Трагедия закона (fb2)


Настройки текста:



Сирил Хейр «Трагедия закона»

Глава 1 БЕЗ ГЕРОЛЬДОВ

— Значит, герольдов нет! — меланхолично произнес его светлость с неодобрением и легким оттенком раздражения.

Не предназначенные никому персонально, его слова остались без ответа, возможно, потому, что констатация столь очевидного факта никакого ответа и не предполагала. Все остальное, что можно было придумать или чего требовала традиция для удобства и отдания почестей ассизному[1] судье его величества, было на месте. «Роллс-ройс» величиной с пещеру урчал мотором перед входом в резиденцию, Высокий шериф[2], фигура, чуть попахивавшая нафталином, но тем не менее сиявшая в парадной форме Добровольческого полка, давно, правда, расформированного, изо всех сил старался почтительно поклониться, не зацепившись при этом за собственную шпагу. Его капеллан колыхался рядом в непривычных для него черных шелках. Заместитель шерифа в одной руке сжимал шляпу с высокой тульей, в другой — увенчанный резным черепом семифутовый[3] эбеновый жезл, коим графство Маркшир по необъяснимой причине считает необходимым обременять заместителей своих шерифов в подобных случаях. Позади них мрачную, но не менее внушительную группу «послушников» составлял приданный судье штат сотрудников: секретарь, маршал[4], дворецкий и слуга маршала. Впереди отряд полицейских с мерцающими в лучах бледного октябрьского солнца пуговицами и значками застыл в полной готовности обеспечить безопасный проезд судьи по улицам Маркхэмптона. Представление было впечатляющим, и находившийся в центре его худой сутулый мужчина в пурпурной мантии и алонжевом[5] парике отдавал себе отчет в том, что способствует этому не в последнюю очередь.

Однако факт оставался фактом, одиозным, но неоспоримым: традиционных герольдов-трубачей не было. Спущенная с цепи война со всеми ее ужасами уже катилась по земле, и, как следствие, судья его величества вынужден был шествовать к автомобилю, следуя церемониалу не более пышному, чем подобает какому-нибудь послу или архиепископу. Чемберлен летал в Годесберг и Мюнхен, чтобы попытаться спасти традиции, но тщетно. Гитлер о них и понятия не имел. Герольды должны уйти со сцены.

Это была горестная мысль, и, судя по выражению лица Высокого шерифа, тот считал несколько бестактным со стороны судьи в такой момент касаться столь болезненной темы.

— Герольдов нет! — с тоской повторил его светлость и чопорно сел в машину.

Достопочтенный сэр Уильям Хереуард Барбер, рыцарь, судья Отделения королевской скамьи Высокого суда правосудия, как он был представлен на обложке «Перечня дел, предназначенных к слушанию в ассизном суде Маркшира», в начале своей судебной карьеры был по очевидной причине известен как Молодой Брадобрей.[6] С течением лет прозвище, естественно, сократилось до просто Брадобрея. А в последнее время в узком, но постепенно расширяющемся кругу его стало принято называть между собой Папой Уильямом — по причинам, к которым его возраст не имел никакого отношения: ему не стукнуло еще и шестидесяти. Когда он надевал цивильное платье, смотреть, надо признать, было особо не на что. Одежда обычно неуклюже висела на его долговязом и тощем туловище. Движения у него были угловатыми и резкими, голос — хриплым и слишком высоким. Но в судейском облачении есть нечто, что придает значительность любой фигуре, за исключением разве что совсем уж лишенной всякого достоинства. Свободная мантия скрывала его неуклюжесть, а обрамлявший лицо длинный парик усиливал эффект суровости, которую придавал лицу довольно длинный орлиный нос, и скрадывал слабость линий рта и подбородка. Сейчас, откинувшись на мягкую спинку сиденья «роллс-ройса», он выглядел судьей до мозга костей. Небольшая толпа, собравшаяся у входа в резиденцию поглазеть на его торжественный отъезд, расходилась по домам с чувством, что — с герольдами или без оных — ей довелось лицезреть великого человека. Вероятно, именно в этом и состояло оправдание всей церемонии.

Полковнику Хаббертону, Высокому шерифу, с костюмом повезло меньше. Маркширские добровольцы никогда не были особо выдающимся и воинственным подразделением, и трудно поверить, что модельер, который создавал для них униформу, отнесся к своей работе всерьез. Он позволил себе излишнюю щедрость в использовании золотых галунов, чрезмерную причудливость в обращении с погонами и вовсе уж фатально отпустил вожжи воображения, когда дошел до моделирования шлемов, один из которых в настоящий момент был неловко нахлобучен на колено своего хозяина. Даже в лучшие для себя времена эта форма выглядела фанфаронской. В век же походного обмундирования она и вовсе стала нелепым анахронизмом — не говоря уж о том, что она была чертовски неудобна. Хаббертон, испытывавший жгучую боль в подбородке из-за высокого жесткого воротника, отдавал себе отчет в том, что хихиканье, доносившееся из толпы, относится к нему, и чувствовал себя неловко.

Судья и шериф смотрели друг на друга со взаимным недоверием людей, вынужденно объединенных официальным делом, но прекрасно сознающих, что между ними нет ничего общего. За обычный рабочий год Барберу приходилось иметь дело приблизительно с двадцатью шерифами, и он пришел к выводу, что к тому времени, когда он в ком-то из них обнаруживает хоть что-то интересное, наступает пора переезжать в следующий на его орбите город. Поэтому-то он давно отказался от попыток разговориться с ними. Хаббертон же, напротив, до своего назначения на должность никогда в жизни не видел ни одного судьи и не слишком бы огорчился, если бы по окончании своих годичных служебных обязанностей не встретился ни с одним другим. Он крайне редко покидал свое сельское имение, где серьезно и эффективно вел хозяйство, и твердо придерживался мнения, что все юристы — проходимцы. В то же время на него помимо воли производил впечатление тот факт, что сидящий перед ним человек представляет самое Корону, и это ощущение немало его раздражало.

В сущности, единственным пассажиром этой машины, который чувствовал себя абсолютно безмятежно, был капеллан. Поскольку так же, как герольды, традиционная по случаю открытия выездной сессии суда церковная служба была принесена в жертву суровым требованиям войны, никто не ждал от него никаких слов или действий. А посему он мог позволить себе спокойно прислониться к спинке сиденья и наблюдать за происходящим с довольной улыбкой, выражающей безграничную терпимость. Что он и делал.

— Мне жаль герольдов, милорд, — признался в конце концов полковник Хаббертон. — Это из-за войны. Мы получили указание…

— Я знаю, знаю, — снисходительно перебил его светлость. — Не сомневаюсь, что герольды в данный момент выполняют какую-то другую обязанность. Надеюсь, мне удастся услышать их в свой следующий приезд. Лично я, — сказал он после некоторого колебания, — не придаю значения всем этим атрибутам, — повел он рукой, объяв, казалось круговым движением машину, ливрейного лакея на запятках, полицейский эскорт и даже самого шерифа. — Но некоторые мои коллеги придерживаются иного мнения. И уж тем более страшно представить себе, что подумал бы об ассизах без герольдов кое-кто из моих предшественников!

Те, кто знал Барбера лучше, говорили, что когда он выказывал особую чудаковатость или требовательность, то неизменно оправдывал себя ссылками на высокие образцы, установленные его коллегами или, в случае несостоятельности последних, его предшественниками. Перед мысленным взором собеседников вырастало великое сообщество деспотических существ в пурпуре и белизне, не позволяющее скромному Барберу ни на йоту отступить от его праведных обязанностей во имя интересов всего английского правосудия, прошлого и настоящего. Разумеется, Барбер обычно не проявлял ни малейшего желания ослушаться их.

— Да герольды-то здесь, — сказал Хаббертон. — И я собственными руками изготовил для них рыцарские плащи. Похоже, напрасно потратил время.

— Вы всегда можете сделать из этих плащей каминные экраны, — любезно предложил судья.

— У меня дома уже три комплекта таких экранов: отца, деда и двоюродного деда. На что мне еще пара?

Его светлость поджал губы, и вид у него сделался недовольным. Его собственный отец был помощником поверенного, а дед — барменом на Флит-стрит. В дальнем уголке его сознания всегда таился страх, что это выйдет наружу и его станут презирать.

«Роллс-ройс» полз вперед, не обгоняя полицейского эскорта.


— Черт бы побрал эту палку! — добродушно выругался заместитель шерифа, с трудом пристроив свой официальный жезл между собой и дверцей машины, в которой ехал вместе с маршалом. — Я на этой должности уже десять лет, и каждый раз мне хочется разбить его в щепки. Удивляюсь, как я этого еще не сделал. Его следовало бы засунуть в холодильник на вечное хранение, вместе с герольдами.

Маршал, простодушный на вид светловолосый молодой человек, посмотрел на жезл с интересом.

— И все заместители шерифов носят с собой эту штуковину? — спросил он.

— О Господи, нет, конечно! Это особенность нашего верноподданнического и консервативного города. Вы впервые участвуете в выездной сессии?

— Да, я пока еще ни одной не видел.

— Что ж, думаю, к окончанию турне вы насмотритесь вдоволь. Хотя это не такая уж плохая для вас работенка — две гинеи в день, и все включено, не так ли? А мне, поскольку обоих моих партнеров и половину штата сотрудников призвали в армию, приходится руководить конторой, да еще и участвовать в этом балагане. Полагаю, вы хорошо знакомы с судьей, да?

Маршал покачал головой:

— Нет. Я встречался с ним всего однажды. Он оказался знакомым моего знакомого и через него предложил мне эту работу. Сейчас, знаете ли, более опытного маршала найти трудно. — Он немного покраснел и объяснил: — Меня не взяли в армию. Сердце.

— Не повезло.

— А поскольку я увлекаюсь юриспруденцией, то подумал, что для меня это шанс. Судья — великий юрист, ведь правда?

— М-м-м. Предоставляю вам самому ответить на этот вопрос, когда вы понаблюдаете за ним подольше. В любом случае вы приобретете полезный опыт. Меня, кстати, зовут Картер. А ваше имя?.. Простите, не уловил.

Молодой человек снова покраснел.

— Маршалл, — ответил он. — Дерек Маршалл.

— Ну разумеется, теперь припоминаю. Судья говорил: «И фамилия Маршалл, и должность маршал». Ха-ха!

Дерек Маршалл принужденно рассмеялся в знак согласия. Он уже догадывался, что ему предстоит еще не раз выслушивать шутки насчет этого совпадения, прежде чем закончится их турне.

Не всякая машина способна двигаться так же плавно, как «ролле», когда необходимо ехать вровень с марширующими в уставном темпе полицейскими. (Кстати, рассуждал в это время Барбер, любой из его предшественников потребовал бы как минимум конный эскорт и к менее достойному сопровождению отнесся бы с презрением. Хаббертон разбередил его рану воспоминанием о том, что его дед поставлял на войну двадцать пять копьеносцев в полном обмундировании.) Арендованная машина, в которой ехали Маршалл и Картер, взревывая, двигалась неуклюжими рывками на самой низкой скорости.

— Когда минуем Маркет-плейс, станет легче, — пообещал Картер. — Там мы их догоним, обгоним и приедем в собор раньше… Ну вот! Теперь гони, парень, гони! — велел он шоферу.

Машина рванула вперед, и бездельники, собравшиеся на узкой площади посмотреть на проплывающее мимо Воплощение Закона; прыснули из-под колес в разные стороны.


Бимиш, секретарь судьи, был абсолютно доволен жизнью. Начать с того, что он участвовал в Южном турне, которое по многим причинам предпочитал любому другому. Во-вторых, ему удалось набрать штат — дворецкого, слугу маршала и повариху, — который представлялся ему безоговорочно управляемым и, похоже, не собирался ставить под сомнение ни его авторитет, ни право на ту мелкую поживу, которая может упасть ему в руки за время их совместной деятельности. И наконец, последнее и, быть может, самое важное: заместитель шерифа Маркшира оказался Истинно Хорошим Парнем.

По классификации Бимиша, заместители шерифа подразделялись на Жадных Шельмецов, Добропорядочных Джентльменов и Истинно Хороших Парней. Свою принадлежность к той или иной категории они обнаруживали в первый же момент первого дня ассизов. Когда к подъезду резиденции подавались машины, чтобы везти почетных гостей в церковь и далее на открытие слушаний, Жадный Шельмец не предоставлял никакого средства передвижения секретарю судьи, которому приходилось топтать улицы собственными стопами — а стопы у Бимиша были плоскими — или нанимать такси за свой счет; удачно же подбить счета по поездке при таких лишних тратах, видит Бог, весьма нелегко. Добропорядочный Джентльмен предлагал Бимишу место в своей машине, рядом с шофером, так что к месту назначения секретарь прибывал с комфортом, чтобы не сказать — с помпой. Но Истинно Хороший Парень, который кое-что смыслил в важности места, занимаемого секретарем судьи в общей иерархии, выделял в его распоряжение за счет графства отдельную машину. Именно в такой машине, замыкавшей процессию, двигавшуюся по улицам Маркхэмптона, и ехал Бимиш в настоящий момент, всем своим толстым маленьким телом подрагивая от удовольствия.

Рядом с ним сидел Сэвидж, дворецкий — унылый пожилой человек, Вечно сутулый, словно его спина за долгие годы почтительного услужения нескольким поколениям судей согнулась навсегда. Он имел репутацию человека, которому был хорошо знаком каждый английский город, входивший в маршруты выездных судебных сессий, и никто никогда не слышал от него ни единого доброго слова ни об одном из них. На полу между двумя мужчинами лежало странное собрание предметов: сумка с блокнотами его светлости, жестяной футляр с его коротким париком, наколенный коврик его светлости и атташе-кейс, из которого Бимиш мог по требованию достать наточенные карандаши, запасную пару очков, коробочку пастилок от кашля или любой другой из дюжины предметов первой необходимости, без которых правосудие не могло осуществляться должным образом.

Бимиш давал. Сэвиджу последние инструкции. Они были совершенно излишни, но ему доставляло удовольствие давать их, а Сэвидж, похоже, не имел ничего против того, чтобы их выслушивать, так что никакого вреда это никому не причиняло.

— Как только меня высадят у собора, отвезите все это в здание суда.

— Я только надеюсь, что они сделали что-нибудь со сквозняками в зале заседаний, — скорбно заметил Сэвидж. — Прошлой весной во время слушаний это было нечто ужасное. Судья Баннистер страшно жаловался на сквозняки.

— Если его светлость почувствует сквозняк, это будет беда для всех, — сказал Бимиш, злорадно предвкушая перспективу, — большая беда. Вы слышали, что он учинил в прошлом году во время Северного турне?

Сэвидж лишь фыркнул, давая понять, что никакие поступки судей не могут его удивить и, собственно, какая разница, какие фортели они там выкидывают.

По мере приближения к собору Бимиш засуетился.

— Итак, все ли у нас есть? — спросил он. — Черная шапочка, нюхательные соли, Арчибоулд… Где наш Арчибоулд, Сэвидж?

— У вас под ногами, — указал дворецкий и вытащил из-под ног Бимиша это незаменимое краткое руководство по уголовному праву.

— Ну, тогда все в порядке. Теперь что касается полдничного чая и печенья для его светлости…

— Я велел Грину позаботиться об этом. Это его обязанность.

Грин был слугой маршала. Почему именно в его, а не в обязанности кого-то другого входило подавать чай судье, было неясно, но мрачный тон Сэвиджа не допускал дискуссий на эту тему. Бимиш решил положиться на его более солидный опыт. Поскольку ему самому не нужно унижаться, подавая чай, не важно, кто будет этим заниматься.

— Ладно, раз вы решили этот вопрос между собой, так тому и быть. Мой девиз: как запряжешь, так и поедешь. Ну вот, я прибыл! Пришлите машину обратно за мной. А теперь смотрите в оба!


Мэр и олдермен[7] города ждали судью у больших западных дверей собора. Там же находилось несколько фоторепортеров. Все собравшиеся почтительно поклонились. Судья кивнул в ответ. После небольшой заминки, которая дала фотографам хорошую возможность снять судью в разных ракурсах, а Бимишу убедиться, что он вошел в кадр, процессия наконец разобралась по ранжиру и двинулась через центральный неф под звуки государственного гимна.

Снаружи полицейские, выстроившись в линию от входа в собор лицом на север, приняли стойку «вольно». Напротив них, лицом на юг, стояла другая полицейская цепь, готовая эскортировать высокого гостя от собора к зданию суда. Поскольку резиденция судьи находилась в городе Маркхэмптоне, охранять августейшего визитера было обязанностью городской полиции. Однако выездная сессия суда проводилась под эгидой графства Маркшир, и поэтому стоять на страже всего, что касается слушаний, было равным образом обязанностью полиции графства. Соперничество между двумя силами правопорядка бывало острым, порой даже яростным, пока под председательством самого лорда-наместника[8] высокое собрание властей графства и отцов города не достигло взаимоприемлемого компромисса: от резиденции до собора судья принадлежит городу, от собора до здания суда — графству. Во второй и последующие дни слушаний графство сменяет город приблизительно на полпути между резиденцией и судом. Таковы уж сложности маркширского самоуправления.

Главный констебль Маркхэмптона стоял во главе своих людей. Не будучи обделен чувством юмора, он, сохраняя серьезный вид, подмигнул своему «контрпартнеру», суперинтенданту полиции графства. Суперинтендант подмигнул ему в ответ, не потому, что видел в создавшейся ситуации нечто забавное, а потому, что, видимо, так следовало поступить на его месте. Неожиданно темноволосый коротышка в поношенном синем сержевом костюме, отделившись от толпы, приблизился к Главному констеблю. Он пробормотал ему в ухо несколько слов и, повернувшись, удалился. Главный констебль, казалось, не придал этому никакого значения, но как только человек ушел, кивком подозвал суперинтенданта.

— Этот парень, Хеппенстол… — тихо произнес Главный констебль. — Он опять здесь. Вчера вечером мои люди потеряли его след, но он где-то в городе. Передайте это своему шефу, ладно?

— Хеппенстол? — переспросил суперинтендант. — Боюсь, я не знаю… За что его разыскивают?

— Ни за что. Мы просто должны не спускать с него глаз, вот и все. Специальная служба[9] передала нам информацию о нем. Сообщите своему шефу, он полностью в курсе дела. Если судья… Идут! Отряд, смирно!

Торжественная процессия снова выплыла на свет божий.


Маркхэмптонский Каунти-Холл[10], где предстояло проходить слушаниям, представлял собой здание восемнадцатого века, архитектура которого в Бедекере[11], без сомнения, была бы охарактеризована как «респектабельно-функциональная». Но как внутри, так и снаружи оно было запущенным до такого состояния, в какое впадают даже самые «респектабельно-функциональные» здания, когда их используют лишь от случая к случаю. Если власти и устранили в зале заседаний сквозняки, которые так беспокоили судью Баннистера, то это было единственным усовершенствованием, которое они предприняли за долгий период времени. Во всяком случае, Фрэнсис Петтигрю, откинувшись на спинку своего стула в ложе защитников и изучая потолок, заметил над карнизом пятно с отшелушившейся штукатуркой, издавна хорошо ему знакомое. Он со скукой подумал о том, сколько же лет прошло с тех пор, как он впервые увидел его, когда первый раз в качестве барристера участвовал в выездной сессии суда. Эта мысль произвела на него гнетущее впечатление. В своем отнюдь не юношеском возрасте он столь немногого добился в профессии, что напоминание о минувших годах не доставляло ему удовольствия.

На столе перед ним лежали два дела, не более интересные и не намного более высоко оплачиваемые, чем то, первое, которое вызвало в нем такой прилив энтузиазма в давно ушедшей молодости. Они только-только окупят его расходы на визит в Маркхэмптон. Помимо них, на столе лежала стопка листов — верстка, над которой он работал всю ночь. Он взглянул на верхнюю, титульную страницу: «„Оспорение изъятия имущества“. Шестое издание. Под редакцией Фрэнсиса Петтигрю, магистра гуманитарных наук, бакалавра юридических наук, бывшего стипендиата колледжа Святого Марка, Оксфорд, бывшего научного сотрудника колледжа Всех Душ, бывшего блэкстоунского стипендиата по общему праву, члена Внешнего Темпла[12], барристера». Многократно повторенное слово «бывшего» разозлило его. Оно представилось ему лейтмотивом всей его жизни. Когда-то он собирался стать успешным и зарабатывать много денег. Когда-то он мечтал о мантии королевского адвоката и хотел войти в руководство своего инна.[13] Когда-то — жениться и создать семью. А теперь, во внезапном порыве разочарования, из которого энергично старался исключить жалость к себе, он ясно увидел, что «когда-то» превратилось в «никогда». «В тарелке вишен, в конце концов, всегда остается слишком много косточек», — мрачно подумал он.

Оглядываясь на уверенного в себе и — теперь это можно сказать наверняка — блестящего молодого человека, начинавшего свою адвокатскую карьеру под этим самым облупленным потолком, ему оставалось лишь размышлять о том, что у него пошло не так. Поначалу казалось, что все идет хорошо, а потом все обернулось плохо. Тому есть — всегда была — масса оправданий, разумеется. Например, война — та, другая война, которую уже вытесняет в забытье ее преемница, — прервала его карьеру как раз тогда, когда появились признаки того, что он на подъеме. Или неверный выбор адвокатской конторы с ленивыми и некомпетентными служащими. Личные трудности, отвлекавшие от работы в критические моменты, — надолго затянувшаяся попытка завоевать Хильду, к примеру. Господи! Как она им вертела! И, говоря беспристрастно, как благоразумно и практично принимала решения! Все это припомнилось ему теперь, равно как и многое другое: предательство друзей, невыполненные обещания поддержки, его блестящие выступления, никем не оцененные. Но если быть честным, а сейчас он хотел быть честным с самим собой, не это стало основной причиной того, что Фрэнсис Петтигрю не добился в жизни значительного успеха — да что уж там, если действительно быть честным, почему не назвать вещи своими именами? — причиной того, что он потерпел фиаско. На самом деле причина в том, что самому Фрэнсису Петтигрю чего-то недоставало. Чего-то, чем в полной мере обладали другие, те, кого он — он это знал наверняка — во многих отношениях превосходил. Чего-то, что нельзя назвать ни характером, ни умом, ни везением, но без чего ни один из этих даров не способен выдвинуть своего обладателя в первые ряды. А коли так, то какая теперь ему, Фрэнсису Петтигрю, разница?

Он окунулся памятью в прошлое, не обращая внимания на нарастающие вокруг него шум и суету. Что ж, в целом его жизнь была не такой уж плохой. Если бы двадцать пять лет назад кто-нибудь сказал ему, что средний возраст он встретит, имея весьма скромную практику и подрабатывая занудными юридическими писаниями, такая перспектива показалась бы ему унизительной. И все же, оглядываясь на пройденный путь, он хоть и видел на нем некоторые вызывающие смущение отрезки, мало о чем сожалел. Он знавал недурные времена, умел удачно пошутить — то, насколько неискоренимая вольность речи мешала ему в профессии, было ему благополучно невдомек, — завел несколько хороших друзей и смог сохранить их дружбу. А кроме всего прочего, служба в выездном суде в высшей степени подходила ему. Жизнь на колесах была нужна ему как воздух. Год за годом он проводил ее в путешествиях по кругу: из Маркхэмптона в Истбери, все меньше и меньше помышляя о приработках, но будучи всегда уверенным в награде, которую приносит доброе товарищество. Конечно, Южный район[14] уже не тот, каким был прежде. По сравнению со старыми временами гильдия[15] стала скучным местом. Когда он вступил в нее, в ее рядах были выдающиеся персонажи — люди того типа, какой в наши дни уже и не встретишь, люди, породившие легенды о себе, которых вживе теперь и помнили-то разве что Петтигрю да еще несколько таких же, как он, ветеранов. Эта порода давно вывелась. Эти странные, милые, неистовые чудаки принадлежали ушедшей эпохе, а его преемников, едва ли способных породить хотя бы стоящий анекдот о себе, никто уже помнить не будет.


Так размышлял Петтигрю, ничуть не сознавая того, что в глазах членов гильдии моложе сорока он и сам уже был совершеннейшим персонажем «из бывших».

В зале суда началось какое-то шевеление. Снаружи, там, откуда в мирные времена должны были донестись бодрые звуки фанфар, послышались громкие команды суперинтенданта полиции. В следующий момент Петтигрю вместе со всеми присутствующими уже стоял, склонившись в низком поклоне. Если бы кому-нибудь довелось видеть его в эту минуту, он был бы удивлен необычным выражением враждебности не без примеси презрения на этом прочерченном морщинами, но, как правило, радушном лице. Среди здравствующих людей мало Кто мог вызвать такое выражение на обычно доброй физиономии Петтигрю, и, к несчастью, Барбер был одним из них.

— Тишина! — рявкнул судебный пристав собранию, которое и без того вело себя тише воды ниже травы.

Вслед за этим стоявший рядом с судьей Бимиш, его секретарь, с пафосом произнес раскатистым баритоном, которым откровенно гордился:

— Пусть все лица, имеющие отношение к судебным делам, которые подлежат рассмотрению и решению милордом королевским судьей в графстве Маркшир, в том числе заключенные, содержащиеся в тюрьме в ожидании суда над ними, займут свои места. — Никто не шелохнулся. Все «лица» были уже на положенном месте, и отряд судебных приставов зорко следил за тем, чтобы они не приблизились более ни на шаг к источнику правосудия. — Милорд королевский судья повелевает всем присутствующим лицам хранить полное молчание, пока будет зачитываться состав суда.

Все «присутствующие лица» продолжали хранить молчание. Секретарь суда подхватил эстафету, продолжив высоким дискантом: «Георг Шестой милостью Божьей…» После театральной декламации Бимиша его «выступление» наверняка разочаровало слушателей, но положенные формальности благополучно были доведены до конца. Секретарь поклонился судье, судья — секретарю. В предписанный процедурой момент его светлость нацепил поверх парика маленькую треугольную шапочку и в течение нескольких бредовых минут напоминал судейскую версию Макхита. Видение, однако, длилось недолго, вскоре шапочка была снята, чтобы не являться больше на свет божий до следующего на маршруте турне города.


Бимиш зарокотал снова. На сей раз его объектом был Высокий шериф, которому он вежливо повелел передать далее согласно предусмотренной процедуре «Раздельные судебные приказы и предписания, необходимые для того, чтобы милорд королевский судья мог вершить правосудие». При этих словах Картер, словно фокусник, извлек откуда-то свернутые в трубку и перевязанные бледно-желтой лентой бумаги, которые с поклоном вручил Хаббертону. Хаббертон с еще более глубоким поклоном вручил их Барберу. Барбер с легким кивком передал их секретарю ассизного суда. Секретарь положил их на свой стол, и что далее происходило с «Раздельными судебными приказами и предписаниями», не ведомо никому. Нет сомнений, что обо всех этих важных инструментах правосудия никто больше никогда слыхом не слыхивал.

Маленькая процессия опять выстроилась по ранжиру, вышла из зала и через несколько минут появилась снова. На этот раз на его светлости был короткий парик, а поверх мантии не было пурпурного, с белой оторочкой, капюшона. Это означало, что время церемоний закончилось и наступает час сурового уголовного правосудия. Для Дерека Маршалла, впервые сталкивавшегося с уголовным правом в действии, это был возвышенный и волнующий момент.

Судья коротко обсудил что-то шепотом с секретарем, после чего секретарь протрубил:

— Пусть предстанет перед судом Хорас Сидни Аткинс!

Робкий мужчина средних лет в сером фланелевом костюме, нервно моргая, встал со скамьи подсудимых, ошеломленный величием ассамблеи, собравшейся ради его правонарушения, и признал себя виновным в двоеженстве.

Маркхэмптонские ассизы наконец приступили к работе.

Глава 2 ОБЕД И РЕЗИДЕНЦИЯ

— Маршал! — сказал судья хриплым шепотом. Это был его особый, судейский шепот — нечто совершенно отличное от голоса, которым он — а по большому счету и вообще кто бы то ни было — пользовался обычно.

Дерек, сидевший слева от судьи, виновато вздрогнул. Несмотря на ревностное отношение к закону, он испытывал невыносимую скуку от вереницы ничтожных дел, рассматривавшихся первыми по списку. Не зная, чем занять себя, он ухватился за единственную оказавшуюся под рукой книгу — Библию, предназначенную для клятвы на ней свидетелей. Поскольку в графстве Маркшир проживало не много евреев, если не считать тех слишком богатых людей, которых в уголовном суде можно встретить нечасто, востребованность Пятикнижия в отличие от Евангелия для этой цели была здесь невелика. И Дерек с головой ушел в Книгу Исхода, когда его настиг властный окрик. С усилием заставив себя оторваться от нее и перенестись из суда фараона в куда менее интересный суд, где правосудие вершил Барбер, он склонил голову, чтобы уловить приказ великого человека.

— Маршал, — повторил судья, — пригласите Петтигрю на обед.

Шел второй день ассизов. На часах было 12.30, и Петтигрю как раз завязывал красные тесемки на папке со своим вторым, и последним, делом, собираясь покинуть здание суда. Барбер, если ему это было так нужно, мог послать приглашение в любой момент утренних заседаний. Откладывая его на последний миг, он, должно быть, сознательно сочетал удовольствие от демонстрации своего гостеприимства с созданием максимума неудобств для гостя. По крайней мере это было первое, что пришло в голову Петтигрю, когда он, раскланиваясь направо и налево, покинул зал и в промозглой унылой конуре, которая служила раздевалкой для членов суда в административном здании графства, получил это сообщение. Он планировал сесть на единственный дневной скорый поезд до Лондона, который отправлялся в час дня, и пообедать в пути. Если принять приглашение, то едва ли удастся избежать еще одной ночи в Маркхэмптоне. Более того, судья выразил желание отужинать в гильдии. А два застолья в компании Барбера — это уж чересчур для одного дня. С другой стороны, ничто не требовало его неотложного присутствия в Лондоне. Барбер, который ясно представлял себе состояние дел Петтигрю, тоже знал это и воспринял бы отказ как оскорбление. «А это означало бы, — рассудил Петтигрю, — что он затаит на меня зуб на весь оставшийся период турне». Аккуратно складывая парик в потертый жестяной футляр и характерным для себя образом наморщив нос, он обдумал все варианты.

— Обед с его светлостью, гм? — сказал он наконец. — А кто еще будет?

— Высокий шериф, капеллан и миссис Хаббертон.

— Это какая же? Та симпатичная, глупенькая на вид женщина, которая сидела позади него? Может, оно того и стоит… Ладно, приду.

Дерек, немного обескураженный бесцеремонным отношением к почти королевскому приглашению, уже собирался уходить, когда в раздевалку вошел еще один член суда, ровесник Петтигрю.

— Я закончил, — сказал вошедший. — Хочешь, возьмем такси на двоих до вокзала?

— Прости, не могу. Я остаюсь на обед.

— О! Полагаю, Папа Уильям тебя пригласил?

— Да.

— Хорошо, что тебя, а не меня. Пока!

Дерек, весьма заинтригованный, набрался храбрости спросить:

— Простите, сэр, а почему он назвал судью «Папой Уильямом»?

Петтигрю насмешливо посмотрел на него и спросил:

— Вы знакомы с леди Барбер?

— Нет.

— В ближайшее время, безусловно, познакомитесь. «Алису в стране чудес» читали?

— Разумеется.

— Помните, там папа Уильям говорит: «В ранней юности мышцы своих челюстей я развил изучением права, и так часто я спорил с женою своей, что жевать научился на славу»?[16] Послушайте, возвращайтесь-ка вы лучше в зал, а то судья того и гляди закроет заседание. Должно быть, он уже в самом конце сегодняшнего списка дел. Увидимся за обедом.

После ухода молодого человека Петтигрю несколько минут оставался один в унылой раздевалке и, наморщив лоб, о чем-то размышлял.

«Глупо было говорить это мальчишке, — пробормотал он. — В конце концов, ему может нравиться Барбер. И наверняка понравится Хильда… Да ладно!»

Он подавил угрызения совести. В это время суток он не был обязан испытывать возвышенных чувств по отношению к ней.


Петтигрю, который шел пешком от Каунти-Холла, прибыл в резиденцию сразу же вслед за остальными гостями, вошел в гостиную как раз в тот момент, когда Барбер в который раз повторял: «И фамилия Маршалл, и должность маршал», — и услышал взрыв девчачьего смеха, который означал, что миссис Хаббертон оценила шутку. Смех был не единственным ее девчачьим свойством, отметил Петтигрю после того, как с представлениями было покончено. Ее манеры, одежда, облик — все было замышлено так, чтобы создать иллюзию, будто хоть ей и не может фактически быть менее сорока, по сути своей она остается девятнадцатилетней, причем неопытной девятнадцатилетней, девочкой. Впрочем, подумал он, слово «замышлять» едва ли здесь уместно. Такое явно безмозглое существо ничего «замыслить» не в состоянии. Судя по всему, в пушистую хорошенькую головку миссис Хаббертон и не приходило, что она по всем параметрам отличается от легкомысленной милашки, которая вышла замуж прямо со школьной скамьи двадцать с хвостиком лет назад. Одного взгляда на ее мужа было достаточно, чтобы понять, что он тоже не видит этой разницы. Еще несколько лет — и она наверняка будет представлять собой весьма жалкое зрелище. Но пока она сохраняла еще некоторое шаловливое очарование, которое, следовало признать, не было лишено привлекательности. Похоже, Барбер разделял его мнение.

Маршалл, которого бросило в краску от смеха миссис Хаббертон, дрожащей рукой разливал шерри, а несколько минут спустя Сэвидж распахнул дверь и, склонившись в глубоком поклоне, объявил:

— Обед подан, милорд!

Миссис Хаббертон направилась к выходу, но судья опередил ее.

— Прошу прощения, — проскрипел он, — однако во время турне принято, чтобы судья везде следовал впереди всех — даже дам.

— О, разумеется! Как глупо с моей стороны, я забыла! — рассыпалась колокольчиками миссис Хаббертон. — Вы ведь здесь — сам король, не так ли? Простите меня за оплошность. Полагаю, мне следовало сделать реверанс, когда я вошла в комнату?

Барбер уже вышел, и его голос донесся через дверной проем:

— Лично я не придаю значения подобным вещам, но кое-кто из моих коллег…


Обед был весьма обильным. Нормирование продуктов пока еще только предстояло, а повариха миссис Скуэр была воспитана в традициях, которые не могло поколебать столь ничтожное обстоятельство, как какая-то война. Миссис Хаббертон, которой домашнее хозяйство представлялось нескончаемым кошмаром, не переставала щебетать, с завистью и возбуждением изучая меню. Она Видела там замаскированные своеобразным французским языком миссис Скуэр fillets морского языка, cutlets из ягненка, оладьи, какие-то непереводимые пряные закуски, и ее глаза искрились детским восторгом.

— Четыре блюда на обед! — восклицала она. — И это в военное время! Настоящее пиршество!

Как обычно, слишком поздно она сообразила, что сказала нечто неуместное. Ее муж покраснел, капеллан неловко закашлялся. Судья резко поднял брови, так же резко опустил и, набрав воздуха, собрался было заговорить.

«Сейчас опять будет рассказывать о своих коллегах», — подумал Петтигрю и от отчаяния прибег к спасительной иронии, по обыкновению сболтнув первое, что пришло ему в голову:

— Четыре блюда Апокалипсиса, так сказать.

Тишина воцарилась за столом достаточно надолго, чтобы он успел сообразить, что более неудачную шутку выдать было трудно. Правда, маршал не удержался в первый момент от смешка, но тут же подавил его под осуждающим взглядом судьи. Миссис Хаббертон, которой шутка и была предназначена, сделала вид, что ничего не поняла. Капеллан выглядел профессионально оскорбленным. Высокому шерифу воротник показался еще более жестким, чем всегда.

В продолжавшемся тяжелом молчании его светлость, пользуясь своей королевской прерогативой, первым положил себе рыбы и многозначительно сказал:

— Дайте припомнить, Петтигрю: это вы поддерживаете обвинение в деле об убийстве сегодня во второй половине дня?

(«Чертовски же хорошо знает, что не я», — подумал Петтигрю. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Генеральный прокурор обнародовал все назначения на Южное турне, и тайные надежды Петтигрю на то, что Барбер не будет иметь к нему ни малейшего отношения, рухнули.) Вслух он лишь учтиво сказал:

— Нет, судья, обвинение возглавляет Фродсхэм. Младший у него — Флэк. Быть может, вы имели в виду Истберийское дело, по которому я выступаю защитником?

— Ах да! — ответил судья. — Это в рамках защиты неимущих обвиняемых, не так ли?

— Именно так, судья.

— Прекрасная система, — продолжил Барбер, повернувшись к миссис Хаббертон. — В наше время она позволяет неимущим получить юридическую помощь даже квалифицированного юриста за счет государства. Правда, боюсь, — добавил он, — что установленные гонорарные ставки прискорбно неадекватны. Думаю, то, что вы взяли на себя такое дело, свидетельствует о великом бескорыстии с вашей стороны, Петтигрю. Едва ли оно при столь низком вознаграждении стоит вашего времени и усилий, между тем как вы, без сомнения, могли бы зарабатывать гораздо более существенные суммы, защищая других клиентов.

Петтигрю поклонился и вежливо улыбнулся, но глаза у него остекленели от злости. И вся эта тяжеловесная ирония по поводу его хилой и продолжающей сокращаться практики — в отместку за всего лишь незначительную шутку! Как типично для этого человека. Истберийское убийство было делом весьма сложным и способным привлечь довольно широкое внимание даже в разгар войны. Петтигрю ожидал, что оно принесет ему желанную известность, которая, быть может, даже перешагнет границы Южного района. Теперь сердце у него упало, потому что он осознал: Барбер вполне может устроить так, чтобы оно превратилось в очередную бурю в стакане воды. Интересно, подумал он, могут ли его клиента повесить только потому, что судья имеет зуб на его защитника?

Барбер между тем продолжал витийствовать:

— Нет сомнений, что эта система представляет собой усовершенствование по сравнению с прежними временами. Но я не знаю, что бы подумал о ней кое-кто из моих предшественников судей. Они могли бы найти нечто весьма нелогичное в действиях государства, которое, решив предъявить человеку обвинение в правонарушении, в то же время платит кому-то, кто должен убедить жюри в его невиновности. Думаю, они сочли бы это проявлением той сентиментальности, которая во многих сферах стала весьма общим явлением.

Полковник Хаббертон пробормотал что-то одобрительное. Как многие другие честные люди, он жил модными словечками. «Сентиментальность» в его голове ассоциировалась с «большевизмом», и понятия эти означали корень всех зол; мало какие реформы, социальные или политические, не могли, с его точки зрения, быть подведены под эти «рубрики».

— Возьмите, например, этот шум по поводу смертной казни, — сказал судья, и разговор, который уже грозил превратиться в монолог, моментально стал общим. Каждому было что сказать насчет смертной казни. По этому поводу у всех всегда есть что сказать. Даже маршал привел некие плохо переваренные воспоминания о том, что однажды сказал по этому поводу некто, выступая на заседании студенческого научного общества. Только Петтигрю хранил молчание, имея на то свои основания. Он прекрасно понимал, что его очередь еще настанет, причем ждать осталось недолго.

— Сентиментальность — это недуг, который особо поражает молодежь, — заметил судья. — Петтигрю, например, был яростным противником казни через повешение. Не так ли, Петтигрю?

— Я и теперь им являюсь, судья.

— Боже-боже! — Барбер сочувственно поцокал языком. — Как трудно иные расстаются с юношескими иллюзиями. Лично я, вместо того чтобы отменять смертную казнь, выступил бы за расширение ее применения.

— Чтобы злоупотреблять злоупотреблениями, — тихо пробормотал Петтигрю сидевшему рядом Дереку.

— Что вы сказали, Петтигрю? — поинтересовался Барбер, который отнюдь не был таким глухим, какими в народе принято представлять себе судей. — Ах да, конечно! Вы все шутите, но некоторым из нас этот предмет кажется очень серьезным. Я бы сегодня включил в перечень подлежащих казни куда большее количество преступников. К примеру, закоренелых воров или беспечных водителей. Я бы всех их отправил на виселицу. Лучше, чтобы их не было в этом мире.

— Но они должны быть уверены, — неожиданно вставил капеллан, — что в другом их ждет правый суд.

Из всех ляпсусов, допущенных во время злосчастного обеда, этот был, безусловно, самым сокрушительным. Служитель Бога фактически позволил себе публично обнародовать свои убеждения, намекнув при этом на существование правосудия более высокого, чем то, что вершилось в Высоком суде! Реплика капеллана, положив конец дискуссии, которая если и не была очень глубокой, то отличалась хотя бы живостью, набросила траурный покров на оставшуюся часть застолья. После нее разговор стал вянуть и окончательно сник, несмотря на время от времени предпринимавшиеся попытки оживить его. Миссис Хаббертон, желая снова «запустить машину», спросила судью, считает ли он, что заключенный, дело которого должно было рассматриваться после обеда, действительно «сделал это», но в остальном больше не было сказано ничего достойного упоминания. Сэвидж, которому по такому случаю был придан на подмогу Грин, сновал туда-сюда, подавая все новые восхитительные блюда. В дверном проеме иногда возникал загадочный индивидуум, именовавшийся домашним официантом, который передавал бутылки и тарелки. Но никакие яства, напитки и никакое обслуживание не могли скрыть того факта, что обед как светское мероприятие потерпел фиаско. Все почувствовали облегчение, когда Сэвидж провозгласил, что машины у подъезда, и Барбер удалился, чтобы снова надеть парик, перед тем как возвратиться в суд.

С угрюмым и мрачным видом шел он по коридору к выходу из дома, когда Бимиш вручил ему письмо.

— Прошу прощения, милорд, — пробормотал он, — но я нашел это только что. Должно быть, оно пришло, пока ваша светлость изволили обедать.

Барбер взглянул на конверт, поднял брови и вскрыл его. Сообщение оказалось очень коротким, судье не понадобилось и минуты, чтобы прочесть его. А когда он его прочел, лицо его прояснилось, и впервые за этот день он обрел явно довольный вид. Потом он передал послание Дереку.

— Это вас позабавит, маршал, — сказал он. — Когда приедете в суд, передайте письмо Главному констеблю.

Дерек взял тонкий листок с напечатанным на машинке текстом, и Петтигрю, стоявший у него за спиной, смог прочесть через его плечо:

«Судье Барберу по прозвищу Брадобрей.

Справедливость восторжествует, даже над судьями. Будь уверен, что твои грехи настигнут тебя. Ты предупрежден».

Подписи не было.

— Подобные вещи оживляют выездные сессии, — добродушно сказал Барбер. — До свидания, миссис Хаббертон, был очень рад знакомству. Пока, Петтигрю. Увидимся вечером в гильдии. Вы готовы, мистер шериф?

И он вышел из дома в приподнятом настроении.

Петтигрю, глядя ему вслед, вынужден был признать, что до некоторой степени восхищается им.

— Черт побери, в выдержке этой старой скотине не откажешь! — пробормотал он.

Тем не менее удовольствия от предстоящего ужина с гильдией он не предвкушал.

Глава 3 УЖИН И ЕГО ПРОДОЛЖЕНИЕ

Давать ужин в честь судьи в первом городе выездной сессии не было принято в гильдии адвокатов, но это отклонение от правил было допущено по просьбе самого судьи. Петтигрю, чтивший традиции, был решительно против, однако остальные члены гильдии возражений не имели. Чтобы устроить умеренную пьянку, один вечер был ничем не хуже другого. Кроме того, было известно, что, начиная со следующего города, сопровождать судью до конца турне будет леди Барбер, и казалось только справедливым позволить Брадобрею немного развлечься, пока он еще может себе это позволить. К тому же это давало повод прикончить шампанское, которое уже очень давно хранилось в погребах «Красного льва», так что члены гильдии охотно заковали себя в туго накрахмаленные сорочки, как положено в таких случаях.

Барбер настоял, чтобы вечер был неофициальным, и подчеркнул эту неофициальность тем, что сам привез Дерека в отель в собственной машине, отклонив предложение воспользоваться «роллс-ройсом» шерифа. Он все еще пребывал в благостном расположении духа, которое снизошло на него сразу после обеда. Работа во второй половине дня оказалась неожиданно легкой. Заключенный в середине судебного разбирательства, уловив весьма прозрачный намек с судейской скамьи, признал себя виновным в непредумышленном убийстве, каковое признание было немедленно принято и учтено. Дерек, приготовившийся стать очевидцем первого в своей жизни смертного приговора и пребывавший в возбуждении, словно турист, которому предстояло впервые в жизни присутствовать на бое быков, испытал смесь разочарования и облегчения от столь пресной развязки. Судья вопреки кровожадным разговорам за столом продемонстрировал полное удовлетворение таким результатом и вынес приговор, грешивший мягкостью, чтобы не сказать больше. Дерек, который отнюдь не был лишен мозгов, сделал для себя вывод, что выплеск жестокости за обедом был не более чем приступом эксгибиционизма со стороны Барбера, и что к этому имело какое-то отношение присутствие Петтигрю.

С дюжину мужчин удобно расположились в отведенном специально для гильдии малом зале «Красного льва». (Ходили слухи, что в Южном районе среди членов гильдии были и женщины, но, за исключением уплаты вступительных взносов, их участие в ее деятельности не поощрялось. Местные адвокаты были консервативным сообществом и следили за тем, чтобы никакие искушения не нарушали традиционного мужского братства их совместных застолий.) Председательское место занимал Фродсхэм, единственный присутствовавший королевский адвокат, пухлый приветливый мужчина, звезд с неба не хватавший, но обладавший даром излучать ауру успеха и процветания, каковая быстро сделала его действительно успешным и процветающим. Судья сидел по правую руку от него, Дерек — напротив судьи. Слева от Дерека расположился ассизный секретарь, робкий старый джентльмен, имевший слабость к нюхательному табаку. Петтигрю, то ли случайно, то ли нарочно, уселся как можно дальше от Барбера, слева от младшего барристера, или просто Младшего, который, как предписывал обычай, помещался в дальнем конце стола. К этому концу тяготели все присутствовавшие младшие члены гильдии. Петтигрю любил молодежную компанию и знал, что им нравится его общество, хотя начинал подозревать, что они видят в нем скорее музейный экспонат, чем такое же человеческое существо, как они сами.

На протяжении всего ужина судья сохранял хорошее настроение и, раззадориваемый соответствующим количеством шампанского, живо общался со всей компанией. Он делился своими взглядами на войну, которые были ничем не лучше и не хуже, чем чьи бы то ни было взгляды на нее в октябре 1939 года. Рассказал — это уж было неизбежно — несколько забавных случаев из первых лет своей юридической практики, и по мере того как вечер катился дальше, ударился в сантименты по поводу старых времен, когда он участвовал в подобных выездных сессиях, намекнув, что теперь не то, что было прежде. Петтигрю, который обычно и сам придерживался того же мнения, слушал его с едва скрываемым презрением. Одной из самых малых его претензий к Барберу являлось то, что тот никогда не был по-настоящему предан институту выездного судопроизводства и при первой же возможности тяготы и превратности жизни на колесах приносил в жертву лондонской роскоши. Многие годы до своего назначения на нынешнюю должность он лишь номинально числился членом Южного судебного округа, и требовались баснословные гонорары, чтобы заманить его в провинцию, оторвав от неуклонно расширявшейся практики на Стрэнде. Петтигрю признавал, что ничего плохого в этом не было. Он и сам в те годы мечтал о богатой столичной практике. Но он ненавидел лицемерие, и у него были особые причины ненавидеть этого конкретного лицемера. Его бесило, когда он слышал, как этот самозванец притворялся перед теми, кто его не знал, истинным наследником традиций выездных судов и кладезем знаний о них.

Они достигли стадии бренди и сигар, когда судья поднялся из-за стола.

— Существует множество прекрасных старых обычаев, которым грозит забвение, — произнес он. — Вот один из них, быть может, неизвестный более молодым из присутствующих здесь юристов. Боюсь, что я, вероятно, единственный среди вас достаточно старый, чтобы помнить его, и мне хотелось бы его возродить. Это обычай, согласно которому старший член гильдии в первый день Михайловой сессии[17] произносит традиционный тост. Я вам его напомню: «Fiat Justitia!»[18]

— Потрясающе, сколько же всего знает судья об этих старых обычаях, — заметил сосед Петтигрю по столу, после того как присутствующие отдали должное тосту.

— Потрясающе, — сухо подтвердил Петтигрю. На самом деле тост должен был звучать так: «Fiat Justicia, Ruat Caelum»[19] — и произноситься в конце летней сессии не старшим, а младшим членом гильдии. Если не считать этих мелочей, Папа Уильям все сказал правильно. Впрочем, до мелочей ли. Старый мошенник справедливо отметил: традициям ассизных судов действительно грозило забвение, — но Петтигрю был уже слишком пьян, чтобы сильно тревожиться на этот счет.

— Между прочим, маршал, — снова сев, спросил его светлость Дерека, — вы передали то мое billet doux[20] Главному констеблю?

— Да, — ответил Дерек. — По-моему, он отнесся к нему гораздо… гм, гораздо более серьезно, чем вы.

— Это его работа — ко всему относиться серьезно. Кроме того, ему не довелось повидать столько подобных писем, сколько видел их я на своем веку. Удивительно, — продолжил он, поворачиваясь к Фродсхэму, — как много анонимных писем получает судья за время своей службы. Разумеется, на них не обращаешь никакого внимания. Вам придется нарастить толстую кожу, когда вы сядете на судейскую скамью, уверяю вас.

— Бросьте, судья, вы же знаете, что мои амбиции так далеко не простираются, — ответил Фродсхэм тоном, явно свидетельствовавшим о том, что как раз простираются. — А что было в этом конкретном письме?

— Да так, обычная расплывчатая угроза. Может быть, чуть более оскорбительная, чем обычно. И что сказал Главный констебль, маршал?

— Сказал он не много. Просто изрядно помрачнел и заметил: «Не удивлюсь, если это окажется Хеппенстол».

— Хеппенстол? — резко переспросил Барбер.

— Да, кажется, он назвал какую-то похожую фамилию. Судя по всему, он знает об этом человеке все.

После этого судья некоторое время молчал, но при этом обильно прикладывался к бренди.

Внезапное прекращение потока воспоминаний, изливавшегося от головной части застолья, вмиг снизило накал веселья, и Фродсхэм быстро это заметил.

— Мистер Младший, — крикнул он в конец стола, — не будете ли вы любезны назначить кого-нибудь из членов гильдии развлечь нас?

С этой традицией знакомы были все. Назначенный развлечь компанию участник был обязан немедленно внести свой вклад, исполнив песню, рассказав какую-нибудь историю или изобразив кого-нибудь, иначе ему грозил существенный штраф. Если ему не удавалось развеселить компанию своим выступлением, следовало наказание, тоже весьма существенное и всегда позорное.

— Я назначаю Петтигрю, — без малейших колебаний отозвался Младший.

Петтигрю встал и несколько секунд стоял молча, наморщив лоб, а потом заговорил профессионально бодрым голосом:

— Мистер Младший, с вашего позволения, я представляю на суд слушателей рассказ о судье Ракенбери и деле о непристойном нападении, которое слушалось в здешнем выездном суде во время Январской сессии тысяча девятьсот тринадцатого года.

В предвкушении развлечения за столом раздался взрыв смеха. Все участники слышали эту историю, многим была знакома более или менее искаженная ее версия, и Петтигрю во время таких застолий рассказывал ее раз десять как минимум. Но это не имело никакого значения. Это была легендарная история, а легенды не теряют своей привлекательности от повторения. Более того, в устах умелых бардов они с годами обретают новое качество, которое повышает их ценность как части наследуемого племенем традиционного знания. Все откинулись на спинки стульев в уверенности, что их сейчас хорошо позабавят.

История и впрямь была хороша, а кроме того, приходилась здесь как нельзя более к месту и ко времени — в меру неприличная, в высшей степени специальная история, комизм которой проистекал из некомпетентности добродушного коллеги-юриста, с тех пор вошедшей в анналы. Петтигрю рассказывал хорошо, с совершенно невозмутимым видом, неизменно сохраняя сухую объективность интонаций адвоката, обсуждающего некий скучный процессуальный аспект. Казалось, он совершенно не замечал царившего вокруг него бурного веселья и, добравшись до непристойного финала, изобразил искреннее недоумение от того, что оказался адресатом восторженных аплодисментов.

История была ему так хорошо известна, что большую ее часть он рассказывал почти автоматически, мысленно сосредоточившись на совершенно других предметах. Встав в хорошо наезженную колею знаменитого диалога между Ракенбери и заключенным, ожидающим приговора, он мог без опасений предоставить полную самостоятельность языку. Голова же его была в это время занята дюжиной разных мыслей, большей частью весьма тривиальных. Вскоре, однако, один вопрос вытеснил из нее все остальные: «Что, черт возьми, происходит с Брадобреем?»

Потому что Брадобрей не смеялся вместе с остальными. Более того, он не слушал. Он сидел, мрачно уставившись в скатерть и то и дело прикладываясь к бутылке бренди, которая каким-то образом оказалась прочно пристроенной у него под рукой. Что характерно, в первую очередь Петтигрю озаботила судьба бренди. «Этого бренди „Севенти Файв“ осталось не так уж много, — подумал он. — Надо не забыть сказать об этом на следующем заседании Винного комитета. Конечно, такого хорошего достать уже не удастся, но надо сделать все, что можно… Противно смотреть, как Брадобрей хлещет такой великолепный напиток. Вообще-то это на него совсем не похоже. Если не поостережется, скоро будет хорош». Тут он обнаружил, что его история окончена, и резко сел.

Барбер не был пьян, но выпил, безусловно, более чем достаточно. Если он собирается продолжать в том же темпе, то скоро переберет, подумал Петтигрю. Что-то такое, видимо, пришло в голову и самому судье, потому что не успел смолкнуть смех, которым наградила Петтигрю аудитория, как он вдруг отодвинул бокал и сказал через стол:

— Маршал! Пора домой.

Дерек немало огорчился. Вечер был в самом разгаре, и он только начинал веселиться. Но — ничего не поделаешь. Высокий гость встал из-за стола, и вечеринка автоматически распалась. Дерек принес их шляпы, пальто, и они вышли в вестибюль. Фродсхэм и еще два-три участника застолья провожали их. Обведя провожающих прощальным взглядом, Барбер заметил среди них Петтигрю, тоже одетого на выход.

— Как это понять, Петтигрю? — удивленно спросил он. — Разве вы не остаетесь?

— Нет, судья, я остановился в «Графском поместье».

Барбер мог быть неважным выездным судьей, но знал достаточно, чтобы точно понять, что подразумевалось под выражением «остановиться в „Графском поместье“». «Красный лев» был не только постоянным местом встреч членов гильдии, домом, куда по правилам выездных сессий должны были направляться «письма и посылки для джентльменов — членов суда», он был единственным заведением первого класса в Маркхэмптоне. Само собой разумелось, что все приезжие юристы останавливаются именно здесь. Все, кто мог это себе позволить, конечно. Признаться в том, что ты остановился в «Графском поместье», гостинице, которая, несмотря на название, представляла собой жалкий кабак, означало признаться в своей крайней бедности. Судья быстро окинул взглядом Петтигрю, его поношенное пальто и выглядывавшие из-под него обтрепанные штанины брюк.

— В «Графском поместье», гм? — переспросил он после паузы. — Как вы собираетесь туда добираться?

— Пешком. С удовольствием подышу свежим воздухом после ужина.

— Чепуха. Я вас подвезу. Это мне по пути.

— Не стоит, судья. Я быстрее доберусь туда пешком.

Снаружи было темно, хоть глаз выколи, и шел затяжной дождь.

— Вы не можете идти под таким дождем, — ворчливо сказал судья. — Залезайте!

Без дальнейших пререканий Петтигрю залез в машину.


Существуют вещи, которые в правильно устроенном мире просто не могут иметь места. В правильно устроенном мире ассизные судьи его величества во время сессий не ездят за рулем собственного автомобиля. Они пользуются услугами надежных профессионалов, кои предоставляются и оплачиваются графством, чьими гостями эти судьи в данный момент являются. Даже если они, забыв о своем достоинстве, решают все же действовать в качестве собственных шоферов — в конце концов, они тоже люди и могут позволить себе удовольствие посидеть за рулем так же, как простые смертные, — то не делают этого в кромешной тьме, в дождливую безлунную ночь, налакавшись старого бренди сверх нормы. И наконец, само собой разумеется, что в любое время любого сезона они управляют автомобилем с предельной осторожностью и осмотрительностью. С сожалением следует признать, что в этом случае, как и в стольких других, мир оказался устроенным несколько хуже, чем общепринято считать.

Авария произошла при выезде с Хай-стрит на Маркет-плейс, сразу же после того как машина резко повернула направо. Петтигрю, который в одиночестве сидел сзади, ни тогда, ни потом так и не смог понять, что же именно случилось. Сначала он очнулся от дремоты, потому что его резко бросило в сторону, когда машина делала поворот, потом услышал пронзительный скрежет подшипников, свидетельствовавший о том, что поворот происходил на слишком большой скорости, и, наконец, полностью проснулся, почувствовав, что задние колеса машины бешеным юзом заносит влево. В следующий миг она ударилась о ближний бордюр, от чего Петтигрю впечатался головой в спинку водительского сиденья. И это, как он впоследствии неоднократно имел случай напомнить себе, было единственным, что он знал об аварии. В качестве свидетеля он бы никакой ценности не представлял. И по этой причине, надо сказать, чувствовал себя весьма комфортно.

Потребовалось некоторое время, чтобы Петтигрю смог собраться, выйти из машины и обозреть масштаб бедствия. Вылезая на мокрый скользкий тротуар, он столкнулся с двумя почти невидимыми объектами, которые оказались Барбером и Маршаллом. Они стояли, тесно прижавшись, словно взаимно поддерживали друг друга, и даже в темноте вид их свидетельствовал о крайней беспомощности. Следующим, что заметил Петтигрю, было небольшое пятно света на дороге непосредственно за машиной. От пережитого потрясения он не сразу сообразил, что луч исходит от полицейского фонаря и направлен на что-то… нет, на кого-то, лежавшего на пешеходном переходе рядом с задними габаритными огнями машины.

— О Господи! — простонал Петтигрю, потирая виски. — Веселенькая история.

Он встряхнулся и вышел на проезжую часть дороги.

— Ничего не сломано, — кратко констатировал полицейский. — Передвигать можно.

Он наклонился, подхватил находившегося в бессознательном состоянии мужчину под мышки, Петтигрю взялся за ноги, и вместе они перенесли его на тротуар. Там полицейский подложил ему под голову свой плащ, в то время как тоже уже подоспевший Маршалл принес из машины плед, чтобы укрыть его. Последовала пауза, в течение которой никто не произнес ни слова. Петтигрю вдруг понял, что офицер был очень молод и, судя по всему, ломал голову над тем, что он должен делать дальше согласно процедуре, предписанной в случае дорожно-транспортного происшествия. В обычных обстоятельствах, очевидно, нормальным было бы, чтобы Брадобрей отвез жертву в ближайшую больницу, но он этого не предложил, а Петтигрю видел несколько основательных причин, почему ему этого делать не следует: чем меньше огласки получит это дело, тем лучше для всех участников.

— Может быть, мне пойти за «скорой помощью»? — предложил он.

Молодой полицейский сразу же пришел в себя.

— Оставайтесь на месте — вы все! — скомандовал он и отошел на несколько шагов в сторону, где Петтигрю во мраке с трудом различил телефонную будку. Полицейский отсутствовал всего несколько минут, но для ожидавших они показались нескончаемо долгими. Судья стоял по-прежнему неподвижный и бессловесный, его сутулая фигура являла собой воплощение глубокой подавленности. Петтигрю не имел ни малейшего желания разговаривать с ним, поэтому тихо сказал Маршаллу:

— В любом случае повезло, что поблизости никого не было.

— Кто-то был, — так же тихо ответил Дерек. — Я увидел его, как только вылез из машины. Однако когда появился полисмен, он тут же удрал.

— Черт! — ругнулся Петтигрю.

— Простите, сэр, как вы думаете, он сильно пострадал?

— М-м-м. Боюсь, что да.

Офицер вернулся — теперь его шаги звучали твердо и уверенно.

— «Скорая» будет через несколько минут, — объявил он, размашистым движением распахнул свой блокнот и повернулся к Барберу. — Полагаю, это вы находились за рулем, сэр? — спросил он. — Ваше имя и адрес, пожалуйста.

— Офицер, может быть, я смогу кое-что вам объяснить? — спокойным голосом начал Петтигрю.

— По очереди, пожалуйста, сэр, — перебил его констебль, теперь, похоже, полностью овладевший собой и ситуацией. Он снова повернулся к Барберу: — Итак, ваше имя и адрес, будьте любезны.

Барбер сообщил что требовалось. Это были его первые слова, произнесенные с момента аварии, и голос прозвучал еще более хрипло, чем обычно. Молодой полицейский, который начал было автоматически записывать сведения в блокнот, резко остановился, и его фонарь заметно дрогнул в руке. Затем дисциплина взяла верх, и он завершил запись, тяжело дыша. Момент был затруднительный, и в руководствах, выпускаемых Маркхэмптонской городской полицией для новичков, инструкций для подобных случаев не содержалось.

— Э-э, так, на всякий случай, милорд, — сказал он, — просто на всякий случай, я… — Он сделал паузу, сглотнул и храбро продолжил: — Боюсь, я должен попросить вашу светлость предъявить водительское удостоверение и страховой полис.

— На всякий случай, — сказал Барбер, повторив слова полицейского с почти иронической интонацией. Пройдя к машине, он достал из нее небольшую папку и вручил констеблю.

— То и другое — внутри, — проскрипел он.

На этом месте их прервало появление «скорой помощи». На удивление быстро, как показалось Петтигрю, раненый был осмотрен, перевязан, поднят и унесен; уже в следующий момент ничто, кроме плаща полицейского, аккуратно свернутого на тротуаре, не указывало на его присутствие. Хозяин плаща поднял его, встряхнул и, поскольку дождь к тому времени прекратился, свернув трубочкой, зажал под мышкой, после чего продолжил изучение документов, врученных ему судьей.

В правильно устроенном мире — повторим — все водители без исключения, а особенно судьи Высокого суда, обновляют водительские права, когда истекает срок их действия. Далее, вняв напоминаниям, которые задолго до положенного срока любезно посылает им их страховая компания, они продлевают страховку в соответствии с требованиями «Актов о дорожном движении» 1930–1936 годов. Тот факт, что время от времени они забывают все это сделать и тем самым совершают целый ряд явных правонарушений, только лишний раз показывает, как далек от совершенного устройства наш реальный мир. То, что даже судьи Высокого суда правосудия не застрахованы от подобных провалов памяти, возможно, является аргументом в пользу предположения, что в правильно устроенном мире им бы вообще не позволили управлять автомобилем.

— Боюсь, милорд, — сказал офицер, — что с этими документами не все в порядке.

Барбер посмотрел на них в свете фонаря.

— Похоже, они просрочены, — печально, почти униженно согласился он.

— В таком случае, милорд, я вынужден просить вас…

Но в этот миг неожиданно в дело вступил Дерек.

— Вам не кажется, офицер, — сказал он, — что лучше всего было бы доложить обо всем вашему начальству? Не исключено, что Главный констебль сочтет возможным лично приехать в резиденцию его светлости и спокойно обсудить с ним все вопросы. Здесь все это немного… не соответствует рангу…

С явным облегчением констебль ухватился за предложение.

— Вероятно, вы правы, сэр, — сказал он. — Мне только надо, если не возражаете, записать ваши данные и данные остальных джентльменов.

Он последний раз открыл свой блокнот, и минуту-другую спустя инцидент был исчерпан — по крайней мере на тот момент. Петтигрю, сообразив, что находится неподалеку от своей гостиницы, отправился туда пешком, а Дерек в новом для себя качестве руководителя твердо заявил, что лично отвезет судью домой, и, не дожидаясь согласия, сел на водительское место.

«Проклятый старый дурак! Проклятый старый дурак!» Петтигрю поймал себя на том, что всю недолгую дорогу до гостиницы повторял это снова и снова. Голова у него болела от удара, полученного при столкновении машины с тротуарным бордюром, тонкие подошвы промокли насквозь, он устал, испытывал боль в ушибленных местах и был зол. Особенно зол. Ответственность за все его беды от начала до конца лежала на Брадобрее: если бы не он, Петтигрю мирно спал бы сейчас в своей лондонской постели. В порядке реакции на весело проведенный вечер он начал подозревать, что последовавшее за ним несчастье было намеренно подстроено судьей, только чтобы досадить ему. Оплошность Брадобрея с просрочкой водительских прав и страховки только усугубляла его гнев. Конечно, то, что он увидел своего врага в столь неприятном и унизительном положении, доставило ему некоторое мрачное удовольствие, но это удовольствие с лихвой перекрывалось пакостным ощущением от того, что один из судей его величества так себя опозорил. Не было, пожалуй, в судейском корпусе ни одного судьи, которого Петтигрю не критиковал бы по тому или иному поводу, не пародировал и не высмеивал бы на потеху гильдии во время послеобеденных забав. Как личности многие из них ему нравились, некоторые вызывали восхищение, но не уважал он никого. Он слишком хорошо знал их, слишком досконально изучил, чтобы сохранять хоть малейшие иллюзии. Однако к институту правосудия как таковому он испытывал глубочайший внутренний пиетет. Судебная система в целом была тем, чем и ради чего он жил, и все, что порочило доброе имя судейского ордена в глазах внешнего мира, за пределами узкого круга посвященных, глубоко его оскорбляло. По мере того как чувство личной обиды отступало, становилась еще очевидней чудовищность компрометирующего корпорацию поведения Барбера, и к моменту окончания своего короткого пути Петтигрю был одержим единственной мыслью: любой ценой сделать так, чтобы это происшествие не попало в газеты.

«Главный констебль города — человек разумный, — размышлял он. — Во всяком случае, никакого уголовного разбирательства он не учинит. В этом можно быть уверенным. Будем надеяться, что он до смерти запугает молодого полицейского и проследит, чтобы тот держал язык за зубами. Что касается Маршалла, то, похоже, мозги у него повернуты в правильную сторону. Его опасаться не следует. Впрочем, все равно лучше поговорить с ним утром. Хорошо, что не было никаких посторонних свидетелей, кроме одного, но когда старый идиот называл свое имя, тот уже смылся. Между прочим, само по себе это странно… Обычно свидетелей происшествия бывает невозможно остановить, когда они рассказывают о том, что видели. Но это тоже можно уладить…»

Продолжая размышлять, он подошел к своей гостинице, толкнул вращающуюся дверь и сразу был ослеплен ярким светом, заливавшим вестибюль. Чтобы подняться к себе в номер, ему нужно было пройти мимо входа в бар, и, поравнявшись с ним, он услышал: «Время вышло, джентльмены, пора, прошу вас!» Петтигрю удивился, что бар еще открыт. Правда, местная гильдия обычно устраивала ужины в довольно ранний час, а на сей раз благодаря судье вечеринка закончилась раньше, чем всегда. Но с момента ее окончания столько всего случилось, что ему было трудно поверить, что время работы бара еще не истекло, и он заглянул внутрь — посмотреть на часы.

Бар оказался полон и оглашался голосами подвыпивших посетителей, приканчивавших свои последние бокалы. В воздухе клубился табачный дым и витал теплый влажный дух пива и человеческих тел. Петтигрю посмотрел на часы, висевшие на дальней стене, и собирался уже было уйти, но тут его взгляд привлекла оживленная группа людей под ними. Три или четыре солдата и один или двое штатских толпились вокруг мишени для дротиков, в которую метился невысокий пузатый мужчина средних лет в клетчатом пуловере, от которого рябило в глазах. Судя по всему, игра находилась в завершающей стадии, и участники пребывали в большом возбуждении. Мужчина метнул дротик, и все зашумели. «Осталось тридцать четыре! — выкрикнул кто-то. — Осторожней теперь. Корки. У тебя…» Но Корки, видимо, отлично знал сам, сколько очков ему осталось набрать. С исключительно уверенным видом он снова метнул дротик. И опять послышались восторженные возгласы: «Дважды семь!» «Осталось двадцать!» — продолжил считать тот же голос. Петтигрю, который ничего не понимал в этой игре, почувствовал, что и его охватывает возбуждение. Ему отчаянно захотелось, чтобы Корки сделал все как надо, и, затаив дыхание, он ждал последнего броска. Волнение оказалось напрасным. В наступившей вдруг мертвой тишине Корки с грацией танцора приподнял свою толстую фигуру на цыпочки, тщательно прицелился и выпустил свой последний снаряд. «Дважды десять!» От разразившегося всеобщего ликования в баре, казалось, зазвенели все бокалы. Вспотевший, но совершенно спокойный, триумфатор Корки, которому чуть не вывихнули руку, пожимая ее со всех сторон, и у которого от приветственных хлопков уже наверняка болела спина, отошел к столу, чтобы допить свой бокал, между тем как бармен громовым голосом продолжал взывать: «Пора, джентльмены, прошу вас!»

В первый же момент, как только он взглянул на него, у Петтигрю возникло ощущение, что Корки ему определенно знаком, но, лишь увидев, с каким спокойным достоинством тот принимает поздравления поклонников, он его узнал. Это было тем более удивительно, что последний раз он видел этого человека не далее как сегодня днем. Впрочем, учитывая разницу окружения, это было не так уж странно. Петтигрю пошел на открытие слушаний по делу об убийстве не столько ради того, чтобы услышать первое обращение Фордсхэма к присяжным, сколько ради чисто эстетического удовольствия, которое доставляли ему модуляции голоса Бимиша. Бимиш в суде, торжественно-великолепный в своем фраке и полосатых брюках, и Корки в гостиничном баре, чемпион по игре в дротики, казались настолько непохожими друг на друга, насколько вообще могут отличаться два человека, но в том, что это было одно и то же лицо, сомневаться не приходилось.

Поднимаясь к себе, Петтигрю посмеивался. По крайней мере завершился для него этот злосчастный вечер забавным открытием. «Если среди присутствующих есть кто-нибудь, кто может сообщить милорду королевскому судье что-либо о государственной измене, убийствах, тяжких уголовных или мелких преступлениях, совершенных заключенным, стоящим сейчас перед судом, пусть этот человек выйдет и заявит о них, ибо заключенный стоит на пороге освобождения». Петтигрю постарался припомнить эти богатые, суперизысканные обертоны «судебного» голоса Бимиша. Интересно, подумал он, бывал ли кто-нибудь из приятелей Бимиша по бару в суде и слышал ли, как он исполняет там свою роль? Вероятно, эту сторону своей жизни он так же тщательно скрывал от них, как, безусловно, скрывал от своего работодателя походы в «Графское поместье». «Знает ли Брадобрей, что его зовут Корки?» — размышлял Петтигрю.

На миг восхищение метаморфозой Бимиша вытеснило Барбера из его мыслей. Но теперь проблема, которая его перед тем волновала, обрушилась на него снова с удвоенной силой. Оценивая возможности сохранения втайне этого прискорбного инцидента, он не принял во внимание Бимиша. Секретари всегда знают все. Можно ли положиться на Бимиша? После того, что увидел, он не был в этом так уж уверен. Если Бимиш мог полностью изъять Корки из своей профессиональной жизни, то представить себе, что секретность и скромность процветают в атмосфере бара «Графского поместья», было трудно. Петтигрю отправился спать с нахмуренными бровями и сильно наморщенным носом.

Глава 4 ПОСЛЕДСТВИЯ АВАРИИ

На следующее утро Главный констебль города нанес ранний визит в резиденцию. Разговор с судьей, который в подобных обстоятельствах мог бы оказаться весьма трудным, прошел довольно гладко благодаря основательному запасу такта и обаяния, кои констебль таил под грубовато-добродушными, жизнерадостными манерами. Прямо ничего не было сказано о прискорбной забывчивости его светлости, вовремя не озаботившегося получением законно действующих документов, необходимых для того, чтобы иметь право водить машину. Ни слова не было произнесено и о том, что дело предполагается замять, или даже о том, что вообще есть что скрывать. Тем не менее смысл разговора оказался совершенно ясен. Судья со своей стороны был глубоко опечален случившимся и, разумеется, не собирался садиться за руль до тех пор, пока не будет сделано все, что не было сделано вовремя. Главный констебль со своей стороны дал понять, что из полиции о деле не просочится ни слова. Тем не менее, никоим образом даже не намекнув на то, чтобы судья предпринял какие бы то ни было подрывающие его авторитет шаги вроде «официального заявления», констебль умудрился вытянуть из него подробнейшее описание происшествия, которое Барбер охотно ему предоставил. В сущности, беседа представляла собой милую маленькую комедию, которую оба партнера разыграли с безукоризненно серьезными лицами.

Когда с официальной частью было покончено, Главный констебль с чуть слишком заметным облегчением сделал долгий выдох, откинулся на спинку кресла и согласился выкурить предложенную судьей сигарету. Он явно хотел поговорить о чем-то еще, а Барбер, судя по всему, не торопился отделаться от него.

— Вы не сказали мне, как чувствует себя тот бедолага — кто он, кстати?

— Сибалд-Смит, — сказал Главный констебль.

— Сибалд-Смит, — повторил судья. — Необычная фамилия. Кажется, я где-то ее слышал.

— Он не является жителем нашего города, милорд. Приехал в гости к друзьям. Нам не без труда удалось их разыскать.

— В самом деле? Надеюсь, он не слишком серьезно пострадал?

— Рад засвидетельствовать, что совсем незначительно, милорд. Врачи говорят: небольшое сотрясение и сломанный палец, точнее — мизинец левой руки. Вот и все, если не считать нескольких ссадин и легкого шока.

«Раны, ушибы, общая контузия, а также тяжелый нервный шок», — вспомнил Барбер формулу, которой определял нанесенный здоровью пострадавшего ущерб, когда в былые времена готовил состязательные бумаги по делам об автомобильных авариях.

— Дня через два он будет в порядке и его выпишут, — продолжал между тем Главный констебль.

Барбер с облегчением вздохнул. Если не считать зарплаты, он был человеком бедным, а ему, как никому другому, были известны размеры компенсаций, которые в подобных случаях присуждают пострадавшим. Данный случай, похоже, мог быть улажен — и, разумеется, будет улажен — весьма недорого. «При условии, что палец не придется ампутировать, — мысленно добавил он. — Ампутация всегда взвинчивает размер возмещения до нелепых величин». Он с огорчением припомнил существенную компенсацию, которую сам присудил во время прошлой сессии молодой женщине за утрату большого пальца ноги. Хильда еще заявила, что он сделал это под впечатлением того, что дама была не только молода, но и весьма привлекательна. Это, разумеется, было чепухой, но все равно он теперь пожалел о том своем решении. Тем более что дело привлекло тогда определенное внимание прессы… Впрочем, даже при самом неблагоприятном раскладе сумма не должна оказаться слишком уж большой. Он быстро произвел в уме подсчеты касательно того, на чем можно сэкономить, если придется заплатить, скажем, двести фунтов, и с некоторым беспокойством обнаружил, что большая часть этих денег может быть найдена лишь за счет платьев и развлечений леди Барбер. В любом случае, подвел он итог, реакция жены на его ночное приключение будет одной из самых неприятных сторон этого дела.

— Рад слышать, что все не так плохо. Искренне рад. Гора с плеч. Что ж, — сказал он, вставая, — полагаю, нам обоим пора приступать к работе. Чрезвычайно признателен, что вы сочли возможным приехать и обсудить со мной это… этот несчастный случай.

— Не стоит благодарности, милорд, не стоит благодарности, — смущенно пробормотал Главный констебль и тоже встал, однако явно мешкал с отбытием. — Есть еще одно небольшое дельце, милорд, — сказал он наконец.

— Да?

— Анонимное письмо, которое ваша светлость получили вчера.

— Да-да! И что же?

— Видите ли, милорд, у нас есть некоторые основания полагать, что оно могло исходить от человека по фамилии Хеппенстол. Вероятно, вашей светлости памятно это имя…

— Хеппенстол! Да, конечно! Хеппенстол! — пробормотал судья, не глядя на Главного констебля; лицо его приняло страдальческое выражение, предполагавшее крайнюю неприязнь к этому имени и его носителю.

— Нам известно, что он был в городе вчера и позавчера, — поспешно продолжил Главный констебль. — Согласно требованиям условно-досрочного освобождения, он обязан отмечаться в полиции.

— Тогда почему вы не можете что-нибудь предпринять? — раздраженно сказал судья. — Арестовать его, например? В конце концов, ваш долг…

— Конечно, милорд, я прекрасно это понимаю. Но, к несчастью, в настоящий момент мы его потеряли. Очень трудно уследить за человеком при нынешней светомаскировке, да к тому же в момент, когда большая часть моих людей выполняет специальное задание, связанное с сессией выездного суда. Так или иначе, что есть, то есть. Этот человек на свободе, и мы не можем не испытывать беспокойства.

— Мне кажется, это я должен испытывать беспокойство, — сказал судья с коротким лающим смешком.

— В том-то и дело, милорд: мы хотим оградить вас от всякого беспокойства. Разумеется, то, что нормальный человек, намеревающийся совершить насильственное преступление, не оповещает об этом заранее, — аксиома. Но этот человек после тюремного заключения стал не совсем нормален. Во всяком случае… во всяком случае, в том, что касается этой его конкретной обиды, если вы следуете за развитием моей мысли, милорд.

По выражению лица Барбера было очевидно, что он следует за ним неотступно и что путешествие это ему отнюдь не нравится.

— Ну и?.. — спросил он.

— Я только позволил бы себе предположить, милорд, что в сложившихся обстоятельствах было бы разумно обеспечить вам полицейскую охрану — конечно, в добавление к обычному эскорту, сопровождающему вас в суд и обратно. Например, в вашу здешнюю резиденцию совсем не трудно проникнуть. Я бы хотел поставить одного своего человека при входе, а другого — у черного хода. Их присутствие вас не обременит; если пожелаете, они будут в штатской одежде. Кроме того, если ваша светлость захочет совершить прогулку после окончания слушаний, было бы нелишне, чтобы мой человек сопровождал вас, просто на всякий случай…

— У меня есть мой маршал, — возразил судья.

Выражение лица Главного констебля явно и откровенно дало понять, что он не слишком высокого мнения о маршалах.

— У меня было бы спокойней на сердце, если бы вы были обеспечены еще и полицейской защитой, — сказал он. — В конце концов, речь ведь идет всего об одном или двух днях, а я несу за вас полную ответственность. Если, не дай бог, что-нибудь случится…

— Ладно, коли вы считаете это необходимым. Точных доказательств того, что нелепое письмо, которое я получил, действительно написано этим человеком, у вас, конечно, нет?

— Ни малейших, милорд. Но это совпадение, мимо которого мы не имеем права пройти. Очень надеюсь, что мы ошиблись. Вполне вероятно, что мы больше ничего о парне и не услышим.

В этот момент Сэвидж вошел в комнату и почтительно напомнил, что его светлости пора одеваться для исполнения своих судебных обязанностей. Главный констебль поспешил откланяться.


Петтигрю объявился в резиденции, когда Барбер еще обсуждал дело с Главным констеблем. Он спросил, где находится Маршалл, и нашел молодого человека в состоянии душевной депрессии.

— Значит, судья держит сейчас совет с шефом полиции, не так ли? — весело спросил он. — Полагаю, они совещаются о том, как сохранить все в тайне?

— Насколько я понимаю, задача состоит именно в этом, — с неожиданной горечью подтвердил Дерек.

— А разве не все так понимают задачу? — сказал Петтигрю. — Мне казалось, что именно вы ее поставили, когда вчера вечером предложили констеблю связаться со своим начальством.

— Я? Я просто хотел как можно скорей убраться с места происшествия. Мне претит идея замалчивать что бы то ни было.

— Но, дорогой друг, провозглашать подобные вещи на кровлях[21] не годится. Вы не можете не понимать этого.

— Ничто не следует замалчивать, — упрямо повторил молодой человек. — В конце концов, если существует такая вещь, как правосудие…

— Боже милостивый! Если вы собираетесь стать юристом, такие мысли неуместны, — укоризненно воскликнул Петтигрю. — Боюсь, вы страдаете идеализмом.

— Да, я идеалист и не стыжусь в этом признаться, сэр.

— Прошу вас, не называйте меня «сэр», от этого я чувствую себя еще старше, чем есть на самом деле. Но если серьезно, как вы это себе представляете? Вы считаете допустимым, чтобы королевский судья предстал перед местными крючкотворами по обвинению в нарушении правил, предусмотренных «Актами о дорожном движении»?

— Ну… в общем, да. Не вижу причин делать для него исключение потому лишь, что он судья.

Петтигрю покачал головой.

— Это неправильно, — сказал он. — Разве вы не понимаете, что вся система зиждется на том, что к судьям относятся не так, как рядовым гражданам? Это может дурно влиять на них как на индивидуумов и делать наиболее слабохарактерных представителей братии чванливыми и самонадеянными, но для отправления правосудия в целом это важно, вот почему мы должны сделать все, чтобы замять дело. Что меня действительно интересует, — продолжил он, — так это существует ли суд, правомочный привлекать к ответственности судью за правонарушение, совершенное во время выездной сессии. Видите ли, ведь предполагается, что на период ассизов он является эквивалентом самого короля, а король не может совершить ничего противозаконного, но, насколько я знаю, на практике такой вопрос никогда не вставал. Никому никогда не хватало смелости возбудить дело при подобных обстоятельствах.

— Полагаю, что ни у какого судьи таких обстоятельств прежде и не возникало, — выразил надежду маршал.

— Бога ради, не прекраснодушничайте! Судьи и в прошлом во время ассизов совершали самые чудовищные поступки. Разве вы никогда не слышали историю о судье… — И он выдал целую обойму скабрезных анекдотов, которые шокировали Дерека, хотя он и не смог удержаться от смеха. — А мораль всего этого такова: не выноси сор из избы! — заключил Петтигрю. — Ни одна из этих историй никогда не просочилась наружу. Последняя из только что рассказанных мною вообще до настоящего момента никому не была известна, потому что я ее выдумал, чтобы вас развеселить. А теперь, возвращаясь к нашему случаю, могу я просить вас о любезности и рассчитывать, что вы будете держать рот на замке ото всех без исключения?

— Разумеется, буду, — ответил Дерек немного даже обиженно. — Вам не было нужды просить меня об этом.

— Превосходно! Я очень надеялся, что определенные границы у вашего идеализма все же существуют. Ладно, мне пора идти. Боюсь, это дело для всех оказалось весьма огорчительным. Буду удивлен, если оно где-то все же не просочится наружу, но если мы все будем хранить его в секрете и в случае необходимости бессовестно лгать, большой беды не произойдет. Слава Богу, в момент, когда Брадобрей называл свое имя, не было посторонних свидетелей.


Уверенность, которую Петтигрю вселил в Дерека своим последним замечанием, продержалась недолго. Спустя несколько минут, когда его светлость, в парике и мантии, уже выходил из дома, Бимиш вручил ему еще одно письмо. Внешне оно походило на полученное ранее, но содержание его было гораздо более лаконичным. В сущности, оно состояло из одного слова: «Убийца!»

Барбер прочел его и пожал плечами. На сей раз он никому не стал показывать письмо, а скомкал его и сунул в брючный карман. С серьезным видом он забрался в «роллс-ройс» и отбыл в суд. Там он невозмутимо уселся на свою судейскую скамью, чтобы продолжить прерванное накануне рассмотрение гражданских исков. Два первых по списку были исками по возмещению ущербов, нанесенных в результате автомобильных аварий. Барбер отнесся к ним со всей объективностью, но компенсации, которые он присудил пострадавшим, тяготели к нижнему пределу.

Глава 5 ЛЕДИ БАРБЕР

Поначалу судья собирался ехать в Саутингтон, следующий город на маршруте турне, в собственном автомобиле, но в сложившихся обстоятельствах об этом, разумеется, не могло быть и речи. Машину — виновницу аварии оставили в гараже в Маркхэмптоне до того времени, когда ее можно будет забрать оттуда, не нарушая закона, и Барбер вместе со своим маршалом и остальными винтиками громоздкого механизма правосудия отправился на поезде. Это было утомительное путешествие. Колея железной дороги Южного района тянулась от графства к графству, повторяя рисунок пути, который был проложен еще во времена Генриха II и соответствовал тогдашним нуждам. К сожалению, железнодорожные дельцы Викторианской эпохи, руководствуясь исключительно коммерческими соображениями, прокладывали дороги без учета удобств судейского корпуса. Они не воспаряли мыслью выше простой идеи соединить одной линией Маркхэмптон с Лондоном и другой — Лондон с узловой станцией Дидбери, откуда до Саутингтона медленно тащилась петляющая ветка. Их мелкие урбанистические потребности были направлены только на проблему перемещения пассажиров и грузов в столицу и из нее, и им никогда не приходило в голову подумать о тех, кому всерьез необходимо попасть из Маркхэмптона непосредственно в Саутингтон. Во всяком случае, возможно, потому, что эти два города входили в разные железнодорожные системы, такой переезд получался настолько трудным, насколько это вообще возможно. Система ассизного судопроизводства, которая двигалась вперед вместе со временем, но на шаг или два отставая от него, в ходе девятнадцатого века пришла к выводу, что путешествие по рельсам, даже столь неудобно проложенным, все же немного быстрей, чем путешествие в экипаже, и нехотя приняла решение впредь пользоваться небезупречными услугами железной дороги. В настоящее время саутингтонский автобус, который покрывает нужное расстояние за полтора часа, три раза в день проходит мимо маркхэмптонской резиденции ассизного судьи, но это достижение цивилизации пока не входит в сферу внимания официальных властей.

Каким бы утомительным ни было путешествие с двумя пересадками и сорокаминутным ожиданием на узловой станции Дидбери, оно по крайней мере происходило в комфортных условиях. Для судьи и его маршала резервировался вагон первого класса. Во втором ехали ассизный секретарь, секретарь стороны обвинения и судебный Делопроизводитель. Бимиш со своими клевретами, что было совершенно справедливо, следовал в вагоне третьего класса, однако тоже отдельном. Багаж экспедиции, как личный, так и служебный, перемещение которого требовало усилий нескольких носильщиков, занимал вместе с охраной весь багажный вагон. Администрация железной дороги возражала против резервирования вагонов, совершенно неуместно ссылаясь на трудности военного времени, но Бимиш быстро пресек все возражения. «Мне стоило только сказать им, — хвастался он перед своей восхищенной аудиторией, потирая руки в предвкушении приятной партии в наполеон: — „Если кто-нибудь посмеет войти в вагон, предназначенный для судьи его величества…“». Излишне было заканчивать фразу. Все присутствующие поняли, что подобного события оказалось бы достаточно, чтобы взорвать всю государственную систему Британии.


Караван достиг места своего назначения вскоре после полудня. Дерек решил в оставшееся до чая время написать письмо домой. Перед отъездом он, разумеется, обещал матери сообщать «обо всем» и, разумеется, не сдержал обещания. С одной стороны, он оправдывал себя тем, что не так-то просто рассказать «обо всем». Как многие другие, миссис Маршалл воображала, будто работа в уголовном суде — это непрерывная цепь захватывающих событий, что каждое дело представляет собой отдельную драму, каждый выступающий в суде обвинитель или защитник — гений перекрестного допроса, который «может вытянуть из тебя все, если захочет», каждая речь — бурный поток красноречия, а каждый судья — Соломон. Если бы Дерек день за днем описывал ей свои впечатления, они — он в этом не сомневался — показались бы ей чрезвычайно скучными и, поскольку она была женщиной пуританских нравов, весьма отталкивающими. А единственное действительно важное событие, которое до сих пор имело место, он обязался не разглашать. Лично он, оглядываясь на накопившийся за прошедшие дни опыт, считал, что жаловаться ему грех. Он многому научился и освободился от значительного числа иллюзий. Отношения с судьей сложились у него, насколько это возможно, учитывая разницу в возрасте, дружеские. В то же время он вынужден был признать, что длительный тет-а-тет с ним может оказаться утомительным, и втайне был весьма разочарован тем, что то ли из-за предосторожности Главного констебля, то ли по иной причине маркхэмптонские ассизы завершились так же уныло, как начались. Ему хотелось какого-нибудь развлечения, и он праздно размышлял, оживит ли их существование леди Барбер, которая должна была присоединиться к ним в Саутингтоне. Дойдя до этого пункта своих размышлений, Дерек вспомнил, что так и не начал письмо. В этот момент в комнату тихо просунулся Грин, оповестивший, что чай ждет внизу и что ее светлость уже прибыла.


Леди Барбер оказалась маленькой, темноволосой, элегантной и весьма привлекательной. Она много говорила, говорила отрывистыми фразами с повелительными интонациями, и явно привыкла прямо высказывать то, что думает, и получать то, что желает. Без малейшей демонстрации интеллектуального превосходства она умудрялась сделать так, что сутулая длинная фигура рядом с ней выглядела еще менее убедительной, чем обычно. На вид, по мнению Дерека, она была лет на двадцать моложе своего мужа. На самом деле он ошибался лет на восемь, но и более опытные мужчины совершали эту ошибку. Леди Барбер приветствовала его в энергичной дружеской манере на грани покровительства:

— Здравствуйте, мистер Маршалл. Нет, я не собираюсь повторять эту лежащую на поверхности шутку. Ненавижу банальности и бьюсь об заклад, что она вам уже порядком надоела. Давайте сразу перейдем к чаю. Я промерзла до костей в этом гнусном поезде. Сделайте одолжение, разлейте чай! Вы, конечно же, знаете, что это обязанность маршалов. Мне, пожалуйста, с молоком и двумя кусочками сахара, несмотря на военное время'. А теперь расскажите мне, как вам нравится это комическое существование.

Дерек заявил, что оно ему очень нравится, а приканчивая вторую чашку чая, был безоговорочно уверен, что теперь, украшенное присутствием леди Барбер, оно будет нравиться ему еще больше. Он испытывал пьянящее чувство, что под ее руководством летаргический темп жизни в судейской резиденции получит ускорение и приобретет некоторую живость. Не то чтобы она была особо остроумной или особо — во всяком случае, на взгляд Дерека — красивой женщиной, просто она обладала безмерным запасом жизненной энергии, которая всех, с кем соприкасалась леди Барбер, заражала и заставляла прилагать максимум усилий, чтобы выдать удачную мысль или блеснуть в разговоре независимо от того, руководствовался человек при этом восхищением или неприязнью. После того как она удалилась из гостиной, Дерек осознал, что за минувшие полчаса проговорил больше, чем за всю предшествовавшую) неделю, более того, что говорил он, как никогда прежде, умно и остроумно. И только позднее он сообразил, что, поддавшись чарам леди Барбер, не устоял против ее испытанного умения «вытянуть из человека все» и полностью разоблачился, выложив все о своих делах, мыслях и мечтах. В сущности, ему учинили искусный и беспощадный допрос, при том что сам он об этом и не догадывался. Как многие другие наивные люди, он гордился своей сдержанностью и даже некоторой замкнутостью, поэтому открытие его уязвило. Памятуя о безоговорочной уверенности своей матушки в способности человека, умело ведущего перекрестный допрос, при желании «вытянуть из тебя все, что ему требуется», он не без сожаления признал, что ее светлость, безусловно, была очень хорошим дознавателем. Оказалось, что это мнение разделяли многие другие, не исключая и саму леди Барбер.

Муж леди Барбер (удивительно, как быстро самоё воплощение величия закона в ее обществе скукожилось до просто «мужа леди Барбер»), казалось, наслаждался ее присутствием в резиденции не меньше, чем маршал, хотя и по-своему. За чаем он грелся в лучах ее солнечного сияния, с удовольствием смеялся над ее остротами и забавлялся видом молодого человека, не осознававшего, что он подвергается «глубокому прощупыванию». В то же время более опытный наблюдатель, чем Дерек, непременно заметил бы, что за этим удовольствием скрывается некоторое опасение. Было бы грубым преувеличением сказать, что судья боялся свою жену. Скорее он не желал ни при каких обстоятельствах оказаться в оппозиции к ней, и если случалось нечто, что могло вызвать ее неудовольствие, он обычно делал все от него зависящее, чтобы она об этом не узнала. Опыт подсказывал ему, что рано или поздно она все равно узнавала обо всем более-менее важном, но он старался, по меньшей мере насколько возможно, оттянуть этот момент, чтобы смягчить наказание. Именно поэтому он ничего не рассказал ей пока о дорожной аварии в Маркхэмптоне и вопреки всякому здравому смыслу надеялся, что этой необходимости удастся вообще избежать.

Удар настиг его быстрее, чем он рассчитывал. Едва успел он закончить переодевание к ужину, как в комнату вошла жена с пачкой писем в руке.

— Это пришло на твое имя сегодня утром, — сказала она. — Тебе следовало бы всех поставить в известность, что всю адресованную тебе корреспонденцию надо направлять в суд. Большая обуза пересылать ее туда, когда тебя нет дома. Похоже, здесь нет ничего особо интересного.

Это было правдой. Два письма явно содержали какие-то циркуляры, в остальных конвертах, с адресами, отпечатанными на машинке, предположительно находились счета. Барбер рассеянно взглянул на них и повертел в руках. Ему нужно было принять одно из тех быстрых решений, от которых порой зависят важные последствия: сунуть письма в карман или сразу распечатать. Он посмотрел на часы. До ужина оставалось еще пять минут. Он решил вскрыть конверты. По иронии судьбы, которую Барбер, поклонник Харди, высоко оценил бы в других обстоятельствах, впоследствии оказалось, что часы отставали на эти самые пять минут.

Он прочел одно письмо, потом другое и выбросил их в корзину для бумаг. Ее светлость между тем, не теряя времени, глядя в зеркало, устраняла какие-то невидимые недостатки в своем макияже. Третье письмо судья вскрыл точно в тот момент, когда гонг внизу оповестил, что час ужина настал. По несчастливому совпадению в тот же момент ее светлость закончила свои труды и поймала в зеркале выражение лица мужа.

— Что случилось? — спросила она, резко обернувшись.

— Ничего, дорогая, ничего, — неубедительно ответил несчастный.

— Ничего? Но у тебя очень расстроенный вид. От кого это письмо?

— Да так, в общем ни от кого. И я вовсе не расстроен, — поспешил он прибавить. — Ты всегда торопишься с выводами, Хильда. Просто фамилия показалась знакомой, но я не могу вспомнить, кто это, вот и все.

— Что за фамилия?

— Не думаю, что тебе она известна. Странная фамилия — Сибалд-Смит.

— Сибалд-Смит?! Господи, ты меня что, держишь за дремучую мещанку? Разумеется, мне известна эта фамилия. Это едва ли не самый известный из ныне живущих пианистов.

— Пианистов?! Бог мой! — Как ни старался судья сохранить самообладание, испуг его был очевиден.

— Что, черт возьми, все это значит? — раздраженно воскликнула ее светлость и, прежде чем муж успел что-либо сообразить, грациозно пересекла комнату, выхватила письмо из его онемевших пальцев и прочла:

«Милорд, мы действуем от имени и по поручению мистера Себастьяна Сибалда-Смита, который, как известно вашей светлости, получил травму вечером 12 апреля в результате аварии, случившейся в Маркхэмптоне, на Маркет-плейс, где он был сбит автомобилем вашей светлости, и, согласно полученным от него указаниям, исходим из того, что авария произошла исключительно по неосторожности водителя указанного автомобиля. Хотя к моменту написания этого письма мы не можем еще в полной мере оценить ущерб, нанесенный нашему клиенту, однако уже сейчас совершенно очевидно, что, кроме всего прочего, у него серьезно поврежден сустав одного из пальцев руки, что может привести к необходимости ампутации, а это является непоправимо тяжелым ущербом для человека той профессии, к которой принадлежит наш клиент. Мы были бы признательны, если бы ваша светлость сообщил нам название своей страховой компании как можно скорее, а пока обязаны официально уведомить о намерении нашего клиента подать иск о причинении ему физического увечья. Покорные слуги вашей светлости,

Фарадей, Фодергилл, Крисп и К°»

Некоторое время леди Барбер размышляла над содержанием письма, словно не зная, как оценить последний проступок мужа. Когда же заговорила, стало ясно, что она решила отнестись к нему скорее с сожалением, нежели с гневом.

— Уильям, ты положительно неисправим! — сказала она. — За рулем, полагаю, был ты сам?

— Да, сам.

— И полагаю, виновен полностью ты?

— Ну, что касается этого…

— Ну разумеется, ты! — нетерпеливо перебила она. — Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не ездил в темноте. Все это весьма прискорбно в твоем положении. Слава Богу, твое имя не попало в газеты в связи с инцидентом. Я читала заметку о том, что Сибалд-Смит был сбит машиной, но, естественно, никак не связывала это с тобой. Я знаю, что на концерты ты никогда не ходишь, но эта твоя эскапада пробьет серьезную брешь в музыкальной жизни Лондона, когда бы она ни возобновилась. Сибалд-Смит! Он из тех, кто страхует свои руки на тысячи фунтов.

При напоминании о страховке судья вздрогнул.

— Давай обсудим это после ужина, — предложил он.

— Не вижу предмета для обсуждения, — ответила жена, стремительно выйдя из комнаты перед его носом, чем продемонстрировала великолепное неуважение к установлениям ассизского этикета.


Дерек, который, спускаясь на ужин, предвкушал возобновление искрометной беседы, коей так насладился за чаем, к концу вечера вынужден был признать, что весьма разочарован. Вина за это, как ему представлялось, лежала на судье. Тот не только сам не произнес ни слова, но своим молчанием набросил мрачную тень на весь стол. Ее светлость, впрочем, казалась привычно жизнерадостной. Разве что румянец на щеках был чуточку ярче и глаза сверкали сильней, чем прежде. Но на сей раз ее разговорчивость выглядела результатом осознанных усилий, а не восхитительно естественным кипением энергии, которое очаровало его днем. Более того, он заметил, что она не предпринимала никаких попыток втянуть в разговор мужа, а обращалась исключительно к маршалу и большую часть времени говорила рассеянно, витая мыслями где-то в другом месте. Раз или два он даже заподозрил, что она разговаривает с молчаливой невидимой фигурой на другом конце стола. Словом, ужин прошел в неловкой обстановке. Дерек, скованный ощущением, что что-то «назревает», снова впал в смущенную безъязыкость и испытал облегчение, когда Сэвидж поставил на стол портвейн и леди Барбер удалилась.

Судья выпил три рюмки. Каждый раз, наполняя свой сосуд, он смотрел на Дерека с таким видом, словно хотел сказать нечто важное, но каждый раз передумывал и отпускал лишь какое-нибудь банальное замечание, касавшееся предстоявших на следующий день слушаний. В конце концов, будто бы капитулировав перед неизбежным, он бросил на стол салфетку, произнес: «Что ж, полагаю, пора нам присоединиться к моей жене» — и направился к выходу.

Атмосфера в гостиной оказалась еще более гнетущей, чем за столом. То и дело повисали долгие периоды тишины, которую нарушало лишь постукивание вязальных спиц ее светлости. Леди Барбер казалась угрюмой, а ее муж словно бы чего-то ждал. При всей его неопытности, Дереку не составило труда понять, чего именно. Судья ждал момента, когда окажется с женой наедине, хотя и сознавал, что ничего хорошего это ему не сулило. Дерек понял намек, при том что не мог бы точно сказать, каким образом он был ему транслирован. Сославшись на необходимость написать давно обещанное письмо матери, он покинул гостиную, как только позволили приличия.

Не успела дверь за ним закрыться, как леди Барбер, подняв голову от вязанья, заметила:

— Славный мальчик. Он был с тобой в машине в тот вечер?

— Да, был, — ответил судья, охотно ухватившись за представившуюся возможность возобновить разговор. — Хильда, коль скоро уж мы снова коснулись этого дела, я хотел бы обсудить с тобой несколько вопросов.

— Если он был с тобой и все знает, — продолжила ее светлость, следуя собственному течению мысли, — не понимаю, зачем ты отослал его из комнаты.

— Ничего подобного я не делал, с чего ты взяла?

— Мой милый, я никогда в жизни не видела, чтобы что-то было сделано с такой очевидностью. Впрочем, это твое дело, не мое. Как сказала уже перед ужином, я считаю, что здесь нет предмета для обсуждения. Видит Бог, я последняя из тех, кому хотелось бы сделать слона из этой злополучной мухи. — Судья молчал, и она через несколько минут продолжила: — Если ты дашь мне это письмо, я разберусь с ним сама. Нет никаких разумных причин, по которым ты должен обременять себя этим, к тому же тебе хорошо известно, насколько ты непрактичен в собственных делах. Надеюсь, ты послал соответствующее уведомление в свою страховую компанию? Кажется, «Эмпириан», если не ошибаюсь? — По-прежнему тишина была ей ответом. — Я не ошибаюсь? — повторила она.

Судья откашлялся и прохрипел:

— Это один из вопросов, которые я хотел с тобой обсудить.

В недостатке сообразительности леди Барбер никто не смог бы обвинить. Она отложила вязанье, широко открыла свои прекрасные глаза и выпрямилась в кресле.

— Уильям! — произнесла она зловеще тихим голосом. — Не хочешь ли ты сказать, что машина не застрахована?

— Боюсь… боюсь, что так и есть, Хильда.

Наступила пауза, в течение которой леди Барбер несколько раз явно была уже готова что-то сказать, но каждый раз удерживалась. Наконец она встала, подошла к камину, взяла с полки сигарету, закурила и несколько минут, стоя спиной к мужу, смотрела в огонь. Когда она повернулась, он начал говорить, но она, не обратив на это никакого внимания, перебила:

— Ты хорошо обдумал, что это может для тебя… для нас значить?

— Естественно, — несколько раздраженно ответил судья. — Я всесторонне все обдумал. Но должен признать, то, что ты сообщила мне перед ужином, придает делу другую окраску. Я имею в виду то, что этот тип пианист.

— Сибалд-Смит! — воскликнула ее светлость, впервые теряя самообладание и давая волю чувствам. — Ну почему, если уж тебе было суждено сбить кого-то, ты из всех людей на свете выбрал именно Сибалда-Смита?!

— Это несчастливое стечение обстоятельств, — признал Барбер. — Оно… откровенно говоря… сильно путает мои подсчеты относительно того… то есть…

— Это означает, что он потребует компенсацию, раз в десять превышающую ту, которую потребовал бы любой обычный человек, — отрезала его жена.

— Именно. Боюсь, его претензии в связи с искалеченным пальцем могут оказаться запредельными.

В течение нескольких минут оба не проронили ни слова, потом леди Барбер как-то отвлеченно произнесла:

— Не понимаю, как ты можешь быть так глуп, Уильям!

Судья мудро промолчал, а ее светлость, поняв, видимо, что перешла некую грань, коей обычно придерживалась, сделала другой заход:

— Полагаю, авария произошла по твоей вине? На «неосторожность пострадавшего, приведшую к несчастному случаю» рассчитывать никак нельзя?

— Моя дорогая Хильда, эту возможность едва ли следует рассматривать. Я в моем положении не могу позволить себе подавать встречный иск. Это очевидно. Придется улаживать дело без суда на как можно более щадящих условиях.

— Но, Уильям, это может нас погубить!

— Нам грозит гораздо более сокрушительная погибель, если я из-за того, что дело получит официальный ход, буду вынужден подать в отставку.

— В отставку?!

— Да, Хильда, надо смотреть правде в глаза.

И снова повисла гнетущая тишина, которую прервала наконец леди Барбер:

— Уильям, сколько у тебя денег, если не считать зарплаты?

— Дорогая, мы ведь очень подробно обсуждали это всего месяц или два назад.

— Я знаю, что обсуждали, но тогда речь шла всего лишь об оплате нескольких моих жалких счетов. А теперь дело серьезное.

Судья неожиданно громко рассмеялся скрипучим голосом.

— Ты думаешь, я намеренно сгущал краски, чтобы напугать тебя? — спросил он. — Что на самом деле у меня заначено несколько тысяч фунтов, о которых я тебе никогда не говорил?

— Конечно, — просто ответила ее светлость. — Это всего лишь соответствовало бы здравому смыслу.

— Здравому — не здравому, но я был абсолютно честен с тобой. Ситуация сейчас точно такая же, какую я описал тебе тогда, — такая же, как я неоднократно объяснял тебе на протяжении всего нашего брака. В течение многих лет мы тратили практически каждое пенни, которое я зарабатывал. — Он сделал легкое ударение на противопоставлении местоимений, что не укрылось от внимания собеседницы. — За исключением моего скромного страхового полиса, нам не на что опереться. А за исключением моей еще более скромной пенсии — если мне будет позволено до нее дослужиться, — нам ничто не светит впереди. Случись что-нибудь со мной…

— Спасибо, это я уже слышала, — запальчиво перебила его леди Барбер. — Вопрос состоит в том, где ты намерен взять те десять тысяч фунтов или около того, которые Сибалд-Смит, несомненно, потребует за свой палец?

Судья судорожно сглотнул. Даже при самом неблагоприятном раскладе такой суммы он себе не представлял. У него с языка чуть было не сорвалось, что о размерах компенсаций ущерба он знает поболее жены, но он вовремя вспомнил, что она зато знает намного больше его о заработках пианистов.

— Боюсь, придется решительно снизить уровень наших расходов, — сказал он.

Ее светлость бросила взгляд на свое элегантное отражение в зеркале над каминной полкой и состроила гримасу.

— Мрачная перспектива, — заметила она. Затем, взяв себя в руки, продолжила сухим практичным голосом: — Ну что ж, на письмо Фарадея в любом случае придется отвечать, и лучше, чтобы ответ был составлен профессионалом. Могу я написать Майклу и попросить его об этом от твоего имени? Полагаю, ты захочешь, чтобы он действовал по твоему поручению?

— Наверное, — безо всякого энтузиазма отозвался судья. Он не слишком жаловал своего шурина, но тот, безусловно, был компетентным поверенным.

— Я скажу, чтобы он просто формально подтвердил получение письма, а потом, когда найду время, съезжу в Лондон и все ему подробно объясню, — продолжила леди Барбер. — Чем дольше мы сможем потянуть время, тем лучше. Такие люди, как Сибалд-Смит, стойкостью не отличаются. Через месяц-другой он станет намного благоразумней в своих запросах, я уверена. Кроме того, — она неожиданно расцвела восхитительной улыбкой, — это даст нам время, чтобы начать экономить.


Вскоре после этого судья и ее светлость отправились спать в настроении лучшем, чем в это можно было бы поверить полчаса назад. Хильда с ее деятельным умом хоть и полностью отдавала себе отчет в масштабах бедствия, нависшего над ними, чувствовала почти радостное возбуждение от перспективы поиска разрешения чрезвычайной практической ситуации. Что касается судьи, то он испытывал облегчение, как всегда, когда удавалось — а удавалось сплошь и рядом — передать личную проблему в надежные руки жены. Испытывал он также и добродетельное удовольствие, которое приходит после сделанного наконец признания, поскольку освободился от тайны своей эскапады. Освобождение, однако, не было полным. Поднимаясь по лестнице, он вспомнил, что ничего пока не сказал жене о письмах с угрозами, которые получил в Маркхэмптоне. Однако с неиссякаемым оптимизмом, который всегда отличал его поведение в подобных случаях, он решил, что избавит себя от лишней неприятности, ничего не сказав ей о них. Привычка Барбера скрывать подобие вещи от жены была инстинктивной, как привычка собаки прятать косточку под диванной подушкой. И столь же эффективной.

Глава 6 ГРАЖДАНСКИЙ ИСК

Саутингтонские ассизы шли своим чередом. Церемония открытия, с незначительными местными особенностями, в точности повторяла маркхэмптонскую. Дерек, уже чувствовавший себя опытным участником этого шоу, исполнял свою роль с приличествующими событию фирменными достоинством и бесстрастностью. Присутствие леди Барбер не вносило практически никаких изменений в ход слушаний, как он заметил. Она держалась в тени и среди зрителей представляла собой неприметную фигуру в черном на черной скамье в церкви или в дальнем углу зала суда. На второй день она вообще не появилась в суде. Преступления, заявила она, навевают на нее уныние. Ознакомившись с материалами дел этого дня, она не обнаружила в них ничего, что представляло бы собой интерес с юридической точки зрения. В то же время в перечне дел, назначенных к слушанию в дальнейшем, имелось несколько исков, при разборе которых она присутствовать собиралась. Особенно захватывающим обещало быть дело, в котором впервые затрагивался не разработанный пока вопрос, касавшийся нового парламентского акта. Слушая на второй вечер пребывания в Саутингтоне, как решительно высказывает она свое мнение по этому поводу, Дерек понял Происхождение прозвища судьи — Папа Уильям.

Хильда Барбер, следовало признать, была редким существом: женщиной с истинным талантом юриста. Как она рассказала Дереку, ее в свое время приняли в адвокатуру, но она никогда не работала. Последнее утверждение соответствовало действительности в том смысле, что, как многие другие женщины-барристеры, она так и не сумела приобрести практику. Не имея влиятельной поддержки, она не смогла преодолеть предубеждений, из-за которых профессия барристера остается, в сущности, мужской. Однако в течение двух лет она не вылезала из «Темпла», присутствовала на слушаниях всех сколько-нибудь важных в профессиональном отношении дел — а не только дел, просто по той или иной причине получивших дурную славу, — и прилежно занималась в библиотеке своего инна. В этот же период она подвизалась в качестве ученицы в адвокатской конторе Уильяма Барбера, а затем, когда его практика достигла высшего расцвета, стала младшим сотрудником. Вскоре по истечении срока ее ученичества Барбер в течение одного месяца отпраздновал два события: получение должности королевского адвоката и свадьбу. В то время судачили, будто инициатором обоих важных событий была леди. Разумеется, с профессиональной точки зрения у судьи не было никаких оснований сожалеть ни об одном из них.

После замужества Хильду Барбер больше в «Темпле» не видели. Белоснежный парик и не утратившая первозданного блеска мантия были убраны в шкаф как мемориальные атрибуты нереализованных амбиций. С той поры она посвятила себя двум занятиям: пестованию мужниной карьеры и изящной трате его постоянно растущих заработков. Трудно было сказать, в каком из них она преуспевала больше. Она принесла Барберу связи в обществе, которых ему до той поры недоставало, и в которых он остро нуждался, чтобы скрепить законной печатью свою профессиональную репутацию. Адвокаты, избегавшие свою ученую коллегу, барристера мисс Хильду Мэттьюсон, соперничали между собой за право быть приглашенными на коктейли и ужины, которые давала элегантная миссис Барбер. Вечерние выпуски газет, в одной колонке давая изложение речи «знаменитого королевского адвоката» на каком-нибудь фешенебельном светском событии дня, в другой обязательно сообщали, что его супруга блистала на премьере или на благотворительном балу в наряде, который описывался гораздо подробней, чем основные мысли ее мужа; таким образом, герои обеих публикаций способствовали росту популярности друг друга.

Но было бы ошибкой полагать, будто, оказавшись в положении, позволявшем ей в полной мере развивать свои светские таланты, леди Барбер хоть в малейшей степени утратила интерес к профессии. Если другие женщины в подобных случаях находят выход своей бьющей через край энергии в благотворительности или политике, то Хильда осталась верна юриспруденции. Никто, кроме разве что секретаря судьи, даже представить себе не мог, как велик был объем работы, которую она выполняла для мужа в качестве его «негра». Барбер был человеком того интеллектуального калибра, который рано или поздно в любом случае привел бы его на судейскую скамью, но его жена, вероятно, имела основание полагать, что ее помощь на несколько лет сократила ему этот путь, сняв с него непомерный груз работы, которая в иных обстоятельствах могла бы погрести его под собой.

Хильда испытала вполне естественное удовольствие, когда королевский адвокат Барбер в положенный срок превратился в судью Барбера. Восхождение, однако, не было лишено издержек. Особенно неприятным, как она обнаружила вслед за многими другими до нее, было то, что судейская зарплата являла собой слабую замену доходам, которые муж имел на первом этапе своей карьеры в качестве лидера.[22] Конечно, было приятно, когда на разных мероприятиях о ее прибытии торжественно оповещали: «Леди Барбер!» — но куда менее приятно представать перед хозяйкой дома в платье, которое служило «леди Барбер» уже полсезона. Перемена положения имела и еще одно последствие, коего она не предвидела заранее и в коем никогда полностью не отдавала себе отчета. Королевские судьи если и не живут постоянно в ослепительно резком свете, направленном на трон, все же являются фигурами публичными, и в некоем ограниченном кругу практически все подробности их частной жизни рано или поздно становятся публичным достоянием. В частности, если никто никогда не знал, насколько королевский адвокат Барбер обязан своими суждениями критическим замечаниям и советам жены, то понадобилось совсем немного времени, чтобы значительное количество посвященных заговорили между собой о том, что сдержанные решения суда, выносимые королевским судьей Барбером, на самом деле заранее написаны ее светлостью. Однажды, когда такое решение стало предметом апелляции, шепотом заданный одним судьей другому вопрос: «Это одно из тех, что написала Хильда?» — к несчастью, достиг ушей кое-кого из сидевших на адвокатской скамье. Благо об этом эпизоде Хильде никто не рассказал — это бы сильно нарушило ее душевный покой. Прозвище, данное мужу, однако, до нее дошло — пришлось великодушно изображать, что оно ее немало удивило. Впрочем, что касается широкой публики, то для нее Хильда по-прежнему оставалась в тени и, если не считать того, что тень была чуточку слишком декоративной, исполняла роль судейской жены идеально.

Дерек быстро заметил, что смирение, которое леди Барбер демонстрировала на публике, на ее частную жизнь не распространялось. Вскоре всю организацию домашнего уклада в резиденции она приняла на себя: руководила миссис Скуэр в манере, к которой эта склонная к диктаторству дама отнюдь не привыкла, критиковала Грина по поводу небрежного ухода за цилиндром маршала, помыкала покорным Сэвиджем и не раз вступала в стычки даже с самим Бимишем. Неприязнь между ее светлостью и секретарем была обоюдной. До назначения Барбера судьей Бимиш не служил у него. Его прежний секретарь, к немалому огорчению хозяина, отказался сопровождать его в выездных сессиях, предпочтя продолжить попытки сделать карьеру в Темпле. Новоиспеченному судье, таким образом, пришлось довольствоваться лучшим, что он смог найти за вынужденно короткое время. К несчастью, Хильда его выбора не одобрила и в течение всего истекшего с тех пор периода ничуть не скрывала своего мнения о новом секретаре.

Что касается самого Барбера, то, судя по всему, элемент разлада, внесенный в его окружение, его не особо беспокоил. Он закрывал глаза на домашний переворот и строго запретил вообще обсуждать Бимиша. Очевидно, это был болезненный и давнишний вопрос, по которому он мудро принял решение и менять его ни при каких обстоятельствах не собирался. Если не считать этого, то отношения с женой, после того как он в первый вечер в Саутингтоне сделал свое неприятное признание, оставались абсолютно безоблачными. Любые бытовые перемены, которые она считала необходимыми, были направлены на создание более комфортных условий прежде всего для мужа, а не для нее, и его несказанно радовали проявления внимания, которые она щедро на него изливала. В результате Дерек обнаружил, что атмосфера в резиденции снова стала теплой и дружелюбной, да к тому же гораздо более оживленной, чем была до ее приезда.

Хильда побудила судью дать несколько званых ужинов в Саутингтоне. Это были сугубо протокольные мероприятия, на которых присутствовали такие почетные гости как Высокий шериф, мэр и Главный судья графства с супругами. Они обсуждали местные проблемы и отбывали ровно в четверть одиннадцатого, как положено по этикету. Мероприятия эти, если никакой другой цели и не служили, позволяли Хильде продемонстрировать свой восхитительный такт. Она всегда руководила вечером обдуманно, никогда не допускала, чтобы застольные разговоры свелись к пустой болтовне заурядной вечеринки, и в то же время сама умело подстраивалась под уровень компании. Тем не менее гораздо более по вкусу ей были обеды, на которые судья время от времени приглашал юристов, занятых в текущих судебных разбирательствах. Она прекрасно чувствовала себя в обществе молодых мужчин. С грустным любопытством Дерек наблюдал, как другие подвергаются тому же процессу «глубокого прощупывания», которому прежде подвергся сам. Он также заметил, что ни по отношению к ним, ни по отношению к более опытным юристам она никогда не позволяла себе ни малейшего намека на то, что хорошо осведомлена в их профессии. Однажды он наблюдал, как она, не дрогнув ни единой мышцей лица, выслушивала, как молодой человек, участвовавший в своем первом деле, трудолюбиво объяснял ей элементарные правила процедуры — и, кстати, объяснял неверно.

Уголовные слушания в Саутингтоне подходили к концу, близилось время, назначенное для разбирательства дела, которое так заинтересовало Хильду. Накануне она отправилась в Лондон. Целью ее поездки, как она сообщила мужу, было повидаться с братом-поверенным в связи с делом Сибалда-Смита. Вечером по возвращении она сказала лишь, что провела день с пользой. Судья, для которого любое упоминание о маркхэмптонском происшествии было неприятно, не задал никаких вопросов, и сюжет не получил дальнейшего развития. Тем же вечером во время ужина Хильда еще раз обратилась к делу, которое предстояло слушать на следующий день.

— Я видела в материалах, что защитником будет выступать Фрэнк Петтигрю, — заметила она. — Пригласим его на ужин. Хорошо для разнообразия иметь занимательного гостя.

— Дорогая, — возразил Барбер, — я уже приглашал Петтигрю на обед в Маркхэмптоне. Я стараюсь избегать проявлений фаворитизма по отношению к участникам процесса — за редкими исключениями, но это, боюсь, не тот случай.

Ее светлость надулась.

— Я хочу повидать Фрэнка, — сказала она. — Он меня забавляет, и я не видела его уже сто лет.

— Меня это не удивляет, — огрызнулся судья. — И должен сказать, что не будет проявлением хорошего тона…

— Мой дорогой Уильям, если ты собираешься выступить в качестве знатока хорошего тона… — насмешливо начала Хильда, и это заставило ее мужа мгновенно сменить мотивацию.

— Кроме того, — продолжил он, — это будет нарушением моего принципа не принимать представителя только одной из сторон процесса. Даже если прения сторон к завтрашнему вечеру закончатся, что вероятно, принцип остается в силе.

— Тогда все просто, — решительно сказала Хильда. — Мы позовем обоих. На стороне истца выступает Флэк, не так ли? Он вполне нормальный человек. К тому же мы сможем организовать партию в бридж вчетвером — надеюсь, вы играете, мистер Маршалл?

Дерек, несколько смущенный тем, что присутствует при подобной дискуссии, признал, что играет.

— И потом, мы не будем беспокоить тебя своей болтовней. Я привезла тебе несколько новых книг из библиотеки, которые тебе наверняка понравятся. Это всех устроит.

На том и порешили.


Дело, породившее столько дебатов в резиденции, оказалось — по крайней мере на взгляд Дерека — чрезвычайно скучным. Перед почти пустым, если не считать официальных лиц и репортеров, залом Флэк, серьезный мужчина средних лет с исключительно неприятным голосом, все утро произносил свою вступительную речь. Она состояла, насколько понял Дерек, из повторяемых на разные лады, с разными интонациями фрагментов некоего раздела парламентского акта и, казалось, была составлена безграмотным человеком, обладающим выдающимся талантом темнить и за уши притягивать цитаты из судебных решений по другим делам, касающимся других актов, которые не имели ни малейшего отношения к данному делу. В завершение своего представления он вызвал двух свидетелей, которых Петтигрю допрашивать отказался, заметив, что полагается исключительно на правовые установления.

Но то, что своей тоской чуть не довело маршала до слез, похоже, леди Барбер возбудило до экстаза. К обеду она вернулась в приподнятом настроении. В этот момент она напоминала Дереку девочку в антракте волнующей театральной мистерии. В конце концов выяснилось, что, отчасти по крайней мере, радость ее объяснялась тем, что она разгадала — или думала, что разгадала, — тайну.

— Флэк плохо сделал свою работу, — объявила она за обедом. — Он не процитировал единственное судебное решение, которое действительно имеет отношение к делу.

Судья с интересом поднял голову от тарелки.

— В самом деле? — сказал он. — И что же это за дело?

— Дело Симпкинсона и холтуистлского поселкового совета, — с полным ртом ответила ее светлость. — Оно описано в «Справочнике дел, рассматриваемых в апелляционном порядке палатой лордов и судебным комитетом тайного совета за 1918 год» и…

— Моя дорогая Хильда, я прекрасно знаю это дело. Это всего лишь одно из серии дел, подлежавших чрезвычайному законодательству, действовавшему во время прошлой войны. Не представляю себе, как толкование этого статута могло бы помочь мне вынести решение по данному делу.

— Значит, ты плохо помнишь то дело. Оно заложило основу правовой нормы, которая здесь бьет прямо в яблочко. Лорд-канцлер[23] объяснил это со всей очевидностью.

Барбер, который слушал замечания жены с явным уважением, позволил себе сухо усмехнуться.

— Полагаю, это тебе твой брат вчера подсказал, — бросил он.

Хильда вспыхнула.

— Разумеется, нет! — воскликнула она. — Майкл не знаток в прецедентном праве, хотя мозги у него работают отлично. Он слишком занят составлением завещаний для старых дам и поиском способов уклонения от подходного налога для своих клиентов. Просто я попросила у него разрешения пробежаться по его библиотеке, когда была у него в конторе. Я знала, что существует нужный прецедент, и дело было лишь в том, чтобы отыскать его.

— Я весьма признателен тебе, Хильда, — сказал судья. — Непременно освежу в памяти это дело по возвращении в Лондон и посмотрю, есть ли в нем то, о чем ты толкуешь.

— Незачем беспокоиться. У Фрэнка оно с собой. Сегодня утром я видела «Сборник судебных решений», который лежал у него на столе. Он не станет цитировать то дело, если ты его к тому не вынудишь, поскольку это явно не в его интересах. Но оно у него есть.

— Негоже адвокату, зная, что существует прецедент, имеющий отношение к рассматриваемому делу, не представить его суду независимо от того, в чьих он интересах, — напыщенно произнес судья.

— Да ладно, я просто хотела сказать, что не стала бы этого делать на его месте, — беззаботно ответила Хильда.

После этого разговор стал сугубо профессиональным и оставался таковым до конца обеда.

После обеда произошел любопытный маленький инцидент, на первый взгляд незначительный, но имевший важные последствия. Судья был большим сластеной. После каждой еды он неизменно баловал себя тремя-четырьмя шоколадными конфетами или карамельками, смакуя их с мальчишеским восторгом, и регулярная поставка этих сластей являлась неотъемлемой статьей расходов в хозяйстве резиденции. На сей раз по завершении обеда Сэвидж подал на стол неначатую коробку шоколадных конфет знаменитой лондонской фирмы.

У судьи загорелись глаза.

— «Бешамель»! — воскликнул он. — Какой приятный сюрприз! Откуда это, Сэвидж?

— Прислали с утренней почтой, милорд.

— Вот как? Хильда, догадываюсь, что твой вчерашний визит в Лондон был связан не только с юридическими изысканиями. Очень мило с твоей стороны, дорогая.

— Я их не заказывала, — удивленно ответила леди Барбер. — Я к Уэст-Энду и не приближалась. Должно быть, их прислали по ошибке.

— Тогда ошибку совершил кто-то весьма осведомленный. Это именно те конфеты, которые я всегда покупаю к Рождеству, — с лимонной начинкой; ты от них всегда расточительно откусываешь, а я люблю медленно сосать. Вы должны их попробовать, маршал.

— Не сейчас, — строго вмешалась Хильда. — Раз уж кто-то послал нам такой деликатес, как коробка шоколадных конфет «Бешамель», мы должны сберечь ее до вечера. Такая коробка любому ужину придаст изысканный шарм, а, видит Бог, стряпня миссис Скуэр в этом нуждается.

— Не понимаю, что ты имеешь против кухни миссис Скуэр, — примирительно сказал судья, — но в любом случае, если мы сейчас съедим одну или две, на ужин останется достаточно.

— Ни в коем случае, — твердо сказала Хильда. — Ничто не выглядит более жалким, чем поданная на стол початая коробка конфет. А если поставить полную коробку, гости почувствуют, что ты действительно не поскупился и не пожалел усилий для них, и в этом — половина секрета успешного приема.

Дерек осмелился пошутить:

— Даже если усилия приложены не вами, леди Барбер?

Хильда одарила его ослепительной улыбкой. Ей понравилось, что молодой человек рискнул потягаться с ней в остроумии.

— Особенно если усилия приложены не вами, — подчеркнула она. — Результат — единственное, что имеет значение. Но в данном случае немалые усилия потребовались и от меня — чтобы склонить мужа к воздержанию. Уильям, закрой коробку крышкой и завяжи ленточку. А вместо «Бешамель» съешь пока одну из этих карамелек.

Судья послушно повиновался, и вскоре после этого все вернулись в суд.

Дневные слушания Дерек нашел гораздо менее скучными, чем утренние, хотя ничто не могло превратить неинтересный предмет в интересный. Петтигрю обладал врожденным даром так строить свою речь, что каждый его аргумент звучал увлекательно, и даже умудрялся вкрапить иронию в, казалось бы, совсем не располагающий к тому предмет. Барбер, какие бы ни были у него недостатки, имел большое, пусть и «от противного», достоинство: он не был разговорчивым судьей. Почти три четверти часа он сидел молча и терпеливо, не прерывая, слушал, как Петтигрю развивает тему, только изредка делал пометки в лежавшей перед ним большой книге. Ни малейшего свидетельства того, что он оценил остроты Петтигрю, не отразилось на его лице, однако вполне вероятно, что их он тоже записывал в свой гроссбух.

К концу речи даже Петтигрю стал скучен. Покончив с основной частью ясного и убедительного изложения обстоятельств дела, он, как положено, перешел к авторитетам, процитированным его оппонентом, выставляя напоказ противоречия, которые в них обнаружил. Затем, заранее извинившись перед судом за то, что, быть может, понапрасну потратит его время, начал приводить цитаты из других дел, которые могли оказаться полезными. И в конце с плохо скрытым зевком заметил:

— Вероятно, мне следует напомнить его светлости и о деле Симпкинсона против холтуистлского поселкового совета, хотя, наверное, ваша светлость не считает, что это важно для понимания данного дела.

На лице Барбера не отразилось никакого интереса, он лишь записал в книгу название. Жена же его в этот момент, затаив дыхание, в волнении сжала затянутые в перчатки кулаки и издала какой-то звучок. Вероятно, Дереку это почудилось, но он увидел, как Петтигрю сверкнул глазами в ее сторону, после чего приступил к чтению.

Дело Симпкинсона показалось Дереку ничем не лучше множества остальных дел, на которые ссылались в тот день, разве что немного более запутанным. Едва он подумал, зачем, собственно, нужен был весь этот сыр-бор, как судья открыл полузакрытые до той поры глаза и заметил:

— Фрагмент, который вы только что прочли, судя по всему, свидетельствует не в вашу пользу, мистер Петтигрю.

— Милорд, я так не думаю, — непринужденно ответил Петтигрю. — Я не думаю, что лорд-канцлер имел намерение создать этим общую норму, и из того, что он говорит дальше, ваша светлость увидит…

— Прекрасно. Продолжайте, мистер Петтигрю.

Петтигрю дочитал до конца высказывание лорд-канцлера и отложил книгу.

— Не знаю, окажется ли это дело в той или иной мере полезным вашей светлости, — добавил он, — но поскольку оно in pari materia[24], что и те, которые цитировал мой друг, я счел себя обязанным привлечь к нему внимание вашей светлости.

— Разумеется, — сухо ответил судья. — Будьте любезны, передайте мне отчет.

Он взял справочник, полистал и стал читать вслух пассаж, уже цитировавшийся Петтигрю, но не остановился там, где остановился адвокат, а прочел дальше. Потом он стал анализировать его, сравнивать с другими фрагментами того же отчета, проследил его связь с другими делами, которые упоминались на процессе, а также с нормами, установленными на основании прецедентов и описанными в учебниках. Он превратил этот безобидный на первый взгляд, случайный пассаж в смертельное оружие, которое, будучи аккуратно введенным в систему доказательств, выстроенную Петтигрю, расщепило ее надвое. Это было блестящее представление, особенно учитывая тот факт, что зиждилось оно на всего-навсего ничтожной ссылке. Впечатление снижало лишь слишком явное удовольствие, которое судья получал от своего спектакля, и лишенная всякой необходимости грубость, с которой он выставлял напоказ приведенные Петтигрю ложные аргументы. Барбер ничуть не скрывал, что, с его точки зрения, адвокат защиты не только неверно трактовал закон, но и демонстрировал свою профессиональную несостоятельность. Нет нужды говорить, что ни единого невежливого слова не слетело с его уст, однако подтекст был очевиден.

Петтигрю принял свое поражение со смирением, даже, как казалось, с добрым юмором. Он, конечно, сделал вид, что продолжает борьбу, но прекрасно знал при этом, что проиграл, а длить агонию безнадежно проигранного дела привычки не имел. И, пожалуй, зря. Клиенты — люди, и «добрая драка», пусть и напрасная, приносит им немалое утешение. Не в последнюю очередь отсутствием профессионального успеха Петтигрю был обязан ложному убеждению, что другие люди также благоразумны, как и он сам. Соответственно сразу после Барберовой интермедии он завершил свою речь, сел и, не потребовав ответов от Флэка, выслушал приговор Брадобрея в пользу истца.

Однако под маской вежливой невозмутимости Петтигрю скрывал бешеную злость. Его огорчало не то, что он проиграл дело — это было в порядке вещей, — его бесило то, как с ним обошлись. Аргумент, на котором он споткнулся, был смутным, и никого нельзя было бы винить за его недооценку. Кстати, оппонент Петтигрю, Флэк, хоть и не был дураком, вообще просмотрел его, между тем как он, Петтигрю, знал о нем и предупреждал своих клиентов, что его упоминание сильно снизит их шансы. Но разве после устроенного Папой Уильямом спектакля они вспомнят об этом? Куда вероятней, что они будут помнить лишь то, что он проиграл их дело, а клиенты Флэка его выиграли, и станут действовать в дальнейшем соответственно. Вполне возможно, они обвинят его в том, что — выполняя, заметьте, свой долг — он обратил внимание суда на эту роковую цитату, которая в противном случае вообще бы не всплыла. Тут он вспомнил звучок, раздавшийся в зале при упоминании названия дела, и понял, что судья давно сидел в засаде, ожидая этого упоминания, вооруженный аргументами и острыми отравленными стрелами. Чувство юмора не изменило ему, и он громко расхохотался. Даже несмотря на тот факт, что скорее всего потерял в тот день клиента, он оценил абсурдность своего положения и стал предвкушать ужин в резиденции с большим нетерпением, чем мог себе представить.


Вечеринка, можно сказать, удалась. Других гостей за ужином не было, и Хильда позволила себе с видом профессиональной хозяйки посокрушаться об «асимметричности» своего стола. Но это, как оказалось, едва ли было недостатком. Судья и Флэк в свое время вместе проходили практику в одной адвокатской конторе, и у них было много общих воспоминаний, которые не могли разделить остальные. Хильда охотно предоставила им болтать друг с другом, между тем как сама беседовала с Петтигрю. Однако она прекрасно знала свои обязанности и не оставляла без внимания Дерека тоже. Более того, при содействии Петтигрю ей удалось сделать так, что порой он оказывался в фокусе беседы. Ему сочувствовали по поводу отсутствия за столом подходящей для него пары, подшучивали над его невниманием к важной юридической дискуссии, развернувшейся днем, и совсем уж сконфузили, когда Петтигрю обратился к нему с просьбой подтвердить правильность цитаты из «Книги судей». «Или до этого места вы сегодня не дошли?» — вкрадчиво поинтересовался он.

В иные моменты по ходу ужина Дерек ощущал себя почти в положении дуэньи, присутствующей при беседе, изобилующей интимными обертонами, которые он улавливал, но смысла которых не мог понять. Ему было очевидно, что эти двое хорошо знали друг друга — вероятно, слишком хорошо, чтобы чувствовать себя совершенно комфортно в присутствии посторонних, — но он затруднялся определить, какие именно отношения их связывали. Они могли разговаривать между собой недомолвками. Неясные намеки тут же подхватывались, и ответы на них звучали не менее загадочно для непосвященного. Казалось, эти люди настроены на одну волну, так что обычный утомительный процесс разъяснений оказывался излишним. Но за всем этим даже сторонний слушатель угадывал скрытую оппозицию и осторожность с обеих сторон. Их разговор напоминал фехтовальный поединок между друзьями, в котором ни один не хотел ранить другого, но наконечники на рапирах отсутствовали.

Косвенно Петтигрю дал понять: ему известно, что своим провалом в суде он обязан Хильде. Дерек отметил, что в этом случае она не стала делать секрета из своих профессиональных знаний, а весьма подробно описала процесс рассуждений, который подвел ее именно к этой правовой норме, и забавно поведала о своих изысканиях среди пыльных фолиантов библиотеки своего брата.

— Его администратор счел это совершенно неуместным, — сказала она. — Клиентов там не поощряют проводить собственные юридические расследования.

— И правильно делают. Единственно верное место для проведения юридических расследований — это адвокатская контора, причем только при условии достойной оплаты. Наверняка этот клерк ломал голову, какой пункт из прейскуранта услуг вам предъявить. Кстати, вы ведь отправились в контору брата не просто затем, чтобы отыскать дело, которое пошлет меня в нокдаун, не так ли? — Она покачала головой. — М-м-м. Полагаю, это связано с маркхэмптонским происшествием?

— Вы тоже были в машине?

— Да. К несчастью.

— Вы уже знаете, что это был Сибалд-Смит?

— Тот самый Сибалд-Смит?! — Петтигрю сложил губы трубочкой, беззвучно присвистнув. — Похоже, грядут неприятности… Его мизинец может оказаться толще чресл простого смертного.[25] Вторая книга Паралипоменон, маршал, вы едва ли успеете дойти до нее, прежде чем окончится турне. Если только не будете пропускать всю генеалогию, конечно. Лично мне как раз именно она кажется самым занимательным в Библии, но подозреваю, что здесь я в меньшинстве. Кстати, миледи, не встречался ли я с ним в вашем доме?

— Возможно. Вообще-то после замужества я утратила с ним всякую связь, но вполне вероятно, что кто-нибудь привел его к нам на коктейль.

— Конечно. Ведь Салли Парсонс ваша старая подруга, не так ли?

— Очень давно ее не видела, — сказала Хильда тоном, указывавшим на то, что эта дружба осталась в далеком прошлом. — А она?..

— Именно, — подтвердил Петтигрю. — Приложив немало усилий, она достигла того положения, при котором ее едва ли можно пригласить куда-либо, не пригласив и Сибалда, и наоборот. Кому-то такие отношения могут показаться сомнительными: все унылые «прелести» семейной жизни, но без ее респектабельности, однако некоторым характерам это импонирует, а Салли в характере не откажешь.

— Отвратительно! — сказала ее светлость. — Подумать только, что мы с ней…

— Лучше об этом не думать. Это низкий сюжет, и мне жаль, что я его затронул. Более того, мы шокируем маршала. А возвращаясь к предмету, который мы обсуждали перед тем, боюсь, все это может оказаться весьма серьезным.

Он окинул взглядом стол.

— Я знаю, — тут же подхватила леди Барбер его невысказанную мысль. — Нам не следовало бы давать званые ужины, когда над нами нависла такая угроза, да? А я за время нынешнего турне устраиваю уже четвертый, Пора менять стиль жизни и открывать новую страницу.

— Экономия — сущий ад, если вы к ней не привыкли, — сказал он. — Не хотел бы я увидеть, как вы начинаете.

— Я начала экономить в тот день, когда Уильям стал судьей.

Петтигрю состроил ироническую гримасу.

— Я имел в виду настоящую экономию, — сухо сказал он. — В конце концов, даже Бекки Шарп была готова удовлетвориться судейским жалованьем. Вы читали Теккерея, маршал?

— Да, — ответил Дерек и пожалел, что ему не хватило уверенности сказать «конечно». — Но цены с тех пор изменились, не так ли? — добавил он. — Не говоря уж о размерах налогов.

— «Даже Бекки Шарп», Фрэнк, это несправедливо, — пробормотала ее светлость.

— Вы оба правы: они изменились, и это несправедливо. Я брякнул не подумав, как обычно. Но в любом случае рад видеть, что на сегодняшний вечер вы решили экономию отложить. Чего стоит, например, вот это.

Он указал на другой конец круглого стола, где Сэвидж торжественно поднес судье все еще девственно-нетронутую коробку шоколадных конфет «Бешамель».

— Это не моя экстравагантность, — возразила Хильда. — Это презент от анонимного поклонника.

Судья с долгожданным удовольствием сунул маленькую круглую конфетку в рот и начал энергично сосать. Сэвидж двинулся вокруг стола к Хильде, которая тоже взяла одну. Мужчины постарше отказались, а Дерек только было протянул руку, как сбоку от него внезапно возникло какое-то движение.

— Стойте! — изо всех сил крикнула леди Барбер. — Что-то… что-то с ними не так…

Она держала в руке половинку конфеты со следами своих ровных крепких зубов. Другая половинка лежала перед ней на столе, куда она ее выплюнула. Она встала со стула и замерла, очень бледная, прижимая свободную руку к горлу; четверо мужчин взирали на нее в немом изумлении. И прежде чем кто-нибудь двинулся с места, она не столько подбежала, сколько одним прыжком подскочила к мужу, засунула палец ему в рот, словно нянька, чей подопечный вот-вот проглотит игрушку, и выковыряла конфету у него из-за зубов.

Судья первым нарушил тишину.

— Хильда, дорогая, — сказал он, разглядывая уменьшившийся в размерах шоколадный шарик на своей тарелке, — это было лишнее, я сам мог ее выплюнуть.

Хильда ничего не ответила. Она схватила стакан воды, который поднес ей Петтигрю, осушила его, рухнула на ближайший стул и внезапно залилась слезами.

Конечно, никакого бриджа после ужина не было.

Глава 7 ХИМИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ

— Почему ты не сказал мне об этом прежде?

— Моя дорогая, я не хотел тебя тревожить.

— Тревожить меня?! — Обычно смех у Хильды был приятный и мелодичный, но сейчас он показался немного деланным. — Дорогой Уильям, какие странные мысли приходят тебе в голову! Сегодня вечером по твоей милости на нас чуть было не обрушилось нечто куда более серьезное, чем «тревога».

— Прости, Хильда, — смиренно сказал судья, — но я действительно не мог представить себе, что за обычными анонимными письмами последует такое. И в конце концов, это была твоя идея подать к ужину злосчастные конфеты.

— Это просто ребячество с твоей стороны, Уильям. Неужели ты думаешь, что я могла бы позволить тебе или кому-то другому прикоснуться к коробке конфет, появившихся столь загадочным образом, если бы знала, что твоей жизни что-то угрожает?

— Но это, строго говоря, не было угрозой моей жизни, — возразил судья. — И к тому же ничто не свидетельствуете том, что эти два случая как-то связаны.

— Не свидетельствует?! — сказала ее светлость с презрением, говорившим о том, что женщина в ней взяла верх над юристом. — Это же очевидно. Во всяком случае, должно быть очевидно. — Тут она внезапно переменила направление атаки: — А теперь скажи: случилось ли в Маркхэмптоне что-то еще, о чем ты мне не рассказал? — потребовала она.

— Нет-нет! — немного раздраженно ответил Барбер. — Хильда, можно подумать, будто я только тем и занимаюсь в этой жизни, что таю от тебя секреты. Повторяю: я исходил исключительно из желания оградить тебя от волнений…

— Ты говоришь, что маркхэмптонская полиция организовала для тебя усиленную охрану?

— Да.

— Тогда почему здешняя, саутингтонская, полиция не сделала того же самого?

— Наверняка их проинформировали о положении дел, но они не сочли необходимым принимать дополнительные меры, кроме того чтобы продолжать наблюдение за… за этим парнем.

— О каком таком парне ты толкуешь?

— О! Разве я тебе не сказал? Видишь ли, Хильда, дело в том, что Главный констебль Маркхэмптона, кажется, полагает, будто этот тип, ну, который написал письма, я имею в виду…

— Я так и знала, что ты что-то еще от меня скрыл! — победоносно заявила Хильда. — Ну, продолжай: и что же это за «тип»?

— Это всего лишь предположение, разумеется, но он подозревает, будто это мог быть Хеппенстол. Его, знаешь ли, выпустили.

— Хеппенстол?! Так ведь ты дал ему пять лет.

— Да, дал, — хмуро подтвердил судья. — Но существует ведь условно-досрочное освобождение за хорошее поведение, ты же знаешь.

Хильда несколько минут молчала.

— Лучше бы не ты его судил, — сказала она наконец.

— Моя дорогая, у меня не было выбора.

Она покачала головой.

— Это же происходило в Олд-Бейли?[26] — напомнила она. — А там четыре палаты. Не было никакой причины, по которой дело не могло бы рассматриваться рекордером.[27] Я никогда прежде об этом не говорила, Уильям, но ходили слухи, будто ты намеренно включил дело Боба… Хеппенстола в свой список. Это правда?

Барбер протестующее замахал рукой.

— Какой смысл возвращаться к этому теперь? — проворчал он.

— И лучше бы ты не осуждал его на пять лет.

— Я выполнял свой долг, — сказал судья. И, видя, что его утверждение не вызвало сочувствия, добавил с некоторым ложным пафосом: — Кстати, Уголовный апелляционный суд отказался изменить приговор.

Здесь ее светлость выдала характеристику Уголовному апелляционному суду, которую из уважения к этому почтенному учреждению лучше опустить.

— Они его не знали, а ты знал, вот в чем суть, — добавила ее светлость. — Тебе никогда не приходило в голову, что он надеялся выйти из передряги с наименьшими потерями именно потому, что его судил ты?

— Было бы в высшей степени неподобающе… — начал Барбер.

— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебила его жена. — И именно по этой причине считаю, что лучше бы ты… Но ты прав: какой смысл махать кулаками после драки. Хеппенстол на свободе, он пытается тебя убить…

— Повторяю, Хильда, нет никаких подтверждений тому, что… — попытался вставить судья, но она продолжила, не обращая внимания на его слова:

— …и мы должны защищать себя всеми возможными средствами до тех пор, пока полиция его не арестует. А теперь я иду спать, и ты тоже. Кстати, ты ведь завтра рассматриваешь дело о клевете, не так ли? Судя по материалам, у защиты здесь нет шансов. Десять против одного, ты обнаружишь, что ответчик таки пытался подкупить суд.

— Склонен согласиться с тобой, дорогая. Спокойной ночи.


Расследование инцидента с конфетами «Бешамель», толчком к которому послужил этот разговор, было проведено энергично, но не дало результата. Никто из непосредственно имевших отношение к нему не смог пролить свет на тайну их появления. Опросили Сэвиджа, Бимиша и Грина — все впустую. Сэвидж, которого вызвали первым, только и мог сообщить, что пакет ему вручил Бимиш. Бимиш укоризненно напомнил ее светлости, что она сама передала ему несколько бандеролей, доставленных с утренней почтой. Он тогда подумал, что это вещи, которые она заказала накануне в Лондоне. Естественно, он, в свою очередь, передал их дворецкому, сообщил он, дав понять, что не дело секретаря королевского судьи заниматься подобными пустяками. Одним из камней преткновения между ним и Хильдой было то, что Хильда воспринимала его как особь, принадлежащую к верхнему разряду отряда домашней прислуги, и он не преминул воспользоваться случаем, чтобы лишний раз уесть ее по этому поводу, надменно отвергнув какую бы то ни было свою причастность к этим конфетам, а тем более ответственность за них. Ему вручили несколько пакетов. Нет, он не может сказать, сколько именно их было. Он постарался освободиться от них как можно скорей, передав по назначению. А теперь, с позволения его светлости, у него масса неотложной работы…

Мрачный Сэвидж продолжил свой рассказ, обиженно сообщив, что он распаковал врученные ему свертки, считая, что делает то, что ему положено, и не увидел никаких причин предполагать, будто со свертками что-то не так. За всю его долгую службу еще никто не заподозрил его… Заверенный в том, что его и теперь ни в чем не подозревают, он поведал, что в распакованных им пакетах, кроме коробки конфет, были две книги из библиотеки, пара перчаток для ее светлости и банка консервированных слив. Он распределил все это по положенным местам: книги отнес в гостиную, перчатки передал горничной, чтобы та убрала их в спальню ее светлости, сливы отправил на кухню, а конфеты — в столовую. Это все, что он имел сообщить, закончил он и смиренно выразил надежду, что подобающим образом исполнил свои обязанности.

Следующую тему поднял Петтигрю.

— Самая важная улика — это упаковка, в которой принесли бандероли, — сказал он. — Где она?

Этого Сэвидж не знал. Он распаковал пакеты в своей кладовке и сразу поспешил помогать одеваться его светлости, поскольку пора было ехать в суд. Убрать мусор должен был Грин. Вероятно, он может сказать.

Грин был из тех слуг с бесстрастным выражением лица, чья молчаливость граничила с немотой. Дереку, который по ассоциации с персонажем романа Дюма «Двадцать лет спустя» давно называл его про себя Гримо, было интересно: неужели даже такая чрезвычайная ситуация не заставит его произнести более двух слов подряд? Допрос Грина и впрямь напоминал скорее рождественскую шараду, в которой игрок имеет право отвечать на все вопросы только «да» или «нет». Тем не менее мало-помалу из него все же удалось вытянуть, что он выбросил почти всю оберточную бумагу, за исключением той, в которую были завернуты конфеты, — ее он использовал, чтобы разжечь потухший камин в комнате маршала, а как она выглядела; он не помнит, но ему кажется, что бумага была тонкой и коричневой. Была ли на ней наклейка или нет, был ли адрес написан от руки или напечатан на машинке, он тоже не помнил. Вот и вся «улика».

— Что ж, Хильда, — сказал Барбер, — думаю, по справедливости, следующий свидетель — ты. В конце концов, ты первая держала в руках это таинственное почтовое отправление. Ты не заметила ничего необычного?

— Нет. Я просто увидела три или четыре пакета и, поскольку в Лондоне заказывала по телефону много разных вещей, подумала, что это они и есть. Мне и в голову не пришло пристально их разглядывать. Но если бы конфеты пришли прямиком из магазина, полагаю, я обратила бы внимание на их фирменный знак.

— Очевидно, они пришли не оттуда, — вставил Петтигрю. — Но неужели вас не удивило, что кто-то прислал вам столь желанный подарок?

— Не столько удивило, сколько обрадовало. Мне, Фрэнк, знаете ли, все еще иногда присылают презенты.

Петтигрю сморщил нос, давая понять, что заметил ее подначку, и разговор перешел к тому, что теперь следует делать.

— Конечно же, мы должны заявить в полицию, — сказала Хильда. — Уильям, свяжись непосредственно со Скотленд-Ярдом. Здешние провинциалы для такого дела не годятся.

— Первое, что нужно сделать, это отправить конфеты на анализ, — внес наконец свой вклад в обсуждение Флэк.

— Разумеется. Это сделает полиция. Затем, полагаю, они проведут опрос служащих в магазине «Бешамель», чтобы выявить всех недавних покупателей таких конфет. Это все работа для полицейских.

— Я бы предпочел обойтись без участия полиции, если возможно, — сказал судья.

— Уильям, дорогой, почему? Если совершено покушение на твою жизнь…

— Это трудновато объяснить, но на данной стадии я бы отдал предпочтение частному расследованию.

— Но, Уильям…

— Первое, что нужно сделать, это провести анализ конфет…

— Дорогой мистер Флэк, вы это уже говорили. Полиция знает свои обязанности.

— …и я бы очень хотел провести такой анализ сам.

— Вы?!

— Я, знаете ли, немного интересуюсь химией, леди Барбер. У меня дома даже есть весьма недурно оборудованная маленькая лаборатория. Моя «вонючая комната», как называет ее жена — моя жена обладает великолепным чувством юмора, — мне бы так хотелось, чтобы вы с ней познакомились…

— Выражается она восхитительно, — пробормотала Хильда, передернув плечами.

— …и я был бы счастлив испытать свои умения в детективном расследовании. Такой шанс выпадает нечасто.

Несмотря на явное неодобрение жены, Барбер охотно принял предложение. Вечер окончился триумфальным отбытием Флэка с коробкой шоколадных конфет и двумя полусъеденными конфетами, аккуратно завернутыми в бумагу. Он обещал зайти в резиденцию на следующий день утром с «предварительными», как он выразился, «наблюдениями». Его последним высказыванием было:

— Думаю, в городе удастся достать кое-какие простые реагенты. Большинство ядов имеют несложный состав и легко распознаются. Кое-какие исследования я смогу провести даже в своем гостиничном номере. Более тщательных результатов придется подождать до моего возвращения в Лондон.

Только когда супруги остались наедине, Хильда требовательно спросила:

— А теперь, Уильям, может, ты мне все же объяснишь, почему ты предпочел поручить дело этой комичной личности, вместо того чтобы обратиться к экспертам?

Последовала сцена, подобная той, что уже была однажды описана: судья всячески увиливал от ответа, все отрицал и в конце концов признался.


Верный своему обещанию, Флэк явился в резиденцию на следующее утро. Явился рано. Судья еще завтракал, когда он вошел, весьма довольный собой.

— Примите мои извинения за слишком ранний визит, судья, — сказал он. — Я хочу поспеть на десятичасовой поезд, но не могу уехать, не доложив вам о результатах. — С большой торжественностью он вручил Барберу маленький коричневый сверток. — Возвращаю вещественные доказательства. Здесь все, за исключением той половинки конфеты, которую я использовал для опытов.

— Я думал, вы заберете их с собой в Лондон, — удивился судья.

— Как выяснилось, в этом нет необходимости. Возможности моей — ха! — «вонючей комнаты» не потребуются. Я закончил анализ еще вчера перед сном. Все оказалось просто — очень-очень просто, — добавил он с оттенком разочарования.

— В самом деле? — спросил судья.

— Вы в этом уверены, мистер Флэк? — вмешалась Хильда. — Не думаете ли вы, что если полиция отправит образцы в настоящую лабораторию — я имею в виду, что их лаборатории очень хорошо оснащены, — там могут найти что-то, что вы могли просмотреть?

— Возможно, леди Барбер, возможно, хотя мне это не кажется сколько-нибудь вероятным. В любом случае вот вам образцы, они в полном распоряжении полиции или кого бы то ни было другого, совершенно нетронутые — за исключением, как я уже сказал, одной половинки; надеюсь, за ее утрату они не будут на меня в претензии. Вы вольны распоряжаться ими по своему — и, разумеется, судьи — усмотрению.

— Хильда, — сказал Барбер, допивая кофе, — ты не считаешь, что можно сэкономить время, позволив мистеру Флэку рассказать нам — очень коротко, — что он сумел так быстро обнаружить?

Не ожидая согласия ее светлости, Флэк поспешил освободиться от бремени своих новостей:

— Вчера вечером, — начал он, — в уединении своего номера я разрезал одну из врученных мне вами конфет. Точнее, я выбрал ту самую, которая была извлечена — ах! — из вашего рта, судья, прошу прощения за упоминание. С помощью лезвия безопасной бритвы я удалил шоколадное покрытие, которое, как вы легко можете догадаться, было уже уменьшено приблизительно на половину его изначальной толщины (оно составляло не более, по моему мнению, полутора миллиметров) тем испытанием, для коего оно и было предназначено. Под этим покрытием я обнаружил твердое белое вещество. На него я воздействовал самым заурядным и повсюду имеющимся реагентом, то есть просто водой из-под крана… — он сделал паузу для драматического эффекта, — и получил, должен сказать, поразительный результат.

Снова последовала пауза, явно предназначенная для того, чтобы аудитория могла прервать ее взволнованными восклицаниями. Но поскольку их не последовало, он продолжил:

— Вещество зашипело, запузырилось и разложилось у меня на глазах. Появился безошибочно узнаваемый едкий запах. Соединение вещества с водой привело к выделению газа ацетилена. Иными словами, состав начинки оказался…

— Карбидом? — догадался судья.

Флэк просиял. Его аудитория, хоть и была менее реактивна, чем карбидная начинка, наконец проявила хоть какую-то реакцию.

— Да, всего-навсего, — подтвердил он. — Обычный, или, как сказала бы моя дорогая жена, вульгарный карбид.

— Как удивительно, — заметила Хильда.

— Удивительно, не правда ли? Но естественно, мое исследование на этом не закончилось. — Флэк заторопился, решительно настроенный поскорее закончить свой рассказ. — Я осмотрел оставшиеся в коробке конфеты (излишне упоминать, что я принял все меры к тому, чтобы не стереть никаких отпечатков пальцев, которые могли на них остаться) с целью выяснить: a) modus operandi индивидуума, который обошелся с ними столь неожиданным образом, и б) количество конфет, снабженных такой начинкой. Рассмотрим сначала пункт «б», если вы простите мне отклонение от хронологии. Я обнаружил, что из трех слоев, коими были уложены конфеты в коробке, только к верхнему прикасались после того, как конфеты покинули магазин. Могу гарантировать, леди Барбер, что вы не подвергнете себя ни малейшей опасности, если полакомитесь конфетами, находящимися на, позвольте так выразиться, первом и втором этажах коробки. — Он причмокнул губами, довольный собственным остроумием, и продолжил: — Опасность гнездилась только в мезонине. При ближайшем рассмотрении — не требующем никаких специальных знаний в области химии — невооруженным глазом Скотленд-Ярда или, если хотите, судьи Высокого суда правосудия (которого лично я ставлю гораздо выше, если позволите так выразиться, в этой паре) — так вот, повторяю, при ближайшем рассмотрении становится совершенно очевидно — тут я возвращаюсь к пункту «а», — что шоколад в какой-то момент был аккуратно разрезан пополам с помощью какого-то острого инструмента (например, с помощью скромного, но очень эффективного лезвия бритвы, каким пользовался вчера я сам), потом половинки опять совместили, а в конце закрепили стык, расплавив его умеренным нагреванием и образовав незаметный шов. Я ясно изъясняюсь?

Поскольку молчание принято считать знаком согласия, он продолжил:

— Когда я говорю, что пополам был разрезан шоколад, я именно это имею в виду. Я не имею в виду, что оригинальная начинка, которая, как я понимаю, имела твердую и хрустящую консистенцию, тоже была разделена пополам. Это потребовало бы от манипулятора лишних усилий и напряжения, не говоря уж о том, что повлекло бы за собой риск затупить тонкий инструмент, который, по моим предположениям, был использован. Нет! По всей вероятности, разъят был только панцирь (если позволительно употребить такой, признаю, несколько неточный, термин для описания мягкой оболочки твердой сердцевины), то есть действия были совершены в порядке, обратном тому, который выполняет кондитер, после чего съедобная начинка была удалена, а две шоколадные скорлупки набиты другим наполнителем — кажется, так это называется — и соединены, снова приобретя завершенный товарный вид. Коротко говоря, безусловный вывод состоит в том, что злоумышленник в данном случае, удалив половинку внешней оболочки описанным мною только что способом, вынул съедобную начинку и заменил ее вредной субстанцией, которую я и идентифицировал.

Флэк потер лоб и слегка поклонился судье так, как он это неизменно делал в суде в конце речи.

Дерек первым нарушил блаженную тишину, воцарившуюся наконец после словоизвержения Флэка.

— Но почему карбид? — спросил он. — Какой страной выбор для отравителя.

— Действительно, почему? «Странный», мой юный друг, — самое уместное здесь слово. Настолько странный, что перед нами встает вопрос — вопрос, который, согласен, напрямую меня не касается, но, быть может, мне будет дозволено высказаться по нему в качестве amicus curiae?[28]: отравитель ли это вообще? Не больше ли это похоже на весьма жестокий и глупый розыгрыш?

— Розыгрыш?! — возмутилась Хильда.

— А вы подумайте, — продолжал Флэк, уставив на нее свой толстый указательный палец. — Подумайте. Конечно, дело эксперта-токсиколога, каковым я, разумеется, не являюсь, судить, но я бы взял на себя смелость предположить, что, если проглотить такую конфету целиком, как пилюлю в облатке, количество карбида, заключенного в начинке, может произвести весьма неприятный, не исключено, даже фатальный эффект. Точно сказать не могу, однако это вполне вероятно. Но кто когда слыхал, чтобы так ели шоколадные конфеты? Сам raison d’être подобных изделий заключается в удовольствии медленно и постепенно смаковать их, а это решительно перечеркивает замысел «отравителя». Нет! Существует лишь два способа лакомиться такими конфетами. Один — тот, который предпочитаете, как я заметил, вы, леди Барбер: откусывать и жевать, прошу прощения за грубость выражения, но я не знаю, как это можно выразить по-иному. Другой — более деликатная техника, коей пользуется судья, а именно: сосать и поглощать медленно. Из вашего собственного прискорбного опыта, полученного вчера вечером (кстати, надеюсь, вы полностью от него оправились и простите, что не поинтересовался вашим здоровьем раньше), совершенно ясно, что в первый же момент откусывания контакт слюны с карбидом приводит к выделению газа ацетилена, подвох сразу обнаруживается, и все, что во рту, немедленно выплевывается. С другой стороны, при сосательной технике разоблачение происходит медленней, но не менее, — он мрачно покачал головой, — не менее неотвратимо. Допускаю, что в этом случае мизерное количество карбида может успеть проникнуть в организм, однако этого количества, осмелюсь утверждать, будет достаточно лишь для того, чтобы вызвать неприятную внутреннюю реакцию, но уж точно не для того, чтобы спровоцировать летальный исход. Повторяю, как средство устроить розыгрыш, прошу прощения за столь неловкое и неуместное выражение, карбид — это то, что нужно. Но в качестве яда он совершенно не в жилу.

Словно обескураженный собственным переходом на низкий стиль речи, Флэк внезапно замолчал, а потом пробормотал:

— Я опаздываю на поезд, мне надо идти, — и испарился.

Глава 8 ДАЛЕЕ — УИМБЛИНГЭМ

— Стало быть, итог таков, — безмятежно сказал судья, попивая чай тем вечером. — Некто захотел сыграть со мной весьма злую шутку. Некто другой написал мне два бранных анонимных письма. А некто третий, кто, признаю, может иметь на меня зуб, оказался на свободе. Нет ни малейшего повода считать, что между этими тремя фактами есть хоть что-то общее. И ни один из них взятый отдельно, так же как и все они вместе, не должны вызывать ни малейшей тревоги. Я предлагаю не обращать на все это никакого внимания.

— Думаю, ты ошибаешься, Уильям, — твердо возразила его жена.

— Дорогая, я очень тщательно все обдумал, после того как Флэк сегодня утром изложил нам результаты своих исследований — знаю, ты о нем невысокого мнения, но он человек разумный, и я верю: он знает, что говорит, — так вот, как уже сказал, я все тщательно обдумал…

— Я видела, что сегодня в судебном присутствии ты думал о чем-то постороннем, — колко заметила Хильда, — только не знала о чем. Но что касается меня, то я считаю, что думать здесь не о чем. Я знаю: все эти факты — отнюдь не просто совпадения. Нет смысла спорить. Интуиция подсказывает мне…

— Интуиция! — Судья воздел руки в вежливой издевке.

— Да, интуиция, — твердо повторила Хильда. — Я интуитивно чувствую, что с самого начала этого турне вокруг тебя создалась атмосфера угрозы, и считаю, что мы обязаны что-то сделать, чтобы побороть ее.

— Боюсь, атмосферу побороть очень трудно, — ответил Барбер. — Моя собственная интуиция, если это слово здесь уместно, подталкивает меня к прямо противоположному выводу. Уверен, что отныне и впредь турне будет исключительно мирным и все придет в норму — если, конечно, не начнутся воздушные налеты, о которых столько говорят, во что лично я не верю. Маршал, еще чашку чаю, будьте любезны.

Дерек налил ему чаю и воспользовался случаем, чтобы предложить на некоторое время оставить вопрос открытым:

— Завтра мы отправляемся в Уимблингэм, — сказал он. — До настоящего времени в каждом из двух пунктов нашего маршрута случились подозрительные инциденты. Если что-нибудь случится и в третьем, тогда, полагаю, мы сможем быть уверены, что это не совпадение.

Судья шумно приветствовал его предложение.

— В любом случае давайте повременим с окончательным суждением, — сказал он. — И если я после Уимблингэма присоединюсь к тебе, дорогая, целым и невредимым — а я надеюсь, что так и случится, — будем считать, что цепь неприятностей прервалась.

— Прекрасно, — сказала Хильда. — Но никакой речи о том, что ты «присоединишься ко мне», быть не может. Я еду с вами в Уимблингэм.

Барбер изобразил удивление, причины которого Дерек поначалу не понял.

— Ты собираешься ехать с нами в Уимблингэм? Ты, конечно, шутишь, Хильда. Ты не можешь не знать, что ни одна судейская жена ни разу туда не ездила.

— Я еду в Уимблингэм, — твердо повторила леди Барбер. — И во все остальные пункты твоего маршрута. Мой долг — присмотреть за тобой.

— Я польщен твоей заботой о моей безопасности, — ответил ей муж, — но, думаю, ты не отдаешь себе отчета в том, на что себя обрекаешь. Резиденция там поистине…

— Резиденция там паршивая, — сухо заметила ее светлость. — Это печально известно. Тем не менее я предпочитаю примириться с отсутствием удобств, но не рисковать твоей безопасностью.

Барбер пожал плечами.

— Ладно, — согласился он, — если ты настаиваешь. Но не говори потом, что тебя не предупреждали. Слава Богу, нам предстоит провести там совсем немного времени. Поскольку я искренне верю, что за этими разрозненными пустяками не стоит ничего серьезного, мне остается лишь сожалеть, что ты впустую расстроишь свои планы.

— У меня нет никаких планов, нечего расстраивать. В культурной жизни Лондона сейчас не происходит ничего такого, о чем стоило бы говорить. Я собиралась лишь еще раз навестить Майкла — от него пришло письмо, которое я хотела бы при случае с тобой обсудить.

Намек был слишком прозрачным, и Дерек вскоре тактично покинул комнату.

Хильда проводила его взглядом и, как только он вышел, достала из сумки письмо.

— Люди Сибалда-Смита связались с Майклом, — сказала она.

— Да?

— Он требует пятнадцать тысяч фунтов.

— Пятнадцать тысяч?! — Судья вскинулся так резко, что чуть не упал со стула. — Но это же абсурдно!

— Разумеется. Его аргумент, очевидно, состоит в том, что полученное им увечье непоправимо и на его пианистической карьере теперь можно поставить крест. Конечно, гонорары Сибалда в последние годы были…

— Могу себе представить. Но пятнадцать тысяч!..

— Я, безусловно, напишу Майклу и объясню, что это за пределами разумного, но он хочет знать, каким может быть наше контрпредложение.

Барбер в замешательстве потер макушку.

— Какая трудная ситуация! — воскликнул он.

— Согласна, но причитаниями делу не поможешь, — сказала Хильда и, поскольку ее муж продолжал подавленно молчать, нетерпеливо продолжила: — Уильям, в конце концов, тебе наверняка приходилось давать советы клиентам в подобных случаях. Постарайся представить себе, что это дело, с которым к тебе обратились как к адвокату. Что бы ты посоветовал?

Судья скорбно пожал плечами.

— Нет смысла, — тяжело вздохнул он. — Такого дела никогда еще не было — никогда!

— Каждый ответчик так думает, когда речь идет о его собственных неприятностях. Ты сам это не раз говорил.

— И это чистая правда, но мой случай действительно уникален. Не забывай, Хильда, что я судья Высокого суда правосудия.

— Ты также неоднократно говорил, — продолжала она гнуть свою линию, — что в собственном деле никто не может быть объективно компетентным. Почему бы тебе не посоветоваться, например, с кем-нибудь из других судей?

— Нет-нет! — почти выкрикнул Барбер. — Хильда, неужели ты не понимаешь: как только об этом деле станет известно, я пропал. Вот почему я полностью в руках этого подлого пианиста. Он знает, что я не могу позволить себе судебной тяжбы, и поэтому волен называть любые суммы, какие ему придут в голову. Суть в том, что, если его не удастся образумить, мы погибли.

— Тогда ему придется образумиться, — сказала Хильда. Она постаралась представить себе реакцию Сибалда-Смита на нынешнюю ситуацию. Когда-то она неплохо его знала, но никогда не рассматривала в качестве предполагаемого истца. Правда, как артиста она считала его вполне вменяемым человеком, а это было уже кое-что. Потом ее мысли переключились на Салли Парсонс, женщину абсолютно развязную, и в сердце закралось дурное предчувствие. Тем не менее она храбро продолжила: — Совершенно очевидно, что эта цифра названа лишь для того, чтобы начать торги. Даже заработки Сибалда-Смита с началом войны, должно быть, стали относительно невелики. Предположим, нам удастся сбить сумму до пяти тысяч — это годовой доход…

— Как минимум двухгодичный, учитывая нынешний уровень налогов, а он наверняка будет и далее повышаться.

— Хорошо, пусть двухгодичный, если ты так считаешь. Можно договориться о выплате в рассрочку и… — голос ее дрогнул, — жить очень скромно…

Судья покачал головой.

— Ты не до конца отдаешь себе отчет в ситуации, Хильда, — сказал он. — В тот момент, когда эта история станет достоянием общественности, я буду вынужден подать в отставку. И тогда уже речь не будет идти ни о каком двухгодичном и даже годовом доходе. Сибалду-Смиту стоит всего лишь подать иск, чтобы сделать мое положение безвыходным. А ведь мне до пенсии остается еще десять лет, — добавил он.

— Беттерсби получил пенсию, хотя просидел на судейской скамье всего четыре года, — напомнила Хильда.

— Это другое дело. Беттерсби ушел в отставку просто по состоянию здоровья.

— А почему бы и тебе не уйти из-за болезни? В конце концов, прошлой зимой ты страдал чудовищными простудами, и я уверена, что доктор Фэрмайл скажет все, что нужно, если его спросят.

— Хильда, опомнись! У тебя что, совести нет?

— Конечно, нет, когда такое дело. И тебе я тоже не позволю огладываться на совесть. Уильям, мне кажется, я нашла решение. Конечно, будет неимоверно тяжело жить на пенсию, но это лучше, чем ничего, а потом, для приличия выждав немного времени, якобы для поправки здоровья, ты, уверена, сможешь найти себе какую-нибудь работу, связанную с войной, или стать председателем какой-нибудь комиссии. Как только ты уйдешь в отставку, мы сможем торговаться с Сибалдом-Смитом на более-менее равных условиях. И даже если он добьется приговора в свою пользу, посягать на пенсию он не имеет права, не так ли? Я проверю это по возвращении домой.

Только теперь Хильда осознала, что муж все время настойчиво повторяет что-то, на что она, слишком поглощенная собственными рассуждениями, до сих пор не обращала внимания. Когда же она сделала наконец паузу, чтобы передохнуть, он воспользовался моментом и еще раз громко произнес:

— Замолчи! Замолчи, замолчи, замолчи!

— В чем дело?

— Дело в том, что твой план безнадежно неосуществим, не говоря уж о том, что он чудовищно безнравствен. Даже если Фэрмайл согласится рискнуть своей профессиональной репутацией, участвуя в подлоге, я абсолютно уверен, что казначейство ни за что не санкционирует выплату невыслуженной пенсии в такое время, как нынешнее. Это моментально станет предметом расследования. Наверняка будет сделан соответствующий запрос в палате общин. — Никогда не бывший членом парламента, Барбер с нервозной чувствительностью относился к парламентским запросам. — В любом случае, — добавил он, — тебе придется смириться с тем, что я ни при каких условиях не стану участвовать в подобной авантюре.

— Какой же ты скучный, — сказала Хильда. — Я не понимаю тебя, Уильям. Ты с такой легкостью относишься к явным посягательствам на твою жизнь, но когда речь заходит о деньгах, сразу сдаешься.

— Это потому, что я трезво смотрю на вещи, — ответил судья. — Я не верю, что на мою жизнь были совершены посягательства, явные или не явные. А вот это, другое дело — очень серьезное, и я признаю, что обеспокоен им. В высшей степени обеспокоен.

И он в мрачном настроении отправился наверх переодеваться к ужину.


Дерек не понимал, почему, когда он в тот же вечер упомянул в разговоре с Грином, что леди Барбер тоже едет в Уимблингэм, тот встретил новость с нескрываемым неодобрением. Он ничего не сказал, это правда — никто и не ожидал, что скажет, — но весь его вид красноречиво говорил об осуждении, к которому, казалось, примешивалось сугубо личное душевное страдание. Чтобы попробовать разобраться в загадке, Дерек испытал реакцию Сэвиджа на то же сообщение и обнаружил, что и без того мрачный индивид, когда всплыла эта тема, стал замогильно мрачным. Ситуацию, безо всякой просьбы со стороны Дерека, прояснил Бимиш, который уже давно смущал его тем, что мнил себя чем-то вроде конфидента маршала. Похоже, он рассматривал его в качестве посредника, через которого при необходимости можно подспудно транслировать свои мнения высшему авторитету, и ничто из того, что говорил или делал Дерек, не было способно убедить его в том, что маршал отнюдь не готов принимать его сторону в любой домашней ссоре, буде таковая произойдет. В тот вечер он перехватил Дерека, когда тот направлялся к себе в спальню, оттащил в маленькую уютную гостиную, которую занимал на первом этаже, и попытался завязать беседу.

— Итак, маршал, завтра мы покидаем Саутингтон, — начал он. — Смею предположить, что вас это тоже ничуть не огорчает. Не могу сказать, что я сам буду сильно скучать по этому городку, несмотря на то что здешний помощник шерифа — вполне Добропорядочный Джентльмен. Но как вы знаете, обстановка в доме была нелегкой, и я с нетерпением ожидал мирной передышки в Уимблингэме.

Дерек промолчал. Бимиш минуту-другую сердито попыхивал трубкой. Его, совершенно очевидно, распирало от желания излить свое недовольство и наконец прорвало:

— А теперь в Уимблингэм едет ее светлость! — воскликнул он в сердцах. — Что ж, желаю ей получить удовольствие от этой поездки, маршал, вот и все — желаю ей получить удовольствие. Вы знаете, сэр, что ни одна судейская супруга не останавливалась в Уимблингэме с тысяча девятьсот двенадцатого года? Кроме леди Фосбери, но она, разумеется, не в счет.

Дерек разрывался между желанием спросить, почему жена судьи Фосбери «не в счет», и ощущением, что настал трудный момент поставить Бимиша на место. Гордость взяла верх над любопытством.

— Бимиш, — сказал он, — не думаете ли вы, что я стану обсуждать с вами леди Барбер?

— Я не обсуждаю ее светлость, — с некоторым высокомерием ответил Бимиш. — Я обсуждаю резиденцию в Уимблингэме. Именно она всех нас напрягает, вскоре вы и сами испытаете это на себе. Я лишь говорю, что со стороны судейской жены несправедливо по отношению к маршалу, секретарю судьи, не говоря уж о домашней прислуге, навязывать свое присутствие в такой резиденции.

— Насколько я понимаю, — сказал Дерек, — вы хотите сказать, что там некомфортабельные условия, но все же не понимаю почему…

— Вы же слышали, ее светлость сама сказала, что они паршивые, — перебил его Бимиш. — Останемся при этом определении, чтобы не выразиться покрепче. Не в этом дело — во всяком случае, не только в этом. Чего вы еще не знаете, мистер Маршалл, так это того, что в этой резиденции есть только две приличные спальни и одна относительно сносная.

Теперь загадка разрешилась, а вместе с этим стали понятны и жалобы Бимиша, и мрачность Сэвиджа, и немое отчаяние Грина. В холостяцком укладе, который стал нормой для Уимблингэма, большая из двух приличных спален, естественно, отводилась судье. Другую занимал его маршал. Следующий по иерархии, секретарь, получал ту, которую Бимиш охарактеризовал как «относительно сносную». Дворецкий и слуга маршала делили между собой наименее привлекательные оставшиеся комнаты. Теперь же, когда одну из двух лучших комнат придется отвести ее светлости, остальные домочадцы будут вынуждены каждый спуститься на одну ступеньку вниз. Дерек вытеснит Бимиша из спальни второго класса, Бимишу, в свою очередь, придется довольствоваться той, которая едва ли была по рангу и Сэвиджу, и, наконец, Грин, изгнанный Сэвиджем, должен будет искать какую-нибудь собачью конуру под самой крышей, где никто не жил с тысяча девятьсот двенадцатого года. За отклонение от прецедента в любой сфере отправления правосудия приходится платить.

Случай Фосбери, как узнал Дерек, никоим образом не ослаблял цепочку домашней иерархии, которая теперь будет грубо разорвана. Причина состояла в том, что эта исключительно привязанная друг к другу, несмотря на преклонный возраст, пара никогда не изменяла привычке спать в одной постели. Так что присутствие леди Фосбери ничего не меняло в режиме постоя.

— Конечно, они были старомодны, — прокомментировал Бимиш. — Он даже не требовал для себя отдельной гардеробной. Да что там, мне говорили…

Он пустился в подробности на удивление интимного свойства. Дерек как-то против собственной воли увлекся ими настолько, что совершенно забыл на время о вопросе, озадачившем его в самом начале разговора.

Вспомнил он о нем лишь перед сном: откуда Бимишу известно, что леди Барбер назвала уимблингэмскую резиденцию паршивой?


Ничто в Англии не свидетельствует о крепости местных властей лучше, чем жилищные условия, предоставляемые выездным судьям его величества в графстве Уимблшир. В каждой резиденции на маршруте, равно как и во всех аналогичных заведениях, имелась книга, в которой обязательно расписывался каждый приезжий судья, и каждому предлагалось оставить в ней свой комментарий по поводу местного гостеприимства. На протяжении последних лет тридцати судьи охотно принимали это предложение, и все их комментарии, без исключения, имели один и тот же смысл. Их протесты, выраженные в широком интонационном диапазоне: от сварливого ворчания, через горький сарказм к откровенной брани, — могли бы составить интересный вклад в «литературу брюзжания». И тем не менее в течение всех этих тридцати лет власти Уимблшира с истинно британской стойкостью успешно противодействовали настоятельным требованиям своих высоких гостей. Следуя духу, вдохновлявшему уимблширских воинов насмерть стоять против Старой гвардии при Ватерлоо, они отражали массированные атаки едва ли не всех сил Отделения королевской скамьи Высокого суда. В 1938-м году тем не менее их сопротивлению, судя по всему, пришел конец. Государственная власть нанесла последний, неотразимый удар: был издан указ, согласно которому Уимблингэм исключался из списка ассизных городов, если там не будут обеспечены подобающие условия для судей его величества. Его древний статус и знаки отличия должны были быть отняты у него и переданы ненавистному сопернику — городу-выскочке Подчестеру. Члены местного совета скрепя сердце приготовились к сдаче. После ставших знаменитыми долгих дебатов городской совет принял вражеские условия. За несусветную цену было куплено и расчищено место для застройки, наняты самые дорогие архитекторы и даже уже заложен фундамент будущего здания, когда во второй раз в истории пруссаки вышли на поле брани; ход местной битвы еще раз изменил направление. Как минимум на период войны в гостевой книге Уимблингэма было зарезервировано еще несколько страниц для потока поношений.

Тем, что им так долго удавалось успешно держать оборону, власти Уимблшира были в большой степени обязаны тому факту, что здешняя резиденция не представляла собой отдельного здания, а являлась частью большого строения, в котором находились также зал заседаний городского совета и суд, где и происходили выездные сессии. Это была живописная громада. Покоясь на основании, которое считалось романским, со стенами, каменная кладка которых была неоспоримо нормандской, здание неоднократно перестраивалось и латалось в соответствии со вкусами и нуждами последующих поколений, пока в конце семнадцатого века некто, кого местная традиция твердо, но ошибочно именует Реном, не замаскировал всю эту эклектику очаровательным фасадом, который теперь украшает центральную площадь города. С тех пор, если не считать оснащения скромной ранневикторианской водопроводной системой, никаких конструктивных изменений здесь никогда не производилось, и за аккуратной ренессансной ширмой скрывался лабиринт переходов и лестниц, ведущих ко всевозможным кабинетам и залам, а также к тому самому жилому помещению, которое и являлось объектом стольких гневных меморандумов.

Дерек гордился тем, что при необходимости умел сохранять хладнокровие, но когда Грин распахнул дверь его комнаты и, не произнеся ни слова, многозначительным взглядом показал на то, что открывалось за нею, он от ошеломления не смог сдержать испуганного всхлипа. Это была мрачная, запущенная комната, вытянутая в длину, со слишком высоким для такого маленького помещения потолком. Освещалась она лишь маленьким слуховым оконцем, из которого, встав на цыпочки, он увидел находившуюся прямо под ним трамвайную остановку, что объясняло тот металлический скрежет, который оглашал комнату. Зловещие пятна сырости покрывали потолок, а провисший матрас из металлической сетки устало-протестующе заскрипел, когда Дерек неосмотрительно потрогал его рукой. Припомнив, что это была комната, которую Бимиш охарактеризовал как «сносную», он вздрогнул, представив себе еще более бедственные стадии дискомфорта, коим были обречены нижестоящие домочадцы.

Покидая комнату, Дерек — что было неизбежно — свалился с двух ступенек, которые, начинаясь прямо от порога, вели в темный коридор. Придя в себя, он проследовал дальше и спустился еще по трем-четырем ступенькам, выводившим в более широкий коридор, куда открывались двери главных комнат резиденции. Этот коридор, видимо, служил и другим нуждам. Первая дверь, куда он заглянул, вывела его на балкон для публики, нависавший над залом суда, вторая — в помещение, которое некогда было комнатой Большого жюри, а теперь, похоже, использовалось как склад детских респираторов. И наконец, идя на звук голосов, он добрался до гостиной. Там, в обстановке, которая мало изменилась с тех пор, как комната была изначально обставлена в год Всемирной выставки[29], он нашел леди Барбер в приподнятом, на удивление, настроении.

— Здесь как-то даже изысканно, я бы сказала, мерзко, вы не находите? — сказала она. — Мы с Уильямом постарались сочинить нечто ударное для гостевой книги. Уверена, что в моей комнате и крысы водятся. Я чувствую себя самой отважной женщиной Англии, поскольку решилась поехать туда, куда прежде не рисковала заглянуть ни одна судейская жена.

— Кроме леди Фосбери, — вставил Дерек. Он коротко пересказал то, что поведал ему Бимиш, и был вознагражден взрывом смеха, к которому судья, выглядевший подавленным и пребывавший не в настроении, весьма сдержанно присоединился.

— Божественно! — воскликнула Хильда. — С этой Историей я несколько месяцев буду иметь успех на званых обедах, то есть могла бы иметь, если бы кто-то еще устраивал званые обеды. Кстати об обедах: не представляю себе, чем нас здесь будут кормить. Миссис Скуэр говорит, что ассортимент продуктов здешней кухни — за гранью ее изобретательности. Слава Богу, мы здесь долго не задержимся: ночи две, не более — работы здесь нет. Полагаю, день-другой отдыха перед следующей сессией доставит вам удовольствие, правда, мистер Маршалл? Счастье, что в Уимблшире почти никто, кажется, не совершает преступлений.

— Исключительный случай, — заметил Барбер, — но я неоднократно имел возможность убедиться, что это графство сравнительно свободно от серьезной преступности.

Однако предстояло происшествие, которое должно было доказать, что и из этого правила случаются исключения.

Глава 9 УДАР В ТЕМНОТЕ

Дерек в двадцатый раз перевернулся на другой бок, и в двадцатый раз его кровать выразила свой металлический протест. От ворочания в постели удобней не становилось, потому что глубокая ложбина, в которой он лежал, неизбежно возвращала его на прежнее место. Просто выпирающие пружины сетки и комки матраса начинали давить вместо правого в левый бок. Мрачно сравнив себя со святым Лаврентием[30] на решетке, Дерек приготовился ждать рассвета.

Как большинство здоровых людей, не ведающих бессонницы, Дерек с ужасом ожидал бессонной ночи. Чтобы убить время, можно было почитать книгу, но он поежился при мысли, что придется вставать и возвращать на место тяжелые шторы, необходимые для затемнения, которые он непредусмотрительно снял, перед тем как лечь в постель. А помимо того, подумал он, свет здесь настолько скудный, что для чтения в постели потребуется непомерно напрягать зрение. Ничего не оставалось, как со стоицизмом терпеть испытание. Это была вторая и, слава богу, последняя его ночь в Уимблингэме. Сессия выездного суда, не менее грандиозная и дорогостоящая, чем в Маркхэмптоне и Саутингтоне, едва заполнила собой один короткий рабочий день. Обвиняемых было всего трое, двое из них любезно признали себя виновными. В третьем деле Петтигрю, защищавший некоего молодого человека, служившего в армии, мастерски обаяв жюри, склонил его к оправдательному вердикту, несмотря на явную оппозицию суда. В заключительном слове судьи Дерек уловил откровенный намек на личную неприязнь к Петтигрю и заметил неприкрытую злобу в улыбке, с которой адвокат поклонился судье, когда тот распорядился освободить его подзащитного. Интересно, почему эти двое так ненавидят друг друга, подумал он. Связано ли это каким-то образом с Хильдой? (В мыслях он уже достиг той стадии, когда начал называть ее просто по имени, и, между прочим, подумал, хватит ли у него когда-нибудь смелости назвать ее так в лицо.) Судя по внешним проявлениям, она определенно сумела сохранить самые дружеские отношения с обоими. Его рассеянные мысли путались: имеет ли под собой хоть какую-то почву страх Хильды за жизнь судьи? И кто такой этот Хеппенстол, при упоминании которого разговор тут же переводили на другую тему? В определенном смысле Хеппенстол был ответствен за маркхэмптонское происшествие. Во всяком случае, именно после упоминания его имени судья начал накачиваться бренди. Вероятно, Бимиш мог бы объяснить. Похоже, он владел всей частной информацией. Но Бимиша нельзя поощрять. Он и так ведет себя слишком фамильярно. Странный тип этот Бимиш: Не могу сказать, что он мне слишком нравится. Хильда его на дух не переносит. Хотел бы я знать, что именно она против него имеет. Но ведь она этого никогда прямо не скажет. Она большая мастерица без единого слова выказать свое отношение. Как там у Поупа? «Мечтая ранить, умалить боится»? Нет, не так, не «умалить», какие-то другие три слога… «Дать понять»? Нет… Забыл… Странно, что такое Петтигрю сказал Бимишу сегодня утром перед началом заседания: «Увлекаетесь дротиками в последнее время?» Бимиш, кажется, смутился… Дротики… Бимиш… «Осудить боится»? Глупо, конечно, нет… Осуждают преступника… Дело о дротиках, слушающееся в Отделении королевской скамьи…

Дерек заснул.

Через некоторое время он, вздрогнув, проснулся. Его сон был неглубоким, полным тревожных видений, и очнулся он моментально, совсем не так, как обычно просыпался утром: медленно и нехотя. Он сел в постели. Ничего, кроме неизбывного тарахтенья время от времени проезжавших мимо машин, слышно не было. Последний уимблингэмский трамвай давно проклацал на покой, и улица за окном была тиха. Тем не менее у Дерека создалось отчетливое ощущение, что разбудил его какой-то шум; более того, что-то подсказывало ему, что обеспокоивший его шум исходил не снаружи дома, а изнутри, причем откуда-то совсем рядом. Минуту-другую он прислушивался и уже совсем было собрался попробовать заснуть снова, когда тишину взорвал целый каскад разных звуков. Впоследствии Дерек с огорчением обнаружил, что не может восстановить в памяти очередность этих звуков, но их характер сомнения не вызывал. Где-то резко хлопнула дверь, кто-то поспешно протопал по коридору — по главному коридору, отметил про себя Дерек, не по тому маленькому, который шел мимо его комнаты, — потом послышался стук, определенно свидетельствовавший о том, что кто-то споткнулся о ступени невидимого в темноте лестничного марша, и в какой-то момент смешение всех этих неуместных в ночи звуков прорезал громкий женский крик. Именно он заставил Дерека выскочить из постели.

В темноте он быстро нашарил халат, тапочки, попробовал, но не сумел найти фонарь и распахнул дверь комнаты. Прислушавшись, он различил неясный шум в суматохе поднятой с постели прислуги. Сделав в темноте шаг вперед, он снова оступился на ступеньках, столь остроумно устроенных прямо под порожком двери. На этот раз, в спешке, он чуть не растянулся лицом вниз, и, пока балансировал, пытаясь сохранить равновесие, в него врезалась какая-то невидимая тяжелая фигура, двигавшаяся с другого конца коридора. Дерек упал на пол, фигура распласталась поверх него, больно заехав ему при этом в ребра. Дерек ощутил то же, что ощущает игрок в регби, упавший на мяч прямо перед толпой набегающих форвардов.

Тяжело дыша, он приготовился к схватке с неизвестным противником, но в этот момент прямо в глаза ему ударил луч ручного фонаря и голос Бимиша произнес:

— А, это вы, мистер Маршалл! Вы чуть не сбили меня с ног.

Дерек ничего не ответил на это в высшей степени ошибочное утверждение, лишь спросил:

— Что происходит?

— Это-то я и хотел выяснить, — ответил Бимиш. — Какой позор, что в коридоре нет даже лампочки. Это все из-за стеклянной крыши, видите? Местный совет просто не хочет тратиться, чтобы толком устроить затемнение.

Размахивая фонарем, Бимиш повел его в главный коридор, который тоже был освещен очень скудно, но по контрасту показалось, что здесь — полная иллюминация. В этом свете Дерек разглядел других домочадцев — знакомые, но причудливо измененные в своих ночных облачениях фигуры. Судья выглядел еще более тощим и неуклюжим, чем всегда, в ночной рубашке с неожиданно веселым рисунком. Миссис Скуэр в бумажных папильотках являла собой поистине диккенсовский персонаж. Сэвидж, всклокоченный, но неизменно респектабельный, застыл в неподвижной позе безошибочно узнаваемого дворецкого. Бимиш, как только теперь заметил Дерек, был одет в застегнутое на все пуговицы длинное, доходившее почти до пола, свободное пальто, придававшее ему исключительно щегольской вид. Унылый индивид, предположительно ночной сторож, весьма беспомощно выглядевший, стоял рядом. Дерек разом увидел их всех с нереальной отчетливостью, свойственной разве что ночному кошмару, прежде чем сфокусировать взгляд на причине и центральной фигуре всего этого шума-гама. Но как только сфокусировал, не мог уже смотреть ни на что другое. На полу лежала Хильда Барбер, муж поддерживал ее голову ладонями. Она была очень бледна. Один глаз полуприкрыт, и из раны под ним сочилась кровь. Хильда прижимала руку к горлу — казалось, ей было трудно дышать. Сознание она явно не потеряла, потому что время от времени бормотала какие-то слова, которых Дерек разобрать не мог.

Какое-то время, длившееся не более нескольких секунд, но показавшееся вечностью, все были охвачены параличом, как это иногда бывает в момент внезапно случившейся катастрофы. Паралич, однако, не распространялся на языки присутствующих. Все говорили одновременно. Миссис Скуэр без конца повторяла: «Бедная леди!» и «Вы только подумайте!». Судья несколько раз произнес: «Хильда! Ты меня слышишь?» — словно говорил по плохо работавшему телефону. Потом добавил: «Кто-нибудь, позовите врача!» и «Где полиция?». Ночной сторож подхватил расстроенным голосом: «Я позвоню в полицию. Они будут здесь через минуту».

Дерек храбро выступил вперед и, взяв леди Барбер за щиколотки, сказал:

— Сэр, ее нужно положить на кровать. — Ему пришлось почти прикрикнуть на оцепеневшего старика, который по-прежнему держал голову жены.

— Да-да, конечно! — сказал судья, очнувшись.

Вместе они подняли женщину и отнесли в ее спальню, располагавшуюся чуть дальше по коридору. Место, где она лежала, как заметил Дерек, находилось прямо напротив спальни судьи. Когда ее положили на кровать, Хильда подняла голову и довольно четко спросила:

— Уильям, с тобой все в порядке?

— Да, да! — ответил Барбер. — Ты меня слышишь, Хильда?

— Он меня ударил, — произнесла она и только теперь потеряла сознание.

Сквозь открытую дверь Дерек увидел, что коридор вдруг заполнился полицейскими.


Спустя бесконечно долгое, как представлялось Дереку, время они с судьей сидели за завтраком. После ночного переполоха, которому, казалось, не будет конца, обеденный стол со стоявшими на нем кофе и беконом придавал окружающей обстановке ободряюще нормальный вид. Когда Дерек вошел, судья уже завтракал с неутраченным, судя по всему, аппетитом, как обычно, читая «Таймс». У него немного покраснели глаза, но в остальном на лице не было видно никаких следов бессонной ночи.

Дерек справился о состоянии леди Барбер.

— Оно такое, какого и следует ожидать в данной ситуации, — последовал ответ. — Разумеется, ей нужен полный покой. — Он снова уставился в газету. — Мне не нравится то, что происходит в Финляндии, — объявил он через некоторое время. — Еще чашку кофе, если это вас не затруднит, маршал. Какой-то у него странный вкус — не понимаю, что-то с ним не так. Видимо, воду плохо прокипятили. — Он принял из рук Дерека чашку и продолжил: — Интересно, как этот человек проник сюда прошлой ночью? Уж я скажу несколько слов по этому поводу Главному констеблю, когда он явится. — Судья сделал большой глоток, поморщился, глядя в чашку, снова вернулся к газете и заключил: — Это просто шокирует.

Дерек пробормотал, что совершенно согласен, хотя из контекста не совсем понял, относились ли последние слова судьи к положению дел в Финляндии, к плохому кофе или к пертурбациям минувшей ночи. Он пытался придумать комментарий, который равно подходил бы ко всем трем темам, когда его отвлек звук открывшейся двери: в комнату вошла Хильда.

— Дорогая! — воскликнул судья, вскакивая. — Что это значит?

— Прости, если напугала тебя, — спокойно сказала Хильда. — Знаю, я представляю собой жуткое зрелище, но подумала, что ты к нему готов. Посмотри, мистер Маршалл воспринимает его вполне хладнокровно.

Она повернула к Дереку лицо, изуродованное огромным синяком. Под слоем макияжа оно было бледным; вокруг шеи она повязала шифоновый шарф, не полностью скрывавший безобразные ссадины с обеих сторон.

— Но, Хильда, ты должна оставаться в постели! Доктор категорически велел…

— Этот доктор не знает, что представляют собой постели в здешней резиденции, — ответила Хильда, намазывая тост маслом. — Я лежала в ней столько, сколько смогла вытерпеть, а потом решила встать. Впрочем, дойти мне удалось только до двери. Ее загораживал огромный толстый полицейский, которого там, видимо, поставили помахать кулаками после драки.

— Главный констебль будет здесь с минуты на минуту, — сообщил судья. — Он только что прислал записку с вопросом, в состоянии ли ты сделать заявление. Я ответил ему…

— Я вполне готова сделать любое заявление кому угодно, лишь бы убраться из Уимблингэма сегодня же утром и больше никогда его не видеть, — твердо сказала Хильда.

— Но расскажи мне, что же на самом деле произошло?

— Дорогой Уильям, произошло именно то, о чем я тебя предупреждала. Кто-то собирался напасть на тебя прошлой ночью, а я оказалась у него на пути, вот и все. Пожалуйста, никаких подробностей! Если мне придется рассказывать все полицейскому, то я не желаю повторять это дважды. И без того все слишком неприятно.

— Напасть на меня?

— Разумеется. Ты ведь не думаешь, что кто-то стал бы прилагать столько усилий, чтобы проникнуть в дом исключительно ради удовольствия поставить мне синяк под глазом? Можно мне посмотреть «Таймс», если ты уже прочел ее?

Барбер послушно протянул ей газету.

— Когда я думаю о том, сколько суеты поднимает обычная женщина из-за любого ничтожного происшествия и с какой радостью она хватается за возможность раз двадцать пересказать свою историю, я… я поистине восхищаюсь тобой, Хильда.

Листая «Таймс», Хильда подняла голову и посмотрела на него с улыбкой, которую, если бы не нынешний изъян ее внешности, можно было бы назвать очаровательной.

— Так и должно быть, — лукаво бросила она.

В десять часов появился Главный констебль города, дружелюбный, но чрезвычайно озабоченный человек. С ним прибыли инспектор-детектив и врач. Последний как профессионал был шокирован тем, что его пациентка встала с постели, но, осмотрев ее, лишь выразил восхищение ее крепким организмом. Он выписал рецепт, из которого Хильда легкомысленно сделала патрон для сигареты, как только доктор ушел, оставив ее в распоряжении полицейских.

Заявление леди Барбер было весьма кратким — только по существу дела.

— Я проснулась среди ночи, — сказала она. — Нет, бесполезно спрашивать меня, который был час. Я не смотрела на часы, к тому же они у меня в любом случае совершенно ненадежны. Мне показалось, что кто-то идет по коридору, поэтому я бросилась в комнату мужа — проверить. Было очень темно, так что двигалась я на ощупь. Подойдя к его двери, я с кем-то столкнулась и спросила: «Кто вы?» — или что-то в этом роде. Следующее, что я помню, это луч фонаря, направленный мне прямо в лицо, Мужчина, не знаю, кем он был, схватил меня за горло — вот здесь, — она оттянула шарф и показала синяки, — а потом я почувствовала страшный удар в глаз. Думаю, он ударил меня фонарем, потому что все вдруг погрузилось в темноту. После этого он отпустил меня, я упала и, кажется, закричала. Вот и все, что я помню.

Наступила пауза, потом инспектор мягко спросил:

— Леди Барбер, а почему вы пошли в комнату мужа?

— Потому что заподозрила, что в коридоре кто-то есть, и подумала, что этот человек может совершить покушение на жизнь моего мужа. И оказалась права, — победоносно добавила она.

— Значит, у вас были основания опасаться за безопасность его светлости?

— Разумеется. Иначе я не приехала бы в Уимблингэм, в это гнусное место.

Главный констебль отвернулся при оскорбительном выпаде в адрес его города, которым он, как ни странно, гордился.

— Нам бы очень помогло, если бы вы высказали свои соображения, — попросил он.

Хильда кивнула на судью.

— Расскажи ты, — сказала она.

Немного сбивчиво Барбер поведал об анонимных письмах, полученных им в Маркхэмптоне, и происшествии с отравленными конфетами.

— Должен признать, — добавил он, — что тогда я не принял всего этого всерьез. Похоже, я был не прав.

Главный констебль с глубокомысленным видом молчал. Не без смущения ведущую роль взял на себя инспектор.

— Какое-то странное дело, — сказал он. — Такое впечатление, что все эти события никак между собой не связаны. То есть человек, приславший письма с угрозой, мог в качестве следующего шага прислать отравленные конфеты — хотя, признаться честно, яд был выбран как-то несуразно. Или преступник мог совершить физическое покушение. Но то и другое вместе — маловероятно. Я имею в виду, сэр, — он обратился к своему начальнику, — что обычно не бывает, чтобы один и тот же человек совершал два разных типа преступлений, правда ведь? Как правило, преступники придерживаются своей привычной колеи.

— Это верно, — подтвердил Главный констебль. — Конечно, у нас нет подтверждений тому, что проникший сюда человек имел намерение совершить акт насилия. Он мог быть просто вором. Милорд, в вашей комнате есть какие-нибудь особо ценные вещи?

Судья покачал головой.

— Нет, — ответил он. — И честно признаться, что здесь было нужно этому человеку, меня в настоящий момент не очень интересует. Что бы я хотел знать, так это как могло случиться, что ему удалось проникнуть в резиденцию и покинуть ее, оставшись незамеченным. Положение дел никак нельзя считать нормальным, если в резиденцию ассизного судьи его величества может совершенно безнаказанно пробраться мародер, который, судя по всему, безо всякого уважения относится к городской полиции.

Выражение лица Главного констебля было выражением лица человека, давно ожидавшего удара, избежать которого он не имел никакой возможности. Вся официальность слетела с него, лицо стало по-человечески жалким.

— Могу лишь сказать, милорд: если бы меня хоть кто-нибудь предупредил, что следует принять особые меру предосторожности — например, намекнул бы на то, о чем вы мне только что рассказали, — я бы поставил у дверей комнаты вашей светлости констебля, который дежурил бы там всю ночь. А без этого… Честно признаюсь, я никак не могу обеспечить безопасность этого помещения — никак! Сколько, раз я говорил об этом с секретарем муниципального совета, но ничего так и не было сделано. Это безнадежно!

Расчувствовавшись, он пустился в пространные объяснения особенностей и недостатков здания, в котором они находились. В нем двадцать разных входов и выходов. Кроме того, два асимметричных крыла выходят в узкие переулки — оттуда проще всего проникнуть в дом через окна цокольного этажа: в условиях затемнения улицы не освещены, и полицейский патруль лишь по чистой случайности может застигнуть нарушителя на месте. А уж если тот проник внутрь, ничто не может помешать ему бродить по дому как ему заблагорассудится.

— Конечно, есть ночные сторожа, — продолжал констебль, — но их никогда не было достаточно, а теперь и вовсе добрая половина их призвана на ту или иную службу, связанную с военным положением. Двери заперты на замки, но любой из них ничего не стоит отпереть с помощью шпильки для волос.

— Однако человеку со стороны весьма трудно ориентироваться в таком доме, да еще в темноте, — заметил Дерек. — Если, конечно, он заранее не знал план строения. Помню, как в день приезда я сам заблудился по дороге отсюда в свою спальню. Не кажется ли вам, что это указывает на кого-то изнутри?

— Это было бы весьма разумно предположить, но на самом деле это не так, — сказал констебль еще более раздосадованно, чем прежде. — За шесть пенсов вы можете в любом книжном магазине приобрести местный путеводитель, в котором найдете подробнейший план дома, где обозначены все основные помещения, включая, разумеется, и резиденцию судьи. Потому что это здание — исторический памятник. Я считаю, что подобающее место историческим памятникам — в музеях, они не должны служить резиденциями судей и охраняться полицией, если позволите заметить, милорд.

— К тому же, — вкрадчиво вставил инспектор, — должен обратить ваше внимание на то, что вламываться в здание вообще не было никакой необходимости. Единственное, что требовалось сделать, это прийти сюда днем под любым предлогом и спрятаться где-нибудь до ночи. Это же проще выеденного яйца.

Дерека осенило:

— Дверь на балкон для публики зала заседаний суда выходит прямо в нужный коридор.

— Совершенно верно. Это очень подходящее место. Благодарю за подсказку, сэр.

— Что ж, — отметил судья, — это свидетельствует о крайне неудовлетворительном состоянии здешних дел. Не уверен, что моим долгом не является сделать официальный доклад по этому поводу. Однако в свете того, что вы мне рассказали, мистер Главный констебль, должен признать, что моя критика в адрес полиции, коей вы руководите, была несколько… гм… слишком суровой. Тем не менее…

— Тем не менее, — сказал Главный констебль, который выглядел теперь немного бодрее, чем на протяжении всей предыдущей беседы, — тем не менее мы, разумеется, сделаем все от нас зависящее, чтобы привлечь этого человека к судебной ответственности. Если он местный, это будет нетрудно. Еще сегодня до полудня все местные жители, в «послужных списках» которых значатся покушения на насильственные преступления, будут доставлены в полицию, и мы не отпустим ни одного из них, пока они не представят полный, минута за минутой, отчет о том, что делали прошлой ночью. Я уже поговорил с Главным констеблем графства, и они со своей стороны делают то же самое на подведомственной им территории. Но если он приезжий, другое дело. Тем не менее мы все равно сделаем все возможное. Хотите ли вы, чтобы в известность был поставлен Скотленд-Ярд, милорд?

Судья, поколебавшись, кивнул и сказал:

— Да. Думаю, это необходимо.

Главный констебль встал и готов уже был распрощаться, когда его подчиненный прошептал ему на ухо что-то такое, что заставило его задержаться.

— Существует еще одна вероятность, милорд, — сказал он, — которую вы, возможно, сочтете слишком натянутой, но я обязан принять во внимание и ее. Не допускаете ли вы, что это нападение могло быть совершено кем-то изнутри, кем-то из домашних, а вовсе не чужаком?

Ошарашенный таким предположением, судья после короткого замешательства расхохотался:

— Кроме нас самих в этом помещении вчера спали всего четыре человека, один из которых — женщина. Думаю, я могу с уверенностью заявить: то, что я знаю об этих людях, дает мне право отвергнуть подобное предположение.

— Благодарю вас, милорд. Такого ответа я и ожидал, но был обязан спросить.


Тем же утром вся компания отбыла в Лондон. Хильда искусно скрыла свой все разраставшийся синяк с помощью щегольской вуали, ниспадавшей со шляпки на нужную половину лица. Впрочем, реакция ротозеев на уимблингэмском вокзале мало ее заботила, поскольку внушительные полицейские силы очистили едва ли не полплатформы и охраняли это место, пока судья со свитой благополучно не погрузились в свои вагоны. Очевидно, Главный констебль не желал новых осложнений. Глядя в окно, Дерек заметил, как тот облегченно вздохнул, когда поезд наконец тронулся.

— Закройте окно, маршал, — попросил Барбер. Толкая оконный поручень вверх, Дерек ощутил острую боль в боку и понял, что это дает о себе знать ночное столкновение с Бимишем. Как же больно тот лягнул его! В домашних тапочках так не саданешь. Дерек потрогал бок и поморщился. Неужели это были домашние тапочки? А что, если нет? Он попытался вспомнить, в чем был Бимиш, и представил себе фигуру в длинном просторном пальто, которое скрывало все, а на ноги Дерек тогда не взглянул — не до того было… Фантастическое предположение, спровоцированное последними словами констебля, бродило у него в голове и никак не хотело уходить.

— Мистер Маршалл, у вас очень растерянный вид, — мягко заметила Хильда. — Угоститесь конфеткой. Это карамельки судьи, они совершенно безвредны, я сама их покупала.

Глава 10 ЧАЙ И ТЕОРИЯ

— Не выпьете ли со мной завтра чаю? — неожиданно спросила Дерека Хильда перед самым их отъездом на вокзал.

Дерек почувствовал, что это не просто приглашение. Приказ? Не совсем. Тогда просьба? Скорее всего нечто среднее. Так или иначе, сам не зная почему, он согласился — просто почувствовал, что у него нет выбора, хотя это было последним, чего бы он хотел. Он собирался тем же вечером отправиться домой, к матери в Гемпшир, и был отнюдь не в восторге от перспективы разбивать свои короткие каникулы. Но когда предложение делает женщина ранга леди Барбер, к тому же твердо глядя в глаза молодому человеку — пусть даже при этом она в данный момент имеет возможность смотреть на него лишь одним глазом, — нужно быть очень решительным юношей, чтобы отказаться.

Как оказалось на следующий день, Дерек был только рад воспользоваться предлогом вернуться в Лондон. Проведя некоторое время вдали от дома, он немного подзабыл сводящее с ума чувство собственной бесполезности, которое угнетало его с тех самых пор, как военный врач категорически объявил ему, что он совершенно непригоден для военной службы. Когда Дерек снова очутился дома, это чувство вновь властно овладело им. Никого из друзей в деревне не было, все они где-то выполняли ту или иную работу, связанную с войной. Мать целыми днями пропадала в штабе службы противовоздушного оповещения, терпеливо ожидая у телефона сообщений о налетах вражеской авиации. Сообщения никогда не поступали, но времени на сына у нее не было. Более того, свободные комнаты их небольшого дома занимали теперь две эвакуированные из Лондона матери с малолетними детьми; даже при величайшем желании со своей стороны Дерек не мог бы заставить себя с ними общаться, не говоря уж о Том, чтобы подружиться. Он привык к весьма сибаритскому образу жизни единственного сына вдовой матери и перемену домашнего уклада воспринимал болезненно.

Весь вечер Дерек провел, сочиняя очередное письмо некоему лицу, которое, как он надеялся, могло найти для него работу в рядах временной государственной службы добровольцев, и заполняя очередную анкету, предоставляемую бездушным учреждением, именуемым Центром занятости Министерства труда. На следующий день он отправился в Лондон гораздо более ранним, чем требовалось, поездом.

Хильда назначила встречу в своем клубе. Входя туда, Дерек ожидал увидеть кое-какую компанию, но застал хозяйку в одиночестве, в небольшой отдельной комнате, которую она, похоже, резервировала здесь для своих частных нужд, — во всяком случае, за все время, что они там провели, туда заглянули и тут же со смущенными извинениями на цыпочках вышли только две другие дамы — члены клуба. Хильда приветствовала его в своей обычной дружелюбной манере и позвонила в звонок, чтобы принесли чай. Пока его сервировали, она оживленно болтала о чем-то забавном, но постороннем. Дерек начал подозревать, что такая приватность встречи объясняется лишь временным уродством хозяйки, на которое та несколько раз игриво намекнула. Но как только официантка, подав чай, ушла, поведение Хильды резко изменилось, она стала серьезна, почти мрачна.

— Я попросила вас прийти сюда, — сказала она, — потому что хотела поговорить так, чтобы никто нас не беспокоил.

Она не уточнила, беспокойства с чьей именно стороны хотела избежать, но было и так ясно, о ком она говорила. И ее следующие слова подтвердили, в каком направлении развивалась ее мысль.

— Дерек, — очень серьезно продолжила она, — все это вовсе не шутки. Мне кажется, что Уильям ни в малейшей мере не осознает серьезности положения.

На Дерека произвело такое впечатление то, что она назвала его по имени, что какое-то время он невнимательно слушал, о чем она говорила, и выглядел в этот момент, должно быть, глуповато. Хильда в конце концов заметила его рассеянность и, судя по всему, догадалась о ее причине, потому что слегка покраснела и, нахмурившись, постаралась направить его внимание в нужное русло.

— Он легкомысленно относится — всегда относился — к своей безопасности, — сказала она. — Из-за этого в собственных делах он всегда был по-детски беспечен. Вы уже имели возможность в этом убедиться. И это налагает на вас большую ответственность.

Дерек неуютно поерзал на стуле под ее пристальным взглядом. Ему никто до сих пор не указывал на то, что должность судейского маршала предполагает какие-то особо ответственные обязанности, кроме обязанности носить высокую шляпу и разливать чай, и ему стоило некоторых усилий усвоить эту мысль.

Хильда, по обыкновению, кажется, прочла его мысли.

— Вы знаете, кем изначально был маршал? — спросила она. — Телохранителем судьи. В былые времена в числе прочих обязанностей он должен был спать на пороге комнаты судьи, чтобы охранять ее от любого вторжения.

Дерек ответил, что, последуй он этой традиции в Уимблингэме, ему вряд ли было бы более неудобно спать, чем в тамошней кровати, но шутка не встретила одобрения.

— Телохранитель, — повторила леди Барбер, — вот в ком нуждается судья и вот кем мы с вами должны быть для него до конца этого турне.

— Значит, вы думаете, что по-прежнему существует опасность нападения на его светлость? — спросил Дерек.

— У меня нет в этом ни малейших сомнений. А у кого они есть? Дело не только в том, что с самого начала турне происходят всякие неприятные события, дело в том, что раз от разу они становятся все более и более серьезными. Сами подумайте: сначала анонимные письма, потом дорожная авария…

— Но она-то, разумеется, не имеет отношения ко всему этому, — возразил Дерек.

— Если бы сразу же за ней не последовало еще одно письмо, — победно продолжила Хильда. — Оно означает, что человек, все это задумавший, кем бы он ни был, знает об аварии и намеревается использовать ее в собственных целях. Да и в том, что касается самой аварии, у меня нет полной уверенности. Можете считать это абсурдным, но у меня отчетливое ощущение, что все эти события каким-то образом связаны между собой, а это, в свою очередь, означает, что мы имеем дело с очень изощренным и опасным человеком. Так вот, затем — отравленные конфеты и, наконец, нападение на меня, целью которого, конечно, был он. Что дальше? Случится что-то еще, я в этом совершенно уверена, и мы должны быть начеку.

— Разумеется, я готов сделать все, что в моих силах, — сказал Дерек, — но мне казалось, что судью во время турне охраняют, как никого. И не является ли это прежде всего делом полиции?

Хильда улыбнулась.

— О полиции я тоже не забыла, — сказала она. — Вы, наверное, хотите спросить, как я могла уйти из дома и оставить мужа без присмотра? Ответ состоит в том, что его весь день сопровождает человек из Скотленд-Ярда в штатском. В настоящий момент он, вероятно, ждет его у входа в «Атенеум».[31] Уильям об этом ничего не знает, я все организовала сама. У меня, видите ли, случайно нашелся знакомый помощник комиссара. И кстати… — Она взглянула на часы. — Прямо сейчас я жду кое-кого, с кем хотела бы вас познакомить. Он будете минуты на минуту. А пока… — Она улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой. — Вы согласитесь помочь мне… Дерек? Знаете, для меня это много значило бы.

Как-то незаметно Дерек обнаружил ее руку в своей. Внезапно осипшим голосом он прохрипел:

— Сделаю все, что в моих силах… Хильда.

Краткий миг растроганности закончился так же внезапно, как наступил. Уже через секунду Хильда сидела, откинувшись на спинку стула, и по-деловому рассуждала о предосторожностях, которые должны быть предприняты, чтобы обеспечить безопасность судьи в оставшееся время турне.

— Мы не знаем, откуда может последовать очередная атака, — говорила она. — А после того, что произошло со мной в Уимблингэме, я уверена: мы должны быть готовы ко всему. Единственный надежный способ защитить судью состоит в том, чтобы мы договорились, что в любое время дня и ночи он должен пребывать под присмотром одного из нас. Дежурить, разумеется, станем по очереди, как часовые, и если будем делать это надлежащим образом, он даже не заподозрит, что происходит нечто необычное. Вероятно, все это кажется вам нелепым?

Дерек протестующе замотал головой.

— Ну, тогда отлично. До понедельника я разработаю схему и…

В дверь постучали, вошла служанка.

— К вам джентльмен, миледи, — объявила она.

У нее за спиной возвышался человек-гора.

До тех пор пока служанка не вышла, унося чайную посуду, прибывший молча стоял посреди маленькой комнаты, которая казалась еще меньше в присутствии его массивной фигуры. Когда дверь за служанкой закрылась, он представился ровным, спокойным голосом:

— Детектив-инспектор Моллет из Скотленд-Ярда.

По знаку Хильды он пододвинул стул и сел. Дерек заметил, что, несмотря на свои габариты, двигался инспектор с кошачьей легкостью, и поймал себя на том, что смотрит прямо в его очень яркие серые глаза, широко поставленные на крупном красном лице, добродушное выражение которого странно контрастировало с сурового вида остроконечными военными усами. Инспектор бросил на Дерека пристальный и оценивающий, хотя вполне дружелюбный взгляд, под которым Дерек почувствовал себя измеренным, классифицированным, маркированным и помещенным в ячейку для дальнейшего использования. У очень многих людей были основания помнить этот быстрый всепроникающий взгляд и бояться его.

— Вы уже пили чай, инспектор? — спросила Хильда.

— Да, благодарю вас, миледи, — ответил Моллет вежливым голосом, в котором чуткое ухо тем не менее могло уловить оттенок сожаления.

Он откашлялся и сразу принял официальный вид.

— По распоряжению помощника комиссара, — сказал он, — я предпринял сегодня утром некоторое расследование на Бонд-стрит, в магазине, принадлежащем господам Бишэмлам.

Он бестрепетно произнес фамилию Бешамель на английский лад строгим полицейским тоном, полагая, видимо, что все, кроме чисто британского произношения, звучит смешно.

— Мне было велено доложить о результатах своего расследования вам, — продолжил он, — и получить от вас дальнейшие инструкции по делу, которое в настоящий момент для меня все еще остается темным. Возможно, лучше всего будет, если мы начнем с моего отчета. Вам станет легче судить, до какой степени мои изыскания имеют отношение к другим делам, в которых требуется помощь полиции.

Он достал из кармана обычный полицейский блокнот, нашел в нем нужное место, после чего положил на стол перед собой. Несколько даже нарочито за все время своего доклада он ни разу в него не заглянул. Моллет простительно кичился своей памятью, а наличие блокнота могло быть истолковано как рудимент ранних стадий его эволюции в качестве детектива.

— Так вот, сегодня в одиннадцать часов утра я навестил магазин господ Бишэмлов на Нью-Бонд-стрит, — начал он. — При мне была однофунтовая коробка конфет, врученная мне ранее помощником комиссара, проинформировавшим меня, что она была получена им от леди Барбер в том самом виде, в каком он передает ее мне. В магазине я встретился с управляющей, мадемуазель Дюпон, сообщил ей, что являюсь офицером полиции и веду расследование, касающееся коробки конфет, которую и предъявил ей. Я объяснил: есть основания полагать, что начинка конфет была подменена, и в связи с этим требуется выяснить, если возможно, дату продажи этой коробки и лицо, которому она была продана. Мадемуазель Дюпон сообщила мне, что такие конфеты — они называются «Принцесса Буше» — изготавливаются и продаются фирмой в сравнительно малых количествах, приблизительно по пятьдесят фунтов в неделю. Около половины из них поступает в рестораны и другие заведения, делающие предварительный заказ. Список этих заведений был мне предоставлен. Что касается даты продажи, то она могла лишь сообщить, что интересующая меня коробка была упакована на фабрике не ранее второго числа текущего месяца. Это она определила по фантикам. Из-за трудностей, вызванных военным временем, конфеты после этого числа стали заворачивать в бумагу более низкого сорта. Обычно конфеты поступают в продажу на следующий день после их фабричной расфасовки. Из этого следует, что интересующая нас коробка была куплена между третьим числом и тем днем, когда они были доставлены в Саутингтон, то есть седьмым.

— Если только их не переупаковали, — отрывисто бросила Хильда.

— Я высказал мадемуазель Дюпон такое предположение, — не меняя интонации, продолжил Моллет. — Она ответила: что касается верхнего слоя конфет, они, без сомнения, были развернуты и завернуты снова, хотя и в идентичную или очень похожую бумагу. Нижние же слои, за двумя исключениями, судя по всему, остались нетронутыми, поскольку, как она считает, никто, кроме фабричного упаковщика, не мог бы завернуть фантики так, как они завернуты сейчас. Тогда я поинтересовался продажами конфет этого сорта за интересующий нас период. Мне предоставили список фирм и частных покупателей, которым в эти дни доставлялись однофунтовые коробки таких конфет. Он у меня с собой. Вероятно, вы сможете мне сказать, нет ли в этом списке кого-то, кто вам знаком.

Он вручил Хильде листок бумаги с коротким списком имен и адресов. Она быстро просмотрела его.

— Что же касается тех, кто покупал такие конфеты непосредственно в магазине за наличные, — тем временем продолжал Моллет, принимая список обратно, — то их имена, разумеется, не регистрируются, и продавцы не смогли описать мне ни одного из таких покупателей. Тем не менее я смог проверить количество коробок, проданных в разные дни. Оно таково: третьего — три коробки; четвертого — одна; пятого было воскресенье, поэтому, разумеется, ни одной; шестого — четыре, и седьмого — две.

— Итого десять, — сказала Хильда. — И вы говорите, что нет никакой возможности узнать, кто купил каждую из них?

— Именно так.

— Тогда не вижу особой пользы от вашего расследования.

— Я бы не делал столь категоричного вывода, — вежливо ответил Моллет. — Нам удалось сузить промежуток времени, в который была куплена ваша коробка, до четырех дней. Это ограничивает зону поиска с обеих сторон и означает, что мы можем исключить из своих рассуждений тех подозреваемых, которые не могли оказаться на Бонд-стрит в течение этих четырех дней, и также что мы будем точно знать, на каком отрезке времени следует сосредоточить внимание, когда начнем выяснять передвижения каждой отдельной личности. А это, поверьте мне, намного больше, чем полиция имеет, приступая к большинству своих расследований. Должен добавить, — он сделал паузу, — что мы провели анализ содержимого конфет в нашей лаборатории, и его результаты полностью совпали с теми, которые, как я понимаю, уже были добыты в частном порядке.

— О! — воскликнула Хильда чуточку разочарованно. Ей не очень понравилось, что чудаковатый мистер Флэк оказался прав.

— Полагаю, это все, что касается конфет, — сказал инспектор, отодвигая в сторону блокнот. — Мы, разумеется, продолжим расследование, но в данный момент, похоже, едва ли можно продвинуться дальше. А теперь переходим к другим делам, по которым, как мне было сказано, вы хотели меня проинструктировать.

— Как только что объяснила мистеру Маршаллу, я думаю, что все случившиеся неприятные события являются звеньями одной цепи, — сказала Хильда.

Инспектор, судя по всему, сомневался в этом.

— В самом деле? — спросил он. — Мы получили отчет из полиции Уимблингэма об имевшем место там происшествии, и на первый взгляд никакой связи не просматривается.

— Но вы еще не все знаете, — возразила Хильда.

— Да, конечно, — согласился Моллет и, откинувшись на спинку стула, терпеливо выслушал еще раз повторенный Хильдой перечень несчастий, коими было до сих пор омрачено турне.

Когда она закончила, инспектор сказал:

— Есть ли у вас какие-нибудь предположения относительно того, кто все это устроил — если допустить, что все это дело рук одного человека?

— Я считаю, что есть один совершенно очевидный подозреваемый, — ответила леди Барбер.

— Вы имеете в виду Хеппенстола?

— Да. Как только он окажется в ваших руках…

— Он уже в наших руках. И его уже допросили. Я сам встречался с ним сегодня утром.

— Вы хотите сказать, что он арестован?

— К сожалению, миледи, у нас не оказалось никаких оснований для его ареста.

— Но он условно-досрочно освобожденный…

— Совершенно верно, но даже в этом случае наши полномочия весьма ограниченны. Они регулируются парламентским актом.

— Знаю, — быстро перебила Хильда. — Акт о предотвращении преступлений от 1871 года.

Моллет посмотрел на нее с уважением.

— Именно, — подтвердил он. — Согласно этому акту, все, что требуется от человека в положении Хеппенстола, это уведомить власти о своем местопребывании и отмечаться раз в месяц в полиции. Это он сделал. Он признал, что был в Маркхэмптоне в период, когда там проходила выездная сессия суда, и сообщил причину своего визита туда, которая показалась мне совершенно убедительной. Он отрицает, что был в Уимблингэме или поблизости от него в какое бы то ни было время, и у меня нет доказательств того, что он лжет. Разумеется, я проверяю все его заявления, но это все, что я могу сделать.

— Вы хотите сказать, что этот человек на свободе, волен убить моего мужа когда ему заблагорассудится и что вы не можете предложить ничего, чтобы защитить его?

— О нет, — снисходительно улыбнулся Моллет. — Я не совсем это имел в виду. Единственное, что я сказал, так это то, что у нас нет никаких улик, на основании которых мы могли бы арестовать Хеппенстола. Но это вовсе не означает, что мы не будем держать его под нашим пристальным наблюдением.

— Значит, вы можете гарантировать безопасность моего мужа?

— Настолько, насколько опасность исходит от Хеппенстола, в настоящий момент, думаю, да.

— То есть вы допускаете, что опасность может грозить из какого-то иного источника?

Моллет пожал плечами.

— С уверенностью сказать не могу, — просто ответил он. — Видите ли, мы должны учитывать три явных факта. Первый — анонимные письма. Второй — конфеты. Третий — нападение на вас. Эти три события либо являются, либо не являются звеньями одной цепи. Если являются и за ними стоит Хеппенстол, тогда мы можем исключить возможность еще одного нападения — но только в том случае, если оба эти условия верны. Я бы не хотел давать какие-либо гарантии, основываясь на таких гипотетических условиях. Давайте рассмотрим другие вероятности. Хеппенстол мог написать анонимные письма — это вполне отвечает тому, что я знаю о его характере. Я не исключаю и того, что он был в Уимблингэме. С другой стороны, эпизод с конфетами представляется мне стоящим отдельно, лично я не верю, что к нему приложил руку Хеппенстол. Ни один из продавцов в магазине не опознал его по фотографии, которую я предъявил им сегодня утром, хотя это, конечно, еще ничего не значит. Он мог купить конфеты и с помощью посредника. Но мог ли он знать, какой именно сорт конфет предпочитает судья?

— Если он обладает исключительной памятью, то да, — ответила Хильда.

Моллет поднял бровь, но не облек свое явное удивление в слова.

— Даже в этом случае, — продолжил он, — я не думаю, что человек, совершивший нападение в Уимблингэме на прошлой неделе, мог предварить его тем, что иначе как очень глупым розыгрышем не назовешь. Я могу ошибаться, но эти два случая, как мне кажется, не вяжутся между собой.

— А я думаю, что вы ошибаетесь, — твердо возразила леди Барбер. — Я интуитивно уверена, что все это, как вы выразились, очень даже «вяжется» и что мой муж является объектом организованного преследования.

— Что ж, давайте взглянем на дело с этой точки зрения, — добродушно согласился инспектор. — Невзирая на Хеппенстола. Есть ли что-нибудь общее между тремя этими событиями, точнее, четырьмя, так как писем, как мы помним, было два? Можем ли мы представить себе психологический тип личности, которая могла быть инициатором всех четырех?

Повисла пауза, которую прервал Дерек:

— Дайте-ка подумать. Первое письмо было оставлено в маркхэмптонской резиденции, пока мы обедали.

— Мы — это кто?

— Судья, я сам, Высокий шериф с женой, капеллан и мистер Петтигрю.

— Слуги тоже находились в это время в доме, полагаю?

— Да: секретарь Бимиш, дворецкий, слуга маршала и миссис Скуэр, кухарка.

— И никто не видел, откуда взялось письмо?

— Нет.

— Тогда не исключено — мы только строим предположения, — что оно могло быть принесено в дом или написано в самом доме кем-то из этих людей.

— Да. Полагаю, что так.

— И то же самое относится ко второму письму?

— Кажется, второе Бимиш нашел в почтовом ящике. Или это был Сэвидж? Не помню.

— А кто-нибудь приходил в дом в то утро, перед тем как пришло письмо?

— Только Главный констебль и мистер Петтигрю. Помощник шерифа пришел позднее, чтобы отвезти судью в присутствие.

— Еще один момент, касающийся второго письма. Кажется, оно связано с весьма неприятным инцидентом, случившимся накануне ночью? Кто знал о том, что произошло?

— Ну… Никто, кроме полиции и нас троих, находившихся в машине. Еще был какой-то прохожий, которого я заметил сразу после аварии и который тут же исчез.

— Его нельзя сбрасывать со счетов. Три человека в машине — это судья, вы и?..

— Мистер Петтигрю.

— Послушайте… — начала было Хильда, но Моллет без обычной любезности жестом попросил ее помолчать.

— Перейдем к Саутингтону, — продолжил он. — Здесь все совсем по-другому. Конфеты ведь пришли по почте, не так ли?

— Бимиш утверждает, что так, но обертка бандероли не сохранилась и ни Бимиш, ни другие слуги не могли сказать о ней ничего определенного.

— В любом случае конфеты прибыли из Лондона и были куплены не более чем за несколько дней до того. Кто из тех, кто был в Саутингтоне, непосредственно перед тем находился в Лондоне?

— Леди Барбер.

— Еще кто-нибудь?

— Никто из живущих в судейской резиденции.

— Это исключает из списка подозреваемых всех, кого мы рассматривали, говоря о маркхэмптонском деле, если не считать…

Хильда больше не могла терпеть того, что ей не позволяют высказаться.

— Инспектор Моллет, — сказала она, — я больше не могу слушать эту чушь. Совершенно абсурдно предполагать, что мистер Петтигрю может иметь к этому хоть какое-то отношение! Вы просто попусту тратите наше время.

— Надеюсь, что нет, миледи, — с исключительной учтивостью возразил Моллет. — Единственное, что я пытаюсь сделать, это проверить вашу версию, будто все эти события как-то связаны между собой, и рассмотреть все вероятности. Если это приводит нас к абсурдному заключению, тем хуже для версии. Чтобы покончить с этим на данный момент: не был ли, случайно, мистер Петтигрю в Уимблингэме?

— Да, — признала Хильда. — Был. Но это не доказывает…

— О, мы еще слишком далеки от каких бы то ни было доказательств. А теперь давайте исключим случай с конфетами. Можем ли мы в этом случае расширить спектр вероятностей?

— Я не желаю исключать случай с конфетами, — упрямо сказала Хильда. — Вы сами только что сказали, что они могли быть куплены через посредника. Это, разумеется, означает, что любой из домочадцев мог организовать их присылку сюда.

— Безусловно. Любой человек изнутри или, кстати сказать, извне резиденции. Но если мы хотим связать это с теми, кто имел возможность устроить инциденты в двух других городах, то остаются лишь мистер Маршалл и штат прислуги. Есть среди них кто-то, кого вы подозреваете?

— Есть один, которому я определенно не доверяю, — не задумываясь, ответила Хильда. — Это Бимиш.

— Секретарь его светлости? — удивился Моллет. — Но его хлеб с маслом полностью зависит от того, чтобы хозяин оставался жив и продолжал исполнять свои обязанности.

— Может, и так, но я все равно ему не доверяю. Он совершенно ненадежный и опасный человек.

— На чем конкретно основывается это ваше мнение?

Однако Хильда не могла или не хотела конкретно высказываться по этому поводу. Она лишь в общих словах повторяла, что если потенциальный убийца находится среди штата сотрудников судьи, то это не может быть никто иной, кроме Бимиша.

— И совершенно непродуктивно предполагать, будто он не мог иметь отношения ко второму письму, — заключила она. — Уверена, что он знал все об аварии через минуту после того, как она произошла. Еще не родился на свет тот юрист, который может хоть что-то сохранить в тайне от своего секретаря.

Моллет не стал дискутировать по поводу этого постулата юридической эрудиции, а продолжил нажимать на конкретные факты.

— Можете ли вы припомнить в связи со всеми этими инцидентами какой-нибудь эпизод, в котором Бимиш вел себя подозрительно или странно? — спросил он.

— Я могу, — сказал Дерек. — В ту ночь, в Уимблингэме.

Он поведал о своем болезненном столкновении с Бимишем в коридоре и изложил причины, заставившие его думать, что секретарь на самом деле не спал у себя в постели, когда суета разбудила прислугу.

— У меня до сих пор болят ребра там, куда он меня лягнул, — сказал он в завершение.

— Вот видите! — победоносно воскликнула Хильда, обращаясь к инспектору. — Я всегда знала, что в этом человеке есть что-то сомнительное, а теперь это получило подтверждение!

— Это, конечно, странно, — с сомнением произнес Моллет. — Но вы сказали, мистер Маршалл, что не можете припомнить, во что он был одет, если не считать упомянутого вами длинного просторного пальто?

— Не могу. В тот момент я не приглядывался. Эти мысли посетили меня только на следующий день.

— Думаю, здесь я могу вам помочь, — сказала Хильда. — Помнится, на следующий день судья рассказывал мне, как комично выглядел Бимиш в зеленых пижамных брюках, выглядывавших из-под пальто. О! — разочарованно добавила она. — Кажется, это свидетельствует против моей версии?

— Не обязательно, — сказал Моллет. — Это как раз то, чего следует ожидать от человека, полностью одетого, но желающего выглядеть так, словно его только что подняли с постели. Он натягивает пижаму поверх уличной одежды и надевает пальто, чтобы скрыть то, чего другие не должны видеть.

— Тогда все правильно, — успокоилась Хильда.

— Что меня беспокоит, — продолжил инспектор, — так это тот факт, который изначально вызвал подозрения мистера Маршалла. Я имею в виду ботинки или туфли, которыми его ударили. Если человек собирается тихо красться по дому, где он живет, чтобы совершить преступление, он вряд ли наденет уличную обувь. Скорее — мягкие туфли на резиновой подошве, если они у него есть, а если нет, выйдет в носках. Нет, боюсь, облачение Бимиша свидетельствует против предположения, что он тот человек, который напал на вас, леди Барбер.

— Тогда что он делал в уличной одежде в этот ночной час? — спросила леди Барбер.

— Это другой вопрос, который может иметь самые разные интересные ответы. Пока же единственное, что можно сказать: этот аргумент не в пользу того, что он совершил это конкретное преступление.

— Да что вы! — обиженно воскликнула Хильда. — Я думала, вы пришли сюда, чтобы помочь нам, инспектор. А вы вместо этого, похоже, только и делаете, что создаете трудности.

— Мне жаль, если вы так подумали, миледи. Как уже сказал, я всего лишь проверяю всевозможные версии и боюсь, что из-за этого у вас неизбежно возникает впечатление, будто я «создаю трудности», как вы выразились. Видите ли, — тут инспектор встал и принялся мерить комнату широкими шагами, — видите ли, это необычное по всем меркам дело. Как правило, нас вызывают, когда преступление уже совершено, и наша задача состоит в том, чтобы просто вычислить и схватить виновного. Иногда у нас бывают основания подозревать, что кто-то замышляет преступление, и приходится держать этого человека под постоянным наблюдением, чтобы он не смог осуществить свой замысел. Но здесь мы имеем дело с чем-то более неопределенным, гораздо более неопределенным. Что нас попросили сделать? Не позволить кому-то неизвестному совершить нечто — неизвестно что. Это, знаете ли, совсем не просто. Но мы постараемся.

И прежде чем Хильда и Дерек осознали это, крупный статуарный мужчина словно бы растворился в воздухе, оставив их одних.

Дерек покинул клуб десятью минутами позже. Эти десять минут были потрачены на довольно бессвязный разговор, во время которого снова и снова повторялись одни и те же аргументы без малейшего продвижения вперед. Перед тем как Дерек откланялся, Хильда еще раз уточнила, а он снова подтвердил свое обещание помогать ей оберегать судью от всех несчастий, какие могут на него свалиться. Но было уже невозможно воспроизвести те чувства, которыми сопровождалось первое данное им по этому поводу обещание. В свете сухих рассуждений инспектора Моллета дело скукожилось до весьма скучной проблемы, к решению которой инспектор, вероятно, и мог найти ключ, но которая была абсолютно неразрешима для Дерека. Выйдя из клуба на стремительно погружающуюся в темноту Пиккадилли, Дерек думал в основном только о том, что теперь придется зарабатывать свои ежедневные две гинеи куда труднее, чем ему расписывали, когда он давал согласие стать маршалом судьи Барбера.

Глава 11 ВИСКИ И ВОСПОМИНАНИЯ

Распрощавшись с леди Барбер и выйдя на улицу, Дерек сразу же столкнулся с кем-то на тротуаре. Автоматически пробормотав извинения и не успев сделать и двух шагов дальше, он почувствовал, как кто-то схватил его за плечо и в ухо ему тихо прошептали:

— Ни слова! За нами могут наблюдать!

Оглянувшись, Дерек увидел Петтигрю, прижимавшего палец к губам на манер театрального персонажа, взывающего к конспирации. Не отпуская Дерека, тот бросил быстрый взгляд через плечо и продолжил уже обычным голосом:

— Все в порядке! Она садится в такси. Теперь мы можем пойти выпить.

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, — в замешательстве ответил Дерек, — но, боюсь, я не могу. Мне нужно на вокзал Ватерлоо, чтобы поспеть на поезд.

— Вздор! От Ватерлоо отходит куча поездов, и ничего не случится, если вы сядете на какой-нибудь другой. В любом случае ехать придется в полной темноте, так что — никакой разницы. Вы что, где-то остро необходимы?

Дерек, в памяти которого еще живо было разочарование от начала его кратких каникул, вынужден был признать, что это не так.

— Вот и отлично. Зато вы остро необходимы мне. Потому что я собираюсь выпить. Крепко выпить. Знаете, я не удивлюсь, если к концу вечера окажусь почти вдребезги пьян, — разумеется, в джентльменских рамках, но определенно где-то на грани.

— Но… — попытался возразить Дерек.

— Знаю, что вы собираетесь сказать. Как пурист, чтобы не сказать идеалист, вы не можете согласиться с тем, что грань может быть неопределенной, и вы, конечно, совершенно правы. Но я сам много раз пытался точно засечь момент, когда человек эту грань переходит, и у меня ничего не вышло. Вот вы уныло и тупо трезвы — а вот уже восхитительно и счастливо пьяны. Но в какой именно миг происходит эта трансформация, я никогда понять не мог. А видит Бог, предпринял немало попыток. Однако, — продолжал Петтигрю, таща за собой Дерека и абсолютно игнорируя все его потуги протестовать, — я не прошу вас составлять мне компанию до самой грани. Во-первых, молодой человек ваших явных достоинств почти наверняка знает, где остановиться, учитывая к тому же, что это слишком дорогое удовольствие. Во-вторых, лицам вашего возраста негоже лицезреть своих старших коллег на грани или — кто знает, что может принести вечер, — даже за ней. Все, о чем я вас прошу, это быть моим спутником на первой стадии «путешествия». Я много раз замечал, — говорил он, заворачивая за угол, поднимаясь на крыльцо и распахивая дверь, — что несколько первых за вечер стаканов не приносят удовлетворения, если их не с кем разделить. Потом можете надевать пальто и шляпу, дальше человек уже сам себе — лучшая компания. Разумеется, это зависит от человека. Я могу говорить лишь за себя, да и то без большой уверенности. Я буду пить двойное виски. А вы что?

Дерек сидел в удобном кресле курительной комнаты заведения, которое, судя по всему, было клубом Петтигрю — обшарпанным местечком, отличавшимся от элегантного заведения, которое он только что покинул, настолько, насколько можно себе представить. В ожидании напитков у него впервые появилась возможность внимательно вблизи рассмотреть лицо своего спутника. Словоизвержение Петтигрю внезапно оборвалось. Он вдруг стал усталым, и на его лице появилось унылое выражение, какого Дерек прежде никогда не замечал. Он сидел, молча уставившись в камин, словно забыл о существовании своего гостя, которому сам навязал приглашение несколько минут назад.

Появление виски вернуло Петтигрю к действительности.

— Ваше здоровье! — провозгласил он и медленно сделал большой глоток. — Ну, как там с идеалами? Они все еще властвуют?

— Во всяком случае, я их пока не утратил, — ответил Дерек.

— И правильно. В вашем возрасте я тоже их имел. Идеалы, амбиции и — ох! — столько всего прочего. Однако все это неизбежно проходит. Между прочим, вы не видели вечернюю газету?

— Нет. Там есть что-то об идеалах?

— Не совсем. Хотя об амбициях есть. Я, разумеется, имею в виду не ваши амбиции — такие подаются на первой полосе под огромными заголовками. А это так, мелочь — всего лишь небольшой абзац где-то в углу. — Он отглотнул еще виски. — Джефферсона назначили окружным судьей.

Дерек постарался сделать вид, что понимает, о чем речь.

— Джефферсона! — презрительно повторил Петтигрю.

— Это была должность, на которую вы… то есть вы ожидали, что… — запнулся Дерек.

— Вы хотели спросить, претендовал ли я на эту должность? Конечно, претендовал. Это моя закоренелая привычка. Если быть точным, это пятый округ, в котором я подавал на соискание должности судьи. Пятый и последний.

Петтигрю поставил пустой стакан на стол.

— Ну что вы, — постарался утешить его Дерек. — Почему же последний? Да, вам до сих пор не везло, но в следующий раз…

— Нет! — раздраженно перебил его Петтигрю. — Мой юный несведущий друг, вы не поняли главного. (Пожалуйста, позвоните в звонок, который рядом с вами.) Я страдаю и пью не из-за того, что должность не досталась мне, а из-за того, что она досталась Джефферсону. Теперь понимаете?

— Не зная Джефферсона, вряд ли.

— Правильно. В том, что вы не знаете Джефферсона, большое ваше преимущество передо мной. (Официант, еще два двойных виски, пожалуйста.) Я не хочу настраивать вас против него. В конце концов, вы подумываете о юридической карьере, и судьба может свести вас с ним в будущем. Не в гнусной сущности Джефферсона — а он человек гнусный — дело. И не в том, что общественность получила вопиюще плохого судью, хотя могла получить сравнительно хорошего. Дело в том, что никто, никакой лорд-канцлер, будь он и последним забулдыгой, никогда не назначит меня окружным судьей после Джефферсона. Понимаете? Если мы с ним стояли вдвоем в списке кандидатов и выбрали его при всех его профессиональных несовершенствах, в следующий раз я просто не смогу претендовать на должность, при том что он на пять лет младше меня. Хотя бы потому, что, как вы еще будете иметь возможность убедиться, моложе человек не становится. Полагаю, рано или поздно это должно было случиться, но я бы предпочел, чтобы это был не Джефферсон. (Благодарю вас, официант.) Ладно, забудем о нем. — Он поднес к губам новый стакан.

Дереку не часто доводилось выпивать два двойных виски подряд, и он обнаружил, что эффект, по крайней мере в первые минуты, выражался в необычайной ясности мысли. Его мало интересовал Джефферсон, а вот Петтигрю и целый ряд вещей, с ним так или иначе связанных, очень даже интересовали; и сейчас, казалось, представился удобный случай расширить свои познания. Следующие слова Петтигрю дали ему повод, который он искал.

— Ну, — сказал он, — как там ее светлость? Понравилось ли вам жиголовать?

— Ее светлость в полном порядке, — сухо ответил Дерек. — Но очень обеспокоена.

— Охотно верю. Синяк под глазом всегда беспокоит красивую женщину.

— Откуда вы знаете о синяке? — удивился Дерек. По настоятельной просьбе судьи было решено ни в коем случае не делать достоянием публики происшествие в Уимблингэме.

Петтигрю ухмыльнулся.

— Слухи, знаете ли, — сказал он. — Кроме того, я сам был в Уимблингэме.

— Я знаю. — Дерек испытывал некоторую неловкость. — Но леди Барбер, разумеется, беспокоит не только синяк.

— Конечно. Это турне у Папы Уильяма вообще не задалось. Что об этом думает Хильда?

— Она считает, что за всем этим что-то стоит.

— За всем?

— Да — за письмами, конфетами и ее синяком. Она полагает, что все это устроено одним и тем же человеком.

— М-м… — Петтигрю сморщил нос. Стакан с недопитым виски стоял забытым у его локтя. — Такая возможность, конечно, всегда существует. И кто же, по ее мнению, этот человек?

— Первое имя, которое она назвала детективу, — Хеппенстол.

— Детективу? Значит, с вами был кто-то еще? Скотленд-Ярд тоже участвовал?

— Да. Приходил парень по фамилии Моллет.

— Ого! Похоже, кто-то действительно не на шутку обеспокоен. И что сказал Моллет о Хеппенстоле?

— Не много. Он, судя по всему, вообще не слишком верит в эту версию. Но мне трудно было следить за разговором, я ведь ничего не знаю. Вот если бы вы рассказали мне, кто такой этот Хеппенстол. Его имя то и дело всплывает, а я ничего не могу понять.

Петтигрю опорожнил свой стакан и, прислонившись к спинке кресла, вытянул ноги и уставился в огонь.

— Только позвоните еще раз в звонок, — попросил он. — Этого проклятого официанта никогда не бывает на месте, когда он нужен. Благодарю. Хеппенстол? О, он был всего лишь оступившимся поверенным: присвоил некоторую сумму из денег своего клиента, предстал в Олд-Бейли перед Папой Уильямом и получил суровый приговор. Вот и все.

— А-а-а… — разочарованно протянул Дерек.

— Да. А вот и вы наконец, официант. Еще будете? — обратился он к Дереку. — Что ж, наверное, это благоразумно. А мне еще один двойной, пожалуйста. Так о чем мы говорили? Ах да, Хеппенстол. Печальная история, как обычно бывает с такими делами.

Пока не принесли очередное виски, не было произнесено ни слова. Петтигрю долил в стакан чуточку содовой, выпил все залпом, поставил стакан и яростно воскликнул:

— Нет!

Дерек удивленно посмотрел на него и подумал, что «грань», вероятно, достигнута. Но Петтигрю продолжил говорить спокойнее, чем прежде, и речь его, если это возможно, потекла еще более плавно.

— В третьем стакане виски есть нечто, — сказал он, — что совершенно не позволяет солгать, даже в подтексте. Для меня по крайней мере третий стакан — это третья степень. Рушится последний барьер, и я становлюсь чистым — или грязным, это зависит от темы, — но в любом случае правдивым. Я только что блистательно солгал вам.

— О Хеппенстоле?

— Да. Он действительно был поверенным и действительно стибрил деньги клиента. Но это не все — отнюдь не все. Если бы это было так, никто бы из-за него не волновался. Не вижу, почему бы мне вам не рассказать. Если не расскажу я, расскажет кто-нибудь еще, а я могу сделать это гораздо лучше любого другого. И поскольку вы более или менее замешаны в этом деле, я совершенно не уверен, что мой долг не состоит именно в том, чтобы вас просветить.

Петтигрю закурил сигарету.

— В начале моей карьеры Хеппенстол был моим клиентом, — сказал он, рассеянно наблюдая за колечками дыма от сигареты. — Мне он нравился. Он был ловким — в обоих смыслах слова, профессионально удачливым и светским человеком и в Сити, и в Уэст-Энде. Он поставлял мне много работы. Дела были мелкими, но тогда Хеппенстол был мелким деятелем. Работали мы в одной конторе с Брадобреем. Главой ее был… но это вам неинтересно. Брадобрей был старше меня по должности и на голову выше той мелочевки, которую раздавал тогда Хеппенстол. Но вот разразилась война. Я, разумеется, пошел служить. И именно пока меня не было, его практика стала расти как на дрожжах.

— Чью практику вы имеете в виду? — спросил Дерек. — Хеппенстола или Барбера?

— Обоих. Одновременно и взаимосвязано. Хеппенстол начал приобщаться к делам действительно высокого класса, приобрел важных клиентов в Сити и в то же время заполучил несколько лакомых общественных тяжб из тех, которые поднимают волну в печати. А мой секретарь — который, естественно, был и секретарем Брадобрея — следил за тем, чтобы он оставался предан конторе. Впрочем, после двух-трех первых дел его и уговаривать не надо было. Брадобрей оказался полезен ему лично, а Хеппенстол — очень полезен Брадобрею. Не будет преувеличением сказать, что Хеппенстол его сделал. Он появился в его жизни как раз тогда, когда Брадобрей занимал уже слишком высокое положение, чтобы позволить себе заниматься мелочевкой, которой с радостью занимался я, но еще не смог поставить себя наравне с настоящими тяжеловесами. Именно Хеппенстол дал ему толчок, позволивший войти в круг значительных людей. А когда сразу после войны случился бум судебных тяжб, двое из этих значительных людей оказались в самой его гуще, и, пока длились их процессы, Хеппенстол перекачал в карманы Брадобрея тысячи фунтов.

Он зевнул и бросил окурок в огонь.

— К тому времени я, разумеется, вернулся с войны, — продолжил он, — и, естественно, опять пришел в свою контору — Брадобрей тогда уже возглавлял ее, — но надолго там не задержался. Я нашел тамошнюю атмосферу не слишком приятной и перешел в другое место, после чего не получил уже от Хеппенстола ни одного дела. Не могу его винить — он был уже слишком хорошо обеспечен и, когда Брадобрей стал королевским адвокатом, остался самым компетентным сотрудником в конторе, единственным, кто мог его заменить. Но это к делу не относится. Речь не обо мне, а о Хеппенстоле. Выдвинувшись в передние ряды, Брадобрей продолжал встречаться с ним. Они ужинали и выпивали вместе, после ужина он, держа Хильду за руку, без сомнения, дискутировал с Хеппенстолом о правовой норме в деле Шелли и на другие темы, столь дорогие сердцу этой ученой дамы…

— И все это время Хеппенстол воровал деньги своих клиентов? — в ужасе спросил Дерек.

— Дорогой мой идеалист, такое, знаете ли, случается. На самом деле несколько вольно обращаться со средствами своих клиентов Хеппенстол начал еще в 1931 году. Он много занимался спекуляциями — так сказать, сверхурочная работа человека из Сити, обеспечивавшая ему видимость человека из Уэст-Энда, — и экономический спад застал его врасплох. Он позаимствовал немного с одного счета, чтобы выправить свои дела, чуточку помог себе с другого, чтобы компенсировать недостачу на первом, и пошло-поехало. Как раз тогда, когда Общество юристов заинтересовалось аферами Хеппенстола, Брадобрей занял судейское место, и на сей раз они встретились в Олд-Бейли. Comprenez?[32]

— Да. Должно быть, для обоих это был ужасный момент.

— Если вы так думаете, значит, вы упустили главное. Для Хеппенстола это, безусловно, было ужасно. Он, разумеется, признал себя виновным, и последовали обычные дебаты сторон. Но Брадобрей — который, имей он хоть какое-то представление о порядочности, не должен был позволять себе вообще судить это дело, — откровенно издевался над несчастным. Дело не только в вынесенном им приговоре, который по всем меркам был слишком суровым, а в том, как он себя вел. Сам я там, слава Богу, не присутствовал, но говорил с людьми, которые присутствовали, читал газетные репортажи и должен сказать, что это было свинство… свинство… свинство!..

От виски Дерек осмелел.

— Так вы поэтому так не любите его? — спросил он.

От этого вопроса Петтигрю словно бы пришел в себя:

— Как я уже сказал, речь не обо мне, а о Хеппенстоле, — сухо ответил он. — Но позволю себе заметить, что если Хеппенстол доставил Барберу несколько беспокойных ночей, то мне нисколько судью не жаль, и думаю, я не единственный, кто так думает. Надеюсь, вы не удивлены. — Он посмотрел на часы и добавил: — Как там насчет вашего поезда?

Дерек понял, что встреча окончена, и встал.

— Мне пора, — сказал он. — Но я должен упомянуть, что этот инспектор безо всякого энтузиазма отнесся к идее, будто за всем случившимся стоит Хеппенстол.

— Вы это уже говорили. У него есть другие соображения по этому поводу?

Дерек уже сожалел, что так разговорился, но идти на попятную было поздно.

— Ну… Он исключительно методично рассмотрел все вероятности, — ответил он, — и, судя по всему, думает, что если это действительно дело рук одного человека, в чем он очень сомневается, то…

— Ну?

— …то единственный, кто это может быть, — вы.

Ни за что на свете Дерек не мог бы угадать, удивило это Петтигрю или нет. Конечно, губы его дрогнули, словно он собирался рассмеяться, но взгляд остался суровым и голос, когда он наконец заговорил, был спокойным и серьезным.

— Благодарю, — сказал он. — Я буду это помнить.

— Только, пожалуйста, не думайте, что я… — Дерек смущенно запнулся.

— Дорогой мой юноша…

— …Это было всего лишь предположением со стороны инспектора. Не думаю, что он серьезно имел это в виду. И Хильда ни на минуту в это не поверила. Она чуть голову ему не откусила.

— Хильда? Что вы говорите? В самом деле? Это очень любезно с ее стороны. Можете передать ей мою благодарность. Впрочем, знаете, лучше не надо. Кстати, получило ли какое-нибудь развитие то злополучное происшествие с машиной в Маркхэмптоне?

— Нет, насколько мне известно. Кажется, судья получил по этому поводу какие-то письма, но мне, разумеется, об этом ничего не рассказывали…

— Гм… Могу ошибаться, но у меня такое ощущение, что это в настоящий момент самая серьезная угроза для Брадобрея. В его положении судебная тяжба может нанести ему больший урон, чем дюжина отравленных конфет. Ну что ж, доброй ночи и благодарю за компанию. Я получил удовольствие от нашей беседы. Признаться честно, я получил от нее такое удовольствие, что не уверен, нужно ли мне двигаться дальше по направлению к грани, а до нее еще далеко. Так что если вас спросят, почему вы так припозднились, можете отвечать, что спасали пожилого джентльмена от завтрашнего тяжелого похмелья. Всего вам доброго!


Дерек ехал домой на поезде, останавливавшемся на всех станциях, в полной темноте. Он считал, что интересно провел день. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что следующий наверняка будет смертельно скучным. Никогда еще его ожидание не оказывалось столь ложным, ибо утро принесло ему встречу с Шилой Бартрам и все в его мире переменилось.

Глава 12 КТО-ТО ПРОБОЛТАЛСЯ

Шила Бартрам была высокой и светловолосой, с большими, немного навыкате, серыми глазами и бледной кожей, которую некоторые считали признаком анемии, но другие находили «интересной». Ей было девятнадцать лет, и она готовилась стать медсестрой Красного Креста. Ее отец был управляющим в крупной промышленной фирме и большую часть жизни проводил в разъездах по стране от одного филиала к другому, надзирая за исполнением различных правительственных заказов. Тем временем Шилу с матерью эвакуировали из Лондона к тетке, жившей неподалеку от дома Маршаллов. Все это и многое другое Дерек узнал в первые полчаса их знакомства. Матери с трудом удалось уговорить его отвезти ее в соседнюю деревню на заседание комитета, посвященное вопросам улучшения условий размещения военного контингента, и он, слоняясь почти все утро в ожидании окончания заседания, повстречал Шилу, пребывавшую в схожей ситуации. Прежде чем оба поняли, что происходит, утренняя скука превратилась в волшебство, и — на зависть или к сожалению остального мира, в зависимости от этого мира вкусов и опыта — Дерек вез мать домой, а Шила возвращалась в госпиталь в состоянии, напоминавшем легкое опьянение, вполне естественное, но абсолютно для них незнакомое и необъяснимое.

Это случилось в субботу. Дерек должен был присоединиться к судье на лондонском вокзале в понедельник днем, чтобы продолжить турне. Он ухитрился сделать так, чтобы провести с Шилой почти все воскресенье, а в те часы, когда не мог быть с ней, размышлял о ее совершенстве, ее очаровании и о том, как ему повезло, что они повстречались. О том, как провела эти часы Шила, можно судить только по ее удивительному и сокрушительному провалу на экзамене, случившемуся несколькими днями позже. В понедельник, по окончании отпуска, столь насыщенного эмоциями, словно Дерек провел его в пути, направляясь на Западный фронт, влюбленный нехотя вернулся в Лондон.

Увидев Хильду, стройную, элегантную, разговаривавшую с подобострастно глядевшим на нее охранником у дверей персонального судейского вагона, Дерек ощутил легкое, но безошибочно узнаваемое беспокойство. Он его тут же подавил, но воспоминание осталось, и вместе с ним — смутное чувство вины. Потому что в том состоянии, в каком он тогда пребывал (если допустить, что его состояние имело хоть какое-то отношение к рассудку), вид Хильды, как и любой другой женщины, неизбежно провоцировал сравнение с предметом его обожания. И первый результат сравнения в данном случае граничил с предательством по отношению к Шиле — или, точнее сказать, к образу Шилы, который он старательно пестовал в своем воображении последние два дня. Он успел совершенно забыть, насколько привлекательна Хильда. Разумеется, она была старше Шилы — намного старше, если говорить честно. Их вообще нельзя было сравнивать. Но в то же время, если принимать во внимание выдержку и тактичность Хильды, спокойную уверенность ее поведения в любом окружении, Шила казалась чуточку слишком наивной, и ее восхитительному простодушию самую малость недоставало пикантности.

Сомнение исчезло почти так же быстро, как возникло, задолго до того, как разум Дерека успел его осознать. Спустя пять минут он поклялся себе, что сомнения никогда и не было. Однако оно все же не прошло бесследно. Глубоко запрятанное в подсознании, оно отныне напоминало о себе мгновениями раздражения, хотя возмещающая сила воображения накладывала на них слой за слоем пленительные черты, рождавшие в конце концов образ жемчужины человеческого совершенства — идеальной Шилы, чье воплощение в плоти и крови в положенный срок явит собой самую опасную соперницу Хильде.


Между тем источник этой душевной смуты и сам пребывал далеко не в покое. Если в глазах Дерека Хильда представала хладнокровной и безмятежной, то он преувеличивал ее самообладание больше, чем мог себе вообразить. На самом деле она провела выходные в смятении. Она вернулась домой из клуба, ободренная спокойной надежностью Моллета более, чем ожидала, но нашла судью, только что приехавшего из «Атенеума», в глубочайшей депрессии. Перед ним лежало письмо от шурина, в котором тот высказывал весьма неблагоприятные перспективы будущих переговоров с поверенными Сибалда-Смита. Вскоре судья поведал, что, как бы серьезно ни было то, что написано в письме, это еще самая малая из его неприятностей. Что по-настоящему гнетет его, так это инцидент, случившийся сегодня в тихих покоях клуба. За чашкой чая он разговорился со старшим коллегой — судьей, человеком, чьей безграничной осведомленностью Барбер всегда восхищался и чьего острого языка втайне побаивался. В ходе обычной беседы, которая любому третьему лицу, присутствуй он при ней, показалась бы всего лишь дружеской заинтересованностью в делах Южного турне со стороны собеседника, тот ясно дал понять несчастному Барберу, что прекрасно знает обо всем, что произошло в Маркхэмптоне. Безжалостно, в своей мягкой, покровительственной манере, которой славился, мучитель влил в него яд по капле, закурил сигару и отбыл, оставив Барбера взбешенным и страшно напуганным.

— Кто-то проболтался! — прорычал Барбер, рассказывая все это жене. — Несмотря на все принятые нами меры предосторожности, кто-то все же проболтался!

— Да, это очевидно, — согласилась Хильда, быстро соображая, что инъекция деловитости с ее стороны будет лучшим противоядием в подавленном состоянии мужа. — В конце концов, этого следовало ожидать, не так ли? Рано или поздно такие вещи неизбежно выходят наружу.

— Кто это мог быть? — продолжал Барбер. — Могу поклясться, что мальчик надежен. И Петтигрю из кожи вон лез, сам настаивая, чтобы все было сохранено в тайне… Конечно, полицейский офицер слишком молод и неопытен, но все же… Ты же не думаешь, что Петтигрю мог меня подставить, правда, Хильда? В конце концов, мы с ним такие старые друзья…

Хильда поджала губы.

— Нет, — сказала она. — Я не думаю, что он стал бы тебя подставлять. По-моему, раз уж все вышло наружу, совсем не важно, кто за это ответствен. Но если тебе интересно, Уильям, с моей точки зрения, все абсолютно ясно. — Судья посмотрел на нее в изумлении. — Ты полностью упускаешь из виду, что в аварии участвовали две стороны, — раздраженно напомнила она. — И вероятнее всего, разговорился сам пострадавший и его друзья. У Салли Парсонс весьма обширный круг знакомых, и я ничуть не сомневаюсь, что она все им доложила.

Барбер в отчаянии вскинул руки.

— Теперь слух пойдет по Темплу, — простонал он. — По всему Темплу!

— Уильям! Возьми себя в руки. Пусть даже в Темпле все станет известно, что это существенно изменит? Ты должен помнить, что, если все удастся уладить без судебной тяжбы, история никогда не попадет на страницы газет, а это единственное, что имеет значение. Ты ведешь себя просто как ребенок!

От ее упрека к Барберу отчасти вернулось чувство собственного достоинства.

— Есть вещи куда более важные для человека моего положения, чем открытые обвинения в газетах, — сказал он. — Разве ты не понимаешь, Хильда, какой невыносимой станет для меня обстановка, когда мои коллеги начнут судачить на этот счет? Я не знаю пока, насколько далеко все зашло, но следует в любой момент ожидать, что лорд — главный судья пошлет за мной и предложит…

— Что предложит?

— Предложит подать в отставку.

— В отставку? — горячо подхватила Хильда. — Чушь! Он не может заставить тебя уйти в отставку. Никто не может. И ничто.

— Кроме решения обеих палат парламента.

— Вот именно.

Но судью это не успокоило.

— Я этого не переживу, — сказал он. — Достаточно кому-то направить запрос в палату, чтобы сделать мое положение безвыходным. И пострадаю не только я, все юридическое сообщество окажется…

Он содрогнулся от такой перспективы.

— И все это подводит нас к тому, — решительно перебила его Хильда, — что мы должны договориться с Сибалдом-Смитом. Так это мы и так уже знаем. Если все замять, ни лорд — главный судья, ни кто бы то ни было другой не захотят поднимать скандал. А память на подобные вещи у людей очень короткая, сам знаешь, тем более что идет война и им есть о чем думать, кроме нас. Дай-ка мне взглянуть на письмо Майкла.

Письмо, разумеется, оптимизма не внушало. Поверенные пострадавшего, говорилось в нем, не выказывают ни малейшей готовности умерить свои запросы. В конверт было вложено их письмо с требованием скорейшего ответа. Далее Майкл сообщал, что состоялся консилиум врачей, назначенный по согласию обеих сторон; заключение, подписанное доктором, выбранным судьей, было хуже, чем они опасались. Кроме ампутации мизинца, имело место повреждение мышц руки, которое в настоящий момент серьезно ограничивает ее подвижность, и этот дефект может остаться навсегда. В любом случае медикаментозное лечение будет длительным и дорогостоящим. Другое заключение, заключение известного музыканта, подкрепляло утверждение истца, что отсутствие пальца почти наверняка сведет его заработки как исполнителя к нулю, а ведь это не единственное полученное им увечье. В заключение Майкл просил дальнейших указаний.

Хильда с упавшим сердцем отложила письмо. Потом встала, зажгла сигарету и наполовину выкурила ее, прежде чем принять решение.

— Думаю, мне нужно поехать и поговорить с ним.

— Может, это самое лучшее, — поддержал ее муж. — Но в свете его письма, боюсь, он мало что еще может для нас сделать.

— Кто? Майкл? Я не его имела в виду, хотя и с ним я в любом случае повидаюсь. Я имела в виду — встретиться с Сибалдом-Смитом.

— Хильда! Ты это не серьезно.

— Разумеется, серьезно.

— Но об этом не может быть и речи! Ты… ты не можешь этого сделать.

— Почему нет?

— Ну, для начала ты не хуже меня знаешь, что, когда дело переходит в руки адвокатов, неприлично для любой из сторон действовать у них за спиной и…

— Плевать мне на приличия. Надо что-то делать, и делать, по-моему, нужно именно это. А если ты настаиваешь на соблюдении правил, то я не являюсь стороной в этом деле.

— Хильда, умоляю, дважды подумай, прежде чем сделать это. Подобное вмешательство третьего лица к добру не приведет — более того, может нанести непоправимый ущерб. Какова, по-твоему, будет реакция совершенно постороннего человека…

— Он не совершенно посторонний.

— Ну да, допустим, он раз или два бывал в нашем доме, хотя лично я его не помню, но с практической точки зрения он посторонний.

— Когда-то я неплохо знала Сибалда-Смита, — задумчиво произнесла Хильда. — В какой-то период времени даже очень неплохо.

Судья изумленно воззрился на нее, и шокирующее подозрение отразилось на его лице.

— О нет! Не настолько хорошо! — со смехом успокоила его Хильда и поцеловала в макушку. Потом села на скамеечку для ног у его кресла и улещивающим голосом сказала: — Ну что, будем считать, вопрос решен?

— Если ты к нему поедешь, — слабо воспротивился судья, — то это будет без моей санкции.

— И в случае необходимости ты сможешь от меня откреститься. Очень хорошо, на том и порешим. Теперь другой вопрос: какие условия мы можем ему предложить?

С этого момента разговор постепенно пошел вразнос, как часто бывает, когда речь заходит о деньгах. С оценки нынешнего финансового положения судьи он скатился на неприятную тему необходимости экономии в будущем. Хильда неожиданно продемонстрировала безропотность в том, что касалось ее собственных трат, но и непреклонность в том, что казалось ей неразумными запросами со стороны мужа. Постепенно, по мере того как разговор соскальзывал, что было неизбежно, в абсолютно бессмысленную для обсуждения сферу прошлого, он становился все более язвительным, а Хильда — все более крикливой. Что сталось с гигантскими гонорарами, которые он зарабатывал в последние годы своей адвокатской практики, когда обычный и добавочный подоходные налоги были ниже, чем сегодня, и не шли ни в какое сравнение с тем, какими они могут стать завтра? Хильда, у которой нервы были напряжены до предела после всех турбуленций дня, утратила свое обычное самообладание, когда ее муж снова вытащил на поверхность старые обвинения в экстравагантности. Вместо того чтобы пропустить их мимо ушей, она принялась сердито подсчитывать стоимость давно изношенных платьев и давно переваренных ужинов. Сначала она разразилась негодованием, потом стала пронзительно кричать в свою защиту, что каждое истраченное ею пенни было истрачено ради поддержания его репутации и известности, ради дальнейшего продвижения его карьеры, которой она преданно посвятила — она не верила своим ушам, слыша произносимые ею самой избитые клише, — лучшие годы своей жизни. Если бы не ее мудрость, он бы, как ему хорошо известно, никогда не занял того положения, какое занимает и которое из-за его преступной беспечности оказалось теперь под угрозой. А если говорить об экстравагантности… Тут настал черед Барбера отразить атаку, которая, если честно признаться, зиждилась на весьма зыбком основании, поскольку его-то вкусы всегда были как раз очень простыми.

Уязвленный ее несправедливостью, он сделал несколько ответных выпадов, которые, в свою очередь, были вопиюще несправедливы, и все закончилось достойной сожаления сценой, разрешившейся тем, что Хильда заливалась потоками сердитых слез, а судья бормотал извинения, и изначальный предмет ссоры полностью забылся.

На следующее утро мир был восстановлен, но проблема, послужившая причиной спора, ничуть не приблизилась к своему разрешению. Если Сибалд-Смит не умерит своих требований, финансовое положение Барбера ждала катастрофа. А если Барбер не сможет эти требования удовлетворить и будет подан иск, он потерпит не только финансовую, но и профессиональную катастрофу. Единственная слабая надежда состояла в том, чтобы истец или его адвокаты вовремя осознали, что доводить дело до крайности не в их интересах, потому что лучше все же иметь должником судью Высокого суда, ухлопывающего весь свой доход на выплату разумной суммы в рассрочку, чем сломанного человека без зарплаты и перспектив. И как нехотя признал в конце концов судья, прямой контакт Хильды с Сибалдом-Смитом, вероятно, был единственной возможностью склонить последнего к такому решению.

Хильда начала приводить свой план в действие без промедления, но сразу же столкнулась с препятствием. Как ей удалось выяснить, Сибалд-Смит жил в своем загородном доме, куда она в тот же день позвонила. Однако поговорить с ним не удалось. На звонок ответила Салли Парсонс, и Хильда поспешно положила трубку, чтобы не выдать себя. Ни за что на свете она бы не рискнула говорить или встречаться с этой женщиной. В ее памяти моментально всплыли публичные унижения, коим она некогда подвергла ее и которые, в этом Хильда могла не сомневаться, Салли Парсонс ей не забыла. От этого воспоминания она даже невольно вздрогнула. Если, как следовало из писем адвокатов Сибалда-Смита, он нацелился на месть, то не являлось ли это следствием ее влияния? Однако не все еще потеряно. Если удастся встретиться с ним наедине, вероятно, можно будет нейтрализовать это влияние и вырвать победу. Его дом находился неподалеку от Рэмплфорда, следующего города на маршруте турне, а Салли Парсонс никогда не могла выдержать деревенскую жизнь более двух дней кряду. Хильде наверняка удастся найти способ проникнуть туда — разумеется, если оставить судью без присмотра будет безопасно…

На время отодвинувшаяся было мысль о другой, более темной и таинственной угрозе, нависшей над ними, вернулась и встревожила ее с удвоенной силой. Она постаралась отогнать ее и снова подошла к телефону. На этот раз она позвонила в контору брата и назначила ему встречу на утро понедельника.


Майкл был младше сестры, хотя выглядел на несколько лет старше. Как и она, он был невысок ростом и темноволос, но в отличие от нее позволил себе растолстеть. Он обладал тонким умом и тактом, при желании мог быть исключительно обаятельным и умел пользоваться этими своими качествами без зазрения совести. На сей раз он решил быть откровенным.

— Хильда, твой важный муж попался, — сказал он. — Мы у них в руках, и они это знают.

— Незачем так злорадствовать по этому поводу, — упрекнула его сестра. — Как бы ты ни относился к Уильяму.

Майкл оставил ее реплику без комментариев.

— Что-то необходимо предпринять, — продолжил он. — Уже пошли сплетни.

— Я знаю.

— Ну и что он предлагает?

— Я предлагаю поехать поговорить с Сибалдом-Смитом, — ответила Хильда, сделав ударение на местоимении.

— Напрямую? Полагаю, он будет немного шокирован, но, вероятно, это действительно лучшее, что можно придумать. Когда ты намерена это сделать?

— Надеюсь, в течение двух ближайших дней.

— Поторопись, времени терять нельзя. А пока нужно ответить на их последнее письмо, иначе они вполне могут, не дождавшись ответа, подать иск.

— Я думала об этом, — согласилась Хильда. — Наверное, лучше всего просто сообщить им, что судья сейчас совершает выездное турне, и что ты снова свяжешься с ними, как только сможешь получить от него инструкции.

— Что ж, будем надеяться, это ненадолго удержит их. К счастью, их фирма славится своей нерасторопностью — может, в поле их зрения и не попадет тот факт, что у судьи был перерыв в несколько дней и он мог за эти дни дать все нужные указания. Вообще нам очень повезло, что они не слишком бдительны. Если бы я представлял в этом деле противную сторону, я бы сделал несколько намеков на ушко маркхэмптонской полиции.

— Какого рода?

— Какого рода? Да мне бы стоило только высказать предположение, что они затягивают слушания, безусловно, нарушая закон, и могут быть привлечены к судебной ответственности. Этого с лихвой хватило бы, чтобы они решительно изменили свое поведение. Заметь, возможность того, что они это еще сделают, никуда не исчезла. Риск сохраняется.

— Дай подумать, — сказала Хильда. — Согласно акту, слушания по делу об опасном вождении должны быть проведены не позднее чем через две недели после дорожного происшествия, если своевременно не сделано предупреждение об отсрочке — а в данном случае оно сделано не было. Так что с этой стороны опасности пока нет. Правда, остается открытым вопрос о возбуждении дела об управлении незастрахованным автомобилем. На это у них есть шесть месяцев, а при определенных обстоятельствах и больше.

Майкл усмехнулся.

— Молодец, старушка Хильда, — сказал он. — Ты всегда была лучшим из нас юристом. Я-то совсем забыл о том, что ты сказала. Следовало бы проверить по справочникам, но я тебе верю.

— Можешь на меня положиться, — самодовольно сказала Хильда. — Меня всегда особо интересовала тема ограничения юридических действий в связи с истечением срока исковой давности, я ее специально изучала.

— И не зря. Какая же ты бесчеловечная скотинка, Хильда. Всегда была такой.

— По-моему, нет ничего бесчеловечного в том, чтобы быть юристом.

— Есть, Хильда… Во всяком случае, для женщины. Вот скажи, ты поэтому вышла замуж за Уильяма — чтобы стать успешным юристом «по доверенности»?

— Ты всегда так груб со своими клиентами, Майкл?

— Боже правый! Разумеется, нет!

— Так вот, в настоящий момент я консультируюсь с тобой как со своим поверенным, а твой вопрос — из тех, ответ на который я должна была бы дать поверенному только в том случае, если бы затевала бракоразводный процесс, чего делать не собираюсь.

— Твоя взяла, — добродушно сдался Майкл. — Не сомневайся, я сделаю для вас с Уильямом все, что в моих силах. Я пошлю им такое письмо, как ты советуешь, а ты между тем дай мне знать, увенчается ли успехом твоя встреча с Сибалдом-Смитом. И да поможет тебе Бог.


Хильда заметила на перроне Дерека и с улыбкой помахала ему рукой. От ее синяка к тому времени не осталось и следа — то ли он прошел, то ли был полностью скрыт под эффективным макияжем. Она казалась беззаботной и уверенной в себе, какими вправе быть красивые женщины, имеющие надежное положение в обществе. Спустя несколько минут Дерек поднялся в вагон и был встречен рукопожатием — более теплым, чем требовали приличия, достаточно теплым, чтобы напомнить ему о дружеском договоре конспирации, ранее заключенном между ними, но не более. Пять минут спустя человек в штатском на перроне повернулся спиной к тронувшемуся поезду, уносившему странное собрание человеческих существ, составлявших команду судьи, и вместе с ними еще более странную мешанину надежд и страхов, амбиций и озабоченности.

Глава 13 КОШКА И МЫШКА

Нет нужды описывать Рэмплфорд. Он фигурирует во всех путеводителях. Процветающий город в семнадцатом столетии, загнивающий и коррумпированный в восемнадцатом, в девятнадцатом он начал обретать достоинство как причудливый осколок старины, пока великий подъем туристской индустрии не привел его к новому процветанию, уже на этом поприще. Счастливое открытие факта, что один из тех, чьи подписи стоят под Декларацией независимости, родился в этом городе, и еще более счастливая, хоть и не совсем случайная, находка места на Хай-стрит с чрезвычайно живописным домом, где это произошло, позволили Рэмплфорду занять место в вагоне первого класса этой важной коммерческой отрасли. Кое-кто утверждал, что в удачный сезон продажа почтовых открыток с видами Рэмплфорда превышала продажу открыток с видами Стратфорда. Это, безусловно, было преувеличением, но и того, что такое предположение выдвигалось, было достаточно, чтобы обозначить высокое положение города на туристическом рынке.

С другой стороны, в военное время Рэмплфорд пришел в упадок и стал местом, навевающим уныние. Его единственными иностранными посетителями были теперь расквартированные, к великому неудовольствию города, в лучших отелях усталые канадские солдаты, понятия не имевшие о том, кто такой Джонатан Пенниквик, основатель Конституции, и позволявшие себе открыто критиковать «допотопные» чайные, протянувшиеся вдоль Хай-стрит. Решив выстроить огромные склады боеприпасов всего в двух милях от города, бездушное правительство лишило его даже возможности заменить исчезнувших туристов на эвакуированных из районов, которые, как предполагалось, будут подвергаться бомбежкам. Сурово ожидая худшего, владельцы магазинов больного города спрятали до лучших времен свои запасы сувениров и памятной посуды и приготовились к длительной осаде.

Никакой экономический упадок, однако, не мог повлиять на неувядаемую красоту Рэмплфордского собора и очарование Соборной площади, на которой он стоял. По старинному обычаю судью разместили в доме одного из каноников-миноритов.[33] Дерек был в восторге от этого места. Трудно найти окружение, более конгениальное молодому влюбленному. Утром его пробудила трескотня галок на соборной звоннице, чьи колокола, похоже, с начала войны спали никем не тревожимым сном. А ночью, когда церковный двор запирали на замок и громада собора, чернея на фоне звездного неба, нависала над погруженным в затемнение городом, Дерек представлял себя очутившимся в Средневековье. Подобная обстановка располагает к сочинению плохих стихов, и в Рэмплфорде Дерек умудрился написать их немало.

Хильда быстро заметила, что здешняя резиденция, кроме романтического очарования, обладает и другими преимуществами. На закате ворота церковного двора, окруженного решеткой, запирались на замок, и всякий, кто захотел бы проникнуть внутрь после этого времени, должен был пройти строгую проверку со стороны привратника, которому на время ассизов были приданы в помощь двое полицейских в штатском. А в дополнение констебль в форме постоянно дежурил у входа. Ночью Дерек слышал за окном шуршание его размеренных шагов по гравию. Совершенно очевидно, что здесь ничто не угрожало безопасности судьи. Тем не менее Хильда не позволяла себе удовлетвориться официальными мерами предосторожности. Вечером в день их прибытия в Рэмплфорд она изложила Дереку разработанную ею систему, согласно которой один из них должен был постоянно, днем и ночью, особенно ночью, охранять судью. Спустя год, когда дежурства добровольцев противопожарной охраны стали обычным делом, Дерек с улыбкой вспоминал, какой тягостной представлялась ему тогда возложенная на него Хильдой повинность. Он намекнул было: хорошо бы, мол, эту повинность разделил с ними Бимиш или Сэвидж, — но Хильда презрительно отвергла его предложение. Эти двое, с ее точки зрения, не заслуживали доверия. Никто не заслуживал. Задачу должны были выполнить только они вдвоем.

В результате Дерек охранял сон его светлости попеременно: одну ночь с одиннадцати до трех, другую — с трех до семи. Вопреки его ожиданиям это оказалось не так уж утомительно — до некоторой степени благодаря тому состоянию души, в каком он тогда пребывал. Просидеть несколько часов, сочиняя очередное письмо Шиле или пытаясь зарифмовать чувства, если не очень оригинальные, то по крайней мере искренние, было не слишком трудной обязанностью, даже несмотря на то что каждые полчаса приходилось тайно прокрадываться по коридору и прислушиваться к ободряюще мощному храпу судьи из-за двери.

Днем все было и вовсе просто. Погода стояла холодная, и судья не выказывал ни малейшего желания выходить на прогулки. Оставалось всего лишь проводить его в суд и обратно. То ли из соображений новой стратегии экономии, то ли по иным причинам, он не приглашал в резиденцию никаких гостей. Кроме шерифа и его капеллана (которые не выглядели людьми, склонными совершить преступное нападение на судью), там никто не бывал. Что же касается самого здания суда, то стоило лишь взглянуть на сонмы полицейских, заполнявших все уголки, сколько-нибудь пригодные для укрытия, чтобы убедиться, что здесь телохранителям-любителям делать нечего.

Короче, рэмплфордские ассизы оказались не только лишены каких бы то ни было событий, но и невыносимо скучны. В сущности, если бы не письма Шилы — которые, кстати, хоть приходили часто, были, к его вящему разочарованию, коротки и немногословны, — Дерек чувствовал бы себя здесь тоскливее, чем в любом другом пункте их маршрута. Даже жизнерадостность Хильды, как он заметил, несколько подувяла. Она часто подолгу сидела безучастная и молчаливая. Не столько бессонные ночи, которые она сама на себя взвалила, сколько бездействие доставляло ей явное мучение. Что же касается судьи, то ставшая реальностью опасность, которая вообще-то считается неотъемлемой частью его профессии, породила курьезную реакцию. Словно твердо решив при любых обстоятельствах идти ко дну с гордо реющим флагом, он приобрел манеру поведения, представлявшую собой почти карикатурное преувеличение всех черт его повседневного характера. Никогда еще он не был столь важным, напыщенным, столь величественно-снисходительным по отношению к младшему и столь холодно-критичным по отношению к старшему составу участников процесса. Его обращения к обвиняемым стали еще длиннее, чем прежде, а когда те получали по заслугам, приговор сопровождался назидательной речью, продолжительность которой соответствовала тяжести оного. Вся система английского правосудия зиждется на неприкосновенности и обеспечении безопасности тех, кто его отправляет. Психологу было бы интересно понаблюдать за эффектом, который произвела на одного из таких людей угроза потерять свое положение. Возможно, единственным владеющим фактами человеком, который мог бы по достоинству оценить сложившуюся ситуацию, был Петтигрю, но, к огорчению Дерека, он не участвовал в этой выездной сессии.


По истечении первой недели Хильда сочла обстановку в Рэмплфорде достаточно безопасной, чтобы на день оставить мужа без своего присмотра. Она не сказала, куда направляется, — просто наняла машину и отъехала на ней от резиденции. Барбер выказал почти демонстративное отсутствие интереса к ее поездке, но можно было заметить, что его поведение в зале суда в то утро было даже еще более помпезным, чем обычно. Создавалось впечатление, будто он стремился послать флюиды своей власти и значительности за узкие границы суда, чтобы каким-то образом повлиять на драму, которая происходила в тот момент за десять миль от него и от исхода которой зависела его судьба.

Хильда правильно рассчитала время. В газете она увидела объявление о концерте, который должен был состояться в тот день в Национальной галерее; она не сомневалась, что Салли Парсонс непременно будет на нем присутствовать, а изучение железнодорожного расписания убедило ее в том, что к моменту ее приезда та будет на пути в Лондон. Оставив машину у ворот дома Сибалда-Смита (который оказался огромным концертным холлом с примыкающим к нему крохотным коттеджем), она смело вошла во двор. Служанка, открывшая дверь, совершенно очевидно, получила указание никаких посетителей не принимать, но, лишь взглянув на решительное выражение лица Хильды, благоразумно сдалась и, поспешно распахнув дверь музыкального зала и невнятно пробормотав: «Леди Паркер, сэр!» — улизнула в кухню.

Себастьян Сибалд-Смит возлежал на тахте в центре огромной пустой комнаты. Его левая рука была подвязана, правой он листал страницы какой-то партитуры. Когда Хильда вошла, он поднял голову и посмотрел на нее своими волнующими янтарно-карими глазами.

— Привет, Хильда! — сказал он без малейшего удивления или замешательства в голосе. — А я тут просматривал новую сюиту Катценберга. Ты о ней слышала?

— Нет, — ответила Хильда. Она вспомнила, каким рассеянным становился Себастьян, когда занимался чем-нибудь, что его интересовало, и поняла, что в данный момент он совершенно не осознает необычности и неожиданности ее появления. — Нет, — повторила она. — Тебе она нравится?

— М-м-м… Еще точно не знаю. Но уверен, что Большой Британской Публике она не понравится. Меня попросили продирижировать ею в Бристоле в январе, если я смогу по состоянию здоровья.

«Вот возможность уменьшения суммы взыскиваемых убытков!» — промелькнуло в голове Хильды. Вслух она сказала:

— Это же прекрасно, Себастьян! Для тебя это новая страница в карьере, не так ли? Уверена, в качестве дирижера ты будешь иметь оглушительный успех.

— Не сомневаюсь, что мог бы, если бы хоть что-нибудь знал об оркестрах, но я не знаю. Могу лишь предположить, что в Би-би-си вспомнили обо мне, поскольку я играл в фортепьянном квинтете Катценберга, когда он впервые здесь выступал. Тем не менее надо же чем-то заниматься.

— Конечно, конечно, — заворковала Хильда и исполненным мучительного сострадания голосом добавила: — Себастьян, ты представить себе не можешь, какое горестное впечатление произвел на меня этот ужасный инцидент!

— Проклятие, проклятие, проклятие! — воскликнул Сибалд-Смит с неожиданной ожесточенностью, при каждом слове с силой впечатывая кулак в открытую партитуру. — Господи! Когда я думаю, что этот подонок сотворил со мной… О, прости, Хильда! Я совсем забыл… Ты ведь… Я…

— Продолжай! — трагическим голосом сказала Хильда. — Ты не обязан смягчать выражения, разговаривая со мной. Мы это заслужили. Если бы слова могли помочь… — Она запустила механизм, популярно называемый заламыванием рук. Руки у нее были красивые, прекрасной формы, с длинными пальцами, и эффект получился весьма привлекательным.

Наступила тишина. Сибалд-Смит сел и внимательно посмотрел на нее.

— Учитывая случившееся, очень любезно с твоей стороны навестить меня, — сказал он наконец в некотором замешательстве.

— Это самое малое, что я могла сделать.

Янтарные глаза сузились.

— Но я не совсем понимаю, зачем ты приехала. — Его голос звучал теперь заметно тверже.

— Зачем? Но, Себастьян, я должна была приехать. С тех самых пор как узнала об этом чудовищном происшествии, я не перестаю думать о тебе, о том, как ты лежишь здесь, надрывая себе душу…

— Так не пойдет, Хильда! Давай не будем ходить вокруг да около. Ты приехала сюда с определенной целью, так не лучше ли сразу сказать с какой?

Хильда уронила руки и подняла голову.

— Ты совершенно прав, — спокойным голосом сказала она. — С моей стороны было глупо притворяться перед тобой. Да, я приехала с определенной целью. Не догадываешься, с какой?

— Если это насчет того, чтобы я спустил все твоему мужу, то приезжать не стоило.

Поведение Хильды претерпело еще одну метаморфозу. На этот раз она превратилась в деловую женщину, бодрую и здравомыслящую.

— Себастьян, — сказала она, — мы взрослые люди. Разве мы не можем обсудить все разумно, не впадая в школьный жаргон — «спустить»… Я просто хочу, чтобы мы вместе подумали, что лучше всего сделать, чтобы это было в обоюдных интересах.

— В «обоюдных интересах»? Неплохо сказано. Твои интересы — не мои интересы… На самом деле наши интересы прямо противоположны. Твой муж послал тебя сюда посмотреть, как бы ему подешевле выпутаться из этой истории?

— Это неправда, Себастьян. Я даже не сказала ему сегодня, что еду к тебе, просто хотела откровенно изложить тебе ситуацию в той части, которая касается Уильяма.

— Почему меня должно интересовать, в какой ситуации находится он? Я должен думать о себе.

— Сейчас я объясню тебе почему. Если ты будешь настаивать на требованиях, выдвигаемых твоими адвокатами, считай, что Уильям погиб.

— Мне очень жаль, Хильда, — холодно перебил ее Сибалд-Смит, — но, как бы ты мне ни нравилась — а когда-то ты мне очень нравилась, — ничто не доставит мне удовольствия, сравнимого с удовольствием погубить твоего мужа.

— И меня?

— Ага! Вот теперь мы добрались до сути!

— Нет, не добрались. Это всего лишь побочный сюжет. Я спросила просто из любопытства.

— Ну хорошо. Лично мне будет жаль видеть тебя лишившейся той роскоши, к которой ты всегда стремилась. — Хильда отметила многозначительное ударение, которое он сделал на слове «лично». Ей было прекрасно известно, что в этом доме был кое-кто еще, кто хотел бы этого больше всего на свете, и против влияния именно этого человека она сейчас боролась. — Но нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, и тебе, мое очаровательное яичко, придется последовать за драгоценным, но гнилым яйцом, твоим мужем. Так что мой ответ таков: «Да, погубить и тебя тоже!»

— И себя?

— Добрая моя, я и так уже погублен — и смею тебе напомнить, на всю жизнь. Единственное, чего я теперь хочу, так это получить за все максимально возможную компенсацию.

— Которой ты как раз и не получишь, если будешь действовать так, как действуешь сейчас, — огрызнулась Хильда. — Давай оставим в стороне сантименты и обсудим реальное положение вещей. Всем известно, что ты, помимо того, что являешься выдающимся музыкантом, хорошо разбираешься в делах.

Сибалд-Смит, промотавший большую часть своих очень больших гонораров в отчаянных спекуляциях, с удовольствием проглотил эту откровенную лесть.

— Прекрасно, — сказал он. — Давай поговорим о деле. Но предупреждаю: свою руку я оцениваю очень высоко.

— Вопрос не в том, сколько она стоит, а в том, сколько ты можешь за нее получить. Кредитор-банкрот бесполезен для всех. Послушай, либо ты заставляешь моего мужа уйти в отставку — либо позволяешь ему остаться на судейской скамье и продолжать получать жалованье. Я скажу тебе, на что ты можешь рассчитывать в том и другом случаях, а твои адвокаты могут убедиться, что я говорю правду.

Тут Хильда сухо выдала заранее подготовленный отчет. В уши пианиста полился нескончаемый поток цифр и подсчетов, включавший в себя все подробности прошлого, настоящего и будущего финансового положения судьи с учетом всех вероятностей. Суть ее аргументации, разумеется, заключалась в невозможности для Барбера сразу предоставить какую бы то ни было сумму, даже отдаленно соответствующую ущербу, нанесенному здоровью Сибалда-Смита, и безрассудстве возбуждения против него иска, который лишит его единственного источника дохода, из коего только и смогут в будущем идти выплаты.

Сначала Сибалд-Смит слушал вливавшийся в его уши поток слов недоверчиво и возмущенно, потом с интересом и, наконец, со смирением. Хильде становилось очевидно, что ее аргументы возымели эффект. Сибалд-Смит явно начинал видеть ситуацию в ином свете. По крайней мере на данный момент он отложил идею жестокой мести, которой был одержим прежде, и стал рассматривать вопрос в чисто финансовом аспекте. Отдавая должное поверенным обеих сторон, надо сказать, что почти те же самые аргументы Майкл уже изложил владельцам «Фарадей, Фодергилл, Крисп и компания», и те, в свою очередь, передали их своему клиенту. Но факт оставался фактом: глухой к доводам адвокатов, Сибалд-Смит оказался куда более готовым воспринять их в изложении Хильды. Отнюдь не недооценивая своих чар и способности убеждать, Хильда прекрасно понимала, чему именно обязана своим успехом — тому, что имела возможность высказать свои аргументы, не встречая сопротивления, между тем как письма адвокатов прочитывались, кроме человека, которому были предназначены, еще кое-кем, и этот кое-кто был волен приправить их собственными ядовитыми комментариями; более того, этот кое-кто был гораздо больше заинтересован в том, чтобы унизить Хильду через ее мужа, чем в том, чтобы получить максимальное возмещение для Сибалда-Смита. Хильде оставалось лишь надеяться, что ей удалось внедрить в сознание Себастьяна мысль о разумности ею сказанного достаточно глубоко, чтобы он смог противостоять давлению Салли Парсонс, которое она, безусловно, начнет оказывать на него, как только вернется.

Беседа Хильды с Сибалдом-Смитом длилась без малого час. Покидая его дом, она испытывала ощущение, что преуспела в своей миссии. Она убедила Себастьяна в принципе согласиться, что с точки зрения его собственных интересов потеря судьей своего положения будет бесполезна. Он пообещал дать указание своим поверенным уладить дело на как можно более взаимовыгодных условиях. Разумеется, он не собирался принимать на веру цифры, которыми напичкала его Хильда (аккуратно выписанную копию своего отчета она заботливо оставила ему), но она заверила его, что «Фарадею и компании» будет предоставлена полная возможность проверить их когда угодно. Ей не удалось вырвать у него окончательное решение, но она и так сделала больше, чем смела надеяться. Он обещал подумать обо всем на свежую голову в свете ее аргументов и прислушаться к совету адвокатов. С этим она отбыла, весьма довольная.

Хильда сочла разумным отказаться от приглашения Себастьяна остаться на обед, но согласилась выпить рюмку шерри, и они расстались добрыми друзьями. Его прощальные слова все еще звучали у нее в голове: «Ты славно поборолась за своего муженька. Надеюсь, он будет стоить твоих усилий. Или он для тебя лишь персональный предмет роскоши, который ты стремишься сохранить?»

Второй раз за последние несколько дней ей намекали, что их союз с судьей, в сущности, основан на общих интересах.

«По крайней мере, — с гордостью размышляла она, — ни у кого никогда не возникало сомнений в том, что я всегда была предана ему».


Вечер в резиденции прошел веселее, чем это бывало в последнее время. Словно уплыла мрачная тень, осенявшая его. По возвращении Хильда перекинулась с судьей несколькими словами наедине, в результате чего ледяное величие растаяло, превратившись в нечто, отдаленно напоминающее обычную человечность. За ужином судья был непривычно разговорчив и несколько раз пошутил насчет одинакового звучания фамилии и названия должности Дерека. Что касается Дерека, то он имел собственные причины быть довольным. Он успешно завершил сонет, для которого нашел два новых и чрезвычайно эффектных сравнения, и получил исключительно длинное письмо от Шилы. Правда, главным образом оно состояло из утомительного пересказа ожесточенного спора между главной медсестрой и заведующим отделением Красного Креста по поводу нескольких пропавших шин Томаса[34], содержание которого для беспристрастного ума не представляло особого интереса, но ум Дерека был в высшей степени пристрастен и юноша чувствовал себя счастливым. Общая атмосфера расслабленности подействовала даже на Сэвиджа, который подавал портвейн с подобострастным радушием. Распространилась ли она на Бимиша, было известно только участникам игры в дротики из ближайшего клуба, куда он удалился уже в начале вечера.

В ту ночь Дерек дежурил во вторую смену. Соответственно он не спал, когда остальные домочадцы только начинали вставать, и к моменту прихода почтальона с утренней почтой уже побрился, принял ванну и оделся. По чистой случайности, разумеется, он оказался в холле, когда под входную дверь просунули письма. Зрелый мужчина не станет специально околачиваться у входной двери в ожидании корреспонденции, даже если он влюблен. Тем не менее Дерек счел это счастливым совпадением, поскольку первым, что он увидел, был лежавший адресом вверх восхитительно толстый конверт, адресованный ему клочковатым почерком Шилы. Он поднял письмо, потом бегло просмотрел остальную почту. Больше для него ничего не было, но он обратил внимание на очень маленький неряшливый пакет из коричневой бумаги, предназначенный судье: адрес был коряво написан на нем печатными заглавными буквами. Дерек с интересом осмотрел его. После эпизода с конфетами все, что приходило по почте судье, вызывало подозрения, этот же пакет по той или иной причине показался ему особо подозрительным. Он пытался расшифровать почтовый штемпель, когда послышались приближающиеся шаги.

Кому захочется быть застигнутым в необъяснимо ранний час за изучением корреспонденции, предназначенной другому человеку? Действуя по наитию, Дерек сунул пакет в карман и был уже на середине лестницы, когда в холле показался слуга. Очутившись в своей комнате, он в первую очередь, естественно, обратился к адресованному ему посланию.

Наверное, не следует читать писем на пустой желудок, если твердо не уверен, что содержание их будет приятным. Дерек имел все основания ожидать от этого конкретного письма только удовольствия, но к моменту окончания чтения у него начисто пропал аппетит. Не то чтобы письму недоставало теплоты. Напротив. Оно начиналось словами: «Дерек, дорогой», — причем, слово «дорогой» было подчеркнуто дважды. Но продолжение оказалось зловещим: «У нас ужасные неприятности!» — на этот раз прилагательное было подчеркнуто тремя чертами. Тот факт, что, закончив чтение, Дерек нисколько не приблизился к разгадке характера этих неприятностей, разумеется, не уменьшил естественного волнения, возникшего при первом упоминании о них. Единственное, что было ясно, так это то, что относились они к «папочке» — до того момента смутно маячившей на горизонте фигуре, человеку, которого он никогда не видел и о котором никогда не думал. Но в чем состояли папины неприятности и почему это должно касаться Шилы и, судя по всему, самого Дерека, не стало понятней даже после второго и третьего прочтения письма. По словам Шилы, все это было «слишком чудовищно» — видимо, настолько чудовищно, что этого нельзя было выразить словами. Она несколько раз заверяла его, что это никак не может повлиять на ее чувства к нему, но в то же время мрачно предвидела вероятность ситуации, когда не сможет больше смотреть ему прямо в глаза; и если он со своей стороны не захочет больше никогда иметь с ней ничего общего, то она это, безусловно, поймет.

Единственный вывод, который смог сделать Дерек, состоял в том, что каким-то неведомым образом «папочке» Удалось навлечь бесчестье на свою семью. Он постарался поддержать себя размышлениями о том, что — как писала о себе Шила — ничто не сможет повлиять на его чувства к ней. В то же время он чувствовал бы себя гораздо уверенней даже в этом, если бы знал, что же это такое, что не может на них повлиять. Трудновато с рыцарским великодушием пренебрегать позорным пятном на семейном гербе, если ты этого пятна даже не видишь. «Папочка» мог просто сбежать с чужой женой. С другой стороны, он мог быть арестован за убийство или, что того хуже, разоблачен как агент «пятой колонны» под прикрытием. Все это было очень тревожно.

В мрачном настроении Дерек спустился к завтраку, в мрачном настроении ковырял вилкой в тарелке и в мрачном настроении сопровождал судью в присутствие. И только когда, сидя на своем месте в зале суда, сунул руку в карман, чтобы достать и еще раз прочесть таинственное письмо, он вспомнил о пакетике, который положил туда несколькими часами ранее. До того момента он начисто забыл о его существовании.

Обнаружив его теперь, Дерек пребывал в полной растерянности относительно того, что с ним делать. Совершенно очевидно, что он вообще не имел права брать его, тем более что утреннее подозрительное ощущение, заставившее его внимательно изучить пакет, давно рассеялось. Если обнаружится, что он перехватил бандероль, которая вполне могла оказаться обычным невинным посланием, предназначенным судье, его поведение покажется, мягко выражаясь, странным. Но что же, черт возьми, делать с пакетом теперь?

Он достал его из кармана и, украдкой осмотрев под столом, заметил, что бечевка, которой он был перевязан, ослабла и почти соскользнула с одного угла. Ее можно было легко снять, не развязывая узла. Что ж, поскольку он все равно уже слишком далеко зашел, можно было идти до конца. Ведь всегда есть шанс…

Он тихонько вышел из зала и проследовал в тесное маленькое помещение, находившееся за судейской скамьей и служившее комнатой отдыха его светлости. У двери стоял неотвратимый полицейский, но, к счастью, власти не дошли до того, чтобы поставить пост и в самой комнате. Как и ожидал Дерек, бечевка легко соскользнула с обертки. Внутри находилась картонная коробочка из-под мыла, а в коробочке — труп мыши. К ее шее была привязана записка, на которой такими же корявыми заглавными буквами, как и адрес, значилось:

«ПОКА КОШКИ НЕТ ДОМА…»

«Бьюсь об заклад, — думал Дерек, несколько минут спустя прислушиваясь к одной из самых витиеватых речей Флэка, — я единственный участник судебного процесса, когда-либо сидевший в зале суда с мертвой мышью в кармане».

Глава 14 РАЗМЫШЛЕНИЯ И РЕАКЦИИ

В перерыве между чаем и ужином Барбер, объявив о намерении удалиться, чтобы подготовить предварительный приговор, на самом деле (как обнаружила разведка) дремал в кресле в курительной комнате. Дерек решил, что это самое подходящее время, чтобы показать содержимое пакета Хильде. Она изучила его с большим интересом и, к радости Дерека, похоже, сочла его действия совершенно правильными. Было ясно, что она увидела некий смысл в этом маленьком неприятном инциденте, который ему самому казался столь же бессмысленным, сколь и отвратительным, но не захотела поделиться с ним своей догадкой.

Она сначала осмотрела надпись на бирке (которую Дереку по ее просьбе пришлось снять с мыши, прежде чем Хильда согласилась притронуться к бумажке) и, прочтя ее, многозначительно произнесла:

— Ага!

Дерек ждал, что последует еще что-нибудь, проясняющее, но не дождался.

Далее Хильда исследовала коричневую оберточную бумагу. На сей раз она заметила:

— Адресовано ему, а не мне. Очень характерно!

Дерека это все больше и больше озадачивало.

Затем Хильда обратила внимание на сильно смазанный штемпель.

— Вы можете что-нибудь разобрать? — спросила она.

— Не уверен, — ответил Дерек, — но слово похоже на «Рэмплфорд».

— Да. Не сомневаюсь, что вы правы. А время?..

— После точки что-то вроде числа сорок пять. А впереди, мне кажется, шестерка.

— Шестерка или восьмерка, — с сомнением в голосе сказала Хильда. — Время последней доставки можно уточнить в местном почтовом отделении.

— Может, поручить это полиции? — предложил Дерек.

— Не думаю, что стоит обременять этим делом полицию. Если это то, что я думаю, то уверена: ее вмешивать не стоит.

— Значит, вы не считаете, что…

— Дерек, будьте любезны, принесите мне Брэдшоу. Я знаю, что он есть у Бимиша в комнате. И пожалуйста, выбросьте куда-нибудь эту гадость. Меня тошнит на нее смотреть.

Дерек сжег мышь в камине столовой и послушно принес справочник Брэдшоу. Хильда мило поблагодарила его, попросила — хотя в этом не было никакой необходимости — ничего не говорить ни судье, ни кому бы то ни было еще и, прихватив вещественные доказательства, удалилась в свою комнату, оставив Дерека теряться в догадках относительно того, отчего это у женщин такая страсть к секретности.

При первом же взгляде на записку, привязанную к мыши, Хильда решила для себя, что послала ее Салли Парсонс. Оставалось только выяснить, было ли это физически возможно. Надо отдать должное ее интуиции, справочник Брэдшоу подтвердил предположение. Хильда подсчитала, что, покинув Трафальгарскую площадь ровно в 2.15, Салли могла успеть на скорый поезд, который прибывает в Рэмплфорд в 4.35. Если на станции ее встретили, дома она могла оказаться уже к пяти часам. Допустим, полчаса у нее ушло на то, чтобы вытянуть из Сибалда-Смита все подробности его утренней встречи, еще полчаса — на то, чтобы придумать подходящий ответ и приготовить посылку; у нее оставалось достаточно времени, чтобы уже затемно вернуться в Рэмплфорд и к 6.45 добраться до главного почтового отделения.

Тем не менее, хотя схема казалась теоретически правдоподобной, Хильда сомневалась, была ли она осуществима на практике. Во-первых, она почти не оставляла времени для поимки мыши — если только прекрасная дама не держала их про запас для рассылки друзьям. А что еще более важно, так это то, что, как бы ни горела Салли желанием продемонстрировать свое отношение к вмешательству в дело Хильды и как бы шустро ни придумала свой ответ на него, она ни за что не стала бы ничего делать, не попив чаю. В конце концов, возможно, она не обедала, а лишь перекусила в кафе Национальной галереи, потому что, согласно справочнику Брэдшоу, в поезде вагона-ресторана нет. Все, таким образом, зависело от того, правильно ли Дерек разобрал цифры на штемпеле — 6.45. До тех пор пока это не выяснится, быть полностью уверенной оставалось невозможно.

Тщательно заперев записку, коробочку и оберточную бумагу в комод, Хильда вернулась в гостиную. Дерек поднял голову от вечерней газеты и с обиженно-мученическим видом (на который она не обратила ровным счетом никакого внимания) сообщил, что он звонил на почту и выяснил: последняя доставка корреспонденции в местное отделение на самом деле была в 8.45. Это устраняло все сомнения. Хильда восприняла новость с таким удовлетворением, что Дерек, твердо вознамерившийся не доставлять ее светлости удовольствия своим любопытством, не удержался и спросил:

— Вы думаете, что знаете, откуда послан этот пакет?

— Да. Я совершенно уверена.

— И вы по-прежнему не хотите проинформировать полицию?

— Нет, не хочу. Потому что, зная то, что я знаю, можно ничуть не сомневаться: это не имеет никакого отношения к угрозам в адрес судьи. Это всего лишь мерзкий вульгарный выпад против меня, поверьте, — и это, боюсь, все, что я могу вам пока рассказать.

— Должен заметить, я не вижу особой разницы между присылкой кому-то мертвой мыши или коробки нашпигованных карбидом конфет. Но вам лучше знать.

С этими словами Дерек, надувшись, отправился наверх переодеваться к ужину.

Хильда так гордилась своей проницательностью, позволившей ей вычислить отправителя мыши (хотя, сказать по чести, это было достаточно очевидно, равно как очевидно было и то, что отправитель хотел быть узнанным), что она до сих пор серьезно не задумывалась о подтексте послания. Теперь же, начав размышлять, ощутила явное беспокойство. Во-первых, сравнение Дереком этого послания с тем, которое наделало столько шуму в Саутингтоне, очевидно не было лишено смысла. Между ними, безусловно, существовала разница. Первое являло собой завуалированную форму нападения, хотя и не очень серьезного; второе было откровенной бравадой. Тем не менее казалось вполне вероятным, что и то и другое замышлено одним умом. А если так, то этим «умом» была Салли Парсонс.

Отсюда следует, продолжала рассуждать Хильда, что инспектор Моллет был прав, а она нет. Ее версия, будто все неприятности, случившиеся во время турне, происходят из одного и того же источника, не выдерживала критики. Совершенно ясно, что Салли Парсонс не писала анонимных писем, поскольку они были получены до автомобильного происшествия, и Хильда сильно сомневалась, что Салли послала кого-то в Уимблингэм только для того, чтобы поставить ей синяк под глазом. Признавать, что интуиция ее подвела, было весьма неприятно. Кроме того, тот факт, что ей противостояли минимум два врага, создавал тревожное ощущение, будто она со всех сторон окружена опасностями.

Однако по-настоящему она разволновалась, когда до нее начал доходить истинный смысл записки из пакета. Он означал явный вызов. Но не было ли в нем и торжества? От Сибалда-Смита Хильда вернулась настроенной оптимистично — она считала, что одержала победу, сумев склонить Себастьяна к разумному компромиссу в его требованиях, касающихся возмещения ущерба. Теперь она в этом была далеко не уверена. Дерзкий жест ее врагини, судя по всему, был призван дать ей понять, что та уже отвоевала назад не уверенного в себе Сибалда-Смита и что под ее влиянием аргумент Хильды о необходимости сочетать интерес и благоразумие будет забыт. А коли так, перспективы ее мужа и ее собственные незавидны. У нее не было никаких иллюзий по поводу жгучей ненависти, которую питает к ней Салли Парсонс. А если бы и были, то эта последняя демонстрация окончательно открыла бы ей глаза. Более того, то, что символическое послание было адресовано судье, безусловно, свидетельствовало о стремлении Салли унизить Хильду в глазах мужа и ко всем прочим неприятностям добавить домашний раздор. Слава Богу, по крайней мере эта часть хитроумного замысла провалилась. Между тем — и для деятельной натуры Хильды именно это было самым труднопереносимым — не оставалось ничего другого, кроме как ждать дальнейших событий. Предыдущим вечером она написала Майклу о своем, как она тогда считала, успехе в переговорах и попросила его передать адвокатам противной стороны встречное предложение. Теперь она не могла ничего предпринимать, не дождавшись их ответа, хотя в глубине души не сомневалась в том, каким он будет.

К благу для ее душевного равновесия, ужин в тот вечер предоставил Хильде возможность отвлечься, причем отвлечься именно тем способом, который она особенно любила. Ее муж, проспавший время, предназначенное для подготовки приговора, решил компенсировать свою нерадивость, развязав за столом дискуссию по поводу дела, о котором шла речь. Хильда, скорее чтобы не думать о других вещах, чем по какой-то иной причине, яростно оспаривала каждый пункт его аргументации, и, таким образом, Дерек получил возможность угоститься, помимо всего прочего, еще и первоклассной экспертной демонстрацией того, какую ответственность, согласно англосаксонскому общему праву, несут владельцы гостиниц, а также когда она наступает и какими последствиями чревата ab initio.[35] Однако приходится с сожалением отметить, что его поглощенность собственными заботами не позволила ему извлечь, как следовало бы, из представившейся возможности пользу, чтобы внести существенный вклад в свое юридическое образование.

К концу ужина дело было обсуждено во всех аспектах, как юридических, так и фактических, судья объявил, каким будет его решение, ее светлость соблаговолила с ним согласиться, и на этом дебаты можно было бы вроде считать оконченными. Но так же, как Петтигрю старался потопить в виски свое огорчение из-за того, что Джефферсона предпочли ему в качестве окружного судьи, так и Хильда с головой окунулась в профессиональную дискуссию в стремлении притупить воспоминание о том, что Салли Парсонс переиграла ее. Это было ее способом отрешиться от неприятной реальности. Более заурядные люди инстинктивно прибегают в подобных случаях к услугам кино, пабов или абонементных библиотек. Ее средство отвлечения было, разумеется, более интеллектуальным, чем общепринятые, но имело один недостаток: учитывая время, оно становилось чрезвычайно утомительным для всех, кому случилось находиться в этот момент в ее обществе.

Судья демонстрировал беспримерное терпение, пока Хильда продолжала углубляться в тему, давно утратившую свой интерес. Откинувшись на спинку стула, он в промежутках между поеданием карамелек лишь односложно выражал свое согласие. Однако в конце концов, видимо, это надоело и ему.

— Думаю, дорогая, поскольку ты так заинтересовалась, тебе следует освежить память чтением первоисточников, — сказал он. — Маршал, у меня на столе лежит несколько книг. Не будете ли вы так любезны принести их сюда?

С этого момента в комнате воцарилась тишина. Хильда с головой ушла в тяжелые фолианты правовых сборников, словно это были увлекательнейшие приключенческие рассказы. Вскоре Барбер отправился к себе наверх, чтобы, как предполагалось, перед сном написать свое судебное решение, которое предстояло огласить на следующее утро. Не задержавшись надолго, его примеру последовал и Дерек, бросив прощальный взгляд на Хильду, по-прежнему поглощенную чтением и, видимо, забывшую, что, согласно расписанию, должна будет сменить его на дежурстве в три часа ночи. Она сидела, положив на колени «Сборник дел Суда королевской скамьи», и, судя по всему, блуждала за пределами темы, которая изначально привела ее к книге, потому что листала ее туда-сюда, читала отрывок оттуда, отрывок отсюда, словно любитель поэзии, бессистемно выхватывающий стихи из антологии. Странное зрелище, подумал тогда Дерек, которому предстояло вспомнить о нем долгое время спустя.

Глава 15 ИЗНУТРИ ИЛИ ИЗВНЕ?

Рэмплфордская сессия длилась целую неделю. Это была скучнейшая неделя в жизни Дерека. Длинные ночные дежурства, на которых продолжала настаивать Хильда, хотя в них, похоже, не было ни малейшего смысла, принесли физическую усталость. От Шилы не было никаких вестей, что держало его в неослабевающем нервном напряжении, и свои часы ночных дежурств он проводил в состоянии угрюмого нетерпения. Да и днем было ничуть не лучше. Судья сделался настолько замкнут и олимпийски холоден, что почти не походил на живое человеческое существо. Хильда же после инцидента с мертвой мышью стала необщительна, поглощена собственными мыслями и подсчетами, которыми не желала ни с кем делиться.

В сущности, единственным членом домашнего сообщества, который казался абсолютно довольным судьбой, был Бимиш. Рэмплфорд, как признался он Дереку, подходил ему. На самом деле он подходил ему как ни один другой город. Если не считать того, что здешний Высокий шериф оказался Добропорядочным Джентльменом, Бимиш не сообщил, чем именно так уж особенно подходил ему этот город, но Дерек заметил, что он взял за правило каждый день ускользать из резиденции, как только все собирались там после слушаний, и возвращался весьма поздно и в необычно веселом настроении. Скорее от скуки, чем по какой-то другой причине, Дерек сблизился, вернее, позволил Бимишу сблизиться с ним, и против собственной воли нашел его весьма занятным собеседником. Он был кладезем анекдотов про судей и адвокатов, которые представляли собой рассказы Петтигрю на те же темы, только в редакции, так сказать, «для людской». Но что больше всего поразило в них Дерека, так это тайная порочность, которая, похоже, была присуща всем их героям. Казалось, что поросячьи глазки Бимиша никогда не сияли удовольствием больше, чем тогда, когда он повествовал о провале или унижении кого-нибудь из них. Где-то в глубине его собственного мелочно-эгоистичного характера, чувствовал Дерек, таилась склонность к жестокости.

Однажды вечером, после того как судья и Хильда отправились спать, Дерек, дежуривший в первую смену, уже вышел в холл, чтобы подняться наверх, когда в проеме парадной двери возник Бимиш. Он приветствовал Дерека в расслабленно-дружеской манере, которая, как тот успел заметить, была ему свойственна после ночных экспедиций. На сей раз, как показалось Дереку, он был еще более расслаблен, чем обычно. Дело в том, что для Бимиша тот вечер выдался по-своему замечательным. После периода относительных проигрышей он вдруг обрел несокрушимую форму, и его победа над чемпионом местного канадского военного контингента была только что должным образом отпразднована.

— Не зайдете ли ко мне в комнату на минутку, маршал? — пригласил он. — Давайте поболтаем и выкурим по трубке.

— Нет, благодарю, — ответил Дерек. — Уже поздно, я как раз собирался подняться к себе.

Щедрость и гостеприимство посланцев доминиона развязали обычно очень сдержанный язык Бимиша.

— Подняться к себе, да? — повторил он. — Только не говорите мне, что собирались спать. Сейчас же ваша очередь заступать на дежурство, не так ли?

— Откуда вам это известно? — удивился Дерек.

Бимиш фыркнул:

— Господи! Вы что же, думаете, что мне об этом ничего не известно? Я, знаете ли, не вчера появился на свет.

Продолжая говорить, он двинулся к себе в комнату. После некоторого колебания Дерек последовал за ним.

— Я был бы очень плохим секретарем, если бы ничего не заметил при том, что происходит во время этого турне, — продолжал Бимиш, плюхаясь в кресло и начиная набивать трубку. — Работа секретаря заключается в том, чтобы знать все, не забывайте, маршал. Рискну предположить, что это я мог бы рассказать вам кое-что, чего вы не знаете.

Дерека всегда раздражало, когда Бимиш называл его «маршал». Вообще-то тот с самого начала предусмотрительно объяснил, что, называя его так, имеет в виду должность, а не фамилию, и что в таком обращении нет ни малейшей неуважительности, но все равно Дереку это продолжало резать ухо. Поэтому он ответил Бимишу весьма сухо:

— Думаю, в этом доме всем все об этом известно.

— Ну, за миссис Скуэр не скажу. Ее ничто, что за пределами кухни, не интересует. А что касается двух местных служанок, так те вообще ничего бы не заметили, если бы это не случилось прямо у них под носом. Да и в этом случае заметили бы, только если бы с этого нужно было стереть пыль. Будь ее светлость хоть чуточку в своей обычной форме, она бы уже давно на них собак спустила.

Так и не сумев раскурить трубку, он сдался и закрыл глаза.

— На чем я остановился? — вдруг встрепенулся он. — Ах да! Сэвидж знает все, маршал, можете не сомневаться, и Грин тоже. Нет, я с ними не сплетничаю. Я знаю свое место, но научил и их знать свое. Но в таком маленьком соб… сообществе, как наше, слухи, знаете ли, сами собой распростр… траняются.

Дерек ничего не ответил. Он пытался понять, что стоит за этим удивительным сообщением, когда Бимиш заговорил снова:

— Лично я думаю, что вы зря тратите время. И мне жаль видеть, как такой молодой человек, как вы, лишает себя первых, самых сладких часов сна просто так. Другое дело, если бы было ради чего борд… бодрствовать по ночам, так ведь нет, насколько я знаю. — При этих словах в его взгляде появилось многозначительное выражение, от которого у Дерека зарделись щеки. — Видите ли, маршал, — продолжал Бимиш, — здесь все просто: это дело рук либо кого-то извне, либо кого-то изнутри — если это вообще «дело», а не галлу… галлюцинация. Если извне, то на что существует полиция? А если изнутри, что ж, тогда это могли сделать-только я, Грин или Сэвидж, но чего ради кто-то из нас стал бы рисковать своим положением? Так или иначе, если это развлекает ее светлость — дело хозяйское. И если в результате она как-нибудь ночью схлопочет еще один синяк, я лично горевать не буду.

Он снова закрыл глаза, и Дерек было уже подумал, что он заснул, но через несколько секунд, по-прежнему не открывая глаз, Бимиш добавил:

— И в любом случае, маршал, могу сказать наперед, что во время эт-той сессии нич-ч-чего не случится. Между этой сессией и ос-с-стальными есть большая р-разница.

— Какая разница? — нетерпеливо поторопил его Дерек.

Бимиш открыл один весьма затуманенный глаз:

— Не д-д-догадывает-тесь? — сказал он все более заплетающимся языком. — Р-р-разница в с-с-составе с-с-су-да. Петтигрю нет. В-вот и в-все.

— Какого черта вы имеете в виду? — сердито закричал на него Дерек.

— Н-не над-д-о так ш-шуметь, маршал. Я всего лишь в-в-ысказ-з-зываю наб-б-блюдение. Между эт-т-тими двумя — Б-большая Враж-ж-жда… всегда б-б-была. Эт-т-то давно из-з-звестно. Секр-кретари знают все… вс-с-е. Эт-т-то их раб-б-бота, знаете ли. Большая Враж-ж-да…

На сей раз Бимиш и впрямь заснул.


Ни на следующий день, ни когда бы то ни было потом Бимиш ни словом, ни взглядом не намекнул на этот неловкий эпизод. Дерек со своей стороны был только рад забыть о нем — то есть в его памяти он, конечно, оставался, так же как и то мгновение на вокзале, которое тоже ни за что не хотело уходить из нее, но он охотно делал вид, что ничего не было. Хильде он, естественно, ничего не сказал, лишь робко предположил, что можно ослабить систему наблюдения, каковое предположение она не задумываясь отвергла.

Так или иначе, Бимиш оказался прав в отношении рэмплфордской сессии, во время которой не случилось ничего, что внесло бы хоть какое-то разнообразие в монотонный ход отправления правосудия. Ничего, если не считать двух незначительных инцидентов: одного настолько тривиального, что в обычных обстоятельствах он вообще прошел бы незамеченным, и другого, случившегося совсем под занавес, так что он едва ли мог иметь отношение к самой сессии.

Через два дня после пьяных откровений Бимиша и за день до окончания сессии помощник шерифа, как обычно, заехал, чтобы проводить судью в присутствие. Поскольку дело шло к концу, он прибыл один, но в остальном процедура была точно такой же, как во все предыдущие дни. Помощник шерифа прибывал ровно в десять часов утра, Грин встречал его и препровождал в маленькую комнату на втором этаже, которая, судя по всему, только для этой цели и предназначалась. Здесь разговором, который день ото дня становился все более и более вялым и бессодержательным, его занимали Дерек и Хильда, если она благоволила появиться. Сэвидж тем временем находился в комнате судьи, помогая ему надеть парик, мантию, белую нашейную ленту и тот странный кусок материи, который называют судейской пелериной. Через должный промежуток времени судья, в полном официальном облачении, спускался к ожидающим его помощникам. Резиденция располагалась на нескольких уровнях, и коридор, в котором находилась комната судьи, прямо соединял ее с комнатой ожидания, завершаясь коротким лестничным маршем. Брадобрей имел обыкновение спускаться по нему медленной церемониальной поступью, с торжественным выражением на лице, призванным подчеркнуть тот факт, что если какой-то час назад за завтраком он был просто брюзгливым пожилым джентльменом, то теперь он — ассизный судья его величества. Было видно, что эта маленькая церемония доставляет ему безобидное удовольствие.

О том, что случилось в тот день, рассказывать особо нечего. Судья находился в четырех ступеньках от пола, в одной руке он сжимал белые лайковые перчатки, другой деликатно поддерживал полы мантии, когда Хильда, на сей раз присутствовавшая в комнате ожидания, вдруг издала панический вопль и стремглав бросилась вперед как раз в тот момент, когда судья, оступившись, полетел вниз головой. В первый миг показалось, что сейчас случится большое несчастье, но Хильдино присутствие духа предотвратило падение тяжелого, с плохо гнущимися суставами мужчины, которое могло плохо для него кончиться. Она подоспела вовремя, чтобы принять его вес на свое плечо, и оба унизительно, но невредимо свалились на пол.

Маршал и помощник шерифа помогли им встать; парик был поднят с пола и водружен обратно на голову судьи, мантию поспешно отряхнули, и были произнесены все неизбежные в случае подобных маленьких несчастий восклицания. Хильда, однако, ничего не восклицала. Убедившись в том, что муж не пострадал, и весьма раздраженно ответив на вопрос о ее собственном состоянии, что она в порядке, чего не скажешь о ее платье, она прервала поток сочувствий и твердо заявила:

— Что я хочу знать, так это как это случилось!

Ответ прозвучал с верхней площадки, откуда за происшествием наблюдал Сэвидж:

— Думаю, на той ступеньке сломался прут, который держит ковер, миледи.

— А почему, черт возьми, он должен был сломаться? — сказала она, подходя к лестнице, чтобы удостовериться лично.

На этот вопрос никто не мог ей ответить.

— Опасная вещь эти пруты, — заметил помощник шерифа. — Помню…

— Мистер помощник шерифа, если вы готовы, думаю, нам пора, — перебил его Барбер, у которого не было ни малейшей охоты выслушивать воспоминания о несчастных случаях, произошедших с другими людьми.

— Наверное, я сегодня в суд не поеду, — сказала Хильда.

— Как хочешь, дорогая. Полагаю, тебе не помешает немного полежать. Боюсь, ты сильно переволновалась.

— Нет, я же сказала, что в полном порядке. Просто передумала.

Когда все остальные покинули комнату, Хильда посмотрела на Дерека взглядом, который принято называть многозначительным. Дерек это сразу понял, однако, к сожалению, не смог расшифровать, что именно он означал. Хильда, без сомнения, выглядела очень решительной и взволнованной, но чем? Не могло же ей прийти в голову, что этот инцидент имел какое-то отношение к предполагаемому заговору против судьи?

Но как оказалось, именно это ей в голову и пришло. Тем вечером она отозвала его в сторону.

— Дерек, я хочу поговорить с вами, — серьезно сказала она. — Утром я очень внимательно осмотрела пруты на ступеньках. Все они исключительно крепкие. Их крайне трудно сдвинуть с места. Но этот был намеренно выдернут из гнезда.

— Но это невозможно, — возразил Дерек. — Кому, Господи прости, это могло понадобиться?

— Об этом-то я себя и спрашиваю, — мрачно ответила Хильда.

— Ну, я могу предположить лишь то, что это была служанка. Им, наверное, положено вынимать и чистить пруты.

— Я поговорила со служанкой. Она категорически утверждает, что не прикасалась к этим прутам ни разу с тех пор, как мы приехали.

Дерек, припоминая комментарий Бимиша по поводу здешней прислуги, вынужден был признать, что, вероятней всего, так и было. Допустив, что шокирующее подозрение Хильды имеет под собой основание, он попытался рассмотреть другие возможности. Последним, кто пользовался этой лестницей, предположительно был Сэвидж. Неужели он мог не заметить сдвинутого с места прута? Не обязательно, поскольку он шел вверх. Наблюдая сверху за падением судьи, он выглядел искренне удивленным. Или все же удивление было наигранным? Задним числом трудно точно восстановить в памяти выражение чьего-то лица. Может, в нем было что-то особенное?..

— Теперь вы понимаете, почему я считаю, что мы не должны ослаблять бдительность? — говорила между тем Хильда. — Очевидно, что опасность может грозить изнутри так же, как снаружи, и мы должны быть к этому готовы. Ужасная ситуация: я не знаю, кому можно доверять.

И снова Дерек вспомнил замечание Бимиша: «либо кто-то извне — либо кто-то изнутри». А если изнутри, то Сэвидж подходит не хуже любого другого. Но почему именно Сэвидж? Что он, Дерек, на самом деле знает обо всех этих людях, с которыми делит свою бродячую жизнь последние несколько недель? Что в действительности стоит за молчаливостью Грина, подобострастием Сэвиджа, фамильярностью Бимиша? Или все происходящее, заимствуя выражение того же Бимиша, — лишь галлюцинация? Конечно, все это слишком абсурдно, чтобы быть правдой, эпизоды слишком уж не согласуются между собой, версия Хильды слишком оторвана от обычной жизни. Единственный несомненный факт состоял в том, что ее светлость находилась в крайне взвинченном состоянии. Но еще немного, чувствовал Дерек, и его собственное состояние будет ничем не лучше.


Дерек был искренне рад покинуть Рэмплфорд. Последний день пребывания там оказался отмечен, хотя и не слишком радостно, письмом от Шилы, в котором она писала, что ей слишком трудно объяснить все на бумаге, но если бы только они могли вскоре увидеться, она бы все ему рассказала. Наконец-то был сделан хоть маленький шажок по направлению к долгожданному, хоть и тревожному, моменту, и даже тот факт, что Бимиш, описывая Уитси, следующий пункт их маршрута, лаконично назвал его отвратительным, не мог умерить стремления Дерека поскорее туда попасть. Вот почему он испытал большое облегчение, снова оказавшись в отдельном вагоне и разглядывая в окно неизбежный полицейский караул и помощника шерифа, почтительно разговаривавшего с отъезжающими на фоне канадских солдат, которых, похоже, весь этот спектакль немало забавлял.

Прозвучал свисток, и остатки непривилегированных пассажиров набились куда-то в переполненные «простые» вагоны поезда, когда на перрон выбежал офицер полиции. Он поспешно отдал честь Главному констеблю и что-то передал ему, произнеся несколько неслышных слов. Главный констебль, в свою очередь, забарабанил по окну судейского купе, которое Дерек только что поднял.

— Милорд, это только что доставили из резиденции, — сказал он, когда окно снова немного приспустили. — Письмо, видимо, пришло уже после вашего отъезда. Надеюсь, в нем нет ничего важного.

Он просунул конверт в оконную щель. Судья взял его, распечатал и быстро просмотрел.

— Послушайте, — крикнул он сердито. — Как оно попало…

Но было слишком поздно. Поезд уже набирал скорость. Главный констебль, с поднятой к козырьку рукой и приклеенной к лицу дежурной улыбкой, уплывал от них назад. Помощник шерифа, с облегчением сняв с головы свою высокую шляпу, уже почти скрылся из виду. А на коленях у судьи лежал маленький листок бумаги с напечатанным на машинке текстом и конверт без штемпеля.

Хильда взяла листок. Ей не понадобилось много времени, чтобы прочесть следующее: «Знай, больше тебе не удастся так легко отделаться».

Хильда опять посмотрела на Дерека многозначительным взглядом. На сей раз расшифровать его значение не составило никакого труда.

Глава 16 ГАЗ

Уитси, как и предсказывал Бимиш, оказался «отвратительным». Трудно было представить себе больший контраст безмятежному и осознающему свое достоинство Рэмплфорду, чем этот мрачный, уродливый и в условиях войны работающий с невероятной перегрузкой портовый город. В отличие от монастырского уединения находящегося на огороженной территории дома каноника здешняя резиденция судьи располагалась в запущенном викторианском особняке, огромные, скудно обставленные комнаты которого ухитрялись быть одновременно и холодными, и душными и чьи гигантские окна из толстого листового стекла днем смотрели на лес дымящих труб, а ночью неизменно создавали трудности с затемнением.

Темнота и составила главное впечатление Дерека от Уитси. К тому времени дни стали короткими. Работы в суде оказалось много, она была тяжелой, и заседать приходилось подолгу. Барбер, который под угрозой потери своего положения, похоже, становился все более трудолюбивым, каждый день засиживался на службе, стремясь поскорее завершить список представленных к рассмотрению дел, и покидал здание суда лишь далеко после заката солнца. Дереку казалось, что дневной свет он видел теперь лишь из окна машины Высокого шерифа, везущей его на обед из унылого здания суда, где рассматривались еще более унылые правонарушения, и обратно. Он вдруг обнаружил, что завидует Бимишу, пешком семенящему под нескончаемым дождем — ибо в довершение всех неприятностей здешний шериф оказался Жадным Шельмецом, — почти так же, как этот изнуренный непогодой человек завидовал ему, передвигавшемуся в автомобиле.

К тому времени Дереку до чертиков надоело это турне и все, что было с ним связано. Ему надоела шляпа с высокой тульей, которую он был обязан повсюду таскать с собой, надоел фрак, в карманах которого никогда не хватало места для всего, что ему было нужно. Церемонии и формальности, которые на первых порах забавляли, от многократного повторения стали лишь утомлять. Он точно знал теперь, в каком месте запнется судейский секретарь при оглашении состава участников судебного заседания, их прав и обязанностей, и изучил все модуляции «судебного» голоса Бимиша. Он почти дословно знал предупреждение о необходимости соблюдать тишину, с которым судья обратится к первому нарушившему порядок в зале; ему было хорошо известно едкое презрение, которое тот приберегал для мошенника, и скорбная суровость, с какой он отправлял вора-рецидивиста на его десятый срок безнадежного заключения. Даже сами преступники и потерпевшие стали казаться ему на одно лицо. Варианты правонарушений ограниченны, и старшие по возрасту, более, чем Дерек, умудренные опытом юристы, которые несравнимо дольше просидели в судах, привыкли к этому, перестав осознавать, что вариации человеческих характеров, напротив, безграничны.

Единственными слушаниями, которые доставляли хоть какое-то удовольствие, были те, в которых участвовал Петтигрю. От него по крайней мере всегда можно было ожидать какого-нибудь свежего речевого оборота или неожиданного язвительного замечания, которое разряжало унылую монотонность. Уитсиские ассизы, к счастью, были становым якорем его практики. Здесь он начал одерживать свои первые успехи, здесь же до сих пор оставалось несколько верных ему клиентов. Еще не так давно он самоуверенно надеялся стать здешним рекордером. Но когда вакансия освободилась, министром внутренних дел оказался не тот человек, и этот приз, как и многие другие, уплыл из рук Петтигрю.

В резиденции жизнь текла почти так же тускло и однообразно, как и за ее пределами. Светские развлечения, которые Хильда привнесла в турне, присоединившись к нему в Саутингтоне, остались в прошлом. Едва ли не первым письмом, настигшим ее в Уитси, было письмо от брата, которое со всей очевидностью показало, что ее миссия в переговорах с Сибалдом-Смитом потерпела крах. Ни о каком уменьшении катастрофической цифры он не желал теперь и слышать, а его адвокаты все настойчивей требовали ускорить решение. «К счастью, — писал Майкл, — это старомодная респектабельная фирма, и, думаю, перспектива предъявления иска судье Высокого суда правосудия внушает им благоговейный ужас. Если бы не это, мы бы уже давно имели постановление суда. Но у меня есть отчетливое ощущение, что клиент торопит их, и то, что они поборют свой респект перед судьей, — лишь вопрос времени». Хильда, прекрасно знавшая, кто торопит самого клиента, в отчаянии встала на путь жесткой экономии. Она прибегла даже к невозможной, неслыханной мере, попробовав укладываться в «командировочное содержание», предоставляемое государством своим ассизным судьям, а то и немного откладывать из него. К ужасу миссис Скуэр, рацион питания был урезан до размеров, граничивших в ее понимании с голодной смертью. К сожалению, Хильде пришлось сделать это на полгода раньше, чем всей стране, так что пока это воспринималось не как высшее проявление патриотизма, а как крохоборство.

Однако существовало светское мероприятие, избежать которого было никак нельзя, — обычай предписывал судье дать ужин в честь мэра Уитси. Что пришлось в связи с этим пережить Хильде, знала только она сама. Необходимо было поддержать две репутации: репутацию судейского сословия по части гостеприимства и собственную репутацию обаятельной и щедрой хозяйки, которой она очень дорожила. В качестве представительницы лондонского света блистать перед провинциальным сановным обществом своим остроумием, тактом и обаянием и в то же время считать каждый съеденный гостями кусок и каждую выпитую каплю, сидеть в гостиной, молясь в душе, чтобы мужу не пришло в голову послать за еще одной бутылкой портвейна, — все это требовало такого нервного напряжения, какое даже при незаурядной стойкости ее духа было трудно выдержать. Когда все закончилось и гости разошлись, она призналась, что у нее чудовищно болит голова.

Расписание дежурств, разумеется, оставалось в силе. В ту ночь Хильда заступала в первую смену. Движимый состраданием при виде ее бледных щек, Дерек воспользовался тем, что судья вышел из комнаты, и предложил взять на себя всю ночь. Сдерживая зевок, он заверил ее, что совсем не хочет спать. Но Хильда покачала головой.

— Я приду в норму, — сказала она, — если посплю всего несколько часов. Вы не возражаете, Дерек, против того, чтобы еще одну ночь подежурить в первую смену? Постучите и разбудите меня в…

— Я вовсе не буду вас будить, — галантно запротестовал Дерек.

— Это очень мило с вашей стороны, — улыбнулась Хильда. — Тогда я проснусь сама. Для меня это уже стало второй натурой. Но если я опоздаю на полчаса или чуть больше, вы ведь поймете, правда?

И Дерек, сердце которого под белой манишкой учащенно билось от альтруизма, заверил ее, что поймет безусловно.

На самом деле она опоздала не на полчаса, а на час с четвертью. К тому времени Дерек, хоть и не спал глубоким и здоровым по строгим медицинским стандартам сном, был на грани яви и забытья и не слышал ничего, что происходило за пределами нескольких ближайших от него ярдов. Накануне вечером, когда по тусклому взгляду мэра стало ясно, что на кону репутация всего судейского корпуса, было велено откупорить еще одну бутылку портвейна, и Дерек основательно приложился к ней. Это способствовало тому, что долгие часы ночного дежурства превратились для него в жестокую борьбу со сном, из которой последний чуть не вышел победителем, хотя в начале своего бдения Маршалл был достаточно внимателен. Впервые с тех пор, как на него возложили эту ночную повинность, он в какой-то мере признал ее разумность. После получения последнего анонимного письма он невольно начал верить в то, что преследовавшие Хильду страхи имели под собой почву. Для него вопрос теперь был не в том, случится ли что-нибудь в Уитси, а в том, когда и что именно случится. А в ту конкретную ночь по непонятной причине он чувствовал, что опасность в той или иной форме очень близка. Но когда (и если) она возникнет, будет ли он в состоянии распознать и предотвратить ее?

Как раз тогда, когда начал размышлять, как долго ему еще предстоит бодрствовать, он был встревожен звонком и громким стуком во входную дверь. Спустившись вниз, он увидел почтительного, но решительно настроенного констебля. Тот заметил свет в задней части дома и попросил немедленно проверить, в чем дело.

Дерек вышел на улицу вместе с офицером и не без труда различил узкую полоску света, послужившую причиной тревоги. Свет горел в одной из немногих комнат, до тех пор не вызывавших никакого беспокойства, — в редко используемой библиотеке, окна которой были закрыты тяжелыми внешними ставнями. Вероятно, дувший в тот момент сильный ветер ослабил петли, в результате чего один ставень провис посередине. Поскольку дверь комнаты, выходившей в холл, оставалась открытой, свет мог отражаться от верхней лестничной площадки, где нес караул Дерек. Установив это, они поняли, что оплошность можно легко исправить, вернувшись в дом и закрыв дверь в библиотеку.

Пожелав констеблю спокойной ночи, Дерек снова занял свой пост. Этот маленький эпизод — как раз то, что ему было нужно для встряски, решил Дерек: теперь ему будет не трудно бороться со сном. Совсем не трудно. Никогда в жизни ему не хотелось спать меньше, чем…

Когда его разбудило приближение Хильды, он сидел, ссутулившись и уронив голову на грудь, возле собственной комнаты, откуда (конечно, если держать глаза открытыми) мог прекрасно видеть дверь спальни Барбера. Надеясь, что его сонливость не была замечена, он постарался быстро вскочить со стула.

— Вот и я наконец! — мягко сказала Хильда. Она казалась вполне отдохнувшей. Недавно бледные щеки покрылись легким румянцем, и выглядела она очень привлекательной в одеянии, в котором, хоть и известно оно под названием неглиже[36], не было ничего небрежного, то ли в силу фасона, то ли в силу умения Хильды носить и такой наряд.

— Было очень любезно с вашей стороны дать мне поспать, — продолжила она. — Вы, должно быть, страшно устали. Все в порядке?

— О да, — ответил Дерек. — Совершенно ничего не случилось.

— Это хорошо. Не знаю почему, но вчера я особенно нервничала.

Она направилась к спальне судьи; Дерек последовал за ней, отметив про себя, что никакая нервозность, однако, не помешала ей отлично выспаться. Издали он отчетливо услышал тяжелый храп Барбера: даже более громкий, чем обычно, подумал он. Никаких причин для беспокойства!

Он как раз собирался пожелать Хильде спокойной ночи и отправиться в долгожданную постель, когда заметил, что Хильда остановилась у мужниной спальни со странным выражением лица.

— Подойдите-ка сюда на минутку, Дерек, — попросила она неуверенно. — Вы не чувствуете никакого запаха?

Дерек принюхался. То ли от бессонницы, то ли от портвейна все его ощущения были притуплены, и он не мог ничего сказать определенно.

— Я… я не думаю… — пробормотал он.

Но к тому времени Хильда, распластавшись на полу, уже сунула нос в щель под дверью.

— Газ! — воскликнула она, с трудом вставая. — Никаких сомнений, я чувствую запах газа! Быстрей!

Она распахнула дверь, и Дерек вошел вслед за ней в комнату, погруженную в кромешную тьму.

— И всегда-то он спит с закрытыми окнами! — сердито сказала она, и действительно, воздух в комнате был спертым. Но теперь Дерек тоже безошибочно ощутил тяжелый запах и даже сквозь храп, доносившийся с кровати, услышал тихое непрерывное шипение, исходившее с другого конца комнаты.

Натыкаясь друг на друга в темноте, они бросились искать газовый кран. Спустя некоторое время, показавшееся таким долгим, что она чуть не сошла с ума, Хильда нащупала его, и змеиное шипение прекратилось. Потом Дерек подошел к окну, отдернул тяжелые шторы и настежь распахнул створки. Холодный свежий воздух ворвался в комнату вместе с брызгами дождя. Хильда тем временем, метнувшись к кровати, принялась яростно трясти мирно спавшего мужа.

— Уильям! — тревожно кричала она. — Уильям! С тобой все в порядке?

Храп смолк, и после паузы Дерек услышал сонный голос:

— Что такое? Что, черт возьми, происходит? — Затем кровать скрипнула — видимо, судья сел. — Зачем ты открыла окна? — раздраженно спросил он.

Хильда с облегчением сделала долгий выдох.

— Была утечка газа, — сказала она. — Ты мог умереть.

— Да? — произнес все еще сонный голос. — Как глупо с моей стороны. Но мне казалось, что я хорошо закрутил кран. А теперь он перекрыт? Спасибо, Хильда.

Снова раздался скрип — это судья повалился обратно в постель. Через секунду-другую храп возобновился.

Дерек и Хильда с излишней предосторожностью, на цыпочках вышли из комнаты. За дверью ее светлость повернулась к нему, глаза у нее блестели, дыхание было учащенным.

— Слава Всевышнему! — сказала она. — Мы поспели как раз вовремя.

— Да, — согласился Дерек. — Счастье, что вы почувствовали запах: — Он говорил запинаясь, в голове настойчиво билась мысль: если бы он караулил как следует, этого бы никогда не случилось.

— Как вы думаете, он не пострадал? — взволнованно спросила Хильда. — Не нужно ли вызвать доктора?

В голове Дерека постепенно начинало проясняться.

— Не думаю, — сказал он. — Газа в комнате было не много, иначе это и на нас сказалось бы. А к тому времени, когда мы вышли, воздух был совершенно чистым. Возможно, утром у него поболит голова, но, кроме этого, уверен, никаких последствий не будет. Странно, — добавил он, ощущая неестественную для человека в состоянии физической усталости четкость мысли, — странно, что в комнате не скопилось гораздо больше газа. Должно быть, кран был отвернут лишь чуть-чуть.

— Я не обратила внимания, — ответила Хильда. — Просто завернула его как можно крепче, пока шипение не прекратилось.

— Я в этом плохо разбираюсь, — продолжал Дерек, — но судья спит уже более пяти часов. Если бы он просто не довернул кран, когда ложился спать, к настоящему моменту уже весь дом пропах бы газом, даже при минимальной утечке. Но шипение различалось отчетливо, когда мы вошли в комнату.

— Это значит, что кран отвернули недавно, — догадалась Хильда.

— Похоже на то, не так ли?

— Кто-то проник в спальню и сделал это… — ее голос угрожающе повысился, — пока вы, как предполагалось, должны были наблюдать… пока вы спали…

— Я не спал, — огрызнулся Дерек.

— Я могла подойти к вам вплотную, и вы бы ничего не заметили, если бы я позаботилась о том, чтобы ступать бесшумно. Точно так же любой мог войти в комнату и выйти из нее.

Обвинение, Дерек это понимал, было отнюдь не беспочвенным, но, исходившее от нее в сложившихся обстоятельствах, оно показалось ему чудовищно несправедливым. И это заставило его выпалить то, о чем он тут же пожалел:

— Я не думаю, что кому-то удалось бы это сделать. В конце концов, если это не было случайностью, то вовсе не значит, что он не сделал этого сам.

Ему не было нужды смотреть в лицо Хильде, чтобы понять, что она смертельно оскорблена. После ледяного молчания она лишь сдержанно произнесла:

— Думаю, теперь вам лучше отправиться спать. Обсудим это утром, когда… когда вы будете более адекватны.

Не сказав больше ни слова, Дерек пошел к себе, но заснул далеко не сразу. Этот эпизод очень взволновал его гораздо больше, чем все, что случилось прежде в изобилующей тревогами истории этого турне. Впервые произошло нечто, от чего нельзя было просто так отмахнуться как от пустой угрозы или вульгарной шутки. Нынешнее происшествие можно было объяснить лишь преднамеренной попыткой покушения на жизнь судьи. Если бы Хильда вовремя не вышла на сцену и не учуяла запах газа, он мог задохнуться. До сих пор Дереку очень не хотелось верить в реальность угрозы, и это нежелание, а также стремление найти оправдание своей явной несостоятельности в роли стража заставили его сделать поспешное предположение о попытке самоубийства — предположение, в которое он сам, в сущности, не верил.

Но если это и впрямь было покушением на Барбера, то приходилось признать факт, что предпринято оно кем-то из домашних. Резиденция хорошо охранялась, шансы проникнуть в нее снаружи были ничтожны. Дерек еще раз перебрал в памяти всех, кого так часто видел и так мало знал. На первый взгляд, подозревать любого из них было абсурдно, поскольку, не говоря уж обо всем остальном, смерть судьи неминуемо привела бы всех к потере своих исключительно теплых и доходных мест. Он также вспомнил, что Бимиш («подозреваемый номер один», как, несомненно, окрестил бы его любимый романист-детективщик Дерека) был прекрасно осведомлен о системе ночных дежурств. Разве стал бы он рисковать быть застигнутым на месте преступления, при том что его повседневные служебные обязанности предоставляли бесчисленное количество возможностей, куда более подходящих для преднамеренного убийства?

При этой мысли странная идея забрезжила в голове Дерека. Предположим, что Бимиш прокрался в спальню Барбера и отвернул кран не с намерением убить судью, а просто в качестве злой шутки, дабы продемонстрировать неэффективность ночных бдений маршала, и что собирался вернуться чуть позже, чтобы закрутить кран и посмеяться над заснувшим стражем. Фантастичное предположение, но вполне согласующееся с тем, что Дерек успел узнать о злобном чувстве юмора этого человека. А если так, то неожиданное появление Хильды испортило ему все удовольствие. Дерек решил на следующий День внимательно понаблюдать за Бимишем — не выдаст ли тот ненароком своей осведомленности в ночном происшествии?

Потом он перешел к рассмотрению кандидатур Сэвиджа и Грина и с огорчением обнаружил, что их личности в качестве потенциальных убийц по-прежнему остаются для него такими же белыми пятнами, как и раньше. Он решил, что впредь следует сблизиться с ними и изучить их индивидуальности, но как это сделать, не имел ни малейшего понятия. Миссис Скуэр, разумеется, можно было сразу исключить. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: она не из тех женщин, которые способны встать в три часа утра, чтобы кого-нибудь убить, или по любой иной причине, если только ею внезапно не овладела какая-нибудь жуткая мания. Таким образом, оставалась еще лишь одна возможная подозреваемая — сама Хильда. И здесь очередная, еще более невероятная идея пришла ему в голову: она пустила газ в комнате мужа единственно ради того, чтобы получить удовлетворение, «раскрыв» покушение и предотвратив его. Другой причины такого поступка, кроме удовольствия от демонстрации реальной необходимости продолжать ночные дежурства, он не мог себе представить, но готов был признать, что Хильда может иметь мотив, недоступный его пониманию. Не исключено, что она немного безумна, и безумие это проявилось в том, что она вообразила себе некий заговор против судьи и подстроила серию инцидентов в оправдание своей фантазии. В конце концов, мания преследования не такое уж редкое проявление умопомрачения, а в данном случае она могла просто принять необычную форму. Дерек поиграл с этой идеей и в какой-то момент даже готов был поверить, что нашел ключ к разгадке всей тайны, но вскоре понял, что это не годится. Он видел лицо Хильды и когда она откусила отравленную конфету, и сразу после нападения в Уимблингэме. Ни одного из этих инцидентов она придумать не могла. В этом он был совершенно уверен.

Дерек сдался и, уже проваливаясь в сон, подумал: если расследовать дело о попытке отравления судьи Барбера газом будет человек со стороны, например инспектор Моллет, в свой список подозреваемых он наверняка включит еще одно имя — имя Дерека Маршалла. И это предположение, как ни странно, показалось ему самым фантастичным из всех.

Глава 17 РАЗМЫШЛЕНИЯ

Хильда не выполнила своего обещания, точнее, угрозы, обсудить ночные события следующим утром. Осадок от них у всех трех участников был таким неприятным, что никому не хотелось к ним возвращаться. По поведению судьи невозможно было определить, прав ли был Дерек, предсказав ему утреннюю головную боль. Конечно, за завтраком он был весьма хмур, но не многим более, чем обычно. Равно нельзя было понять, помнит ли он вообще что-нибудь о том, как его разбудили ночью и сообщили, что он чуть не отравился газом. В результате за столом словно бы воцарился заговор молчания, при этом двое заговорщиков терялись в догадках: является третий член компании соучастником заговора или нет.

Во время особо скучных в тот день слушаний, однако, у Дерека (в промежутках между чтением Первой книги Самуила) было свободное время, чтобы далее поразмышлять обо всем этом деле, и в результате размышлений он решил днем поговорить с Хильдой. Памятуя об обстоятельстве, при котором они прервали разговор в тот утренний час, начал он неуклюже:

— Я кое-что хотел сказать вам по поводу прошлой ночи. Мне очень неловко, я…

— Мне очень неловко, я… — одновременно с ним произнесла Хильда, и оба рассмеялись. Лед между ними был сломан.

На Хильду невозможно долго сердиться, подумал Дерек и почувствовал себя по-детски счастливым от того, что она на него тоже не сердится.

— Перед тем как вы пришли, случилось кое-что, о чем я вам не рассказал, — продолжил Дерек. — В тот момент это не показалось мне важным, но теперь, задним числом, я думаю, что, может, был не прав.

Он рассказал ей о визите констебля и о том, что ставень в библиотеке, возможно, был поврежден. Хильду это озадачило.

— Очень неприятно, — прокомментировала она. — Нужно, разумеется, проследить, чтобы ставень починили. Но я не вижу, какое отношение это может иметь к тому, что произошло в спальне судьи. Вы же не думаете, что кто-то мог проникнуть в дом таким путем? Если бы это было так, то как он мог подняться по лестнице, не замеченный вами?

— Нет, — согласился Дерек, — я совершенно уверен, что этого быть не могло. Окна в библиотеке были закрыты, и шпингалеты никто не трогал. Но что помешало бы кому-то войти через парадную дверь, пока мы с полицейским осматривали дом сзади? Мне, видите ли, пришлось оставить ее открытой, поскольку у меня не было ключа.

— Понятно, — с сомнением произнесла Хильда.

— Допустим, кто-то топтался поблизости в расчете на то, что представится шанс проникнуть в дом. Он вполне мог ухватиться за эту возможность.

— Думаю, это всего лишь вероятность, — сказала Хильда. Рассуждения Дерека ее явно не убедили. Она с минуту додумала, и вдруг лицо ее озарилось догадкой: — Нет! — воскликнула она. — У меня есть идея получше. Это ведь был внешний ставень, так? Не вероятней ли предположить, что этот человек намеренно ослабил петли, чтобы свет мог проникнуть наружу? Он знал, что это отвлечет констебля от входной двери и даст шанс ему.

— А я позволил ему воспользоваться этим шансом, оставив дверь открытой. Вы правы, Хильда. У него было полно времени, чтобы подняться по лестнице, спуститься обратно и уйти, прежде чем я вернусь. Понимаете, что это значит? Я потратил несколько часов на то, чтобы вычислить, кто из домашних мог это сделать, а теперь получается, что это вовсе не обязательно было делом рук кого-то из живущих в доме.

— И этот чужой по-прежнему на свободе и может продолжить свои попытки убить моего мужа, — с горечью добавила Хильда. — Вот вам и Скотленд-Ярд. Но все равно у меня гора с плеч свалилась: не очень приятно думать, что в доме бок о бок с тобой живет либо преступник, либо маньяк. Однако я не собираюсь отбрасывать и вашу версию, Дерек. В конце концов, нет абсолютно никаких доказательств, что все произошло так, как мы сейчас описали. Мы должны по-прежнему быть начеку и учитывать все возможности, теперь даже больше, чем прежде.

— А пока, — вставил Дерек, — полагаю, вы захотите передать это дело в руки полиции?

Хильда покачала головой:

— Нет. Понимаю, что нам это сулит еще больше работы и волнений, но обращаться в полицию мы не можем.

— Но ведь, — возразил Дерек, — если действительно существует преступник, который, как вы правильно сказали, остается на свободе и пытается убить вашего мужа, мы обязаны сделать все, чтобы защитить судью.

— Знаю, — ответила Хильда. — Но я, так же как и вы, много думала об этом. Существует одно серьезное препятствие против обращения в полицию по этому конкретному поводу, препятствие, которого вы не осознаете. Если мы это сделаем, как вы думаете, что они прежде всего предпримут?

К тому времени Дерек прочел достаточное количество письменных показаний свидетелей, чтобы иметь представление о том, как работает полиция.

— Полагаю, они начнут опрашивать всех свидетелей, — сказал он.

— Именно. И к кому первому они обратятся?

— Надо думать, к судье.

— Вот-вот.

— Конечно, мы не знаем, может ли он сказать хоть что-то об этом происшествии. Если только… Он вам не говорил?..

— Нет. Он ничего мне не говорил. Вполне вероятно, что он вообще ничего не помнит о прошлой ночи.

— Понимаю: и вы не хотите поселить в нем тревогу.

— Да, не хочу, — медленно произнесла Хильда. — Это одна причина, по которой я не желаю, чтобы полиция слонялась здесь и собирала показания. Но есть и другая. Допустим, что он помнит все.

— Я не совсем понимаю, — удивился Дерек.

— В самом деле? Лучше бы вы поняли все сами, это немного облегчило бы мою задачу. Видите ли… прошлой ночью вы высказали предположение о том, как еще это могло случиться. Боюсь, я слишком резко на него прореагировала. Но допустим — всего лишь допустим, — что вы были правы… что он в самом деле хотел… О, Дерек, неужели мне нужно все сказать открытым текстом?

Она чуть не плакала. Дерек, чрезвычайно смущенный этим зрелищем, неловко засуетился, пытаясь утешить ее.

— Но послушайте, — затараторил он, — я вовсе не подразумевал того, что сказал тогда. Просто я рассердился, когда вы заявили, будто я спал. Так я и спал… почти. Пожалуйста, не воспринимайте это всерьез. Я никогда не имел в виду, что судья хотел покончить собой. В конце концов, нет ни малейшей причины предполагать подобное.

— Спасибо, Дерек, — сказала Хильда, вытирая глаза. — Очень мило, что вы это сказали. Но боюсь, все не так просто. Видите ли, вы не знаете моего мужа так, как знаю его я. — Она вымучила слабую улыбку. — Что неудивительно, не так ли? Странная сложилась ситуация. Мы знакомы всего несколько недель, а я говорю с вами о вещах, которые, как мне казалось, никогда и ни с кем обсуждать бы не стала. Ладно, нет смысла ходить вокруг да около. Дело вот в чем: я и впрямь думаю, что мой муж при определенных обстоятельствах мог решиться на самоубийство.

Дерек хотел что-то сказать, но она жестом остановила его.

— Раз уж я начала, дайте мне закончить. Как вы, вероятно, уже заметили, он человек гордый — это касается и его самого, и его положения. Вам известно, что над ним нависла угроза потерять свое положение из-за того, что случилось в Маркхэмптоне. Впрочем, возможно, вам это и неизвестно, но угроза есть, и она весьма реальна. Его это очень беспокоит, хотя открыто он не подает и виду. И это, вкупе с волнениями, которые доставили ему другие происшествия, могло навести его на мысль… Я не знаю. Мне страшно даже предположить, что творится у него на душе. Он во многих отношениях человек очень замкнутый. Я только что сказала, что вы не знаете его так, как знаю я, но, если задуматься, я начинаю сомневаться: а так ли уж хорошо я сама его знаю?

Для Дерека с его малым жизненным опытом было шоком услышать, что двое могут годами жить вместе и, в сущности, до конца не знать друг друга. Невольно перед его мысленным взором проплыл идеальный образ Шилы. Насколько другим, почувствовал он, был бы их союз идеального единства душ и разума!

— Вот такие дела! — завершила Хильда с неожиданно бодрым видом, показавшимся не совсем уместным. — Я сказала то, что сказала, и это должно было быть сказано, но вам незачем принимать это слишком близко к сердцу. А теперь мы должны поторопиться, если не хотим опоздать на ужин.

В тот вечер Дерек с интересом изучал судью. Не было бы преувеличением сказать, что он по-настоящему видел его впервые, и по окончании наблюдения вынужден был признать, что не нашел в его облике ничего, что могло бы свидетельствовать о его расположенности к самоубийству. Правда, справедливости ради надо заметить, что он не имел сколько-нибудь ясного представления о том, как выглядит человек, намеревающийся покончить с собой. Но насколько он мог судить, в облике судьи не было вообще ничего особенного, разве что угрюмость, ставшая для него в последнее время обычной, была чуть более явной, чем всегда.

Однако Хильда, которая, разумеется, могла судить об этом лучше, по всей видимости, думала иначе. Ее озабоченность проявилась в решительном намерении, в конце концов увенчавшемся успехом, взбодрить его светлость. Впервые за несколько недель Дерек видел, как она практикует свой талант светской львицы на собственном муже, и зрелище, надо признать, было обворожительным. Вложив в поставленную перед собой задачу весь свой такт и обаяние, она мало-помалу ухитрилась разогнать обволакивавший его мрак. К концу ужина Барбер, к собственному очевидному удивлению, стал разговорчив и почти весел. Дерек, вовлеченный Хильдой в круговорот сплетен, комментариев и намеков так умело, что, почти того не сознавая, и сам внес немалый вклад в успех ее предприятия, неожиданно для себя обнаружил, что вечер доставляет ему истинное удовольствие. Попивая кофе после ужина и слушая юридический анекдот, который был хоть и сугубо профессиональным, но отнюдь не несмешным, он подумал: если бы все вечера в этом турне были такими, не было бы причин жаловаться. Сэвидж явился, чтобы убрать кофейный поднос, но прежде чем удалиться, щедро подкинул в камин угля из мешка с надписью «Уитсиская корпорация». Мягкий свет и тепло начали разливаться по студеным акрам гостиной. Судья достал сигару и с энтузиазмом пустился в рассуждения о неприступности «линии Мажино». Хильда, выполнив свою миссию, погрузилась в молчание. Уголком глаза Дерек видел, что она устала, но была довольна. Он представил себе, что она держит мужа за руку. То был миг покоя и благополучия.

Глядя на чету теперь, Дерек не мог поверить, что совсем недавно, серьезно обсуждал с одним из них вероятность самоубийства другого. В конце концов, что бы там ни говорила Хильда, люди самоубийств не совершают. То есть знакомые ему люди. Но если даже самоубийство казалось теперь смешным предположением, то здесь, посреди викторианской роскоши уитсиской резиденции, еще более абсурдно было думать, что этому худому высокому мужчине, попыхивающему сигарой по другую сторону камина, могла реально грозить опасность убийства. В конце концов, убийство — это нечто, что существует лишь в книгах и газетах. То, что за время этого турне Дерек присутствовал на трех или четырех слушаниях по делам об убийствах, ни в малейшей степени не поколебало его убежденности. Те люди на скамье подсудимых не были реальными, то есть обычными людьми, иначе как бы они там оказались? Что же касается их несчастных жертв, чьи искромсанные останки полиция с таким удовольствием демонстрировала на фотографиях, то, на благо душевного спокойствия Дерека, они оставались для него всего лишь фотографиями.


Хорошее настроение судьи, достигнутое ценой таких усилий, продлилось недолго. Всю оставшуюся часть турне он снова был отчужденным, надменным и раздраженным. В последний день работы в Уитси он не отказал себе в удовольствии спровоцировать ничем не обоснованную и весьма тягостную размолвку с Петтигрю во время слушаний по заявлению о необоснованном разводе. Дерек так и не понял, из-за чего разгорелся сыр-бор (кроме того, что это было как-то связано с одной из тех совершенно искусственных процессуальных норм, без споров о которых истинный юрист что рыба без воды), но небольшое расхождение во взглядах вылилось в то, что все местные газеты на следующий день именовали не иначе как «сценой в суде». Впервые Петтигрю утратил свою обычную ироническую невозмутимость. Он повысил голос, сильно покраснел, стал бесцеремонно перебивать его светлость и, когда было объявлено решение не в его пользу, швырнул на стол папку с делом и демонстративно вышел из зала, даже не подумав поклониться в сторону суда. Его можно было понять, потому что с ним обошлись грубо-неуважительно, но для человека с его сдержанным темпераментом такая вспышка была удивительна.

Если не считать этого неприятного инцидента, о заключительных днях в Уитси вспомнить особо было нечего. Ставень в библиотеке починили, и со стороны полиции больше никаких претензий не поступало. Ночные стражи к своим уже привычным обязанностям добавили обязанность время от времени принюхиваться к щели под дверью судьи, но ни разу не учуяли ни малейшей утечки газа. Никакой намек на опасность не нарушил больше монотонность дней и ночей резиденции.

События, последовавшие за ужином в честь мэра города и представителей городского совета, возымели один результат, за который Дерек был им благодарен: сблизили его с Хильдой. Хотя тема, ставшая предметом их разговора после той злосчастной ночи, больше никогда не всплывала, возникшая тогда между ними обоюдная доверительность отношений сохранилась. Дерек обнаружил, что может совершенно свободно говорить с Хильдой на самые разные темы, притом почти на равных, и это было новым для него опытом. Он больше не испытывал почтительного трепета перед ее более обширным знанием жизни. Совершенно неожиданно он осознал, что наконец повзрослел. Но каким бы ни было установившееся между ними доверие, оно оставалось, выражаясь дипломатическим языком, односторонним соглашением. Ни разу он не испытал ни малейшего желания поверить ей тайну своей влюбленности. С ранее не свойственной ему проницательностью он ясно видел, что I при всей широте интересов Хильды существовали вещи, которые ее напрочь не интересовали, и в эту зону отсутствия интереса входили другие женщины.

На дружбу с Хильдой у Дерека оставалось тем больше свободного времени, чем меньше непрошеной фамильярности проявлял по отношению к нему Бимиш. По той или иной причине отношение Бимиша к нему и остальным членам их маленького домашнего сообщества претерпело решительную перемену. Прежде независимо от собственных неудач он всегда оставался бодрым и веселым или уж как минимум невозмутимым, словно был отгорожен от всех трудностей сознанием собственной значимости. Но во время уитсиских ассизов он чем дальше, тем больше выглядел измученным и загнанным, его состояние достигло такой степени, какую нельзя было объяснить только унижениями, доставляемыми ему шерифом. Он сделался непривычно молчалив и часами в одиночестве сидел у себя в комнате. Дерек подозревал, что он крепко выпивает, но если так, то выпивка теперь не оказывала на него даже отдаленно того же воздействия, какое Дереку однажды довелось наблюдать. У него явно испортился характер. Он не упускал ни малейшего случая снять стружку с Сэвиджа и Грина и несколько раз, выйдя из себя, вступал в желчные пререкания с секретарем выездной сессии суда. Дерек не любил его даже тогда, когда он был нарочито дружелюбен и снисходителен, однако теперь, в его новом обличье, почему-то стал невольно жалеть. Было настолько очевидно, что дурное расположение духа Бимиша является следствием каких-то скрытых несчастий и тревог, что Дереку почти хотелось утешить его или по крайней мере позволить ему излить свои неприятности. Будучи допущен к некоторым потаенным уголкам семейной жизни Хильды и увидев там разочарование и неудовлетворенность, он почувствовал в себе сострадание ко всему миру, и ему было искренне больно видеть этого самоуверенного развязного коротышку в таком плачевном состоянии.

Естественно, перемена в поведении Бимиша не прошла и мимо внимания Хильды. Но ее отношение к ней сильно отличалось от отношения Дерека. Для нее Бимиш был просто неприятным человеком, который к обычным своим дурным качествам прибавил теперь еще и постоянно плохое настроение. Такой недостаток милосердия с ее стороны придал Дереку ощущение собственного превосходства, несколько резонерское, но оттого доставляющее не меньше удовлетворения. В общем же растущее осознание маленькой драмы человеческих взаимоотношений, разыгрывавшейся в резиденции, вызывало у Дерека интерес и занимало больше, чем он мог ожидать, и последняя неделя пребывания в Уитси оказалась для него отнюдь не самой скучной за время турне. И тем не менее он мечтал о возвращении в Лондон и освобождении от этой каторги с энтузиазмом школьника, ожидающего каникул.

Глава 18 РЕКС ПРОТИВ ОКЕНХЕРСТА

Заваливая работой себя и всех окружающих, Барбер ухитрился закончить сессию в Уитси впритык к началу сессии в Истбери. Он даже счел необходимым покуситься на «дорожный день», который обычно целиком посвящен передаче атрибутов отправления правосудия от одного графства другому. Это, как следовало из комментариев официальных лиц, причастных к турне, являлось нарушением традиции, едва ли простительным даже в условиях военного времени. Уитси и Истбери находились на расстоянии менее двадцати миль друг от друга и располагались вдоль одной железнодорожной ветки. Поэтому ничего невозможного в том, чтобы, закончив работу в Уитси, возобновить ее в Истбери уже на следующий день, не было. Однако все, от секретаря выездной сессии до слуги маршала, сошлись в том, что с принципиальной точки зрения покушение на «дорожный день» равноценно покушению на самоё английское правосудие. Прислушиваясь к этому мнению, очень твердо выражаемому опытными людьми, Дерек мог лишь заключить, что оно, видимо, действительно имеет под собой серьезное основание, но не пытался даже притворяться, что понимает какое.

Истбери — скромный торговый городок в центре маленького сонного графства. И список дел, предназначенных к слушанию, здесь обычно так же скромен. Здешняя сессия, завершающая турне, всегда напоминает легкий десерт после тяжелого и зачастую неудобоваримого юридического изобилия, какое «выставляют на стол» Рэмплфорд и Уитси. Одновременно неудобно и необычно заканчивать турне в городке, где можно ожидать наименьшего количества работы. Но Южное турне, естественно, гордится тем, что в нем все происходит не так, как в других, и твердо противится попыткам что-либо изменить в своей организации.

На сей раз, однако, список дел в Истбери, хоть и привычно короткий, был отнюдь не прост. Он состоял всего из трех дел, но одного из них оказалось достаточно, чтобы растянуть период сессии на беспрецедентные в здешних местах четыре дня. Это были четыре дня, вызвавшие у всех присутствовавших острый интерес и такие же острые разногласия. Зал суда, словно специально соразмерный объему работы, которая обычно здесь проводится, был миниатюрным. Судейская скамья, ложа присяжных, скамья подсудимых и свидетельская трибуна с четырех сторон плотно обступали крохотную квадратную площадку, на которой барристеры, сталкиваясь с солиситорами и друг с другом, маневрировали, пробиваясь в тот угол, из которого можно было допрашивать свидетеля, не поворачиваясь при этом спиной к присяжным. По внешнему периметру этого квадрата, в разной степени испытывая неудобства от сидения на твердых скамейках без спинок, собирались те, кто присутствовал здесь либо по долгу службы, либо по собственному влечению.

Именно в такой обстановке в течение трех с половиной дней проходил процесс над Джоном Окенхерстом, обвинявшимся в убийстве любовника своей жены. Дело не привлекло к себе особого Внимания прессы. Возможно, если бы удобства для журналистов были менее скудными или Окенхерст занимал более высокое положение в обществе, оно освещалось бы более широко, даже в разгар войны. Но для жителей Истбери и его окрестностей оно представляло страстный интерес, и маленький зал бывал набит до отказа с начала до конца процесса. В деревушке, где обвиняемый работал кузнецом, этот интерес пережил и процесс, и самого подсудимого; и прошло много лет, прежде чем в местном юридическом сообществе перестали возникать бурные дебаты о том, был ли Окенхерст повешен справедливо или по ошибке, стоило лишь какому-нибудь приезжему поднять этот вопрос.

История, которую сэр Генри Баббингтон, государственный обвинитель, огласил в первый день ассизов, была простой и мелодраматичной. Сэр Генри, вообще имевший склонность к мелодраме, излагал ее впечатляюще эмоционально. На маленькой арене каждая модуляция его звучного голоса, каждое мимолетное выражение его подвижного лица были слышны и видны отовсюду. И любой, кто, слушая его, невольно переводил взгляд с него на Петтигрю, сидевшего в углу в нахлобученном почти до самого своего сморщенного носа парике, наверняка сочувствовал человеку, которому предстояло скрестить шпаги с таким сильным оппонентом в столь, казалось бы, очевидном деле.

У Петтигрю и впрямь были основания для беспокойства. Он ни в малейшей степени не боялся Баббингтона, которого знал и любил и чьи слабости умел обращать в свою пользу. Но у него вызывала опасение линия защиты, которую он имел смелость избрать, тем более что он и сам верил в нее лишь наполовину.

— А вообще, — с саркастическим превосходством заметил старший по возрасту обвинитель, бросив взгляд в сторону Петтигрю, — молодому человеку порой совсем не вредно верить в невиновность своего подзащитного.

Петтигрю отнюдь уже не был молод, и это определенно был тот самый случай, когда он чувствовал бы себя гораздо спокойней и уверенней, если бы мог быть безоговорочно уверен, что его клиент заслуживает осуждения. Разбиравшийся в деле лучше, чем многие, он знал: преимущество не на его стороне, — и его сильно тревожила вероятность того, что невинного человека признают виновным.

— Итак, уважаемые члены жюри, — говорил между тем Баббингтон, — обвинение собирается доказать вам, что жертва этого преступления в течение долгого времени предавалась противозаконной страсти с женой обвиняемого; что обвиняемый если и не знал точно, то наверняка догадывался об этом; что он не раз угрожал покойному и что в ночь убийства покойный был найден возле черного хода дома обвиняемого с торчащим из спины ножом, изготовленным самим обвиняемым в его собственной кузнице. Вы выслушаете соседей-свидетелей — не буду сейчас их перечислять, — которые слышали шум и возбужденные голоса в день трагедии. Вы обдумаете и тщательно взвесите показания, данные обвиняемым полицейским офицерам, которые вели расследование преступления, — показания, как вы увидите, одновременно расплывчатые и противоречивые. И, приняв во внимание все это и многое другое, ознакомившись с уликами, представленными обеими сторонами, решите, сумело ли обвинение убедить вас, что это тяжкое преступление совершено присутствующим здесь обвиняемым. А теперь, если позволит мой ученый друг, я вызову первого свидетеля.

— Думаю, — сказал Барбер, взглянув на часы, — сейчас подходящее время, чтобы объявить перерыв.

— Как пожелает его светлость.

Ничего другого Петтигрю и не ожидал, тем не менее выругался себе под нос, пока судья объяснял присяжным, что, хотя в силу военного положения им и разрешено ночевать дома, они связаны словом чести ни с кем не обсуждать ничего, что имеет отношение к рассматриваемому делу. Петтигрю, как никто, знал, какой расслабляющий эффект после окончания речи обвинителя производят выступления трех-четырех официальных лиц, всегда вызываемых в качестве свидетелей первыми, и сухое обсуждение фотографий и схем, как это мгновенно охлаждает эмоциональную атмосферу, разогретую превосходной речью Баббингтона. Если бы Папа Уильям соблаговолил продолжить заседание еще минут на двадцать, нервное напряжение у присяжных ослабло бы, и они ушли бы на перерыв со смутным ощущением, что подлежащее их решению дело, хоть и связано с жизнью и смертью, представляет собой, как, в сущности, и большая часть жизни, всего лишь рутину. Теперь же они покидали зал, слыша еще не смолкнувшее в ушах эхо завораживающего голоса пламенного обвинителя, и на следующее утро вернутся с уже сложившимся — и, быть может, бесповоротно — мнением. «Как будто ты этого не знаешь, старый мерзавец!» — пробормотал про себя Петтигрю, учтиво кланяясь вслед удаляющейся фигуре Барбера. Между тем он был к нему несправедлив: судья думал только о чае.

Тому, кто желает ознакомиться с делом «Рекс против Окенхерста» в полном объеме, следует обратиться к подшивкам «Истбери газетт», печатавшей стенографические отчеты о процессе. Здесь же достаточно сказать, что обвинение располагало доказательствами, которые сэр Генри изложил в своей вступительной речи, а также — поскольку он хорошо понимал цену недосказанности — многими другими, о которых он пока не упоминал или на которые лишь слегка намекнул. Молодой Фред Палмер, коего Элис Окенхерст обласкала своим вниманием, устав от постоянного грубого обращения и измен мужа, несомненно, был убит. Орудие преступления было своеобразным: лезвие от старого ножа, искусно вставленное в железную рукоять и превращенное таким образом в удобный маленький кинжал; существовало более чем достаточно доказательств того, что проделано это было самим Окенхерстом в его кузнице. Соседи-свидетели подтверждали и то, что днем накануне убийства Палмера они слышали бурную ссору между обвиняемым и его женой. Настолько бурную, утверждало обвинение, что Элис, спасаясь, убежала из дома и, таким образом, отсутствовала, когда Палмер, явившийся туда в то время, когда Окенхерст обычно пил в пабе, вместо любовницы встретил ее мужа, обезумевшего от ревности и вооруженного своим самодельным кинжалом.

— Знаете, — сказал Петтигрю своему солиситору во время совещания, на котором тот его инструктировал, — все это кажется мне не вполне правдоподобным. Я знаю, что наш клиент негодяй, и не поручусь, что он не мог бы кого-то убить. Но зачем кузнецу стилет, он ведь не итальянский наемный убийца. Почему бы ему было не воспользоваться одним из своих молотов или чем-то еще, что было под рукой?

— Это действительно выглядит странно, — ответил ему солиситор. — Но мы не можем отмахнуться от того факта, что зачем-то он все же сделал эту вещь. А объясняет он это крайне неубедительно.

— Настолько неубедительно, что я наполовину склонен ему поверить. Он говорит, что увидел в антикварном магазине кинжал, стоивший десять фунтов, и, будучи на мели, поскольку заказов в кузню поступало очень мало, подумал, что может сделать нечто в том же роде и выдать за подлинную старину. Подобная глупость вполне могла прийти в голову такому олуху! Но что, черт побери, подумают об этом присяжные?

— Исходя из того, что я знаю о присяжных этого графства, — ответил солиситор, — боюсь, они скажут: «Если Джек Окенхерст не убивал Фреда Палмера вот этим самым ножом, то, может быть, вы нам скажете, кто это сделал?»

К тому времени, когда Элис Окенхерст, бледная, красивая, обладающая неожиданно благородной внешностью, в основном закончила давать показания, для Петтигрю настал момент ответить на этот невысказанный вопрос. И ответ этот, вытекавший из перекрестного допроса, проведенного столь же учтиво, сколь и неуступчиво, породил настоящую сенсацию. Поначалу было не совсем ясно, к чему ведут вопросы Петтигрю. Жюри было явно озадачено, чего он и добивался. По мере того как вопрос следовал за вопросом, присяжные постепенно осознавали, что миссис Окенхерст не такая уж белая голубка, какой ее нарисовало обвинение, что она плохо обращалась с мужем и, похоже, с Фредом Палмером тоже. Если те предположения, которые были высказаны, соответствовали действительности, то она вела себя по отношению к Палмеру бесчестно. Будучи, по сути, женщиной легкого поведения, она желала избавиться от него, чтобы завести интрижку с кем-то другим. Разумеется, это выставляло дело в совершенно ином свете. И тут…

— Не хотите ли вы сказать, мистер Петтигрю, — неожиданно прервал его судья, — что жертву убила эта свидетельница?

С точки зрения защиты это был неподходящий вопрос, заданный в неподходящее время и неподходящим тоном. План кампании, разработанный с величайшей тщательностью и чрезвычайно искусно проводившийся в жизнь, был грубо сорван. Петтигрю намеревался постепенно, малыми дозами, внедрить в сознание присяжных подозрение, которое могло бы привести их к разумному сомнению относительно виновности его подзащитного. В конце концов обвинение против его жены было бы выдвинуто, но не ранее, чем в результате многочисленных умно организованных вылазок под ее «светлый образ» была бы подведена мина и доверие к ней было бы подорвано серией ее вынужденных побочных признаний. К тому времени жюри, увидев, что эта женщина — порядочная дрянь, было бы готово поверить в худшее. Но откровенное обвинение, резко вброшенное раньше времени, шокировало и испугало присяжных.

— Милорд, — сказал Петтигрю, сохраняя все возможное хладнокровие, — в мои обязанности не входит предполагать, что кто-то другой виновен в этом преступлении. Моя аргументация призвана в надлежащее время показать, что обвинение не представило исключающих сомнения доказательств того, что виновен мой подзащитный. И я намерен задавать свидетельнице вопросы, которые помогли бы членам жюри прийти к этому заключению.

— Не сомневаюсь, — сухо заметил Брадобрей, — но вами были заданы свидетельнице некоторые вопросы, которые, по крайней мере на мой взгляд, ведут исключительно к подобному заключению. Ради справедливости — как минимум по отношению к ней, если не к кому-то другому, — этот момент следовало бы прояснить. Однако если вы сами не желаете поставить прямой вопрос, это сделаю я. Миссис Окенхерст, это вы убили Палмера?

— Нет, милорд.

— Очень хорошо. Продолжайте, мистер Петтигрю.

И мистер Петтигрю, раздосадованный до глубины души, продолжил. Искусство перекрестного допроса главным образом основывается на умении правильно выбрать время. Вопрос, который мог бы оказаться убийственным, будь он задан в нужный момент, пропадает втуне, если поставлен не вовремя. Именно это и произошло в данном случае. Более того, неуместное вмешательство судьи предупредило свидетельницу о том, что на нее надвигается. Она получила время и возможность собраться, чтобы отразить удар, и действительно, когда момент настал, встретила его с идеальным самообладанием.

И это, как впоследствии, обсуждая дело задним числом, согласились Петтигрю и Баббингтон, предрешило исход процесса. Он продолжался, обе стороны боролись до конца, но присяжные не забыли этого поворотного пункта, а Барбер в своей заключительной речи еще раз напомнил им о безосновательном обвинении, которое было брошено опозоренной таким образом (и, кстати, чрезвычайно миловидной) женщине. Почти такой же губительный вклад, как показания жены, внес в свое осуждение сам Окенхерст. Элис была великолепной свидетельницей. Он же, уродливый, нескладный, мало сообразительный и явно неискренний, — отвратительным. Тем не менее вопрос оставался подвешенным, когда процесс подошел к своей финальной стадии. Заключительная речь Баббингтона представляла собой истинный шедевр. Она была обоснованной, убедительной и исключительно беспристрастной. Лишь к самому концу он неосознанно позволил своей склонности к драматизму взять над ним верх. В голосе появилось слишком много эмоций, и жесты Стали слишком энергичными доя королевского обвинителя. В том не было преднамеренности со стороны Баббингтона, просто таким уж он уродился. Как бы благонамеренно ни начинал он свою речь, после долгого стояния на ногах старый демон начинал овладевать им, и он снова превращался в того Баббингтона из колледжа Магдалины, президента Драматического общества Оксфордского университета, которому, как верили все, была предуготована головокружительная карьера.

Петтигрю, корябая неразборчивые заметки на лежавшем перед ним листе бумаги, размышлял: не рискнуть ли еще раз использовать вступление, с помощью которого он однажды уже разнес Баббингтона в пух и прах в ходе рассмотрения Искового заявления:

Когда любимый публикой актер,
Окончив роль, подмостки покидает,
На сцене ж появляется другой,
То на него все смотрят без вниманья,
Зевают, слушая его слова…[37]

Он посмотрел на присяжных. Нет, эти не оценят Шекспира. И к тому же сочтут такое обращение легкомысленным, а ему сейчас следует избегать легкомыслия. Черт, дело-то серьезное, по совести говоря. Абсурдно было ему, в его возрасте, нервничать по поводу очередного дела, но в данном случае он, безусловно, нервничал. Как бы ему хотелось не испытывать столь отчаянного желания спасти своего подзащитного, а также не участвовать в столь неравной борьбе, одному против трех — Баббингтона, утиравшего пот с лица после своей бурной речи, самого обвиняемого, который с этим его разбойничьим лицом был худшим врагом самому себе, и Брадобрея, возвышавшегося на своем троне с презрительно поджатыми губами.

Петтигрю мудро решил не пытаться переплюнуть Баббингтона в красноречии. Объем риторики, которую способна воспринять аудитория на определенном отрезке времени, как он хорошо знал, ограничен, а эта конкретная аудитория уже была, словно наркотиком, накачана не только обрушившимся на нее потоком слов, но и спертым воздухом, который вдыхала последние три дня. Попытайся и он взывать к ее эмоциям, она просто погрузилась бы в транс, вынырнув из которого, испытывала бы глубокое уважение к дару красноречия ученого джентльмена, но ничего не поняла бы по существу. Некоторые громкие репутации были сделаны на речах, произнесенных в подобных обстоятельствах, но на удивление высокий процент тех, в чью защиту они произносились, был осужден. Таким образом, в данном случае обвинитель и защитник поменялись своими обычными ролями. Петтигрю был сух, неэмоционален, порой прибегал к почти разговорной речи. И вскоре начал сознавать, что его метод оказывает воздействие. Члены жюри, поначалу разочарованные тем, что их не собираются угостить еще одной изысканной речью, стали внимательно прислушиваться. Более того, к собственному удивлению, они обнаружили, что начинают думать. И мало-помалу, простыми, банальными фразами, Петтигрю протянул ниточку, которая подвела их к тому, чтобы размышлять в нужном ему направлении.

А потом разразилась катастрофа — катастрофа в таком тривиальном, негероическом обличье, что, вероятно, не более десятка человек в зале вообще восприняли ее как таковую. Петтигрю говорил об угрозах, которыми обвиняемый предположительно осыпал жертву, и последовательно, случай за случаем, разбирал то, что, как он предполагал, было всего лишь несколькими грубыми словами, к тому же припомненными спустя долгое время и преувеличенными сверх всякой меры ненадежными свидетелями.

— Теперь обратимся, — сказал он, — к показаниям мистера Гритхема. Он, как вы помните, сообщил, что встретил обвиняемого возле его кузницы в понедельник накануне трагедии и…

— Во вторник, — вдруг перебил его Барбер. — В понедельник мистер Родуэлл видел нож. А свидетельство мистера Гритхема относится ко вторнику, следующему дню.

— Благодарю, ваша светлость, — сказал Петтигрю, уязвленный его вторжением. — Господа присяжные, вы помните эпизод, о котором я говорю. Понедельник или вторник — значения не имеет, но мистер Гритхем…

— Думаю, это имеет значение, — снова перебил его Барбер. — В столь серьезном деле важно быть точным во всем. В моих записях ясно значится: вторник. Сэр Генри, вы помните, когда это было?

Сэр Генри, к глубокому сожалению, не помнил.

— В моих заметках сказано: вторник, — настойчиво повторил Брадобрей. — Разумеется, я могу ошибаться, но…

В этот момент встал сам мистер Гритхем, сидевший где-то в темной глубине зала, и попытался внести ясность, но был бесцеремонно одернут, ему приказали молчать.

— Милорд, в понедельник ли, во вторник… — начал было Петтигрю.

— Думаю, этот момент следует уточнить, раз уж возникли разногласия. Мистер стенографист, будьте любезны, найдите нужное место в показаниях мистера Гритхема и зачитайте его слова точно.

Пока стенографист пытался справиться с кучей своих бумаг, прежде чем после нескольких неудачных попыток отыскать наконец нужный пассаж, в зале царила напряженная тишина.

— «Это было то ли в понедельник, то ли во вторник, я не уверен, но думаю, что во вторник», — прочел он тоненьким голоском с акцентом кокни.

— Ага! «Думаю, что во вторник». Благодарю вас, мистер стенографист. Продолжайте, мистер Петтигрю.

Все это заняло не более двух-трех минут, но их оказалось фатально достаточно, чтобы нарушить цепь рассуждений Петтигрю. Хуже того, порвалась невидимая нить, связывавшая оратора со слушателями. Отношения между ним и аудиторией, которые он с таким старанием выстраивал, рухнули, нужно было начинать все сначала. Это не так много значило бы, не нервничай Петтигрю столь сильно и не опасайся сделать неверный шаг на трудной тропе, по которой следовал. То, что замечание судьи было таким ненужным и несущественным, лишь добавляло раздражения. А тот факт, что исходило оно не от кого-нибудь, а именно от Барбера, оскорбляло до глубины души. Петтигрю на его веку доводилось выступать перед судьями, которые говорили без умолку. Слова неудержимо вылетали из них, как мыльные пузыри, независимо от того, шла ли речь о защите человека, которому грозила смертная казнь, или о менее значительных преступлениях. Он научился относиться к этому терпимо и невозмутимо сносить бремя, которое наряду с ним несли все остальные. Но Папа Уильям обычно был молчаливым судьей. На протяжении всего этого процесса он высказывался крайне редко и почти всегда по делу. Нынешнее бессмысленное и неуместное вторжение было скорее всего сделано специально, чтобы выбить Петтигрю из колеи.

Петтигрю, возобновивший свою речь после того, как вопрос с показаниями мистера Гритхема уточнили, был уже другим, сбитым с толку Петтигрю. А сбитый с толку человек едва ли способен произнести убедительную речь. Позволив один раз поймать себя на маленькой неточности, он стал преувеличенно, нервозно осторожен в отношении мельчайших деталей и вследствие этого, естественно, начал допускать другие, столь же незначительные ошибки, каждую из которых судья угрюмо исправлял. Петтигрю ощущал, как жюри постепенно утрачивает интерес. С каждой уходящей минутой присяжные все дальше ускользали от него. Если бы он с самого начала пустил в ход такой же мощный орган красноречия, как Баббингтон, вероятно, мог бы еще снова завладеть их вниманием, обрушив на них водопад бурных фраз. Но он не мог этого сделать. Он мог воздействовать на них лишь тем, что было в его распоряжении, — искренностью, простотой речи, плотной вязью аргументов. Он сделал все, что было в его силах, но, закончив речь, опустился на стул обескураженный, с отвратительным ощущением собственной несостоятельности.

Заключительная речь Барбера была исполнена виртуозно. Петтигрю, который читал и перечитывал ее впоследствии, выискивая основания для апелляции, вынужден был признать, что с процессуальной точки зрения она была безупречна. Хотя никто из тех, кто слушал ее, не сомневался: подспудно эта речь была не чем иным, как рекомендацией присяжным признать подсудимого виновным. Но рекомендация эта была транслирована им в основном средствами, которые невозможно обнаружить в стенографическом отчете: едва заметными модуляциями голоса, многозначительными паузами и выразительными взглядами.

Самый, пожалуй, убийственный с точки зрения защиты момент наступил ближе к концу. Для него Брадобрей приберег рассуждения о версии, согласно которой истинной виновницей преступления была жена обвиняемого. Он говорил об этом ясными сдержанными фразами, которые потом, на бумаге, казались бесстрастно-академическими, но презрительно-ироническая интонация, которую он вкладывал в них, не оставляла сомнений в том, что он думал по этому поводу на самом деле и что бы ему хотелось, чтобы думали об этом присяжные. В самом же конце единственным драматическим жестом, который позволил себе за все время выступления, он взял со стола самодельный кинжал, столь активно фигурировавший в ходе процесса, и, подняв над головой, продемонстрировал его жюри.

— Здесь говорилось, — прогрохотал он, держа зловещий маленький предмет с лезвием, все еще покрытым запекшейся кровью несчастного Фреда Палмера, — здесь говорилось, что это не тот вид оружия, которым воспользовался бы кузнец, задумай он совершить убийство. Вы двенадцать разумных мужчин и женщин, и вы можете сами судить, разумен ли подобный аргумент. Но вы точно знаете, поскольку это доказано свидетелями и даже защита не решилась отрицать это, что именно кузнец изготовил это оружие, этот конкретный кузнец сделал этот конкретный кинжал. Для чего? Вы слышали объяснение, и вам решать, убедительно ли оно. И вы можете пойти дальше и задать себе вопрос: то ли это оружие, которым воспользовалась бы миссис Окенхерст, которую вы видели за свидетельской трибуной, и похожа ли она вообще на женщину, способную совершить убийство. Решать вам и более никому, но если вас убедили остальные доказательства обвинения, которые указывают на обвиняемого как на человека, ответственного за смерть жертвы, то не думаю, что вы придадите какое-либо значение тому обстоятельству, что средством, которое он избрал для осуществления своего преступного намерения, оказалось не одно из ста других возможных орудий, а именно это.

Кинжал с легким стуком опустился на стол.

Несколько общих слов завершили речь, и присяжные удалились.


Спустя сорок пять минут все было кончено. Переполненный зал суда очистился, присяжные отправились по домам, а обвиняемый — в камеру смертника. Секретарь суда ожесточенно спорил с казначеем графства по поводу судебных издержек, а свидетели по делу нетерпеливо ждали, пока спор завершится и казначей освободится, чтобы выплатить им положенное вознаграждение. Баббингтон судачил о деле со своим помощником в раздевалке, а судья наслаждался чашкой чая, которую приготовил ему Грин в комнатке за судейской скамьей. В самом зале полицейские офицеры, обеспечивавшие порядок во время процесса, собирали вещественные доказательства.

— Кажется, все, — сказал бодрый сержант, запихивая в раздувшийся чемодан пропитанную кровью жилетку. — Все, кроме вещественного доказательства номер четыре. Том, ты где-нибудь видел вещественное доказательство номер четыре?

— А это что, сержант? — спросил его подчиненный.

— Ну как же, это тот самый чертов нож, из-за которого заварилась вся эта каша. Где он?

— Наверное, все еще лежит на судейском столе. Последний раз я его видел, когда им потрясал его светлость. Сейчас посмотрю.

Но на столе не оказалось ничего, кроме нескольких клочков бумаги.

— Наверное, он нечаянно прихватил его вместе со своими книгами и вещами, — предположил сержант. — Спроси у его секретаря, не видел ли он.

Послали за Бимишем, тот явился в очень плохом настроении.

— Все, что передается в ходе процесса судье, потом передается обратно, — запальчиво сказал он. — В мои обязанности не входит служить полицейским нянькой. Среди вещей его светлости никаких улик нет, равно как и в его карманах. Ищите сами свои дурацкие ножи. А я отправляюсь домой.

— Все-таки странно, — добродушно сказал сержант, после того как Бимиш отбыл. — Готов поклясться, что последним его держал в руках судья. Не то чтобы мне не было все равно, что с этим ножом случилось, но нам ведь за него отчитываться. Может, он сэру Генри приглянулся?

Сэр Генри, которого поймали уже на выходе, был гораздо любезней, чем Бимиш, но о ноже тоже ничего не знал.

— Я теперь припоминаю, — сказал Том, — как солиситор мистера Петтигрю спрашивал его, не хотел ли бы он иметь этот нож в качестве сувенира.

— Точно! — подхватил сержант. — Я видел, как он поднимался на судейское место, после того как судья произнес заключительную речь и вышел из зала. Спрошу его на всякий случай.

Но Петтигрю нигде не было. Он покинул здание суда сразу же после того, как присяжные огласили свой вердикт, а последующие поиски показали, что тогда же он уехал и из города.

— Ну, делать нечего, — сдался сержант. — Где бы он ни был, нам его не найти. Да не так уж это и важно; не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь спросит о нем.

Дальнейшие события показали, что сержант был плохим пророком.

Глава 19 ЗАВЕРШЕНИЕ ТУРНЕ

В тот вечер за ужином царила «предвыпускная» атмосфера. Маленькому странствующему сообществу, так часто распадавшемуся и собиравшемуся опять в новой обстановке, теперь предстояло расстаться окончательно. Событие это было одновременно и радостное, и немного сентиментальное, и каждый член компании реагировал на него по-своему. Сэвидж, не заходя настолько далеко, чтобы демонстрировать веселость, тем не менее снял с себя на время свой чайльдгарольдовский плащ. Грин, которого Дерек одарил гинеей, полагающейся слуге маршала в соответствии с непреложной традицией, стал необычно разговорчив, болтал о приближающемся Рождестве и прислуживал за столом с видом ангела милосердия. У самого Дерека тоже были причины радоваться окончанию срока своего изгнания.

Для Хильды, хоть впереди ее, несомненно, ожидали серьезные невзгоды, тот факт, что турне со всеми его опасностями и злоключениями окончилось без катастрофы, был единственным, как она призналась Дереку, имевшим значение. Она считала, что они с полным правом могут поздравить друг друга с таким исходом и устроить по этому поводу скромный праздник. Миссис Скуэр, не обременяя себя поиском причин, попросту радовалась, что ее светлость наконец-то распорядилась приготовить настоящий ужин, и угощение, если и не такое роскошное, как на банкетах в Маркхэмптоне и Саутингтоне, получилось все же гораздо более соответствующим традициям выездных сессий, чем все недавние.

После ужина осталось исполнить еще один, последний ритуал, известный под названием «подбивка счетов». Наряду с другими разнообразными обязанностями секретарь судьи во время турне исполняет для своего работодателя роль бухгалтера-контролера. Степень ответственности, которую он для себя при этом избирает, естественно, зависит от индивидуальности последнего. В случае с Барбером, столь же беспечным в отношении собственных дел, сколь скрупулезным в юридических формальностях, подбивка счетов сводилась к очень простой процедуре. В последний день турне Бимиш оставлял у него на столе аккуратно заполненную бухгалтерскую книгу и стопку квитанций и чековых корешков. К ним прилагался краткий балансовый отчет, показывающий истраченные суммы, обналиченные за время турне чеки и сумму, которая необходима, чтобы сбалансировать счет. Взглянув на эту бумагу и тяжело вздохнув, судья подписывал заранее заполненный для него чек и возвращал всю массу документов Бимишу. Процедура обычно занимала минуты полторы.

На сей раз, однако, дело пошло не так, как прежде. Тот факт, что она позволила себе некоторое излишество относительно ужина, отнюдь не заслонил от Хильды настоятельную необходимость в экономии, коей она была одержима уже довольно давно. Скорее он стимулировал ее к еще более острому восприятию ценности денег, чем прежде. Вот почему, когда, войдя в гостиную, она увидела на столе обычную пачку аккуратно сложенных квитанций и лежавший рядом в ожидании подписи чек, она опередила мужа, уже тянувшегося к ручке, и твердо сказала:

— Сначала я все это проверю, Уильям, если ты ничего не имеешь против.

Барбер вяло возразил, но Хильда на его возражение не обратила ни малейшего внимания. Спустя минуту она уже сидела за столом, скрупулезно и пристрастно изучая каждый расчетный документ. С видом заправского аудитора она примерно полчаса сличала цифры и выверяла суммы, потом подняла голову и сказала:

— Уильям, здесь есть несколько платежей, которые мне решительно непонятны.

Судья нехотя отложил книгу, которую читал, и подошел к ней, посмотрев на Дерека взглядом, говорившим: «Вот что бывает, когда женщины начинают проявлять интерес к делам, в которых ничего не смыслят». По крайней мере так понял его взгляд Дерек, который начинал уже чувствовать себя экспертом по расшифровке многозначительных взглядов. Впрочем, наверняка нельзя было утверждать, только ли этим ограничивалось сложное отношение, которое хотел передать Барбер.

Постороннему человеку всегда бывает неловко присутствовать при обсуждении супружеской четой своих финансовых дел, и Дерек добросовестно старался не слушать последовавший диалог. Но большую часть его он все равно слышал, и ему было очевидно, что с самого начала судья подвергся своего рода строгому перекрестному допросу. Более того, вскоре Дереку стало ясно, что удар он держит неважно. Не вызывало сомнений, что многое в этих счетах было неверно. Столь же очевидно было и то, что его светлость не мог дать этому объяснений. К концу разговора Хильда добралась до пункта, который заставил ее воскликнуть:

— А вот это и вовсе возмутительно!

И судья не нашел другого ответа, кроме:

— Послушай, дорогая, я знаю, что выдал Бимишу этот чек…

— Ты выдал Бимишу этот чек! — презрительно повторила ее светлость. — Ты хочешь сказать, что просто подмахнул то, что он тебе подсунул!

— …но я, разумеется, не предполагал, насколько велика сумма. Думаю, — продолжил он заметно более твердым голосом, — следует потребовать у Бимиша объяснений.

— Минутку, подумай прежде чем сделать что-то еще. Здесь есть корешки оплаченных чеков? Должны быть.

— Да. Помнишь, в Уитси ты попросила, чтобы я взял в банке свою расчетную книжку. Она здесь.

— Дай-ка я посмотрю. — Хильда взяла книжку и быстро пролистала корешки оплаченных чеков, потом вынула один из них и внимательно его изучила. — Видишь? В слове «шестьдесят» «десят» написано другими чернилами. Когда Бимиш давал этот чек тебе на подпись, в нем значилось всего шесть фунтов. А теперь — шестьдесят. Он обманул тебя на пятьдесят четыре фунта и подделал чек, чтобы скрыть это. А если бы я не настояла на том, чтобы проверить цифры…

— Маршал, сделайте одолжение, позвоните в звонок, — с ледяным спокойствием сказал судья. — А ты, Хильда, будь добра, позволь мне самому разобраться с этим делом.

На звонок явился Сэвидж, которому было велено сообщить Бимишу, что судья требует его к себе немедленно. Ожидавшим показалось, что прошло очень много времени, прежде чем Бимиш явился. Он был взъерошен, и у него были грязные лицо и руки. Но кроме этого, Дерек увидел в его лице нечто, что напомнило ему о том случае в Рэмплфорде, когда Бимиш так неожиданно с ним разоткровенничался. А когда он заговорил, в его сладкозвучном баритоне слышалась явная хрипотца.

— Простите великодушно, что я так грязен, милорд, — сказал он, — но я паковал книги и вещи.

Шагами, казавшимися нарочито выверенными, он направился к столу, где обычно его ждал балансовый чек.

— Бимиш! — рявкнул судья голосом, который заставил того мгновенно застыть на месте. — Не будете ли вы любезны объяснить мне, что это значит? — Он держал в вытянутой руке корешок оплаченного чека на шестьдесят фунтов.

— Это, милорд? — безо всякого выражения переспросил Бимиш, принимая корешок. Стоя посреди комнаты и вертя его в грязных руках, он выглядел глуповато.

— Я желаю знать, как случилось, что сумма, указанная в чеке, изменилась на шестьдесят?

— Боюсь, я не могу сказать этого на память, милорд. Там, в отчете, безусловно, все указано.

— Нужно ли вам время, чтобы обдумать свой ответ? Если нужно, можете взять эти бумаги с собой и представить мне все объяснения завтра. Но уже сейчас я могу вам сказать, что на корешке чека, который вы держите в руках, есть следы подделки. Так вы хотите подумать?

Бимиш стоял, не поднимая глаз. Он продолжал изучать листок, который держал в одной руке, другой ероша обычно прилизанные темные волосы. Теперь было очевидно, что его покачивало.

— Нет, — хрипло произнес он. — Думаю, это не поможет.

— Вы хотите сказать, что у вас нет никакого объяснения?

На этот раз Бимиш поднял голову и произнес громко, почти вызывающе:

— Именно это я и хочу сказать, милорд.

— Вы уволены, — заявил Барбер тоном, в котором смешались печаль и суровость.

Бимиш открыл рот, словно собирался что-то сказать, потом явно передумал и неверными шагами направился к двери.

На этом неприглядный эпизод мог бы и закончиться, если бы черт не попутал Барбера снова заговорить.

— Бимиш! — окликнул он своего секретаря в тот самый момент, когда он уже дошел до двери.

Бимиш повернулся и молча уставился на него. На его лице все еще блуждало затуманенное выражение, однако щеки начали розоветь, а губы сжались в твердую решительную линию.

— Я не уверен, — сказал его светлость, — что вас не следовало бы отдать под суд, но не буду этого делать: не хочу усугублять наказание, которое вы сами навлекли на себя своим преступным поведением. Вы обманули мое доверие — безоговорочное доверие, которое я, по простодушию, оказывал вам в течение нескольких лет. Был ли этот инцидент единичным или нет, я доискиваться не стану. Удар, который был нанесен мне, когда я обнаружил предательство там, где ожидал преданности, не измеряется количеством ваших проступков или суммой растраченных вами денег. Не стану я интересоваться и причинами, заставившими человека вашего положения рисковать всем, чем человек обязан дорожить во имя…

— Ну хватит! — вдруг гаркнул Бимиш.

Все в ужасе замолчали.

— Нечего читать мне ваши идиотские нотации, — грубо продолжил он. — Я пока не на скамье подсудимых, а если и попаду туда когда-нибудь, то, слава Богу, не вы будете меня судить, это уж точно! Я прикарманивал деньги, да. Но что из того? Я не единственный, кого за это уволили, — только и всего. Все равно на предстоящие полгода мне эта работа уже не светила, и вы это прекрасно знаете! Не вам говорить мне о том, что вы оказываете мне милость, не отдавая под суд. Вам самому место на скамье подсудимых, и если бы у нас не было разных законов — одни для богатых, другие для бедных, — вы бы уже на ней сидели.

— Замолчите! — взревел судья.

— Меня — под суд? — нисколько не смутился Бимиш. — Вы не посмеете! Только попробуйте. Мне есть что порассказать о том, что происходило во время этого турне, о вас и об этой прекрасной даме, которая вас до этого довела. Вы перестанете быть судьей раньше, чем я стану подсудимым, не забывайте этого. И должен вам сказать, я не единственный, кому кое-что известно. Я…

— Сейчас же покиньте комнату!

— Ладно, старина, ухожу. Но помните, что я вам сказал. Вы получили немало предупреждений, это — последнее. С вами что-то непременно случится!

Дверь за ним с грохотом захлопнулась.


Компания, которая прибыла в Лондон на следующий день, производила впечатление крайней подавленности. Трудно было сказать, в каком из вагонов поезда настроение было более угнетенным — в вагоне третьего класса, где Сэвидж, Грин и миссис Скуэр потрясенным шепотом обсуждали позорное падение своего коллеги, или в вагоне первого класса, где Дерек, Хильда и Барбер сидели в унылой тишине. Напряжение усугубилось серией мелких неприятностей, омрачивших обычно безмятежное перемещение королевского представителя из одного пункта в другой. Такие заурядные дела, как покупка билетов, обеспечение носильщиками, размещение багажа, которые прежде улаживались Бимишем настолько эффективно, что казалось, будто все происходит само собой, теперь вырастали в навязчивые проблемы. Сэвидж, когда эти дела попытались поручить ему, смиренно, но твердо заявил, что в его обязанности не входит выполнять работу секретаря, и в конце концов пришлось Дереку взять на себя большую часть этих забот. Он допустил ряд мелких оплошностей, которых судья, чью угрюмость слегка облегчали лишь плитки молочного шоколада, похоже, не замечал, а Хильда терпела с мученической покорностью.

Наконец путешествие закончилось. Дерек усадил чету в такси и долго смотрел вслед машине, увозившей озабоченного пожилого джентльмена и его молодую красивую жену. Миссия была выполнена, и альтер эго его величества больше не существовало вплоть до следующего турне — если следующему турне суждено было состояться.

Поезд, которому предстояло увезти Дерека домой, отходил с того же вокзала, и до его отправления оставалось около часа. Он велел носильщику везти его вещи в камеру хранения и сам двинулся было следом, когда за его плечом раздался тихий голос:

— Сэр, не уделите ли мне несколько минут?

Дерек удивленно обернулся. Секунду назад он смотрел в том направлении и мог поклясться, что там никого не было. Более того, на пустом пространстве вокзала вообще не было места, где мог бы спрятаться человек, не говоря уж о таком великане, какой шагал сейчас рядом с ним. Казалось, что он материализовался из воздуха. Таков был обескураживающий обычай инспектора Моллета, секрет которого знал он один.

Дерек ответил, что ему как раз надо убить время.

— Я так и подумал, что вы будете дожидаться поезда, отходящего в 12.45, если направляетесь прямо домой, — заметил инспектор. — И это дает нам время немного поболтать, если не возражаете.

Моллет говорил так небрежно, что Дерека в тот момент вовсе не удивила осведомленность Скотленд-Ярда о его передвижениях. Только позднее, осознав необычность этой встречи, он почувствовал неприятный холодок, пробежавший по спине. Но к тому времени было уже слишком поздно.

Они молча дошли до камеры хранения, и Дерек подумал, что в гулкой вокзальной пещере нет места для тихой беседы, но Моллет предусмотрел и это.

— Начальник вокзала любезно предоставил нам свой кабинет, — сказал он и привел Дерека в небольшую тихую комнату.

— Я видел, что ваша маленькая компания вернулась благополучно, — продолжил он, усевшись и набивая трубку, — и в полном составе, исключая, как я заметил, секретаря судьи. Что с ним случилось?

— Он больше не является секретарем судьи. Вчера вечером его уволили. За растрату.

На лице Моллета, насколько можно было видеть сквозь густой табачный дым, не отразилось никакого удивления.

— Это кое-что объясняет, — только и прокомментировал он.

Минуту-другую он молча курил, потом сказал:

— Итак, мистер Маршалл, во время нашей последней встречи мы обсуждали разного рода неприятности, случившиеся во время турне. Леди Барбер они сильно тревожили. С тех пор я ничего об этом от нее больше не слышал. Но мне важно знать, не произошло ли еще чего-нибудь аномального в оставшийся отрезок турне, и я подумал, что, быть может, вы могли бы мне помочь?

— Не уверен, что понимаю, что вы имеете в виду под словом «аномального», — ответил Дерек. — Видите ли, прежде я никогда в таких турне не участвовал, поэтому едва ли знаю, что следует считать нормальным.

Моллет без обиды отнесся к его увертке.

— Ну, то, о чем я говорю, вам известно: например, анонимное письмо в Рэмплфорде…

— Вы о нем знаете?

— Конечно. Думаю, оно у меня даже где-то здесь. — Он вынул из внутреннего кармана пальто набитое бумагами портмоне. — Судья отправил его обратно в полицию Рэмплфорда, как только доехал до Уитси, а оттуда его переслали нам.

— Я не знал, что он это сделал, — сказал Дерек.

— Не знали? Ну, того, что он это сделает, следовало ожидать. Видите ли, эти анонимные письма весьма нервировали его с самого Маркхэмптона. Но, в конце концов, почему он должен был говорить об этом вам? Рискну предположить, что вы не знали о многом, что происходило вокруг.

— А я думаю, что мне было известно о происходившем вокруг гораздо больше, чем судье, — опрометчиво заметил Дерек.

— Что ж, очень радостно слышать, — сказал Моллет. — Потому что это как раз то, что мне нужно, — узнать, что именно происходило. — И, видя, что Дерек колеблется, он добавил: — Разумеется, в ближайшем будущем я поговорю с ее светлостью. Я лишь подумал, что было бы полезно узнать точку зрения, так сказать, человека со стороны, и, встретившись здесь с вами, хочу воспользоваться случаем, пока события еще свежи в вашей памяти.

Дерек смутно догадывался, что не следует в отсутствие Хильды никому ничего рассказывать о происшествиях финального периода турне, но последние слова инспектора развязали ему язык, и к тому времени, когда подали его поезд, он выдал Моллету все, что знал. Устроившись в непривычно неудобном вагоне третьего класса, он имел время подумать и с удивлением осознал, сколь многое, в сущности, сохранилось в его памяти. Деликатно направляемый инспектором, он припомнил массу деталей, о которых самостоятельно никогда бы не задумался. Не то чтобы его собеседник вытягивал из него какие-то ответы. Напротив, ничто не походило на перекрестный допрос меньше, чем только что закончившаяся дружеская беседа. Просто создавалось впечатление, что по какому-то наитию инспектор Моллет точно знал, чего недостает в том или ином описании или объяснении, словно сам побывал на месте, поэтому его вопросы всегда попадали в точку, стимулируя ленивую память Дерека. Кстати, вопросов было на удивление мало. Большую часть времени Моллет удовлетворялся просто молчаливым слушанием. Удивило Дерека и то, что он не делал никаких записей. Тем не менее не оставалось никаких сомнений: ничто из сказанного не прошло мимо его внимания. Дереку казалось, что он заправляет фактами некую машину, которая в должный срок произведет продукт. Интересно, каким будет этот конечный продукт, подумал он.


На следующий день, приблизительно в то же время, Моллет делал доклад заместителю комиссара, руководившему его департаментом.

— Сэр, сегодня утром я встречался с леди Барбер, — говорил он. — Она рассказала почти то же самое, что мистер Маршалл, с одним-двумя отклонениями.

— Этого следовало ожидать, — сказал заместитель комиссара. — Были ли какие-то из этих отклонений важными?

— Только одно показалось мне заслуживающим внимания. Она не упомянула об инциденте с мертвой мышью.

— В самом деле? Вы задали ей этот вопрос?

Моллет улыбнулся:

— Нет, сэр. Мне показалось, что лучше этого не делать.

— Но инцидент имел место? Или вы считаете, что парень мог его придумать?

— Нет, у него не такая богатая фантазия. Думаю, инцидент действительно имел место.

— Тогда почему она его скрыла?

— Полагаю, сэр, главным образом потому, что он не укладывается в ее версию.

— Что ж, это свойственно человеческой натуре. А в чем состоит ее версия?

— Если быть точным, это не одна версия, — пояснил Моллет. — Их несколько. Предпочтение она по-прежнему отдает той, согласно которой все эти разные происшествия являются делом рук Хеппенстола.

— Так вы не сообщили ей, что?..

— Нет, сэр. Если помните, мы тогда еще договорились не упоминать об аресте Хеппенстола до тех пор, пока турне не закончится. Я взял на себя смелость несколько продлить срок в отношении этих двух персон, поскольку они начали бы придумывать новые идеи, а мы, в конце концов, охотимся сейчас за фактами, а не за идеями, не так ли, сэр?

Заместитель комиссара кивнул, потом со вздохом сказал:

— Странная все-таки сложилась ситуация. Вам не кажется, что было бы полезно получить показания самого судьи?

— В нынешних обстоятельствах нет, сэр. Есть еще только один человек, с которым я хотел бы побеседовать — по разным причинам.

— Вы имеете в виду Бимиша?

— Именно, сэр. Рискну предположить, что нам скоро удастся поймать его: он на мели.

Заместитель комиссара улыбнулся и бросил взгляд на стопку папок, лежавших перед ним на столе.

— Да, — сказал он, — я только что просматривал отчет по делу ночного клуба «Корки». Думаю, закрытие заведения больно ударило по Бимишу.

— По-моему, именно туда в течение долгого времени уходили все его «сбережения», легальные и нелегальные, — согласился Моллет. — Странный вид побочной деятельности для секретаря судьи, правда? Он, конечно, очень умело заметал следы. Даже управляющий не знал, кто его патрон. Полагаю, после закрытия клуба он остался в больших долгах, и этим объясняется его попытка помочь себе, отхватив кое-что от судейских денег столь откровенным образом.

— Безусловно. Но это, конечно, второстепенный сюжет. Больше всего меня интересует серия нападений на судью. Какова ваша версия этих событий?

Инспектор молчал.

— Должна же у вас быть какая-нибудь версия, — укоризненно сказал старший по чину.

— Да, сэр, она у меня есть, — неуверенно ответил Моллет. — Только, боюсь, она покажется вам довольно смехотворной. Я хочу сказать, что все факты мне, конечно, известны, но я не могу понять причины. А без причины все похоже на бессмыслицу. Логически все выстраивается разумно, но с точки зрения психологии все кажется неправильным. Если, конечно, мы не имеем дело с одним из тех странных душевных расстройств, которые…

— Перестаньте! — прервал его заместитель комиссара. — Мы полицейские, а не психиатры. Хватит фантазировать, и расскажите мне, в чем суть вашей версии.

Моллет рассказал. Последовал комментарий:

— Абсурд!

— Да, сэр, — смиренно согласился Моллет.

— Полный абсурд!

— Согласен, сэр.

Не менее полуминуты оба молча размышляли над абсурдностью выдвинутой версии.

— Ну, предположим, что вы правы, — сухо сказал заместитель комиссара, — и что тогда делать?

— Ничего, сэр.

— Ничего?

— Совсем ничего, сэр. Логически рассуждая, мне кажется, что все эти угрозы, нападения и прочее, с такой регулярностью происходившее во время всего турне, прекратятся теперь, когда турне окончено и предрасполагавшая ко всему этому причина устранена.

— Надеюсь, вы правы. Мы не можем позволить себе рисковать, когда речь идет о персоне такого ранга. Вы действительно думаете, что отныне он в безопасности?

— Нет, сэр. Так далеко я не захожу. Я бы не поручился, что это так, даже если бы речь шла об обычном человеке, что уж говорить о судье Барбере. Единственное, что я могу сказать, так это то, что, если опасность ему по-прежнему грозит, исходить она будет теперь из совершенно другого источника. Если, конечно, не существует в этой истории нечто еще, что нам неизвестно. Но вам это лучше знать, сэр. Я сообщил вам все факты, и, полагаю, это исчерпывающая информация.

— Благодарю вас, Моллет. Вы рассказали мне чрезвычайно удивительную историю и выдвинули чрезвычайно забавную теорию в ее объяснение. Историю я, разумеется, принимаю, и разрази меня гром, если я вижу хоть какой-то изъян в выдвинутой вами теории. А посему могу лишь надеяться, что ваше предсказание столь же разумно. Кстати, как насчет следующего турне судьи Барбера? На этот счет у вас тоже есть прогноз?

— Я полагаю, что он будет одним из судей, которые следующий выездной срок проведут в городе, — ответил инспектор. — А после этого…

Мужчины, поджав губы, обменялись понимающими взглядами. Оба прекрасно сознавали, что юридическая карьера Барбера висит на волоске.

Глава 20 НА ВОЛОСКЕ

Около двух месяцев спустя Дерек шел вдоль южной стороны Стрэнда в восточном направлении. Поравнявшись с Домом правосудия[38], он заметил Петтигрю, в сопровождении своего секретаря переходившего улицу. Петтигрю сделал ему знак рукой и через секунду уже стоял на тротуаре рядом.

Это была их первая встреча после осеннего турне, и каждый оглядывал другого, словно желая понять, как прожил его визави минувший период, который теперь уже почти сравнялся по длительности с тем, который они провели вместе. Петтигрю остался доволен увиденным. Дерек выглядел повзрослевшим и более уверенным в себе. На его лице появились незнакомые черты, свидетельствовавшие о долгих часах упорной работы, но в то же время он казался сейчас определенно более счастливым, чем тогда, когда плясал вокруг Брадобрея. Дерек со своей стороны заметил, что Петтигрю чрезвычайно доволен собой. В его походке появилась некая гарцующая легкость, которая подчеркивалась поведением его секретаря: тот широко улыбался из-за огромной тяжелой кипы бумаг и полудюжины связанных бечевкой книг.

— Ну, — сказал Петтигрю после того, как они обменялись приветствиями, — и чем вы теперь занимаетесь? На какие сферы перенесли свой идеализм?

— Я работаю, — гордо ответил Дерек.

— Так я и понял по вашему почти агрессивно важному виду. И что это за работа? Наверняка вы украшаете собой какое-то министерство. Я всегда знал, что вы рождены писать короткие остроумные замечания на официальных бумагах.

— Я работаю в министерстве контрактов, — пояснил Дерек.

— Ну слава Богу, а то я уж испугался, что вы скажете — в министерстве информации. А что вы делаете здесь?

Дерек объяснил, что идет обедать.

— Мой офис находится поблизости, за углом, — сказал он. — А поскольку я еще плохо знаю этот район, то решил прогуляться и попробовать зайти в…

Он назвал заведение, которое журналисты любят именовать в печати «знаменитой гостиницей», а на практике тщательно стараются обходить стороной.

— Ну и местечко вы выбрали! — воскликнул Петтигрю. — Дорогой друг, совершенно очевидно, что вы и впрямь незнакомы с этой частью Лондона. Это же притон под прикрытием, самый настоящий притон! Еще до войны даже до американцев это дошло. Нет, я не могу этого допустить. Мы должны отпраздновать вашу новую должность совместным обедом, я приглашаю.

— Это очень любезно с вашей стороны, — начал было Дерек, — но…

— Не хочу слушать никаких отказов. Вам что, всегда надо силой навязывать гостеприимство? К тому же это будет двойной праздник. У меня тоже есть повод для небольшого торжества, пусть и эфемерного. Сегодня утром, — сообщил он, проводя Дерека под старинной кирпичной аркой, — мне удалось побить Хильду.

— Побить Хильду?

— Именно. В апелляционном суде. Вы наверняка помните то злополучное дело, которое рассматривалось во время саутингтонских ассизов. Говоря между нами и этой колонной[39] (которая, кстати, сооружена не Кристофером Реном, как скажет вам любой путеводитель, а Джеймсом Гиббом), Хильдин приговор, оглашенный тогда Папой Уильямом, был абсолютно справедлив, но я ухитрился убедить их светлостей судей в обратном. Вот так.

Дерек никогда прежде не бывал в Темпле.[40] Он, как и все туристы, глазел на выдержанные в мягких тонах безмятежные здания иннов, населенные призраками прославленных мертвецов, и на внутренние дворики, которым через год предстояло превратиться в уродливые завалы обугленной древесины и кирпичной пыли. После обеда под знаменитыми резными стропилами холла Внешнего инна он принял предложение Петтигрю совершить послеобеденный моцион, и они дважды обошли еще не оскверненный тогда бомбежкой сад, спускавшийся к реке. Очарование окружающей обстановки, приятный спутник и отменная еда — все это, вместе взятое, развязало ему язык, и, прежде чем они завершили первый круг, он открыл Петтигрю причину (кроме новой работы), по которой был особо доволен жизнью в тот момент.

Петтигрю искренне порадовался за него.

— Помолвлен! — воскликнул он. — И помолвлен, и нашел работу! Воистину вы ничего не делаете наполовину. Примите мои поздравления! Вы должны мне о ней рассказать.

Что Дерек, запинаясь, но с соответствующим энтузиазмом и сделал.

— Восхитительно, восхитительно! — восклицал Петтигрю в коротких паузах, по мере того как постепенно вырисовывался портрет, разумеется, несовершенный, серафима в женском обличье. — Восхитительно! И тем не менее… — Он внезапно остановился и пристально посмотрел на своего спутника. — Возможно, я ошибаюсь, но вы не выглядите таким ликующим, каким должны были бы быть в подобных обстоятельствах. Какая-то забота омрачает ваше чело. Это бумажная работа в министерстве так уж обременительна? Или какие-то другие загвоздки имеются?

Дерек, одновременно и огорченный тем, что выдал себя, и обрадованный тем, что есть с кем поделиться своими тревогами, признал, что «загвоздка» действительно есть.

— Это не имеет отношения непосредственно к Шиле, — поспешил объяснить он. — Дело в ее отце. Видите ли, у него довольно серьезные неприятности. С полицией.

Петтигрю сочувственно цокнул языком.

— Да, такие вещи не облегчают отношений и в собственной семье, — заметил он.

— Конечно. Хотя мама воспринимает все с исключительным пониманием. В любом случае это вовсе не нечто порочащее или такое уж серьезное, но он сбил машиной человека…

— Так-так! Как мы знаем, такое случается, даже с судьями.

— Да. Но этот случай хуже, потому что сбитый человек впоследствии умер, и отца Шилы собираются судить за убийство.

— Не повезло, очень не повезло. Но вы не отчаивайтесь. Тут существует множество лазеек. Любой юрист скажет вам, что процент обвинительных приговоров по делам о дорожных происшествиях со смертельным исходом ниже, чем по любым другим. Кроме того, в военное время присяжные ценят человеческую жизнь не так высоко, как в мирное. И кто бросит в них камень? Тем не менее дело неприятное, примите мое сочувствие. Кстати, о дорожных происшествиях, — продолжил он, будто хотел поскорее сменить тему, — с вами никто не связывался по маркхэмптонскому делу?

— Да, — ответил Дерек, — я получил письмо от каких-то Фарадеев или как их там и ответил им, что не желаю иметь к этому никакого отношения.

— Напрасно. Вас просто вызовут в суд повесткой. Последуйте моему примеру и дайте одинаковые показания обеим сторонам. Но помяните мое слово: до суда это дело никогда не дойдет. Его наверняка уладят pro bono publico.[41]

Дерек сердито вспыхнул.

— Это неправильно, — пробормотал он.

— Что неправильно?

— Что отца Шилы будут судить, а этот человек выйдет сухим из воды только потому, что…

— Милый друг, мы с вами это уже обсуждали, помните? Не давайте воли своему идеализму, а то бог знает, какие контракты вы санкционируете в своем министерстве. Кроме того, не забывайте, что подобные вещи — палка о двух концах. Я бы не поручился, что Брадобрею предстоят менее тяжелые времена, чем вашему будущему тестю. Пусть это вас утешит. По Темплу ходят слухи… впрочем, об этом мы поговорим в следующий раз. Вижу, что вам не терпится вернуться к своим делам. А мне надо возвращаться в свою контору. После сегодняшнего утреннего чуда может случиться все, что угодно. Меня не удивит даже, если мне позвонит какой-нибудь новый клиент.


Петтигрю был прав. Переживания обычного человека, ожидающего обвинения, даже весьма серьезного свойства, в уголовном суде, наверное, редко достигают такой остроты, как переживания Барбера в ожидании гражданского иска за правонарушение в результате небрежного вождения. На самом деле иск еще не был предъявлен. Всеми возможными способами Хильде, которой Барбер, сломленный своими страданиями, полностью доверил ведение этого дела, удавалось пока отсрочивать злосчастный день. Выдвигая все новые предложения и контрпредложения, используя любое средство затянуть и выиграть время, они с братом умудрялись держать дело в подвешенном состоянии месяц за месяцем. Безусловно, это была превосходная тактика проволочек, проводившаяся в жизнь с завидным умением и упорством, но она давала всего лишь отсрочку, не более. Барбер прекрасно понимал, что вся эта борьба все равно окончится одним из двух единственно возможных результатов: либо громким скандалом в суде — либо мировым соглашением, которое его полностью разорит.

Как только завершилось турне, серия угроз и неприятных происшествий, которые преследовали его, внезапно оборвалась. Всегда безразличный к своей безопасности, он определенно сожалел о нынешней бессобытийности жизни. Вероятно, именно поэтому он твердо настоял на отзыве двух агентов Скотленд-Ярда, которые в течение нескольких первых недель по возвращении из турне нарочито-неотступно следовали за ним по пятам, сопровождая в суд и обратно. Это было излишне. Никто, судя по всему, больше не собирался угрожать его жизни, и он, оставленный в покое, продолжал безо всякой радости исполнять свои профессиональные обязанности, становясь все более ожесточенным и замкнутым.

Тем временем, по мере того как суровая зима уступала место прекрасной, но исполненной мучительных ожиданий весне 1940 года, он начинал все более ясно отдавать себе отчет в том, что слухи о его злоключениях распространяются шире и шире. С момента памятной встречи с коллегой-судьей в «Атенеуме» никто не сказал в его присутствии ни слова, которое хотя бы отдаленно намекало на это дело, но обострившимися вследствие стресса нервами он ощущал, что все вокруг все знают. Он видел смущение своих высокопоставленных коллег по инну, когда присоединялся к ним во время обеденного застолья. Он был уверен, что последний швейцар в суде смотрит на него особенным взглядом. Его новый секретарь — кстати, Барберу неожиданно трудно оказалось найти замену Бимишу — выказывал ему меньшее, чем положено, уважение, словно знал, что служит на тонущем корабле. А время от времени, проходя через Темпл, он боковым зрением замечал Бимиша, который, без сомнения, шастал там в поисках работы, но одновременно активно распространял ядовитые сплетни среди своих бывших коллег.

Сплетни тем не менее, как бы быстро ни распространялись, не сразу доходят до официальных кругов. А возможно, те, кто в этих кругах вращается, предпочитают не замечать их до тех пор, пока они не получат подтверждения в ходе осторожного расследования. Так или иначе, только за неделю до окончания судебной сессии Барбер узнал, что его бесчестье перешагнуло стадию сплетен и озаботило очень важных лиц. Он всегда знал, что рано или поздно это случится, но это не предотвратило шока, который он испытал, когда некое очень высокопоставленное в юридическом мире лицо призвало его к себе и тактично поставило вопрос об отставке.

Лицо вело себя чрезвычайно деликатно и всячески старалось смягчить удар. Оно несколько раз коснулось здоровья Барбера, и впрямь заметно пошатнувшегося вследствие нервного напряжения, в котором он жил последние несколько месяцев. Тем не менее лицо ясно дало понять подтекст разговора: человек в положении Барбера не должен оставаться судьей. Если это неприятное дело может быть улажено быстро и окончательно — то прекрасно, скандал еще можно погасить и предать забвению, прежде чем общественное доверие и доверие юридической администрации не утрачено безвозвратно. Но если дело будет заведено или просочится в прессу, что ж, тогда лицо за последствия не отвечает. В целом лицо, оказавшееся на удивление хорошо осведомленным, считало шансы на немедленное достижение мировой призрачными. Не лучше ли уйти в отставку сразу, пока гниль не успела расползтись дальше? Барбер, конечно же, должен рассмотреть этот вопрос с точки зрения интересов судейского сообщества, а точнее, с точки зрения интересов всего британского правосудия…

Несчастный Барбер поймал себя на том, что униженно умоляет об отсрочке решения. Он не может уйти в отставку сейчас, в разгар судебной сессии. Сделать это, убеждал он, все равно что признать себя виновным в неправомерном поведении. Это как раз и вызовет скандал, которого все так хотят избежать. Кроме того, он не теряет надежды найти компромисс со своими оппонентами — в сущности, он уверен, что сумеет уладить дело миром в довольно короткий срок. В любом случае ему нужно время, чтобы подумать…

Лицо, продолжая проявлять деликатность, заверило, что не имеет ни малейшего намерения оказывать давление на Барбера.

— Более того, — отметило лицо, — по закону я не имею права это делать. Но в то же время…

В конце концов сошлись на следующем. Поскольку иск пока не подан и официально Барбер не является ответчиком, то — если положение не достигнет той точки, когда станет очевидной невозможность быстро уладить дело, — он может оставаться на своем посту до окончания летней сессии. Если удастся закрыть и бесповоротно похоронить дело Сибалда-Смита, тогда прошения Барбера об отставке будут ожидать во время следующих после нее судебных каникул.

«Они не могут заставить тебя уйти в отставку!» — звучали у него в голове слова Хильды, пока он возвращался домой. Так ли? Вероятно — если быть таким же упорным и неукротимым, как Хильда. Едва волоча ноги по ступенькам и входя в дом, он не впервой пожалел, что не обладает ее витальностью и безразличием к чему бы то ни было, кроме собственных амбиций и благополучия. Он же в душе не сомневался, что «они могут». Что там конституционные гарантии, Билль о правах и милая сердцу неприкосновенность его положения против них, тех, чье оружие — непобедимое давление общественного мнения и неписаные законы, которым следовали и он, и его предшественники и которые они сами нарушали на свою погибель?

Он в одиночестве поужинал, погруженный в уныние, которое чем дальше, тем больше усугублялось. Хильда, как назло, уехала на один день. Она отправилась за город, чтобы присутствовать на свадьбе дочери своего брата, а также, как он догадывался, чтобы еще раз обсудить с Майклом планы умиротворения несговорчивого врага. Дом казался холодным и притихшим. Барбер выпил две рюмки портвейна, посмотрел на графин и решил, что в нем осталось содержимого всего на еще одну, так что нет смысла беречь такое малое количество. Оказалось, он недооценил остаток более чем наполовину, но все равно прикончил его. Эффект от выпивки выразился в том, что его депрессия лишь усилилась. Он долго сидел, уставившись на догорающие в камине угольки и размышляя о будущем. Впрочем, какое будущее могло быть у экс-судьи Высокого суда, ушедшего в отставку под давлением сомнительных обстоятельств? Когда Сибалд-Смит оттяпает у него свой кусок, на что он будет жить? Высокое лицо ясно дало понять, что при сложившихся обстоятельствах нечего и думать обращаться в казначейство с просьбой назначить пенсию после всего пяти лет службы. Возможно, все сложилось бы по-другому, будь он популярным, как бедный старик Беттерсби, а не просто хорошим судьей. «А я ведь хороший судья, — с сердитым вызовом убеждал себя Барбер, — в десять раз способнее Беттерсби. Никто не смеет этого отрицать». И вот из-за какого-то смехотворного инцидента, который мог произойти со всяким, его карьера готова рухнуть, и он, возможно, умрет с голоду, а всем будет на это наплевать. Лицемеры! — мысленно воскликнул он в сердцах, обращаясь ко всему юридическому сословию — от лица до последнего клерка в Темпле.

Вспышка гнева погасла, и вслед за ней наступило еще более глубокое уныние. «Это конец, — повторял он себе снова и снова. — Это конец». Продолжая сидеть перед камином, он уже ни о чем не думал — просто страдал; в голове не было никаких мыслей, кроме мысли о том, что мир рушится. А потом вдруг он понял, что надо делать.


В последний момент Хильда решила не оставаться на ночь и объявила, что интуиция подсказывает ей: надо возвращаться домой. Никто, разумеется, не мог опровергнуть ее утверждения, но можно было предположить, что в данном случае интуицию подпитывала острая неприязнь к одной из родственниц, которая тоже была приглашена на свадьбу и которой отвели лучшую из свободных спален. Так или иначе, Хильда покинула дом брата сразу же после ужина и успела на последний лондонский поезд. На вокзале она не без труда нашла такси и добралась до дома только около полуночи. К ее удивлению, в гостиной все еще горел свет. Войдя, она нашла мужа в кресле, без сознания. Рядом на полу стоял пустой стакан, а на столе лежало два написанных им собственноручно письма. Одно было адресовано ей, другое — коронеру.[42]

Врач, который после долгой задержки, чуть не сведшей Хильду с ума, все же наконец прибыл, впоследствии утверждал, что только быстрота ее реакции и присутствие духа позволили спасти жизнь ее мужу. К тому времени, когда он появился, все, что может сделать непрофессионал, опираясь лишь на сохранившиеся в памяти сведения из учебника первой медицинской помощи, было сделано. Барбер чудом избежал смерти. В течение получаса Хильда непрерывно делала ему искусственное дыхание, и к тому времени, когда он начал проявлять слабые признаки жизни, сама физически была на грани обморока. Но, даже поняв, что победа одержана, она не потеряла голову. Бледная, но спокойная, она помогала доктору недрогнувшей рукой профессиональной медсестры, а когда все осталось позади, с полным самообладанием толково изложила ему правдоподобную историю того, что, по ее мнению, случилось. Ее муж плохо спал и привык принимать снотворное. Из-за близорукости он уже не раз неправильно прочитывал назначения, написанные на бутылочках с лекарствами. Очевидно, в данном случае он тоже по ошибке принял слишком большую дозу. Доктор не согласен?

Доктор, впечатленный еще больше, чем прежде, ото всей души согласился. Тем не менее, прежде чем на следующее утро навестить выздоравливающего пациента, он счел своим долгом сообщить о происшествии в местный полицейский участок. Это был старый врач-пенсионер, которого в связи с войной пригласили заменить призванных в армию более молодых врачей, но голову на плечах он имел и краешком глаза заметил адресованное коронеру письмо, которое Хильда неосмотрительно оставила на столе в гостиной.

Глава 21 КОНЕЦ КАРЬЕРЫ

Свой триумф по поводу спасения жизни мужу Хильда увенчала еще одним, менее эффектным, но доставшимся ей большим трудом. К началу следующей судебной сессии Брадобрей снова сидел на судейской скамье, выполняя свои обязанности, на посторонний взгляд, так, словно ничего не произошло. Злые языки, которые распоясались после того, как было опубликовано сообщение о болезни судьи Барбера, внезапно притихли. Все, кто претендовали на то, что они в курсе дела, вычитали в этом сообщении предвестье его надвигающейся отставки. Его возвращение произвело впечатление, слухи на время прекратились.

Какими средствами удалось Хильде впрыснуть мужу достаточное количество жизненной энергии, чтобы заставить его продолжать вести обычную жизнь внутри сковывавшей оболочки постоянного страха, было ведомо ей одной. Уж точно она добилась этого не обращением к Биллю о правах. Барбер дал слово Важному Лицу и намеревался его сдержать. То ли она ухитрилась вопреки очевидности уговорить его, что положение может исправиться, поскольку Сибалд-Смит и женщина, которая дергала его за ниточки, в последнюю минуту, не исключено, подобреют, то ли она просто убедила его, что доиграть игру до конца — это более по-мужски, но факт остается фактом: ей это удалось. Результат, однако, кое-чего стоил ей самой. Все заметили, что в течение нескольких последующих недель она становилась все более бледной и апатичной. Словно поделилась собственной жизнестойкостью, чтобы одушевить робота, который каждый день продолжал ходить в суд, сидеть там, выслушивать прения сторон и угрюмо выносить приговоры, делая вид, что его положение так же неуязвимо, как положение любого другого судьи, которого отделяют от пенсии десять лет.

Прекрасным апрельским утром, когда вся британская публика с волнением обсуждала названия далёких норвежских мест, с ужасающей внезапностью ставшие почти домашними, Барбер — все еще господин судья Барбер — ехал в арендованном автомобиле в Центральный уголовный суд, поскольку настала его очередь председательствовать там на разбирательстве. Он всегда жаловался, что тамошняя синтетическая атмосфера вызывает у него головную боль, и по какой-то собственной причине даже возражал против специального букета цветов, коим город по традиции защищал своих служителей правосудия от угрозы сыпного тифа. В прежние годы редкий его визит туда обходился без того, чтобы он в завуалированной форме не выказал своего отвращения. На сей раз он вообще ничего не говорил. Он ехал, чтобы просто посидеть на еще одной судейской скамье и провести еще один процесс; для него, ожидавшего собственного смертного приговора, уже не имело никакого значения, где это будет происходить и о чем пойдет речь.

Сидевшая рядом Хильда молчала, так же как и он. Теперь она всегда ездила с ним в суд, как будто боялась выпускать его из поля зрения. В то утро она едва заглянула в газету, невидящим взглядом скользнув по обширной карте Норвегии. Все ее мысли были заняты письмом, которое принесли с первой почтой. Она прочла его молча, сложила и спрятала подальше. Барбер не задал никаких вопросов и ничем не дал понять, что его это интересует. Теперь, однако, когда машина остановилась перед светофором на Ладгейт-серкус, он неожиданно нарушил молчание.

— То утреннее письмо пришло от твоего брата, да? — спросил он.

— Да, — безразлично ответила Хильда.

— И что в нем?

— Фарадеи сделали последнее предложение. Оно в точности повторяет предыдущее.

— Вот как?

— Они дают нам сроку до послезавтра, чтобы принять его. В противном случае подают иск, — продолжала Хильда, пока машина заворачивала за угол здания Олд-Бейли. — Майкл говорит, что на этот раз они не шутят.

Барбер вздохнул. Ему почти показалось, что у него с плеч свалилась гора. Он не сказал больше ни слова, пока машина не подъехала к судейскому входу на Ньюгейт-стрит, а потом очень спокойно произнес:

— В таком случае, Хильда, похоже, это последняя сессия, которую мне доводится проводить в Олд-Бейли.

Полицейский, открывший дверцу машины, чуть не забыл помочь его светлости выйти — настолько испугал его вид ее светлости, как он впоследствии рассказывал. Казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Но Хильда взяла себя в руки и твердым шагом направилась в здание суда.


Скамья подсудимых в зале номер один Олд-Бейли представляет собой нечто необозримое. Она занимает такую площадь, что со скамей, расположенных позади и сбоку от нее, трудно увидеть, что происходит «на сцене». Дерек Маршалл, не имея преимуществ и не сумев их придумать, не смог найти место впереди этой помехи. С помощью приятеля — помощника барристера ему удалось лишь пробиться внутрь зала и там протиснуться в конец ряда, предназначавшегося для запасных присяжных. Слышал он довольно хорошо, но не видел почти ничего. А главное, что сводило его с ума, это то, что он не имел никакой связи с Шилой, которая вместе с матерью сидела на местах, зарезервированных для тех, кто имел отношение к рассматривавшемуся делу. Она запретила ему присоединяться к ним, и он вынужденно повиновался, но рассчитывал, что сможет хотя бы издали поддерживать ее.

— Пусть предстанет перед судом Герберт Джордж Бартрам! — провозгласил секретарь, и Дерек удовольствовался лицезрением затылка своего будущего тестя, который встал и заявил, что не признает себя виновным в убийстве Эдварда Фрэнсиса Клея. Затем, после обычных предварительных замечаний, которые знал наизусть, он услышал скрип в дальнем правом углу, означавший, что со своего места встал адвокат короны[43], чтобы открыть слушания по делу, которое, как Дерек знал из собственного опыта участия в судебных процессах, являлось очень серьезным случаем дорожного происшествия со смертельным исходом.

К концу дня рассмотрение не было завершено. Дерек мимолетно увидел свою ненаглядную, которая выходила из зала, опираясь на руку отца: его снова отпустили под залог. В целом, решил Дерек, все прошло не так уж плохо. Памятуя о том, что сказал ему Петтигрю, он чувствовал: шанс на оправдательный приговор есть. До того как вошел в зал, он не знал, кто председательствует на заседании, и испытал шок, услышав знакомый скрипучий голос. Его вдруг охватило безумное желание встать и заявить, что этот человек — последний, кто имеет право рассматривать такое дело. Но, поразмыслив, он вынужден был признать, что пока разбирательство шло безукоризненно честно и объективно. Если уж на то пошло, судья скорее благоволил защите. Возможно, то, что Брадобрея назначили судить это дело, неожиданно обернется благом. Разве он, разве любой человек в его положении может не ощутить сострадания?.. Эта мысль утешала Дерека до тех пор, пока он не вспомнил рассказ Петтигрю о суде над Хеппенстолом. Тревога снова начала одолевать его.


— Простите, милорд, не мог бы ваша светлость уделить мне несколько минут? Очень коротко, милорд…

Барбер, стоявший на тротуаре возле своего дома, медленно обернулся. Ему не сразу удалось стряхнуть с себя оцепенение, в котором он пребывал с тех пор, как закончилось заседание суда. Он посмотрел на обращавшегося к нему человека пустым, ничего не выражавшим взглядом, как на совершенно незнакомого. И только когда Хильда сжала ему руку, он пришел в себя, узнал того, кто с ним заговорил, и сухим, ровным голосом произнес:

— Мне нечего вам сказать, Бимиш.

Казалось, что говорил мертвец. В этом голосе была такая ужасающая безысходность, что тщательно подготовленная просьба застыла на губах Бимиша. Ему оказалось достаточно лишь взглянуть на усталое, отрешенное лицо Барбера, чтобы тут же заспешить прочь, даже выругался он только тогда, когда завернул за угол, а выругавшись, принялся наверстывать упущенное время.

«Мне нечего сказать» — похоже, это стало сжатой формулой жизненного кредо Барбера с того самого мгновения, когда он увидел, как Хильда читает роковое письмо. После всех их споров и словесных перепалок окончательное решение обрело эту формулировку, состоявшую из минимального количества слов.

— Я направлю прошение об отставке в конце недели, — сказал он. — Было бы неудобно для всех, если бы я сделал это посреди разбирательства. К тому времени оно должно быть закончено, и я смогу договориться с рекордером, чтобы он взял на себя остальные мои дела.

— Да, — согласилась Хильда. — Так, наверное, будет лучше всего.

Она помолчала, потом заметила:

— Скажи Майклу, чтобы он зарегистрировал явку в суд. Возможно, так даже обойдется дешевле — не предпринимать никаких дальнейших шагов, и пусть жюри шерифа само определяет размер ущерба.

— Я спрошу у Майкла, что он думает по этому поводу.

Еще позже, когда они уже ложились спать, он сказал, почти с нежностью:

— Мне очень неловко перед тобой, что все так кончилось, Хильда. Может, было бы лучше, если бы ты позволила мне…

— Не говори так, Уильям! — быстро перебила она его и отвернулась, чтобы он не мог видеть ее лицо.


На следующее утро Дерек, придя пораньше, смог занять довольно хорошее место в зале, где должен был состояться финальный этап суда над Джорджем Бартрамом. Опрос свидетелей завершился накануне вечером, остались лишь заключительные речи сторон и напутственное слово судьи присяжным. Все это укрепило уверенность Дерека в положительном исходе. Защиту вел королевский адвокат Джон Фосетт, искусный оратор, чья слабость состояла разве что в склонности к многословию, которое порой захлестывало его самого. Слушая, как один период его речи следовал за другим, без пауз для размышления или хотя бы для того, чтобы перевести дух, Дерек вспомнил шутку Петтигрю о «незакрытом водопроводном кране».[44] Но насколько он мог судить, речь производила впечатление на жюри. Напутственное слово по сравнению с ней показалось робким и неэффектным. Брадобрей говорил как усталый, почти потерявший интерес к делу человек. Когда присяжные гуськом удалились в комнату для совещаний, Дерек поймал взгляд Шилы, который, насколько он мог судить, тоже утратил тревожную напряженность. Они обменялись безмолвными посланиями, говорившими о надежде, а то и об уверенности в успехе.

Жюри отсутствовало чуть больше получаса. Все это время, боясь потерять место, Дерек был вынужден слушать предварительные заявления по другому делу, к которому не испытывал ни малейшего интереса. Шила и ее мать тем временем дружески беседовали со своим поверенным в коридоре. Наконец присяжные вернулись. Дерек пытался прочесть по их лицам, какое решение они приняли, но тщетно. Они выглядели такими же бесстрастными, какими умудряются выглядеть все британские граждане, принимая на себя обязанности присяжных. Слушания по следующему делу были приостановлены. Мистера Бартрама снова усадили на скамью подсудимых, а жюри по его делу неловко выстроилось перед ложей присяжных, которая теперь была занята следующим составом.

Спустя минуту тревожное ожидание закончилось. Старшина присяжных твердым голосом произнес благословенную формулу: «Не виновен», — и секретарь, словно бы для того, чтобы удвоить уверенность, эхом повторил: «Вы сказали, что подсудимый невиновен и что вердикт вынесен единогласно». Дерек чуть не зааплодировал. Он видел, как Шила прижимает к глазам платок, а миссис Бартрам поворачивается к Фосетту, чтобы пожать ему руку.

Потом наступила пауза, смысл которой Дерек не сразу осознал. Вместо того чтобы приказать освободить подсудимого, судья о чем-то шепотом переговаривался с секретарем. Обвинитель обменивался репликами с Фосеттом. Что случилось? Потом он припомнил, что слышал, как мистер Дженкинсон, один из адвокатов защиты, что-то говорил о другом, второстепенном обвинении, которое будет рассматриваться вслед за основным. С волнением следя за ходом процесса по обвинению в убийстве, он совершенно забыл об этом. В чем состоит это второе обвинение, он не знал, и, похоже, никто не воспринимал его всерьез.

Секретарь, закончив переговоры с судьей, повернулся к залу и сказал присяжным, которые неловко топтались на месте, словно труппа актеров после окончания спектакля в ожидании занавеса, который застрял и отказывался опускаться, что они исполнили свой долг и могут быть свободны. А подсудимому зачитали второе обвинение. Он обвинялся в том, что такого-то числа в таком-то месте управлял автомобилем, не имея действующего свидетельства о страховании ответственности перед третьими лицами. Подсудимый, признал себя виновным.

Выступления адвокатов сторон были краткими. Факт правонарушения, полностью подтвержденный в ходе предыдущего разбирательства, сомнений не вызывал. Фосетт попытался напомнить его светлости о том, что тому и так уже было хорошо известно: что его подзащитный выполнял важную работу, связанную с военными нуждами; что в настоящее время все испытывают нервное напряжение, под давлением которого любой может случайно нарушить требования Актов дорожного движения; что поведение его подзащитного, и как человека, и как водителя, было до того дня безупречным. Пока судья обдумывал свое решение, зал ждал в напряженной тишине. Подняв голову, Дерек увидел, что обычно бледное лицо Барбера слегка порозовело. И вдруг ему стало очень страшно.

— Джордж Герберт Бартрам, — голос прозвучал более хрипло, чем всегда, — я не могу принять представленной здесь точки зрения, будто правонарушение, в котором вы признали себя виновным, носит чисто технический характер и заслуживает лишь легкого наказания. Напротив, я считаю его очень серьезным. Последствия нарушения вами этого пункта Актов…

Голос продолжал скрипеть. Дереку казалось, что он не замолчит никогда. Барбер словно нарочно распалял себя, повторяя одно и то же и преувеличивая тяжесть преступления. Зная то, что он знал, Дерек воспринимал происходящее как чудовищную пародию на правосудие. Почему никто не встанет и не разоблачит это бессовестное лицемерие? В тот момент он ненавидел Барбера так, как никогда еще никого на свете не ненавидел.

Будь Дерек опытным психологом, а не просто очень молодым и страстно влюбленным человеком, он, быть может, понял бы внутренний смысл безудержной тирады Барбера, ибо не Бартрама тот обличал, а себя. В собственных глазах он сам был обвиняемым, чье преступление осуждал. В порыве самоуничижения он преувеличивал тяжесть проступка и одновременно сознавал, сколь мало наказание, которое он может назначить по закону, по сравнению с тем, которому придется подвергнуться ему самому. Как бы охотно он поменялся местами с человеком, сидевшим сейчас перед ним на скамье подсудимых! Но всего этого Дерек не знал. Единственное, что он понимал, это то, что Барбер творит гротескно чудовищную несправедливость. Что же до подсудимого, то наверняка судью волновало лишь то, что максимум, на что он может осудить того, это штраф в пятьдесят фунтов и три месяца тюремного заключения.

Дерек и Шила встретились на выходе из здания суда. Ее голубые, немного навыкате глаза были сухими, а взгляд остекленевшим — такого он у нее прежде никогда не видел. Бледное лицо имело решительное выражение, а поджатые губы превратились в тонкую твердую линию. Дерек уже успел понять, что его невеста — молодая женщина с весьма решительным характером, но на сей раз вид у нее был настолько гневно-решительным, что его это даже испугало. Она была одна.

— А где твоя мать? — спросил он.

— Она там… с папой. Я не пошла. Его это только еще больше расстроило бы. Потом мама отправится в отель. Мистер Дженкинсон позаботится о ней. Я хочу поговорить с тобой, Дерек. Нет, не здесь. Отведи меня куда-нибудь пообедать.

Дерек попытался объяснить, что на работе ему дали отгул только на один день и он должен возвратиться, но, видя решимость Шилы, понял, что возражать бесполезно. Несмотря на угрозу поставить на карту с таким трудом завоеванную должность, он не мог сейчас оставить ее одну.

В подавленном настроении они пообедали в первом попавшемся на глаза ресторане. Несмотря на заявленное ею желание поговорить с ним, он долго не мог вытянуть из нее ни слова. Лишь покончив с едой, она впервые взглянула на него.

— Дерек, что нам теперь делать? — спросила она тоном скорее вызывающим, чем вопросительным.

— Для нас это ничего не меняет, — в двадцатый раз заверил ее Дерек.

— Для нас! — раздраженно повторила она. — Я думаю не о нас, а о папе.

— Наверное, ему следует подать апелляцию, — сказал Дерек. — Это безобразный приговор. Твоего отца ни в коем случае не должны были отправлять в тюрьму.

Но мысли Шилы приняли иной оборот.

— Почему эта скотина, судья, повел себя таким гадким образом? — воскликнула она. — Теперь каждый будет думать, что папа — настоящий преступник. Послушай, Дерек, ты ведь знаешь его, правда? Не мог бы ты встретиться с ним и объяснить, что он совершил чудовищную ошибку? Расскажи ему, что за человек на самом деле мой отец, убеди его в том, что он должен изменить свое решение и отпустить папу.

— Но, Шила, это невозможно. Так… так просто не делается.

— Не делается! — презрительно повторила она. — Какая разница, делается так или нет? Ведь я, как мне казалось, небезразлична тебе, и я прошу тебя сделать это ради меня.

— Шила, честное слово, не могу!

— Значит, ты не сделаешь этого. Ладно. Я понимаю, что это значит. Легко тебе говорить, что это не имеет никакого значения для нас с тобой, когда ты не желаешь сделать такой малости, чтобы помочь.

С упавшим сердцем Дерек понял, что Шила искренне верит в то, что говорит. Отдавал он себе отчет и в том, что в теперешнем ее состоянии объяснить ей бессмысленность и безнадежность ее предложения невозможно. Мысленно он отчаянно искал аргумент, способный ее убедить, и на свою беду, нашел лишь такой.

— Послушай, Шила, — сказал он, — ты знаешь, что я сделал бы все на свете, чтобы помочь тебе. Если бы разговор с Барбером мог принести хоть какую-то пользу, я бы немедленно поговорил с ним, что бы кто об этом ни думал. Но именно потому, что действительно знаю его, я понимаю, что это бесполезно. Видишь ли… ты даже представить себе не можешь, насколько подло с его стороны было говорить то, что он говорил, и выносить такой бессовестный приговор. Вряд ли кто-нибудь еще в суде, кроме него и меня, знал об этом.

— Господи, о чем ты толкуешь?

— Вот о чем. — И Дерек как мог коротко, но точно рассказал ей, что случилось в ту ночь в Маркхэмптоне. — Разумеется, — заключил он, — я пообещал никому не говорить об этом ни слова и до сих пор молчал, но…

— Не волнуйся, — перебила его Шила. — Я не собираюсь никому ничего пересказывать, если это тебя волнует. Но я очень рада, что ты мне все рассказал. — Она тяжело дышала и выглядела еще более разъяренной и решительной, чем прежде.

— Теперь ты понимаешь, что мои попытки сделать что бы то ни было ни к чему бы не привели?

Шила не ответила. Она резко встала из-за стола и сказала:

— Ну что, пошли?

Дерек предложил посадить ее в такси, но она покачала головой.

— Ты разве не собираешься домой? — удивился он.

— Нет. Но тебя я не задержу. Я знаю, что ты спешишь, вернуться в свою контору.

— А что будешь делать ты?

— Не важно. Если ты не можешь мне помочь, я все сделаю сама. О, Дерек, дорогой, знаю, что это прозвучит ужасно. Мне не хотелось бы быть свиньей по отношению к тебе, но, видимо, то, что следует сделать, должна сделать только я. Нет! — поспешно прервала она его попытку что-то сказать. — Пожалуйста, ни о чем меня не спрашивай. Я еще не знаю, что предприму. Иди и оставь меня одну. Только скажи, что будешь любить меня, что бы ни случилось!

Это Дерек повторил несколько раз, причем очень громко, чем удивил многочисленных прохожих, потом сел в автобус, следовавший в западном направлении, оставив ее стоять на холборнском тротуаре несчастной, но исполненной решимости. В офис, однако, понимая, что все равно работать не сможет, он не вернулся. Будучи разгневанным, ошеломленным и подавленным, он не мог думать ни о чем, кроме собственных дел. «Семь бед — один ответ, — размышлял он. — Возьму еще один отгул». Но и перспектива провести день в праздном одиночестве пугала его. Внезапно ему остро Захотелось довериться кому-нибудь, кто помог бы трезво разобраться в его неприятностях. Действуя по наитию, он вышел из автобуса в конце Ченсери-лейн и двинулся к Темплу.

Там его ждало разочарование. Петтигрю, как сообщил ему секретарь, не было на месте, и секретарь не мог сказать, когда тот вернется, но это могло произойти в любой момент. Не хочет ли мистер Маршалл обождать? Мистер Маршалл захотел и прождал, как ему показалось, бесконечно долго, сидя в сумрачном пропыленном кабинете, пока ожидание не сделалось невыносимым.

Когда же он наконец решил уйти, то сделал это, как показалось секретарю Петтигрю, в непонятной спешке, словно вдруг вспомнил о какой-то срочной встрече. Он почти выбежал из помещения с целеустремленным выражением лица, прямо противоположным тому смятению, в котором он туда явился. Когда он пересекал Стрэнд, часы на Доме Правосудия пробили четыре. Минуту-другую он нетерпеливо ждал автобуса, но поскольку его не было видно, повернулся и на всех парах ринулся по Флит-стрит пешком.

К тому времени, когда он добрался до Олд-Бейли, из главного входа здания тянулась непрерывная цепочка людей, свидетельствовавшая о том, что судебные заседания окончились. Он поискал глазами Шилу, но не увидел. Поговорив со швейцаром, выяснил, что зал номер один, где заседал Барбер, освободился добрых десять минут назад. Сейчас из здания выходят участники только что окончившихся заседаний, проводившихся в двух других залах. Должно быть, общий пристав еще на месте, добавил швейцар. Общий пристав не интересовал Дерека — разве что, не будь момент столь неподходящим, занятно было бы узнать, откуда у него столь необычный титул. Дерек бросился в конец улицы и завернул направо, за угол огромного здания. На фасаде, выходившем на Ньюгейт-стрит, суд имел три двери. Из одной вышли несколько мужчин в черных пальто — вероятнее всего, барристер со своими помощниками. Из другой, ведущей на балкон для публики, тянулись странные существа, находящие бесплатное удовольствие в том, чтобы созерцать несчастья себе подобных. Они заполонили узкий тротуар и на время закрыли Дереку вид на третью дверь — вход для судей. Вдруг ему показалось, что именно там, вдали, мелькнула шляпа Шилы, и он заторопился в том направлении.

Приблизившись, он увидел стоявшую напротив входа машину. Кто-то, очевидно, новый секретарь Барбера, выбежал из здания, забросил в салон кипу бумаг и снова исчез. В следующую минуту, как раз когда Дерек почти поравнялся с дверью, судья Барбер с женой, державшейся рядом с ним, вышел на улицу и стал пересекать тротуар.

Позднее полицейские сняли показания с тридцати трех человек, утверждавших, будто они воочию видели, что произошло в последовавшие несколько секунд. Исключив из них неизбежных в таких ситуациях придурков, любителей саморекламы и сознательных или невольных лжецов, они пришли к выводу, что двенадцать находящихся в здравом уме и трезвых людей, включая двух офицеров полиции, на самом деле видели лишь тот или иной фрагмент события. Ни одно из этих отобранных свидетельств в точности не сходилось ни с одним другим, что в некотором смысле служило гарантией их правдивости. В результате тщательной проверки, однако, полиции удалось наконец довольно надежно восстановить последовательность событий, в считанные мгновения случившихся в окружении толпы.

Когда судья и ее светлость появились из двери, на тротуаре было полно прохожих. Два констебля, по одному с каждой стороны, сдерживая толпу, расчищали узкий проход от двери к ожидавшей на мостовой машине. Так делается всегда, когда в Центральном уголовном суде проходит очередная сессия, и для констеблей это всего лишь рутинная обязанность. Судья находился на середине тротуара, когда произошло первое необычное событие. Из-под руки офицера, оттеснявшего пешеходов с восточной стороны входа, вынырнул низкорослый толстяк и бросился вперед, к судье, что оказалось нетрудно, рассказывал впоследствии констебль, поскольку сам он в этот момент, как положено, взял под козырек. Он расслышал лишь, что фраза прорвавшегося человека начиналась словами: «Милорд, я вынужден настаивать…» Больше он не успел ничего сказать, потому что второй констебль, с западной стороны прохода, кинулся к нему и схватил за руку. В этот самый момент, воспользовавшись образовавшейся брешью, из толпы выступила молодая женщина. Прячась за леди Барбер, стоявшую вплотную за левым плечом мужа, она подошла к судье, никем не замеченная, и начала что-то ему говорить. Здесь свидетельства варьировались от «Слушай меня, скотина!» до «Получай, скотина!», но по крайней мере один надежный очевидец утверждал, что заметил, как женщина подняла руку. Независимо от того, что именно она сказала, вслед за этим раздался крик: «Шила, вернись!» Кричал, судя по всему, молодой человек, который, не имея возможности пробиться к ним через уже очень возбужденную толпу, обежал ее снаружи по мостовой и, оказавшись между машиной и судьей, стал оттеснять его назад к двери, из которой тот только что вышел. До девушки он добрался одновременно с двумя офицерами, которые вместе бросились к ней. В течение нескольких мгновений судья и леди Барбер находились в эпицентре отчаянной борьбы. Полицейские оттаскивали девушку, а молодой человек пытался растащить всех троих — все тянули в разные стороны. В самую гущу этой заварухи каким-то образом затесался и высокий мужчина средних лет. Кто-то слышал, как молодой человек крикнул, вероятно, ему: «Петтигрю, не позволяйте им…» Затем сказались весовое превосходство и тренированность: основные силы оттащили девушку от судьи. Толстяк, заваривший всю эту кашу, исчез, как только державшие его до того офицеры вынуждены были заняться другими делами. Напиравшая с обеих сторон толпа на миг расступилась. Затем раздался женский крик, и те, кто стоял ближе, услышали, как судья Барбер издал хриплый стон, и увидели, как он качнулся вперед и, неуклюже сложившись, рухнул на землю.

Глава 22 СИЛЫ ПРАВОПОРЯДКА ДЕЙСТВУЮТ СООБЩА

Три дня спустя инспектор Моллет был вызван в кабинет заместителя комиссара, возглавлявшего его департамент в Скотленд-Ярде.

— У меня для вас не совсем обычное поручение, — сказал начальник.

— Сэр?

— Полагаю, вам все известно о господине судье Барбере?

— Я знаю, естественно, что он был убит, сэр, — уклончиво ответил Моллет.

— Кое-кто в полиции Сити, похоже, считает, что вы знаете немного больше. Так или иначе, я получил официальную просьбу откомандировать вас в их распоряжение для оказания помощи в этом расследовании.

— Сэр?

Удивление Моллета было неподдельным и глубоким. Отношения между полицией лондонского Сити и столичной полицией[45] на тот момент были корректными, дружескими и даже сердечными, какими хотелось бы видеть их всегда. Тем не менее это были отношения между двумя различными, хоть и родственными, силами. Для Сити попросить помощи у Скотленд-Ярда в расследовании дела об убийстве, совершенном буквально на его собственном крыльце, было чудом даже во времена, породившие закон о ленд-лизе.

Заместитель комиссара улыбался.

— Ну? — сказал он.

— Разумеется, я отправлюсь туда, Сэр, если во мне есть нужда, — ответил Моллет. — С трудом себе представляю, что могу оказаться хоть как-то полезен в таком деле, как это, но…

— Вы это видели? — перебил его начальник, протягивая фотографию.

Моллет взглянул на нее.

— Да, сэр. Как я понимаю, это орудие убийства. Необычный предмет. Эта фотография, кажется, широко известна.

— Именно. А теперь опознан сам предмет. Из полиции Истбери пришел доклад, в котором говорится, что он идентичен кинжалу, которым в сентябре прошлого года в их краях совершил убийство человек по фамилии Окенхерст.

— Истбери! — повторил инспектор. — Значит, этого человека судили там?

— Да. И этот нож, естественно, фигурировал на суде в качестве вещественного доказательства. А когда суд закончился, он исчез. И объявился снова между лопаток господина судьи Барбера на пороге Центрального уголовного суда. Вот почему, — заключил заместитель комиссара, считавший необходимым все вдалбливать, — кому-то в столичной полиции пришло в голову, что это дело может иметь какую-То связь с тем, что случилось во время Южного турне. А потом ему же пришло в голову, что вы знаете об этом гораздо больше, чем большинство других.

Моллет ничего не ответил. Он стоял прямо и неподвижно перед столом своего начальника, дергая себя за длинные кончики усов и хмурясь. Его мрачный вид произвел впечатление на заместителя комиссара.

— Итак? — нетерпеливо спросил он.

— Разумеется, я отправлюсь туда, сэр, — ответил Моллет. — Сегодня днем.

Заместитель комиссара взглянул на настенные часы.

— Сейчас только десять тридцать две утра, — укоризненно сказал он. — Обычно вы берете старт резвее, Моллет.

— Какой мне смысл идти в Сити с пустыми руками, сэр? — возразил Моллет. — С вашего позволения, я потрачу несколько часов на то, чтобы собрать всю возможную информацию по этому делу.

— Это правильно. И не забудьте об обеде!

Моллет вздохнул.

— Об обеде сейчас едва ли удается вспоминать, сэр, — сказал он. — Я теряю вес каждый день.


Суперинтендант Браф из Полиции лондонского Сити приветствовал Моллета на улице Олд-Джуэри. Это был рассудительный человек, придерживавшийся широких взглядов, и, казалось, перспектива поработать со Скотленд-Ярдом доставляла ему удовольствие. Ходили даже слухи, что в ранней молодости он считал смехотворным содержать в столице две совершенно отдельные полиции, но со временем ему, видимо, удалось изжить память об этом подрывном соображении — во всяком случае, о том свидетельствовало его дальнейшее продвижение по службе.

— Сначала мы покажем вам, что есть у нас, а потом вы покажете нам, чем располагаете вы, — начал он оживленно, выкладывая перед инспектором стопку аккуратно сложенных протоколов опроса свидетелей.

При виде такой массы бумаги Моллет вздохнул.

— Вы много насобирали, — сказал он. — Но насколько я понимаю, у вас, кроме этого, есть кое-что еще? Мне сказали, что задержаны три человека.

— Да. Все трое со вчерашнего дня помещены на неделю в дом предварительного заключения. Они обвиняются в нарушении общественного порядка и сопротивлении полиции. Думаем, лучше всего подержать их взаперти. Кроме того, они действительно нарушили общественный порядок. У одного из моих констеблей знатный синяк под глазом. Все трое добровольно сделали признания. Может, хотите сначала взглянуть на эти документы? Один из них наверняка вас заинтересует особо.

Он вытащил три листка бумаги.

— Вот. Бимиш, девица Бартрам и Маршалл.

Моллет прочел показания одно за другим.

Показания Бимиша были цветисты по стилю, но кратки. Пояснив, что он потерял должность из-за плачевного недоразумения, которое хотел выяснить со своим последним работодателем, он перешел к описанию своих тщетных усилий поговорить с ним, предпринятых в предыдущие дни. Затем, по его словам, утратив надежду привлечь внимание судьи каким бы то ни было иным способом, он прибег к тому, что назвал «шагом отчаяния», то есть прорвался к его светлости, когда тот выходил из здания суда, чтобы уладить свой трудовой конфликт. Он очень сожалеет об учиненном им беспорядке и признает себя в нем виновным. Что же до смерти его светлости, которая шокировала его сверх всякой меры, то здесь он невинен, как еще не родившийся младенец.

— Понятно, — мрачно сказал Моллет, положив бумагу на стол. — Кстати, знаете ли вы, что Бимиш известен еще и как Корки?

— Нет, — признался суперинтендант. — Этого я не знал.

— Ночной клуб «Корки» — слышали? Так это его клуб. Что-то в связи с этим вертится у меня в голове, но что?.. — Он постучал по лбу костяшками пальцев. — Господи! Что с моей памятью? Наверное, это потому, что в последнее время я не ем как следует. Не обращайте внимания. Скоро вспомню. А пока давайте взглянем, что сказала мисс Бартрам.

Показания Шилы были весьма лаконичны. Как и Бимиш, она признавалась в оказанном полиции сопротивлении и нарушении общественного порядка, который та призвана охранять. Так же как и он, только простыми словами, она отрицала какую бы то ни было осведомленность, а тем более причастность к смерти судьи. Относительно же своей роли в потасовке на пороге Олд-Бейли она сказала: «Я была отчаянно расстроена тем, что папу отправили в тюрьму, и хотела поговорить с судьей, сказать ему, что он должен изменить свое решение. Мне говорили, что этого делать не следует, но я не послушалась. Когда же я подошла к судье близко и увидела его лицо, то поняла, что взывать к этому человеку бессмысленно, и, боюсь, потеряла самообладание. Услышав, что позади меня поднялся какой-то шум, я испугалась, что кто-нибудь остановит меня прежде, чем я успею что-либо сделать, и ударила его кулаком в лицо. Потом полицейский схватил меня, и началась общая свалка. Меня потащили, шляпа съехала мне на глаза, так что я не видела, что произошло дальше».

Моллет отложил документ без комментариев и протянул руку за третьим листком. Прочтя первую же фразу, он присвистнул.

— Я же говорил, что это вас заинтересует, — сказал Браф, довольно ухмыльнувшись.

Заявление начиналось словами: «Я убил судью Барбера».

— Вы ведь еще не предъявили ему официального обвинения в убийстве, не правда ли? — спросил Моллет почти встревоженным голосом.

— Еще нет. Видите ли, мы подумали… Впрочем, прочтите до конца, а потом я скажу вам, что мы подумали.

Моллет прочел: «Я убил судью Барбера. Я был возмущен его сегодняшним безобразным поведением в Олд-Бейли. Зная то, что я о нем знаю, я счел, что то, как он поступил с мистером Бартрамом, — это надругательство над правосудием. Обдумав все в течение дня, я достал нож и направился к судейскому входу. Я прибыл туда как раз в тот момент, когда он выходил. И тут я увидел свою невесту, мисс Бартрам, намеревавшуюся поговорить с ним. Прежде чем она смогла к нему приблизиться, ее схватил констебль. От этого я совсем потерял голову, потому что знал: только судья виноват в несчастье, обрушившемся на нее. Действуя спонтанно, я выхватил нож и всадил его судье между лопатками. Я никому не говорил о том, что собираюсь сделать, и один несу ответственность за все случившееся. Я не знал, что встречу там мисс Бартрам. Она вообще не имеет никакого отношения к убийству судьи. Отказываюсь сообщить, где я взял нож, и готов нести всю полноту ответственности за содеянное».

— Очень интересно, — сказал инспектор.

— Интересно и весьма сомнительно, — согласился Браф. — Взгляните, сколько противоречий в этом заявлении. Сначала он говорит, что был возмущен поведением судьи и поэтому, «обдумав все», достал нож и отправился к зданию суда — предположительно с намерением убить судью. А спустя секунду утверждает, что потерял голову, потому что увидел, как юную даму схватил офицер полиции, и совершил убийство спонтанно. То и другое несовместимо.

— Это правда, — подтвердил Моллет. — И вы наверняка заметили, как он старается доказать, что мисс Бартрам даже не приблизилась к судье. Между тем мы знаем с ее собственных слов, что она подошла к нему достаточно близко, чтобы суметь ударить.

— Именно. Весь этот вздор, если хотите знать мое мнение, он несет только затем, чтобы защитить мисс Бартрам.

— Совершенно согласен.

— Что, разумеется, означает, — продолжил Браф, — что сам он, возможно, никого не убивал.

Моллет промолчал. Он заново изучал документ.

— «Я отказываюсь сообщить, где взял нож», — повторил он.

— Нож! Да, — вставил суперинтерндант. — У нас есть чрезвычайно интересная информация об этом из полиции Истбери. Позвольте показать вам, что они…

— Минутку, суперинтендант! Давайте по порядку, если не возражаете. Скажите мне сначала еще кое-что. Маршаллу сообщили, что это нож из Истбери?

— Нет. Помнится, его отправили на идентификацию отпечатков пальцев. Оказалось, что на нем их вообще нет.

— Понятно. Тогда я предлагаю показать Маршаллу нож и спросить, узнает ли он его. Если он не узнает, объяснить ему, что это такое и откуда взялось. А потом посмотреть на его реакцию.

— И какой реакции вы ожидаете?

— Если признание ложное, сделанное потому, что он считает виновницей мисс Бартрам, он откажется от него.

Суперинтендант выглядел озадаченным, поэтому Моллет продолжил:

— Видите ли, он сразу сообразит, что у нее нож никак не мог оказаться. Она ведь не присутствовала на истберийских ассизах.

— Зато он присутствовал, — возразил Браф. — Он мог дать ей нож.

— Согласен. Но суть не в этом. Если он передал ей нож, то она, вероятно, виновна — с его помощью или без. Но если он этого не делал, то убедится, что она невиновна. И сразу сменит свою песню.

— А если предположить, что его история — правда и он действительно убил судью?

— Тем более у него появится основание изменить показания. Зачем ему совать шею в петлю, если он будет знать, что в этом отпала необходимость? Видите ли, если я прав и он станет все отрицать, это не докажет его собственной невиновности, но докажет, что невиновна она. А мы продвинемся вперед, исключив одного подозреваемого.

Моллет с довольным видом дернул себя за ус.

— А теперь, — сказал он со вздохом, — придется взяться за эту кучу. — И при участии суперинтенданта, помогавшего ему отделять зерна от плевел, он быстро ознакомился с показаниями очевидцев трагедии. Задержался он только на двух из них. Во-первых, на показаниях Хильды. Они были короткими и малосодержательными. Ее внимание, как и всех остальных, было отвлечено последовательным появлением Бимиша, Шилы Бартрам и Маршалла. Последний, как ей помнилось, отделил ее от судьи, хотя она старалась держать того за руку. Потом она воссоединилась с мужем и в этот момент почувствовала, как он зашатался и повалился ей на руки. Это все.

— Мы не смогли как следует опросить ее, — объяснил суперинтендант. — Она была слишком потрясена. Но в любом случае сомневаюсь, что она может много добавить к своему рассказу.

— Скорее всего так, — согласился Моллет. — Кстати, — неожиданно добавил он после паузы, — не знаете ли вы, случайно, присутствовала ли она сегодня днем в зале суда?

— Совершенно случайно знаю: ее там не было. У меня есть показания сотрудника, обслуживающего комнату судьи, и в них упоминается, что она ждала мужа в этой комнате всю вторую половину дня, пока он не объявил заседание закрытым.

— Понятно. Еще меня интересуют вот эти показания.

— Мистера Петтигрю? Что ж, они более вразумительны, чем большинство других. Но видел он не больше остальных — даже, быть может, меньше, поскольку оказался, так сказать, в самой гуще событий.

— Меня больше интересует сам мистер Петтигрю, чем то, что он говорит. Точнее, то, чего он не говорит.

— Например?

— Ну, вы, наверное, заметили, что он не сообщил, что он вообще там делал. Его показания начинаются словами: «Около 4.20 дня 12 апреля 1940 года я находился у судейского входа Центрального уголовного суда».

— Они все начинаются приблизительно так, — заметил Браф. — Возможно, офицер, снимавший показания, задавал соответствующий вопрос, чтобы помочь свидетелю начать. В любом случае мистер Петтигрю — член коллегии адвокатов, так что окрестности суда — это место, где его всегда можно ожидать увидеть.

— Но я никогда не слышал, чтобы мистер Петтигрю выступал в Центральном уголовном суде, — возразил Моллет. — Безусловно, он не является членом тамошней артели. Конечно, у каждого в тот или иной момент может там оказаться случайное дело, особенно в военное время, когда многих постоянно практикующих там юристов призвали в армию, но почему он оказался в этом конкретном месте в это конкретное время? Думаю, это стоит выяснить.

Он сделал пометку в блокноте и продолжил:

— Теперь о ноже. Вы сказали, что у вас есть отчет из полиции Истбери, не так ли?

— Есть, и очень толковый. Прочтите сами.

— Итак, что мы имеем, — сказал инспектор, после того как дважды прочел выложенные перед ним Брафом бумаги. — Это опасное маленькое орудие находилось среди вещественных доказательств во время суда над Окенхерстом в декабре. После суда оно исчезло и четыре месяца спустя объявилось снова между лопатками судьи Барбера. Последний раз, насколько кто-либо может сказать с определенностью, его видели в руках судьи во время заключительной речи и потом на его столе. Гм. Здесь предусмотрительно перечислены все присутствовавшие тогда участники процесса. Слева направо: Бимиш, секретарь судьи; Маршалл; судья в центре; затем сэр Уильям Кэндиш, Высокий шериф; леди Кэндиш; леди Барбер и, наконец, заместитель шерифа, который был… пф!

— В чем дело? — спросил суперинтендант.

— Вообще-то ни в чем, но это зацепка. Мистер Виктор Грэнби — заместитель шерифа. Он же является младшим партнером фирмы «Грэнби и К°» — главной, насколько я помню, адвокатской конторы в тех краях. Заместителем шерифа он служит уже много лет.

— Ну и что?

— А то, что раньше фирма называлась «Грэнби и Хеппенстол». Хеппенстол-старший умер, а младший изъял свой капитал из фирмы и основал собственную в Лондоне. Все это дела давно минувших дней. Вы, конечно, помните дело Хеппенстола?

Суперинтендант кивнул.

— И?.. — спросил он.

— Грэнби женился на сестре Хеппенстола. Вот и все. Но это, разумеется, ни о чем не свидетельствует. Судья Барбер раз шесть бывал в этом турне, с тех пор как приговорил Хеппенстола, а Грэнби, судя по всему, никакой злобы к нему не испытывает.

— На всякий случай мы проследим все его передвижения в тот день, — сказал Браф. — Но если он взял тот нож, чтобы убить им судью, то почему он ждал четыре месяца, прежде чем пустить его в ход?

— И это соображение относится к любому, кто присутствовал в тот день в зале суда, — заметил Моллет, помолчал и задумчиво добавил: — Скажите мне, почему судья был убит именно двенадцатого апреля, и я скажу вам, кто это сделал. Ладно, — продолжил он, — посмотрим, что еще сообщают нам коллеги-из Истбери. Ах да. Вход-выход в зал суда через дверь, находящуюся прямо за судейской скамьей. Это означает, что все покидавшие зал проходили мимо места, где нож видели в последний раз, и имели одинаковую возможность прихватить его. Стало быть, те, у кого была возможность им незаметно завладеть, это: адвокаты обеих сторон, то есть сэр Генри Баббинггон и его помощник мистер Потт, мистер Петтигрю со своей командой, сами полицейские, которые искали его потом, но так и не нашли, и секретарь суда мистер Джервейз, который сидел прямо перед судьей внизу. Впрочем, относительно старика мистера Джервейза, думаю, нам беспокоиться не стоит. Ах да! Еще Грин, слуга маршала, который подавал судье чай и сновал между комнатой судьи и залом после окончания заседания. Немало.

Суперинтендант производил какие-то подсчеты в уме.

— Из тех, кто мог тогда взять нож, — сказал он наконец, — следующие лица находились на расстоянии вытянутой руки от судьи, когда он был убит: Маршалл, Петтигрю и леди Барбер.

— И Бимиш, — добавил Моллет.

— Нет, — поправил его Браф. — Все свидетели утверждают, что в тот момент, когда судья упал, Бимиш был уже далеко. И вообще он не подходил к судье на расстояние вытянутой руки. Он ведь был, как вы помните, первым, и констебль бросился к нему сразу же, как только он вынырнул из толпы.

— Совершенно верно, — согласился инспектор. — Он сбежал, когда констебли переключили внимание на двух других нарушителей, и, судя по всему, больше к судье не приближался. Так что, похоже… Он запнулся и вдруг победно воскликнул: — Дротики!

— Что?

— Вспомнил наконец. Клуб «Корки» славился именно этим. Там висело множество мишеней для дротиков. Он фактически был клубом любителей этого спорта, если это можно назвать спортом. Там даже проводился лондонский чемпионат по метанию дротиков. А теперь представим себе, что Корки и сам мастер. Что могло быть легче, чем метнуть маленький нож с расстояния в несколько футов, пока полиция растаскивала нарушителей порядка? Если помните, когда они это делали, в середине тротуара образовалось свободное пространство, в центре которого находился судья, перед тем как упасть.

Суперинтендант Браф был сдержан в проявлении эмоций. Если высказанное Моллетом предположение и взволновало его, то он этого ничем не выдал.

— Отлично, — сказал он. — Тогда включаем в список и Бимиша. Итого четыре. Думаю, о Маршалле и Бимише мы знаем на настоящий момент более-менее все, что нам нужно. А как насчет двух остальных?

— Известно, что Петтигрю с судьей уже много лет на ножах, — коротко ответил Моллет. — Леди Барбер была… ну, она ведь была его женой. Полагаю, вы слышали, что Барбер балансировал на грани отставки из-за скандала в Маркхэмптоне. Подробности этого скандала я вам сообщу. Леди Барбер вполне могла решить, что теперь, когда он вот-вот потеряет свое положение, быть его женой мало радости. А с Петтигрю они старые друзья и могли войти в сговор.

В том, как бегло и неохотно он излагал эти факты, было нечто, заставившее суперинтенданта посмотреть на него с немым вопросом.

— Но?.. — сказал он.

— Но… Кто бы мне сказал: если это так, то зачем ее светлость прилагала такие неимоверные усилия, чтобы спасти ему жизнь, когда он всего несколько недель назад предпринял попытку самоубийства?

— Самоубийства? — переспросил Браф. — Это для меня новость. Как вы думаете, каков был мотив?

— У меня есть все основания предполагать, что перспектива потерять судейский статус и сделаться объектом пересудов в связи со скандалом, о котором я только что упомянул, стала для него невыносима.

— Вы уверены, что он действительно хотел убить себя? Если его жена задумала избавиться от него, она могла сфальсифицировать попытку самоубийства…

— Нет, он на самом деле хотел покончить собой. Видите ли… Впрочем, я ставлю телегу впереди лошади. Все это имеет непосредственное отношение к очень странным событиям, имевшим место прошлой осенью, во время Южного турне. Полагаю, именно ради этого вы меня позвали?

— Совершенно верно, — подтвердил суперинтендант. — Давайте послушаем, что вы можете рассказать.

То, что мог рассказать Моллет, заняло немало времени. Его коллегу чрезвычайно заинтересовало сообщение о бедах, преследовавших судью в процессе турне. А выводы, к которым все это вело, заинтересовали его еще больше. А также очень удивили.

— Честно признаться, — сказал он, — я не совсем улавливаю, к чему вы клоните.

— Так же честно скажу, — ответил Моллет, — что я и сам не знаю. Я изложил вам факты, насколько они мне известны, и думаю, что они весьма точны. Я также совершенно уверен, что правильно толкую их. Но я по-прежнему не понимаю, к чему они меня ведут все вместе, — вернее, если я позволяю им завести меня туда, куда они, казалось бы, указывают, то наталкиваюсь на совершеннейший абсурд. И что теперь делать?

— Я начинаю сомневаться, — высказал предположение Браф, — не ведет ли путь, по которому мы все время следуем, в тупик? Что мы имеем? Мы имеем признание Маршалла. Предположим, оно правдиво и ни девушка, ни Петтигрю, ни кто бы то ни было другой не имеют ко всему этому никакого отношения. В таком случае преступление совершено абсолютно непреднамеренно и все, что случилось между октябрем и днем накануне убийства, между собой никак не связано.

— Если преступление совершено непреднамеренно, зачем он стащил нож в Истбери? — возразил Моллет.

— Может, просто в качестве сувенира. В любом случае кто бы ни взял тогда нож, едва ли он намеревался совершить при его помощи преступление четыре месяца спустя. А в тот день, когда решил убить судью, он вспомнил, что у него есть нож, пошел и взял его…

— Где?

— Дома, наверное. Мы постараемся это выяснить, разумеется.

— Сделайте одолжение. Он ведь, кажется, живет в Кенсингтоне? Надо установить, возвращался ли он туда в течение дня. Только не забудьте показать ему нож и посмотреть, какое впечатление это на него произведет.

— Это мы сделаем сегодня же вечером. А куда вы направите свои стопы?

— Я свои стопы направлю в контору мистера Петтигрю, — ответил Моллет. — Хочу обсудить с ним несколько вопросов. У меня есть сильное подозрение, что именно он является ключом к разгадке всего дела. Позвоните мне в Ярд вечером, когда повидаетесь с Маршаллом, это поможет мне выбрать правильную линию поведения с Петтигрю.

На этом детективы распрощались.

Глава 23 РАССЛЕДОВАНИЕ В ТЕМПЛЕ

В конторе Петтигрю Моллет появился на следующее утро и был принят со сдержанной учтивостью, не без подозрительности, Джоном, пожилым секретарем адвоката, сообщившим, что его начальник еще не пришел. Инспектор дружелюбно сказал, что обождет, и решил скоротать время беседой с Джоном.

— У нас здесь вчера уже был молодой человек из столичной полиции, — сказал последний несколько обиженным тоном. — Знаете, нам весьма неприятно оказаться причастными к подобному делу.

— Прекрасно вас понимаю, — с готовностью согласился Моллет.

— Как будто нас это и без того не шокировало, — продолжал Джон. — Мы ведь такие старые друзья с ее светлостью и вообще… Всегда неприятно выступать в качестве свидетеля.

— Да, конечно, — снова поддакнул инспектор. — Но иногда приходится, вам ли не знать. Мистеру Петтигрю просто не повезло оказаться возле Олд-Бейли в тот день и час. Наверное, он ведет там дело?

Джон подозрительно посмотрел на него.

— Полагаю, если я отвечу «да», вы захотите заглянуть в нашу регистрационную книгу, — сказал он. — Я избавлю вас от лишних хлопот. Нет, не ведет. Вчера днем он выступал в арбитраже неподалеку, через дорогу. Мы надеялись, что все закончится к половине четвертого или даже раньше, но он вернулся только вскоре после четырех.

— После четырех? Значит, едва вернувшись, он, должно быть, отправился в Олд-Бейли?

— Не мое дело рассказывать вам, куда он пошел. А кроме того, я этого не знаю, поскольку не интересовался.

— Но куда-то он все же ушел, сразу же как вернулся?

— Я бы не сказал, что сразу же. Мы успели немного поговорить. Об арбитраже, о расписании на следующий день, о том, кто заходил в его отсутствие, и тому подобном.

— А кто-то заходил? — небрежно спросил Моллет.

— В тот день был только один посетитель. Мистер Петтигрю с ним разминулся всего на несколько минут. Молодой джентльмен, который и прежде здесь бывал. Его фамилия Маршалл.

— Маршалл. И что он здесь делал?

— Ничего не могу сказать, кроме того, что он зашел повидаться с мистером Петтигрю. Зачем — не мое дело.

— Но это может быть важно, — напирал инспектор. — Вы знаете, что этот Маршалл находится сейчас под стражей за нападение на полицейского возле Олд-Бейли в момент убийства судьи?

— Что вы говорите? — искренне удивился Джон. — Нет, это для меня новость. Видите ли, я не особо читаю полицейские репортажи в газетах, если мы профессионально не заинтересованы в каком-то конкретном деле. На мой вкус, они слишком вульгарны, если позволите так выразиться. Но то, что вы сказали, интересно, действительно интересно.

— Что он делал, пока ждал мистера Петтигрю?

— Да в общем-то ничего особенного. Просто проторчал здесь большую часть дня. А как раз перед четырьмя часами поспешно убежал. Задержись он еще на пять минут, и мистер Петтигрю его бы застал.

— Он входил в кабинет мистера Петтигрю?

— Разумеется, там я его и усадил — в конторе больше нигде нет удобного кресла.

— После его ухода вы никакой пропажи не заметили?

— Пропажи? Конечно, нет! Мистер Маршалл не из тех джентльменов, после визита которых пропадают вещи. В противном случае я бы не допустил его в кабинет мистера Петтигрю.

— Вы совершенно уверены? — настаивал Моллет. — Мистер Петтигрю не говорил вам, что у него что-то исчезло?

— Нет, не говорил. И если вы хотите продолжить свое расследование, то лучше вам обратиться к самому мистеру Петтигрю, — добавил Джон, услышав шаги за дверью. — Доброе утро, сэр!

— Доброе утро, Джон, — сказал Петтигрю, появляясь на пороге. — Доброе утро мистер… Моллет, не так ли? Вы ко мне?

— Если вы соблаговолите уделить мне несколько минут, сэр.

Петтигрю провел Моллета в свой обшарпанный, но уютный кабинет и со вздохом опустился в кресло за столом. Он выглядел усталым и подавленным.

— Итак? — сказал он. — Полагаю, вы пришли в связи с этим жутким делом Барбера? Вы видели показания, которые я дал полиции сразу после убийства? Если видели, то, боюсь, прибавить мне нечего.

— В этих показаниях есть только один пункт, который я хотел бы прояснить, — сказал инспектор. — Вы не уточнили, почему оказались возле Олд-Бейли именно в тот момент.

— Совершенно верно, инспектор, не уточнил. Мне казалось, что это никоим образом не повысило бы ценности моих показаний. И, — добавил он, видя, что инспектор собирается возразить, — кажется так до сих пор.

— Вы отказываетесь ответить на этот вопрос?

— Да.

С минуту Моллет молчал, потом неожиданно спросил:

— Вы помните дело Окенхерста, рассматривавшееся в Истбери в ходе выездной сессии?

Петтигрю поднял брови:

— Разумеется.

— Известно ли вам, что нож, которым убили судью Барбера, был опознан как тот самый, который фигурировал тогда в суде в качестве вещественного доказательства?

— Вот как? — медленно произнес Петтигрю, привычно морща нос.

— По окончании суда его не нашли. У полиции Истбери создалось впечатление, что его могли взять вы. Сегодня я говорил по телефону с офицером, который дежурил в зале в тот день, и он сказал, что искал вас, но вы покинули здание суда. Как ему показалось, поспешно.

— Да, припоминаю. Я хотел пройтись до отхода поезда. Мне надо было успокоиться.

— Вы разволновались из-за судьи?

— Разумеется, — улыбнулся Петтигрю. — Меня ужасно разозлило то, как он вел это дело.

— Вы прихватили с собой нож, мистер Петтигрю?

— Нет.

— Мистер Маршалл провел большую часть вчерашнего дня в вашем кабинете. Прямо отсюда он направился в Олд-Бейли.

— Да. Я там его видел.

— С тех пор он признался в убийстве судьи Барбера.

На лице Петтигрю появилось болезненное выражение.

— Бедный мальчик! Бедный, несчастный мальчик! Это просто ужасно, инспектор! — Он несколько секунд помолчал, потом продолжил: — В таком случае не вижу больше причин не отвечать на вопрос, который вы мне только что задали. Я пошел в Олд-Бейли, поскольку боялся, что он сделает какую-нибудь глупость.

— В самом деле?

— Да. Понимаете, некоторое время назад он рассказал мне об этом деле, и я видел, что он находится в крайне взвинченном состоянии. Накануне утром в расписании на доске объявлений в вестибюле суда значилось, что это дело будет рассматриваться в зале номер один, а я знал, что в этом зале заседает Барбер. На следующее утро я прочел, что рассмотрение не окончено. Меня все это не интересовало до тех пор, пока во время обеденного перерыва я не оказался за столом рядом с Фосеттом и не узнал от него, что Барбер повел себя — как бы это поприличнее выразиться — возмутительно. Это меня очень обеспокоило, потому что я искренне симпатизирую этому юноше, Маршаллу, и понимал, как тяжело он это воспримет. Потом, когда я вернулся сюда вчера днем, Джон сообщил мне, что Маршалл приходил повидаться со мной, долго ждал, очень нервничал, а потом, прямо перед четырьмя часами, внезапно ушел. Памятуя его наивный идеализм в отношении судей и правосудия — очень трогательный, но чертовски опасный, — я испугался за него, и мне вдруг пришло в голову, что он мог отправиться обратно в суд, а коли так, я должен был попытаться его перехватить. Вот так, под влиянием момента, я схватил такси и ринулся туда. Но, как оказалось, опоздал. Бедный парень!

— Благодарю вас, — сказал инспектор. — А теперь, мистер Петтигрю, раз уж вы рассказали мне это, не согласитесь ли пересмотреть свой ответ и на еще один вопрос?

— Не совсем улавливаю.

— Если я правильно вас понял, вы поначалу отказывались сообщить мне, зачем отправились в Олд-Бейли, потому что боялись бросить тень подозрения на Маршалла?

— Совершенно верно.

— Скажите, обладание этим интересным сувениром из Истбери вы отрицали по той же причине?

— Боюсь, сегодня утром я туповат, потому что по-прежнему не понимаю вопроса.

— Если вы взяли тот нож в качестве сувенира, — пояснил инспектор, — то разумно было бы предположить, что он лежал где-то в этой комнате — например, на столе — в качестве ножа для разрезания бумаги. Более чем правдоподобно, что вид этого сувенира подсказал Маршаллу, как поквитаться с судьей, и именно поэтому он заспешил в Олд-Бейли, не дожидаясь вас.

— А, понял, — медленно произнес Петтигрю. — Очень остроумная догадка, но неверная. Могу вас заверить, что Маршалл не мог взять нож в этой комнате.

Моллет кивнул.

— Меня это не удивляет, — сказал он. — Видите ли, вчера вечером Маршаллу показали этот нож впервые с того момента, как взяли под стражу, и напомнили, что это за орудие и откуда взялось. И как только он его увидел…

— Да?

— Он моментально отказался от своего признания.

— Отказался?!.. Послушайте, инспектор, вы меня дурачите?

— Надеюсь, вы на самом деле так не думаете, мистер Петтигрю, — сконфуженно ответил Моллет. — Видите ли, мне действительно очень нужно было услышать ваше объяснение по поводу присутствия около Олд-Бейли в тот день. Согласитесь, какое-то объяснение я должен был получить. Вот я и подумал, что быстрее всего добьюсь его, если заставлю вас поверить, что больше нет необходимости кого-либо покрывать.

Казалось, Петтигрю колеблется: рассердиться или посмеяться.

— Это очень бессовестно с вашей стороны, — сказал он наконец. — А теперь вы скажите мне, что заставило Маршалла так повести себя?

— Думаю, причиной послужило то, что у него сложилось впечатление, будто полиция подозревает мисс Бартрам.

— Мисс?.. Ах да, конечно, молодую даму его сердца. Должно быть, это и была та блондинка, которую я в последний раз видел самоотверженно сражающейся с двумя стражами порядка. А причина, по которой он… Нет, не говорите, дайте мне самому догадаться. Маршалл знал, что истберийского ножа у нее быть не могло, если бы он сам ей его не дал, а он ей его не давал. Ergo[46], да будет известно полиции: она невиновна. А посему потребность защищать ее отпала. Я прав?

— Абсолютно.

— Похоже, в этом деле слишком много нерегулируемого донкихотства. Впрочем, полагаю, юная леди не бросилась защищать жениха, взяв вину на себя?

— Нет, — мрачно подтвердил Моллет.

— Я так и думал. Женщины подобного типа обычно смотрят на вещи более реалистично. Тем не менее все же остается вероятность, что Маршалл, не зная, что вы опознали кинжал, действительно… впрочем, вы, без сомнения, сами уже все вычислили. Куда мне до лучших умов Скотленд-Ярда. Между прочим, насколько я понимаю, Бимиш тоже в тюрьме?

— Да.

— Одну зацепочку насчет него я могу вам подбросить. Мне надоело прикрывать других, на сей раз я собираюсь выдать приятеля. Он совершенно фантастический метатель дротиков.

— Я это предполагал, — сказал Моллет. — Но мне нужно достоверное подтверждение. Вы сами видели, как он играл?

— Да, видел. Весьма впечатляющее зрелище.

— Когда это было?

— О, теперь уже довольно давно. В ночь некоего дорожного происшествия. В ту саму ночь, когда все это началось.

Последовала долгая пауза. Моллет смотрел на огонь в камине, теребя кончики усов, словно не знал, как продолжить разговор. Петтигрю погрузился в задумчивость.

— Что ж, — сказал он наконец, — полагаю, мы прошлись по всему списку подозреваемых, не так ли, инспектор? И — хотя бы формальности ради — я должен теперь включить в него себя самого?

— Да, — рассеянно ответил Моллет. По интонации нельзя было понять, на какой из двух вопросов он отвечал. — Я размышлял, — продолжил он, — над фразой, которую вы только что произнесли: «В ту самую ночь, когда все это началось». Знаете, это ведь была идея леди Барбер, будто все неприятности, случившиеся с судьей во время турне, как-то связаны между собой, в том числе и дорожное происшествие, имевшее место 12 октября 1939 года.

— Как вы, детективы, любите точность, — сказал Петтигрю. — Я бы под страхом смерти не вспомнил дату. Безусловно, именно тот инцидент загнал судью в западню, где он и находился в момент смерти. Это, конечно, нарушение конфиденциальности с моей стороны, инспектор, но, надеюсь, в сложившихся обстоятельствах оно оправданно. Барберу фактически приказали подать в отставку в течение предстоящих каникул, и эта перспектива так удручала его, что он совершил попытку самоубийства.

— Я это уже знаю, — ответил Моллет. — То есть я с большой долей уверенности предполагал, что это была попытка самоубийства, и догадывался о причине, но мне не были известны подробности.

— Что ж, теперь можете подтвердить свои догадки. Только мне бы не хотелось, чтобы вы называли меня в качестве источника информации. Я получил ее непосредственно от… от человека, который оказался напрямую связан с событием.

— Разумеется, — пообещал инспектор. — Согласно медицинской документации, нет сомнений, что леди Барбер в тот раз спасла мужу жизнь. Жаль, что ей не удалось сделать то же самое в другой раз.

— Мне не хотелось бы выглядеть бессердечным, — заметил Петтигрю, — но мне кажется удивительным, чтобы женщина после стольких лет брака с Барбером все еще желала спасти ему жизнь. — Он бросил быстрый взгляд на детектива и продолжил: — Тем не менее в сложившихся обстоятельствах я чрезвычайно рад, что она это сделала. Рад за нее.

Моллет молча кивнул и встал.

— Я отнял у вас очень много времени, мистер Петтигрю, — сказал он, — и благодарен вам за то, что вы мне его уделили.

— Не за что. Это была очень интересная беседа, по крайней мере для меня, но, боюсь, вам она принесла мало пользы. Честно признаться, не думаю, что могу еще чем-нибудь вам помочь. Если бы вы захотели, я мог бы составить для вас список лиц, ненавидевших Барбера достаточно люто, чтобы пожелать убрать его с дороги. Это был бы довольно длинный список, содержащий и некоторые весьма известные имена, но, полагаю, у вас и так уже достаточно подозреваемых, поэтому, если от этого не зависит моя собственная жизнь, мне не хотелось бы втягивать в неприятности кого-то еще.

— С меня будет вполне достаточно, если вы сообщите мне имя одного человека, имевшего причину убить судью именно 12 апреля 1940 года, спустя столько времени после окончания турне, — если, конечно, оно имеет какое-то отношение к убийству, не считая ножа.

— Двенадцатое апреля! — повторил Петтигрю. — Ну конечно! Бог ты мой, да! До свидания, инспектор. Дайте знать, если я смогу быть еще чем-то вам полезен.

Он протянул руку. Моллет ее не принял. Вместо этого он испытующе посмотрел в глаза барристеру.

— Да, мистер Петтигрю, — сказал он, — двенадцатое апреля. Могу я узнать, чем так заинтересовала вас эта дата?

— Ничем, — с явным смущением заверил его Петтигрю. — Совершенно ничем. Меня, как я уже сказал, всего лишь поразило, насколько вы, ребята-детективы, любите точность в числах.

— Но в этой конкретной дате есть что-то, что привлекло ваше особое внимание, — настаивал инспектор.

— Нет-нет, — возразил Петтигрю. Обычная самоуверенность, казалось, напрочь покинула его. — Сегодня ведь шестнадцатое, не так ли? Меня просто удивило, что все случилось так недавно. Казалось, прошло куда больше времени. Вы ведь представляете себе, каким страшным потрясением все это стало для меня, поэтому я потерял счет дням…

Его голос звучал все менее и менее уверенно, пока не замолк вовсе. Моллет молча смотрел на него несколько секунд, потом коротко произнес:

— Всего доброго, сэр, — повернулся и вышел.

После его ухода Петтигрю вернулся к столу и заглянул в календарь, словно хотел проверить дату. Потом подошел к книжному стеллажу и снял с полки том «Сборника судебных решений». Пролистав его и найдя нужное место, он сел и написал очень короткое письмо, которое сам отнес на почту.

Моллет тем временем зашел в телефонную будку, позвонил на Олд-Джуэри и был немедленно соединен с суперинтендантом Брафом.

— Наконец-то, инспектор! — сказал тот взволнованно. — Я все утро пытаюсь связаться с вами. Это важно. Мне только что подтвердили, что Грэнби весь день двенадцатого апреля находился здесь, в городе.

— Простите, но это меня уже не интересует, — ответил Моллет. — А вот могли бы вы узнать для меня название адвокатской фирмы, которая представляет интересы мистера Себастьяна Сибалда-Смита?

Глава 24 РАЗЪЯСНЕНИЯ В ТЕМПЛЕ

На следующее утро Петтигрю появился у себя в конторе поздно. Джон, являвшийся поборником пунктуальности независимо от того, была в настоящий момент неотложная работа или нет, встретил его укоризненным взглядом и едва ли удовлетворился объяснением, что поезд подземки, на котором ехал Петтигрю, по какой-то причине задержался, едва отъехав от станции «Южный Кенсингтон», на три четверти часа. Он нехотя признал, что никаких встреч на сегодняшнее утро не назначено и с вечера поступил лишь один пакет документов, не содержавший ничего срочного. Не успел он выйти из кабинета, как тут же вернулся.

— Пришел этот мистер Маршалл, сэр, и желает вас видеть, — объявил он. — С ним молодая дама.

Петтигрю, приехавший в контору утомленным и измученным больше, чем может утомить и измучить поломка в метро, тут же взбодрился.

— Мой дорогой друг! — воскликнул он, как только дверь открылась и на пороге появились Дерек и Шила. — Вот уж поистине нечаянная радость. Я думал, вы все еще за решеткой. И мисс Бартрам тоже — последний раз, когда я вас видел, вы были такой взъерошенной. Поздравляю с освобождением. Или вас выпустили под залог?

— Нет, — ответил Дерек. — Все закончилось, по крайней мере для нас. Я счел, что в первую очередь должен сообщить это вам. Сегодня утром мы предстали перед лорд-мэром. Вся процедура заняла не больше минуты, он был исключительно любезен. Меня он оштрафовал на сорок шиллингов, а Шилу осудил условно.

— Какая пристрастность! Если бы меня вызвали в качестве свидетеля, я был бы вынужден сказать, что из вас двоих мисс Бартрам куда решительней нападала на полицейских.

— Единственная загвоздка теперь состоит в том, что мне, кажется, не удастся сохранить место в министерстве, — пожаловался Дерек.

— Попробуем что-нибудь сделать. У меня, как вы понимаете, есть несколько друзей в суде, и один из них — весьма крупная шишка в ваших кругах. Думаю, мне удастся помочь вам послужить Родине еще. Но расскажите мне о Бимише. С ним поступили так же великодушно?

— Нет, — серьезно ответил Дерек. — Его дело отложили на неделю. Сказали что-то насчет другого обвинения, которое ему будет предъявлено.

— Думаю, это значит, что именно он и убил эту старую скотину, — вставила Шила.

— Гм. Здесь я бы не спешил с выводами. Сдается мне, что найдутся подозреваемые, которым следует отдать предпочтение перед Бимишем в совершении этого преступления. Думаю, для широкой британской публики будет большим разочарованием узнать, что человек, которого обвиняли в убийстве, на самом деле окажется виновным лишь в том, что торговал спиртным в ночном клубе «Корки», не имея лицензии, или в чем-то в этом роде.

— Но тогда кто же убил судью? — спросила Шила.

Петтигрю не ответил. Он прислушивался к шуму какого-то препирательства за дверью. Вскоре в кабинет вошел Джон с обиженной миной.

— Простите, сэр, — сказал он, — но инспектор из Скотленд-Ярда опять здесь, и с ним еще какой-то человек. Они желают видеть вас немедленно. Я объяснял им, что вы заняты, но…

Петтигрю заметно побелел, но сказал:

— Впустите их, Джон. Если мистер Маршалл и мисс Бартрам желают остаться, тем лучше.

Вошли Моллет и суперинтендант Браф. Оба мрачные и решительные.

— Вы знакомы, разумеется, с этой дамой и этим джентльменом, — сказал им Петтигрю. — Думаю, им будет интересно узнать то, что вы имеете сообщить. В сущности, если это то, чего я ожидаю, они даже имеют право это знать.

Суперинтендант вопросительно посмотрел на Моллета, тот медленно кивнул и дернул себя за ус. Некоторое время все молчали, потом суперинтендант прочистил горло и отрывисто заговорил:

— Я пришел сообщить вам, мистер Петтигрю, что леди Барбер сегодня утром бросилась под состав электропоезда на станции метро «Южный Кенсингтон».

Петтигрю, стоявший возле стола, рукой нащупал кресло у себя за спиной и рухнул в него.

— Так вот почему задержали поезд, на котором я ехал утром, — пробормотал он.

— Боюсь, это слишком тяжелый удар для вас, — сочувственно сказал Моллет.

Петтигрю поднял голову.

— Напротив, — ответил он, — большое облегчение. Я боялся, что вы пришли сообщить мне о ее аресте.

— У нее в сумке нашли записку, — продолжил Моллет. — Кажется, это ваш почерк?

Петтигрю бросил взгляд на листок бумаги, который инспектор положил на стол перед ним.

— Да, — сказал он. — Мой. И полагаю, я несу ответственность за то, что произошло.

— Это очень тяжелая ответственность, — заметил Браф.

— Я осознаю это, — ответил Петтигрю, — но готов отвечать. Насколько я понимаю, вы собирались арестовать ее за убийство? — с волнением спросил он.

— Наше расследование еще не было закончено, — ответил суперинтендант, — но при нормальном ходе дела я, вероятно, обратился бы за ордером на арест в течение ближайших нескольких дней.

— Тогда я поступил правильно, — твердо заявил Петтигрю. — Потому что, да поможет мне Бог, я любил эту женщину.

— Вы хотите сказать, что эта записка послужила причиной того, что леди Барбер покончила с собой?

— Разумеется. — Короткий всплеск эмоций улегся, Петтигрю снова был хладнокровным и ироничным, как всегда. — Я думал, именно это вы хотели обсудить.

— Если так, то я желаю знать, что означает эта записка.

Петтигрю снова бросил взгляд на письмо и сухо улыбнулся.

— Согласен, для постороннего она немного загадочна, — сказал он. — Но для человека, который в курсе дела, значит много. В ней идет речь о… Но не ставим ли мы снова телегу впереди лошади, инспектор? И что еще хуже, не говорим ли загадками в присутствии мистера Маршалла? Вот уже пять минут он пытается прочесть записку вверх ногами и по-прежнему не понимает, что все это значит. Как человек, который еще совсем недавно считался сознавшимся убийцей, он имеет право узнать всю историю, которую, без сомнения, пока знаете только вы. В конце, если возникнет необходимость, я могу добавить кое-какие интерпретации.

Моллет несколько секунд колебался.

— Вы, конечно, понимаете, что все это сугубо конфиденциально, — сказал он, обращаясь к присутствующим.

— Да, конечно. Во всяком случае, что касается меня, мистер Маршалл может подтвердить, что я давно проповедовал перед ним добродетель молчания. В то время он со мной не согласился, но, полагаю, последовавшие события должны были заставить его изменить свое мнение. Что же касается мисс Бартрам…

— Я не пророню ни слова, — серьезно сказала Шила.

— Сомневаюсь. Но ваши шансы на получение от меня свадебного подарка полностью зависят от вашей скромности. Надеюсь, это достаточная угроза. А теперь, инспектор, устраивайтесь поудобней и, если хотите, раскуривайте свою трубку. Мы все — внимание.

— Трудновато сообразить, с чего начать, — сказал Моллет. — Возможно, лучше всего с рассказа о том, как это дело поразило меня, когда меня впервые пригласили его расследовать. Как вы помните, сэр, — он повернулся к Дереку, — когда леди Барбер позвала меня к себе в клуб, чтобы обсудить неприятные события, случившиеся в первых трех городах на маршруте турне, ей весьма не понравилось мое предположение, что она, возможно, ошибается, считая, будто все они имеют одно и то же происхождение. Мое же соображение основывалось на том, что среди этих трех случаев был один, явно не согласующийся с остальными. Я, разумеется, имею в виду конфеты, начиненные карбидом, которые были присланы в саутингтонскую резиденцию. У меня почти не было сомнений, что анонимные письма, доставленные одно до, второе сразу после дорожного происшествия, дело рук Хеппенстола, который, как нам было известно, в то время находился поблизости. Казалось, были все основания предполагать, что он же ответствен и за нападение на леди Барбер в Уимблингэме.

Моллет сделал паузу и подергал себя за ус. Он выглядел смущенным.

— Как оказалось, я ошибался, — признался он. — Впрочем, это не имело никакого значения, как выяснилось впоследствии. Так или иначе, к тому, что произошло в Уимблингэме, Хеппенстол был абсолютно непричастен. Он представил нам не оставляющие никаких сомнений доказательства этого.

— Тогда кто был причастен? — спросил Дерек с нетерпением.

Моллет улыбнулся:

— Ваша догадка, мистер Маршалл, оказалась совершенно верна. Насчет человека, который так больно лягнул вас в ребра.

— Бимиш?

— Да.

— Но вы сами сказали тогда, что если бы он хотел напасть на кого-то в ту ночь, надел бы обувь на мягкой резиновой подошве, — возразил Дерек.

— Правильно. Но Бимиш не хотел ни на кого нападать. То, что он ударил леди Барбер, было чистой случайностью. Он не собирался этого делать, ему пришлось — чтобы улизнуть из коридора, пока его никто не узнал.

— А что в таком случае он делал там в столь ранний час?

— О, стоило немалых трудов выяснить это. Он просто возвращался домой. Видите ли, он провел… — Моллет бросил быстрый взгляд на Шилу и слегка покраснел, — в некоем месте большую часть ночи, если вы меня понимаете. Боюсь, его нравственные устои…

— Ну-ну, — перебил его Петтигрю. — Не будем к нему слишком строги. В конце концов, кровати в тамошней резиденции славятся своим чудовищным неудобством. Трудно винить его за то, что он захотел поискать более мягкую постель в другом месте. Но продолжайте, инспектор.

— Так вот. Как уже сказал, все остальные события я был готов отнести к одному и тому же источнику. Только не конфеты. Это преступление — совершенно иного типа. В сущности, это не столько преступление, сколько злой розыгрыш. А розыгрыши обычным путем раскрыть очень трудно, ибо суть их заключается в полной безответственности и отсутствии мотива. Но в данном случае стоило покопаться. Судья уже был замешан в неприятность, никак не связанную с освобождением Хеппенстола из тюрьмы, — я имею в виду дорожный инцидент, в котором пострадал мистер Сибалд-Смит. Исходя из предположения, что у судьи все же только два недоброжелателя, а не три, я попытался связать случай с конфетами с дорожным происшествием. Я тайно навел кое-какие справки о мистере Сибалде-Смите, выявил его отношения с некой дамой по фамилии Парсонс, разузнал кое-что о ее характере и о том, что она неплохо осведомлена о кондитерских предпочтениях судьи, и в результате пришел к заключению, что эпизод с конфетами именно ее рук дело.

— Кроме этого, никаких других шагов вы не предпринимали? — спросил Петтигрю.

— Нет. Ничего на самом деле больше и не требовалось. В тот момент у меня не было оснований для ареста Хеппенстола, но я знал, что за ним нужно пристально следить, чтобы он не учинил еще какой-нибудь пакости судье. Надо сказать, что мы прихватили его таки несколько недель спустя за мошенничество, но это чистое совпадение. Что же касается дамы, я не видел в ней серьезной угрозы, хотя время от времени она могла доставлять неприятности.

Таково было положение вплоть до окончания уимблингэмских ассизов. За оставшийся период турне я получил донесения из полиции разных городов, которые меня весьма обеспокоили. Вот почему я постарался встретиться с мистером Маршаллом сразу же по его возвращении из турне и узнать от него все, что можно, пока события еще были свежи в его памяти. Происшествиями, заслуживавшими внимания, оказались — последовательно — посылка с мертвой мышью, падение судьи с лестницы, третье анонимное письмо — это все в Рэмплфорде, и, наконец, утечка газа в спальне судьи в Уитси. Вообще-то был еще один инцидент, о котором мне долго ничего не было известно, но который был самым, пожалуй, зловещим, — исчезновение ножа из зала суда в Истбери. Впрочем, тогда вряд ли мне бы сильно помогло, если бы я узнал о нем раньше.

Мертвая мышь, разумеется, не вызвала никакой тревоги. Она идеально согласовывалась с отравленными конфетами и только укрепила мои догадки на этот счет. Иное дело — остальные происшествия. Они вообще ни с чем не согласовывались. Более того, они не согласовывались с теми, что имели место на предыдущих этапах турне. А еще важнее то, что по контрасту с ними при ближайшем рассмотрении они обнаруживали все признаки имитации.

— Имитации? — удивился Дерек. — Что навело вас на такую мысль? В конце концов, судья дважды оказывался в серьезной опасности: упал с лестницы и чуть не отравился газом той ночью в Уитси. Ничто из случившегося ранее не было и близко так опасно для его жизни.

— Именно, — согласился Моллет. — Оба эти случая откровенно выглядели как преднамеренное покушение. Но обе попытки провалились. И в обоих случаях леди Барбер оказывалась рядом, чтобы спасти его — причем спасти на глазах у людей. Этот факт, конечно, не доказывал, что она сама все и подстроила, но создавалось впечатление, будто тот, кто организовал эти квазипокушения — кем бы он ни был, — постарался сделать так, чтобы их провал происходил в присутствии свидетелей. Следующее, что я заметил, это то, что если предыдущие инциденты могли быть делом рук кого-то из домочадцев судьи, то эти почти наверняка должны были быть таковыми. Что же касается последовавшего анонимного письма, то оно и вовсе не оставляло в этом уже никаких сомнений. Как вы помните, его нашли в резиденции после отъезда судьи со своей командой. Посторонний, доставивший письмо, подходящее под описание, вручил бы его кому-нибудь на пороге дома и не мог бы при этом не увидеть через открытую дверь, что лицо, которому письмо предназначено, либо уже уехало, либо вот-вот выйдет из дома. Нет, тот, кто написал письмо, хотел, чтобы его нашли как можно позже, но все же вовремя для того, чтобы судья получил его до отхода поезда. Это привело меня к выводу, что скорее всего оно было оставлено в холле на столе кем-то из домочадцев перед самым выходом из дома. В предотъездной суете это было совсем не трудно сделать, особенно если автор письма выходил одним из последних.

— Теперь я припоминаю, — заметил Дерек, — что леди Барбер заставила нас всех ждать, пока сама возвращалась в дом за сумкой, которую она, по ее словам, забыла в гостиной. Я предложил сбегать за ней, но леди Барбер настояла на том, чтобы пойти самой.

— Несомненно, так это и было проделано, — подхватил Моллет. — Итак! Теперь у меня на руках было очень странное дело. С одной стороны, леди Барбер призвала меня, чтобы защитить своего мужа от угрозы со стороны, с другой — я обнаружил, что есть кто-то внутри дома, кто устроил серию ложных покушений. После тщательного процесса последовательного исключения подозреваемых я пришел к выводу, что этим кем-то была сама леди Барбер. В то же время я был совершенно уверен, что ко мне она обратилась с искренними намерениями, а то, что я узнал от мистера Маршалла, равным образом убедило меня в том, что во второй половине турне она так же искренне с его помощью старалась оберегать мужа от дальнейших неприятностей уимблингэмского типа, если можно так выразиться. Почему?

В поисках разумного объяснения я, естественно, попытался найти что-нибудь, что знаменовало бы собой поворотный пункт между этими двумя фазами. Мне показалось, что им может быть то, что на первый взгляд представлялось самым тривиальным из всех инцидентов, — мертвая мышка, полученная в Рэмплфорде по почте. Из того, что сообщил мне мистер Маршалл, и из своего собственного расследования я заключил, что до того момента леди Барбер еще надеялась заключить мировое соглашение с мистером Сибалдом-Смитом на условиях, которые не погубили бы ее мужа окончательно. После стало ясно, что мисс Парсонс не позволит ей этого сделать. Вот тут-то мне в голову и пришла мысль, что в подобных обстоятельствах она могла решить: лучше убить мужа и жить на то, что он ей оставит, чем допустить, чтобы все его имущество и положение в обществе пали жертвой непомерных требований мистера Сибалда-Смита.

— Ага! — сказал Петтигрю.

— Тем не менее этой версии явно недоставало обоснованности. Если она верна, зачем было леди Барбер предпринимать такие неимоверные усилия, чтобы сохранять жизнь мужу, и почему она так тщательно следила за тем, чтобы ее собственные «покушения» не увенчались успехом? Я полагал, однако, что все это объясняется крайне сложной схемой, которую она разработала, чтобы отвести от себя подозрения, и что эту версию стоит разрабатывать дальше. Но прежде всего я должен был убедиться, что леди Барбер действительно выгодно убить мужа. С помощью нашего юридического департамента я выяснил, что в случае смерти судьи ничто не помешает мистеру Сибалду-Смиту продолжить судебное преследование в расчете на его наследство, поэтому, убив мужа, она ничуть не улучшит свое финансовое положение. Таков, как мне сказали, результат недавнего изменения, внесенного в закон.

— Акт о законодательной реформе (пункт «Прочие положения») от 1934 года, — отчеканил Петтигрю.

— Благодарю вас, сэр. К сожалению, как выяснилось позже, я не довел свои юридические изыскания до конца и, получив ту информацию, о которой только что сказал, решил, что моя версия ложна. По той или иной причине леди Барбер притворялась, будто пытается убить мужа, но в то же время самоотверженно спасала его от смерти. Здесь, с моей точки зрения, могло быть только два объяснения. Либо она намеренно старалась запугать его в каких-то своих смутных целях, либо она страдала неким душевным расстройством. Второе казалось мне более вероятным. Я мало смыслю в подобных вещах, но вполне мог себе представить, что у женщины, пребывающей в большом нервном напряжении, искренне опасающейся за мужа, проводящей ночи без сна, чтобы предотвратить любое нападение на него, могла в конце концов сдать психика, и она могла начать подстраивать покушения, чтобы оправдать те усилия, которые прилагала. Если я прав, думал я, то, как только связанное с турне напряжение спадет, и она снова заживет более-менее нормальной лондонской жизнью, все эти странные проявления прекратятся. Так и случилось.

В то же время что-то продолжало меня беспокоить. Но по мере того как время шло и не возникало никаких признаков опасности, грозившей судье, я решил, что был прав. Когда Хеппенстол лишился возможности причинить какой бы то ни было вред судье, прекратилась первая серия угроз и нападений. Когда леди Барбер вернулась в Лондон, прекратилась и вторая, фиктивная. Однако все казалось слишком просто. И тут, словно затем, чтобы решить исход дела, последовала попытка самоубийства судьи. Сомнений в том, что это была подлинная попытка, не было, равно как не было сомнений и в том, что леди Барбер сделала все, что было в ее силах, чтобы спасти его. Врач заверил меня, что, если бы не ее быстрые и самоотверженные действия, судья неминуемо умер бы. И это развеяло мои последние подозрения. Теперь можно было быть уверенным, что леди Барбер не только не желает смерти мужа, но и готова сделать все, чтобы сохранить ему жизнь.

И вот, всего несколько недель спустя, судья был убит при обстоятельствах, вам хорошо известных. Существовало пять явных подозреваемых. Трое из них сейчас находятся в этой комнате. Четвертым был Бимиш. Пятой, разумеется, — леди Барбер. Тот факт, что преступление было совершено при помощи орудия, идентифицированного как то самое, которое в последний раз видели во время истберийских ассизов, позволило мне сразу исключить мисс Бартрам, а после некоего эксперимента — и мистера Маршалла. Но это поставило меня в затруднительное положение, потому что, исключив их, я исключал единственных двух подозреваемых, у которых был мотив совершить преступление именно в тот момент. Было очевидно, что, кто бы это ни сделал, он шел на немалый риск. Все свидетельствовало не только о незаурядной смелости и находчивости — столь отличных, заметьте, от нерешительности и неуклюжести, с какими предпринимались покушения во время турне, — но также и о крайней спешке. Создавалось впечатление, что убийство было совершено вынужденно, чтобы не упустить шанс, который мог оказаться единственным. Раздумывая о трех оставшихся подозреваемых, у двух из которых нельзя сказать чтобы не было веского мотива для убийства, я тем не менее не мог найти в их случаях причины для такой поспешности. Что же касается леди Барбер, то здесь и вовсе получался какой-то абсурд: как будто страстное желание сохранить жизнь мужу у нее внезапно сменилось тем, что я бы назвал непреодолимой тягой к убийству. И тем не менее, при всех прочих условиях, невозможно было закрыть глаза на то, что из всех троих она была самой вероятной убийцей.

Таковы были мои умозаключения до вчерашнего дня, пока вы, мистер Петтигрю, не дали мне ключ ко всей загадке, обратив мое внимание на тот факт, что в день убийства исполнялось ровно шесть месяцев со дня происшествия в Маркхэмптоне.

— Любой квалифицированный юрист увидел бы в этом смысл, — сказал Петтигрю. — Но должен признаться, я был удивлен тем, как быстро уловили этот смысл вы. Откровенно говоря, я надеялся, что не уловите.

— Я не уловил, в чем именно заключается смысл, — скромно возразил Моллет, — но понял, что какой-то смысл в этом есть. Дата убийства каким-то образом связана с датой дорожного происшествия. Отлично. Единственное, что оставалось, это начать все сначала и выяснить все, что можно, о том происшествии. Поэтому, уйдя от вас, я направился к Фарадеям, поверенным мистера Сибалда-Смита. И первый же заданный им мною вопрос принес объяснение, которое я так долго искал. Я спросил, на какой стадий находился процесс предъявления иска судье в момент его смерти, и партнер фирмы, с которым я беседовал, ответил, что на самом деле этот процесс еще не вышел за рамки переговоров. Они собирались зарегистрировать иск на следующий после смерти судьи день. Я заметил, что он был очень огорчен.

— Еще бы! — сказал Петтигрю. — Салли и Сибалд-Смит не собираются выдвинуть против фирмы обвинение в несоответствующем исполнении своих обязанностей?

— Он признал, что такое развитие событий не исключено.

— Короткий эпилог к убийству!

— Но я не понимаю, — сказал Дерек, — какое все это имеет отношение к убийству?

— Ответ содержится в подпункте три статьи первой того парламентского акта, который я недавно цитировал. Говоря простым языком, дело заключается в следующем: вы имеете право преследовать в законном порядке человека, сбившего вас на дороге, даже после его смерти. Но! Для этого необходимо, чтобы было соблюдено одно из двух условий. Либо иск должен быть подан еще при его жизни, в каковом случае тело Джона Брауна может покоиться в могиле[47], но ваше дело будет маршировать вперед и вы получите денежки с душеприказчика. Либо вы можете возбудить дело против Джона Брауна уже после того, как он почиет в могиле, но в этом случае должны сделать это до истечения шести месяцев с момента, когда его автомобиль вас сбил. Если же вам было угодно, вместо того чтобы ввести мяч в игру, потратить эти шесть месяцев на пустые препирательства об обстоятельствах вашего дела и дождаться смерти ответчика, тогда можете положить свой иск в гроб вместе с ним. И поделом вам.

— Именно это и произошло в данном случае?

— Именно это и произошло в данном случае. И произошло потому, что Хильда — упокой Господи ее душу! — так захотела. Она, как вы знаете, была юристом, и так случилось, что ее узкой специальностью было ограничение исковой давности — предмет, который мне казался, но не будет казаться впредь скучным. Она понимала, что судебный иск, будь он предъявлен Сибалдом-Смитом, полностью разорит ее мужа. Понимала она также и то, что, если муж умрет, иск точно так же разорит ее. Поэтому решила сохранять ему жизнь и сдерживать активность поверенных истца до тех пор, пока не пройдет полгода. Вот почему она спасала мужа от самоубийства еще в прошлом месяце. И вот почему в тот момент, когда срок истек, она вынуждена была срочно убить его, чтобы не дать времени поверенным Сибалда-Смита подать иск. Должно быть, все это она задумала тогда, когда поняла, что Салли намерена безжалостно погубить ее, — в тот день в Рэмплфорде, когда роковая мышка оказалась в вашем кармане, Маршалл. Прошу прощения, инспектор, — добавил он, — боюсь, я самовольно перехватил инициативу.

— Не за что, — ответил Моллет. — Вы изложили все гораздо яснее, чем мог бы сделать я. Думаю, это все, если не считать вот этого, мистер Петтигрю. — Он указал на записку, лежавшую на столе.

— Это? Моя маленькая сноска к парламентскому акту? Очень краткое послание, не правда ли? Всего лишь отсылка к «Сборнику судебных решений».

Он взял записку и прочел:

«Дорогая Хильда,

(1938) 2 К.Б. 202.

Ф.»

— Это, милорд и господа присяжные заседатели, не что иное, как отсылка к делу «Дэниелс против Вокса», в котором рассматривался совершенно другой правовой вопрос, но факты были весьма схожи с нашими. Состоятельный молодой человек, который пропустил срок продления страховки, наехал на полицейского и нанес ему серьезные травмы. Полицейский особо не настаивал на иске, и поверенные с обеих сторон уже почти договорились о сумме возмещения ущерба, когда молодой человек сам погиб, как — история умалчивает, но, поскольку это случилось до начала бомбежек, думаю, либо в собственном автомобиле, либо в чьем-то чужом. Произошло это до истечения шести месяцев после первого инцидента, но поскольку никто не позаботился о том, чтобы подать иск вовремя, бедняга полицейский остался ни с чем. Все это вы можете найти, как сказано в моем зашифрованном письме, в томе втором «Сборника решений Суда королевской скамьи» за 1938 год, на странице двести второй. Я случайно наткнулся на это дело вчера утром, и именно поэтому меня так поразило совпадение дат.

Лицо Петтигрю, столь оживленное в процессе рассказа, вдруг сделалось очень усталым. Он протянул руку к записке и медленно порвал ее.

— Полагаю, — с горечью сказал он, выбрасывая клочки в мусорную корзину, — полагаю, это первый в истории случай, когда человек был доведен до самоубийства с помощью цитаты из «Сборника судебных решений».

Примечания

1

Ассизы (assizes — англ.) — выездные сессии суда присяжных, которые созывались в каждом графстве не реже трех раз в год; дела слушались судьями Высокого суда правосудия. — Здесь и далее примеч. пер.

(обратно)

2

В Англии — главный представитель правительства в графстве; выполняет преимущественно административные функции; назначается королевской жалованной грамотой на один год.

(обратно)

3

1 фут = 30,5 см.

(обратно)

4

Маршал в системе отправления английского правосудия — чиновник суда, сопровождающий судью на выездные сессии.

(обратно)

5

Удлиненный парик с массой локонов, спускавшихся на грудь и плечи.

(обратно)

6

Английское слово «barber» означает «мужской парикмахер», «цирюльник», «брадобрей».

(обратно)

7

Старший советник муниципалитета; выбирается на шесть лет из числа членов совета города или графства.

(обратно)

8

Почетный титул номинального главы судебной и исполнительной власти в графстве; обыкновенно пэр или крупный землевладелец; подбирает мировых судей и представляет их кандидатуры на утверждение лорд-канцлеру.

(обратно)

9

Отдел Департамента уголовного розыска, осуществляющий функции политической полиции, а также охраняющий членов королевской семьи, английских и иностранных государственных деятелей.

(обратно)

10

Центральное административное здание главного города графства, где проходят заседания совета графства и сессии коронного суда.

(обратно)

11

Название популярных во всем мире справочников-путеводителей, как правило, карманного формата, носящих имя своего первого составителя Карла Бедекера (1801–1859) — немецкого книготорговца и издателя.

(обратно)

12

Темпл — название двух из четырех лондонских «Судебных иннов» — корпораций барристеров. Внешний Темпл составляют барристеры, не являющиеся королевскими адвокатами.

(обратно)

13

Судебные инны (Inns of Court) — четыре корпорации барристеров в Лондоне; пользуются исключительным правом приема в адвокатуру. Существуют с XIV в., первоначально как гильдии, где ученики обучались у опытных юристов в качестве подмастерьев; ныне в школах при этих корпорациях готовят барристеров.

(обратно)

14

Один из пяти административно-эксплуатационных районов железнодорожной сети Великобритании; обслуживает территорию южнее линии Дорчестер — Солсбери — Лондон — Темза.

(обратно)

15

Одно из значений англ. слова «mess» — группа людей, питающихся за общим столом, артель. В данном случае — местное сообщество, или местная гильдия адвокатов.

(обратно)

16

Перевод С. Маршака.

(обратно)

17

Михайлова сессия — сессия Высокого суда, которая начинается в Михайлов день (29 сентября).

(обратно)

18

Пусть торжествует правосудие (лат.).

(обратно)

19

Пусть торжествует правосудие, хотя бы обрушилось небо (лат.).

(обратно)

20

Любовное письмо (фр.).

(обратно)

21

Библейское выражение, означающее «провозглашать во всеуслышание, кричать на всех углах».

(обратно)

22

Главный адвокат стороны, выступающий в суде вместе с еще одним барристером.

(обратно)

23

Здесь — главное судебное должностное лицо.

(обратно)

24

Того же свойства (лат.).

(обратно)

25

Аллюзия на стих из Второй книги Паралипоменон (10, 10): «Мизинец мой толще чресл отца моего».

(обратно)

26

Центральный уголовный суд в Лондоне, который называют Олд-Бейли по названию улицы, на которой он расположен.

(обратно)

27

Судья с высшим юридическим образованием, председательствующий на сессиях коронного суда.

(обратно)

28

«Друг суда» — персона, не имеющая официального статуса, наделенная правом высказывать свое мнение в помощь суду, особенно в правозащитных делах (лат.).

(обратно)

29

Всемирная выставка достижений промышленности, проходившая в лондонском Гайд-парке с 1 мая по 15 октября 1851 г.

(обратно)

30

Святой Лаврентий Римский был подвергнут римлянами жестоким пыткам и заживо изжарен на железной решетке: под нее подложили горячие угли, а слуги рогатинами прижимали к ней его тело. По преданию, во время казни Лаврентий сказал своим мучителям: «Вот, вы испекли одну сторону, поверните на другую и ешьте мое тело!»

(обратно)

31

Клуб, членами которого преимущественно являются ученые и писатели. Основан в 1824 г.

(обратно)

32

Понимаете? (фр.)

(обратно)

33

Францисканцы, или минориты, — римско-католический монашеский орден, основанный Франциском Ассизским.

(обратно)

34

Шина для обездвижения нижней конечности с одновременным ее вытяжением, представляющая собой два стержня с гамачками и приспособлением для упора в седалищный бугор; была обязательным медицинским оборудованием в английской армии времен Второй мировой войны.

(обратно)

35

Изначально, с самого начала (лат.).

(обратно)

36

От фр. Négligé — небрежный.

(обратно)

37

У. Шекспир. Ричард II. Пер. М. Донского.

(обратно)

38

Главное здание судебных установлений в центральной части Лондона.

(обратно)

39

Так называемый «Лондонский монумент», колонна высотой 188 м, построенная в 1667 г. по проекту Кристофера Рена (1632–1723), крупнейшего английского архитектора и математика, в память о Великом лондонском пожаре 1666 г.

(обратно)

40

Темпл — исторический район Лондона, ограниченный с севера Флит-стрит, а с юга — Темзой. Название происходит от средневекового ордена тамплиеров (храмовников), который владел этим участком земли до XIV в. В настоящее время занят судебными иннами.

(обратно)

41

Ради общественного блага (лат.).

(обратно)

42

В Англии — должностное лицо при органах местного самоуправления, которое разбирает дела о насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.

(обратно)

43

Адвокат короны является представителем обвинения и выступает на процессе прежде других адвокатов.

(обратно)

44

Фамилия Фосетт — Fawcett — по-английски звучит так же, как слово «faucet», означающее «водопроводный кран».

(обратно)

45

Официальное название полиции Лондона, за исключением Района Сити, имеющего собственную полицию.

(обратно)

46

Следовательно (лат.).

(обратно)

47

Джон Браун (1800–1859) — один из первых белых американских аболиционистов, участвовавших в борьбе за отмену рабства. «Джон Браун погребен» — широко известная американская патриотическая песня, написанная во время Гражданской войны в США.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1 БЕЗ ГЕРОЛЬДОВ
  • Глава 2 ОБЕД И РЕЗИДЕНЦИЯ
  • Глава 3 УЖИН И ЕГО ПРОДОЛЖЕНИЕ
  • Глава 4 ПОСЛЕДСТВИЯ АВАРИИ
  • Глава 5 ЛЕДИ БАРБЕР
  • Глава 6 ГРАЖДАНСКИЙ ИСК
  • Глава 7 ХИМИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ
  • Глава 8 ДАЛЕЕ — УИМБЛИНГЭМ
  • Глава 9 УДАР В ТЕМНОТЕ
  • Глава 10 ЧАЙ И ТЕОРИЯ
  • Глава 11 ВИСКИ И ВОСПОМИНАНИЯ
  • Глава 12 КТО-ТО ПРОБОЛТАЛСЯ
  • Глава 13 КОШКА И МЫШКА
  • Глава 14 РАЗМЫШЛЕНИЯ И РЕАКЦИИ
  • Глава 15 ИЗНУТРИ ИЛИ ИЗВНЕ?
  • Глава 16 ГАЗ
  • Глава 17 РАЗМЫШЛЕНИЯ
  • Глава 18 РЕКС ПРОТИВ ОКЕНХЕРСТА
  • Глава 19 ЗАВЕРШЕНИЕ ТУРНЕ
  • Глава 20 НА ВОЛОСКЕ
  • Глава 21 КОНЕЦ КАРЬЕРЫ
  • Глава 22 СИЛЫ ПРАВОПОРЯДКА ДЕЙСТВУЮТ СООБЩА
  • Глава 23 РАССЛЕДОВАНИЕ В ТЕМПЛЕ
  • Глава 24 РАЗЪЯСНЕНИЯ В ТЕМПЛЕ
  • *** Примечания ***