательства. Если бы он меня спас, меня бы сейчас наверняка мучил стыд, смешанный с чувством унижения.

— Он там внизу пишет роман.

— А сколько господин Такэда собирается здесь пробыть? — спросил я неестественно напряжённым тоном.

— Н-ну… — она неопределённо повела головой. — Может быть, до нашего возвращения в Токио.

— Он ничего не говорил насчёт той книжки?

— Какой книжки?

— Ну, той, что вы вчера на пляже оставили. «Прощание дождливым утром». Его роман.

— Ах, ты о той книжонке!.. — улыбнулась она, всплеснув руками.

Ногти у неё были также тщательно накрашены, как и вчера. С тех пор, как здесь появился этот тип, она каждое утро занималась маникюром. Я отвёл глаза.

— Это просто удивительно! Я её обыскалась, думала, что пропала, а, оказывается, её унесло в море. Такэда её подобрал на берегу и принёс. Сегодня утром, — с радостным смехом рассказывала она. Я при этом испытывал противоречивые чувства. Собственно, я был уверен, что этот тип, подобрав книжку, не преминет ей сообщить, кто с этой книжкой так нехорошо поступил.

— Значит, он так всё изобразил?

— Да, а что?

— Нет, ничего.

Я посмотрел в окно.

Ясно было, что он решил меня выгородить не по доброте душевной. Может, конечно, это была причуда писателя, но, возможно, он хотел меня этим жестом подкупить, напрашивался на благодарность. То, что он меня не выносит, было очевидно из недавнего инцидента. Не зря же он повернулся спиной, когда я звал на помощь. Этой сцены я никогда не забуду. Он меня ненавидит так же, как и я его. Причина понятна. Если бы меня тут не было, Она была бы совершенно свободна. Он хотел её заполучить, а я был помехой у него на пути.

— Хочешь ещё чашку молока? — ласково спросила она.

6

Когда я немного оправился и спустился вниз, они с этим типом пили чай в гостиной. Рядом с ним на столике лежала стопка чистой бумаги для письма. Ни одной строчки он так и не написал. А то, что приехал «искать новую тему», было очевидной ложью.

— Что ты! Тебе ещё нельзя вставать! — встревоженно посмотрела она на меня.

— Да, мама верно говорит. Лучше бы тебе оставаться в постели, — добавил этот тип.

Я нарочно оставил его слова без внимания и ответил, обращаясь только к ней:

— Ничего, я уже в порядке. Хочу прогуляться немного.

— Возвращайся поскорее. Дождь собирается, — сказал он.

Я пошёл на берег моря.

Действительно, похоже было, что скоро начнётся дождь. Солнце ещё светило, но сильный ветер уже гнал с юга на север тяжёлые чёрные грозовые тучи. Возможно, надвигался тайфун.

Я смотрел, как волны с шумом накатывают на берег, и думал о том, что ещё недавно море было моим союзником.

— Но ты меня предало…

Неделю назад я у неё на глазах доплыл до дальнего островка уже за границей бухты и удостоился похвалы. Благодаря морю я выглядел перед ней героем. И вот теперь ты жестоко меня обмануло и предало. Ты выставило меня в её глазах слабаком, тряпкой, ничтожеством. Теперь я уже не могу бравировать перед ней своей молодостью, силой и отвагой.

Всё из-за тебя! — прошептал я, обращаясь к морю.

Я дошёл до скал, где был вчера, и застал там давешнего краба. Он всё так же неподвижно лежал белым брюшком кверху. Наверное, когда меня вытащили, я выглядел так же жалко, как этот краб. И Она наверняка видела меня, когда я лежал на берегу бесформенной тушей.

На душе у меня сразу же стало омерзительно. Я поддел краба ногой и изо всех зашвырнул подальше в море. Сидевшие на крабе мухи при этом с жужжанием взлетели. Маленькое тельце краба шлёпнулось в воду и ушло на дно.

В этот момент, словно так и было задумано, солнце зашло и полил дождь. Сначала на морской глади появились редкие кружочки от капель, которые вскоре слились в сплошную лавину кругов. Крупные капли бешено барабанили по воде. Дождь заливал пляж, и мои босые ноги были перепачканы в мокром песке, который прилипал к коже. Струи больно хлестали по лицу и по плечам, но я не трогался с места. Мне доставляло мазохистское удовольствие вот так стоять под дождём, чтобы струи секли меня со всех сторон. Уж если испытывать горечь поражения, то надо прочувствовать его как можно глубже. Я открыл рот и жадно подставил его под дождевые потоки.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Снова выглянуло солнце. Вместе с дождём ушло чувство мазохистского наслаждения, и я ещё больше ощутил горечь поражения. Сполоснув ноги в море, я безо всякой определённой цели побрёл в сторону мыса. Горечь поражения по-прежнему тяготила душу, перерастая в злость на собственное бессилие.

— Вот невезуха! — шептал я на ходу. — Вот невезуха! Вот невезуха!

У основания мыса я увидел машину. В ней сидело двое молодых людей не старше лет двадцати. При моём приближении они вышли и один обратился ко мне с вопросом:

— Не знаешь ли, где здесь приличная рыбалка?

На заднем сиденье у них лежали удочки.

Но мне совершенно не хотелось ему отвечать. Да пропади они пропадом! Сам не знаю, что на меня нашло. Может быть, я был слишком зол на самого себя, а может, я просто промок под дождём и слишком устал.

Я ничего не ответил. Парни переглянулись.

— Странный тип! — сказал тот, что повыше, пристально глядя мне в лицо.

Этот вызывающий взгляд меня ещё больше разозлил и раззадорил.

В обычное время я бы, конечно, и внимания не обратил. Но сейчас для моих оголённых нервов и такого пустячного повода было достаточно.

— Что, не нравлюсь? — бросил я.

Рослому парню кровь бросилась в лицо, и он злобно зыркнул на меня глазами.

— Если хочешь получить, сейчас получишь! — угрожающе предупредил он.

Солнце светило вовсю и слепило глаза, отчего я ещё больше завёлся. Молча шагнув вперёд, я съездил парню по физиономии. Он с глухим стуком повалился на землю рядом с машиной.

— Ах ты сука! — взревел парень и, поднявшись, бросился на меня.

Его низкорослый приятель, видимо перетрусив, стоял и ждал, чем всё кончится.

Меня охватила лютая ярость. Наконец-то можно было на ком-то выместить душившую меня злость. Я двинул ему изо всех сил. Он смазал мне кулаком по лицу, другой рукой ткнул в живот. Из рассечённой губы брызнула кровь, но боли я не чувствовал.

Противник был с меня ростом, но я занимался бейсболом и был куда крепче его по сложению. Когда мы начали молотить друг друга, мой противник вскоре свалился и остался лежать без движения. Лицо его было залито кровью. Я приподнял его за ворот и ещё раз двинул.

— Хватит! — плачущим голосом завопил второй. — Хватит! Ну пожалуйста! Ты его убьёшь!

Этот плачущий голос вернул меня к действительности. Владевшая мною ярость постепенно улеглась.

— Дурак! Он же умрёт! — кричал коротышка, затаскивая потерявшего сознание приятеля в машину.

Словно в оцепенении, я безразличным взором наблюдал за ними, пока машина не уехала. Радости от своей победы я не испытывал. Наоборот, чем дальше, тем больше я ощущал себя несчастным и раздавленным. Зачем-то избил парня, которого вовсе не за что было бить…

Я посмотрел на руки, перепачканные кровью. Накатила боль. Мне хотелось, чтобы какая-нибудь гроза снова смыла с меня всю эту кровавую скверну. Тяжёлые дождевые тучи по-прежнему тянулись с юга на север. Но дождя не было.

7

Я вернулся на дачу как был, весь в крови, и стал под душ. Запёкшаяся кровь присохла и долго не отходила. По всему телу разливалась боль. Это была боль не только физическая, но и душевная. Зачем я затеял эту драку? Перед моими глазами было залитое кровью лицо того парня. В ушах звенел отчаянный вопль:

— Хватит! Ты же его убьёшь!

Зачем я его так бил? Я ведь не питал к нему никакой ненависти. И не было никакой необходимости его бить… А я бил. И даже потерявшего сознание противника ещё раз ударил. Ни ощущения победы, ни радости от неё не было. Юкибэ, наверное, только посмеялась бы надо мной и назвала моё поведение нонсенсом. Ну что ж, пусть смеётся… Раз я такой никудышный…

Мне хотелось, чтобы меня кто-нибудь утешил. Слова были не нужны. Просто чтобы кто-нибудь наблюдал за мной — как я переживаю своё ничтожество. Всё равно кто. Нет, неправда! Это могла быть только Она — и никто другой.

Я тихонько прошёл по коридору и заглянул в гостиную. Она лежала на диване с закрытыми глазами. Его поблизости не было. То, что она там одна, показалось мне настоящим чудом. Я подошёл к дивану. Она лежала сложив руки на груди и тихонько посапывала во сне. Лицо её во сне было прекрасно. Оно было красиво и чувственно.

Я её люблю!

То, что я застал её спящей, ещё больше меня распалило. Да, я люблю её!

Я опустился на колени рядом с диваном. Её лицо было совсем рядом с моим, грудь тихонько вздымалась при дыхании. Какие же у неё длинные ресницы! Какая же у неё белая кожа!

Я коснулся губами её сложенных рук. Они были очень холодные. Она, похоже, ничего не заметила и продолжала спать. Это придало мне смелости и решимости. Осторожно и бережно я прикоснулся губами к её полураскрытым губам. Я почувствовал аромат её дыхания, и сердце бешено забилось в груди. Я когда-то целовался с Юкибэ, но ничего, кроме смущения, при этом не ощущал. Сейчас всё было по-другому. Всё моё тело дрожало от восторга. Всё было забыто: и как я тонул в море, и та бессмысленная драка на берегу. Только одно теперь занимало моё сознание. Я её поцеловал! Я её поцеловал!

Подняв голову, я вдруг заметил у неё на груди яркую россыпь красных пятен. Это была моя кровь.

Когда я коснулся её губ, у меня на разбитой губе открылась ранка и несколько капель упали ей на грудь. Я был сконфужен. Но моё минутное замешательство на удивление быстро прошло. Я продолжал смотреть на красные пятна. Они были очень яркие, густобагровые. Красивое зрелище. Я вспомнил свой вчерашний сон. В том сне я выстрелил из ружья, и на её белом нагом теле выступили алые капли крови. У меня было приятное ощущение: будто бы сон перешёл в явь. Оно меня грело. К тому же это была моя кровь. Её грудь окрашена моей алой кровью. Во мне проснулось Желание: залить всю её грудь кровью и окрасить в багровый цвет. Я хотел было ещё раз поцеловать её, но вдруг почувствовал присутствие постороннего человека. От неожиданности сердце у меня ёкнуло и бешено забилось.

Обернувшись, я увидел его. Он стоял в дверях и смотрел на меня. Я его всегда терпеть не мог, но никогда ещё я не ощущал к нему такой ненависти, как в тот момент. Шагнув ему навстречу, я взглянул исподлобья и спросил:

— Вам что-нибудь нужно?

Он только хмыкнул, поглядывая на меня.

— Нехорошо, — сказал он с осуждением. — С ней тебе такого творить нельзя. Себя только растравливать… Тебе сейчас семнадцать — самый возраст, чтобы увлекаться прекрасным полом. Но с ней-то нельзя!

— Вы так запросто о ней не высказывайтесь! — воскликнул я.

От того, что он меня видел здесь, в сердце кипели гнев и горечь.

Гнев и горечь смешивались там, в глубине, приводя меня в исступление. Она моя! Не отдам её ему!

— Но она же тебе всё-таки мать. К тому же она… — грубоватым голосом продолжал он со своей неизменно блуждающей на губах усмешкой.

— Заткнись! Заткнись! — завопил я и изо всех сил ударил его по лицу. Тогда на мысу я избил человека, к которому не питал никакой ненависти и вражды. Но на сей раз я вложил в удар всю свою ненависть.

Его тощее тело отлетело аж к самому окну. Окно с треском разбилось — посыпались стёкла. Одно из них вонзилось ему в руку — брызнула кровь.

— Кончай дурака валять! — крикнул он.

Я схватил его за руку, заломил и толкнул. Голова глухо стукнулась в стену.

— Прекрати! — раздался за спиной её крик.

Я как ужаленный отдёрнул руки и выпустил его.

Уничтожающе глядя на меня, она приобняла его и помогла подняться с пола.

— Ты что здесь творишь?! — обратилась она ко мне.

— Это он сам…

Раздираемый чёрной ревностью, я наблюдал, как она своими красивыми белыми руками нежно отирает ему кровь со лба и со щеки.

— Да это я сам попросил Синкити — хотел немного побоксировать, — морщась от боли, сказал он.

Кажется, он хотел меня выгородить. Я чувствовал себя униженным и оскорблённым до тошноты.

— Всё равно это слишком! Такая жестокость!

Достав платок, она вытерла сочившуюся из ранки у него на руке кровь. Чувство счастливого удовлетворения от того, что теперь она принадлежит мне, которое я испытал, прикоснувшись к её губам, испарилось. Это был всего лишь мимолётный фантом…

— Так ли?

Я отыскал взглядом капли крови на её груди. Эти багровые пятна служили свидетельством того, что в тот миг мы с ней соединились в единое целое. То был не сон, не наваждение — всё было на самом деле.

Пятна были ещё видны, но они уже высохли и выглядели не так красиво, как тогда. Зато теперь её платье и грудь в вырезе декольте были запачканы кровью из его руки.

— Принеси бинт, — скомандовала она мне.

Однако, вместо того чтобы идти за бинтом, я прикусив губу ринулся вон из комнаты. Не хватало ещё только бинты носить для этого типа!

Я убежал на берег моря.

Небо было затянуто мглой. Море шумело. Дул холодный ветер. Безлюдный пляж выглядел пустынным и унылым.

Я безотчётно стал искать светловолосую девчушку. Ту самую, у которой волосы так золотились в лучах закатного солнца. Она ещё так симпатично надувала губки. И ручки у неё были такие маленькие, симпатичные. Мне захотелось снова её увидеть. Просто увидеть — и всё. Может быть, если бы я мог снова увидеть эту миленькую фигурку и серьёзные глазки, это спасло бы меня от страшной опустошённости, которую я сейчас испытывал. Я пошёл по пляжу вдоль моря.

Вдруг раздался страшный шум, будто птицы, пойманные в сеть, все разом всполошённо загомонили: это с неба обрушился ливень. Дождевые струи хлестали меня по лицу и по плечам.

Стало ещё темнее. Мыс и дачные домики — всё скрылось за пеленой дождя. Я медленно брёл по песчаному берегу, который напоминал сейчас пейзаж с чёрно-белой картины тушью, в тщетных поисках светловолосой девочки. Возможно, в тот момент мне нужна была не она сама, а её видение. Звучало это, правда, как нонсенс. Это я понимал. Но в тот момент мне было всё равно — пусть хоть призрак!

Ливень всё так же свирепствовал, а я всё шёл и шёл. Но светловолосой девочки нигде не было. Постепенно я стал уставать и почувствовал при этом, что мне всё труднее становится отличить явь от наваждения. Реальность во мне самом потеряла всякую силу.

Почему мне, в мои семнадцать лет, реальность казалась такой недостоверной? Может быть, причина была именно в моей молодости? А может быть, и для всех остальных реальность так же зыбка, недостоверна и в ней не на что опереться? Вот я сейчас нигде не могу найти ту маленькую светловолосую девочку, что только вчера играла тут на берегу и пронзительно кричала: «Мой краб!» Яркие капли моей крови, что алели у Неё на груди, спустя несколько мгновений высохли и превратились в маленькие грязноватые пятна. Всё так зыбко, недостоверно… Я даже не был уверен, действительно ли я избил там, на мысу, этого парня. Рука, которую я зашиб, пока молотил его, больше не болела. И машины этих парней, должно быть, на мысу больше не найти. Нет никаких доказательств того, что драка вообще имела место, да я и сам себе уже не мог это доказать.

Сейчас сны казались мне более достоверными, чем действительность. Во сне я стрелял в её обнажённое тело. Образы этого сна, в отличие от реальности, не менялись и не выцветали. Каждый раз, когда перед моим мысленным взором оживала эта картина, я видел, как по её обнажённой белой груди стекает струйка алой крови и она медленно оседает на землю. Это было так достоверно!

Ливень всё хлестал и хлестал. Я страшно устал.

8

С наступлением ночи ветер ещё усилился. По телевизору и по радио передавали, что область низкого атмосферного давления, пришедшая из тропиков, близ побережья Канто[3] набрала силу и преобразовалась в тайфун. Из своей комнаты на втором этаже я смотрел на бушующее море, прижавшись лицом к оконному стеклу. Время от времени мощные струи ливня со стуком ударяли в стеклянную дверь и уносились прочь.

Море скалило белые клыки. И следа не осталось от той ласковой морской глади, что сияла здесь в разгар лета. Море будто взбесилось. Нынче ночью оно было грозным и враждебным. Утром море меня предало, привело меня к позорному поражению. А теперь оно с рёвом бросает мне вызов.

Я открыл дверь и вышел на балкон, принимая вызов моря, подставил тело ветру и дождю. Я хотел убедиться в самом себе.

Разумеется, я тут же промок до нитки. Косой дождь с размаху больно сёк меня крупными каплями. Ветер валил с ног. Стараясь не упасть, широко раскрытыми глазами я хмуро вперился в морскую даль. Казалось, что неистовство ветра и ливня будет продолжаться бесконечно, но мгновение спустя буря внезапно прекратилась. Я всё так же угрюмо смотрел в бескрайний тёмный морской простор, будто стараясь вновь увидеть во мраке все злоключения последних суток. Если же их не имеет смысла и вспоминать, то, может быть, бушующее море просто сотрёт их из моей памяти.

Что же я натворил за последние два дня? Что со мной приключилось? Я старался припомнить всё. Как Она читала книжку под зонтиком на пляже. Как я плавал. Как этот тип прибыл на своей ярко-красной спортивной машине. Как я стал тонуть. Как я увидел светловолосую маленькую девочку. Как я раздавил в ладони краба. Как я ночью на мысу стрелял из ружья. Как коснулся губами Её губ. Как потом затеял драку с тем парнем. Я мог вспоминать и вспоминать, нанизывая контуры событий. Вот только образы все были слишком зыбкие и нечёткие. Какие-то недостоверные. Я, например, не мог вспомнить, какое лицо было у той светловолосой девочки. Даже те красные капли крови у Неё на груди уже вспоминались с трудом. Это стало меня раздражать.

Наверное, и для Юкибэ, как сейчас для меня, действительность представала в каких-то смутных, расплывчатых образах. Хотя нет, наоборот, для неё, наверное, действительность всегда была совершенно конкретна и предметна. Видимо, потому-то Юкибэ бросила школу и ушла из дому. Потому что ей всегда было ясно, кто её враг, с кем сражаться. Но почему же всё-таки мой взор застилала пелена и я не мог ничего отчётливо рассмотреть?

Мне хотелось развеять эту пелену выстрелом из ружья. Может быть, мгновенная вспышка преобразит зыбкую и ненадёжную действительность в нечто твёрдое и неизменное. Может быть, она высветит, что мне надо делать.

Я вернулся в комнату. Вода текла с меня на пол, но я, не обращая ни на что внимания, открыл стенной шкаф и достал ружьё. Перед тем, как вложить патроны, прицелился в сторону моря. Хотелось выстрелить туда, в тёмное бурное море, в эту невидимую пелену… Нервы были на пределе, и все мои чувства были обострены. Наверное, потому я и уловил небольшую странность. Разница была совсем невелика, но я её почувствовал: ружьё было тяжелее, чем обычно.

Может быть, оно уже было заряжено? Нет, едва ли. Помнится, вчера, когда я стрелял на мысу, после этого больше ружьё не заряжал. На всякий случай я отогнул стволы и проверил — патронов в них не было. Зато я обнаружил, что оба дула чем-то забиты изнутри с торца. Это был свинец! По спине у меня пробежали мурашки. Если бы я не посмотрел и зарядил ружьё как обычно, оно бы наверняка взорвалось у меня в руках и меня бы убило.

Постепенно панический страх улёгся. Вместо этого во мне поднялась тёмная злоба: кто же это мог сделать?!

Это он!

Точно этот тип — больше некому. Без сомнения, он.

Теперь я знал, в какого врага нужно метить. Действительность всё ещё была расплывчата, но враг уже явственно обозначился. Он-то и есть мой враг.

Я достал ёрш, прочистил стволы, освободив их от свинца, и неторопливо вложил патроны. Руки у меня немного тряслись, но не от страха, а от ненависти. С ружьём в руках я спустился по лестнице.

9

Свет в гостиной был погашен, но у него в комнате горела лампа. Я без стука распахнул дверь. Сидя на кровати, он с удивлением посмотрел на меня и увидел ружьё.

— Что это ты с таким опасным предметом разгуливаешь? — произнёс он.

Из дверного проёма я угрюмо смотрел ему прямо в лицо. Правая рука у него была забинтована. Эта белизна воскресила в моей памяти все события, случившиеся днём. Когда я его ударил, он отлетел, разбил стекло. Осколок вонзился ему в руку. Потекла кровь. Её укоризненный взгляд. А потом его кровь, запачкавшая её грудь…

— Я тебя убью, — сказал я, прицеливаясь в него из ружья.

От страха он изменился в лице.

— Прекрати глупые шутки! — сказал он дрожащим голосом. — А если бы оно было заряжено?!

— Оно заряжено. И я тебя сейчас убью.

— За что?! Зачем это тебе?!

— Сам должен понимать.

— Нет, я совершенно не понимаю. Я знаю, что ты меня недолюбливаешь, но неужели ты меня только потому хочешь убить?

— Ты попытался меня убить — за это я тебя убью!

— Я хотел тебя убить? Как ты можешь говорить такие глупости?! Я же друг твоего покойного отца. И при этом зачем мне тебя убивать?

— А что, разве не ты забил стволы свинцом, чтобы ружьё взорвалось и меня убило?!

— Забил свинцом стволы? Не понимаю, о чём ты говоришь. Я к твоему ружью не прикасался.

— Врёшь!

— Я не вру. Ты для меня всё равно, что мой собственный сын. И отец твой просил меня о тебе позаботиться. Неужели я стал бы тебя убивать?!

— А кто же тогда забил стволы свинцом?

— Понятия не имею. Только не я.

— Больше тут никого нет. Если не ты…

— Но есть ещё она, — тихо сказал он.

Что?! Она?! Я весь похолодел содрогнувшись и почувствовал, как кровь отливает от лица. Но не потому, что я поверил ему. Просто от его слов Её образа вдруг коснулось мрачное понятие «убийца».

— Это не она! — воскликнул я. — Как же это может быть она?!

— Но ведь если это не я, то кроме неё некому, — сказал он рассудительно и сухо.

Но я запальчиво возразил:

— Враньё! Это ты! Твоя работа! Утром, когда я тонул, ты же отвернулся как ни в чём не бывало! Бросил меня погибать!

— Да нет же! Я уже видел, что рыбаки тебя заметили, плывут на помощь и теперь всё будет в порядке, так что больше можно ничего не делать. К тому же я плавать не умею.

— Да? А что ж ты тогда отвернулся и смотрел в другую сторону?!

— Верно, — он посмотрел куда-то в пространство. — Я тогда оглянулся и заметил её на балконе, на втором этаже. Ты, наверное, мне не поверишь, но она стояла и преспокойно смотрела, как ты тонешь. Лицо у неё было совершенно равнодушное.

— Враньё!

— Это правда. Я тогда снова почувствовал, что ты ей в жизни мешаешь.

— Враньё!

— Помнишь, я сказал, что хочу серьёзно с тобой потолковать? Так вот, я хотел сказать, чтобы ты не очень к ней привязывался. Возможно, тебе она кажется ангелом, а в действительности она просто не может без мужчины. Вот и со мной стала флиртовать. И от того, что ты в неё влюблён, от того, что болтаешься всё время рядом с ней, для неё одни неприятности. Мешаешь ты ей!

— Враньё! Всё враньё!

— Это, может быть, звучит жестоко по отношению к тебе, но это правда. И стволы в твоём ружье скорее всего она забила.

— У тебя никаких улик нет! Нечего болтать чушь!

— Действительно, улик нет. Но можно проверить, правильна ли моя догадка.

— Как это?

— Ты пойди к ней и сделай вид, что в неё сейчас выстрелишь. Если она испугается, то я ошибаюсь. А если не испугается, значит, знает, что стволы забиты и, если ты нажмёшь курок, то сам и погибнешь.

10

Теперь я уже не отдавал себе отчёта в том, что делаю. Я прошёл по коридору до её спальни и постучал в дверь. Она открыла. Я зашёл в комнату.

Она была в тонком полупрозрачном пеньюаре. Мне показалось, что она стоит передо мной обнажённая.

— В чём дело? — спросила она с ласковой улыбкой, будто обращаясь к расшалившемуся малышу.

Я машинально поднял ружьё и направил ей в грудь.

— Осторожно! — сказала она, но на лице её не было ни малейшего испуга. Она даже не побледнела. Более того, где-то в глубине её взгляда мне открылась потаённая радость некоего ожидания. Она знала! Знала и ждала — чтобы ружьё взорвалось.

Странно, но я не сердился на неё. Я был в полном замешательстве. Явь и наваждение смешались в моём сознании, и я не в силах был их разделить.

«Это сон, — подумал я. — Совсем как тот, что я видел ночью».

Если бы это был не сон, я бы не мог выстрелить в неё. Значит, это сон! Это должен был быть сон. В том сне прошлой ночью я стрелял из ружья, целясь в её обнажённое тело. Я помнил тот сон до мельчайших деталей. Для меня, в мои семнадцать лет, сон был достовернее яви. Если я сейчас не нажму курок, сон может стать так же недостоверен, как и явь. И её образ изменится, станет неуловимым, смутным и расплывчатым. Чтобы она стала моей, надо было, как и в том сне, нажать курок.

Её обнажённое тело медленно осядет на пол. Грудь её окрасится алой кровью. Этот яркий алый цвет никогда не поблекнет — потому что всё происходит во сне.

Я спустил курок.

Игрушечная обезьянка

1

Фигурка Току Ёсидзавы в объективе аппарата давно уже оставалась неподвижной. Только при каждом ударе прибойной волны женщина будто ещё больше горбилась, крепко сцепив свои маленькие, загрубевшие на крестьянской работе руки, и всё вглядывалась в отливающий тусклым блеском морской простор. Против солнца выражения её лица было не разобрать. Может быть, она ещё и плакала, подавляя громкие рыдания.

Саваки оторвался от видоискателя и посмотрел на стоявшего рядом местного участкового. Пожилой участковый откровенно скучал и явно хотел поскорее вернуться восвояси. Скучал он не без оснований. В его понимании дело было закрыто уже неделю тому назад. Просто молодой человек покончил с собой. Случай был вообще не для полицейского расследования. Однако то, что он открыто этого не высказывает, а только строит кислую мину, свидетельствует о том, что, наверное, у этого участкового неплохой характер.

Саваки достал из кармана пачку сигарет, предложил полицейскому. С моря дул сильный ветер и всё время гасил огонёк зажигалки. Наконец, повернувшись к ветру спиной и держа руки лодочкой, они умудрились прикурить.

— Вы не могли бы поподробней рассказать, как был обнаружен труп, — попросил Саваки.

Рассказ участкового был не слишком интересен. Местные рыбаки, собираясь поутру выйти на лов, обнаружили на берегу выброшенное волнами тело утопленника. Вот и всё. Внимание Саваки привлекла одна странная деталь: в руке покойника была зажата игрушечная обезьянка. Эту обезьянку, как значилось в протоколе, тоже приобщили к личным вещам, взятым на хранение в полицию.

Швырнув окурок в сторону моря, участковый сказал, вопросительно наклонив голову:

— Я что-то не понимаю. Ну зачем корреспонденту из Токио тащиться сюда, аж до побережья Японского моря, на другой конец острова, ради такого нестоящего происшествия?

— Меня редакция направила, — коротко ответил Саваки.

Что ж, полицейскому, возможно, это происшествие и впрямь казалось не стоящим внимания. Но есть люди, которые так не считают. Именно потому, что такие люди есть, он, Саваки, и приехал сюда из Токио. Однако объяснять всё это участковому он не собирался.

Имя покойного юноши было Синкити Ёсидзава. В Токио, как и многие молодые люди, он перебрался три года назад в поисках работы из деревни, затерянной на холодном северном острове Хоккайдо. Работал в химчистке неподалёку от Асакусы. Вполне нормально работал. И репутация этой химчистки в округе была вполне приличная. Рассказывали, что он ежемесячно перечислял деньги матери, оставшейся на Хоккайдо.

В один прекрасный день этот двадцатилетний юноша вдруг ни с того ни с сего отправился в путешествие и покончил с собой на побережье в районе Хокурику.[4]

Саваки собирался предпринять нечто вроде корреспондентского расследования. Он хотел выяснить обстоятельства прежней жизни юноши незадолго до самоубийства, чтобы понять, что подтолкнуло его к роковому шагу. В сущности, эту работу ему не спустили сверху в редакции, а дали по его собственной просьбе. В газете руководство не слишком приветствовало многочисленные публикации на такие типичные темы, как школьные разборки и самоубийства, но надеялось, что на сей раз этот инцидент в «глухой дыре» поможет пролить свет на проблемы молодёжи из провинции, приезжающей на поиски работы в города. Правда, пока было ещё неясно, разрастётся ли тема до масштаба большой социальной проблемы.

Саваки снова посмотрел на Току Ёсидзаву. Сорокасемилетняя женщина, потерявшая единственного сына, по-прежнему сидела вперившись в море.

2

Сделав несколько фотографий Току, когда та забирала в полицейском участке личные вещи сына, Саваки взял в руку лежавшую среди прочих вещей игрушечную обезьянку.

Такие игрушки часто продают в ночных дежурных магазинах. Стоит она ровно пятьсот йен. Если завести её, покрутив винтик, обезьянка начинает бить в металлические тарелки. Поскольку она побывала в море, винтик заржавел. Тем не менее стоило его покрутить, как обезьянка стала громко бить в свои тарелки, раскачивая при этом головой вперёд-назад. Посреди царившей в комнате тишины этот трезвон казался особенно неуместным, и Саваки поспешно прижал игрушку рукой.

— Что, ваш сын любил эту игрушку? — спросил Саваки.

Току слабо повела головой из стороны в сторону, повернув к нему своё чёрное от загара лицо.

— Сынок мой ведь был уже не ребёнок. Да он и в детстве такой был самостоятельный, серьёзный…

Конечно, в двадцать лет это был уже взрослый юноша. И, наверное, как говорит мать, человек он был серьёзный. Но ведь факт, что умер он, зажав в кулаке эту игрушку. Саваки отпустил руку, и обезьянка, ещё трижды звякнув тарелками, наконец замерла.

— Я никак не могу понять, — промолвила Току, опустошённым взором глядя на обезьянку, — почему же он всё-таки решил смерть принять и меня одну оставил на свете?..

— Я тоже хотел бы это знать, — ответил Саваки.

Среди личных вещей Синкити, кроме этой обезьянки, ничего особо интересного не было: раскисшая от воды пачка сигарет, около пяти тысяч йен наличных денег в кошельке да спичечный коробок с названием гостиницы, который и привлёк внимание Саваки. Гостиница-рёкан японского типа называлась «Химэюри». По словам участкового, находилась она всего в нескольких минутах ходьбы.

— Давайте-ка наведаемся в гостиницу, — предложил Саваки, обращаясь к Току, и с тем вышел из участка.

Узкая дорожка вилась вдоль берега моря. Ветер, похоже, задул сильнее, и в море волны показывали белые клыки. Нигде не было видно ни людей, ни рыбачьих лодок. Саваки, привыкший к видам ласкового моря у побережья залива Сагами в окрестностях Токио, никак не мог освоиться с этим угрюмым и мрачным зимним морем у побережья Хокурику. Если бы, паче чаяния, он решил расстаться с жизнью, то сюда бы уж, во всяком случае для этого, не приехал. Почему же тогда молодой человек по имени Синкити Ёсидзава выбрал именно это место, чтобы свести с жизнью счёты?

Саваки оглянулся на Току, которая от него отстала.

— Что, здешнее море похоже на то, что у вас там, на Хоккайдо?

— Как-как? — с недоумённым видом взглянула на него Току. — А, да у нас возле Уторо море уже заледенело всё, — тихо ответила она.

Саваки дальше Саппоро выезжать на Хоккайдо не приходилось, и он плохо представлял себе, где находится это Уторо. Если судить по тому, что сейчас там уже всё покрыто льдом, наверное, это какая-то деревенька на берегу Охотского моря. Току прямо на его вопрос не ответила, но её ответ был тем не менее по существу. Значит, ей самой и Синкити, должно быть, открывались виды бурного моря ещё более сурового и угрюмого, чем это.

Гостиница «Химэюри» оказалась массивным деревянным строением в старинном стиле. Снаружи тянулся большой навес для защиты от снега, отчего в вестибюле было темновато. Саваки поморгал глазами, всматриваясь в администратора, который вышел к ним навстречу.

Администратор помнил Синкити Ёсидзаву.

— Как же, тот господин с игрушечной обезьянкой! — воскликнул пожилой низкорослый администратор.

В уголках губ у него играла улыбка — наверное, в связи с тем, что двадцатилетний молодой человек забавляется с игрушечной обезьянкой. Это ему казалось смешным. Саваки вспомнил, что тоже задал себе этот вопрос, когда впервые увидел обезьянку: почему всё-таки юноша так дорожил этой детской игрушкой, что хотел сохранить её при себе и после смерти?

Администратор достал журнал регистрации постояльцев. Синкити Ёсидзава останавливался здесь под собственным именем и прожил неделю. Почерк был не слишком красив, но иероглифы написаны ровно и правильно. Току, склонившись к странице журнала, долго всматривалась в запись, оставленную её сыном, потом подняла голову и попросила:

— Вы не могли бы показать комнату, в которой мой мальчик жил?

Дежурный позвал горничную, чтобы та проводила посетительницу. Саваки тоже хотелось увидеть комнату, но он решил, что Току лучше будет пойти одной, и остался с администратором, чтобы расспросить его, чем здесь занимался Синкити в последнюю неделю своей жизни.

— Он, как приехал, так сразу же письма разослал, — сказал администратор.

Вот как? Письма? У Саваки заблестели глаза. Если вдруг там было завещание, то, может быть, выяснится причина самоубийства. Но вот вопрос: как добыть эти письма?

— Всего было три письма. Он меня попросил, и я их сам отнёс на почту, — добавил администратор.

— Значит, три письма?

Саваки всё больше и больше приходил к убеждению, что там было предсмертное послание, но, как ни странно, мать никакого письма с завещанием не получала.

— Всё я отправил экспресс-почтой. Как он просил.

— А вы случайно не помните, что там было написано?

— Помилуйте, откуда же?! — улыбнулся администратор. — Прежде всего, они же были запечатаны.

— Ладно, а куда они были адресованы? На Хоккайдо? В Токио?

— Все три — в Токио.

Значит, на адрес матери письма там всё же не было.

— А имена адресатов не помните?

При этом вопросе администратор приложил руку ко лбу и глубоко задумался. Наконец в глазах его сверкнула радость, и он сказал, что вспомнил насчёт одного письма.

— Там было имя одного известного человека. Он несколько раз по телевизору выступал — вот я и запомнил.

— И кто же он такой? Школьный учитель? Обозреватель?..

— Обозреватель. У него ещё очки с чёрной оправой. Не старый ещё. А фамилия начинается вроде бы на Фудзи…

— Киитиро Фудзисима?

— Да-да, он самый. Точно он.

Киитиро Фудзисима был доцентом университета С. и рано сделал карьеру в качестве телеобозревателя. Саваки с ним однажды встречался. Фудзисима говорил очень складно и убедительно. Такой тип обозревателя и сегодня вполне котировался. Его даже критиковали за то, что слишком уж хочет блистать на экране. Но человек он был, конечно, известный. Интересно, каким образом покойный Синкити мог познакомиться с такой личностью, как Киитиро Фудзисима?

А может, это просто тёзка? Однофамилец? Это выяснится, когда они встретятся с Фудзисимой после возвращения Саваки в Токио.

— А после того, как он разослал эти письма? — продолжил расспросы Саваки.

— Он каждый день будто чего-то ждал. Всё из окна смотрел. Спрашивал у нас время прибытия самолётов, поездов. Всё беспокоился, не пришло ли ему чего по почте, — приглушённым голосом рассказывал администратор.

Возможно, среди писем и было предсмертное послание, но все они, видимо, имели разное содержание. Синкити Ёсидзава неделю ждал в этой гостинице ответов на свои письма. А когда так и не дождался, покончил с собой. Что же он написал там, в этих письмах? А если бы пришёл ответ, он бы передумал, не стал уходить из жизни? Почему никто из тех троих, кому были адресованы письма, не ответили на них и не приехали сюда?

Току всё не возвращалась. Саваки забеспокоился и сам пошёл на второй этаж. Номер, в котором останавливался Синкити Ёсидзава, был маленькой комнатушкой в шесть татами с? окнами на море. Когда Саваки отодвинул створку раздвижной двери и заглянул внутрь, в лицо ему дохнуло солёным бризом. Току, распахнув окно настежь, смотрела на море. Близился вечер, и ветер становился ещё студеней. Нахмурившись, Саваки подошёл к Току и сказал: «Простудитесь!»

Женщина ничего не ответила. Похоже было, что она его не слышит. Она уже не плакала. Саваки не знал, о чём она думает сейчас с опустошённым, совершенно безучастным выражением лица.

В тот же день Саваки ночным поездом вернулся в Токио, прихватив с собой Току. Почти за десять часов дороги он несколько раз снимал крышку с объектива, намереваясь сделать снимок Току, но она сидела всё с тем же каменным лицом, и Саваки всякий раз откладывал аппарат. Что называется, картинки не получится. Он пытался расспросить её о покойном сыне, но отвечала она односложно, слишком просто, так что в газетный заголовок не вставишь:

«Парень был хороший, послушный. Когда отец умер, после средней школы сразу пошёл работать. Меня любил, уважал. Ни с кем не ссорился. Когда перебрался в Токио, непременно каждый месяц переводил деньги. Вот писал в письме, мол, если ещё денег подкопит, меня тоже заберёт в Токио. Отчего же он всё-таки с собой покончил?! Отчего?!»

Отчего Синкити покончил с собой, Саваки сейчас ответить не мог. Он пытался мысленно нарисовать портрет этого двадцатилетнего юноши, которого раньше никогда не встречал и теперь уже никогда не встретит. Из того, что рассказала о нём мать, Синкити Ёсидзава представал совершенно ординарным, «правильным» и не современным молодым человеком, а значит, для оживления газетных новостей совершенно не годился. Таким он, по крайней мере, казался. Можно сказать, без всякой изюминки, малоинтересная личность. Видимо, эта его серьёзность, чрезмерная сознательность и привела его к самоубийству. Хотя, может быть, Току просто слишком идеализирует покойного сына, а на самом деле Синкити был не таким. Даже если он и был таким, как описывает мать, за три года жизни в Токио характер парня мог полностью перемениться.

3

На токийский вокзал Уэно они прибыли рано утром.

По сравнению с Хокурику в Токио было намного теплее. Как всегда, было людно и шумно. Когда позавтракали в забегаловке рядом с вокзалом, Саваки сообщил Току, что теперь они отправятся к обозревателю Киитиро Фудзисиме. Женщина сильно оробела при упоминании такой знаменитости. Саваки подумал, что будет занятно свести эту крестьянку с Фудзисимой. Он пытался приободрить Току, говоря, что они пойдут туда вместе, но, чем больше он старался, тем больше она робела. Делать было нечего, и Саваки для начала устроил её в маленький рёкан возле пруда Синобадзу, а сам отправился на встречу с Фудзисимой.

Киитиро Фудзисима проживал в роскошном многоэтажном доме в самом центре, на Роппонги, в районе Адзабу. Скорее всего, раз он жил в таком доме, то развлекаться ходил куда-нибудь в бары на Гиндзе. Предупреждённый телефонным звонком, хозяин с улыбкой встретил Саваки у дверей. Проводя гостя в гостиную, застланную цветистым ковром, он с неистребимым кансайским[5] акцентом заметил:

— Занят очень в последнее время… Со следующего месяца начну у вас в газете в вечернем выпуске публиковать серию статей «Образ современного молодого человека — реальность и вымысел». Большой намечается проект.

— Вон оно что! — улыбнулся Саваки.

Хоть Фудзисима и говорил о страшной занятости, признаков особого утомления у него на лице не было видно. Наоборот, похоже было, что он получает удовольствие от такой занятости. Юная красотка, которую хозяин представил как секретаршу, принесла кофе. В доме царила атмосфера роскоши и довольства, так что Саваки даже ощутил лёгкий укол зависти.

Фудзисима отрезал кончик сигары, прикурил и как бы между прочим осведомился, взглянув на Саваки:

— Кстати, вы сегодня по какому вопросу?

Ароматный дым от сигары щекотал ноздри. Хозяин предложил и гостю сигару, но Саваки отказался и закурил сигарету «Хайлайт» из своей пачки. Он обозначил повод своего визита:

— Один парень покончил с собой.

— Значит, проблема самоубийств среди молодёжи, — сформулировал Фудзисима. — Это проблема серьёзная. Особенно в нашей стране. Во-первых, учтите…

Характерной скороговоркой он выпалил, что Япония по числу самоубийств среди молодёжи занимает первое место в ряду развитых стран; что он исследовал причины самоубийств многих молодых людей, случившихся в прошлом году; что оказалось то-то и то-то; что объектами самоубийств в каждой стране становятся представители разных социальных групп и так далее. Казалось, в голове у него секретер с выдвижными ящиками. Стоило поставить перед ним какую-то проблему, как нужный ящик с материалами автоматически открывался и из него следовали ответы на все вопросы. Как раз это свойство и делало его столь ценным кадром и медиазвездой — умение экспромтом, без лишних размышлений давать ответы на вопросы по общественным проблемам. Вот и сейчас, когда Саваки заговорил с ним об одном конкретном случае, самоубийстве Синкити Ёсидзавы, в ответ Фудзисима разразился целой лекцией с исчерпывающей информацией по данной теме, но вся лекция не внушала Саваки особого доверия. Дождавшись, когда Фудзисима на мгновенье приостановится, он воспользовался шансом и вставил реплику:

— Похоже, что этот молодой самоубийца был вашим знакомым.

При этих словах Фудзисима издал возглас удивления.

— Ну, наверное, кто-нибудь из бывших моих студентов. Честно говоря, университет так разросся, что всех и не упомнишь. Если у него не было каких-то особо приметных качеств, я могу и не вспомнить. Да тут ещё всё и всех так перетряхнуло во время этих университетских волнений, — беспечно рассмеялся Фудзисима.

— Едва ли он мог быть вашим учеником.

— Ну, если так, я всё меньше понимаю, о чём речь…

— Зовут его Синкити Ёсидзава. Двадцать лет.

— Ёсидзава?

Фудзисима наморщил лоб. Похоже было, что ему ничего не приходит на ум.

— Я полагаю, за неделю до самоубийства он должен был отправить вам письмо, — добавил Саваки.

— Миёси, взгляни-ка, не было ли письма от некоего Синкити Ёсидзавы, — крикнул секретарше Фудзисима.

Девушка молча направилась куда-то в глубь квартиры и вскоре вернулась с письмом в руке. К письму скрепкой был приколот листок бумаги с напечатанными пометками. Пока Фудзисима пробегал глазами пометки, молоденькая секретарша села рядом на стул, сдвинула стройные ножки и раскрыла на коленях блокнот. Саваки показалось, что он уже где-то наблюдал такую ситуацию. Поразмыслив, он вспомнил, что точно такую сцену видел в каком-то американском кино. Энергичный ответственный работник и хорошенькая деловитая секретарша при нём. Саваки невольно криво улыбнулся.

— Всё ясно! — сказал Фудзисима. — Точно, от него было письмо. Это оно и есть.

Саваки бросил взгляд на конверт, который Фудзисима ему передал. Действительно, отправителем значился Синкити Ёсидзава. Почерк был тот же, что он видел в журнале регистрации посетителей гостиницы «Химэюри».

— У меня, знаете ли, тут есть несколько смышлёных ребят… — пояснил Фудзисима, всё ещё поглядывая на листок с пометками. — Аспиранты в основном. Но, судя по записи, Уцуми, который как раз за это письмо отвечал, был в отъезде, в Англии — вот ответ и задержался.

Саваки не совсем понял, что имелось в виду и почему кто-то «отвечал за письмо», но пока что он решил сам прочесть это письмо и, попросив разрешения, вскрыл конверт.

4


«Глубокоуважаемый господин Киитиро Фудзисима!

Пишет Вам тот самый никому не известный Синкити Ёсидзава, что уже писал год назад. Тогда я не ожидал, что такой известный и уважаемый человек, как Вы, господин Фудзисима, снизойдёт до того, чтобы мне ответить. Когда же от Вас пришёл ответ, мне казалось, что это сон. Даже не знаю, как меня это письмо подбодрило и воодушевило. Уже то, что такая знаменитость беспокоится обо мне, никому не известном и ничем не примечательном молодом человеке, безмерно подбодрило меня в моём одиноком существовании и вселило в меня мужество.

Однако я снова впал в упадочное состояние духа, которое сам не в силах преодолеть. Может быть, в действительности я оказался совсем не такой сильной личностью, как Вы меня охарактеризовали в Вашем письме.

Сейчас я проживаю в районе Хокурику, в маленькой гостинице «Химэюри-со». Собираюсь тут провести неделю. Извините за дерзкую просьбу, но мне бы очень хотелось получить от Вас ещё одно ободряющее письмо, пока я здесь. Если бы такое письмо пришло, оно дало бы мне новый заряд мужества.

Пожалуйста. Непременно пришлите мне ответ. Очень Вас прошу!»


В письме не было ничего, что намекало бы на самоубийство. Содержание было довольно безобидное. Из него можно было только заключить, что Синкити Ёсидзава очень хотел получить ответ от Киитиро Фудзисимы. Что он ждёт этого письма от Фудзисимы в стареньком рёкане в Хокурику. Парень просто сидел в этом глухом рёкане и ждал письма. Однако ответ ему так и не был отправлен.

— Тогда, год назад, ответ ему писал Тэцуя Уцуми, из ваших «головастиков», — подсказала звучным альтом секретарша.

— Значит, тут, похоже, на всех лежит доля ответственности, — заметил Фудзисима. — Если с его стороны было такое обращение, то ответственность лежит на том, кто раньше, ещё тогда, послал ответ. Другие обозреватели, естественно, особого внимания не обратили и ответа, похоже, не послали. Ну, а я так не могу. Потому и держу при себе человек двадцать головастых ребят. Конечно, плачу им из своих карманных денег. Вот они-то на себя, так сказать, и берут всю ответственность, ответы сочиняют. В прошлый раз за это отвечал Уцуми, вот и в этот раз доверили Уцуми, а он, видно, решил, что ничего страшного не случится, если всё отложить до возвращения из Англии…

Саваки молча наблюдал, как у Фудзисимы при разговоре двигаются губы. Лицо его выражало самодовольство, но ведь все эти «головастики», которые отвечают за письма, в конце концов способны произвести не более, чем суррогат ответа. Так что, возможно, все эти разговоры — сплошное позёрство. Конечно, мир полон суррогатами, и действия Фудзисимы, как он сам говорит, подсказаны совестью. Пусть хоть суррогат, но ведь он отправил безвестному молодому человеку ответ на его письмо.

«Значит, если бы и на сей раз ответ ушёл сразу, без всех этих промежуточных инстанций, вероятно, Синкити Ёсидзава не пошёл бы на самоубийство», — заключил Саваки. Если пойти ещё дальше, то, видимо, если бы Синкити не получил ответ от Фудзисимы в первый раз, он, наверное, и не стал бы полагаться на этого человека. Однако вслух Саваки этого не сказал. Само по себе написание суррогатного ответа уже есть некое уклонение от ответственности, так что, по сути, спрашивать за смерть молодого человека именно с Киитиро Фудзисимы не было резона. К тому же он полагал, что, если кто и должен был держать зло на Фудзисиму, то не он, Саваки, а мать покойного, Току Ёсидзава.

Он спросил у Фудзисимы, может ли забрать с собой письмо. Тот легко согласился: «Пожалуйста!»

Прежде чем подняться, Саваки на прощанье задал ещё один вопрос:

— А чем бы вы объяснили, что двадцатилетний парень всюду таскал с собой игрушечную заводную обезьянку, бьющую в тарелки? Такую заводную обезьянку с тарелками?

Фудзисима усмехнулся:

— Заводную игрушку? Ну, уж это… Вероятно, такая уж женственная натура. Такие обычно и приходят к тому, что жить в нашем современном мире нет никакого смысла. Конечно, юноша должен был бы держать в руке что-нибудь посерьёзнее.

«Вот потому-то он и покончил с собой», — подумал про себя Саваки.

5

Когда, вернувшись в гостиницу, Саваки передал письмо матери Синкити, он предполагал, что женщина воспылает ненавистью к Киитиро Фудзисиме. Можно сказать, втайне он ожидал именно такой реакции и уже нажал кнопку магнитофона, чтобы всё записать.

Однако Току и по прочтении письма сына не произнесла ни слова. Плёнка в магнитофоне прокручивалась впустую. Саваки это уже начинало раздражать. Он мысленно уже рисовал драматическую картину: потерявшая сына мать гневно клеймит известного телеобозревателя, который не желает принять на себя ответственность за смерть юноши… Тут уже просматривается некая завязка, причинная связь, от которой можно перейти к самоубийству. Глядишь, и статья бы получилась. Но Току своим молчанием путала все карты.

— Вам не кажется, что, если бы пришёл ответ на это письмо, ваш сын не покончил бы с собой? — спросил Саваки, чтобы её расшевелить.

На мгновение в лице Току что-то изменилось, но то, что она сказала, снова не оправдало ожиданий.

— Ну, как же… Ведь человек он известный… Очень занят был, наверное.

— Но нельзя же попросту утверждать, что на нём не лежит никакой ответственности. Ведь как-никак человек из-за этого умер, — чуть ли не выкрикнул Саваки.

При этом Току с растерянным видом проронила:

— Большое вам спасибо, — и низко опустила голову. — Ох, как я раньше-то забыла вас, господин журналист, поблагодарить…

— Да я совсем не о том! — нахмурился Саваки.

С какой стороны ни подойди, но заставить Току ополчиться против Киитиро Фудзисимы было нереально.

— Ваш сын послал кому-то ещё два письма. Давайте их поищем, — переменил он тему.

После обеда они вместе с Току вышли из гостиницы.

Саваки никак не мог взять в толк, что у этой женщины на душе. Он хорошо понимал её горечь от потери сына, но ведь за этим должен был следовать и гнев… Может быть, скорбь её так глубока, что подавляет все остальные чувства и не даёт выхода гневу. А может быть, дело в том, что женщина впервые приехала в Токио и её подавляет вся эта атмосфера мегаполиса.

Первым делом Саваки и Току отправились в химчистку, где работал Синкити. Это было довольно большое заведение. В вестибюле стояли в ряд три ставшие в последнее время популярными автоматические стиральные машины. Когда Саваки сообщил цель визита, толстенький хозяин пригласил их в гостиную, внутрь помещения.

— Прямо не верится, что этот паренёк покончил с собой! — посетовал добродушный хозяин, поглядывая попеременно то на Саваки, то на его спутницу. — Хороший бы малый. Ему и надбавку в жалованье дали в поощрение. Представить невозможно, отчего он покончил с собой.

Хотя Току сидела прямо перед ним, непохоже было, что хозяин просто расточает комплименты её сыну. И слова хозяина о том, что теперь, когда настоящих работников дефицит, такого трудягу, как Синкити, ещё тяжелее терять, тоже звучали правдиво.

— Не приходило ли от него письма из тех краёв, куда он уехал? — поинтересовался Саваки, на что хозяин утвердительно кивнул:

— Пришло. Только не мне, а пареньку одному по фамилии Миямото — они вместе работали.

— А встретиться с ним можно?

— Да он от нас уже ушёл. Сразу, как Синкити уехал.

— А письмо?

— Так я ж ему отдал!

— А где же теперь этот Миямото?

— Здесь недалеко, в кабаре «Ша нуар» боем работает. Там у них девицами приторговывают. В общем, лёгкие деньги на удовольствии, — с невесёлой улыбкой сказал хозяин.

Саваки бросил взгляд на Току:

— Заглянем туда?

При слове «кабаре» Току, видимо, заколебалась, но тем не менее согласно кивнула.

Выйдя на улицу Международную, они сразу заметили кабаре «Ша нуар». Над входом висела вывеска с нарисованной чёрной кошкой, подсвеченная мигающими неоновыми огнями. Однако оказалось, что Миямото уже и отсюда уволился. По словам здешних официантов, он теперь работал в баре «Фиалка» в Икэбукуро. Подивившись такой стремительности перемещений молодого человека, Саваки взял такси и отправился туда вместе с Току.

Действительно, юноша по фамилии Миямото работал в «Фиалке» барменом. Саваки заранее представлял себе парня бандитской внешности, но на поверку тот оказался приветливого вида юношей лет двадцати с небольшим, со светлым, открытым лицом.

— Только дурак будет там боем околачиваться! — самодовольно усмехнулся он.

Для Саваки было без разницы — что бой, что бармен. Особых преимуществ он не видел, но по самодовольному тону собеседника понял, что положение бармена куда завиднее. Когда он представил мать Ёсидзавы, Миямото улыбнулся:

— A-а, вы и есть та самая матушка Синкити… Позвольте вам предложить сока.

Не дожидаясь ответа, он вынул из холодильника апельсиновый сок. В этой привычной, наработанной раскованности, которая его отчасти даже привлекала, Саваки чувствовал какой-то холодок отстранённости. В непринуждённой манере молодого человека, который был лет на десять моложе тридцатидвухлетнего Саваки, но, видимо, искушённее его, при всей видимой светскости явно недоставало искренности. Впрочем, это можно было списать на счёт «соответствия современному стилю».

Отпив из поставленного перед ним стакана виски с содовой, Саваки спросил:

— Кажется, Синкити тебе написал письмо перед самоубийством?

Миямото утвердительно кивнул.

— Оно сейчас у тебя?

— Должно быть где-то тут. Минутку.

Миямото что-то тихонько сказал хозяйке бара, вышел из-за стойки и поднялся на второй этаж. Току, очевидно, чувствовала себя не в своей тарелке в этой атмосфере бара. Она вся сжалась и даже не прикоснулась к налитому соку. Чтобы немного её приободрить, Саваки начал было о чём-то рассказывать, но тут как раз вернулся Миямото с письмом в руке.

6

«Я сейчас живу в маленьком рёкане в районе Хокурику. Называется «Химэюри». Там, у себя в химчистке, я всем сказал, что отправляюсь в путешествие, но на самом деле я просто сбежал и здесь спрятался. Сам не знаю, что со мной творится, но только на работе у меня совсем пропала уверенность в себе, и к тому же я чего-то всё время ужасно боюсь. Ты, наверное, будешь смеяться, но мне просто страшно дальше жить в Токио. Смелый ты. Я тебе завидую. Наверное, чтобы жить в Токио, надо быть таким, как ты.

Вот ты сказал, что в химчистке прозябать глупо и ты лучше пойдёшь в какое-нибудь заведение, где девицы, азартные игры и всё такое. А я так не могу. Но и нынешняя работа мне совсем не нравится, делать мне там нечего. И мне страшно. Не знаю, как это лучше выразить, но мне кажется, будто я заперт в маленьком сундуке и мне уже нечем дышать. Может, ты ко мне сюда приедешь, а? Я чувствую, что если вот так просто снова вернусь в Токио, то делать всё равно ничего не смогу. Вот если бы здесь потолковать с тобой, глядя на море!.. Наверное, это мне дало бы новый заряд мужества.

Приезжай, пожалуйста. Там в ящике моего стола должно лежать две тысячи йен. Ты на них купи билеты».

В этом письме тоже не было ничего такого, от чего бы исходил запах смерти. Однако тревога и смятение здесь чувствовалась куда явственнее, чем в первом письме, адресованном к Киитиро Фудзисиме. Содержание письма представлялось Саваки довольно сумбурным, и он не мог хорошенько понять, что имел в виду Синкити, говоря, что он «будто заперт в маленьком сундуке».

— В общем, ты туда так и не поехал? — уточнил Саваки.

Миямото пожал плечами и пощёлкал зажигалкой.

— Я по-другому не мог. Только-только в заведение устроился, а там порядки строгие. Что ж я, сразу в отгул? Поначалу особенно надо стараться. Да и не думал я вовсе, что он может покончить с собой. Он же нигде не пишет ни о каком самоубийстве!

— Ну, он говорит, что ему «страшно дальше жить».

— Так это всем страшно. Конечно, в Токио выживает сильнейший.

Миямото как-то слишком легко рассуждал обо всём. Может быть, это была просто дань молодёжной моде — говорить о важных проблемах в шутливой манере. Саваки трудно было сказать зачем: то ли просто от юношеской беспечности, то ли чтобы показать свою суперкомпетентность и опытность. Одно ему было ясно: молодой человек по имени Синкити Ёсидзава был начисто лишён этой способности обращать жизнь в шутку.

— А как ты думаешь, почему Синкити покончил с собой? — спросил он.

— Н-ну… — Миямото в задумчивости закатил глаза. — Кто его знает! Понятия не имею, что у него там было на душе.

— Но всё-таки, с твоей точки зрения, что за человек был Синкити?

— Хороший мужик. Сильный… И добрый такой. Может, конечно, это можно назвать и недостатком. В нынешней жизни, наверное, лучше, чтоб в тебе дурного было побольше.

— В жизни-то?.. — натянуто усмехнулся Саваки.

Интересно, какой, собственно, представляется жизнь этому юнцу? И какой она представлялась Синкити Ёсидзаве?

— Жаль, что он умер, — чуть слышно пробормотал Миямото.

Переведя взгляд на Току, он улыбнулся:

— Может, вам вместо сока колы налить?

На его весёлом лице не видно было и тени огорчения. Похоже было, что смерть товарища для этого парня мало что значила. Саваки понял, что расспрашивать дальше не имеет никакого смысла, но ему хотелось узнать, кому могло быть адресовано третье письмо. На вопрос, не было ли у Синкити какого-то близкого человека, Миямото, подумав, ответил:

— Может, девушка у него и была.

— Девушка?

— Да, есть тут такая Акико Симодзё. Рядом с химчисткой в Асакусе есть булочная Симодзё. Вот она там и работает. Симпатичная такая. Вроде она Синкити нравилась.

Саваки уточнил название булочной и уже собрался вместе с Току распрощаться, когда Миямото довольно бесцеремонно сказал, обращаясь к женщине:

— Если не возражаете, я схожу к Синкити на могилу.

Звучали эти слова как всегда довольно неискренне и наигранно, но Току вежливо поклонилась и поблагодарила.

7

На кондитерской Симодзё в Асакусе, в квартале Синдзюку, к сожалению, висела табличка «Выходной день». Саваки на всякий случай позвонил, но, видимо, внутри никого не было. Решив вернуться сюда на следующий день, он посадил Току в такси и отправил в гостиницу в Уэно, а сам вернулся в редакцию газеты.

Шеф, выслушав доклад Саваки о проделанной работе, как и следовало ожидать, состроил кислую мину:

— Что-то слабовато! Ты ведь утверждал, что в этом деле главное — выяснить, что было причиной самоубийства. Что, возможно, тут замешаны не индивидуальные мотивы типа разочарования в любви или потери денег, взятых в долг, а причины социального порядка, общие для молодёжи из провинции, которая занята поисками работы в большом городе. Затем всё и затеяли. А получается что? Выяснить так ничего и не выяснили, и даже мать парня ни на кого не сердится, так что вообще говорить не о чем!

— Ну, получается так, — согласился Саваки, которому оставалось только вымученно улыбнуться.

Ему самому радоваться было нечему. Правда, удалось отыскать два письма, но, сколько он их ни перечитывал, истинную причину самоубийства понять не мог. И позиция Току в этом деле его не удовлетворяла. Ну почему она действительно ни на кого не сердится?!

— Может, её как-то расшевелить? — предложил шеф, постукивая карандашом по столу. — Ты ведь завтра встретишься с той девицей, которой адресовано третье письмо?

— Это вы про Акико из «Симодзё»?

— О ком же ещё? Мы же предполагаем, что, если бы на одно из писем пришёл ответ, парень не покончил бы с собой. Мать же должна кипеть гневом на тех, кто не послал ответа её сыну. Почему они этого не сделали?! Ты подлей масла в огонь, поддень её. Чтобы эта мамаша твоей Акико Симодзё в физиономию вцепилась. Вот такую фотографию мы бы тиснули! И подпись: «Гнев матери, у которой отняли сына».

— Но мы же пока не знаем, что именно отняло у неё сына.

— Так выясни побыстрее.

— Ясно, постараюсь, — пожал плечами Саваки и положил на стол перед шефом игрушечную обезьянку.

— Вот ещё, не могу понять, почему Синкити Ёсидзава прихватил с собой на тот свет эту игрушку.

— Дешёвый ширпотреб, — заметил шеф, взяв обезьянку своими толстыми пальцами. Оглядев игрушку со всех сторон, он повернул шпенёк. Обезьянка принялась колотить в тарелки. Может быть, оттого, что всё происходило в большом шумном рабочем помещении газеты, звук казался слабым — совсем не таким оглушительным, как там, в Хокурику.

— Всё очень просто, — сказал шеф, потирая подбородок.

Саваки, не уловив, что шеф имеет в виду, бросил на него недоумевающий взгляд.

— Дело в этой игрушке, — пояснил тот, потирая подбородок. — Это, конечно, подарок от любимой девушки. Поэтому он так им и дорожил, что хотел унести с собой в могилу. Думаю, подарок от этой самой Акико.

По тому уверенному тону, которым шеф высказал своё суждение, можно было предположить, что он уже мысленно нарисовал для себя некий образ Синкити Ёсидзавы. Добрый, порядочный, слабодушный молодой человек. Всё это напомнило Саваки разговор с Киитиро Фудзисимой. Тот, в своей обозревательской манере, определил наличие игрушки как символ феминизации мужчины, однако тот образ, о котором говорил Фудзисима, явно отличался от того, что имел в виду шеф.

Сам Саваки не стал бы судить так однозначно, как Фудзисима или шеф. Возможно, из-за того, что ему самому вообще свойственно было сомневаться. Из того, что он успел выяснить за время своего расследования, он затруднялся найти определение к характеру Синкити. Саваки своими глазами видел угрюмое море в Хокурику — то место, которое выбрал Синкити для самоубийства; он два дня провёл в разъездах и расспросах вместе с Току. После всего этого он не мог выносить упрощённые заключения, пребывая в сомнениях и нерешительности.

Взгляд его, в котором всё ещё читалась неуверенность, был прикован к замершей без движения обезьянке на столе. Действительно ли Синкити лишь потому хотел взять игрушку с собой в мир иной, что то был подарок от любимой девушки, как полагает шеф?

8

На следующий день, приехав на служебной машине в гостиницу за Току, Саваки невзначай поинтересовался у горничной, что та поделывает. По словам горничной, Току всё время сидела взаперти, на улицу не выходила.

— Я ей ещё посоветовала: вы хоть сходите в большой храм, поглядите на нашу бодхисатву, заступницу Каннон из Асакусы, — обращаясь к Саваки, недовольным тоном сказала горничная, которая, конечно, не знала обстоятельств, приведших Току в столицу.

Саваки представил себе выражение лица Току при этом разговоре. У неё всё время на лице эта застывшая маска. Хотел бы он знать, что там внутри, под этой маской. Саваки был не уверен, что сегодня удастся-таки её расшевелить.

Току спустилась со второго этажа, взглянула на Саваки и проронила, низко склонив голову:

— Ох, спасибо вам за заботы.

На лице её лежал отпечаток усталости. Глаза были красные. Наверное, ночью плохо спала. Однако, видя это, Саваки не стал зря тратить время на утешения и соболезнования, сразу же сопроводив женщину к машине. Коль скоро у Току нервы на пределе, может быть, всё и выйдет так, как предполагает шеф: возьмёт да и вцепится в девчонку. К тому же, если уж она так хочет прятать свои эмоции под стальными доспехами, то от неумелых соболезнований доспехи могут стать только прочнее. Саваки собирался сегодня предоставить Току свободу действий. Может быть, таким способом как раз и удастся выявить её истинную натуру.

На сей раз кондитерская Симодзё была открыта. Саваки со своей подопечной приехали около полудня. Наверное, потому в лавке было полно народу: в основном служащие расположенных поблизости компаний, мужчины и женщины, заглянувшие сюда в обеденный перерыв. Подождав, пока поток покупателей схлынет, Саваки зашёл вместе с Току в магазин. Он вручил немолодой женщине за прилавком свою визитную карточку и спросил, где найти Акико. Женщина посмотрела на карточку и перевела взгляд на его лицо, будто сравнивая.

— Дочка ещё со службы не вернулась, с фирмы своей, — сказала она.

По лицу хозяйки было видно, что в ней борются два чувства — любопытство и настороженное опасение. Наверное, в связи с тем, что на карточке написано название известной газеты. На вопрос, как можно встретиться с Акико, она ответила, что девушка должна вернуться после шести.

— Она две недели назад устроилась работать в торговую компанию М. в Маруноути, — пояснила женщина с явным чувством гордости за дочь, которая работает в столь известной фирме. Название района Маруноути она выговорила с особым прононсом, по которому можно было примерно определить и её возраст. Родилась она, вероятно, где-то в годы Тайсё.

Саваки представил хозяйке Току. Когда он упомянул имя Синкити Ёсидзавы, хозяйке оно, казалось, сначала ничего не сказало, но, когда он назвал химчистку, где работал Синкити, женщина качнула головой:

— A-а! Не тот ли это паренёк, что недавно покончил с собой?

— Совершенно верно, — кивнул Саваки, не в силах скрыть некоторого разочарования.

Судя по тому, что мамаша проявляла столь незначительный интерес к Синкити Ёсидзаве, можно было с большой вероятностью предположить, что и у дочки отношения с парнем были не слишком серьёзные. Хоть она и была адресатом третьего письма, но причина самоубийства юноши опять грозила остаться невыясненной.

Покинув кондитерскую на время, Саваки собирался туда снова наведаться вместе с Току после шести. Пока что, чтобы скоротать несколько часов, он повёл Току осматривать достопримечательности: храм Асакуса Каннон, космическую башню и прочее. Току по-прежнему ходила с каменным лицом, нисколько не меняя выражения. Она молча следовала за Саваки и не сердилась, когда тот её фотографировал, — но и только.

Когда они снова заглянули в кондитерскую, Акико Симодзё уже вернулась из своей компании. Как её и описывал бармен Миямото, девушка оказалась симпатичная, с округлым миловидным личиком. На вид ей было лет восемнадцать-девятнадцать.

— Говорят, работаете в той самой торговой корпорации М.? — задал вопрос Саваки.

— Не всё же в булочной — такими пустяками заниматься, — ответила девушка, состроив беззаботную гримаску. — А то пока тут за прилавком стояла, и с порядочными людьми познакомиться было негде. К нам ведь кто за хлебом приходит? То какой-нибудь приказчик из распивочной, то повар из сусечной. Ну, служащие тоже иногда заходят — так ведь все из маленьких фирм по соседству. Все народ бесперспективный. Вот я и подалась в торговую корпорацию М. Там-то, поди, люди с университетскими дипломами, у всех вон какие перспективы!

Слушая эти речи, Саваки не мог сдержать горькой улыбки. Он чувствовал, как дрогнули уголки губ. Уж само собой, паренёк из химчистки не принадлежал в глазах Акико к категории «порядочных людей». Ему никакая карьера не светила. Горькую улыбку вызывало уже то, что, хотя он и представил Току как мать Синкити Ёсидзавы, девушка нисколько не стеснялась в высказываниях и оценках. Вот ведь, как душа устроена. Впрочем, такая святая простота, переходящая в бесцеремонность, возможно, была в духе времени.

— Хорошо, так если вернуться к Синкити Ёсидзаве, он вам случайно письмо недавно не присылал?

— Письмо? — недоумённо переспросила Акико. — Может, и присылал, — неуверенно добавила она, вскочила со стула и, сказав, что пойдёт посмотрит, исчезла в глубине дома.

Она долго не возвращалась и наконец появилась с заклеенным конвертом в руке:

— Вот оно.

— Так и не прочитала? — спросил Саваки.

— Не-а, — мотнула головой девушка.

— Почему?

— Почему-почему… Да мне до него дела нет.

— В каком смысле дела нет?

— В том, что смысла никакого! И потом, у меня сейчас есть любимый человек.

— А Синкити Ёсидзава что, любимым человеком не был?

Акико захихикала:

— Он был не в моём вкусе. Парень, конечно, серьёзный, но только куда он дальше-то из своей химчистки? Перспектив ведь никаких.

Проговаривала она весь текст легко, без малейшего напряжения или скованности. Вероятно, перспективы и карьера были её любимой темой. В её маленькой головке все представители противоположного пола, очевидно, делились на две категории самым простейшим способом: мужчины с перспективами и без перспектив. Синкити Ёсидзава, к несчастью, был отнесён во вторую категорию. А нынешний ухажёр Акико, конечно, элитный служащий торговой корпорации М., выпускник университета с блестящими перспективами. Саваки такая установка не столько злила, сколько смешила. Он взял конверт с письмом и молча вскрыл его.

9

«Я сейчас в Хокурику. Отпросился у хозяина в отгул. Он сказал, что работаю я хорошо, и дал несколько дней. Ещё сказал, что лет через пять-шесть он мне может доверить открыть филиал нашей химчистки. Если стану заведовать филиалом, думаю, смогу легко зарабатывать в месяц тысяч сто. Конечно, я не собираюсь довольствоваться такой должностью, как заведующий маленького филиала химчистки. В будущем хочу открыть свою собственную химчистку, из неё разрастётся большая компания, а там и по всему Токио откроем сеть химчисток.

Я тебе это пишу, Акико, потому что хочу, чтобы ты получше меня узнала. И я хочу, чтобы ты поняла: не такой я человек, который готов всю жизнь оставаться каким-то работником в чужой химчистке. Человек должен мечтать о чём-нибудь большом. Я тут спрашивал у Миямото, и он мне сказал, что ты мечтаешь о спортивной машине. Вот и я мечтаю о том, как смогу когда-нибудь купить спортивную машину. У меня ведь и водительские права есть.

Ты, Акико, похожа на киноактрису Н. Миямото её не любит, говорит, что она какая-то слишком ребячливая. А я так её просто очень люблю. Она прямо сама чистота — за это я её и люблю.

Я собираюсь здесь пробыть неделю. Надеюсь, за это время придёт от тебя ответ. Пожалуйста, напиши, что ты обо мне думаешь. Когда мы видимся в Токио, всего толком высказать не получается, так что я бы очень хотел здесь дождаться от тебя ответа».

Прочитав письмо, Саваки опешил. Он-то ожидал, что из этого письма выяснится мотив самоубийства. Предполагал, что текст будет обрывистый, с запинками, что в нём будет сказано, как Синкити подошёл к последнему рубежу… И вот теперь его ожидания полностью обмануты.

В этом письме не чувствовалось даже следа той тревоги и смятения, что сквозили в первых двух. Наоборот, здесь читалась только гордость, мальчишеская похвальба, желание выпятить собственные достоинства и выглядеть по всем статьям орлом. Во всяком случае, такое письмо уж никак не выглядело предсмертным посланием юного самоубийцы.

Саваки смущённо взглянул на Акико. Ведь он только что прочёл адресованное к ней любовное письмо.

— Что он там пишет? — спросила девушка.

— Пишет, что любит вас, — ответил Саваки, на что его собеседница только захихикала.

— Тогда надо было, наверное, прочитать!

— Зачем?

— Так приятно же!

— Но ведь он покончил с собой!

— Прямо из-за меня, что ли?

— А если так, то что тогда?

— Ну, это же вообще класс! И трагично так! — мечтательно пропела Акико.

Саваки это начинало бесить. Девчонка, похоже, совсем не осознаёт, что речь идёт о человеке, который покончил с жизнью! Как будто они тут сидят и обсуждают кино, какую-нибудь любовную мелодраму.

Он решил переменить тему и спросил насчёт игрушечной обезьянки.

— Понятия не имею! — отрезала Акико. — Я ему ничего не дарила.

— Правда?

— Вот ещё! С чего бы вдруг делать подарки какому-то ничтожеству?! Так ведь?

Саваки оставалось только кивнуть. Похоже, что гипотеза шефа не подтверждалась. Поскольку Саваки с самого начала подход шефа к этому делу не нравился, то он должен был бы сейчас радоваться, что гипотеза шефа рушится, но чувствовал только, как в душе нарастает смятение.

Шеф советовал расшевелить Току, спровоцировать её, чтобы она набросилась на Акико Симодзё, но Саваки про этот совет забыл. С того момента, как он прочитал письмо и понял, что содержание его совершенно не соответствует тому, что он себе воображал, ему стало казаться, что здесь что-то не стыкуется, шестерня не заходит в пазы и отказывается вращаться. Он не только ни на шаг не приблизился к пониманию причины самоубийства Синкити Ёсидзавы, но наоборот был сейчас, казалось, на шаг дальше от решения загадки, чем прежде. И Току ему опять не удалось расшевелить. Прочитав письмо, она только попросила Акико:

— Можно мне забрать это письмо?

10

В тот день Току заявила, что хочет вернуться на Хоккайдо. Саваки с трудом уговорил её остаться ещё на денёк. Шефу он нехотя рассказал о посещении Акико Симодзё. Похоже, из того, что есть, приличный материал для газеты слепить было невозможно.

Выслушав Саваки, шеф против ожиданий весело бросил: «Да ты не унывай!» Он явно хотел подбодрить и утешить сотрудника. На это Саваки с кислой физиономией заметил:

— По-моему, я в последнее время перестал понимать молодёжь.

У него действительно было такое ощущение. То есть он и сам хотел оставаться молодым, но в этом деле просто физически чувствовал, как ему напомнили о разнице поколений.

Он так и не мог понять до конца, что за душой у бармена Миямото и что на уме у Акико Симодзё. А главное, он совершенно не понимал хода мыслей Синкити Ёсидзавы, покончившего с собой. Что же это за самоубийца, который перед смертью пишет такое любовное письмо, полное надежд на будущее?!

— Ну-ну, не могу согласиться! — усмехнулся шеф. — Я вот в настроениях молодёжи всё прекрасно понимаю. Но не потому, что с ними во всём согласен, а просто потому, что мыслят они примитивно.

— Но как всё-таки истолковать последнее письмо? Типичное любовное послание. И всё сплошь — радужные надежды и планы.

— Ну и что? Всё очень просто объясняется. Ты сам всё усложняешь. Среди нынешней молодёжи вообще нет таких, кто способен мыслить сложными категориями. Этот твой Синкити просто хотел козырнуть перед любимой девушкой — вот, мол, я каков! Всего-то навсего. Хочет выглядеть в её глазах этаким соколом.

— Это я и сам понимаю. Мне вот неясно, как человек, задумавший самоубийство, мог написать такое милое письмо. Оно уж слишком сильно отличается от двух других. Вот первое, например…

— Да нет же! — убеждённо перебил его шеф. — На первый взгляд содержание, может, и сильно различается, но в них есть и кое-что общее.

— Что же это?

— А то, что он во всех случаях хочет добиться ответа. Во всех трёх он пишет, что либо ожидает ответа в течение недели, либо просит приехать к нему в Хокурику.

— Оно, конечно, так…

— Мне кажется, всё, что этот Синкити Ёсидзава хотел сказать своими письмами, сводилось к призыву: «Пришлите ответ!» или «Приезжай поскорее!» А вся преамбула была рассчитана на то, чтобы привлечь внимание читающего. Когда он обращается к Киитиро Фудзисиме, то преувеличенно горячо благодарит его за то, что тот прислал ответ на первое письмо; своему приятелю Миямото льстит, расхваливая его мужество.

— Ага, а затем Акико пишет, что она похожа на известную киноактрису.

— Вот-вот!

— Да, но почему он так добивался от них ответа? Может быть, если бы ответ пришёл, он бы передумал и не стал расставаться с жизнью?

— Ну, это всё можно только предполагать. Я думаю, он перед смертью просто решил разыграть такую карту.

— Разыграть карту?

— Ну да. В письмах ничто не напоминает о смерти. Зато от них так и веет одиночеством. Для молодого человека, который приехал в Токио из провинции искать работу, чувство одиночества, можно сказать, страшнее всего. Не иначе как он чувствовал себя страшно одиноким. Потому-то для него важнее всего было получить хоть какое-то подтверждение, что он не так одинок, как кажется. Чтобы проверить, может он получить такое подтверждение или нет, он, наверное, и написал письма тем троим, которым больше всего доверял. То есть фактически поставил на кон, разыграл карту.

— Поставил на кон свою жизнь?

— Ну, наверное, если бы пришёл хоть один ответ, он бы всё переиграл и не стал себя жизни лишать.

— Мысль, конечно, интересная…

— Но что?

— Почему же тогда Синкити не написал в письме, что собирается покончить с собой? Ведь если бы он прямо написал, что, не получив ответ, покончит с собой, вероятность его получить была бы намного выше.

— Ты забываешь о присущем каждому самоуважении, — слегка усмехнулся шеф. — А уж у двадцатилетнего парня чувство самоуважения особенно сильно развито. Если бы он так и написал, пригрозив самоубийством, чтобы получить ответ, это был бы поступок отнюдь не мужественный. Получить ответ при таком условии не означало бы выиграть ставку.

Похоже было, что шеф сам верит в свою теорию. Действительно, версия была интересная: написав эти три письма, Синкити Ёсидзава поставил на кон свою жизнь. При таком раскладе выходило, что, если бы хоть один из троих, к кому были обращены его письма, прислал ответ или приехал к нему в Хокурику, Синкити отказался бы от самоубийства. Если поместить в газете заголовок «Молодой человек сделал ставку на три письма — и проиграл», это уже само по себе будет косвенным упрёком и Киитиро Фудзисиме, и бармену Миямото, и Акико Симодзё. Такой поворот представлялся Саваки любопытным. Поскольку, рассуждал он, хотя все трое сами, видимо, не осознают этого, но на них, без сомнения, лежит ответственность за смерть Синкити Ёсидзавы.

Однако загадок было ещё полным-полно. Ничего нельзя было сказать насчёт обезьянки… Непонятно было, какие чувства скрываются под той непроницаемой маской, которую носила на лице Току..

— Но истинной причины самоубийства мы так и не знаем, — пожал плечами Саваки.

На что шеф просто ответил:

— Вероятно, не выдержал трудностей токийской жизни.

— Так он же родился в Уторо.

— В Уторо?

— Ну да, в Уторо, на Хоккайдо. Я, конечно, тоже там не бывал, но посмотрел по карте: это где-то на полуострове Сирэтоко. Там даже железной дороги нет. Такая рыбацкая деревушка на берегу Охотского моря. Зимой наверняка туда и по воде не добраться: море всё в льдинах.

— Ты что, собираешься мне читать лекцию по географии Хоккайдо?

— Я просто хочу сказать, что наш Синкити Ёсидзава родился и вырос в глуши, в окружении суровой северной природы. Почему же юноша, закалённый такой жизненной школой, вдруг спасовал перед испытаниями в Токио? Если над этим всерьёз задуматься, я, шеф, не могу так легко согласиться с вашим выводом: «не выдержал трудностей токийской жизни».

— Ладно, если так, может, тебе отправиться вместе с его мамашей на Хоккайдо?

— Да я бы, собственно, поехал… — неуверенно промолвил Саваки, чуть склонив голову набок. — Только ведь, если Току Ёсидзава и там будет так же неприступна, то никакого материала для газеты не получится. И к тому же докопаться до причины самоубийства Синкити можно только в Токио.

— Это верно, — согласился шеф, тем самым перечеркнув все планы касательно поездки на север. Видимо, он не считал нужным вдаваться в разъяснения.

На следующий день Саваки, всё ещё пребывая в состоянии полной неопределённости, провожал Току на вокзал Уэно. На лице у женщины была всё та же каменная маска. До отхода поезда Саваки постарался задать ещё как можно больше вопросов, чтобы хоть как-то выкроить из ответов материал для статьи, но сколько-нибудь вразумительных ответов от Току так и не добился. Она всё повторяла без конца: «Не обессудьте за причинённые хлопоты». При таком раскладе ехать с ней вместе на Хоккайдо было бы бессмысленно, всё равно толку ноль, — подумал Саваки.

Когда подошло время отправления поезда, Саваки как бы невзначай проронил:

— Приезжайте ещё в Токио.

Он ожидал услышать в ответ «спасибо», но вместо этого Току резко и отчётливо бросила:

— Нет! Не желаю я больше приезжать в такое место!

Саваки оторопел, будто ему вдруг дали пощёчину.

Впервые Току проявила признаки настоящего гнева. И гнев этот был обращён на Токио — город, погубивший её единственного сына.

Саваки успел только второпях выкрикнуть: «Госпожа Ёсидзава!» — как поезд тронулся. Току уселась на своё место, торопливо, со скрипом, опустила оконное стекло и уже больше не показывалась из вагона.

Саваки растерянно провожал взглядом уходящий поезд, а когда наконец пришёл в себя, опрометью бросился к телефону-автомату. Сняв трубку, он набрал номер редакции.

— Шеф? Я выезжаю на Хоккайдо — прямо сейчас.

11

Саваки давно уже хотел увидеть Охотское море, покрытое на огромном пространстве плавучими льдинами. Теперь северное море лежало перед ним. Огромные белые торосы сковали порт, надвинулись на берег. Лишь кое-где пятнами чернели участки незамерзшей воды. Казалось, море в ледяном плену перестало быть морем, погрузилось в сонное оцепенение.

Спало не только море. Стоявшая на берегу деревушка, полускрытая подо льдом и толстым снежным покровом, тоже, казалось, уснула глубоким сном. Нигде не было видно ни души.

Из-за снегопада поезд прибыл в Сяри с опозданием на несколько часов. Автобус из Сяри в этот день уже не ходил, и ему пришлось добираться до Уторо на санях, запряжённых лошадью. Над приморской дорогой, по которой катили сани, ветер мёл мелкий снег. Взметённый вихрем снег не ложился слоем на дорогу, и покрытие обледенело. Было морозно. На берегу в Хокурику тоже было холодно, но здесь, на Хоккайдо, было куда холоднее.

Ветер, дувший навстречу, студил до боли. Саваки свернулся в санях клубком, пряча от ветра лицо. В здешних краях он, наверное, и дня не смог бы прожить. Уж слишком тут суровая природа. Дрожа от холода в санях, Саваки невольно повторял про себя всё тот же вопрос: почему юноша, выросший в этом суровом краю, спасовал перед трудностями токийской жизни?

Селенье Уторо было бедной рыбачьей деревушкой. Домишки, похожие на лачуги, теснились у берега моря. Один из них принадлежал Току Ёсидзаве.

Когда Саваки вылез из саней, тело его совершенно закоченело. Морской ветер по-прежнему взметал снежные вихри. Сзади подступала горная гряда Сирэтоко.

«Человек в таком месте жить не может», — подумал Саваки. Здесь же ничего нет, кроме моря и гор. К тому же ещё море сковано льдом — будто мёртвое. Да в таком месте от одиночества можно с ума сойти!

Току встретила его с удивлением на лице и провела в комнату к очагу. Выпив горячего чаю, Саваки наконец почувствовал, что снова становится человеком.

— Я как раз хотела сейчас все эти письма сжечь, — сказала Току, помешивая дрова в очаге.

Каменная маска, которую он видел в Токио, исчезла с её лица.

— Не хотите их положить в могилу? — спросил Саваки, грея руки над огнём.

Току слегка улыбнулась:

— Сначала я собиралась так сделать. Только, может, мой сынок и после смерти бы от стыда мучился…

— Ну-ну, — кивнул Саваки.

Действительно, эти три письма, на которые он так и не получил ответа, и в смерти, наверное, были бы для Синкити Ёсидзавы тяжким, постыдным бременем.

Одно за другим Току бросила письма в очаг. Они мгновенно вспыхнули и сгорели дотла. Грудь Саваки сжала боль разочарования.

Току некоторое время молча помешивала золу двумя длинными палочками, потом поднялась и принесла откуда-то из глубины дома коробку из-под яблок. В ней лежали книги Синкити и дневник. Току сказала, что их тоже надо сжечь. Услышав про дневник, Саваки попросил разрешения его прочесть.

Дневник представлял собой три общих тетради. Вели его не регулярно. Время от времени записи шли сплошняком, потом часто следовали пробелы. Пока Саваки просматривал дневник, Току рвала на клочки и бросала в огонь книги и журналы. В ярких отсветах этого пламени Саваки и читал дневник.

Того, что он хотел найти, пока нигде не было видно. Многие записи были как бы сделаны примерным учеником — скучные и однообразные. Встречались и такие, где чувствовалось влияние молодёжного сленга. В третьей тетради были стихи. То есть трудно было сказать, насколько это можно назвать стихами. Эти строфы выглядели скорее неумелыми пробами пера, переполненными юношескими сантиментами.

Мне здесь нравится
Лето короткое зима длинная
Даров природы маловато а природа сурова
Отчего же нравится
Оттого что я чувствую зов этой природы
Здесь будто сказочный мир
Шумят пугают меня кроны деревьев
Морские рыбы
На берегу играют со мной в прятки
На застрехи ложится снег толстым слоем
Слепишь снеговика — он тебе улыбнётся
А летом
Прилягу на берегу
И тогда облака в небе
Рыбы и птицы в море
И северный ветер
Все вместе меня обступают
И что-то бормочут
Вот почему
Мне здесь нравится

Прочитав стихи без особых эмоций, Саваки вдруг вспомнил одну деталь и вернулся к тексту. Он перечитал его дважды и трижды, чувствуя, что в стихотворении скрыт некий глубинный смысл.

Природа в Уторо сурова. Может быть, именно поэтому Синкити Ёсидзава — как и явствует из его стихов — жил здесь не ощущая так болезненно одиночества.

Природа всегда говорила с ним на его языке. А в Токио вся эта искусственно созданная «природа», выстроенная среда, вероятно, ничего ему сказать не могла, он её не слышал. Может быть, именно оттого Синкити Ёсидзава, находясь всё время среди множества людей, впал в пучину одиночества. В этом огромном городе, который ничего ему не говорил, Синкити чувствовал себя словно в тесном сундуке — как он и писан в письме Миямото. Он там, видимо, просто задыхался. И если природа не говорила с ним больше, у него не было иного способа спастись от одиночества, как найти учителя, друга или любимую девушку — кого-то, с кем можно было бы общаться. Затем он и написал свои три письма. Но все трое корреспондентов, как и искусственная «природа» Токио, не собирались ему отвечать. Вот потому-то он…

12

Саваки тихонько вышел из дома. По-прежнему дул сильный ветер. Сам понимая, что ведёт себя как ребёнок, он прислушался к вою ветра. Но голос ветра, как к нему ни прислушивайся, оставался всего лишь завыванием ветра на фоне мертвенного пейзажа. Терпя боль в леденеющих пальцах, он стал лепить маленького снеговика. Однако снеговик выглядел как бесформенная куча снега. Он и не думал заговаривать с Саваки или улыбаться ему.

«Наверное, природа со мной и не должна разговаривать», — пожал плечами Саваки. Уши, привыкшие к шуму городских улиц, не слышат голосов природы. Если даже природа и шепчет что-то, мы потеряли способность её слышать.

«Каково же было Синкити, который провёл в Токио три года?» — спрашивал себя Саваки. В поисках ответа он перевёл взгляд на Охотское море, скованное льдом.

Возможно, этот двадцатилетий юноша покончил с собой не только потому, что, не в силах вынести одиночества в большом городе, попытался спастись от него, написав три письма, на которые так и не пришло ни одного ответа. Когда он смотрел на море там, в Хокурику, может быть, он заметил, что не слышит больше голосов природы. И отчаяние терзало его с удвоенной силой. Он не мог уже набраться смелости вернуться в родные края.

Впрочем, возможно, всё это лишь домыслы. Впадаем в излишнюю сентиментальность?

Когда Саваки вернулся в дом, Току всё ещё жгла в очаге книги и журналы. Он присел у очага.

— Вы и дневники хотели тоже сжечь? — спросил он Току.

— Собиралась, — ответила та.

Неторопливо прикурив, Саваки сказал:

— Дневники лучше положить в могилу. Ему там одиноко будет — ничего ведь нет вокруг…

Току молча посмотрела Саваки в глаза и с улыбкой кивнула:

— Хорошо, положим.

Саваки почувствовал некоторое облегчение. Может быть, надо было в могилу положить только то стихотворение. Он чувствовал, что и впрямь становится не в меру сентиментален. Саваки не любил это слово «сентиментальность», но сейчас, как ни странно, оно не вызывало никаких отрицательных эмоций. Он даже подумал, что не так уж плохо быть сентиментальным. То, что он сейчас испытывал, наверное, можно было сравнить с возвратом в детство. Он вспоминал своё детство, когда лепил сейчас на улице снеговика. Наверное, тогда, в детстве, природа и ему что-то говорила. Только что именно, сейчас уже не припомнить. Даже в воспоминаниях природа стала чем-то неопределённым, расплывчатым. Как в окружающей его действительности не было природы, так не было её больше и в памяти. Вот, наверное, почему он, Саваки, не мог так тосковать, как Синкити, или довести себя до самоубийства.

В тот день он принял предложение Току и остался у неё ночевать. Забравшись под одеяло на расстеленном футоне, он попросил:

— Не позволите ли мне взять на память что-нибудь из вещей, принадлежавших вашему сыну?

Току пообещала что-нибудь поискать.

Саваки не слишком хотел получить тот дневник. Может быть, шеф был бы не прочь его заиметь, но Саваки полагал, что дневнику место на кладбище, в могиле, где покоится прах юноши и его душа. Эти записи принадлежат человеку, который слышал голоса природы. Для тех же, кто не слышит голосов природы, в них нет никакого смысла.

Налетавший с моря ветер до рассвета сотрясал крышу и ставни в доме.

13

На следующий день Току проводила его до станции в Сяри. Ветер дул с неослабевающей силой, но метель прекратилась, и выглянуло солнце. Току правила санями. О давешней просьбе Саваки она ни словом не обмолвилась. Саваки тоже ни о чём не спрашивал, решив, что Току просто не нашла ничего подходящего.

На станции Сяри, погребённой под снегом, как и вчера, не было видно ни души. Стоя рядом с Току на обледеневшей платформе в ожидании поезда, Саваки вспомнил об игрушечной обезьянке и подумал, что эту загадку объяснить так и не удалось.

— А куда девалась та игрушечная обезьянка? — спросил он у Току.

— Я хотела её вместе с дневником положить в могилку — ведь сынок мой до последнего мгновенья с ней не расставался.

— Это хорошо! — кивнул Саваки, но сам подумал, что хотел бы именно эту вещицу взять на память. Правда, для публикации её вряд ли можно использовать. Ведь всё, что связано с этой обезьянкой, по-прежнему окружено тайной. Когда Саваки уже сел в подкативший поезд, Току, порывшись за пазухой, вытащила четырёхугольный свёрток и протянула ему в окошко:

— Возьмите на память. Сынок эту вещь с детства любил. Уж не знаю, но надеюсь, и для вас память будет…

— А что это? — спросил Саваки, но ответ Току утонул в громком паровозном гудке, и он ничего не расслышал.

Когда маленькая фигурка Току исчезла из виду, Саваки закрыл окно и развернул на коленях платок. Там была старая картонная коробочка с приложенной сверху запиской. Вот, что было нацарапано на листе бумаги:

«Это мой скоропостижно преставившийся супруг сам сделал для нашего мальчика. Братьев-сестёр у него не было — вот он, когда маленький был, всё время этим и забавлялся. Вещица пустячная, ну да уж примите на память».

Саваки поднял крышку коробки. Внутри лежала вырезанная из дерева обезьянка. Работа была грубая, примитивная, но выглядела обезьянка удивительно милой и симпатичной. Заметив, что по спине у обезьянки пропущен длинный шнурок, Саваки потянул за него — и тогда обезьянка с резким стуком захлопала в ладоши. Совсем как та дешёвая фабричная игрушка…

Карточный домик

1

Уже близилось утро, но на этой улочке, где теснились маленькие распивочные и никогда не закрывающиеся дешёвые харчевни, ещё царила сумеречная атмосфера ночи. Только во мраке давно уже мерцал ручной фонарик. Каждый раз, когда луч освещал это место, в тусклом свете всплывал из темноты труп лежащей ничком молодой женщины. Дешёвое платьице с блёстками, босые ноги в сандалиях, одна из которых слетела и виднелась в канаве неподалёку. По всей видимости, девица из какого-нибудь здешнего притона.

— А ну, посвети-ка сюда! — приказал Тагути инспектору Судзуки, перевернув тело кверху лицом. Луч электрического фонарика осветил лицо женщины. Лицо было кругленькое, плоское, ничем не приметное, но искажённое мучительной гримасой в предсмертной агонии. Толстый слой косметики почти не пострадал — казалось, лицо специально гримировали к похоронам.

Причиной смерти было удушение. На тонкой шее женщины отчётливо виднелась чёрная верёвка. Присмотревшись, можно было понять, что в действительности это не верёвка, а чёрный галстук. На вид Тагути мог дать женщине года двадцать два — двадцать три. Впрочем, на самом деле лицо под толстым слоем макияжа выглядело, возможно, ещё моложе. Во всяком случае было очевидно, что девушка была ещё слишком молода, чтобы уходить из жизни.

— Шеф! — взволнованно позвал инспектор Судзуки, показывая подошву сандалии. — Здесь клеймо, марка заведения.

Посветив фонариком, они прочитали: «Турецкая баня «Солнце». Тагути предполагал, что девица из какого-то питейного заведения, а оказалось, что из турецких бань. Правда, особой разницы нет, — подумал он. Когда убивают девицу из этого мирка увеселительных заведений, причину легко можно себе представить: либо тут замешаны деньги, либо мужчина.

— Я сейчас это заведение разыщу и вернусь, — пообещал юный инспектор Судзуки, и, как охотничий пёс, ринулся на поиски.

Двадцатисемилетнего инспектора направили из участка Сибуя, где он был приписан, на расследование его первого убийства. Неудивительно, что молодой человек испытывал нервное напряжение: хотел продемонстрировать, какой он бравый сыщик. «Зелен ещё!» — улыбнулся про себя Тагути. Он тоже когда-то через это прошёл. Не так уж давно это и было, а теперь вот подчинённые называют его Старый барсук. На самом деле он ищейка, а стал почему-то Старым барсуком.

Тагути горько усмехнулся, достал сигареты и закурил. И в этот тёмный переулок уже пробивались лучи рассвета. В их тусклом неверном свете тело девушки казалось очень худым, измождённым и как бы не вполне материальным. Вероятно, преступник убил девушку без малейших угрызений. Тагути отвёл взгляд от печального зрелища и сам пошёл опрашивать местного участкового, который первым наткнулся на труп. Толстенький, с округлым брюшком, с ногами колесом, он и впрямь немного напоминал старого барсука.

2

После полудня начался дождь. Такой ещё называют «дымной моросью»: когда в сезон дождей беспрерывно и беспросветно моросит. Тагути, может быть из-за своей полноты, плохо переносил сезон дождей. Стоило ему посидеть неподвижно несколько минут, как сразу прошибал пот.

— Ну так что там? — спросил он инспектора Судзуки, обтерев платком шею. — Что у нас с турецкой баней «Солнце»?

— Узнал, что имя пострадавшей Кадзуко Ватанабэ. У них в регистре была её краткая объективка.

Судзуки достал и показал сложенный вдвое рукописный листок. Тагути, поглубже втиснувшись в вертящееся кресло, открыл объективку:


Имя: Кадзуко Ватанабэ

Дата рождения: 07.05.1949

Место рождения: префектура Тотиги, уезд А., деревня А.

Образование: окончила среднюю школу в деревне А.

Места работы: фармацевтическая фабрика компании С. в р-не Синагава

Кафе «Ша нуар»

Кабаре Сётику


Только это и было написано на листке не слишком красивым почерком.

«Совершенно обыкновенная объективка для молодой девчонки», — подумал Тагути. Можно сказать, типичная. На фармацевтическую фабрику в Синагаве, наверное, попала, приехав, как все, в поисках работы из провинции. Оттуда перешла в кафе, потом в кабаре и наконец — в турецкие бани. Так сказать, типичный путь падения. Хотя, может быть, у неё на уме был какой-то свой план, как выбиться в люди…

Инспектор Судзуки сказал, заглянув в блокнот:

— Выяснилось, что пострадавшая вчера там оставалась на ночное дежурство.

— А в турецкой бане есть ночное дежурство?

— Просто девицы, которые в бане работают, по очереди остаются там на ночь. Как объяснил управляющий, во избежание пожара или ещё чего-нибудь такого…

— Значит, преступник, видимо, знал, что она ночью дежурит, вызвал её в переулок и там убил, так?

У Судзуки заблестели глаза:

— Тогда круг подозреваемых сужается! К тому же пострадавшая вышла к нему в макияже. Это говорит о том, что мужчина был для неё довольно-таки близким знакомым. Верно?

— Ну, есть на примете такой?

— Есть один — с которым они осенью должны были пожениться.

— Хо-хо! — Тагути широко раскрыл свои узкие глазки.

Дело принимало неожиданный оборот. Впрочем, подумал он, ничего уж такого нет в том, что девушка из турецкой бани тоже мечтала о замужестве. Убитой был двадцать один год.

— И кто же этот её партнёр?

— Владелец какой-то мастерской. Возраст сорок лет. Вдовец. Посещал турецкую баню «Солнце» — там, говорят, и сблизился с пострадавшей.

— Так они и вправду собирались пожениться?

— На враньё не похоже. В соседнем дворце бракосочетания есть от них заявление. Говорят, пострадавшая ещё радостно показывала всем на работе рекламу этого дворца.

— Значит, собирались пожениться…

Тагути посмотрел в окно. Сквозь залитое брызгами дождя стекло смутно виднелись дом культуры Токю и автобусная остановка. Когда он впервые узнал, что девица из турецкой бани, воображение сразу же нарисовало неприглядный образ проститутки, занимающейся всяческими извращениями. Но вот теперь из той информации, которую принёс инспектор Судзуки, можно было составить другой портрет обычной девчонки, которая мечтает о замужестве и ждёт его не дождётся.

— И на тебе!.. — озадаченно сказал про себя Тагути, вспомнив лежащий в переулке труп.

Инспектор Судзуки отметил, что девушка была в макияже — то есть, вероятно, вышла на свидание с каким-то близким ей мужчиной. Если предположить, как это предлагает Судзуки, что тут замешан кто-то с её места работы, зачем она тогда так красилась, но при этом надела дешёвые потёртые сандали? Это уже какое-то ребячество — надеть сандали с клеймом турецкой бани. Если уж шла на свидание с мужчиной, который ей нравился, и так штукатурилась, могла бы, наверное, надеть лаковые туфли — это, наверное, было бы более естественно.

— Зря я решил, что случай простой, — сказал себе Тагути и глубоко задумался.

Но вскоре в уголках губ у него заиграла улыбка. Что ж, в процессе следствия преступник так или иначе выявится. Часто бывает так, что дело, которое казалось чрезвычайно странным, на поверку оказывается достаточно простым. Двадцатилетний опыт работы инспектора по уголовным делам придавая Тагути уверенность. Он задумчиво поднялся с кресла.

— Не встретиться ли нам с этим владельцем мастерской?..

3

На стеклянной двери красовалась выписанная золотыми буквами вывеска «Мастерская по производству бумаги Ёсимуты». Это была не столько мастерская, сколько оборудованная под производство часть обычного дома. Перед домом был припаркован маленький грузовичок, на борту которого тоже было написано «Мастерская по производству бумаги Ёсимуты». Из помещения доносился лязг механического резака для бумаги.

Когда Судзуки нажал кнопку звонка, лязг прекратился, стеклянная дверь приоткрылась и в неё высунулась небритая физиономия мужчины средних лет. Одет он был в майку и подштанники. На широкой толстой груди проступил пот.

Отирая пот повязанным на шее полотенцем, он вопросительно посмотрел на Тагути и его помощника:

— Чего вам?

Тагути показал своё полицейское удостоверение.

— Вы, наверное, ещё не знаете…

— О чём это? — с недоумённым выражением спросил Ёсимута, пропуская гостей в дом.

Тагути нарочно не спешил с ответом, оглядывая тем временем интерьер. Комната с деревянным полом размером примерно в восемь татами была приспособлена под мастерскую. Посередине стоял большой станок для резки бумаги. Обрезанные по размеру плакаты были сложены кипой почти до потолка. О том, кто здесь работает, трудно было составить представление. Вероятно, всё делал один человек. Типичная надомная мастерская, — отметил про себя Тагути. Окно было открыто, но внутрь не проникало ни малейшего ветерка. Тагути достал платок и обтёр пот с шеи.

— Дело в том, что сегодня ночью была убита девушка по имени Кадзуко Ватанабэ из турецкой бани «Солнце», — пояснил Тагути, глядя прямо в глаза Ёсимуте и стараясь уловить реакцию собеседника.

— Кадзуко? Не может быть!

Ёсимута изменился в лице. Рука его с зажатой тряпкой застыла в воздухе.

Весь ссутулившись, он еле слышно выдавил:

— Кто же это такое сделал?

— Это мы как раз и пытаемся выяснить, — медленно промолвил Тагути. — У вас не было каких-нибудь проблем в связи с предстоящим браком?

— Да что вы! Как можно! Все вокруг только радовались… Иногда мы с ней говорили о женитьбе. Может, для моего возраста это немножко странно, даже смешно, но я серьёзно был настроен. И вот, пожалуйста…

Тагути слегка удивился, заметив, что на глаза у Ёсимуты навернулись слёзы. Похоже было, что человек и впрямь сильно расстроен. Однако, не переставая удивляться, Тагути не поддался сентиментальным эмоциям. Наоборот, он решил держать ухо востро. Он, правда, считал, что от кармы не уйдёшь, но многолетний опыт следовательской работы привил инстинктивную привычку к осторожности. Ему уже доводилось видеть нескольких преступников, которые хладнокровно отправили на тот свет своих любовниц, а потом демонстративно проливали по ним слёзы.

Он снова, нарочно неторопливо, обтёр платком лицо и задал вопрос:

Вы вчера в турецкую баню «Солнце» не ходили?

— Собирался пойти, да у меня тут сейчас срочная работёнка скопилась на два-три дня.

Ёсимута показал на груду неразрезанных плакатов и заметил, что, если всё сегодня вечером не обработать, нипочём не успеть, да только делать уже ничего не хочется.

— А вы не знаете ещё какого-нибудь мужчину, которой мог быть с убитой в близких отношениях?

При этом вопросе Ёсимута потёр толстым пальцем глаза и сказал:

— Да, знаю одного, только он преступником быть не может.

— Что же это за человек?

— Фамилия его Сакакибара. Молодой человек. Стихи сочиняет.

— Значит, поэт?

В глазах у Тагути мелькнуло недоумение. Поэт? Не такая уж неестественная линия связи прорисовывалась между девицей из турецкой бани и владельцем бумажной мастерской. Даже, пожалуй, всё как-то сходилось… Но вот при чём тут поэт? Тагути терялся в догадках.

— И какие же были отношения между потерпевшей и этим поэтом?

— Ну, она в жизни всякого натерпелась, а Сакакибара, значит, слушал её рассказы и сочувствовал. Она ещё говорила, что, как потолкует с Сакакибарой, так на душе легче становится. Была у него, наверное, эта… как бы сказать… поэтическая душевность. Она, правда, в последнее время очень счастлива была, что за меня выходит, так что не все уж там были одни жалобы…

— А не мог этот самый Сакакибара оказаться негодяем? Может, он своими чувствительными разговорами из неё золотишко вытягивал?

— Да нет, он на такое был не способен. Встретитесь с ним — сами поймёте. Настоящий интеллигент, хотя носа особо не задирает. Хороший человек.

— И где же с этим хорошим человеком можно встретиться? Куда отправляться?

— Где он живёт, я не знаю, только он часто заходит в «Жюли». Такой маленький бар за станцией. Я там с ним и познакомился. Ещё он иногда сборники стихов своих продаёт возле памятника собачке Хатико в Сибуе. По пятьдесят йен экземпляр. Я тоже один купил, да что-то ничего там не понял.

Значит, продаёт стихи? Тагути припомнил, что сам несколько раз видел такого продавца стихов возле Хатико. Помнилось только, что мужчина высокий, худой, с виду вылитый хиппи. Видел-то он его мельком, когда проходил мимо. Так, случайные обрывки воспоминаний. Но если с ним встретиться, наверное, можно понять, что он за человек на самом деле. На прощанье Тагути спросил:

— Вы вчера здесь так и работали всю ночь?

Ёсимута неторопливо изрёк в ответ:

— Ну да. Только часика три вздремнул в том кресле.

4

Послав инспектора Судзуки ещё раз в турецкую баню с поручением, Тагути в одиночку направился к бару «Жюли», о котором упомянул Ёсимута. Заведение находилось в начале той улицы, на которой был обнаружено тело. На двери маленькой распивочной был приклеен листок бумаги с надписью «Согласно нашим правилам, лиц, не достигших восемнадцатилетнего возраста, не обслуживаем». Криво усмехнувшись, Тагути зашёл в бар.

В тесном полутёмном помещении было всего двое посетителей. Один, пожилой мужчина с усиками, пошучивал с хозяйкой за стойкой бара. Тагути взглянул на второго. Лицо этого молодого человека было ему знакомо. Длинные волосы, бородка… Он сидел за дальним столиком и покручивал в руках полупустой стакан. Перед ним на столе лежала книга с ярко-красным корешком. Подойдя поближе, Тагути прочитал название: «Бодлер. Стихотворения». Он сел напротив молодого человека.

— Господин Сакакибара, не так ли?

При этом вопросе юноша поднял голову. Может быть, оттого, что в зале было темно, лицо его казалось неестественно белым, но в потупленных глазах пряталась усмешка.

— Я из районного управления полиции Сибуя, — начал было Тагути, на что его собеседник, будто забегая вперёд, сразу бросил:

— Я сразу понял, что вы из полиции. Может, от инспектора или от полицейского пахнет по-особому?

— Может быть. Я внимания не обращал.

— А навозные жуки сами вони и не чувствуют.

— Что, не любишь полицию?

— Не очень-то. Строят из себя защитников справедливости. Объясняются всё таким официозным языком. А стоит только пойти против системы, совершить какое-нибудь пустячное нарушение, как уже все разговоры о справедливости отброшены — и тебя прессуют вовсю. Я сам участвовал в демонстрации протеста против визита Сато в Америку- так потом неделю отсидел.

— Ну-ну! — хмыкнул Тагути.

На это Сакакибара с ироничной усмешкой заметил:

— Ну чего вы строите такое несчастное лицо? Вы ж небось пришли меня допрашивать насчёт той убитой девушки? С того и начинайте.

— Пожалуй, так и есть.

Обернувшись к стойке, Тагути заказал пива. Он нахмурился в задумчивости — меж бровей пролегла складка. Однако, когда он снова повернулся к юному поэту, на лице уже светилась приветливая улыбка.

— Вообще-то встреча с тобой имеет прямое отношение к делу. Само дело мне интересно, значит, и ты тоже интересен, и встреча наша имеет смысл, если учесть, какой ты человек.

— Какой же?

— Ну, если судить по моему двадцатилетнему опыту работы в уголовном розыске, вот такие ироничные типы, как ты, на самом деле очень простодушны и непосредственны. Только они стыдятся своей непосредственности и норовят напялить маску циничного злодея или ироничного скептика.

— Значит, вы считаете, что я такой непосредственный? — слегка усмехнулся Сакакибара. Смех у него была какой-то женственный. Тагути обратил внимание, что и пальцы у юноши были длинные, тонкие, женственные — под стать его смеху. Пальцы, в которых чувствовалось изящество.

— Что же, двадцать лет работы вам такой нелепый примитивный взгляд на людей привили? — саркастически ухмыльнулся Сакакибара. — Человек — существо сложное. О нём вот так наотмашь, по первому впечатлению судить нельзя. А если у вас такая примитивная психология, то хоть бы и в нынешнем вашем расследовании вы никогда преступника не поймаете.

— Ты так говоришь, будто преступник тебе знаком, — заметил Тагути, откинувшись на стуле, и пристально посмотрел на собеседника.

Из-под лиловой рубашки виднелась впалая грудь. Губы были тонкие. В целом молодой человек производил впечатление натуры утончённой, нервической, и к тому же от него веяло каким-то холодком.

Сакакибара поставил бокал на стол, достал из кармана рубашки мятую сигарету, неторопливо её расправил и поднёс ко рту.

— Я не то чтобы знаю преступника, но знаю кое-что про обстоятельства дела…

5

Тагути отпил пива. Оно было тёплое и невкусное.

— Вот мы и хотели кое-что выяснить насчёт этих обстоятельств и уже выяснили, — сказал он, отставив кружку. — Значит, так. Задушена девица из турецкой бани. Зовут Кадзуко Ватанабэ. Возраст — двадцать один год. Была на ночном дежурстве. У неё два близких человека, мужчины. Один, владелец бумажной мастерской, должен был на ней жениться. Другой ты. Есть ещё какие-то дополнительные сведения, которые надо знать следствию?

— Вы самого главного не знаете.

— Да?

— Вам известно, что самое главное при расследовании убийства? — вызывающе взглянул на Тагути юноша.

Тот непроизвольно усмехнулся. Похоже, этот щенок всерьёз собирается учить его, ветерана с двадцатилетним опытом, азам сыскной премудрости. Хорошо, что рядом нет инспектора Судзуки. Если бы он был здесь, наверное, не на шутку бы рассердился.

— Мотив! — изрёк Сакакибара, затушив окурок в пепельнице.

— Мотив? — ухмыльнулся Тагути. — Ну, это и ребёнок знает, что мотив тут важен.

— Но истинной важности его вы всё равно не понимаете. Например, закололи кого-то ножом. Ведь существенная должна быть разница, если это обезумевшая от ревности женщина заколола мужчину или просто какой-то придурок без всякого смысла пырнул. В первом случае там, очевидно, есть и ненависть, и даже любовь.

Только вы, сыщики, этой существенной разницы не понимаете. Для вас удушение — всегда просто «удушение». А то, что при этом вся суть преступления ускользает, вам наплевать.

— Ну, и как ты полагаешь: что послужило мотивом данного преступления?

— В данном случае никакого мотива вообще нет. В этом и есть его особенность, — хихикнул Сакакибара, состроив многозначительную гримасу.

— Нет мотива? — невозмутимо переспросил Тагути.

— Вот именно. Если считать, что мотив отражает лицо преступления, то в данном случае его нет. Потому-то вряд ли вам удастся поймать убийцу.

— Вот как? — усмехнулся Тагути. — На тебя, вроде, и сердиться бессмысленно. Простая душа — что с тебя взять…

— Но потом-то будет не до смеху. Преступника вы не поймаете — газеты начнут трубить о бессилии полиции…

— Спасибо тебе за беспокойство, только не лучше ли тебе больше о себе беспокоиться?

— Вы хотите сказать, что я в списке подозреваемых?

— Не ты один.

— Значит, я и тот владелец бумажной мастерской?

— С ним мы до тебя встречались.

— Это вы напрасно, — снова ухмыльнулся Сакакибара. — Он мухи не обидит. У него и смелости не хватило бы, и мотива никакого нет. Он ведь всерьёз собирался на ней жениться.

— А ты сам?

— Если бы у меня был мотив, было бы интересно, но, к сожалению, тоже нет.

— Ты разве не испытывал к убитой особых, скажем, чувств?

— Вот уж бесцеремонное и грубое суждение. Сразу видно сыщика, — пожал плечами Сакакибара. — Верно, я её любил. Но не в том низменном смысле, какой вы имеете в виду. Только в смысле поэтическом, духовном.

— Значит, в поэтическом?

— Да. И значит, я любил не её одну. Я люблю всех тех девушек, что работают в этом ли захудалом баре, в других ли распивочных! Все они по-своему несчастны, но все такие чистосердечные, такие милые! Уж куда более женственные, чем все эти знаменитости и богачки с их вечными капризами и претензиями. Вот я слушаю их рассказы о всяческих злоключениях и, чтобы как-то их вознаградить, пишу им какие ни есть стихи. Знаете, как сказал Бодлер: «Женщины — рабыни музы; поэт — раб женщин».

— То есть, значит, они и сами кому-то принадлежат, и владеют кем-то?

Сакакибара что-то пробормотал — похоже, на французском, так что Тагути смысла не понял… Может быть, шептал французские ругательства из-за того, что Тагути унизил музу таким вульгарным истолкованием: «Обладать и быть обладаемым». Он помолчал, пока Сакакибара не восстановил душевного равновесия и не продолжил разговор.

— Могу вам сообщить ещё кое-что, чего вы не знаете, — сказал он с чуть заметной улыбкой. — У неё в банке были сбережения почти на два миллиона йен.

— Ого!

Глаза у Тагути загорелись интересом. Сакакибара усмехнулся.

— Вы, наверное, думаете, что два миллиона йен — уже достаточный мотив для убийства, но только в этом деле деньги мотивом служить не могли. Скорее наоборот, их наличие скорее подтверждает невиновность — и мою, и Ёсимуты.

— Это почему же?

— Кадзуко всё время говорила, что, когда выйдет замуж, из этих сбережений полтора миллиона даст мужу, чтобы тот вложил в свой бизнес, а пятьсот тысяч подарит мне — у меня же ни гроша за душой. Чтобы я их употребил на издание сборника стихов. Это многие слышали. А теперь, когда её убили, мы с Ёсимутой ничего не получим — можно сказать, только теряем: он полтора миллиона, а я пятьсот тысяч. Так что эти два миллиона опосредованно доказывают нашу непричастность к делу. Вот уж полиции придётся попотеть! Сочувствую. Если смотреть на ситуацию здраво, остаётся только предположить, что виновником был человек, состоявший с убитой в близких отношениях. Близкими ей мужчинами были только Ёсимута и я. Однако, как я только что доложил, у обоих не было никакого мотива для убийства. Ну что? Понимаете, что я имел в виду, говоря, что это преступление не имеет лица, что у него нет мотива?

— Скажи, а чем ты зарабатываешь на жизнь?

— А?

На оживлённом лице Сакакибары на мгновенье мелькнуло озадаченное выражение. Должно быть, вопрос Тагути застал его врасплох. Бледные щёки юноши налились краской.

— Что вы меня спрашиваете о какой-то ерунде, когда я говорю о самом главном во всём этом деле?!

— Ага, рассердился! — со смешком поддел собеседника Тагути. — Я спрашиваю, потому что о тебе же беспокоюсь. Ты небось хочешь сборник стихов издать, а денежек-то нет? Тем не менее ты ведь в этот бар часто захаживаешь, так? Значит, полагаешь, что на это тебе денег достаточно?

— Куда хочу, туда и хожу, что хочу, то и делаю! Иногда любительскими сборничками приторговываю, иногда в пачинко немного выигрываю. Когда уж денег совсем нет, я вообще не пью. А вкалывать день и ночь — это не по мне. Можно это назвать ленью, но такова уж натура свободного человека.

— Свободного человека? — усмехнулся Тагути, поднимаясь со стула. — Думаю, нам с тобой придётся ещё встретиться. Не подскажешь ли свой адрес?

6

Когда Тагути вернулся к себе в уголовный розыск, инспектор Судзуки обеспокоенно заметил:

— Что-то вы выглядите таким усталым…

— А чего ты хочешь от старой развалины? — отшутился Тагути, вытирая лицо и шею влажным полотенцем, которое услужливо поднёс ему Судзуки.

Было по-прежнему невыносимо жарко и душно.

— Выяснил что-нибудь новое? — поинтересовался Тагути.

— На счету убитой в соседнем банке лежало около двух миллионов йен. Всё скопила примерно за год. Девушка из турецких бань — выгодный промысел.

— Наверное, есть и такие девицы, что за пять лет откладывают миллионов пятнадцать, — усмехнулся Тагути. — Я про эти её сбережения слышал от Сакакибары, от поэта. И кому же достанутся эти деньги?

— Говорят, у неё родители остались где-то в провинции — может быть, туда и пойдут?

Говорят, потерпевшая рассказывала товаркам в банях, что собиралась из этих денег дать пятьсот тысяч Сакакибаре на бедность, чтобы он мог издать сборник своих стихов, а остальные полтора миллиона после свадьбы хотела всё пустить на развитие производства в бизнесе мужа Ёсимуты.

— Об этом мне Сакакибара тоже рассказывал. Кстати, не было ли у неё ещё какого-нибудь близкого человека мужского пола, кроме Ёсимуты и Сакакибары?

— Я и сам всячески пытался этот момент прояснить, да вроде бы нет — никого у неё больше не было, кроме них двоих. Правда, говорили, что год тому назад она якшалась с каким-то бандюгой, но его три месяца тому назад убили в гангстерской разборке.

— Значит, остаются только эти двое?

Тагути опустился в кресло и сложил руки на груди.

За спиной натужно скрипел вентилятор, в котором, видимо, кончилась смазка, но толку от него не было: лопасти только перемешивали в комнате застоявшийся нагретый воздух. Скрип действовал Тагути на нервы, и он в конце концов выключил вентилятор.

Итак, один из двоих фигурантов дела должен быть убийцей. Кто-то из них — либо немолодой владелец бумажной мастерской, либо юноша, называющий себя поэтом, — лишил жизни девицу двадцати одного года от роду.

Сакакибара убеждённо утверждал, что в этом деле ни у кого из подозреваемых нет побудительного мотива для убийства. Действительно, на данный момент такой мотив обнаружить не удалось. Однако Тагути полагал, что преступления без побудительного мотива в принципе быть не должно. Хотя сейчас модно было говорить о преступлениях, совершаемых «импульсивно», но ведь что-то должно было подвигнуть преступника к действию. Коль скоро преступления совершают люди, у них должны быть побудительные мотивы.

Если же всё выглядит так, будто их нет, значит, их просто ещё не удалось выявить.

— А что за человек этот Сакакибара? — спросил инспектор Судзуки.

Тагути снова включил вентилятор.

— Любит поговорить. Утверждает, что терпеть не может полицию. Может быть, оттого, что его в своё время сцапали во время демонстрации против предполагавшегося визита Сато в США и неделю продержали в кутузке. Да, ты выясни там насчёт этой его отсидки.

— Это имеет отношение к нынешнему делу?

— Нет, наверное, но мне бы хотелось получше узнать Сакакибару с разных сторон.

— Я сделаю запрос на него в управление полиции.

С этими словами инспектор Судзуки откланялся и вышел, а Тагути поднялся с кресла и стал смотреть в окно. Сибуя светилась всеми красками неоновых огней. Сакакибара, наверное, всё ещё сидит в том самом баре. Должно быть, тешится тем, что так ловко поддел сыскаря. Тагути тихонько усмехнулся про себя. Сакакибара, вероятно, считает, что бросил вызов полицейской ищейке и выиграл первый раунд, но, с точки зрения Тагути, всё поведение молодого человека было сплошной детской игрой. Через некоторое время этому юнцу всё же придётся уважать и бояться полицию. Тогда пожалеет небось, что так задирался.

Инспектор Судзуки вернулся минут через двадцать.

— Точно, в день той демонстрации Сакакибара был задержан, доставлен в участок Камата и посажен в камеру. Только…

— Что только?

— Арестован он был не за то, что участвовал в демонстрации. В деле его значится: арестован за попытку кражи книг из магазина.

— Да ну?! Интересно!

Перед мысленным взором погрузившегося в задумчивость Тагути явилось бледное лицо юноши. Зачем же он врал? Оттого, что участие в демонстрации выглядит куда благовиднее, чем попытка кражи книг? Не в силах понять реальной причины, Тагути тем не менее чувствовал, что в этом незначительном инциденте отражается вся натура молодого человека по имени Сакакибара.

На следующий день после обеда ему сообщили результаты вскрытия. Причиной смерти было удушье вследствие странгуляции. Орудием убийства послужил потрёпанный дешёвый галстук, приобщённый к уликам. Отпечатков пальцев обнаружить не удалось. Определить время, когда наступила смерть, после вскрытия было нетрудно — от двух до трёх часов ночи.

Послав инспектора Судзуки проверить алиби Ёсимуты, Тагути под некстати начавшимся дождём отправился на встречу с Сакакибарой.

Когда он добрался до дома под названием «Мирная обитель», где квартировал Сакакибара, дождь хлынул в полную силу. Ничего удивительного в том не было, поскольку стоял сезон дождей, но лило и впрямь как из ведра. Дом был неказист: деревянное строение, покрытое снаружи толстым слоем штукатурки. От сырости стены местами выцвели, и в них появились выщерблены. Возможно, оттого, что соседний доходный дом стоял вплотную к этому, хотя ещё не было и пяти часов вечера, но, когда Тагути зашёл в вестибюль, там царил угрюмый полумрак. Спросив у дежурного номер комнаты, Тагути поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице. На двери в дальнем конце коридора вместо таблички с именем красовалась большая вывеска: «Научное общество изучения современной поэзии». В этих иероглифах проглядывала вся сущность амбициозного молодого человека.

Тагути постучал. Дверь открылась, из неё выглянула смазливая мордашка. Девица была не накрашена; от неё так и несло панелью. Услышав, что гость из полиции, она обернулась и крикнула куда-то в комнату:

— Маэстро! Тут господин из полиции явился — у него к вам дело.

В углу комнатушки размером четыре с половиной татами на тюфяке, видимо, никогда не убиравшемся с дощатого пола, голый по пояс Сакакибара, всё ещё не проснувшись толком, перевернулся и уставился в потолок. Его худая, впалая грудь резко контрастировала с щетинистой бородой а-ля хиппи. Когда Тагути прошёл в комнату, Сакакибара лениво приподнялся на постели и сонным голосом приветствовал его: «Здрасьте!»

Девица, поглазев некоторое время на них обоих, тихонько сказала, обращаясь к Сакакибара:

— Я пойду, пожалуй. На работу пора.

С этими словами она выскользнула из комнаты.

— Это Жюли, хостесс, — пояснил Сакакибара, пододвигая посетителю пепельницу. — Она тут живёт неподалёку. Иногда заходит ко мне приготовить что-нибудь съестное. Сплетни всякие рассказывает.

— Вроде бы её тогда в баре не было?

— У неё был выходной. Это она выглядит такой жизнерадостной, а сама пашет как проклятая. Вот я ей и советую: как почувствуешь, что устала, бери отгул. А то заболеешь — никто ведь стакана воды не подаст.

— Тебя послушать — так она милейшая девушка.

— Так и есть.

Встав с постели, Сакакибара до предела отодвинул скользящую створку окна. Снаружи на расстоянии вытянутой руки нависала серая стена соседнего дома.

Ветер сюда почти не проникал — вместо него только захлёстывали брызги дождя. Прищёлкнув языком, Сакакибара снова закрыл окно.

— Да, милая девушка. Работает вроде бы на износ, а такая весёлая, жизнерадостная. Иногда может ляпнуть что-нибудь такое, но душа-то у неё чистая — сущее дитя.

— В твоём описании — прямо ангел какой-то, — с лёгкой иронией заметил Тагути.

Сакакибара в ответ хмуро бросил:

— Вы ничего не понимаете! Вы о человеке только по анкетам судите. Видите, что речь идёт о министре или главе крупной компании, — значит, всё: такой человек к преступлениям отношения не имеет. А если это какая-нибудь девушка из бара или бродяга, сразу чуете, что тут преступлением попахивает. Таким, как вы, никогда не понять, какая это чудесная девушка.

— А ты, значит, понял?

— Да. Потому что во мне живёт свободный дух. Только те безвестные поэты и художники на Монпарнасе могли разглядеть в продажных девицах ангельскую душу! — запальчиво воскликнул Сакакибара, перечислив для примера неизвестные Тагути имена французских художников и поэтов.

— Ну, мне об искусстве судить трудно, — усмехнулся Тагути. — Скажи-ка лучше, не припомнишь ли, где ты был вчера между двумя и тремя часами ночи?

— Это в смысле алиби? — пожал плечами Сакакибара. — Я по ночам работаю. Так что ответить могу только, что в это время сидел здесь один и писал стихи. Стихи сочиняют в одиночестве — ну и, конечно, свидетелей у меня нет. Если воспользоваться вашей терминологией, то алиби нет.

— Скажем, алиби слабое, — желая подбодрить юношу, поправил Тагути и огляделся по сторонам.

Комната была крошечная. Брошенный на пол тюфяк и отсутствие перспективы за окном придавали ей ещё более убогий вид. Н-да, малюсенькая убогая каморка. У стены табуретка, а на ней мимеограф. Всюду беспорядочно разбросаны журналы. Исписанные листы бумаги. На верёвке, протянутой под потолком, висит влажное нижнее бельё. Всё говорило о крайней нужде, которая никак не вязалась с претенциозной вывеской «Научное общество изучения современной поэзии».

— Ты вроде бы говорил, что печатаешь на мимеографе сборник своих стихов?

— Уж не хотите ли вы сказать, что собираетесь его купить?

— Если найдётся экземпляр, купил бы.

— Вот уж не ожидал, что в полиции найдётся такой сыщик — любитель современной поэзии! — язвительно заметил Сакакибара и, достав с книжной полки книжонку, положил её перед Тагути.

На обложке тоненькой книжицы, отпечатанной на мимеографе, значилось:

«Сборник стихотворений Тэцуя Сакакибары. Издание Научного общества изучения современной поэзии». Заглянув на обратную сторону обложки, где была обозначена цена 50 йен, Тагути достал из кармана монету и положил рядом с пепельницей.

На последней странице книжечки была напечатана краткая биография Сакакибары. Увидев, что автор родился в 1942 г., Тагути подумал, что Сакакибаре столько же, сколько инспектору Судзуки, — двадцать семь лет. В этот момент пришёл управляющий и сказал, что Тагути зовут к телефону.

Звонил инспектор Судзуки, который отправился проверять алиби Ёсимуты. Взяв трубку, Тагути услышал взволнованный голос инспектора:

— Ёсимута бросился под машину!

— Погиб? — От неожиданности Тагути почти закричал.

— Доставили в ближайшую больницу, но врач говорит, что состояние тяжёлое.

Судзуки сообщил название больницы.

Тагути непроизвольно потёр шею.

— Что же там всё-таки произошло?

— Сам не могу понять. Я встретился с Ёсимутой, стал снимать показания. Тут он вдруг изменился в лице, выскочил из дома, ринулся прямо к проезжей улице…

— И сам бросился под машину?

— Ну да! Прямо нырнул. И сделать уже ничего нельзя было.

— Ладно, сейчас приеду, — сказал Тагути и положил трубку.

Когда он оглянулся, за спиной у него стоял подоспевший откуда-то Сакакибара.

— Что случилось?

— А что, волнуешься? — язвительно переспросил Тагути.

— Да нет, так… — скривил губы Сакакибара и повернулся к нему спиной.

Видя, как молодой человек поднимается по лестнице, Тагути поинтересовался:

— У тебя что, с ногами не в порядке?

Лицо его помрачнело. До сих пор он не обращал внимания, что Сакакибара приволакивает левую ногу.

7

Когда Тагути добрался до больницы, владелец надомной бумажной мастерской Ёсимута уже был мёртв.

— Простите, шеф! — обратился к нему бледный как смерть инспектор Судзуки с таким видом, будто он сам был во всём виноват.

— Что тут поделаешь?! — похлопал его по плечу Тагути. — Ты лучше вспомни: может, он что-нибудь дельное сказал перед смертью?

— В машине скорой помощи по дороге твердил только одно: мол, я не виновен. Это и были его последние слова.

— Ну, а тебе как показалось?

— Когда он бросился бежать, я уже решил, что точно преступник найден, но сейчас думаю, что преступник не он.

— Потому что это были его последние слова? Вообще-то бывают такие люди, что и перед смертью могут соврать…

— Конечно, только по этим словам мы не можем заключить, что он не виновен. Но есть и другая причина.

— Какая же?

— Я выяснил, что Ёсимута был на пороге банкротства. И мастерская его уже была заложена, и ещё на нём висел долг почти в миллион йен. То есть ему позарез были нужны те полтора миллиона, которые ему обещала потерпевшая.

— Ёсимута прекрасно понимал, что если он женится на девице, то получит свои полтора миллиона, а если её убьёт, то ни полушки с этого иметь не будет.

— В том-то и дело. Ведь потерпевшая с самого начала обещала, что отдаст ему полтора миллиона на развитие бизнеса. Так что в этом смысле, полагаю, у Ёсимуты не было никакой необходимости её убивать. Даже если предположить, что ему нужны были только деньги, то он мог бы её убить после женитьбы, получив свои полтора миллиона.

— Пожалуй, — согласился Тагути.

Ему припомнилось лицо Ёсимуты, которого он повстречал вчера в маленькой, как коробок спичек, бумажной мастерской. Когда ему сообщили о смерти Кадзуко Ватанабэ, здоровенный мужик, уже в летах, заплакал как ребёнок. Тогда, видя в глазах Ёсимуты неподдельные слёзы, Тагути решил, что он так убивается из-за гибели девушки, а может, на него просто накатило отчаяние оттого, что полтора миллиона были безвозвратно потеряны и банкротство становилось неизбежным. Если бы не это, едва ли пожилой мужчина стал бы лить слёзы из-за внезапной смерти вероятного брачного партнёра. Ёсимута всю свою жизнь поставил на этот брак.

— Тогда становится понятно, почему Ёсимута бросился под машину. Самое натуральное самоубийство. Никакой твоей ответственности тут нет.

— Так-то оно так… — пробормотал Судзуки, видимо, всё ещё ощущая некоторое бремя ответственности за случившееся. Для молодого человека, у которого перед глазами кто-то покончил с собой, вероятно, не так-то легко оправиться от шока. Надо подумать, что ему лучше поможет оправиться от потрясения: отстранить парня совсем от этого дела и дать немного отдохнуть или же, наоборот, нагрузить работой по горло…

Приняв во внимание, что инспектор Судзуки ещё очень молод, Тагути выбрал второй вариант. Молодой борзой всё же лучше гоняться за дичью.

— В общем, о Ёсимуте и его самоубийстве тебе больше думать не надо, — авторитетно заявил Тагути. — Сейчас, когда Ёсимуты больше нет, самое время подумать о другой крысе, которую нам предстоит поймать.

— Сакакибара?

— Вот именно. Поскольку линии Ёсимуты больше не существует, у нас остаётся только один подозреваемый: некому больше быть убийцей, кроме Сакакибары. Он-то сам уверен, что его никогда не поймают. Но мы ему хвост прижмём. Отправляйся туда и установи за его квартирой неусыпное наблюдение.

Похлопав Судзуки по плечу, Тагути отправил инспектора на задание, а сам опять вышел на улицу под дождь и зашагал к месту преступления. По дороге он вспоминал лицо Сакакибары и мысленно разговаривал с ним: «Теперь ты, брат, остался один в подозреваемых. Больше тебе не удастся использовать пожилого добряка Ёсимуту в качестве прикрытия. Скоро мы тебя выкурим из норы».

Улица была вся мокрая от дождя. По-прежнему над кварталом витали запахи алкоголя и жареного мяса. Из баров и всевозможных закусочных доносились раздражённые голоса посетителей и заискивающее воркование девиц. Какой-то пьяница прошлёпал под дождём навстречу, распевая во всё горло солдатскую песню. Казалось просто невероятным, что вчера на этом самом месте лежало тело убитой девушки. А преступник ещё преспокойно бродит где-то неподалёку…

Тагути толкнул дверь бара «Жюли» и вошёл. По счастливому совпадению посетителей в заведении не было, и давешняя приятельница Сакакибары скучала за стойкой.

Завидев Тагути, она проронила:

— Тот самый инспектор…

Девушка представилась как Минэко Игараси. В глазах у неё читалось опасение.

— Хочу у тебя кое-что спросить насчёт Сакакибары, — сказал Тагути.

Выражение лица у девушки стало ещё более насторожённым.

— Что же вы хотите узнать о маэстро?

— Что это ты его называешь маэстро? Может, ты у него стихосложению обучаешься?

— В стихах я ничего не смыслю. Но я его уважаю. Вот из уважения и называю маэстро. А что, нельзя?

— Та убитая девушка, Кадзуко Ватанабэ, тоже его называла маэстро?

— Ну да.

— И что же он такого хорошего для вас сделал?

— Он нам близкий человек, советы даёт…

— Что в нём такого привлекательного? Вроде, ни силы особой в нём нет, ни денег. Ты говоришь, советы… Да он ведь небось просто вас слушал — и всё? Хотя и это уже неплохо…

Тагути был озадачен. Ведь если речь идёт только о том, чтобы кто-нибудь выслушал этих девиц со всеми их мелкими проблемами, то можно было поплакаться в жилетку любому пьяному гостю. Но когда он высказал это соображение Минэко, та презрительно на него посмотрела и бросила:

— Ничего вы не понимаете! Если какой пьяненький клиент про наши дела и послушает, это только полдела. Бывает, он вроде тебе сочувствует, а сам просто хочет тебя использовать как вещь. Такое отношение сразу видно. А маэстро не такой. Он слушает всерьёз. Тут у нас таких людей наперечёт.

— А тебе не кажется, что это у него маска такая?

— Маска?

Минэко наклонила голову. Она была не красавица, и, возможно, поэтому выражение лица у неё казалось совсем детским. В каком-то смысле она была даже чересчур взрослой, но сердце у неё было, вероятно, изранено, и, если сделать вид, что врачуешь эти раны, такую девушку, наверное, легко обмануть.

— Может быть, он на самом деле вас всех презирает — только хорошую мину делает, прикидывается, что сочувствует? — заметил Тагути.

— Да нет же! — возмущённо воскликнула Минэко. — Маэстро не такой!

— У тебя есть доказательства, что он не такой? — язвительно спросил Тагути.

— Да, есть! — запальчиво бросила девушка.

— Хо! — приподнял бровь Тагути. — И какие же это доказательства?

— Кадзуко раньше путалась с одним бандюгой — ну, и влипла, так что не развязаться. Никто её не пожалел, никто не помог. Только маэстро решился и сам с этим бандитом переговорил.

— И что же?

— Ну, для бандита, который драться мастак, маэстро, конечно, не противник. Тот его и отметелил до полусмерти, но зато сам в кутузку угодил, а Кадзуко благодаря этому освободилась. Я, как увидела, прямо обалдела. На такое только благородный человек способен. Его ведь и убить могли!

Произнося эти тираду, Минэко сбросила настороженную маску с лица и теперь увлечённо, горячо доказывала, насколько Сакакибара свойственна человечность.

— И ещё есть кое-что. Вот вы знаете, что у него нога не в порядке?

— Ну знаю.

— Это он увечье получил, когда ребёнка спасал, которого чуть машина не сбила! Чужого ребёнка!

— А ты это видела?

— Нет, но когда его друг приходил туда, на квартиру, он мне всё и рассказал.

— И ты поверила?

— Так ведь это не просто приятель, а знаменитость! Знаете такого Кё Сасануму?

— Как же! — кивнул Тагути.

Это был один из модных молодых писателей. Тагути как-то читал в журнале рассказ «Растленное утро». Он помнил, что там с удивительной достоверностью был прорисован образ элитного служащего, который постепенно втягивается в мир секса и азартных игр. То, что раньше называлось развратом, теперь проходит по разряду приключений. Тагути тогда понравилось, как мастерски автор всё расписал.

— Вот это и был тот самый Сасанума! — многозначительно произнесла девушка, будто давая понять, что, коль скоро у Сакакибары такие друзья, то и сам он большой маэстро. Тагути усмехнулся, раскусив этот скрытый намёк, но промолчал.

— Так что напрасно полиция подозревает маэстро в преступлении! Тут вы очень ошибаетесь! — решительно заключила она.

— Может, и так, — миролюбиво проронил Тагути.

Идеализирует ли Минэко Сакакибару оттого, что не беспристрастна к нему? В том, что она, девушка, безоговорочно доверяет поэту, ничего особенного не было — его интуиция ничего не подсказывала.

Сам Тагути доверял только фактам. Так что его интуиция тоже проявлялась только на фактах. То, что Сакакибара не побоялся выйти против бандита, чтобы помочь девушке, вероятно, факт, поскольку Минэко была тому свидетельницей. В том, что он спас ребёнка, тоже была высокая степень правдоподобия. Эти факты плохо увязывались с тем образом Сакакибары как человека, который сложился за последние два дня у Тагути в уме.

Вот Сакакибара, который отправляется пить в баре, прихватив с собой томик Бодлера. Вот эта претенциозная вывеска «Научное общество изучения современной поэзии» на дверях его конуры в трущобе… Вот он соврал, что был арестован за участие в демонстрации, когда на самом деле его взяли за воровство книг в магазине… Из этих трёх фактов, если их сопоставить, складывается неприглядный образ тщеславного амбициозного юноши. И этот образ никак не совпадал с тем образом, который вырисовывался из рассказа Минэко.

Кроме того, у Тагути был в запасе ещё один образ Сакакибары — образ преступника.

Как же примирить и увязать друг с другом три таких разных образа? (А ведь ключ к этой загадке, видимо, и есть побудительный мотив преступления).

8

На следующий день после обеда Тагути, договорившись о визите по телефону, отправился навестить писателя Сасануму, проживавшего в элитном доме в центральном районе Аояма. Новый двенадцатиэтажный дом действительно был хорош, но сама резиденция знаменитости оказалась маленькой двухкомнатной квартиркой. Тагути, ожидавший после знакомства с творчеством Сасанумы увидеть роскошное жильё, был несколько обескуражен. Хозяин встретил его с заспанным видом, объяснив, что работал всю ночь. На вопросы отвечал осипшим голосом.

— Мы с Сакакибарой вместе учились в университете на отделении французской литературы. Часто по ночам толковали с ним о теории литературы. А что он натворил?

— Я просто хочу понять, что он за человек. Вы-то, наверное, хорошо его знаете. Так что за человек Тэцуя Сакакибара?

— Смотря что вы имеете в виду под этим. Если подумать, то ведь другого человека до конца понять вообще невозможно, — слегка улыбнулся Сасанума.

— Пожалуй, — согласился Тагути и задал вопрос по-другому:

— Это правда, что он бросился под машину, чтобы спасти ребёнка?

— Правда. Дело было, когда мы учились на четвёртом курсе. Мы втроём — я, Сакакибара и ещё один из наших — шли по улице. В это время на проезжую часть выбежал малыш лет трёх-четырёх. Навстречу ехал грузовик. Я только и успел подумать: задавит! Головой понимаю, что надо спасать ребёнка, а тело не хочет двигаться. Ну конечно, страшно было. А в это время Сакакибара бросился к нему и оттолкнул. Ребёнок-то цел остался, а ему ногу покалечило на всю жизнь.

— Значит, смелость в нём есть?

— Да. По крайней мере, я бы так не мог. Мне своё тело дороже. Вот такой я бесчувственный чурбан.

— Но вы-то популярный писатель, а он кормится тем, что продаёт по пятьдесят йен свои поэтические сборнички, которые распечатывает на мимеографе. С моей точки зрения, вы в жизни победитель, а он — проигравший.

— Сейчас время такое сложное. Сразу и не разберёшь, где победитель, где проигравший… Если по-другому взглянуть, может, это он победитель. Я сам иногда завидую тому, как он живёт. У меня такое чувство, что живёт он свободно и свобода — всё, что ему по-настоящему нужно.

— Всё, что ему по-настоящему нужно?

В глазах Тагути мелькнул иронический огонёк.

Собеседник, очевидно, это заметил и с некоторым смущением осведомился:

— А вы, господин следователь, похоже, видите Сакакибару совсем в другом свете?

— Откровенно говоря, может, и так… Но прежде, чем об этом толковать, не могли бы вы сказать, насколько можно считать, что Сакакибара честен с самим собой?

— Н-да… — сложив руки на груди, Сасанума погрузился в глубокую задумчивость. — Он был арестован за участие в демонстрации против визита Сато в Америку. Значит, он не просто вынашивал неприязнь к властям предержащим, но был достаточно честен, чтобы воплотить свои мысли в действия. В этом смысле я, например, лицемерю. В романах высказываюсь смело, а в жизни самый настоящий консерватор.

— Это он вам рассказывал, что принимал участие в демонстрации?

— Да. Я, когда узнал, что его выпускают, даже пошёл его встречать к участку камата. Помнится, комплексовал тогда немного… Потом он в стихах описал, как участвовал в этой демонстрации. Хорошее стихотворение получилось.

Сасанума, не вставая с кресла, дотянулся до книжной полки над столом, достал самодельный поэтический сборничек и открыл его где-то на середине.

— Называется «Вспышка». Немного похоже на стихи французского поэта Элюара о Сопротивлении. Сильные стихи!

Тагути поэта по фамилии Элюар не знал. Зато он знал, что Сакакибара всё наврал и сочинил стихотворение о демонстрации, в которой сам не участвовал.

— А что вы скажете, если это неправда?

— Неправда?

— Что, если он в демонстрации не участвовал? Если, например, его арестовали за кражу какую-нибудь, а он вам наплёл, что за участие в демонстрации? Что тогда?

Сасанума криво улыбнулся.

— Ну что вы такое говорите! У него же, полагаю, нет необходимости так врать. Ну, я ещё другое дело. Какой-никакой известности добился, но мне надо суетиться, любую возможность использовать, чтобы продать себя повыгодней. Разные там оппозиционные высказывания позволяю себе иногда, но для меня это — просто поза, способ добиться большей популярности. А ему вообще волноваться не о чем. Значит, выходит, и врать ни к чему.

Похоже было, что Сасанума говорил без всякой иронии.

Не касаясь больше темы демонстрации, Тагути спросил:

— Как думаете, мог он убить человека?

Конечно, ответа «да» ожидать не приходилось, но он надеялся, что по тому выражению, с которым будет дан ответ, можно будет опосредованно составить представление о Сакакибаре.

— Сакакибара — убийца?! — переспросил Сасанума и рассмеялся. — Раз он людям помогает, тут же всё понятно. Убийцей он уж точно быть не может.

— Ну, это вы говорите о Сакакибаре, которого вы знаете…

— А что, есть какой-то другой Сакакибара?

— Может быть, и есть, — сказал Тагути, переводя взгляд на сборник стихов, лежащий на столе.

Ему вспомнилась комнатушка в четыре с половиной татами, куда почти не проникает ветер с улицы. Отпечатанные на мимеографе экземпляры поэтических сборников ценой в пятьдесят йен. Затёртый, нечистый дощатый пол. В таких условиях приходится жить Сакакибаре. Невыносимая жизнь для каждого, у кого в душе сохранилось хоть немного буйства. Бесконечная череда тоскливых, скучных дней.

Зазвонил телефон. Сасанума, сделав извиняющийся жест, взял трубку. Разговор как будто бы шёл об очерке для большого журнала.

— Да вот думаю прямо завтра отправиться в Бангкок за материалом, — посмеиваясь, говорил Сасанума.

Его радужное настроение передалось и Тагути. В каморке у Сакакибары не было даже намёка на такую атмосферу. Там и телефона не было. Не было, очевидно, и престижного журнала, который бы заказывал ему, безвестному, материал в номер.

9

Не успел Тагути вернуться в управление угрозыска, как последовал звонок от инспектора Судзуки, который был приставлен следить за Сакакибарой.

— Он сейчас возле Хатико, в Сибуе, — доложил инспектор.

В трубке был слышен гул оживлённого городского квартала.

— Он уже час тут продаёт свой сборник. Написал на картонной коробке «Купите сборник моих стихов», а сам молча рядом стоит.

— И как, хорошо продаётся?

— За час всего один экземпляр продал. Какой-то парнишка купил, с виду школьник, старшеклассник. Что мне дальше делать?

— Ну, вот что…

Не выпуская трубки, Тагути посмотрел на свои наручные часы. Было начало пятого. Сакакибара, наверное, ещё долго будет продавать свою книжку. Решив, что неплохо будет самому взглянуть, какое у него при этом лицо, Тагути сказал: «Сейчас приеду» — и повесил трубку.

Небо опять хмурилось, обещая дождь, но вокруг памятника собачке Хатико, как всегда, было полно молодёжи.

Тагути зашёл в небольшую полицейскую будку у станции, где его ждал инспектор Судзуки. Глядя в окно в сторону Хатико, тот тихо сказал, обращаясь к Тагути:

— Всё ещё там.

Действительно, в густом человеческом потоке виднелась тощая фигура Сакакибары. Он всё ещё стоял на своём посту с коробкой книг в руках. Только иногда утирал носовым платком пот с лица. Почти никто возле него не останавливался. Какие-то три девицы, наверное студентки, оглянулись было и обменялись какими-то репликами, но так ничего и не купили.

Сибуя не зря считается районом молодёжных тусовок: вокруг Хатико молодёжь так и кишела. В этой оживлённой толпе Сакакибара смотрелся чужаком. При этом он производил впечатление отнюдь не горделивого одиночки. Было в его облике что-то печальное, неприкаянное.

Тагути достал из кармана купленную у Сакакибары книжицу и положил перед инспектором Судзуки.

— Хочешь взглянуть?

— Я в стихах ни бум-бум, — ответил Судзуки, покрутив рукой у виска, и, взглянув на шефа, перешёл на серьёзный тон:

— А мы не можем его сейчас арестовать? Ведь он и есть убийца — больше некому.

— Это точно, он и есть преступник, — спокойно подтвердил Тагути. — Но у нас нет улик.

— Так ведь и алиби у него, вроде бы, нет.

— У покойника Ёсимуты тоже не было алиби. Но если мы сейчас арестуем Сакакибара найдётся несколько свидетелей, которые будут давать показания в его пользу. Все они уверены, что он прекрасный человек. И ничего мы тут не можем поделать. Прежде всего, мотив убийства нам неясен. Ну зачем ему понадобилось убивать Кадзуко Ватанабэ?

— Так он же её, наверное, любил. А она ему сказала, что собирается замуж за другого…

— Да нет! — покачал головой Тагути.

Сакакибара всё с тем же отрешённым видом стоял на своём месте у Хатико. Интересно, сколько экземпляров он мог продать за день?

— Я тоже сначала так рассуждал. Только всё не так. Если бы между ними были такие отношения, мы бы это в процессе следствия раскусили. Ничего такого между ними и не было. Видимо, как сказал сам Сакакибара, для него эта девица была всего лишь несчастным существом, заслуживающим любви и сочувствия. То-то он мне плёл о преступлении безо всякого мотива. Хотя погоди-ка…

— Что?

— Почему он так упорно твердил насчёт этого самого мотива?

— Он же говорил как раз об отсутствии мотива, так?

— Какая разница?! Уж очень его занимает этот мотив. А почему?

— Наверное, потому, что, если мотив станет понятен, мы его арестуем. Небось этого-то он и боится.

— Я тоже так думал, но не всё так просто. Ареста он не боится. Тем не менее он больше всего боится, что мы догадаемся об истинном мотиве. Вот он и носится со своим мотивом…

— Что-то я не очень понимаю.

— Ну, примерно так. Мотив какой-то очень специфический. Если он откроется, то для Сакакибары это будет настоящий позор. Если предположить такое, то его действия поддаются объяснению, хотя…

Тагути не успел закончить свою мысль. В этот момент возле памятника Хатико что-то случилось.

10

Там начиналась свара.

Двое юнцов пристали к пожилому мужчине лет шестидесяти. То ли он кого-то из них задел плечом, то ли что-то ещё, но это послужило поводом для драки.

Прохожие обступили троицу со всех сторон, но никто не проявлял желания вмешаться и остановить ссору. Может быть, ещё и потому, что старик был в грязной потрёпанной одежде, с угрюмым лицом, не вызывавшим особой симпатии, а парни с виду типичные бандиты — в тёмных очках и соломенных сандалиях.

Видя, что начинается ссора, Тагути вместе с инспектором Судзуки немедленно выскочили из будки и направились к месту происшествия. Но, когда они приблизились вплотную к толпе, Тагути придержал своего помощника:

— Не так быстро!

— А что?

— Хочу посмотреть, что будет делать в данной ситуации Сакакибара.

По словам Минэко, Сакакибара не побоялся выйти против бандита, чтобы помочь девушке, и был жестоко избит. А Сасанума утверждал, что его приятель бросился под машину, спасая чужого ребёнка, — и остался с покалеченной на всю жизнь ногой. Если исходить из образа, который складывался из тех двух эпизодов, он не мог бросить человека в беде, должен был вступиться за него во имя справедливости. Оба стояли на том, что Сакакибара не способен на убийство. Однако тех происшествий Тагути своими глазами не видел. Теперь он хотел лично во всём убедиться. Если Сакакибара и впрямь такой борец за справедливость, он не должен спокойно смотреть на то, как двое хулиганов издеваются над бедным стариком.

Заглядывая поверх голов, Тагути стал присматриваться, как ведёт себя Сакакибара. Тот наблюдал ссору со сконфуженным видом. Ссутулив плечи, он то поглядывал на место стычки, то отводил глаза, будто борясь с чем-то, недоступным взору.

— Ты чего не здороваешься как положено?! — рыкнул один из хулиганов, сильно толкнув старика в плечо.

То шатнулся, осел на землю и едва сумел привстать, восстановив равновесие, как другой сгрёб его за ворот и дал оплеуху, приговаривая:

— Раз старенький, значит, уже и здороваться не надо?!

Старик не сопротивлялся, только испуганно повторял:

— Извиняюсь! Виноват!

Сакакибара побледнел. По мучительному выражению на лице было видно, что он в глубине души чувствует ответственность за то, что у него на глазах идёт избиение старика.

Хулиган ещё раз дал старику оплеуху.

— Пора нам вмешаться! — не в силах больше сдерживаться прошептал инспектор Судзуки на ухо шефу.

В это время Сакакибара, отложив свою коробку с книгами, вошёл в круг и предстал перед хулиганами. Он был тощ, хил и к тому же приволакивал левую ногу, так что реальной угрозы для них не представлял.

— Оставьте его! — сказал он дрожащим голосом.

Было видно, как ему страшно. И всё же, несмотря на страх, он пытался остановить хулиганов.

Бандиты свирепо воззрились на незваного пришельца.

— Ты что, тоже хочешь отведать? — ухмыльнулся один из них.

— Перестаньте мучить старика!

— Ах ты, козёл! — рявкнул один бандит и сзади лягнул Сакакибару в бедро. Сделал он это стремительно и ловко: видно было, что собаку съел на уличных драках. Когда жертва упала, другой парень стал пинать её ногами. Бандиты легко взяли верх — Сакакибара лежал скорчившись, словно креветка.

— Похоже, правду о нём рассказывали, — подумал Тагути, чувствуя, как в глубине души шевельнулось смущение. Неужели Сакакибара и в самом деле борец за справедливость? Но если так…

— Остановим их, шеф! — воскликнул инспектор Судзуки.

— Давай! — скомандовал Тагути, протискиваясь своим грузным торсом через плотную толпу.

11

От побоев Сакакибара не мог передвигаться, и Тагути доставил его в больницу. Осмотрев пострадавшего, врач сказал, что есть небольшая трещина в ребре, так что некоторое время придётся соблюдать постельный режим. Сам Сакакибара на больничной койке был весел и оживлён.

— Что-то у вас такое странное выражение лица! — усмехнулся он, глядя на Тагути снизу вверх. — Ага, не ожидали от меня такого! Теперь удивляетесь небось!

— Да нет, особо не удивляюсь.

— Врёте?! — испытующе взглянул на него в упор Сакакибара. — Вы же сейчас в замешательстве. И вам хочется думать, что я это представление нарочно разыграл. Считаете, я знал, что за мной следят, и вступился за того старика, просто чтобы сыграть на публику. Ведь злодей-убийца так просто человеку помогать не станет. Что, разве не так?

Тагути только улыбнулся в ответ. А Сакакибара, будто хмелея от собственных слов, продолжал свой монолог:

— Только, к сожалению, это не спектакль. Просто я хотел ему помочь — и помог. А следили вы за мной или нет, к делу отношения не имеет. Не мог я не вмешаться, когда видел перед собой такое. А вообще-то в том, что я за него вступился, ничего особенного нет. Просто не могу я по-другому. Но на публике всегда смущаюсь.

— Понимаю.

— Понимаете? Да что вы понимаете?! Ничего вы на самом деле не понимаете!

— Действительно, я сначала не знал, что и думать…

— Интересно! Честное признание!

— Но теперь всё по-другому. Я, кажется, понял, что ты за человек. На первый взгляд натура очень сложная, но в действительности всё сводится к одному типу поведения.

— Теперь вы решили прочитать лекцию по антропологии?

— Да нет, это скорее из области философии, основанной на моём жизненном опыте. Ты, когда вступился за старика, весь дрожал от страха.

— Ну что из этого?

Лицо Сакакибары приняло несколько напряжённое выражение.

— Я действительно по природе трус. Смелости мне не хватает. А что, так плохо?

— Да нет, — вымученно улыбнулся Тагути.

Спросив разрешения у больного, он прикурил сигарету.

— Я и сам по натуре трус. Но обычный человек, если боится, не станет помогать другому. Ну, в лучшем случае полицию позовёт. А ты, хоть и дрожал от страха, а вступился за старика.

— И что, это плохо?

— Я этого не сказал. Я хочу сказать, что такой у тебя характер, — очень даже интересный характер. Похоже, что характер твой всегда подчиняется чувству долга. Вот и сегодня ты, можно сказать, стал заложником своего чувства долга. В твоём случае это чувство долга, видимо, стало категорическим императивом. Обычный человек от страха бросается наутёк, а ты, наоборот, от страха вступаешься за обиженного.

— Интересная у вас теория. Полюбопытней университетской лекции.

— Если домыслить, то ты как бы стараешься себе же солгать, обмануть себя и других. Я полагаю, тебе кажется, что поэту во всём должен быть присущ дух протеста. Вот эта идея тебя полностью захватила. Так же тебя повело протестовать против визита Сато в США. Но прямо в день демонстрации тебя задержали на довольно-таки постыдном проступке — краже книг. Обычный человек молчал бы в тряпочку о том дне, но в тебе твоё чувство долга взыграло странным образом, и ты стал врать, что участвовал в демонстрации. Больше того, даже стихотворение написал об этом событии. Вероятно, никак не мог без подобного обойтись.

Сакакибара переменился в лице. Вероятно, его задело за живое.

Тагути неторопливо загасил окурок в пепельнице.

— Что, разговор становится интересным?

— Какое это имеет отношение к делу? — злобно воззрился на него Сакакибара.

Тагути улыбнулся.

— Просто хотел тебя предупредить. Ты в себе слишком уверен. Ещё говорил: как полиция может меня арестовать?! Арестуют как миленького. Это твой характер тебя и подводит под монастырь. Ты сам себя губишь.

— Чушь какая-то! — натянуто рассмеялся Сакакибара.

В это время дверь палаты распахнулась, и в неё хлынули репортёры.

— Значит, это вы боретесь с криминальными элементами в городе? — спросил один из них, заглядывая в лицо распростёртому на койке Сакакибаре.

12

Когда Тагути вызвали к начальнику отделения, он сразу приметил на столе развёрнутые номера свежих газет.

— Читал? — спросил начальник, глядя на Тагути поверх очков.

Лицо у комиссара было озабоченное.

— Да уж читал! — усмехнулся Тагути.

— Во всех газетах его чествуют как героя. Наверное, потому, что оказался в самом фокусе движения по борьбе за искоренение преступности в городе.

— «Уличный поэт отважно встал на борьбу с хулиганами…» — прочитал комиссар один из заголовков.

На странице красовался большой портрет — улыбающийся Сакакибара на больничной койке.

— Ты же там был при этом?

— Так точно. Это случилось, как раз когда мы с инспектором Судзуки за ним следили.

— Тут возникает две проблемы.

Комиссар сложил руки на груди.

— Во-первых, ваши собственные действия в данном инциденте. То, что вы не вмешались сразу и не остановили хулиганов, тоже может просочиться в прессу, и нас хорошенько взгреют.

— Я понимаю. Ответственность тут целиком на мне. Судзуки порывался сразу вмешаться, но я его придержал.

— Ну ладно, это мы как-нибудь замнём. Но есть ещё проблема. То, как описывают в газетах происшествие, соответствует истине, так?

— В основном так.

— Но ты при этом продолжаешь считать, что Сакакибара всё же убил девицу из турецкой бани?

— Кроме него, больше некому.

— Но однако…

Комиссар с озадаченным видом встал с кресла и медленно прошествовал к окну.

На улице по-прежнему было жарко. Тагути утёр платком пот с шеи. Он примерно представлял, что хотел сказать начальник.

Комиссар обернулся. Лицо у него было растерянное.

— Я что-то не пойму. И такой человек мог совершить убийство?! Или он там всё разыграл, зная, что ты за ним следишь?

— Я думаю, он вступился за старика потому, что считал нужным вступиться.

— Ну вот! И никаких доказательств того, что он потерпевшую ненавидел, ты тоже не нашёл?

— Не нашёл. Да я и не думаю, что он её ненавидел.

— Тогда мотив убийства выглядит совсем невразумительно. И всё-таки почему же ты считаешь, что убил Сакакибара? Откуда у тебя такая уверенность?

— Этого я толком объяснить не могу.

Тагути подыскивал подходящие слова для объяснения, но всё как-то неладно звучало. Тогда, махнув рукой, он сказал:

— Сакакибара мне сам дал понять, что он убийца.

Это было не совсем правдой, но в некотором смысле Тагути верил, что так оно и есть.

— Сам сознался? — недоверчиво прищурился комиссар.

— Ну, не то чтобы сознался, не совсем… Это, наверное, звучит немного странно, только он специально старался меня поддеть, так вызывающе держался с полицией, будто хотел сказать: «Ну, я убил, и что?!» Звучало это так, будто он кричал: «Я преступник!»

— Н-да-а… — неопределённо промычал комиссар.

По его лицу было не видно, что слова Тагути действительно до него дошли.

— Но ведь мы не можем его арестовать только на основании твоей уверенности.

— Это понятно.

— К тому же сейчас Сакакибара стал народным героем. Если мы, не имея никаких доказательств, будем продолжать его пасти, вмешается пресса, и нам не поздоровится.

— Всё я понимаю, но дайте мне ещё немного времени!

Тагути смотрел комиссару прямо в глаза, не отводя взгляда. Только бы докопаться до мотива преступления… Если мотив выяснится, Сакакибара непременно расколется.

— Пожалуйста, разрешите мне ещё немного подержать Сакакибару в разработке, — попросил он.

Комиссар молчал скрестив руки на груди. Приняв это за молчаливое согласие, Тагути склонил голову в поклоне и вышел из кабинета.

13

Тагути отправился навестить хостесс Минэко в доходный дом «Мирная обитель». Он застал её в дверях: девушка, принарядившись, собиралась идти в больницу к Сакакибаре.

— Что ж, раз так, я тоже пойду, — сказал Тагути и зашагал рядом.

Минэко пожала плечами, показывая, как ей не нравится такое соседство, но, имея дело с инспектором полиции, возражать особо не приходилось, и она промолчала.

— Хочу кое-что у тебя спросить, — на ходу обратился к девушке Тагути, поглядывая на неё сбоку.

В первый раз он видел Минэко при тусклом освещении в баре. Сейчас при ярком солнечном свете девушка казалась ещё моложе — дитя да и только. Интересно, потерпевшая Кадзуко Ватанабэ при дневном свете тоже выглядела бы такой молоденькой?..

— Скажи-ка, между убитой Кадзуко Ватанабэ и Сакакибарой не было физической близости? — спросил Тагути, на что Минэко лишь нахмурилась.

— Между нами и маэстро таких отношений не было.

— Но ведь всё-таки мужчина и женщина… Мне кажется, даже более естественно было бы, если бы такие отношения существовали.

— Так маэстро ведь поэт!

— Ну и что! Всё равно ведь мужчина. Или у него мужской силы нет?

— Фу, какие глупости! — Минэко даже остановилась, чтобы бросить на Тагути уничтожающий взгляд. — Маэстро настоящий мужчина! Только между мной и маэстро связь совсем другая, более возвышенная. И у Кадзуко было так же.

— Удивительное дело! Значит, вы к нему питали платоническую любовь?

— Этого таким, как вы, господин инспектор, не понять! — отрезала Минэко и, отвернувшись, решительно зашагала дальше.

Тагути некоторое время постоял в раздумье, провожая взглядом удаляющуюся фигуру девушки. Роста она была маленького, одета в дешёвые тряпки — что сразу бросалось в глаза. В общем, с какой стороны ни взгляни, — дешёвка из бара. И мужиков у неё небось была уйма. В эти бары в глухих переулках клиенты приходят не столько за тем, чтобы выпить, столько за тем, чтобы бабу подцепить. Именно поэтому, возможно, девицы здесь и жаждут платонической любви. Оттого что постоянно имеют дело только с мужчинами, которым больше ничего не надо, кроме женского тела. Вот и влюбляются без памяти в таких «поэтов» вроде Сакакибары. Если бы тот, как все мужчины, добивался от них только одного, едва ли они стали бы его с таким пиететом и нежностью величать «маэстро».

Всё это звучало достаточно убедительно, но был здесь какой-то элемент ненатуральности, деланности. Может быть, ни самому Сакакибаре, ни девицам так и не казалось, но выходило как-то чудно и диковато. Какая-то искусственная благочинность в отношениях. Уж не было ли убийство концом этих искусственно построенных отношений?

Тагути снова тронулся в путь, но догонять Минэко он не собирался. Сильно отстав, он добрался до больницы значительно позже и зашёл в палату, когда Минэко ставила в вазу купленные по дороге цветы. Кондиционер не работал, и в палате было довольно жарко. Тем не менее Сакакибара бодро приподнялся на постели и, взглянув на Тагути, хихикнул:

— Что, опять пришли за мной надзирать? Оттого, что вы сюда пожаловали, вам дела всё равно не распутать.

— А ты держишься молодцом!

— Так я уже почти здоров. Здесь, в палате, всё лучше, чем в моей каморке в четыре с половиной татами.

— Газеты читал небось?

— Да, медсестра приносила.

— Ну, как себя чувствуешь в качестве народного героя?

— Не моё амплуа, — криво усмехнулся Сакакибара.

По лицу было видно, что он это говорит не из ложной скромности. «В самом деле конфузится», — подумал Тагути. Всегда у этого парня что-то не так, какие-то сложные эмоции…

Сакакибара протянул руку, взял со стола сигареты. Минэко немедленно поднесла ему спичку, отчего на лице у него снова отразилось смущение.

— Я и репортёров просил, чтобы они это дело особо не раздували. Мне от этого просто нехорошо — стесняюсь… Я бы хотел, чтобы вообще ничего в газетах не писали.

— Это благородно.

— Слишком я робок, наверное.

— Что-то ты сегодня слишком придирчив к себе, — поддел его Тагути, поглядывая на собеседника.

Но тут вмешалась Минэко:

— Вы, маэстро, просто герой!

— Да какой я герой! — покраснел Сакакибара. — Это вы тела своего не щадите, трудитесь в поте лица. По сравнению с вами мне ещё совсем не так плохо приходится.

— Нет, вы, маэстро, настоящий герой! Куда покруче, чем какой-то там сыщик!

Тагути молча с улыбкой слушал этот диалог, думая о том, как он перекликается с теми заключениями, которые были сделаны только что по дороге в больницу. В обмене репликами между Сакакибарой и Минэко с необычайной ясностью просвечивало нечто очень далёкое от реальности.

Понятно было, что Минэко, как и покойная Кадзуко Ватанабэ, искала в Сакакибаре нечто возвышенно духовное. Для них обеих окружающая действительность была местами, может быть, и приятна, но в чём-то очень сурова и безрадостна. И вот, чтобы уйти от этой тоскливой реальности, они тешили себя общением с неземным, как им представлялось, существом мужского пола — наслаждались беседами с Поэтом в этом искусственно созданном сказочном мирке. Молоденьким девушкам нужен был Принц. Возможно, Сакакибара как раз и играл в этом спектакле роль принца.

Но для чего же были нужны Сакакибаре эти девицы? Во-первых, нельзя сбрасывать со счетов, что Сакакибара при них недурно устроился на правах в некотором роде сутенёра. Если бы их связывал только секс, Тагути не видел бы в этом ничего необычного. Вполне естественно. Подобного он в своей жизни навидался, но такого рода отношения едва ли могли закончиться убийством. Однако Сакакибару связывали с девушками и другие, неестественные отношения. То есть для девушек они, наверное, были естественными, а для него — нет.

Другими словами, для девушек Сакакибара был принцем из волшебной сказки, но, наверное, сам он себя принцем отнюдь не считал. Может быть, как раз это принципиальное расхождение в оценках и послужило поводом к преступлению?

В таком случае как же себя воспринимает Сакакибара? Да он ведь сам, кажется, что-то на эту тему говорил… Что же именно? Ага! Что-то вроде: «Женщины — рабыни музы, а поэты — рабы женщин». Высказывание, вроде бы, принадлежало Бодлеру, но для Тагути сейчас важно было, что озвучил его Сакакибара. Если у него спросить, что он имел в виду, он скорее всего ответит: «Я ощущаю себя их рабом». Однако всё в поведении Сакакибары: и то, как он приносит с собой в бар томик Бодлера, и то, как вешает на дверях своей каморки вывеску «Научное общество изучения современной поэзии» — всё говорит о завышенной самооценке и больших амбициях. То есть, возможно, он бессознательно приписывает себе статус Музы. А если так, то ведь женщины должны перейти в категорию его рабынь?

14

Пока Сакакибара лежал в больнице, Тагути кое с кем встретился и навёл о нём справки. Довольно любопытной оказалась беседа с известным поэтом Ёсими Фудзимурой и со школьным приятелем подследственного.

Фудзимура, по его словам, лично с Сакакибарой не встречался, но стихи его читал.

— Я раньше имел дело с одним издательством, которое принимало к рассмотрению стихи для выдвижения на премию. Довольно престижная литературная премия Т. А. Так он туда каждый год присылал свои стихи. Правда, ни разу, кажется, не прошёл.

— Вот как?

— Я однажды был главой отборочной комиссии. Так он мне прислал протест: мол, почему не принимаете мои стихи, хочу знать причину. Вот до чего самоуверенный юнец! Потому-то мне и запомнилось имя Тэцуя Сакакибара.

— Извините за такой бестолковый вопрос. А как вообще его стихи? Профессиональные? Или так, поделки?

— В плане эмоциональном довольно выразительные, мне кажется, но уж больно в них много слащавости. Нет в них той суровой трезвости, которая нужна в современном мире, не хватает в них чего-то главного, что нужно для отражения действительности, что ли.

— Я, кажется, понимаю, что вы хотите сказать, — улыбнулся Тагути.

Ему казалось, что он и в самом деле начинает понимать. Самое любопытное в этой истории было то, что Сакакибара несколько раз подавал свои стихи на премию и даже обратился с претензией к главе отборочной комиссии.

Беседа со школьным товарищем Сакакибары как бы подвела основу под рассказанное Фудзимурой. В школьные годы Сакакибара любил цитировать не только Бодлера, но и знаменитую строчку Байрона: «Проснулся поутру — и в мире я герой».

— Я тогда думал, что скорее уж Сакакибара станет модным писателем, чем Сасанума. Очень он был талантлив и амбициозен. А вышло всё наоборот — наверное, я в этом деле ничего не смыслил.

Обе эти встречи подтверждали одну и ту же истину. Нынешнее существование Сакакибары было для него неестественно, а сам он всячески стремился пробиться в знаменитости. И руководило им необузданное тщеславие, жажда славы и почестей. Но эту пламенную страсть ему ни разу не довелось утолить. Видимо, душа его была погружена в отчаянье. Наверное, для того, чтобы развеять отчаяние и хоть немного утешиться, ему и нужны были эти девицы, Минэко и Кадзуко.

Тагути решил ещё раз встретиться с Минэко. Он уже как будто бы смутно догадывался, для чего нужны были Сакакибаре эти девушки и что они для него представляли, но хотелось всё выяснить поточнее. Если удастся в этом разобраться, наверное, станет понятно и то, какой мотив был у Сакакибары для убийства Кадзуко.

Вечером Тагути направился в бар «Жюли». Минэко нигде не было видно. Когда он спросил у хозяйки заведения, не выходной ли сегодня у девушки, та ответила:

— Минэко больше сюда не придёт.

— Не придёт?

— Она уволилась.

— Неужели?

Тагути задумался на минуту — и взгляд его загорелся догадкой:

— Уж не выходит ли она замуж?

— А вы откуда знаете, господин инспектор?

— Значит, выходит замуж?

— Да. К ней тут приехал старый дружок из её родных краёв. Много лет не виделись. Вот, говорит, он ей и сделал предложение. Говорит, уедет с ним туда, в Акиту, — там и поженятся.

— Значит, поженятся?..

В груди Тагути шевельнулось нехорошее предчувствие — ему стало страшно.

Кадзуко Ватанабэ убили перед самым замужеством. Теперь Минэко оказывалась в том же положении, что и Кадзуко.

И что же, убьёт её теперь Сакакибара?

Выйдя из бара, Тагути зашагал к доходному дому «Мирная обитель».

Минэко у себя в комнате паковала вещи.

— Говорят, ты замуж выходишь? — обратился к ней Тагути.

В ответ девушка хихикнула, утерев пот со лба.

— Ага! За одного земляка. Вот, согласился меня, такую, взять замуж…

— Небось Сакакибара тут затоскует в одиночестве, когда тебя рядом не будет.

— Да нет, он за меня порадуется, — убеждённо возразила Минэко.

— Ты ему уже рассказала про свадьбу?

— Собиралась завтра пойти в больницу и рассказать. Маэстро, уж конечно, тоже будет рад. Он нам всё говорил: вы должны найти своё счастье. Не знаю, правда, такое ли уж это счастье — замужество…

— Тебе сколько лет?

— Двадцать один.

— Столько же, сколько Кадзуко… — заметил Тагути в раздумье.

Вероятность того, что Минэко могут убить, была достаточно высока. Надо бы ей прямо сказать, что, принимая во внимание это обстоятельство, лучше ничего Сакакибаре не сообщать.

Тагути уже открыл рот, чтобы всё сказать, но в последний момент сдержался. Подумал, что Минэко его только высмеет за такое предупреждение. Кроме того, ему хотелось рискнуть и сделать свою ставку в игре. Возможно, побуждение было несолидное и безответственное для инспектора уголовного розыска, но уж очень ему хотелось заманить Сакакибару в ловушку — и в конце концов он решился. Если Сакакибара в эту ловушку попадётся…

— Можно у вас кое-что спросить, господин инспектор? — вдруг обратилась к нему Минэко, медленно проговаривая слова.

— Что именно? — оторвался от своих мыслей Тагути.

— Вот скажите, полиции можно когда угодно без спросу в квартиры к людям заходить?

— Ты о чём?

— Да я тут, когда вещи собирала, обнаружила, что набор мой косметический пропал.

Не полицейские ли унесли?

— А почему ты вдруг думаешь на полицию?

— Ну, если бы вор забрался, он бы первым делом деньги взял. Больше и думать не на кого, кроме полиции. Да я не требую, чтобы они всё сейчас отдали…

— К сожалению, полиция тут ни при чём.

Тагути криво усмехнулся, но тут же посерьёзнел.

Лицо его приняло суровое выражение.

— Ты когда обнаружила пропажу?

— Когда?..

Теперь у Минэко на лице появилось озадаченное выражение.

— Вы имеете в виду, когда набор-то пропал?

— Ну да, я спрашиваю, когда он пропал.

— Не знаю. Да у меня косметики завались, так что можете особо не искать.

— А что там было?

— Да ладно вам!

— Тебе, может, и ладно, а мне теперь нужно это знать. Опиши подробно, что у тебя пропало.

— Ну, набор косметический. Крем там, помада, карандаш для бровей…

— Так-так…

— Вы что, знаете, кто украл?

— Догадываюсь, — уклончиво ответил Тагути, прищурившись.

15

На следующий день вечером пошёл дождь. В фарах мчавшихся по улицам машин поблёскивали и переливались водяные струи. Ливень, похоже, зарядил надолго.

Инспектор Судзуки, прятавшийся в тени дома, чуть пошевелился, обернувшись к Тагути, и спросил:

— Думаете, Сакакибара всё-таки выйдет сегодня?

— Должен, — буркнул Тагути, не отрывая глаз от дверей больницы. — Сегодня ведь Минэко к нему заходила и рассказала о предстоящей свадьбе. К тому же он уже может ходить.

— Так почему он всё-таки убил Кадзуко Ватанабэ, шеф? Вы, наверное, уже поняли?

— Ну, трудно пока сказать, правильно ли я понимаю…

По-прежнему не отрывая глаз от больницы, Тагути достал сигарету и прикурил. Мотив преступления он вроде бы разгадал — а если ошибся, то Сакакибара сейчас не выйдет из больницы.

— Я хотел понять, что он за человек, — медленно начал Тагути, словно ещё раз выверяя свои рассуждения. — Постоянной работы не имеет, живёт в малюсенькой каморке, продаёт свои стишки, которые сам печатает на мимеографе. На вырученные деньги пьёт в каком-то захудалом баре. Девица из бара и другая из турецкой бани называют его маэстро. Вот такой внешний контур получается.

— Да, это вы хорошо обрисовали, просто завидно становится.

— Мне тоже так кажется, — усмехнулся Тагути.

Из больницы пока никто не выходил. У Сакакибары в палате по-прежнему горел свет.

— Но если всё спокойно взвесить, окажется, что вся эта жизнь Сакакибары — сплошное притворство и бутафория. Мы же с тобой видели, что книжонки его совсем не продаются. Думаешь, он на эти деньги кормится? Да этого и на выпивку в баре не хватит. Так вот, до сих пор ему девицы помогали — давали средства на жизнь. Попросту говоря, жил себе припеваючи, как сутенёр. Только он это называл поэтическими отношениями. Но свою «не настоящую» жизнь он всячески камуфлировал, разукрашивал её красивыми словами и позами. Повесил себе на дверь помпезную вывеску «Научное общество изучения современной поэзии», в бар таскал с собой томик Бодлера. Для него и женщины-то были, наверное, только ещё одним средством приукрасить эту иллюзорную жизнь.

— Да, просто карточный домик какой-то…

— Карточный домик? — усмехнулся Тагути и бросил окурок. — И впрямь похоже на карточный домик. Стремился к известности, к славе, да ничего не вышло. Он же настоящий неудачник. Вот, чтобы заглушить тоску, и построил себе карточный домик, эдакий дворец, чтобы там быть королём. А девицы должны были всегда быть при нём, хотя они сами по себе ему не нравились. Это была одна из карт в конструкции домика. Правда, он, неудачник, мог и посочувствовать тем, кто был ещё несчастнее его самого.

— Значит, когда одна из девиц решила выйти замуж, одна карта выпала…

— Тут не только карта выпадала, но и всему её плачевному состоянию приходил конец: девушка становилась счастливей его самого. Этого Сакакибара позволить явно не мог. Наверное, его охватил ужас оттого, что карточный домик вот-вот рухнет. И тогда он решился на убийство.

— Но ведь он понимал, что после убийства ничего уже не будет по-прежнему, потерянного не вернуть?

— Нет, он верил, что, если убьёт Кадзуко, тем самым вернёт её в прежнее жалкое состояние. Помнишь, когда её нашли, лицо у неё всё было размалёвано косметикой, а на ногах — дешёвые сандалии из бани?

— Как же, помню. Одно ужасно не вязалось с другим.

— Это её Сакакибара уже после убийства размалевал. Специально для этого украл из комнаты Минэко косметический набор.

— Зачем ему это понадобилось?

— Хотел снова её превратить из счастливой молодой невесты в девицу, обслуживающую клиентов в турецкой бане. Другого объяснения тут не придумаешь.

Тагути достал ещё одну сигарету и прикурил. Дождь всё хлестал не переставая. Больница будто притихла и затаилась.

— А всё-таки я не понимаю… — тихонько сказал инспектор Судзуки. — Почему же Сакакибара, вот такой монстр, всё же спасает ребёнка ценой увечья, вступается за старика в Сибуе… Судя по этим его поступкам, прекрасный человек, да и только!

— Да, прекрасный человек. Но не кажется ли тебе, если подумать, что во всём этом есть что-то странное?

— Странное?

— Сакакибара, чтобы помочь Кадзуко Ватанабэ, ввязался в драку с бандитом. Прекрасно. Но, с другой стороны, стал бы нормальный человек очертя голову бросаться в такую драку? Стал бы, трижды ни о чём не думая, помогать кому-то? Тут дело не в том, хватило бы ему мужества или нет. Просто он, наверное, подумал бы о жизни, о семье или о своей любимой девушке — и, естественно, заколебался бы. Поэтому для людей свойственно занимать позицию стороннего наблюдателя. А Сакакибара, трижды ни о чём не размышляя, бросался кому-то на помощь. Всё потому, что у него не было настоящей жизни, о которой стоило бы беспокоиться. Что у него было, так это животный страх, а его чувство долга говорило ему, что это постыдно и надо его подавить. Его действия во всех трёх случаях несколько отличаются от вероятных действий обычного человека. Такое поведение следует определять не понятием «прекрасное», а понятием «странное» — с отклонением. То есть, при определённых обстоятельствах, он может и стать преступником, убийцей.

Тагути в тусклом отсвете фонаря посмотрел на часы. Было уже около двенадцати.

— Может быть, Сакакибара знает, что мы за ним следим? — взволнованно предположил инспектор Судзуки.

— Вряд ли, — буркнул Тагути в ответ.

— Но он же, наверное, предполагает, что мы должны за ним следить. Было бы даже странно, если бы он об этом вообще не думал. Ну и? Выйдет он всё-таки или нет?

— Я готов биться об заклад, что выйдет. Это в его характере. Когда он себе внушает, что так надо, то становится заложником своего чувства долга. Так он и убил Кадзуко Ватанабэ — потому что внушил себе, что если не убьёт её, то весь карточный домик рухнет. А сейчас, если он не убьёт Минэко, придётся ему признать, что первое убийство было ошибкой. Но Сакакибара такого признать не может. Для Сакакибары самое ужасное — страшнее, чем арест, — это дать разрушиться своему карточному домику. Если такое случится, он останется каким-то жалким неудачником в жизни. А для него это невыносимо. Вот потому-то Сакакибара должен в конце концов выйти.

Минула полночь и стрелки часов уже приближались к двум, когда инспектор Судзуки приглушённым голосом сказал:

— Ага! Вышел! Это точно он, Сакакибара.

16

Сакакибара медленно прошествовал мимо них под дождём. В этой фигуре с опущенными плечами, приволакивающей левую ногу, не было ничего от пугающего облика убийцы. Следуя за ним поодаль, Тагути ощущал только флюиды тоскливого одиночества.

Сакакибара ни разу не оглянулся. Перед «Мирной обителью» он остановился. Почти во всех квартирах свет был погашен. Притихший дом спал под шум дождя.

Сакакибара некоторое время пристально смотрел в окна второго этажа, потом, немного ссутулившись, вошёл в парадное. Тагути и Судзуки последовали за ним. Всё случилось, как и предполагал Тагути. Когда, услышав истошный крик, они с Судзуки ворвались в комнату Минэко, Сакакибара затягивал вокруг её шеи полотенце.

Инспектор Судзуки в мощном рывке отбросил хилого Сакакибару и скрутил его. Тот почти не сопротивлялся. Он посмотрел на наручники, сдавившие его запястья. Потом перевёл взгляд на Тагути.

— Я знал, что вы идёте за мной по пятам. Ну, теперь-то вы можете спать спокойно.

— И ты тоже, — еле слышно промолвил Тагути.

Инспектор

1

Это случилось третьего марта вечером, в день Праздника кукол, когда отмечается День девочек хинамацури. Впоследствии сам факт того, что преступление имело место в день детского праздника, мог показаться символическим.

Был холодный, промозглый день. Тёплая, солнечная погода, стоявшая до сих пор, вдруг оказалась мимолётным сновидением: с утра пошёл мелкий снег, которому и к вечеру конца не было видно. Даже в центре города снег лежал толстым слоем сантиметров в пятнадцать, если не больше.

Вокруг полицейского управления столичного района Акасака было полно работающих круглые сутки разного рода закусочных и фешенебельных ресторанов, в которых самая оживлённая пора начиналась после захода солнца. Однако нынешним вечером в Нагарэиси машин было немного и неоновая реклама светилась не так ярко, как обычно. Конечно, вечер был не совсем обычный — всё-таки семейный праздник, День девочек.

Глядя в окно, где кружились белые снежинки, инспектор Оно подумал, что его шестилетняя дочка сейчас тоже, наверное, любуется расставленными к празднику нарядными куклами. Ему хотелось поговорить на эту тему, и он обернулся к инспектору Тасаке, но тот сидел за своим столом, уткнувшись в какие-то рабочие материалы. Тасака перевёлся сюда два года назад из полицейского управления района Асакуса. Во время работы в Асакусе у него были какие-то неприятности с женой, которые как будто бы закончились разводом. Как будто бы — потому что когда с Тасакой заговаривали о том периоде его жизни, он погружался в молчание с каменным выражением на лице, словно ему разбередили старую рану.

(Возможно, у них были и дети).

Оно вспомнил об этой истории в связи с Днём девочек. Только он подумал, что когда-нибудь за стопкой сакэ Тасака, может быть, ещё обо всём расскажет, как на столе зазвонил телефон. Оно протянул руку и снял трубку.

— Это полиция? — послышался в трубке резковатый женский голос.

Возраст женщины по голосу трудно было определить.

— Полиция, — ответил он.

Выдержав небольшую паузу, женщина сказала:

— Приезжайте, пожалуйста! Срочно! Мой сын покончил с собой.

— Покончил с собой? — переспросил Оно.

Ему показалось странным, что голос этой женщины, у которой сын покончил с собой, даже не дрогнул. Она говорила ровным тоном, без всяких эмоций, как будто речь шла о постороннем человеке.

— Ваша фамилия?

— Игараси. Наш дом стоит сразу за пожарной частью. Приезжайте срочно!

На этом женщина повесила трубку Она дважды повторила «Приезжайте срочно», но в её голосе почему-то не ощущалось ужаса, побуждающего к безотлагательным действиям. Может быть, просто такая бесчувственная мать? Или она позвонила уже не в себе, ничего не чувствуя? Об этом Оно судить было трудно.

— Самоубийство? — поинтересовался Тасака, краем уха слышавший разговор.

— Вроде бы, — кивнул Оно. — У женщины сын покончил с собой. Фамилия Игараси…

Повторив фамилию, он подумал, что где-то её уже слышал.

— Она сказала, что дом находится за пожарной частью. Точно, там же живёт актриса Кёко Игараси. Наверное, та самая.

— Актриса? — поморщился Тасака.

Оно немного удивился такой реакции. Может быть, ему вообще не нравятся актрисы?

Тасака усмехнулся:

— Что ж, если это актриса Кёко Игараси, было бы недурно на неё взглянуть.

Что-то неестественное слышалось в его манере разговора. Тасака был человек серьёзный, не из тех, что позволяют себе отпускать шуточки по поводу подобного происшествия. В его ироничности было что-то явно напускное.

«Странно», — подумал про себя Оно, но ничего не сказал и вместе с Тасакой отправился на место происшествия.

По-прежнему шёл мелкий снег, скорее похожий на град. Оно поднял воротник плаща и посмотрел на вечернее небо.

— Рассуждая здраво, вряд ли это актриса Игараси.

— Отчего же?

— Она ведь сказала, что сын покончил с собой.

— Ну и что?

— Эта актриса больше славится объёмом бюста и разными скандальными похождениями, чем своим театральным мастерством. Ей должно быть лет двадцать пять-двадцать шесть. Если у неё есть сын, ему сейчас всего лет пять-шесть, не больше. Такой малыш вряд ли может покончить с собой.

Оно подумал о своей дочурке, которой скоро должно было исполниться шесть. Смешно было даже предположить, что она может покончить с собой.

— Пожалуй, — буркнул Тасака, рассеянно посмотрев на тёмное небо.

По тому, как была произнесена эта реплика, Оно стало всё понятно: всё-таки детей у Тасаки, очевидно, нет. Оттого что у самого нет детей, интереса к чужим детям тоже маловато.

Дом они нашли сразу. Он был не слишком велик, но производил впечатление весьма недешёвого особняка, построенного, чтобы удовлетворить капризный вкус владельца. Здание, выдержанное в стиле средневекового европейского замка, симпатично смотрелось на фоне снежного пейзажа.

Оно нажал кнопку звонка, после чего ещё пришлось подождать две-три минуты, прежде чем из дверей высунулась тощая девица лет семнадцати-восемнадцати. В тусклом освещении прихожей лицо её казалось очень бледным. Держалась она скованно и напряжённо. Увидев полицейские удостоверения, сказала сдавленным голосом:

— Сэнсэй там, в комнате.

— Сэнсэй — это кто? Актриса Кёко Игараси? — переспросил Оно.

Девушка молча кивнула. На лице её при этом отразилось некоторое недоумение. Видимо, она считала, что полицейские и так должны понимать, если уж пришли в дом к актрисе Кёко Игараси.

Оно невольно слегка покраснел. «Сколько же лет мальчику, который покончил с собой?» — подумал он и перевёл взгляд на напарника, но Тасака не проявлял ни малейших признаков смущения. Отряхнув снег, они оставили плащи в прихожей и прошли в дом. Оно слышал, как Тасака по дороге с оттенком лёгкого презрения пробормотал:

— Значит, та самая скандальная актрисуля?..

Оно волновался, что служанка, шедшая впереди, тоже могла услышать, но никакой реакции, судя по её спине, не последовало.

2

Кёко Игараси лежала на диване. При виде полицейских она неохотно, с усилием приподнялась и, склонив голову, проронила:

— Заходите.

Она и в самом деле была красива. В чётком профиле правильно очерченного лица читалась какая-то хищная красота современного типа. Однако нечто сокрытое в глубине души не позволяло Тасаке безоговорочно принимать эту красоту. Он бессознательно выискивал в облике Кёко Игараси дефекты. И рот у неё слишком велик, и глаза широковаты. А главное, в этой женщине не было присущего молодости обаяния чистоты. Казалось, от неё исходил дух порока и растления. И тёмные мешки под глазами тоже, наверное, не от горя по потерянному сыну — просто результат многих дней и ночей разгульной жизни.

Тасака понимал, что нельзя предвзято судить о человеке по первому впечатлению, но он не мог выбросить из головы тот факт, что перед ним актриса, и к тому же актриса, широко известная своими скандальными похождениями. Должно быть, от этого сознания ему не избавиться до тех пор, пока он не забудет печального опыта собственной жизни.

Открылась дверь соседней комнаты, и вошёл пожилой мужчина. Это был врач из расположенной поблизости больницы.

— Когда мне позвонили, я сразу прибежал, но не успел, — сказал он слегка осипшим голосом.

Оно и Тасаку провели на второй этаж в детскую. При первом взгляде на интерьер комнаты бросался в глаза не труп ребёнка, а невероятное количество пластиковых моделей, которые занимали всё пространство вокруг. Они стояли повсюду: на столе и на стульях громоздились штабелями и даже свисали с потолка. Казалось, комната похоронена под этими бесчисленными моделями. Как ни странно, всё это были исключительно модели самолётов — и больше никаких машин. Видимо, мальчику очень нравились самолёты.

Ребёнок лежал в детской кроватке у окна. Лицо его было прикрыто белым покрывалом. Тасака, почти не испытывая эмоций, приспустил покрывало. Совсем детское личико. Мальчику было на вид лет пять-шесть. На лице застыла маска смертельной муки.

— Причина смерти — отравление. Как сказала госпожа Игараси, он проглотил клёцку с крысином ядом из пачки, полученной с санэпидстанции, — в спокойной манере объяснял врач.

Слушая его, Тасака думал о другом — о другом мёртвом детском тельце, ещё меньше этого, и о другой, ещё более страшной смерти. Он видел это скрюченное в грязной воде наподобие креветки тельце двухлетней девочки с застывшими, окостеневшими ручками и ножками, её искажённое гримасой агонии личико. Отчего-то этот образ накладывался на образ детского тела, который был сейчас у него перед глазами. Наконец Тасака повернул своё побледневшее лицо в сторону хозяйки дома. Она присела на корточки у двери и отсутствующим взглядом уставилась в потолок, будто разглядывая один из висящих там самолётиков.

— Почему вы решили, что это самоубийство? — спросил Тасака.

Кёко Игараси судорожно передёрнула плечами и перевела взгляд на него.

— Мальчик покончил с собой.

— В таком случае скажите, почему вы думаете, что это самоубийство. На каком основании? Я слушаю.

Тасака спрашивал жёстко, как на допросе, и Оно поспешил задать другой вопрос, чтобы смягчить впечатление:

— Вашему сыну было лет пять или шесть?

— Шесть, — отвечала Кёко, не сводя глаз с кроватки.

Оно нарочито ровным тоном заметил:

— Трудно предположить, что такой маленький ребёнок может совершить самоубийство. Может быть, он всё-таки по ошибке проглотил эту клёцку с крысиным ядом?

— Нет, — отрицательно покачала головой Кёко. — Он знал, что их есть нельзя.

— Потому вы и решили, что это самоубийство? — резко повторил вопрос Тасака, считая, что Оно только зря тянет время, ведя допрос? опрос в такой мягкой форме. Кёко что-то ответила, но так тихо и невнятно, что было не разобрать. Не расслышав, он громко сказал:

— Давайте-ка ещё раз поотчетливей.

Тасака понимал, что Оно будет недоволен такой манерой ведения дела, но не мог сдержать обуревавшие его эмоции. Оно, конечно, его чувств не понять, да ему и самому не хотелось бы, чтобы напарник их понял…

Кёко пустыми глазами посмотрела на Тасаку.

— Он написал предсмертную записку.

— Предсмертную записку?!

Тасака и Оно переглянулись. Шестилетний мальчик написал предсмертную записку! Может ли такое быть? Бывает ли вообще такое?

Кёко молча вышла из комнаты и вернулась с листом из альбома для рисования в руках. На листе пастельным карандашом был нарисован самолётик, с виду пассажирский реактивный лайнер.

Снизу была подпись: «Папин реактивный самолёт». И картинка, и подпись вполне соответствовали возможностям шестилетнего мальчика. Но то была всего лишь картинка.

— Это и есть предсмертная записка? — поднял бровь Тасака, на что Кёко тихо ответила:

— А вы посмотрите на обратной стороне.

На другой стороне листа картинок не было — только строчка, написанная синим карандашом: «Я отправляюсь к папе».

И больше ничего. Не зная, что и думать, затрудняясь с ходу истолковать надпись, Тасака и Оно снова переглянулись.

— И что это значит? — спросили они.

Большие глаза Кёко внезапно стали влажными от слёз и она стала торопливо рассказывать, будто её вдруг прорвало:

— Да, мальчик отправился к нему. Когда я вернулась с работы, он уже был мёртв. А этот листок лежал рядом. Это он оставил для меня предсмертную записку. Его отец был лётчиком. В прошлом году он погиб в авиакатастрофе. Когда мальчик меня спросил, где папа, я ему сказала, что папа сейчас в раю. Вот он, наверное, и решил, что если умрёт, то попадёт прямо к папе в рай. И тогда он взял эту клёцку с крысиным ядом — я ведь сказала, что от этого можно умереть…

Кёко вдруг разразилась бурными рыданиями.

Отец — лётчик, погибший в авиакатастрофе. Молодая мать говорит ребёнку, что отец сейчас в раю. И мальчик кончает с собой. От такой истории точно слеза прошибёт, — подумал Тасака.

Чем дольше Тасака слушал рассказ актрисы, тем больше чувствовал в нём фальшь. Даже когда она зарыдала, взгляд инспектора остался холоден и спокоен. Возможно, это всё только камуфляж… Скандальная актриса в конце концов прежде всего именно актриса. Ей ничего не стоит залиться слезами, чтобы разжалобить сурового следователя.

Впрочем, Тасака заметил про себя, что смотрит на хозяйку дома более пристрастно и сурово, чем того требуют обстоятельства. Но вся его натура восставала против того, чтобы преодолеть это отношение. Было в этом ощущении внутреннего протеста нечто такое, что и самого Тасаку повергало в безрадостное настроение.

Не ведая о мрачных раздумьях и ощущениях напарника, Оно тем временем с выражением предельного сочувствия и внимания на лице стал слушать подробный рассказ бессильно распростёртой актрисы.

По словам Кёко получалось, что, хотя до сих пор ходило множество скандальных сплетен и пересудов о её романах с разными мужчинами, в действительности она любила только одного — лётчика Г. И он разбился год тому назад в авиакатастрофе.

— Сегодня как раз день рожденья нашего сыночка, — сказала Кёко, прикусив губу, — ему исполнилось шесть лет. Я по этому случаю раньше пришла с работы — и вот…

Она снова разрыдалась, горестно повесив голову. Оно, поморгав, отвёл взгляд. Тасака же, наоборот, ещё больше ожесточился, считая, что мелодрама заходит слишком далеко. «Не может такая женщина испытывать настоящую любовь!» — говорил себе он. Она небось и сына своего не любила. И все эти слёзы — сплошное притворство…

В конце концов Тасака и Оно решили вернуться в управление, прихватив с собой «предсмертную записку».

На улице по-прежнему шёл мелкий снег.

— Вот ведь погодка! — передёрнул плечами Оно, взглянув на небо.

Легонько постучав по внутреннему карману, где лежала «предсмертная записка» мальчика, он заметил:

— Насчёт этой записки… Что-то здесь не так: шестилетний мальчик пишет предсмертную записку и кончает жизнь самоубийством… Ты как полагаешь?

— Конечно, никакое это не самоубийство, — решительно отрубил Тасака.

Именно к такому выводу он пришёл в процессе общения с госпожой Кёко Игараси.

— Значит, ты тоже так думаешь? — довольно улыбнулся Оно. — Мне кажется, смерть произошла в результате несчастного случая.

— Нет! — сказал Тасака, вперившись в вечернее небо, усеянное падающими снежинками, будто хотел выплеснуть всё наболевшее на сердце. — Это убийство. Она убила мальчика.

— Убийство? — широко открыл глаза Оно.

Видимо, предположение Тасаки не вязалось с его собственным заключением.

— Почему ты так думаешь?

— Такая женщина может хладнокровно убить собственного ребёнка, — ответил Тасака. Он и сам понимал, что такое суждение слишком резко и скоропалительно, но по-другому сформулировать не мог. Ведь не мог же он объяснить Оно, что тут тянутся нити и к его прошлому. Впрочем, по выражению лица Оно было видно, что он кое о чём догадывается.

— Ты прямо рубишь сплеча, — возразил Оно. — Мне казалось, что ты не так уж хорошо знаком с женщинами подобных профессий вроде этой актрисы.

— Ну, пусть не знаком. Вот я и хочу до конца понять, что у этой женщины на уме.

— Но с чего ты взял? — с неожиданной настойчивостью продолжал спрашивать обычно такой мягкий и деликатный Оно.

Слишком уж неожиданным было для него безапелляционное заключение Тасаки.

— Конкретную причину назвать не могу. Но она и есть убийца. Эта женщина убила своего шестилетнего ребёнка, — уверенно повторил Тасака.

3

Выслушав доклад, комиссар посмотрел на Оно и Тасаку с недоумением.

— Ваши мнения противоречат друг другу, — резюмировал он, откидываясь в кресле.

Под тяжестью восьмидесятикилограммовой туши начальника управления деревянное кресло жалобно заскрипело.

— Ну, послушаем сначала тебя, Оно.

— Как ни верти, а это всё же типичная смерть в результате несчастного случая, — сказал Оно и поднял глаза на Тасаку, словно ожидая, какая будет реакция.

Но Тасака смотрел куда-то в окно. Оно снова перевёл взгляд на комиссара.

— Я полагаю, малыш забыл предупреждение мамы и съел отравленную клёцку. С детьми такое часто бывает. Вот, например, несколько дней назад в районе Синагава мать тоже предупреждала пятилетнюю дочку, а та не послушалась, съела такую же отравленную клёцку и умерла. Об это, кажется, и в газете писали.

— Знаю эту заметку, читал, — кивнул комиссар, прикуривая сигарету. В его большущей лапе сигарета смотрелась тонюсенькой палочкой.

— Но если это несчастный случай, то что означает предсмертная записка мальчика? — продолжал комиссар, постукивая кончиками пальцев по альбомному листу, лежавшему на столе.

Оно ещё раз взглянул на самолётик, нарисованный цветным карандашом.

— Я много думал над этим, но полагаю, что это всё же не предсмертная записка.

— Тем не менее здесь ясно написано: «Я отправляюсь к папе».

— Да, действительно, выглядит как предсмертная записка. Но мне кажется, что это, скорее, подпись к рисунку. Если присмотреться к рисунку, видно, что в кабине самолёта сидят двое. Вероятно, имеется в виду «папа и я». Значит, «я отправляюсь к папе» может и означать «хочу вместе с папой полететь на самолёте». В шестилетнем возрасте дети слабо отличают мечту от реальности. А поэтому и в желании ребёнка полететь на самолёте с умершим папой ничего особенно странного нет.

— Так, по-твоему, мать, то есть Кёко Игараси, ошиблась?

— Так мне кажется. Любая мать, придя с работы и обнаружив своего ребёнка мёртвым, наверное, упала бы без чувств. Тем более, что сегодня день рожденья её сына. Даже если ей и показалось, что это предсмертная записка, так ведь она находилась в состоянии страшного стресса, в панике.

— Ну, а ты что думаешь по этому поводу? — перевёл комиссар взгляд на Тасаку.

Кресло снова скрипнуло. Оно тоже посмотрел на напарника.

— К сожалению, я не могу согласиться с мнением Оно, — сказал Тасака, глядя комиссару прямо в глаза. — По моим наблюдениям, эта дама отнюдь не находилась в состоянии стресса и паники, она вообще, можно сказать, не выказывала признаков смятения.

Наоборот, спокойно играла роль несчастной матери, потерявшей ребёнка. Чтобы скрыть факт убийства…

— Так тебе всё это показалось спектаклем? — с удивлением посмотрел на него Оно.

— Вот именно! — уверенно ответил Тасака. — А ты думал, это она по-настоящему слёзы льёт?

— Слёзы были настоящие.

— Не такая она слезливая натура.

— Это у тебя такое странное предубеждение: если уж актриса, так значит, везде играет… — не сдавался Оно, но тут комиссар с усмешкой прервал их диалог:

— Погодите-ка. В любом случае сначала выслушаем Тасаку… Значит, ты полагаешь, это убийство?

— Да.

— Но это ведь её родной сын? Ему всего шесть лет, и к тому же мальчик такой симпатичный. И она решилась бы его убить?

— Бывают и такие люди, что своих детей не находят такими уж милыми, — категорически заявил Тасака и отвернулся к окну. Оно показалось, что в профиль его лицо выглядит очень неприветливым и отчуждённым.

В повседневной жизни и работе Тасака был чересчур серьёзен и не склонен к излишним сантиментам, но равнодушным и бесчувственным его назвать было нельзя. Однако сегодня Тасака был не похож на самого себя. Казалось, он бравировал своей холодной бесчувственностью.

На лице комиссара тоже отразилось лёгкое недоумение.

— Ты хочешь сказать, что Кёко Игараси такая ужасная мать?

— Да, это такой тип женщины.

— Ты это утверждаешь с такой уверенностью… Но если она и впрямь убийца, зачем ей понадобилось разыгрывать этот спектакль и убеждать нас, что шестилетний мальчик покончил с собой?

И зачем бы она стала зря навлекать на себя подозрения? Тебе это не кажется странным? Ведь она могла бы сжечь этот рисунок и сказать, что мальчик по ошибке проглотил эту отравленную клёцку. Так было бы легче всего.

— Совершенно верно. Но Кёко Игараси не просто мать, она актриса.

— При чём тут «актриса»?

— Её больше всего волнует популярность. Конечно, самое безопасное для неё было бы, видимо, изобразить несчастный случай. Однако тогда её бы стали критиковать как мать, не уследившую за своим ребёнком. Если такой материал пройдёт в прессе, это повредит её репутации как актрисы. Зато, если сказать, что шестилетний малыш обожал покойного папу и от такой любви решился на самоубийство, это уже будет мелодрама — из тех, которые так нравятся японцам. К тому же, если умело сыграть трагическую роль матери, потерявшей единственного сына, то какая уж там критика! Она сразу станет любимицей всех массмедиа.

— И ты полагаешь, что Игараси, всё хладнокровно просчитав, убила своего сына?

— Такая женщина, как она, вполне на это способна. Когда в действительности была написана эта «предсмертная записка», мы не знаем. Мне кажется, она просто использовала рисунок с подписью, который был сделан несколько дней назад. Позвольте мне заняться расследованием этого дела. Я её выведу на чистую воду. Стыдно будет перед памятью бедного ребёнка, если мы этого не сделаем.

Комиссар медлил с ответом, погрузившись в раздумье. Наконец он обратился к Тасаке — уже другим тоном:

— Хочу у тебя кое-что спросить. Почему всё-таки ты настаиваешь на том, что это убийство? Ведь с точки зрения здравого смысла следует принять версию Оно — смерть в результате несчастного случая.

— Нет, это убийство. Ничего иного я не могу допустить.

— Нет ли в этой твоей уверенности какой-то предвзятости, предубеждения, что ли?

— Предубеждения?

И комиссар, и Оно заметили, что Тасака слегка побледнел.

— Вот-вот, — кивнул комиссар. — Может, у тебя какое-то предубеждение против актрисы Кёко Игараси — вот ты и решил, что она убийца? Такое, конечно, вряд ли возможно, но я должен на всякий случай уточнить.

— Разумеется, у меня никакого предубеждения нет, — ответил Тасака. Он был всё ещё бледен.

— Ну что ж, тогда так тому и быть, — улыбнулся комиссар. — Поручим тебе расследование.

— Я непременно добуду улики — вот увидите: она убийца! — сказал Тасака. На лице его читалось напряжение и чувство ответственности.

Когда Оно уже собирался вместе с Тасакой выйти из кабинета, комиссар остановил его, будто что-то внезапно вспомнив:

— А ты задержись на минутку.

После того, как дверь за Тасакой закрылась, комиссар ещё некоторое время хранил молчание, подперев ладонью подбородок и, видимо, раздумывая о чём-то.

— Ну, что ты об этом думаешь? — наконец подняв голову, спросил он с лёгким оттенком замешательства.

— Об этом деле? Так ведь я своё мнение…

— Да нет, я насчёт Тасаки. Говорит, никакого предубеждения у него нет, а ты-то как думаешь?

— Откровенно?

— Конечно.

— Я не знаю, есть ли у него какое-то предубеждение или нет. Но одно можно сказать точно: Тасака сегодня какой-то сам не свой. Если бы он был сегодня как обычно, то, наверное, поостерёгся бы делать такие скоропалительные выводы. Убийство…

— Почему же он именно в этом деле занял такую странную позицию?

— Не знаю.

— А хотелось бы выяснить, — сказал комиссар, снова скрипнув креслом.

Оно показалось, что этот неприятный для слуха звук служит сигналом охватившей комиссара тревоги.

— Так что я тебя попрошу разузнать, — резюмировал комиссар, — Если инспектор Тасака берётся за это дело исходя из каких-то предвзятых установок, придётся его отстранить. Это будет необходимо как для полиции, так и для самого Тасаки.

— Понятно.

— Я особо нажимать не хочу и вести наблюдение за Тасакой тебе не приказываю. Но ты всё же посматривай со стороны, помогай ему. Ведь если он маху даст, потом с прессой хлопот не оберёшься.

В конце своего назидания комиссар снова улыбнулся и откинулся в кресле с протяжным скрипом.

— До чего же противно визжит! — заметил он.

4

На следующее утро в газетах появились сообщения, примерно соответствовавшие тому, что и предвидел Тасака. Заголовки были похожи друг на друга, и все репортёры в основном сходились в своих оценках. Например, в газете А. заголовок гласил:

«Шестилетний ребёнок покончил с собой? Единственный сын актрисы Кёко Игараси».

Вопросительный знак в данном случае должен был подчёркивать вопрос: но как же это возможно, что шестилетний малыш совершил самоубийство?! По поводу актрисы Кёко Игараси говорилось, что это дело впору поместить в разряд сплетен и слухов из жизни артистической богемы.

Тасака с утра пораньше прочёл все газетные отклики. Естественно, ни в одной газете не было и намёка на то, что это может быть убийство. Почти все газеты также поместили горестную, взывающую к сочувствию фотографию Кёко. Общий тон газет был вполне мелодраматический. Что тоже вполне соответствовало прогнозам Тасаки. Массмедиа превозносили её как трагическую героиню.

Инспектор отложил газеты и посмотрел в окно. Валивший день и ночь снег наконец прекратился. Сквозь стекло в комнату проникали лучи ласкового утреннего солнца.

Тасака уже встал, собираясь идти к Игараси, когда Оно бросил ему вслед:

— Только глупостей там не натвори.

Ясно было, почему он так сказал. Боялся, как бы Тасака в ходе следствия не перегнул палку.

— Хорошо, — односложно ответил Тасака и вышел из комнаты.

Было уже около десяти. Он подумал, что, вероятно, у Кёко Игараси уже полно репортёров всех мастей, но, вопреки ожиданиям, скопления машин возле дома не оказалось.

Когда Тасака позвонил в дверь, ему открыла та самая служанка, что встречала их накануне. Она сказала, что госпожи дома нет.

— За госпожой приехала машина, и она отправилась в телестудию Н.

Теперь становилось понятно отсутствие журналистских машин возле дома, но его возмутило поведение Кёко, которая как ни в чём не бывало на следующий день после смерти единственного сына отправилась по делам на телестудию. Вместе с чувством возмущения укрепилась и уверенность в том, что слёзы, которые проливала вчера Кёко, были всего лишь показухой.

— Ещё один хороший сюжет для репортажа, — отметил про себя Тасаки.

— А она действительно говорила мальчику не есть отравленные клёцки? — спросил он у служанки.

— А почему вы спрашиваете? — процедила она в свою очередь сквозь зубы с недоверчивым видом.

Как видно, Игараси запретила ей распространяться об обстоятельствах дела.

— Просто интересуюсь. Что тут такого?

— Госпожа своего сыночка очень любила.

— Ну, это не ответ. Я же спрашиваю про те отравленные клёцки.

— Не может быть, чтобы госпожа допустила такую невнимательность.

— Но вы сами не видели и не слышали, что она предупреждала мальчика, так?

— Да, но…

— Это я и хотел узнать, — отрезал Тасака.

Служанка только пошевелила губами, склонив голову, будто хотела что-то сказать.

Когда Тасаки добрался до телестудии Н. в четвёртом квартале района Кодзимати, ему сказали, что Кёко Игараси на переговорах по поводу съёмки телесериала, которая должна начаться в середине следующего месяца. Он решил дожидаться у дверей студии номер два, на двери которой горела табличка «Идёт съёмка». Неподалёку расположились репортёры, тоже поджидавшие Кёко. Тасака, сам того не желая, получил приятную возможность послушать их нескромные замечания.

— А ведь она на смерти мальчика здорово выиграла!

— Да уж, по крайней мере, благодаря этой смерти ей дали главную роль в сериале.

— Вроде бы, главную роль собирались дать Фудзико Аракаве?

— Ну да. Но Фудзико Аракава, может, актриса и хорошая, а популярности ей явно не хватает. Телевизионное начальство из-за этого переживало.

— Да всё из-за вчерашнего происшествия. Конечно, вдова, потерявшая единственного сына, — прямо готовая героиня для этого сериала. О ней сейчас все центральные газеты пишут — реклама хоть куда!

— Говорят, режиссёр ей сам вчера звонил?

— А я слышал, что в эту метель сам примчался на машине её утешать — предложить главную роль.

— Так она уже согласилась играть?

— Уж будь уверен, согласится. Сериал будет идти по воскресеньям в прайм-тайм. Да она по рейтингу популярности среди зрителей вырвется в число первых!

— Да, но как ей самой от этого не противно? Пришла договариваться о работе на следующий день после смерти единственного сына!

— Ты рассуждаешь с точки зрения обывателя. А у звёзд сознание немного по-другому устроено. Это такой народ, что хоть отца у них пришибут насмерть, а они будут свою роль играть. К тому же у неё, кажется, с деньгами были трудности.

— Что, нуждается, бедняжка?

— Очень даже, говорят, нуждается. На одних скандальных приключениях много не наваришь.

Пока вся репортёрская братия беззаботно хохотала над этой шуткой, табличка «Идёт съёмка» погасла.

Все вскочили и, открыв тяжёлые двери, ринулись в студию.

Тасака не стал их догонять и ещё некоторое время оставался на своём месте, осмысливая услышанное. Он знал, что папарацци любят присочинить, но вовсе не собирался отметать все перечисленные факты как полностью беспочвенную болтовню. И к тому же они охочи до чужих секретов. Вполне возможно, что слухи о том, что Кёко Игараси нуждается в деньгах, чистая правда. А если так, то, похоже, данное обстоятельство имеет прямое отношение к расследованию дела.

На этом месте Тасака прервал свои рассуждения и прошёл в студию. Там молодые популярные актёры, обряженные в сценические костюмы, устроили пресс-конференцию и теперь отвечали на вопросы журналистов. Кёко Игараси в элегантном кимоно сидела в самом центре, купаясь в отблесках бесчисленных фотовспышек. Тасака пристроился в стороне от густой толпы папарацци и оттуда некоторое время наблюдал за героиней дня.

Её интервью, видимо, подходило к концу. Кёко, опустив глаза долу, печально отвечала на вопросы, пока вдруг, подняв голову, не встретилась взглядом с инспектором. На мгновение гримаса недоумения и замешательства скользнула по её лицу. Репортёры, казалось, что-то заметили, и несколько голов повернулось вслед за её взглядом к Тасаке. Чтобы исчерпать их праздное любопытство, он придал лицу строгое выражение и объявил во всеуслышание:

— Я из полиции. Когда вы закончите со своими вопросами, я тоже хотел бы кое о чём спросить госпожу Игараси.

— А что, собственно, расследует полиция? — с любопытством спрашивали репортёры, потянувшись к Тасаке.

— Это к вам отношения не имеет, — отрезал Тасака.

Кёко с явным негодованием сверлила его взглядом.

— Отойдём хотя бы в сторону, — прошипела она, увлекая инспектора в угол студии. Репортёры за ними не последовали, но, сбившись в кучу, с интересом ждали развития событий.

— Зачем вы сюда явились? Почему вдруг такая срочность? — спросила Кёко, подняв к нему побледневшее лицо. — От этой работы, может быть, вся моя жизнь зависит. Я всё на неё поставила! Если пойдут какие-нибудь слухи, всему конец! Вы что, не понимаете?!

— Мне ваша служанка сказала, что вы уехали на работу. Делать было нечего — пришлось отправиться за вами сюда. Как-то я не предполагал, что вы пойдёте на работу на следующий день после смерти единственного сына… — сказал Тасака, сознательно вкладывая в свой ответ иронию.

Взгляд Кёко стал ледяным:

— Вы ещё иронизируете?!

— Я говорю о вещах, которые сами собой разумеются. Но, вероятно, в вашем мире простейшие истины не работают.

— Я актриса. Как бы мне ни было больно и грустно, я должна делать свою работу — играть для моих поклонников! В отличие от обычных людей вроде вас!

— Говорят, что вы получили роль в этом сериале в связи со смертью вашего ребёнка.

Тасака сам чувствовал, что ведёт беседу в чересчур ядовитом тоне.

— Вы хотите сказать, что я должна была отказаться? — на высокой ноте спросила Кёко.

— Да нет, — с невозмутимым выражением на лице бросил Тасака. — Мне просто интересно, насколько вы искусно играете… Вероятно, простой человек так бы ни за что не сыграл. Кстати, вы действительно предупреждали мальчика, чтобы он не ел отравленных клецок?

— Конечно! Я же мать всё-таки!

— А доказательство у вас есть?

— Доказательство?

По лицу Кёко скользнула тень. Пальцы её руки, сжимавшие ворот кимоно, дрожали.

— Вы считаете, что я ответственна за смерть мальчика?

— Я как следователь хочу только уяснить факты.

— Я его предупреждала. А сейчас уходите.

— А доказательства?

— Если требуется доказательство, у меня оно есть.

— Ваша служанка сказала, что ничего об этом не знает.

— Есть человек, который знает. Когда работник санэпидстанции принёс эту приманку, я как раз привела сына из детского садика. Вот он сам мальчика и предупредил. Можете у него спросить — он подтвердит. К вашему разочарованию, наверное.

Ответ прозвучал нарочито язвительно, но Тасака, сделав вид, что ничего не заметил, хладнокровно согласился:

— Что ж, спросим на санэпидстанции.

Кёко раздражённо притопнула ногой:

— Если вы закончили, то будьте любезны удалиться. Мне сейчас нужно ехать в телекомпанию С.

— Да, на вас теперь покупателей нет отбоя.

— А что, нельзя?

— Ладно, ещё один последний вопрос — и я вас оставлю в покое. Правда ли, что у вас денежные затруднения?

— Кто вам сказал?

Кёко переменилась в лице. Тасака усмехнулся про себя. Похоже было, что с деньгами у неё действительно проблемы. Видимо, он нажал на больную мозоль. Но пока трудно было сказать, насколько это имело отношение к делу.

— Так, ходят тут слухи, — ответил он.

В этот момент появилась девушка из «начинающих талантов» и позвала:

— Игараси-сэнсэй!

Кёко оглянулась и сухо спросила:

— Больше у вас ко мне дел нет?

Не дожидаясь ответа Тасаки, она поспешила покинуть студию.

— Вот как, значит, Игараси-сэнсэй? — криво ухмыльнулся Тасака, провожая её взглядом. Ну, если выяснится, что она убила шестилетнего сынишку, вряд ли кто-то её будет почтительно величать «сэнсэй».

5

Когда дежурный сообщил, что к инспектору Тасаке посетитель, Оно вышел в приёмную вместо отсутствующего коллеги.

Он увидел мужчину с усиками лет сорока.

Бросив на инспектора неприветливый взгляд сквозь толстые линзы очков, посетитель вручил Оно свою визитку со словами:

— Я представляю интересы госпожи Кёко Игараси.

На карточке значилось: «Итиро Ёсимута, директор компании «ABC-продакшн».

«Ну, началось», — подумал про себя Оно, изобразив на лице официальную холодность.

— Извините, вы и есть господин Тасака? — уточнил Ёсимута.

— Нет, — ответил Оно. — Тасака ведёт расследование. Пока ещё не вернулся. Я его коллега, инспектор Оно.

— В таком случае передайте ему, когда вернётся, чтобы прекратил заниматься глупостями.

— Глупостями? — переспросил Оно. Лицо его при этом дрогнуло.

Ёсимута невозмутимо пояснил:

— Совершенно очевидно, что речь идёт о самоубийстве. Если полиция сейчас будет предпринимать какие-то движения, подразумевая, что тут что-то не так, это может сильно повредить репутации госпожи Игараси, повлиять на её популярность.

— Пока никем не установлено, что это именно самоубийство, — заметил Оно.

— Да нет же, это самоубийство. Ведь даже предсмертная записка имеется. Вы же видели её? — с нажимом продолжал Ёсимута.

— Видел, — ответил Оно. — Однако у нас есть сомнения насчёт того, что шестилетний ребёнок способен совершить самоубийство. Вот почему мы и проводим расследование.

— Но, по словам госпожи Игараси, инспектор Тасака проводит следствие в такой манере, будто она сама убила собственного сына.

— Едва ли это так…

— Да, это факт. Она мне только что жаловалась, вся в слезах. Инспектор Тасака вломился к ней в служебное помещение, прямо в студию. Обращался с ней в присутствии репортёров как с преступницей. Как хотите, но это уже перебор!

«Дело дрянь!» — подумал Оно. Действительно, перебор. Ведь дело пока не классифицируется как расследование убийства, и главное управление на это согласия не давало. Это пока как бы «внутреннее расследование». Тут важно не упустить ни одной мелочи. Эмоции эмоциями, но, похоже, Тасака перегнул палку.

Ёсимута, видя, что собеседнику нечего сказать, почувствовал себя увереннее и добавил:

— В актёрском мире легко потерять репутацию — поползут разные слухи, которые буквально могут стоить жизни. И если полиция не будет принимать этого во внимание… Если следствие и в дальнейшем будет занимать такую позицию, мы должны будем в целях самозащиты подать иск на инспектора Тасаку. Так ему и передайте, — с угрозой закончил он.

Когда Ёсимута ушёл, Оно доложил обо всём комиссару и в заключение сказал:

— Хочу съездить в полицейское управление Асакусы.

Комиссар на некоторое время задумался, сложив руки на груди.

— Что, хочешь расспросить там о Тасаке?

— Ну да. У меня там как раз однокашник из полицейской академии в управлении работает. Авось что-нибудь да прояснится. Ведь с какой стороны ни взгляни, Тасака в этом деле ведёт себя странно. Если будет продолжать в том же духе, сам же и пострадает. Это меня беспокоит. Если станет понятна причина, по которой он так себя ведёт, наверное, можно будет ему помочь.

— Ну хорошо, поезжай, — разрешил комиссар.

Оно отправился в Асакусу, шагая по улицам, где таял в лужах снег. На душе у него кошки скребли: ведь он собирался выведывать секреты личной жизни Тасаки. Конечно, у него было достойное оправдание: всё делалось ради самого же Тасаки — но легче на сердце от этого не становилось.

Старый приятель инспектор Ёкои радостно приветствовал Оно. Они не виделись года четыре. Поговорили, каждый рассказан немного о себе. Наконец Оно как бы невзначай заметил:

— У меня сейчас напарник инспектор Тасака. Он ведь раньше в вашем управлении работал?

— Тасака? — переспросил Ёкои и с улыбкой кивнул. — Ну да, как же! Инспектор Тасака. Ну, этому можно доверять, так ведь? Человек серьёзный!

— Да, только я кое-чего не пойму…

— Ты о чём?

— Почему он до сих пор холостяк? Ведь тридцать уже стукнуло.

— А ты что, невесту ему хочешь подыскать? — рассмеялся Ёкои.

— Может, и так, — уклончиво согласился Оно. — Я слышал, он раньше был женат?

— Да, был. Только там у него всё пошло вкривь и вкось. Они расстались. Хотя и ребёнок был…

— Ребёнок был?

Эта новость была неожиданной. Оно предполагал, что поведение Тасаки в нынешнем расследовании как раз и было связано с тем, что у него никогда не было своих детей.

— Такая миленькая была девчушка, — сказал Ёкои и помрачнел.

— Она что, умерла?

— Да, страшной смертью. С тех пор Тасака и стал такой нелюдим, замкнулся в себе.

— И как же она умерла?

— Видишь ли, жена у него любила всякую показушную мишуру. Уже после того, как ребёнок родился, она связалась с одним популярным киноактёром. Ребёнка бросила, а сама к этому мужику смылась. Очень ей нравилась вся эта богемная жизнь. Причём сбежала она в тот день, когда Тасака отправился на задание в связи с расследованием дела об убийстве. Девочке было всего два с половиной годика. Она пошла разыскивать сбежавшую маму, упала в глубокую канаву и не смогла выбраться. Так и умерла.

— А его жена знала, что девочка погибла?

— Наверное, не знала, — сказал Ёкои и добавил: — Только ты про этот разговор Тасаке — ни слова!

Из рассказа Ёкои становилось ясно, почему Тасака проявлял такой необычайный интерес к этому делу. Вероятно, в его сознании нынешнее расследование напрямую ассоциировалось с тем инцидентом, окончившимся изменой жены и гибелью дочери. Однако понимание обстоятельств дела и побуждений Тасаки не принесло самому Оно душевного покоя. Скорее наоборот, на сердце стало ещё тяжелее.

6

Служащий на санэпидстанции, к которому обратился Тасака, точно не помнил, предупреждал ли он ребёнка Кёко Игараси не трогать отравленные клёцки или же не предупреждал. Эта неопределённость прибавила инспектору бодрости и мужества. Вероятность убийства увеличивалась.

Когда он вышел с санэпидстанции, солнце стояло высоко и снег таял вовсю. До нынешнего утра улицы были затянуты нарядным белоснежным покрывалом, а теперь утопали в грязи. «Так же, как мадам Игараси», — сказал про себя Тасака, шагая к детскому саду, куда ходил малыш. Внешность красивая, а душа грязная. Взять и спокойно пожертвовать собственным ребёнком!.. Так же, как его собственная бывшая жена Мисако…

Из-за снега и распутицы на дверях детского сада висела табличка «Выходной день», но директор и молоденькая воспитательница были на месте. Их можно было расспросить о бедном малыше.

— Кажется, он очень любил покойного отца? — спросил Тасака.

— Да, — кивнула воспитательница. — Когда все рисовали, он всегда рисовал самолёты и объяснял: «Это папин реактивный самолёт». Очень любил папу…

— А маму?

— Вы имеет в виду госпожу Игараси?

— Да. Он её портреты рисовал?

— Если ему говорили: «Нарисуй маму» — то рисовал.

— А в другое время, сам по себе не рисовал?

— Нет.

— Но ведь обычно малыши рисуют на картинках своих мам, разве не так?

— Н-ну, в общем… — вдруг как-то неопределённо ответила воспитательница, вероятно испугавшись, что её слова могут подтолкнуть инспектора к каким-то выводам.

— Как вы восприняли известие о том, что мальчик покончил с собой? — спросил Тасака, чтобы переменить тему.

Воспитательница явно вздохнула с облегчением.

— Очень удивилась.

— И только? А вам это не показалось странным? Вы не задумывались над тем, насколько в принципе шестилетний малыш способен покончить с собой?

При таком напоре воспитательница снова замкнулась и ничего не ответила. Тогда Тасака обратился к пожилому заведующему:

— А вы что думаете об этом? Вы когда-нибудь читали или слышали такое, чтобы шестилетний ребёнок покончил с собой?

— В нашей стране рекордно юный возраст для самоубийцы — семь лет, это точно, — в деловой, но доверительной манере сообщил сухопарый заведующий.

— Значит, всё-таки не шесть?

— Нет, но…

— Что но?

— С малышами очень трудно судить, самоубийство это или нет. Они же, в отличие от взрослых, обычно не оставляют предсмертных записок. К тому же за рубежом есть зарегистрированные самоубийства и в шесть лет.

— И тем не менее для Японии официальный рекорд — семь лет, — с нажимом констатировал Тасака.

Он словно перепроверял себя. При таком расчёте, если официально зафиксированный рекорд раннего самоубийства — семь лет, это, вероятно, могло служить свидетельством того, что самоубийство шестилетнего ребёнка — явление неестественное.

Тасака покинул детский сад с сознанием, что получены ценные сведения. Так, по крошкам, пожалуй, удастся и собрать улики, то есть доказательства, что совершено убийство, — говорил он себе, шагая по раскисшему снегу.

Однако вечером, вернувшись в холостяцкую квартиру, где никто его не ждал, Тасака, несмотря на удовлетворение от проделанной работы, почувствовал, как навалилась на сердце тяжкая усталость. Причины он и сам не понимал. Поднимаясь к себе по тёмной бетонной лестнице, он вдруг на мгновение ощутил, что все его усилия вывести на чистую воду Кёко Игараси — суета сует. Тасака даже слегка мотнул головой, чтобы отвести эту мысль. Возможно, тщета его стремлений в погоне за ушедшей женой проецировалась на нынешние его усилия загнать в угол Кёко Игараси…

— Надо держаться! — сказал себе Тасака с вымученной усмешкой. Он уже вытащил из кармана ключ, как вдруг с удивлением заметил, что в квартире зажжён свет.

Дверь тоже оказалась не заперта. Хорошенькое дело: к инспектору полиции в квартиру вломились воры! Мобилизовавшись, Тасака резко распахнул дверь — и замер на пороге. Посреди комнаты в шесть татами сидела бросившая его два года назад жена Мисако. Она смотрела на него, улыбаясь сквозь слёзы.

— Здравствуй, — сказала она сдавленным голосом.

Тасака, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь.

В его груди вскипела волна ярости. Хотелось изо всех сил ударить эту женщину, но он сдержался и только смерил её ледяным взглядом. Не ударил он её не из жалости, но лишь потому, что боялся, как бы она не приняла это за прощение.

— Зачем ты пришла? — спросил он не меняя позы, подавив обуревавшие его эмоции.

Мисако не пожалела косметики, но из-под неё проглядывало осунувшееся усталое лицо.

— Я хотела перед тобой извиниться… — сказала Мисако. — Прости меня.

— Ты, наверное, ошиблась адресом. А как же твой Сайто, этот захудалый телевизионщик?

— Не говори мне о нём!

— Что, бросил тебя?

На большие глаза Мисако навернулись слёзы. Тасака, можно сказать, и женился на ней ради этих красивых глаз. Почувствовав, что не может и теперь оставаться равнодушным, он закусил губу.

— Небось радуешься теперь, что я в таком виде, — заметила Мисако.

— А что, нельзя? — буркнул он.

— Да нет, все считают, что я сама во всём виновата, — горько сказала Мисако, обводя взглядом комнату. — А где же Мика? Я хочу её увидеть наконец.

— Её нет.

— Как это нет?

— Она умерла.

— Умерла?

— Да, умерла, — резко бросил Тасака, чувствуя, что его душит новая волна гнева. — Мика умерла в тот день, когда ты убежала из дома. Когда я вернулся вечером, она лежала мёртвой в канаве неподалёку. Пошла за тобой и упала в канаву. Ей ведь было всего два годика — выбраться не смогла. Когда я её оттуда доставал, она лежала сжавшись в комочек… Это ты её убила.

Мисако некоторое время остекленевшим взором смотрела в пространство и наконец разразилась рыданиями. Тасака посмотрел, как мелко вздрагивает её спина, повернулся и вышел из квартиры. Он снова оказался на вечерней улице города.

Он шёл не разбирая дороги. Когда, так и не справившись до конца с нахлынувшими чувствами, Тасака вернулся домой, брюки его были по колено забрызганы грязью. В квартире всё ещё горел свет, но Мисако там уже не было.

7

Оно поразился тому, как скверно выглядит Тасака. Глаза у него были красные — видно, всю ночь не спал.

— Ну и видок у тебя! — озабоченно заметил он. — Что, расследование не ладится?

— Да нет, всё нормально. Дня через два-три смогу предъявить доказательства того, что это было убийство, — угрюмо ответил Тасака.

Однако вся его уныло ссутулившаяся фигура, как казалось Оно, не демонстрировала такой уверенности.

— Ты только не перегибай там, — сказал Оно.

Тасака, ничего не ответив, стремительно вышел из кабинета.

Оно не на шутку встревожился. Поведение Тасаки в расследовании этого дела с самого начала было достаточно странным. Сегодня же эта странность ощущалась ещё более отчётливо. Что же случилось минувшей ночью?

«Как бы он чего не натворил!» — подумал Оно. Опасность чудилась ему в том, что в расследовании Тасака явно руководствовался не только соображениями высшей справедливости. Если он и впрямь перегнёт палку, это может дорого ему стоить.

«Может, пойти сейчас за Тасакой и отвести его потихоньку от греха?» — раздумывал Оно. Когда он уже поднялся с кресла, зазвонил телефон. Оно взял трубку.

На том конце провода раздался суховатый женский голос:

— С вами говорят из больницы К. Будьте добры, инспектора Тасаку.

— Из больницы? — механически переспросил Оно. — Господина Тасаки сейчас нет на месте, а в чём дело?

— Передайте ему срочно, когда вернётся. Его жена пыталась покончить с собой и сейчас доставлена в больницу.

— Попытка самоубийства?

Ему разом вспомнилось всё, услышанное от инспектора Ёкои в полицейском управлении Асакусы. Вероятно, речь идёт о той самой жене, что сбежала от Тасаки, спутавшись с каким-то актёром с телевидения. Однако трудно было догадаться, почему она вдруг предприняла попытку самоубийства.


После этого звонка Оно попытался связаться со всеми местами, где сейчас мог находиться Тасака, но напрасно. Устав от бесплодных звонков, он стал дожидаться возвращения Тасаки, но тут ему пришло в голову, что пока стоило бы наведаться в больницу К. Захотелось выяснить, что собой представляет жена Тасаки.

Больница находилась во втором квартале района Аояма. На двери палаты на третьем этаже висела свежая табличка «Г-жа Мисако Тасака».

Когда Оно открыл дверь, пожилая медсестра прошептала:

— Потише! Вы её муж?

— Нет, я его друг, — ответил Оно.

Мисако Тасака лежала с закрытыми глазами — наверное, спала. Оно отчего-то показалось, что её мертвенно-бледное лицо чем-то похоже на лицо Кёко Игараси.

По словам сестры, Мисако сегодня утром нашли без сознания под деревом в парке возле храма Мэйдзи Дзингу. Она приняла огромную дозу снотворного. К счастью, её вовремя обнаружили, так что удалось промыть желудок и спасти ей жизнь.

— Она, когда пришла в себя, всё звала мужа, — добавила сестра.

Оно присел на стул и, сложив руки на груди, стал разглядывать лицо спящей. Причину, толкнувшую её к самоубийству, Оно как человеку постороннему понять было не дано. Однако можно было с уверенностью предположить, что, если бы у них с мужем всё было в порядке, Тасака сейчас не устраивал бы всех этих выкрутасов. Со слов Ёкои выходило, что эта женщина хладнокровно бросила мужа и ребёнка, но сейчас она не казалась такой мерзавкой. С виду самая обыкновенная женщина. Может быть, как раз оттого, что она и есть обыкновенная женщина, её так повело?..

Внезапно Мисако широко открыла глаза. Некоторое время, не в силах сосредоточиться, она бессмысленно смотрела в потолок, затем, заметив у изголовья постели Оно, рассеянно перевела взгляд на него.

— Тасака скоро придёт, — сказал Оно, отвечая на её взгляд. — Моя фамилия Оно. Мы с ним вместе работаем.

Мисако всё так же смотрела на Оно непонимающим взором. Вероятно, действие снотворных таблеток ещё сказывалось. Однако по выражению её лица было видно, что сознание постепенно к ней возвращается.

— Вы вчера не встречались с мужем? — задал вопрос Оно, который давно уже подозревал возможность такой встречи. Трудно было придумать другое объяснение сегодняшнему совсем уж странному поведению Тасаки.

— Он сказал… — еле слышно прошептала Мисако. — Он сказал, что меня не простит.

— Ну-ну, он ведь, в сущности, человек добрый, — улыбнулся ей Оно.

Ему хотелось, чтобы Тасака оказался добрым… И не столько ради спокойствия этой женщины, сколько ради спокойствия самого Тасаки. Если Тасака не может простить жену, он будет так же жёстко прессовать Кёко Игараси и может при этом наворотить таких дел!..

— Я его сюда доставлю, — пообещал Оно, чтобы подбодрить Мисако.

8

В это время Тасака как раз застал Кёко Игараси в ресторанчике на Гинзе. Она была с каким-то пожилым толстяком, который, завидев приближающегося инспектора, неторопливо поднялся и пошёл к выходу.

Кёко смерила Тасаку ледяным взглядом.

— Вам ещё что-то от меня надо? — спросила она дрожащим голосом.

Гримаса на её лице отражала смесь гнева и презрения, но от инспектора не укрылся и таящийся под этой маской страх. Она боялась. Конечно, она боялась, что правда выплывет наружу.

— Я просто хочу, чтобы вы сказали правду, — закуривая, проговорил он с расстановкой, как бы специально, чтобы позлить собеседницу.

— Я уже всю правду сказала. Вам что, мало? — взвизгнула Кёко.

Тасака покачал головой.

— Шестилетний малыш совершает самоубийство. Да кто в это поверит?

— Но он действительно покончил с собой. Вы же видели его предсмертную записку!

— И вы думали, что полиция этому поверит? — усмехнулся Тасака. — Я знаю, что было на самом деле. Ребёнок вам мешал. Шестилетнего малыша легко подтолкнуть к действию. Особенно, если подсказка исходит от самого близкого человека, от мамы. Вероятно, этим вы и воспользовались. Очевидно, вы ему многократно повторяли, что, если проглотить эту клёцку, отправишься прямиком в рай к папе. Конечно, шестилетний малыш всему поверил. Маленькие дети не могут отчётливо представить себе смерть. Вот он и решил, что если проглотит эту клёцку, то просто сможет встретиться с папой.

— Вы утверждаете, что я убила своего сына?

У Кёко дрожали губы. Тасака неторопливо загасил окурок в пепельнице.

— Что, не так всё было?

— Я обращусь к адвокату и привлеку вас к суду. Я не позволю, чтобы со мной обращались как с убийцей!

— Да пожалуйста, — безразлично сказал Тасака.

Кёко вскочила, с грохотом отодвинув стул, и бросилась вон из ресторана.

Прочие посетители и официанты провожали её удивлёнными взглядами.

Вместо того, чтобы идти за ней, Тасака подозвал одну из официанток и расспросил о том толстяке, что сидел за столиком с Кёко.

— Я его знаю. Это владелец одной фирмы недвижимости, — сообщила официантка.

Она добавила, что мужчина часто бывает в этом заведении. Узнав, что компания находится в районе Ёцуя и называется «Сайдзё», Тасака отправился туда. Он не знал, в каких отношениях состоит Кёко с директором компании, но надеялся, что при личной встрече с ним удастся добыть кое-какую информацию.

Найти риэлтерскую компанию Сайдзё в Ёцуя оказалось делом нетрудным. Это оказалась не какая-то небольшая контора недвижимости, вся заклеенная снаружи объявлениями о продаже и сдаче жилья, а огромная фирма, размещавшаяся в роскошном трёхэтажном здании. Господин Сайдзё, глава компании, внимательно посмотрев на инспектора, с улыбкой заметил:

— Мы ведь с вами уже виделись в ресторане на Гинзе.

Когда Тасака назвал имя Кёко Игараси, Сайдзё сказал без всяких признаков смущения:

— Да, я её хорошо знаю. Нас познакомил один мой друг в ночном клубе. Я, видите ли, в мои-то годы холостяк — вот мы и стали встречаться.

— И насколько же у вас серьёзные отношения?

— Да вот, попросилась за меня замуж, — усмехнулся Сайдзё.

Его усмешка отражала самодовольство, смешанное со смущением.

— Ого! — поразился Тасака. — Когда же у вас состоялся такой разговор?

— Где-то недели две тому назад. Она, конечно, не ко мне питает такую страсть, а к моей фирме. Похоже, у неё большие проблемы с деньгами.

— Вот как?

— Сам от неё слышал. Говорит, работы мало, денег почти не платят…

— Ну, и чем окончились ваши переговоры насчёт женитьбы?

— Вообще-то она мне нравится, но при ней ещё ребёнок… А я детей недолюбливаю. Такой уж у меня склад характера.

— Значит, вы ей отказали?

— Ну, скажем, уклонился от ответа.

— А как она реагировала?

— Была, кажется, неприятно поражена. Наверное, она думала, что я сразу соглашусь.

— Вы знаете, что её ребёнок погиб?

— Конечно. Во всех газетах были огромные заголовки.

— И что вы подумали, когда об этом узнали?

— Это ведь случилось сразу после того, как я отказался на ней жениться. Я было даже подумал, что она могла убить ребёнка ради меня. Но этого, конечно, не может быть.

Тасаку этот ответ вполне удовлетворил. Мотив убийства был найден. Кёко Игараси нуждалась в деньгах, хотела женить на себе владельца риэлтерской компании Сайдзё, но ребёнок был помехой её планам. К тому же этот ребёнок больше, чем маму, любил своего папу, погибшего в авиакатастрофе. В таком случае убийство не должно было доставить ей особых душевных мук. Отношение её к ребёнку было не таким, какое свойственно обычной любящей матери. Она действовала по жестокому расчёту.

При этой мысли Тасака переменился в лице. Он вспомнил о своей жене Мисако. Ведь для неё двухлетняя дочурка тоже была препятствием на пути к воссоединению с тем актёришкой — и вот маленькая Мика погибла. Похожая ситуация. Да нет, просто такая же самая, — подумал Тасака.

9

Оно перехватил Тасаку, вернувшегося в полицейское управление Акасаки, со словами:

— Поезжай сейчас же в больницу К. Там госпитализировали твою жену после неудавшейся попытки самоубийства.

— Мисако? — переменился в лице Тасака.

— Да, — с нажимом подтвердил Оно. — Она хочет тебя видеть. Поезжай. Это Аояма, второй квартал.

— Не получится.

— Не получится? — переспросил Оно внезапно посуровевшим голосом. — Почему не получится?

— Потому что я занят. Мне нужно срочно встретится с Игараси. Я выяснил мотив преступления. У неё был мужчина. Она хотела женить его на себе, а ребёнок мешал. Вот она и убила мальчика. Есть доказательство убийства, — одним духом выпалил Тасака.

Глаза его горели. Оно чувствовал, что здесь кроется не только азарт охотника, загнавшего дичь. Тасака самого себя словно нарочно загонял в пропасть.

— Можно тебя предупредить кое о чём? — сказал Оно.

Тасака промолчал.

— Лучше бы тебе устраниться от этого расследования. Меня беспокоит твоё состояние. Ты словно хочешь себе самому сделать больно. Чем ехать к Кёко Игараси, отправляйся лучше в больницу. Твоя жена нуждается в тебе.

— Так не пойдёт. Что же я, всё брошу и дам виновнице уйти теперь, когда подтвердилось, что это убийство?!

— Ты так уверен, что это убийство? Может, ты просто себя в этом пытаешься убедить?

— В каком смысле?! — вскипел Тасака.

— Не переносишь ли ты на Кёко Игараси ту ненависть, которую питаешь к собственной жене? — пояснил Оно, понемногу теряя надежду удержать товарища от необдуманных действий. — Я кое-что знаю о твоих отношениях с женой. И понимаю, почему ты её до сих пор не можешь простить. Но это всё же в конце концов твоя личная проблема. А взваливать вину на Кёко Игараси — просто ошибка.

— Нет, не ошибка.

— Это твоё последнее слово?

— Последнее. Это убийство. Поэтому я её и преследую.

— Да нет же, у тебя с самого начала было против неё предубеждение — поэтому ты и взялся за расследование. Если это не так, то почему ты теперь боишься?

— Боюсь? Чего это я боюсь?!

— А почему ты не хочешь идти в больницу? Боишься, что, может быть, простишь жену? Вот чего ты боишься! А если простишь жену, то дожимать Кёко Игараси уже не сможешь. Что, разве не этого ты боишься?

— Не говори глупостей!

— Тогда поезжай к жене. Она уже во всём раскаялась, даже хотела покончить с собой. Прости её. Человек должен уметь проявлять не только суровость, но и великодушие. Вот и прояви его.

— Ты ничего не знаешь! — отрезал Тасака.

Он хотел было что-то ещё сказать, затем резко повернулся спиной и вышел из кабинета.

Оно перевёл дыхание. Его мучило сомнение: что если его слова только ожесточили Тасаку, подогрели его решимость?..

10

Шагая по направлению к телекомпании Н., Тасака повторял про себя: «Значит, неудавшееся самоубийство?..» В самом деле Мисако хотела покончить с собой или просто разыграла спектакль? Возможно, думала, что, если изобразит самоубийство, я её сразу прощу… Он чувствовал, что сам себя взвинчивает.

Поймав Кёко в коридоре телестудии, он всё ещё был на взводе. Увидев его лицо, она на мгновение отшатнулась.

— Оставьте меня наконец в покое, — устало сказала Кёко.

Тасака стоял прямо перед ней, загораживая дорогу, и смотрел ей в глаза.

— Может быть, вы наконец перестанете лгать? Может быть, вы признаетесь, что убили ребёнка, потому что он вам мешал?

— Да как вы!..

— Вы убили ребёнка, который был препятствием для вашего брака.

— С чего вы это взяли? Как вы можете так огульно судить?!

— Я же говорю, врать нехорошо. Я всё проверил. Вы испытываете затруднения с деньгами и недавно просили владельца риэлтерской фирмы, чтобы он на вас женился. Что, неправда? Однако партнёр отказался жениться, потому что вы были с привеском. Это тоже факт. Вот поэтому вы и убили ребёнка.

— Это ложь! Мальчик покончил с собой.

— Кто же поверит, что шестилетний малыш покончил с собой? У вас был мотив для убийства. К тому же ребёнка вы не любили. Доказательством может служить уже то, что на следующий день после его смерти вы как ни в чём не бывало отправились на работу. Так что вы его убили.

— Ложь! Это ложь! — впадая в истерику, воскликнула Кёко.

Внезапно рядом с ними мелькнул блик фотовспышки — это подоспел какой-то молодой папарацци. Кёко ахнула и закрыла лицо рукой. Папарацци с довольным видом пробежал мимо и скрылся.

— Довольно! — умоляюще промолвила Кёко, прислоняясь к стене. — Вы понимаете, что вы меня погубили?! Завтра по всей Японии полетят слухи о том, что я бессердечная мать, убившая своего ребёнка. И если я сейчас телезвезда, то меня с этого пьедестала стащат!

— Если речь идёт об убийстве, тут уж ничего не поделаешь…

— Вы говорите, убийство?

— Да, вы убили своего ребёнка.

— Ну да, конечно, я убила своего ребёнка. Я пила его кровь. Как же! Ведь я вампир, дьяволица! Теперь вы довольны?

Внезапно она рассмеялась неестественным визгливым смехом.

11

На следующий день на странице новостей общественной жизни в утренней газете промелькнула небольшая заметка «Кёко Игараси подозревается в убийстве». В ней говорилось, что, по прежней версии, шестилетний сын актрисы покончил с собой, но сейчас возникли подозрения относительно убийства и полиция ведёт расследование, объектом которого является мать ребёнка, Кёко Игараси. В той же газете была напечатана заметка поменьше о неудавшемся самоубийстве Мисако Тасаки.

Оно пробежал обе заметки со смешанным чувством. Значит, Тасака всё же прижал к стенке актрису. Что теперь будет, никто не может предсказать. Но знает ли Тасака, что он и себя подвёл к опасной черте?

Оно взглянул на Тасаку. Тот тоже просматривал газету, как вдруг бросил её на стол, встал и вышел из комнаты.

«Может быть, поехал в больницу? — подумал про себя Оно, провожая его взглядом из окна. — Это было бы хорошо». Но такси, в которое сел Тасака у дверей полицейского управления, направилось в противоположную сторону от больницы К.

Значит, Тасака поехал дожимать Кёко Игараси. Или, лучше сказать, поехал дожимать самого себя.

Вечером того же дня случилось то, чего Оно так опасался. Когда он явился по вызову в кабинет шефа, там царила непривычная атмосфера. Комиссар, обычно сидевший за столом, погрузив своё дородное тело в вертящееся кресло, на сей раз, сильно не в духе, мерил шагами комнату из конца в конец.

— Инспектор Тасака, говорят, ещё не вернулся? — бросил он на ходу.

— Ещё нет.

— А куда он отправился, ты не знаешь?

— Вероятно, в связи с расследованием…

— Немедленно найти его и доставить сюда!

— А что случилось?

— Кёко Игараси покончила с собой. Отравилась газом. Мне только что позвонили с дежурного пункта.

— Покончила с собой?!

Оно почувствовал, как по спине у него побежали мурашки.

Комиссар, остановившись, с убитым лицом посмотрел на Оно.

— Самое скверное, что она оставила предсмертное письмо, в котором выражала протест против действий полиции. И адвокат огласил это письмо в присутствии корреспондентов прессы.

— Ужасно!

— Ужасней некуда, — подтвердил шеф, повышая голос. — А завтра все массмедиа набросятся на полицию. Что, Тасака добыл доказательства? Подтверждается факт убийства?

— Он сказал, что выяснил мотив преступления.

— Ты же сам понимаешь, что, какой бы ни был мотив, если нет улик, то и говорить тут не о чем.

— А вы не считаете, что Кёко Игараси пошла на самоубийство потому, что ей уже некуда было бежать, она была загнана в угол?

— Лучше нам таких гипотез не строить.

При этих словах комиссара Оно умолк. Он и сам понимал, что это только гипотеза. А Кёко Игараси умерла, оставив предсмертное письмо с обвинениями против полиции. К тому же, если Кёко мертва, дальнейшее расследование дела слишком затруднительно.

— А инспектору Тасаке лучше пока отправиться в отпуск, — сухо сказал комиссар.

12

Тасака шагал под проливным дождём, осмысливая своё поражение. Телевидение широко освещало самоубийство Кёко Игараси. Из-за того, что полиция третировала актрису как убийцу, с ней был расторгнут контракт на главную роль в телесериале. Это в основном и подтолкнуло её к самоубийству. Несколько странно выглядело то, что телекомпания, расторгнувшая контракт с Кёко, теперь пыталась через массмедиа повесить всю вину на полицию, но ничего поделать с этими обвинениями было уже невозможно.

Шеф приказал ему срочно уйти в отпуск. Этим как бы официально оглашалось поражение Тасаки. Сам он по-прежнему считал, что Кёко Игараси убила своего шестилетнего сына. Но теперь, когда Кёко покончила с собой, вести расследование далее было невозможно. Тасака понимал, что сейчас все будут только ей сочувствовать и винить во всём полицию.

Адвокат Кёко уже предъявил иск полиции. Теперь Тасака превращался из обвинителя в обвиняемого.

Он чувствовал себя опустошённым. Незаметно для себя он повернул к больнице К. По дороге остановился у цветочного киоска и купил маленький букет. Он уже два года не покупал цветов.

Пока Тасака добрался до больницы, он насквозь промок под дождём. Спросил у дежурной номер палаты Мисако. Молодая медсестра, глядя на позднего посетителя заспанными глазами, сказала сонным голосом:

— Эта пациентка уже выписалась.

— А у вас есть её адрес?

— Нету.

— Вот как? — потерянным голосом пробормотал Тасака и неохотно снова вышел на улицу, под дождь.

Букет он забыл в больнице.

Послесловие

Детективная литература находится на пороге больших перемен.

Причин к тому, вероятно, несколько, но нельзя отрицать и то, что тут виноваты сами авторы, исповедующие упрощённый подход к делу: лежит труп, появляется полицейский инспектор — вот вам и детектив готов.

В результате, как это ни парадоксально, получается так, что подлинные криминальные истории порой оказываются куда интереснее художественных произведений на эти темы и писатели во что бы то ни стало стараются добыть такие подлинные истории. Поток бросовых бытовых детективов в еженедельных журналах как раз это и демонстрирует.

Здесь стоит обратить внимание на два важных обстоятельства. Во-первых, необходимо вернуться к той исходной черте, за которой детективный роман или новелла всё же остаются романом или новеллой. Говоря иначе, детективная литература должна быть литературой. Если у писателей будет присутствовать это сознание, то странный эрзац в виде детективной литературы, не являющейся литературой, сам собой исчезнет.

Во-вторых, настоящий саспенс не родится из тасовки фактов, скольжения по внешней поверхности реального происшествия. Если это уразуметь, то и не станет выстроившихся, как статьи в еженедельных журналах, детективных поделок. Произведения, вошедшие в данный сборник, строго говоря, возможно, не являются чисто детективными историями. Однако я могу сказать, что родились они из поиска и стремления понять, каковы возможности детективного жанра, уяснить сущность подлинного саспенса. Как писатель я буду счастлив, если в этом смысле мои работы имеют определённые плюсы.

Май 1970 г.

Нисимура Кётаро






This book has been selected by the Japanese Literature Publishing Project (JLPP)

an initiative of the Agency for Cultural Affairs of Japan.

Original title: Minami Kamuito

Copyright © Kyotaro Nishimura, 1992

Originally published in Japan by Kodansha Ltd., Tokyo


1

Ямато — старинное название Японии, а также провинции в центральной части острова Хонсю.

(обратно)

2

Полуостров Идзу расположен к юго-западу от Токио, в двух часах езды, и служит излюбленным местом отдыха жителей столицы.

(обратно)

3

Канто — большой условный административный район в центральной части острова Хонсю, выходящий к Тихоокеанскому побережью и включающий несколько префектур, в том числе Токио и токийскую область.

(обратно)

4

Хокурику — большой условный административный район на о-ве Хонсю, включающий несколько префектур, выходящих к побережью Японского моря.

(обратно)

5

Кансай — условное название западной части о-ва Хонсю.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие к изданию в серии издательства «Коданся»
  • Остров Южный Камуи
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  • Призрачное лето
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  • Игрушечная обезьянка
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  • Карточный домик
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  • Инспектор
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  • Послесловие
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке