Слуга праха (fb2)


Настройки текста:



Энн Райс Слуга праха

Книга посвящается Богу


При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе; на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы.

Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши веселья: «пропойте нам из песней Сионских».

Как нам петь песнь Господню на земле чужой?

Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего.

Припомни, Господи, сынам Едомовым день Иерусалима, когда они говорили: «разрушайте, разрушайте до основания его».

Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам!

Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!

ПРОЛОГ

Убита. Черные волосы, черные глаза.

Это случилось на Пятой авеню… Убийство среди шума и суеты фешенебельного магазина одежды. Можно представить, какой ужас охватил всех, когда она упала… Да, наверное, так и было.

Я увидел это на телеэкране. Эстер. Я знал ее. Да, Эстер Белкин. Когда-то она училась у меня. Эстер. Славная девочка из обеспеченной семьи.

Ее отец… Он был главой очередного всемирного храма: пошлый оккультизм и футболки с логотипами. Белкины были богаты — настолько, насколько об этом вообще можно мечтать. И вот теперь Эстер, милая Эстер, нежный цветок, скромная девушка, стеснявшаяся задавать вопросы, мертва.

О ее смерти рассказали в новостях в прямом эфире. Я в тот момент читал какую-то книгу и практически не смотрел на экран. Звук был выключен, и немые сюжеты сменяли друг друга: последние сплетни о звездах шоу-бизнеса перемежались репортажами из горячих точек. Цветные блики безмолвно плясали на стенах. В общем, телевизор работал, что называется, вхолостую, так что даже после сообщения о ее смерти я продолжил спокойно читать.

В последующие дни я время от времени вспоминал об Эстер. После смерти девочки произошли страшные события, связанные с ее отцом и его электронной церковью.[1] Пролилась новая кровь.

Я никогда не знал ее отца лично. Его последователями были отбросы общества, обитатели улиц.

Однако Эстер я помнил очень хорошо. Чрезвычайно любознательная девушка, умевшая внимательно слушать, застенчивая и милая, да, очень милая. Конечно, я помнил ее. Какая ирония судьбы! Как странно переплелись события… Убийство Эстер… Иллюзии и трагические заблуждения ее отца…

Впрочем, я никогда не пытался до конца понять ситуацию.

Я забыл о ней. Забыл о том, что ее убили. Забыл о ее отце. Мне кажется, я забыл даже о том, что она вообще когда-то жила на свете.

Слишком много событий. Слишком много новостей.

На время следовало вообще отказаться от преподавательской деятельности.

Я скрылся от мира, чтобы написать книгу. Поднялся в горы, в царство снегов. И даже не удосужился помолиться за Эстер Белкин, воздать должное ее памяти. Но ведь я историк, а не священник.

Только оказавшись в горах, я наконец понял истину. Повесть, которую мне довелось услышать, перевернула все, а смерть Эстер предстала передо мной в новом свете и наполнилась смыслом.

ЧАСТЬ I

Кости скорби

Кости скорби золотом сияют,
Но направлен внутрь их свет
И насквозь нас прожигает —
Пика, протыкающая снег.
Между материнским молоком
И гниением, которым все кончается,
Мы способны грезить, но не думать.
Кости скорби коркой покрываются.
Золотистый, серебряный, медный шелк.
Скорбь — молоко, сбитое из воды.
Сердечный приступ, убийца, рак.
Кто знал, что кости такие весельчаки.
Кости скорби золотом сияют.
Внутри скелета другой скелет.
От мертвых мы ничего не узнаем.
Невежество — вот наш крест.
Стэн Райс. Агнец божий (1975)

1

Эту повесть поведал мне Азриэль. Он умолял меня выслушать и записать ее. В ту ночь, когда Азриэль появился на пороге и спас мне жизнь, он дал мне имя Джонатан. Зовите и вы меня так.

Если бы Азриэлю не понадобился тогда кто-то способный изложить на бумаге его рассказ, к утру меня уже не было бы в живых.

Позвольте пояснить. Я довольно известный историк, археолог, специалист по шумерской культуре, а мои труды штудируют студенты: одни — по необходимости, другие — из искреннего интереса к загадкам древности. Тайны архаичных религий и верований — моя любимая тема! Однако, хотя имя Джонатан действительно в числе тех, что дали мне при рождении, вы не найдете его на титульных листах и корешках моих книг.

Азриэль пришел ко мне, зная о моих научных достижениях и преподавательском опыте.

Мы оба согласились, что в наших беседах имя Джонатан будет для меня наилучшим. Азриэль выбрал его из трех имен, указанных на обороте титульных листов моих книг. И я решил, что буду отзываться на него. Так оно стало моим единственным именем на все время нашего долгого общения. Его историю я не осмелюсь опубликовать под своим официальным именем, ибо, как и Азриэль, знаю, что она никогда не встанет в один ряд с другими моими трудами.

Итак, меня зовут Джонатан, и я всего лишь летописец, дословно передающий на бумаге то, что рассказал мне Азриэль. Впрочем, его слабо интересует, какое имя я выберу для общения с вами. Ему важно только, чтобы кто-то изложил его рассказ. Поэтому считайте, что Книга Азриэля записана Джонатаном.

О да, он хорошо изучил меня. Прежде чем встретиться, он скрупулезно проштудировал все мои труды. Он знал мою репутацию в академических кругах, и, судя по всему, что-то в моем облике и манерах понравилось ему, привлекло внимание.

Возможно, ему импонировало, что я, достигнув вполне почтенного возраста — мне исполнилось шестьдесят пять, — по-прежнему напряженно работал и мог трудиться сутками напролет, ни в чем не уступая молодым. Или мое нежелание оставить преподавательское поприще, хотя, честно признаться, мне требовалось время от времени сбегать куда-нибудь от учебных забот.

Как бы то ни было, выбор его нельзя назвать случайным. Не просто так он пешком, через снега, поднялся по крутым, густо поросшим лесом склонам, держа в руках только свернутый в трубку журнал. От холода его защищала густая, ниже плеч, грива черных волос — великолепная мантия, прикрывавшая голову и шею, и толстое пальто на подкладке — только высокие, стройные, романтичные мужчины могут с гордостью либо с очаровательным безразличием носить столь бросающуюся в глаза одежду.

Он возник передо мной внезапно: освещенный пламенем молодой человек приятной наружности, с огромными черными глазами, ярко выделяющимися на лице густыми бровями, небольшим носом и крупным ртом херувима. Снег припорошил волосы, а ветер, ворвавшийся вслед за Азриэлем в дом, взметнул его пальто и раскидал во все стороны мои драгоценные бумаги.

Порой пальто становится слишком велико Азриэлю. Возможно, причина в том, что меняется внешность гостя, и он делается похожим на человека с обложки принесенного им журнала.

Это чудо я уже видел раньше, еще до того, как узнал, кто он, и понял, что лихорадка проходит и я выживу.

Поймите, я не безумен и даже не эксцентричен по натуре, и уж тем более никогда не имел склонности к саморазрушению. Я отправился в горы не затем, чтобы умереть, — мне просто хотелось побыть в одиночестве, запереться в доме, оборвав связь с внешним миром, не вспоминать о существовании телефона, факса, телевизора и даже электричества. В течение вот уже десяти лет я трудился над книгой и отправился в добровольную ссылку, чтобы наконец завершить ее.

Дом принадлежал мне и был оснащен всем необходимым для длительного пребывания. Я в достатке заготовил здесь питьевую воду, масло и керосин для ламп, свечи, батарейки для маленького магнитофона и портативных компьютеров, которыми пользовался, а также сухие дубовые дрова для очага.

В жестяной коробке хранились самые необходимые медикаменты. В еде я непритязателен, мне достаточно простейших продуктов, блюда из которых можно приготовить на открытом огне. Предполагалось, что запасов риса, мамалыги, консервированного куриного бульона и яблок мне хватит на всю зиму.

Вдобавок я притащил с собой пару мешков ямса, ибо рассудил, что его можно завернуть в фольгу и поджарить на углях. Мне нравился ярко-оранжевый цвет ямса. Поймите меня правильно: я отнюдь не кичусь выбранным рационом и не собираюсь писать статью о пользе такой диеты. Просто мне надоела высококалорийная пища, я устал от переполненных нью-йоркских ресторанов, изобильных шведских столов и шикарных обедов в домах друзей, куда меня приглашали каждую неделю. Иными словами, я решил ограничиться самым необходимым питанием для тела и мозга.

В общем, я обеспечил себе условия для нормальной работы, а больше я ни в чем не нуждался.

Книг в доме было много. Вдоль старых стен, обшитых деревянным брусом, до самого потолка стояли полки с дубликатами всех изданий, которые я когда-либо открывал в поисках нужной информации, а также несколько поэтических томиков с любимыми стихами — время от времени я с восторгом перечитывал их.

Мои компьютеры, неожиданно мощные для таких небольших размеров, хранили на своих жестких дисках мегабайты свободной памяти. Их я привез заранее вместе с приличным запасом дискет для копирования и сохранения материалов.

Откровенно говоря, большей частью я делал записи на бумаге, одну за другой заполняя желтые страницы блокнотов. Для этого у меня имелось несколько упаковок черных ручек.

Все было прекрасно.

Добавлю только, что мир, который я оставил, казался мне чуть более безумным, чем обычно.

Львиную долю новостей составляли мрачные сообщения с Западного побережья о ходе суда над известным спортсменом, перерезавшим горло собственной жене. Эти же события служили темой множества обсуждений, дискуссий и телепередач, включая примитивные, по-детски наивные шоу, создаваемые индустрией развлечений. Лучшего способа повышения рейтинга нельзя было и придумать.

В Оклахома-Сити на воздух взлетело офисное здание, причем взорвали его, как полагали, вовсе не заезжие террористы, а коренные американцы, участники военизированных формирований, посчитавшие, как за много лет до них хиппи, что главным врагом нации является правительство. Однако хиппи и те, кто протестовал против войны во Вьетнаме, ограничивались тем, что ложились на рельсы и распевали песни на демонстрациях и митингах, а новоиспеченные защитники нации, забив себе головы лозунгами о грядущей угрозе, убивали собственных сограждан. Сотнями.

А за пределами Америки шли непрекращающиеся войны. Не было дня, чтобы нам не сообщали о новых зверствах в Боснии или о массовых убийствах сербов — Балканы во все времена то и дело становились театром военных действий. Честно говоря, я перестал понимать, где мусульмане, где христиане, кто на стороне русских, а кто наши друзья. Название города Сараево американцы слышали едва ли не в каждом выпуске новостей и в других телевизионных программах. На улицах Сараево ежедневно умирали люди, в том числе бойцы миротворческих сил ООН.

Население африканских стран гибло от недостатка продовольствия и гражданских войн. Кадры с опухшими, умирающими от голода африканскими детьми стали такими же привычными, как ежедневная кружка пива.

На улицах Иерусалима евреи сражались с арабами. Бомбы сыпались градом. Солдаты стреляли в террористов, а те, в свою очередь, выдвигали требования и в подтверждение их серьезности уничтожали ни в чем не повинных людей.

Приверженцы идей развалившегося Советского Союза развязали самую настоящую войну против гордых и независимых горцев, не привыкших склоняться перед врагом. Люди гибли в снегах по причинам, которые невозможно объяснить.

В общем, в мире существовало немало мест, где ежедневно шли сражения и лилась кровь, где страдания стали нормой, материалом для съемок и журналистских репортажей, в то время как парламенты многих стран безуспешно пытались найти пути мирного разрешения конфликтов. Бесконечные войны сделались основной чертой последнего десятилетия.

Убийство Эстер Белкин и последовавший за ним скандал, связанный с Храмом разума, внесли свою лепту в череду трагических событий эпохи. Тайные склады оружия были обнаружены в представительствах и поселениях Храма разума от Нью-Джерси до Ливии, а в их лечебницах нашли горы взрывчатки и огромное количество отравляющих веществ. Глава популярной во всем мире религиозной секты Грегори Белкин был сумасшедшим.

Предшественники Грегори Белкина, такие же безумцы с непомерными амбициями, обладали меньшими, чем у него, возможностями. Достаточно вспомнить Джима Джонса и его Храм людей. Массовое самоубийство более девятисот приверженцев этого культа в джунглях Гайаны потрясло мир. Причем большинство сектантов приняли яд добровольно, предварительно отравив малышей и тех, кто проявлял нерешительность.

А как расценить поступок лидера адвентистской секты «Ветвь Давидова» Дэвида Кореша, который взорвал осажденную агентами ФБР ферму неподалеку от техасского городка Уэйко, где располагалась его штаб-квартира? Ведь взрыв и начавшийся вслед за ним пожар унесли жизни не только самого Кореша, но и почти ста его последователей, включая детей.

В Японии состоялся суд над руководителем религиозной организации «Аум Сенрикё», члены которой устроили химическую атаку зарином в токийском метро, убив двенадцать и отравив пять с половиной тысяч невинных людей.

А секта, носящая мирное название «Храм Солнца», организовала одновременное массовое самоубийство сразу в трех местах, в Швейцарии и Канаде.

Ведущий популярного ток-шоу, ничуть не стесняясь, давал слушателям рекомендации по поводу того, как убить президента Соединенных Штатов Америки.

В одной из африканских стран недавно распространился весьма активный вирус, поразивший всех думающих людей. Вирус исчез так же стремительно, как появился, но все, кого он затронул, стали проявлять повышенный интерес к проблеме конца света и пребывали в твердом убеждении, что он может наступить со дня на день. Как выяснилось, существует по меньшей мере три разновидности этого вируса, а в дождевых лесах по всему миру людей подстерегает неисчислимое множество других, не менее опасных.

Эти и сотни подобных им сюрреалистических историй становятся сюжетами ежедневных выпусков новостей и неизбежными темами разговоров между жителями всех цивилизованных стран.

От всего этого, как, впрочем, и от многого другого, я в конце концов сбежал в царство одиночества, тишины, вечных снегов, гигантских деревьев и равнодушно взирающих с высоты на мир крохотных звезд.

Чтобы укрыться здесь на всю зиму, мне пришлось пробраться на джипе сквозь густые леса, которые в память о Фениморе Купере все еще называют «владениями Кожаного Чулка». В машине есть телефон, и при желании, проявив некоторое упорство, по нему можно связаться с внешним миром. Поначалу я хотел выдрать его, что называется, с мясом, но не рискнул, побоявшись повредить машину, поскольку умельцем в таких делах меня не назовешь.

Итак, надеюсь, вы уже поняли, что я отнюдь не глупец, а только лишь ученый. И у меня был план. Я приготовился к густым снегопадам и свисту ветра в единственной металлической трубе над круглым очагом в центре дома. Мне нравится запах книг, аромат горящих дубовых дров, я люблю наблюдать, как изредка падают, кружась, в огонь случайно залетевшие снежинки. Много зим дом исправно выполнял возложенную на него миссию, даря мне все эти удовольствия и позволяя наслаждаться минутами счастья, в которых я так нуждался.

Поначалу тот вечер ничем не отличался от множества других. Лихорадка, как всегда, застала меня врасплох, и я помню, как старательно укладывал в круглом очаге высокую горку дров, чтобы огонь горел подольше, и мне не приходилось постоянно подбрасывать поленья. Даже не знаю, как и когда я умудрился выпить всю воду, стоявшую возле кровати, — наверное, сознание мое помутилось. Помню, как подошел к двери и отодвинул засов, но запереть снова уже не смог… Все остальное теряется в тумане… Возможно, я хотел добраться до джипа.

У меня просто не осталось сил задвинуть засов. Прежде чем заползти обратно в дом, подальше от ледяного чрева зимы, я долго лежал на снегу… Так, во всяком случае, мне казалось.

Все эти подробности всплывают в памяти вместе с ощущением грозящей мне страшной опасности. Долгое и трудное возвращение в постель, к теплу очага совершенно вымотало меня. В незапертую дверь дома ворвался снежный смерч, и я спрятался от него под ворохом шерстяных одеял и лоскутных пледов. В голове крутилась единственная мысль: я должен взять себя в руки, вновь обрести способность ясно мыслить, ибо в противном случае зима полностью завладеет домом, потушит огонь и погубит меня самого.

Обливаясь потом и трясясь в ознобе, от которого не спасали даже одеяла, натянутые до самого подбородка, я наблюдал за круговертью снежинок под скошенными балками крыши, за пылающим в очаге пламенем, где постепенно сгорали и рассыпались углями поленья, отчего сложенная мной пирамида медленно оседала и становилась все ниже и ниже. Суп в котелке выкипел, и до меня донесся запах подгоревшей еды. Снег медленно ложился на столешницу и вскоре покрыл ее полностью.

Я собирался встать, но провалился в сон — тяжелый лихорадочный сон, наполненный странными, лишенными смысла видениями, — потом на мгновение очнулся, как от толчка, резко сел, но тут же упал обратно на постель и вновь погрузился в грезы. Свечи погасли, но огонь в очаге по-прежнему горел. Снежинки кружили по комнате, тонким слоем лежали на столе, на кресле и, по-моему, даже на постели. Я с удовольствием слизнул талый снег с губ, потом принялся собирать его по одеялу и есть с ладони. Меня мучила нестерпимая жажда, хотелось снова впасть в забытье и больше ее не чувствовать.

Должно быть, наступила полночь, когда появился Азриэль.

Не думайте, что он сознательно подгадал время ради драматического эффекта. Нет, ничего подобного. Он брел по снегу, борясь с пронизывающим ветром, и еще издали увидел горящий высоко в горах огонь, искры, вылетающие из трубы, и свет в проеме открытой двери. Все это стало для него ориентиром.

Мой дом — единственный на всю округу. Он узнал об этом из скупых официальных сообщений о моем затворничестве и недосягаемости ни для кого в течение ближайших месяцев.

Я увидел его сразу, как только он возник на пороге. Увидел блестящую гриву черных вьющихся волос и горящие глаза. Он с силой захлопнул дверь, запер ее и быстрым шагом направился ко мне.

Помнится, я сказал ему, что умираю.

— Нет, Джонатан, ты не умрешь, — ответил он.

Азриэль приподнял мою голову, поднес к губам бутылку с водой, и я, измученный лихорадкой, долго пил, не в силах остановиться, и отрывался от горлышка лишь затем, чтобы поблагодарить его за столь благословенный подарок.

— Обычная доброта, — просто сказал он.

Словно в полудреме я наблюдал, как он подкладывает в очаг дрова, смахивает отовсюду снег, а потом бережно собирает разлетевшиеся по комнате бумаги и, опустившись на колени, аккуратно раскладывает их возле огня, чтобы они просохли и удалось спасти хоть что-то. Такое отношение к моим записям было поистине достойно восхищения и привело меня в восторг.

— Ведь это твой труд, твой бесценный труд, — пояснил Азриэль, заметив, что я за ним наблюдаю.

Наконец он снял теплое пальто и остался в свободной рубашке навыпуск. Это означало, что мы в безопасности. Вскоре до меня донесся запах пищи, и я услышал бульканье кипящего куриного бульона.

Как только еда была готова, Азриэль принес мне глиняную миску — я предпочитал пользоваться самой простой деревенской посудой — и велел выпить еще дымящийся бульон, что я послушно и сделал.

Вода и бульон сотворили чудо и постепенно вернули меня к жизни, ведь поначалу сознание мое было затуманено настолько, что я даже не упомянул о небольшой аптечке, хранившейся в белой коробке.

Азриэль сполоснул мое лицо прохладной водой.

Потом он вымыл меня целиком: медленно, терпеливо, бережно переворачивая с боку на бок, и постелил чистые простыни.

— Вот бульон, — сказал он. — Нет-нет, не возражай, ты должен его выпить.

И в течение всего времени, что он возился со мной, Азриэль поил меня водой.

Когда он спросил, велики ли мои запасы и хватит ли воды на его долю, я едва не рассмеялся.

— Боже, конечно, мой друг, — ответил я. — Бери все, что захочешь.

Он жадными глотками утолил жажду и пояснил, что вода — единственное, в чем он нуждается сейчас, когда лестница, ведущая на небеса, вновь исчезла и он брошен на произвол судьбы.

— Мое имя Азриэль, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Меня называли Служителем праха, но я стал мятежным призраком, ожесточенным и дерзким духом.

Он раскрыл передо мной журнал так, чтобы я мог разглядеть страницы. В голове у меня прояснилось. Я сел и оперся на божественно мягкие, восхитительно чистые подушки. Нет, этот полный жизни, мускулистый, энергичный мужчина совершенно не походил на призрака. Темные волоски, покрывавшие тыльную сторону ладоней и предплечья, усиливали впечатление его абсолютной реальности и недюжинной силы.

Со страницы знаменитого журнала «Тайм» на меня смотрел Грегори Белкин — отец Эстер, основатель Храма разума, человек, принесший зло миллионам людей.

— Я убил его, — сказал Азриэль.

Я повернулся к нему и вот тогда-то впервые узрел чудо.

Он хотел, чтобы я его увидел.

Он вдруг уменьшился в размерах, правда несильно, копна спутанных вьющихся волос исчезла, превратившись в аккуратную короткую прическу современного бизнесмена, просторное одеяние уступило место элегантному, великолепно скроенному черному костюму… Прямо на моих глазах он превратился в… Да-да, передо мной возникла фигура Грегори Белкина!

— Да, — подтвердил он, — именно так я выглядел в тот день, когда сделал свой выбор и навсегда лишился могущества, чтобы обрести плоть и познать истинные страдания, — точно как Грегори, когда я застрелил его.

Прежде чем я успел ответить, он снова начал меняться: голова стала больше, черты лица — крупнее, лоб обрел прежнюю выпуклость, на месте тонких губ Грегори Белкина появился рот херувима. Яростно сверкающие глаза под кустистыми бровями сделались огромными, а улыбка — таинственной и соблазнительной.

Но только не счастливой. В ней не было ни веселости, ни безмятежной радости.

Азриэль поднес журнал ближе к моим глазам.

— Я думал, что останусь таким навсегда, сохраню этот облик до самой смерти.

Он вздохнул.

— Храм разума разрушен и лежит в руинах. Люди больше не станут умирать. Женщины и дети не будут падать в дорожную пыль, вдохнув ядовитый газ. Но сам я не умер, а вновь превратился в Азриэля.

Я взял его за руку.

— Ты выглядишь как обыкновенный живой человек. Откровенно говоря, мне непонятно, как тебе удалось принять облик Грегори Белкина.

— Нет, я не человек.

Он покачал головой.

— Я призрак. Призрак, имевший достаточно силы, чтобы придать себе форму, которой обладал при жизни, и не способный теперь избавиться от нее. Почему Господь так поступил со мной? Да, меня нельзя назвать невинным. Я грешил, и немало. Но почему я не могу умереть?

Его лицо внезапно озарила улыбка, и он стал похож на мальчика с пухлыми щечками в обрамлении растрепанных темных локонов и очаровательным ангельским ротиком.

— Возможно, Господь оставляет меня в живых ради твоего спасения, Джонатан, — задумчиво продолжил он. — Что, если в том и состоит истинная причина? Что, если Он вернул мне прежнее тело, чтобы я взобрался на эту гору и рассказал тебе обо всем? Что, если в противном случае ты был обречен на гибель?

— Все возможно, Азриэль, — ответил я.

— А теперь отдыхай, — велел он. — Лоб у тебя уже холодный. А я посижу рядом, подожду и послежу за тобой. И если увидишь, что я время от времени превращаюсь в того человека, знай, это лишь затем, чтобы проверить, насколько легко мне удается менять обличье. Благодаря чародею, призвавшему меня восстать из праха, мне никогда не составляло труда принять ту или иную форму. Я с легкостью создавал любую иллюзию, обводя вокруг пальца врагов моего повелителя или тех, кого он намеревался ограбить или надуть.

— Однако я все тот же юноша, что и тогда, в самом начале, когда я купился на лживые речи и стал призраком, а не мучеником, как они обещали. Лежи смирно, Джонатан, спи. Глаза твои ясны, и на щеках играет румянец.

— Дай мне еще бульона, — попросил я.

Он исполнил мою просьбу.

— Азриэль, — с благодарностью произнес я, — я непременно умер бы, не окажись ты рядом.

— Да, наверное, ты прав, — согласился он. — Но знай, я принял решение, когда одной ногой уже стоял на ступени лестницы в небеса, ибо полагал, что имею на это право теперь, когда дело окончено, и Храм разума разрушен до основания. Хасиды[2] чисты и невинны, о них можно сказать только хорошее. И бремя сражений они должны возложить на таких монстров, как я.

— Святой Боже! — воскликнул я, в то время как в голове моей крутились обрывки воспоминаний о Грегори Белкине и его безумной затее. — Но ведь была еще девушка, красивая девушка…

Он забрал чашку с бульоном и вытер мне лицо и руки.

— Ее звали Эстер.

— Да.

Он снова раскрыл и свернул пополам журнал, теперь заляпанный пятнами и еще влажный, хотя в теплой комнате бумага сохла довольно быстро.

Я увидел знакомую всем фотографию Эстер Белкин, сделанную на Пятой авеню практически перед смертью девушки. Она лежала на носилках перед распахнутыми дверцами «скорой помощи».

Но только сейчас я обратил внимание на попавшую в кадр фигуру человека, которого видел и раньше — в телевизионных передачах и на других, более крупных снимках, сделанных на месте происшествия. Однако до сих пор я не придавал этому значения. Молодой человек стоял возле носилок, обхватив голову руками, и, кажется, рыдал от горя, оплакивая Эстер. Изображение было нечетким — так, один из многих в толпе, — однако две детали бросались в глаза: густые, красиво очерченные брови и пышная копна черных вьющихся волос.

— Это же ты! — вскричал я. — Азриэль, это же ты на фотографии!

Он молчал и казался смущенным, даже растерянным. Потом он ткнул пальцем в Эстер на носилках.

— Она умерла там. Эстер, его дочь.

Я объяснил, что знал ее. Давно, в первые годы существования Храма разума, когда он еще не обрел ни могущество, ни огромную аудиторию и часто становился предметом дискуссий. Эстер была хорошей ученицей: серьезной, скромной, умной и прилежной.

Азриэль долго смотрел на меня.

— Ты тоже считаешь ее очаровательной девушкой? — наконец спросил он.

— О да, — кивнул я. — Совершенно верно. Она не имела ничего общего с отчимом.

Он указал на свое изображение.

— Это действительно я, призрак, Служитель праха. Горе сделало меня видимым. Не знаю, кто позвал меня, и, скорее всего, никогда не узнаю. Возможно, я услышал призыв самой ее смерти, ужасной в своей красоте. Это навсегда останется тайной. Но, как видишь, мой нынешний облик в точности повторяет тот, что я принял тогда. Прежде он был неосязаем, а теперь обрел плоть. Господь вернул мне ее, и по Божьей воле мне с некоторых пор все труднее исчезать и возвращаться, воспарять, растворяться в воздухе и вновь представать в человеческом обличье. Что станет со мной, Джонатан? Что ждет меня впереди? По мере того как я делаюсь сильнее и все дольше нахожусь в облике человека, хотя это не более чем обман, страх мой растет: я боюсь, что не смогу умереть, что никогда не умру.

— Азриэль, — потребовал я, — ты должен рассказать мне все.

— Все? О, таково и мое желание. Именно этого я хочу, Джонатан.

Менее чем через час я уже мог свободно передвигаться по дому, не испытывая головокружения. Азриэль отыскал и надел на меня теплый халат и кожаные шлепанцы. А еще через несколько часов я почувствовал, что голоден.

Заснул я, кажется, только под утро. А когда пробудился, была середина дня. В голове прояснилось, я полностью пришел в себя и вновь обрел способность мыслить ясно и четко. Огонь по-прежнему горел, в доме стало тепло. Азриэль зажег несколько толстых свечей и расставил так, что они, хоть и слабо, озаряли даже самые дальние пыльные углы.

— Тебе нравится? — спросил он.

Я предложил добавить еще свечей и зажечь керосиновую лампу на столе. Все мои пожелания были тут же выполнены. Азриэль умел обращаться со спичками и с зажигалкой. Он подкрутил повыше фитиль лампы и поставил две свечи на каменную столешницу возле моей кровати.

Неяркое сияние равномерно освещало комнату. Деревянные оконные рамы и дверь были плотно закрыты и заперты на задвижки, в трубе завывал ветер, снопы искр то и дело взлетали над очагом и тут же гасли. Буря за стенами чуть поутихла, однако снегопад не прекращался — снаружи вовсю хозяйничала зима.

Я знал, что никто не придет, не потревожит наш покой, не отвлечет от того, что нам предстоит, и смотрел на Азриэля в нетерпеливом ожидании. Я был счастлив. Несказанно счастлив.

Я объяснил Азриэлю, как готовить кофе по-ковбойски — достаточно просто бросить размолотые в порошок зерна в сосуд с кипятком, — и проглотил неимоверное количество восхитительного напитка, с наслаждением вдыхая сладостный аромат.

Потом, отказавшись от помощи Азриэля, я взялся за еду и показал, как смешать разные крупы из маленьких пакетиков, чтобы потом оставалось лишь вскипятить воду, высыпать образовавшуюся смесь и хорошенько взболтать — получалась вкуснейшая каша.

Азриэль смотрел, как я ем. Он сказал, что не голоден.

— Почему ты не хочешь хотя бы попробовать? — умоляюще спросил я.

— Мой организм не примет пищу, — объяснил он. — Ведь я, как уже говорил, не человек.

Он встал и медленно направился к двери. Мне показалось, он хочет распахнуть ее навстречу бушующей снаружи буре, и я съежился, опасаясь, что в комнату вот-вот ворвется мощный вихрь. Однако после всего, что Азриэль для меня сделал, мне даже в голову не пришло воспротивиться его желанию: если он хочет полюбоваться снегопадом, что ж, он имеет право.

Но случилось другое: Азриэль воздел руки, и, несмотря на то что дверь оставалась надежно запертой, по дому пронесся ветер, фигура моего гостя сделалась почти прозрачной, закружилась на месте, отчего все детали и краски стали неразличимы, и… исчезла.

Словно зачарованный, не веря глазам, я наблюдал за происходящим, а потом вскочил и по-детски отчаянным жестом прижал к груди миску.

Азриэля нигде не было. Ветер стих так же внезапно, как налетел, но потом поднялся снова, только на этот раз горячий, словно разогретый жаром очага.

Азриэль стоял напротив огня и смотрел прямо на меня. На нем были все те же черные штаны и белая рубашка. За распахнутым воротом я отчетливо видел на груди густые черные волосы.

— Неужели я никогда не стану нефеш?![3] — воскликнул он. — Неужели тело и душа мои никогда не сольются воедино?!

Я помнил, что означает это слово в переводе с древнееврейского.

Я усадил его. Он сказал, что способен пить воду, что все призраки и духи умеют поглощать жертвенные жидкости и ароматы. Вот откуда берут начало издревле известные рассказы о возлияниях, о воскурении фимиама, о сожжении жертвоприношений и дыме, поднимающемся от алтарей. Вода не только утолила его жажду, но, похоже, принесла ему умиротворение.

Он перебрался в одно из моих потрепанных, полуразвалившихся кожаных кресел и, не обращая внимания на трещины и дыры в обивке, удобно устроился, положив ноги на камни очага. Только сейчас я заметил, что башмаки моего гостя до сих пор не высохли.

Наконец я покончил с едой, убрал посуду и подошел к Азриэлю, держа в руках фотографию Эстер. Вокруг моего очага могло свободно расположиться человек шесть, но мы придвинулись поближе друг к другу. Он сидел спиной к столу и двери, а свое любимое, заляпанное чаем и кофе кресло с торчащими пружинами и широкими закругленными подлокотниками я поставил так, что позади оказался самый темный и теплый угол комнаты.

Я смотрел на Эстер. Портрет занимал половину страницы, ниже были изложены уже известные обстоятельства ее смерти. Повторить рассказ о них мы решили в связи с низвержением и гибелью Грегори Белкина.

— Ведь это он убил ее? — спросил я. — Она стала его первой жертвой?

— Да, — коротко ответил Азриэль.

Густые, нависающие и притом удивительно красивые брови соседствовали на его лице с нежным ртом — это поразительное сочетание особенно бросалось в глаза, когда он улыбался.

В ее смерти не было ничего странного. Белкин убил падчерицу.

— Это случилось в тот момент, когда я появился, — продолжал Азриэль. — Когда будто по зову великого мага я вышел из тьмы. Только никакого мага не было. Я оказался на улице Нью-Йорка и помчался вперед, но опоздал: ее жестоко убили прямо на моих глазах. Мне оставалось только уничтожить тех, кто поднял на нее руку.

— Троих мужчин? Тех, что зарубили Эстер Белкин?

Он промолчал. А я вспомнил, что бандитов убили их же ножами всего в полутора кварталах от места преступления. В тот день на Пятой авеню толпилось множество людей, но никому и в голову не пришло связать убийство троих бродяг со смертью прекрасной девушки в фешенебельном универмаге Генри Бенделя. И только спустя сутки экспертиза найденных ножей установила, что на всех трех была кровь Эстер и только на одном — кровь мертвых бродяг. Кто-то воспользовался им, чтобы отомстить убийцам.

— А мне тогда показалось, что смерть этих прихвостней была частью его замысла, — сказал я. — Что он избавился от сообщников, чтобы не мешали ему нанизывать одну ложь на другую. Ведь он заявил, что Эстер убили террористы.

— Нет, наемным убийцам предстояло просто исчезнуть и таким образом развязать ему руки. Но тут появился я и убил всех троих.

Азриэль взглянул на меня.

— Эстер заметила меня. Прежде чем ее увезла «скорая помощь», она увидела меня в окно и прошептала мое имя: «Азриэль…»

— Значит, тебя вызвала она.

— Нет, она не была колдуньей и не знала слов заклинания. Она не владела прахом. А я Служитель праха.

Он откинулся в кресле и, сжав челюсти, молча смотрел на огонь. Глаза его под густыми ресницами яростно горели.

Прошло много времени, прежде чем он вновь взглянул на меня и улыбнулся — невинно, совсем по-детски.

— Ну что ж, Джонатан, вот ты и выздоровел. От лихорадки не осталось и следа.

Он рассмеялся.

— Да, действительно, — откликнулся я, расслабленно сидя в кресле и наслаждаясь разлившимся по комнате сухим теплом и ароматом горящих дубовых дров. — Ты позволишь записать твой рассказ?

Я допил кофе и, когда на дне чашки осталась лишь гуща, поставил ее на край круглого каменного очага.

Лицо Азриэля вновь просияло от удовольствия. С поистине юношеским энтузиазмом он резко подался вперед и уперся в колени массивными ладонями.

— Ты действительно сделаешь это? Запишешь все, что я тебе рассказал?

— У меня есть специальное устройство, — пояснил я. — Оно запомнит все слово в слово.

— Да, конечно, я знаю о таком, — вскидывая голову, с довольной улыбкой ответил он. — Не стоит считать меня безмозглым призраком, Джонатан. Служитель праха никогда таким не был. Меня создали сильным — таких, как я, халдеи называли духами. Едва появившись, я уже обладал обширными знаниями о временах и событиях, о языках и обычаях ближних и дальних земель — словом, обо всем необходимом для того, чтобы исправно служить повелителю.

— Подожди, — умоляюще попросил я. — Позволь мне включить магнитофон.

Встав с кресла, я с радостью отметил, что голова уже не кружится, боль в груди прошла и я больше не ощущаю ни слабости, ни других симптомов лихорадки.

Я приготовил сразу два магнитофона — все, кому когда-либо доводилось терять информацию, записанную в единственном экземпляре, меня поймут, — проверил батарейки, убедился, что камни очага не слишком горячи, поставил их и зарядил кассеты.

— Вот теперь можно, — сказал я, синхронно нажимая кнопки записи. — Только разреши мне предварить твою повесть несколькими вступительными словами.

Я повернулся к микрофонам.

— Я хочу отметить, что ты предстал передо мной молодым человеком, на вид не более двадцати лет. Твои руки и грудь покрыты темными волосками, кожа имеет оливковый оттенок, а шевелюра такая густая и блестящая, что позавидует любая женщина.

— Им нравится трогать мои волосы, — добродушно усмехнулся Азриэль.

— Ты нравишься мне, — продолжал я говорить в микрофоны. — Ты спас мне жизнь, и я проникся к тебе доверием, хотя я сам не могу объяснить, на чем оно основано. Я собственными глазами видел, как ты превратился в другого человека. Пройдет время, и это покажется мне сном. Я был свидетелем твоего исчезновения и возвращения. Впоследствии я и сам не буду уверен, что это произошло наяву. Вот почему я, Джонатан, счел нужным сделать эту запись. А теперь, Азриэль, начинай свое повествование. Забудь о комнате, в которой находишься, забудь, что происходит здесь и сейчас. Прошу тебя, вернись к истокам. Расскажи, откуда появились духи, что им известно, какие воспоминания хранит их память… О нет!

Я замолчал, в то время как кассеты продолжали крутиться, а потом вздохнул.

— Я совершил грубейшую ошибку!

— Какую, Джонатан?

— Ты пришел поведать мне свою историю, то, о чем сам хотел рассказать, и твое желание должно исполниться.

Он кивнул.

— Ты очень добр, учитель. Давай усядемся поближе, сдвинем кресла и поставим эти маленькие аппараты так, чтобы беседовать вполголоса. Я готов начать с того, о чем ты спросил. И сделаю это. Главное, чтобы в конце концов ты узнал все, что нужно.

Я принял его предложение. Теперь подлокотники наших кресел соприкасались. Признаюсь, я даже осмелился протянуть ему руку, и он ответил на рукопожатие. Ладонь Азриэля оказалась твердой и теплой, а когда он в очередной раз улыбнулся, изгиб бровей придал его лицу едва ли не игривое выражение. Однако такова была лишь особенность его мимики: когда Азриэль хмурился, брови опускались к переносице, а потом взлетали вверх и расходились в стороны. Тогда он походил на человека, наблюдающего за происходящим с осознанием собственного превосходства, и это делало его улыбку особенно лучезарной.

Азриэль глотнул воды.

— Тепло огня доставляет тебе такое же удовольствие, как и мне? — спросил я.

— Да. Но еще больше мне нравится просто смотреть на пламя.

Он перевел взгляд на меня.

— Временами я буду забываться и переходить на арамейский, древнееврейский или даже персидский. А иногда на греческий или латынь. Ты должен останавливать меня, возвращать к реальности и напоминать, чтобы я говорил по-английски.

— Согласен, — ответил я. — Но поверь, сейчас я как никогда жалею, что недостаточно образован. Древнееврейский и латынь я еще способен понять, но персидский… увы…

— Не печалься, — возразил Азриэль. — Возможно, ты проводил время, любуясь звездами или падающим снегом, а возможно, занимаясь любовью. А я, как и положено призраку, должен пользоваться твоим языком, языком твоего народа. Дух разговаривает на языке повелителя, которому служит, и на языке тех, среди кого находится, исполняя приказание. Насколько я понимаю, я здесь повелитель. И я выбираю твой язык. Решено, и хватит об этом.

Да, теперь мы были готовы. Я не припомню, чтобы мой дом когда-либо казался таким теплым и уютным, как сейчас, и чтобы чье-либо общество доставляло мне такое же удовольствие, как общество Азриэля. У меня осталось только одно желание: быть рядом с ним, разговаривать, и я твердо знал, что, когда завершится его повествование и возникшей между нами близости придет конец, для меня все изменится. Эта уверенность причиняла боль и заставляла ныть сердце.

В моей жизни действительно все изменилось.

Он начал рассказ…

2

— У меня не осталось воспоминаний об Иерусалиме, — сказал он. — Я родился не там. Еще ребенком мою мать с семьей и всем нашим племенем увез Навуходоносор, и я родился в Вавилоне, в богатом еврейском доме, в окружении многочисленных тетушек, дядюшек и кузенов. Мои родственники были зажиточными купцами, писцами, некоторые — проповедниками и даже танцорами, певцами или слугами при дворе.

Азриэль неожиданно улыбнулся.

— Конечно, я денно и нощно тосковал по Иерусалиму.

Он снова улыбнулся.

— «Если я забуду тебя, Иерусалим, — пел я вместе со всеми, — забудь меня, десница моя!» В ночных молитвах мы просили Господа вернуть нас на земли предков. С теми же словами мы обращались к Богу, и когда наступало утро.

Однако, как ты понимаешь, вся моя жизнь проходила в Вавилоне. К двадцати годам, к тому времени, когда в моей жизни случилось… ну, скажем так… первое великое несчастье, я уже знал не только еврейских, но и всех вавилонских богов, равно как и посвященные им песнопения. Они были знакомы мне так же, как псалмы Давида, которые я каждый день переписывал, или книга Самуила, или другие тексты, постоянно изучавшиеся в нашей семье.

Словом, жаловаться не приходилось, жил я великолепно. Но прежде чем я продолжу рассказывать о себе, позволь дать тебе представление о Вавилоне той поры.

— С удовольствием послушаю, — серьезно ответил я. — Пусть твое повествование строится так, как тебе удобно, а слова льются свободно и естественно. Ты ведь не хочешь ограничивать себя? Ты разговариваешь со мной тем же языком, каким говорил бы и с Господом Богом. Я прав?

— Хороший вопрос. Мне хочется, чтобы ты передал мой рассказ тем же языком, каким я беседую с тобой. Да, конечно, иногда я буду плакать, ругаться и даже сыпать проклятиями. Слова мои польются бесконечным потоком. Впрочем, так было всегда. Моим родичам с трудом удавалось заставить меня замолчать.

Азриэль рассмеялся. Я впервые слышал его искренний смех: идущий от сердца, естественный, как дыхание, лишенный натянутости или самодовольства.

А он смотрел на меня изучающе.

— Мой смех удивил тебя, Джонатан? Насколько мне известно, способность смеяться присуща всем призракам и духам, даже таким могущественным, как я. Разве ты не читал научные труды? Призраки славятся такой привычкой. Смеются святые и ангелы. Смех — это голос небес. Я так думаю. Верю, что так и есть. Впрочем… не знаю…

— Быть может, смех приближает тебя к небесам? — предположил я.

— Возможно… — задумчиво ответил он.

Его крупный ангельский рот казался действительно красивым. Будь он маленьким, лицо Азриэля выглядело бы совсем по-детски. Однако рот был крупным, и в сочетании с густыми черными бровями и огромными живыми глазами это делало лицо Азриэля необыкновенно привлекательным.

Казалось, он взвешивал мои аргументы, как будто умел читать мысли.

— О ученый муж! — наконец заговорил он снова. — Я прочел все твои книги. Я уверен, ученики любят тебя. Но, полагаю, твои рассуждения на библейские темы шокировали последователей хасидизма.

— Для хасидов меня просто не существует. Они игнорируют и меня, и мои исследования. Как бы то ни было, моя мать принадлежала к числу хасидов, а потому я ориентируюсь в этой области и хотя бы в общих чертах пойму то, что важно для нас.

Что бы ни совершил Азриэль, моя симпатия к нему останется неизменной — в этом я теперь не сомневался. Мне нравился этот двадцатилетний (по его словам) юноша, и, хотя его облик по-прежнему вызывал во мне странные чувства, а сознание мое было все еще затуманено недавней лихорадкой, я успел привыкнуть к нему.

Погруженный в размышления, он помедлил несколько минут и наконец заговорил.

— Вавилон… Да, Вавилон… Разве есть на свете город, чье имя оставалось бы столь прославленным в веках? Поверь, с ним не сравнится даже Рим. А в те времена Рима не было и в помине. Вавилон, построенный богами и служивший вратами в их владения, представлял собой центр вселенной. Великий город Хаммурапи.[4] Сюда приходили корабли «народов моря»,[5] здесь часто гостили египтяне и выходцы из Дилмуна.[6] Вот в каком городе прошло мое детство. Счастливое детство.

Я бывал в современном Ираке и собственными глазами видел, что там сейчас происходит. Видел стены, восстановленные кровавым тираном Саддамом Хусейном, видел рассеянные по пустыне песчаные холмы — могильные курганы древних городов и поселений ассирийцев, вавилонян, иудеев.

Я посетил берлинский музей, где вновь полюбовался воротами Иштар[7] и Дорогой процессий — тем, что удалось восстановить вашему археологу Кольдевею, — и оплакал былое величие.

О мой друг! Ты даже представить не можешь, какие чувства я испытал, ступая по древней улице, наслаждаясь видом высоких стен, облицованных синим глазурованным кирпичом, проходя мимо золотых драконов Мардука.[8]

Но даже пройдя по Дороге процессий, ты не получишь полного представления о Вавилоне той поры. Улицы были прямыми, вымощенными известняком и брекчией.[9] Мы жили в городе, словно построенном из полудрагоценных камней. Ты только представь себе облицованные разноцветной плиткой стены домов, цветущие повсюду сады…

Говорили, что Мардук собственноручно построил Вавилон, и мы верили в это. Я с раннего возраста воспринял обычаи своего города и неуклонно соблюдал их. Как тебе известно, у каждого был свой бог, которому он поклонялся и молился, обращаясь с различными просьбами. Так вот, я выбрал Мардука. Моим личным богом стал сам Мардук.

Вообрази, какой переполох поднялся среди моих родичей, когда я вошел в дом, держа в руках маленькую золотую статуэтку Мардука и разговаривая с богом, как это часто делали вавилоняне. Однако отец только рассмеялся. Мой красавец отец был очень порядочным и веселым человеком.

Чуть запрокинув голову, он запел: «Яхве твой Бог, Бог твоего отца и отца твоего отца, Бог Авраама, Исаака и Якова». У отца, кстати, был очень красивый голос.

Один из моих дядюшек буквально подскочил на месте.

«А что за идол у него в руках?» — поинтересовался он.

«Просто игрушка, — ответил отец. — Пусть потешится. А когда надоест забавляться с этим воплощением вавилонских суеверий, — он повернулся ко мне, — разбей статуэтку. Или продай ее. Нашего Бога разбить нельзя, ибо Он не сделан из золота или другого драгоценного металла. У нашего Бога нет храмов. Он выше этого. Он везде».

В ответ я лишь молча кивнул и отправился в свою комнату со множеством шелковых подушек, покрывал и занавесок — как и почему они там появились, расскажу позднее, — лег и принялся взывать к Мардуку, умоляя его стать моим защитником.

Ныне каждый американец имеет своего ангела-хранителя. А что касается вавилонян, то я не могу сказать, у многих ли был собственный бог и насколько серьезно они к этому относились. Знаешь, есть старинная поговорка: «На бога надейся, а сам не плошай»? Как думаешь, что она означает?

— Мне кажется, — осторожно заметил я, — вавилоняне были людьми практичными, но не суеверными.

— Знаешь, Джонатан, они были точь-в-точь такими же, как нынешние американцы. Я не встречал людей, до такой степени похожих на древних шумеров и вавилонян, как жители современных Соединенных Штатов.

Торговля занимала в их жизни главное место, однако они то и дело обращались за советом к астрологам и без конца рассуждали о магии, стремясь с ее помощью защититься от злых духов. Люди ели, пили, обзаводились семьями, старались достичь успеха во всех сферах деятельности, но постоянно твердили об удаче и счастливом случае. Сейчас американцы, конечно, не вспоминают о демонах, однако все время болтают о «негативном восприятии мира», «идеях саморазрушения» и «недооценке собственной личности». Те же проблемы волновали и жителей Вавилона. Поверь, американцы и вавилоняне действительно очень похожи.

Признаюсь, именно здесь, в Америке, я почувствовал себя в обстановке, наиболее близкой к той, что окружала меня в Вавилоне, обнаружил здесь все самое лучшее, что видел в прежние времена. Мы не были рабами своих богов. Мы не были рабами друг друга.

Так о чем я? Да, Мардук стал моим личным богом. И я молился ему. А когда никто не мог подсмотреть, делал небольшие подношения: воскурял фимиам, например, а то и наливал немного меда или вина и оставлял в маленьком святилище, устроенном в толстой кирпичной стене спальни. Домашние либо не замечали, либо не придавали этому значения.

Но однажды Мардук начал отвечать мне. Не могу вспомнить точно, когда это случилось впервые, однако уверен, что был тогда еще маленьким мальчиком. Я мог, например, сказать ему: «Взгляни, мои братья носятся как угорелые, а отец смотрит и смеется, словно и сам недалеко от них ушел, в то время как мне приходится заниматься всеми делами». Ответом мне служил смех Мардука. Как я уже говорил, духи умеют смеяться. А потом он говорил что-нибудь вроде: «Ты же знаешь отца. Он послушается тебя во всем, Большой Брат». Голос его звучал тихо, но это был голос взрослого мужчины. До того, как мне исполнилось девять, он не задавал никаких вопросов и часто шутил, рассказывал смешные истории или подтрунивал над Яхве.

Колкости в адрес Яхве сыпались непрестанно. «Что же это за бог, если он предпочитает жить в шатре и в течение сорока лет не может вывести свой народ из какой-то пустыни?» — вопрошал Мардук. Его замечания веселили меня. И хотя в беседе с ним я старался сохранять уважительный тон, напряжение постепенно уходило, я ощущал все большую свободу и даже начал позволять себе вольности как в разговоре, так и в поведении.

«Почему ты не выскажешь все эти глупости самому Яхве? — спросил я. — Ведь ты тоже бог. Пригласи его в свое святилище из ливанского кедра и золота».

«Что?! — возмущенно воскликнул Мардук. — Говорить с твоим богом?! Разве ты не знаешь, что тот, кто увидит его, умрет? Ты желаешь мне смерти? О-хо-хо! А что, если он превратится в огненный столб, как тогда, когда выводил вас из Египта, уничтожит мой храм и мне придется до конца своих дней прозябать в шатре?»

В одиннадцать лет я начал о многом задумываться и сделал новые открытия. Во-первых, личный бог отвечает далеко не каждому, кто к нему обращается. А во-вторых, мне было совсем не обязательно призывать Мардука, чтобы услышать его голос. Если ему хотелось поговорить, он сам начинал разговор, причем зачастую в самый неподходящий момент. Иногда его посещали какие-нибудь идеи: он предлагал, например, отправиться в район гончаров или прогуляться по городскому рынку — и мы шли туда, куда он просил.

— Погоди, Азриэль, — перебил я. — Все это происходило, когда ты обращался непосредственно к статуэтке Мардука? Ты всегда носил ее с собой?

— Нет, не было нужды. Личный бог всегда и везде сопровождает подопечного. Статуэтка остается дома, перед ней воскуряют фимиам, и бог… Ты думаешь, наверное, что бог вселяется в свое изображение и дышит благовониями. Это не так. Мардук всегда присутствовал там.

Случалось, что я по глупости дерзил богу и даже угрожал ему. «Послушай, — говорил я, — ну что ты за бог, если не можешь отыскать ожерелье, потерянное моей сестрой? Я больше не стану ублажать тебя фимиамом». В этом я подражал другим вавилонянам, которые не стеснялись поносить личных богов, если дела шли плохо. «Кто поклоняется тебе так же беззаветно, как я? Так почему же ты не исполняешь мои желания? — упрекали они. — Больше не буду угощать тебя выпивкой!»

Азриэль снова рассмеялся. Я, чуть помедлив, тоже. Услышанное не стало для меня новостью. Как историк, я, конечно, знал об этом.

— Мне кажется, за прошедшие века мало что изменилось, — сказал я. — Католики тоже сердятся на своих святых, если те не помогают им сразу. Я слышал, что однажды в Неаполе, когда святой отказался совершать ежегодное чудо, все присутствовавшие в храме вскочили с мест и заорали: «Обманщик! Ты не святой, а жалкое его подобие!» Насколько же глубоко в прошлое уходят корни веры?

— Между прошлым и настоящим много общего, — начал объяснять Азриэль. — И связи здесь многослойны, точнее, воплощены во множестве переплетающихся нитей. А правда в том, что боги нуждаются в нас…

Он вдруг умолк и неподвижным взглядом уставился в огонь. В этот момент Азриэль показался мне несчастным, одиноким и потерянным.

— Он нуждался в тебе? — спросил я.

— Ну, скажем так… ему требовалось мое общество, — уточнил Азриэль. — Неправильно говорить, что он хотел быть именно со мной. В его распоряжении оставался весь Вавилон. Но чувства его сложно понять до конца.

Он взглянул на меня.

— Скажи, где покоится прах твоего отца?

— Там, где его похоронили нацисты. В Польше. А может, его сожгли и прах развеяли по ветру.

Мои слова, казалось, повергли его в шок.

— Тебе известно что-нибудь о событиях Второй мировой войны и о холокосте, массовом уничтожении евреев? — поинтересовался я.

— Да-да, конечно, я знаю, и немало, — поспешно заверил он. — Но известие о том, что твои родители стали жертвами холокоста, ранило меня в самое сердце. И вопрос, который я собирался задать, утратил смысл. А спросить я хотел вот о чем: достаточно ли уважительно относишься ты к памяти своих родителей и позволит ли тебе вера потревожить их прах?

— Я чту их память, — заверил я. — И трепетно обращаюсь даже с их фотографиями. Я никогда не допущу, чтобы с ними случилось что-то, а если они все же пострадают или будут утрачены, я посчитаю это страшным грехом и оскорблением в адрес моих предков и моего народа в целом.

— Понятно, — кивнул Азриэль. — Именно это меня интересовало. Позволь показать тебе кое-что. Где мое пальто?

Он поднялся, отошел от очага, отыскал свое пальто и достал из внутреннего кармана маленький пластиковый пакет.

— Хорошая штука пластик, мне очень нравится.

— Согласен, — откликнулся я. — Изделия из него популярны во всем мире. Интересно, чем они понравились тебе?

Азриэль вернулся к огню, плюхнулся в кресло и открыл пакет.

— Тем, что помогают сохранять чистоту и свежесть.

Он протянул мне портрет человека, удивительно похожего на Грегори Белкина. Однако это был не Грегори Белкин. У незнакомца на портрете были длинные волосы и борода, а на голове — шляпа хасида. Это поразило меня, и я терялся в догадках.

Однако Азриэль не дал никаких пояснений.

— Я создан, чтобы убивать и разрушать, — заговорил он. — Ты, несомненно, помнишь красивое древнееврейское слово, стоящее перед множеством псалмов, оно еще обозначает мелодию, на которую следует напевать псалом, и переводится: «Не навреди».

Я задумался.

— Ну же, Джонатан! Ты знаешь это слово.

— Аль ташет, — произнес я. — Не навреди.

Азриэль улыбнулся, а глаза его наполнились слезами. Дрожащими руками он убрал портрет, положил пакет на маленькую скамеечку для ног, стоявшую между нашими креслами, — подальше от очага — и вновь устремил взгляд в огонь.

Меня обуревали противоречивые чувства, и я буквально лишился дара речи. Дело было не в том, что Азриэль заговорил о моих родителях, убитых нацистами в Польше. И не в том, что он упомянул о едва не претворенном в жизнь безумном замысле Грегори Белкина. И не в удивительной красоте моего собеседника, и не в том факте, что я сидел с духом и беседовал с ним, а… Впрочем, я и сам не знаю, что стало причиной такого состояния моей души.

Мне отчего-то вспомнился Иван из «Братьев Карамазовых».

«Неужели все это снится мне? — мелькнула в голове мысль. — Неужели на самом деле я умираю в холодной комнате заснеженного домика и перед смертью меня посетило видение?»

Быть может, в те минуты мне только казалось, что я разговариваю с этим красивым черноволосым юношей, похожим на вырезанные в камне изображения царей, привезенные из Месопотамии в Британский музей? Лица этих царей лишены хитрости и коварства, свойственных египетским фараонам, но темные волосы, обрамляющие их лбы и щеки, выглядят невероятно сексуально и будоражат воображение, заставляя думать, что волосы, растущие вокруг их гениталий, столь же густы и прекрасны. Не могу объяснить, что на меня нашло.

Мне было не отвести глаз от Азриэля. Он медленно повернулся, и на долю секунды меня охватил страх. Впервые за время нашего общения. И вызвало его прежде всего это необычное движение головой. Азриэль уставился на меня и словно читал мои мысли, угадывал кипевшие в груди чувства, проникал в самое сердце… Мне трудно объяснить, что именно я чувствовал в его взгляде.

А он тем временем успел проделать очередной трюк.

Теперь он был одет по-другому: в мягкую тунику из красного бархата, свободно перехваченную на талии, широкие штаны из той же ткани и матерчатые туфли.

— Нет, Джонатан Бен Исаак, это не сон. Я здесь, рядом с тобой.

Из очага неожиданно вырвался сноп искр, как если бы в огонь что-то бросили.

Изменился и облик Азриэля. Лицо его украшали густые усы и вьющаяся борода, совсем как у царей и воинов на древних табличках, и мне стало понятно, почему Бог наградил его широким ртом херувима: только такой рот можно было разглядеть под обильной растительностью на лице. Природа создала этот рот в те времена, когда мужчины гордились великолепными усами и бородой.

Азриэль вздрогнул и поднес руки к лицу.

— А вот этого я не хотел, — проворчал он, касаясь волос на лице. — Они появились против моей воли.

— Наверное, Господу Богу угодно, чтобы так было, — предположил я.

— Нет, не думаю… Впрочем, кто знает…

— Как ты меняешь одежду? — спросил я. — Как тебе удается исчезать?

— О, это совсем не сложно. Еще немного, и наука освоит эту премудрость. Сегодня ученые знают все об атомах и нейтрино. Так вот, все, что мне пришлось сделать, это с помощью, скажем так, магической силы избавиться от крохотных, мельче атома, частиц, из которых состояла моя старая одежда. Она ведь ненастоящая, ее создал призрак. Я должен запретить частицам появляться снова — изгнать их, как выразился бы любой чародей, — до тех пор, пока я сам не призову их обратно, а затем облачиться в новое одеяние. Для этого я, словно настоящий волшебник, уверенный в своем могуществе, мысленно произношу: «От живых и мертвых, от сырой земли и от всего, что соткано, выковано, сохранено и доведено до совершенства, придите ко мне те, что мельче песчинок, летите стремительно, бесшумно и незаметно, никому не причиняя вреда, сметая на пути все преграды, и облачите меня в мягчайший бархат рубинового цвета. Узрите одеяние в моем разуме — и придите».

Азриэль вздохнул.

— И все. Дело сделано.

Он умолк.

Я тоже не произносил ни слова и сидел, зачарованный его новым нарядом и тем, как изменился весь облик моего гостя: пышное красное облачение придало ему поистине царственный вид. Не вставая с ветхого продавленного кресла, я положил в огонь еще одно полено и подбросил туда же угля из корзины.

Только после этого я осмелился посмотреть на Азриэля. Он сидел, устремив в пространство невидящий взгляд. Тут до меня дошло, что Азриэль поет — тихо, едва слышно: голос его почти сливался с умиротворяющим гулом огня в очаге.

Азриэль пел на иврите, но не на том, который был известен мне. И тем не менее я узнал псалом «При реках Вавилона». Когда он закончил петь, я почувствовал себя еще более подавленным, чем прежде. Мысли в голове путались…

Я гадал, идет ли сейчас в Польше снег, были мои родители похоронены в земле или кремированы, и если их сожгли, то может ли Азриэль собрать воедино их прах. Последнюю мысль я постарался быстрее прогнать, ибо она показалась мне чудовищно богохульной.

— Вот об этом я и говорю, — негромко заметил Азриэль. — У каждого человека есть определенные предубеждения и предрассудки. Когда я столь неуместно и бестактно спросил о твоих родителях, мне хотелось показать, что ты придаешь большое значение некоторым вещам и в то же время не уверен, что это правильно. Иными словами, твое сознание двойственно.

Я задумался.

Азриэль смотрел на меня пристально, чуть сдвинув брови, но на губах играла улыбка. Выражение его лица было сочувственным и доброжелательным.

— Я не могу вернуть их к жизни. Это не в моих силах.

Прежде чем продолжить, он вновь бросил взгляд на огонь.

— Родители Грегори Белкина погибли в Европе во времена холокоста. Грегори лишился разума. Брат его стал благочестивым человеком, святым, цадиком.[10] А ты сделался ученым, преподавателем и обладаешь редким даром втолковать своим молодым подопечным суть предмета.

— Ты переоцениваешь мои способности, — тихо возразил я.

В голове моей, словно рой пчел, гудели вопросы, но я не хотел прерывать нить его рассказа.

— Продолжай, Азриэль, — попросил я, — пожалуйста, поведай мне обо всем, что я, по-твоему, должен знать.

— Да-да, хорошо. Итак, мы были богатыми изгнанниками. Тебе известно, что тогда произошло? История вкратце такова: Навуходоносор захватил Иерусалим, перебил всех солдат, усеял улицы трупами и покинул город, оставив его на попечение своего наместника, вавилонянина, велев тому управлять крестьянами, которые работали на виноградниках и полях наших поместий, и исправно посылать к царскому двору плоды их трудов. В общем, все как обычно.

Богатых жителей Иерусалима, торговцев и писцов, подобных членам моей семьи, оставили в живых. Острые мечи завоевателей не коснулись наших шей. Вместо этого нас отправили в Вавилон, позволив взять с собой столько скарба, сколько мы могли унести, а точнее, все, что поддавалось перевозке, включая святилища, которые, впрочем, практически полностью разграбили. Нам предоставили добротные дома и право открыть собственные лавки, дабы мы приумножали богатство царского двора и благосостояние государства, а также щедро жертвовали на храмы.

То же самое из раза в раз происходило тогда во многих землях. Так поступали даже известные своей жестокостью ассирийцы: уничтожали всех воинов до единого, а потом уводили с собой тех, кто умел читать и писать на трех языках, вырезать по кости или был искусен в иных ремеслах. Нас постигла та же участь.

Надо признать, вавилоняне оказались не худшими завоевателями — попади мы во власть других врагов, судьба наша сложилась бы трагичнее. Только представь себе разоренный Египет, жители которого мечтают лишь о смерти и денно и нощно молят о ней богов. Представь себе опустошенную страну, где не осталось ничего, кроме голых полей и нищих деревенек.

Нет, нам, можно сказать, повезло.

В одиннадцать лет я, как большинство еврейских мальчиков из богатых семей, уже служил при храме и собственными глазами видел гигантскую статую Мардука, стоявшую на самом верху грандиозного зиккурата Этеменанки.[11] Когда однажды я вместе со жрецами ступил во внутреннее святилище, в голову мне пришла невероятная мысль: гигантская статуя бога обладала удивительным сходством со мной, гораздо большим, чем отдаленно, как мне казалось, напоминавшее меня маленькое его изображение.

Разумеется, я не осмелился упомянуть об этом вслух. Но в тот момент, когда я поднял взгляд на великого Мардука, на золотую статую, внутри которой он обитал и откуда правил нами, изваяние, украшавшее каждую новогоднюю процессию, неожиданно улыбнулось.

У меня хватило ума не говорить об этом жрецам. Мы готовили святилище для женщин, намеревавшихся провести ночь с богом. Однако жрецы что-то заметили и проследили за моим взглядом.

«Ты что-то сказал?» — спросил один из них.

Но я не произнес ни слова. Это Мардук разговаривал со мной.

«Как тебе мой дом, Азриэль? — услышал я его голос. — В твоем я бывал уже не раз».

Так или иначе, жрецы насторожились.

События еще могли пойти по-другому, и тогда впереди меня ждала бы долгая жизнь. Судьба моя наверняка сложилась бы иначе, я стал бы отцом множества сыновей и дочерей… Кто знает…

Признаюсь, в тот момент улыбка бога несказанно обрадовала меня. Я воспринял ее как чудо и воспылал еще большей любовью к Мардуку за его маленький фокус. Я продолжал усердно трудиться над пышным убранством святилища, дабы его позолоченные стены сияли к приходу женщин, а на выстеленном шелками ложе, где предназначенные богу женщины будут ожидать его милости, не осталось ни морщинки.

Закончив приготовления, мы вышли из святилища.

«А ведь Мардук улыбнулся тебе», — шепнул все тот же жрец.

Я в ужасе застыл, не зная, что ответить.

Как я уже сказал, с богатыми еврейскими пленниками-переселенцами обращались очень хорошо, и все же я не мог разговаривать со жрецами так, как если бы они были евреями, ибо они служили богам, поклоняться которым нам запрещалось. К тому же я не питал к ним доверия. Среди великого множества жрецов встречались и глупые, и хитрые, и коварные, способные на любую подлость. Вот почему я невинно пояснил, что тоже видел улыбку бога, но принял ее за игру солнечного света.

Жреца, однако, била крупная дрожь.

События того дня надолго выпали из моей памяти. Сам не знаю, почему я вспомнил о них сейчас, спустя многие годы. Наверное, потому что именно там, в святилище, решилась моя судьба.

С той поры Мардук беседовал со мной часто и подолгу. Я тогда усердно работал в клинописной мастерской, тщательно изучая все шумерские тексты, чтобы не только постичь их смысл и переписать, но и прочесть вслух, хотя в то время уже никто не говорил по-шумерски. Кстати, сообщу один забавный факт, ставший мне известным совсем недавно, в двадцатом столетии. Я узнал об этом в Нью-Йорке, в те дни, когда история с Грегори Белкином осталась в прошлом, а все мое время занимали прогулки по городу в попытках принять облик того или иного человека — безуспешно, поскольку тело мое всякий раз возвращалось в прежнюю форму. Так вот, я услышал интересную новость…

— Какую? — нетерпеливо спросил я.

— Даже сейчас никто толком не знает, откуда пришли шумеры. Представь себе, даже сейчас! Такое впечатление, будто шумеры с их удивительной культурой и странным, не похожим ни на какие другие языком возникли из пустоты и построили на прекрасных равнинах первые города. Этот народ по-прежнему остается загадкой.

— Да, ты прав, — подтвердил я. — А сам ты знаешь об этом что-нибудь?

— Нет. — Азриэль покачал головой. — Кроме того, что было начертано на табличках: Мардук создал людей из глины и вдохнул в них жизнь. И все, никаких других сведений мы не имели. Но выяснить, что и два тысячелетия спустя, после великого множества археологических экспедиций, совершивших важнейшие научные открытия, нет ни единого свидетельства происхождения шумеров… Мне кажется, это смешно.

— Согласен, — кивнул я. — Но, если ты обратил внимание, нет и неоспоримых свидетельств происхождения евреев. Никто не знает, откуда они пришли. Или ты скажешь, что в те времена, когда ты был мальчиком и жил в Вавилоне, история о том, что Бог призвал Авраама из города Ур, а Иаков боролся с ангелом, считалась абсолютно достоверной?

Азриэль со смехом пожал плечами.

— Ты даже вообразить не можешь, сколько вариантов у этой истории! Конечно, люди испокон веков боролись с ангелами. Это факт. Но что представляют собой современные издания священных книг?! Жалкое подобие древних оригиналов! Из них исчезла история о победе Яхве над Левиафаном! Вся! До единого слова! А я несчетное число раз переписывал ее. Однако я забегаю вперед, а мне хотелось бы рассказать обо всем по порядку. Добавлю лишь, что я, откровенно говоря, ничуть не удивлен отсутствием сведений о происхождении евреев, поскольку даже в те давние времена на этот счет ходили разные предположения.

Итак… Дом наш стоял в богатом еврейском квартале.

Мы, как я уже говорил, были не совсем обычными изгнанниками. Из военной добычи нам предстояло превратиться в уважаемых граждан многонационального города, людей, так сказать, высокого ранга. Нашему семейству предоставили свободу, позволили богатеть и приумножать собственное благосостояние. Царь Навуходоносор умер, и Вавилоном стал править Набонид, он почти не бывал в городе, и все его ненавидели. Люто ненавидели.

Говорили, что он не то безумен, не то одержим. Об этом упоминается в Книге Даниила, хотя там Набонид ошибочно назван Навуходоносором. История гласит, что наши прорицатели пытались убедить царя отпустить нас домой, и это правда. Хотя, насколько мне известно, успеха они не добились.

Набонид стремился претворить в жизнь собственные идеи и замыслы. Он был прежде всего ученым, проводил раскопки древних курганов и главной своей целью считал процветание и славу Вавилона. Однако Набонид питал безумную, непреодолимую любовь к богу Луны Сину, а Вавилон считался городом Мардука. Да, конечно, там поклонялись многим богам, их святилища устраивались даже в храме самого Мардука, но приверженность вавилонского царя культу кого-либо иного, кроме Мардука, воспринималась как нечто из ряда вон выходящее.

А потом Набонид и вовсе сбежал из Вавилона и десять лет провел в пустыне, оставив город своему сыну Валтасару,[12] чем вызвал еще большую ненависть в сердцах подданных. За все время его отсутствия не провели ни одного новогоднего празднества, ни одной процессии, а ведь это считалось самым главным торжеством в Вавилоне: Мардук проезжал по городу рука об руку с царем. Но если царя не было в городе, кого же бог мог взять за руку? Жрецы Мардука относились к Набониду с презрением, да и большинство вавилонян тоже.

Я вырос и выполнял уже более ответственную работу в храме и при дворе, но, откровенно говоря, всей правды о Набониде не знал. О, если бы мы могли призвать тень царя, как Аэндорская волшебница когда-то заставила пробудиться ото сна пророка Самуила, дабы царь Саул побеседовал с ним, я уверен, Набонид поведал бы нам много интересного. Но я не чародей и не некромант. Моя задача — отыскать лестницу на небеса, и я давно уже не блуждаю в туманной мгле, населенной потерянными душами, которые скитаются в забвении и молят лишь о том, чтобы кто-то позвал их по имени.

Впрочем, кто знает, возможно, Набонид поднялся по ступеням в царство света. Ведь его нельзя упрекнуть ни в жестокости, ни в развращенности. Вина Набонида состояла лишь в преданности богу, который не был покровителем Вавилона.

Мне довелось увидеть его лишь однажды, в последние дни моей жизни. Вокруг царя плелись сети заговоров, и он производил впечатление живого мертвеца, чье время давно ушло. Однако Набонида это, похоже, не волновало, ибо боги наградили его благословенным безразличием к жизни. В тот день, точнее, в ту ночь, когда мы встретились, единственной его заботой было не допустить разграбления Вавилона. Того же желали и все жители города. Вот так я лишился собственной души.

Но к этому ужасному событию я вскоре вернусь.

А пока расскажу тебе о своей жизни, в которой меня слабо волновал Набонид. Мы жили в одном из множества великолепных домов богатого еврейского квартала. Знаю, тебе покажется невероятным, что стены наших жилищ были почти метровой толщины, но благодаря этому внутри царила прохлада. Просторные здания занимали значительную площадь, бесчисленные гостиные, столовые и иные комнаты располагались по периметру большого внутреннего двора. Дом моего отца был четырехэтажным. В верхних помещениях с деревянными стенами обитала уйма кузенов, престарелых тетушек и других родственников. Некоторые из них никогда не покидали своих комнат и дышали воздухом возле распахнутых окон, выходящих во двор.

А двор наш представлял собой поистине райский уголок — уменьшенную копию знаменитых висячих садов. Надо сказать, Вавилон славился и общественными садами, разбросанными по всему городу. В нашем дворе росли смоковница, ива, две финиковые пальмы и самые разнообразные цветы. Деревянный навес, под которым мы ужинали, был густо увит виноградными лозами. Сверкающие струи фонтанов били и днем и ночью, и вода скапливалась в бассейнах, где, поблескивая разноцветной чешуей, плескались рыбы, похожие на ожившие драгоценные камни.

Дом был построен кем-то из аккадцев задолго до нашего прибытия в Вавилон и прежде, чем на этих землях появились халдеи.[13] Кирпичные, покрытые глазурью стены украшало множество статуй, основными цветами отделки служили голубой, красный и желтый, повсюду росли цветы, во дворе под ногами расстилался густой травяной ковер. Отдельное помещение предназначалось для захоронения умерших.

В детстве я подолгу играл среди цветов в тени финиковых пальм и с любовью вспоминал эти дни до… самой смерти. Мне нравилось после полудня устроиться там поудобнее и, не слушая о том, что мне давно следует быть в скриптории и добросовестно переписывать псалмы или что-то еще, с наслаждением прислушиваться к журчанию воды в фонтанах. Поверь, я поступал так не из лени, а лишь из привычки делать то, что хочется. Должен сказать, мне всегда удавалось выходить сухим из воды и избегать наказания. Нет, я отнюдь не был испорченным. Напротив, меня следовало считать самым образованным и знающим членом семейства — я, во всяком случае, в этом не сомневался, хотя родственники придерживались иного мнения. Тем не менее дядья неоднократно обращались ко мне за советом: приносили, например, три версии какого-нибудь псалма Давида, спрашивали, какая наиболее точна, и неизменно соглашались с моим суждением.

Специального помещения для общих молитв у нас, конечно же, не было, ибо все твердо знали, что настанет день, когда сбудется наша заветная мечта о возвращении домой, и тогда мы возведем множество храмов во славу Соломона. Строить же храмы, пусть даже самые маленькие, в Вавилоне не имело смысла. Во-первых, впоследствии нам пришлось бы оставить их на произвол судьбы, а во-вторых, каждый храм должен соответствовать священным канонам, и нельзя построить его где попало.

По прошествии времени, уже после того, как я умер, был проклят и превратился в Служителя праха, евреи все-таки вернулись на свои исконные земли и возвели грандиозный храм. Мне это доподлинно известно, ибо я видел его собственными глазами… Да, видел. Пусть лишь однажды и словно в тумане, но видел.

В Вавилоне мы собирались для молитвы в домах своих соотечественников. Там же старейшины читали письма от тех, кто продолжал скрываться на горе Сион, и от наших проповедников и пророков, остававшихся в Египте. Иеремия[14] провел в заключении много лет, но я не помню, чтобы кто-нибудь получил от него хотя бы строчку. Зато в памяти сохранились безумные послания Иезекииля.[15] Впрочем, они не были написаны его рукой: рассуждения и пророчества Иезекииля увековечили те, кто их слышал.

Итак, мы молились великому незримому Яхве не в пышных храмах, а в обыкновенных домах и всегда помнили, что, прежде чем царь Давид пообещал Яхве построить для него храм, обиталищем Бога и хранилищем Ковчега Завета[16] служил обыкновенный шатер. Более того, многие старейшины утверждали, что сама идея храма возникла под влиянием вавилонян, и призывали отказаться от нее. В общем, как говорится, назад, в шатры!

Тем не менее девять поколений нашего рода, состоятельные горожане и богатые купцы, прежде чем попасть в Иерусалим, жили в Ниневии и, насколько мне известно, имели весьма слабое представление об обычаях кочевых племен, а значит, и о святилищах, устроенных в простых шатрах. История Моисея казалась нам нереальной и противоречивой. Почему, например, целый народ в течение сорока лет скитался по пустыне и не мог из нее выйти? Однако я, кажется, повторяюсь… Вернемся к рассказу…

Шатром мне служил шелковый балдахин над кроватью. Лежа в его красноватой тени, я складывал ладони чашечкой и беседовал с Мардуком, рассказывая о наших религиозных собраниях и улыбаясь его ответным шуткам.

Были у нас и свои пророки. Их книги давно утеряны, но я отлично помню напыщенные разглагольствования и громкие вопли на религиозных собраниях. Нередко они указывали на меня и заявляли, что я отмечен особой милостью Яхве. Впрочем, мало кто понимал, какой смысл они вкладывают в эти слова.

Мне кажется, они воображали, будто я обладаю даром провидения и могу читать в душах людей, — словом, считали меня кем-то вроде цадика, святого… Но я был отнюдь не святым, а всего лишь своевольным молодым человеком.

Азриэль умолк, словно воспоминания неожиданно вырвали его из действительности, перенесли в прошлое и не позволяли вернуться.

— Тебе везло, — сказал я. — Ты был удачлив от природы, несомненно удачлив.

— О да, — подтвердил Азриэль. — Друзья часто подшучивали над моей удивительной везучестью, да я и сам сознавал, что судьба проявляет ко мне редкую благосклонность. Я не испытывал трудностей ни в чем, и ничто, казалось, не омрачало мою жизнь. Мрак пришел вместе со смертью, а самые тяжелые моменты я пережил непосредственно перед ней, и… Возможно, нечто подобное мне приходится переживать и сейчас. Но мрак… О, поверь, противостоять мраку все равно что пытаться сосчитать звезды на небе.

Но вернусь к рассказу. Мне все давалось легко. Я находил удовольствие в любом деле и наслаждался жизнью. К примеру, для того чтобы получить хорошее образование, достойное истинного вавилонянина, мне пришлось работать в клинописной мастерской. Это было мудрое решение. Полученные знания принесли бы мне пользу в будущем, способствовали успешной торговле. За малейшее опоздание или невыученный урок нас нещадно били, однако мне, как правило, доставалось меньше всех.

Мне нравился язык древних шумеров. Я с радостью переписывал тексты сказаний о Гильгамеше или об устроении мира, переносил на новые таблички любые документы, предназначенные для рассылки по городам Вавилонии. Я даже научился неплохо говорить по-шумерски. Знаешь, я смог бы и сейчас изложить повесть о своей жизни на этом языке…

Дзриэль запнулся, помолчал, а потом покачал головой.

— Нет, не смог бы… Не смог. Будь это в моих силах, мне не пришлось бы взбираться на заснеженную гору, чтобы поведать тебе обо всем. Я не способен… Не способен писать об этом ни на одном языке. Только живой рассказ позволяет выплеснуть боль и облегчить страдания души.

— Я готов тебя выслушать. Суть в том, что ты знаешь шумерский язык, можешь читать на нем и переводить написанное.

— О да, конечно. И знаю и пришедший на смену шумерскому аккадский, и настойчиво вторгавшийся тогда в нашу жизнь персидский. К тому же я вполне сносно читал по-гречески и владел арамейским, который постепенно становился нашим повседневным языком. Впрочем, в те годы я умел писать и на древнееврейском.

Учение давалось мне легко, и вскоре я уже писал достаточно быстро и красиво, хотя моя манера водить стилом по глине у многих вызывала смех. А еще мне нравилось читать вслух, и, если учителю нездоровилось, или его неожиданно куда-то вызывали, или ему вдруг требовалось принять лекарство под названием «пиво», я вставал и с удовольствием декламировал строки из сказания о Гильгамеше, причем делал это так вдохновенно, что мои соученики едва не падали от хохота.

Не сомневаюсь, тебе известен сюжет древнего предания. Несмотря на всю его непритязательность и, я бы сказал, бредовость, он тесно связан с моим повествованием. Если помнишь, главный герой, царь Гильгамеш, словно бешеный бык носится по городу. Причем, по одним источникам, он великан, а по другим — обыкновенный человек. Итак, он мечется по городу, сопровождаемый беспрестанным грохотом барабанов, который доводит подданных едва ли не до исступления. Действительно, барабанный бой уместен лишь в особых случаях — например, если нужно отпугнуть духов или пригласить жителей на обряд бракосочетания…

В общем, Гильгамеш вытворял в Уруке[17] что хотел. А что сделали боги — шумерские боги, мудрые, как стадо водяных буйволов? А вот что. Они подарили Гильгамешу достойного товарища, Энкиду, лесного жителя, с ног до головы покрытого шерстью и привыкшего питаться вместе с дикими животными. Замечу: весьма немаловажно, что именно и в какой компании человек ест и пьет. Дикарь Энкиду ходил к водопою вместе со зверями, а потом его приручили, отдав на перевоспитание храмовой шлюхе, в обществе которой он провел неделю.

Скажешь, глупо? Ничуть. После общения Энкиду с блудницей звери перестали подпускать его к себе. Почему? Может, им стало завидно? Обидно, что им такого не предложили? Разве звери не совокупляются с себе подобными? Или в царстве животных нет шлюх? Почему совокупление с женщиной делает существо мужского пола более человечным? Сказание о Гильгамеше не дает ответов ни на один из этих вопросов. В нем, кажется, вообще нет смысла, разве только содержится некий сложный шифр. Но ведь все вокруг нас словно зашифровано?

— Думаю, ты прав. Это шифр, — согласился я и не смог удержаться от новых вопросов: — Но что за ним скрыто? Каков конец твоей версии сказания о Гильгамеше? Пожалуйста, продолжай, ибо до нас дошли лишь разрозненные фрагменты древнего памятника, а текст целиком никто не видел.

— Оно заканчивается так же, как и все современные переложения. Гильгамеш не мог примириться с мыслью, что Энкиду когда-нибудь умрет. И тот действительно умер, хотя я сейчас не помню, как именно. Гильгамеш повел себя так, словно до тех пор никогда не видел смерти, и отправился к бессмертному, пережившему Великий потоп. Ваш потоп. Наш потоп. Всемирный потоп. По нашим преданиям, спастись сумел Ной с сыновьями. А у шумеров был некий великий бессмертный, обитавший в стране Дилмун далеко за морем. Ну вот, умник Гильгамеш отправляется к нему, чтобы получить вечную жизнь. А древний мудрец — евреи назвали бы его Ноем — говорит, что тот обретет бессмертие, если сумеет провести без сна семь дней и семь ночей.

И что же? Гильгамеш мгновенно заснул. Он не выдержал и дня. Просто рухнул на пол с грохотом и погрузился в сон. Таким образом, цели он не добился, однако пережившая Великий потоп бессмертная супруга бессмертного человека сжалилась над Гильгамешем и поведала, что если он привяжет к ногам камни и опустится на дно моря, то найдет там растение, дарующее вечную молодость. Мне кажется, на самом деле они просто задумали утопить незваного гостя.

Как бы то ни было, все варианты сказания повествуют об этом приключении. Итак, в поисках волшебного растения Гильгамеш опустился на дно морское, а сразу по возвращении им овладел сон. Дурная, надо заметить, привычка — засыпать при каждом удобном случае. А пока наш герой спал, откуда ни возьмись появился змей и похитил драгоценную морскую траву. Ты только представь, каким ударом это стало для Гильгамеша! Ну а потом следует наставление: «Наслаждайся жизнью, наполняй желудок вином и пищей и принимай смерть как должное. Бессмертие даровано лишь богам, человеку же суждено умереть…» — в общем, обычные философские рассуждения.

— Мне нравится, как ты рассказываешь, — рассмеялся я. — Интересно, тогда, в мастерской, ты делал это в той же манере?

— О да, и с большим пафосом. Впрочем, что мы имели? Лишь разрозненные обрывки древнего текста. Урук построили задолго до нас, и кто знает, быть может, когда-то в нем действительно правил такой царь. Готов поверить, что он вполне реальный человек.

Позволь мне высказать собственное мнение, мою теперешнюю точку зрения. Безумие — удел многих царей. Скорее, здравомыслие среди них — большая редкость. Гильгамеш сошел с ума. Набонид явно был не в себе. По-моему, всех фараонов можно считать в той или иной степени ненормальными — об этом свидетельствуют буквально все истории, которые мне доводилось читать.

И я понимаю почему. Понимаю, потому что я встречался и с Набонидом, и с персидским царем Киром и видел, как они одиноки. Невероятно одиноки. Грегори Белкина тоже можно назвать царем — в его сфере, конечно, — и он тоже был одинок, изолирован от других людей, а потому необыкновенно слаб. Ни отца, ни матери, только безграничная власть и бесконечная череда несчастий, преследующих любого властителя. Я видел и других царей, но об этом мы поговорим позже, ибо те злодеяния, что совершал Служитель праха, сейчас не столь важны. Замечу только, что всякий раз, отнимая человеческую жизнь, я разрушал вселенную. Ты согласен?

— Возможно. Но если представить это иначе: ты предавал огню дом, дабы он очистился в божественном пламени.

— Красиво сказано! — откликнулся Азриэль.

Комплимент доставил мне удовольствие. Но верил ли я сам в собственные слова?

— Что ж, давай продолжим историю моей жизни, — снова заговорил Азриэль. — Завершив обучение, я начал работать во дворце, и вскоре мои способности к чтению и письму получили высокую оценку. Я знал все языки, видел и изучал множество старинных шумерских документов и писем, а потому был полезен царскому регенту Валтасару. Как я уже говорил, вавилоняне Валтасара не любили. Он не проводил новогодних празднеств — может, ему не позволяли жрецы, а может, того не желал сам Мардук. Кто знает… В любом случае Валтасар не пользовался доверием подданных.

Впрочем, нельзя сказать, что это плохо сказывалось на обстановке в царском дворце. Жизнь шла своим чередом, в полном соответствии с законами и правилами, а поток писем был поистине бесконечным. Со всех концов Вавилонии стекались во дворец просьбы и жалобы, люди излагали пророчества астрологов, суливших беды или, наоборот, процветание царю и государству; жители отдаленных земель сообщали о нападениях персов или египтян.

Во дворце я познакомился со многими мудрецами, советниками царя по всем вопросам, и с интересом прислушивался к их речам. Более того, со временем я обнаружил, что иногда мудрецы слышат мои беседы с Мардуком, история с улыбкой не забыта, и нее помнят, что Мардук улыбнулся Азриэлю.

Были у меня и свои тайны.

Вот представь. Я иду домой. Мне девятнадцать лет. Жить мне осталось совсем недолго, но я об этом не знаю.

«Скажи, почему мудрецы слышат наши с тобой разговоры?» — спрашиваю я у Мардука.

И он отвечает, что мудрецы — такие же волшебники и провидцы, как наши еврейские пророки, хотя многие не желают этого признавать, и что они, как и я, внимают словам духов.

А потом Мардук тяжело вздохнул и велел мне быть чрезвычайно осторожным.

«Им известно о твоем даре», — по-шумерски сказал он.

Прежде Мардук никогда не показывал, будто чем-то опечален или удручен. Я давно не обращался к нему с глупыми просьбами о том, чтобы он кого-то проучил либо подшутил над кем-то. Нет, мы просто беседовали, и Мардук часто говорил, что с моей помощью гораздо яснее видит мир, хотя я не совсем понимал, что он имеет в виду.

Вот почему печаль, прозвучавшая в его словах, крайне встревожила меня.

«Мой дар? — недоверчиво переспросил я. — О каком даре ты говоришь? Ты бог. И ты мне улыбнулся».

Ответом мне была тишина, однако я знал, что Мардук все еще рядом. Я всегда чувствовал его присутствие — как человек ощущает тепло или слышит чье-то дыхание. Ты понимаешь меня? Ну, как слепой догадывается, что рядом кто-то есть.

Так вот, я подошел уже к дверям своего дома и собирался войти внутрь, но что-то заставило меня обернуться. И тут… Я впервые воочию увидел его. Увидел Мардука. Не золотую статуэтку из моей комнаты и не огромное изваяние в храме, а его самого… Бога.

Он стоял у дальней стены — руки сложены на груди, одно колено согнуто — и смотрел прямо на меня. Да, это был Мардук. Покрытый с ног до головы золотом, совсем как статуя, но во плоти. Вьющиеся волосы и борода тоже казались золотыми, но не отлитыми из золота, а живыми. Его карие глаза выглядели светлее моих, на радужке вспыхивали желтые искорки. Бог улыбнулся мне.

«Ах, Азриэль, — произнес он, — я знал, что это случится. Я был уверен».

А потом Мардук подошел и поцеловал меня в обе щеки. Руки бога показались мне необыкновенно мягкими. Он был одного со мной роста. А еще я убедился, что мы действительно очень похожи. Правда, чуть выше, чем у меня, расположенные брови и гладкий лоб придавали его лицу менее решительное и жесткое выражение.

Мне хотелось обнять его.

«Сделай это, — сказал он, не дожидаясь, пока я попрошу разрешения, — но учти, тогда другие, возможно, тоже увидят меня».

Я крепко сжал бога в объятиях, словно он был моим лучшим другом, таким же близким человеком, как отец. А потом… В тот вечер я совершил большую ошибку: признался отцу, что давно беседую со своим богом. Мне не следовало этого делать. Если бы не моя откровенность, может, все бы пошло по-другому. Кто знает…

— Скажи, видел ли его кто-нибудь еще? — перебил я Азриэля.

— Да, видели. Привратник нашего дома едва не упал замертво, когда перед ним предстал человек, с ног до головы покрытый золотом. Мои сестры стояли наверху и смотрели на Мардука сквозь решетку окна. А наш старейшина узрел его буквально на мгновение и после набросился на меня едва ли не с бранью, заявив, что я стоял в обществе не то ангела, не то демона — он не успел разобрать.

Вот тогда-то отец, мой любимый и любящий, мой добросердечный и нежный отец, сказал: «Это был Мардук, вавилонский бог. Это его ты видел рядом с моим сыном. И возможно, поэтому… Возможно, поэтому все мы находимся сейчас здесь».

Отец не желал навредить мне. Ни в коем случае. Он вообще никому не мог причинить зла, даже в мыслях не держал такого. Он был… Он был… моим младшим братом.

Позволь объяснить, как я пришел к такой мысли. Я, старший сын в семье, родился, когда отец был еще совсем юным. Изгнание из Иерусалима тяжело отразилось на моем народе, и евреи стремились жениться как можно раньше, чтобы произвести на свет сыновей.

Но мой отец, самый младший и всеми обожаемый ребенок в семье, не повзрослел и после женитьбы. Как-то получилось, что я стал словно бы его старшим братом и, соответственно, вел себя с ним несколько покровительственно. Нет, пожалуй, точнее будет сказать, что мы были друзьями.

Отец много работал, но мы часто проводили вместе время: пили и веселились в тавернах, посещали женщин… И вот, напившись тем вечером, я рассказал ему, как в течение многих лет беседовал с Мардуком, как воочию видел бога и что мой бог — величайший бог Вавилона.

Какую непростительную глупость я совершил! Разве могло это иметь благоприятные последствия? Конечно нет. Сперва отец рассмеялся, но потом встревожился и погрузился в мрачное молчание. Я не должен был признаваться ему! Так считал и Мардук. Он присутствовал при нашем разговоре. Я видел его в таверне, но так далеко, что он представлялся мне совершенно бесплотным, похожим на сгусток золотого света, незаметный для окружающих. Догадавшись о моем намерении, Мардук отрицательно покачал головой, а когда я все же рассказал отцу, тут же отвернулся. Но пойми, я чувствовал себя на вершине блаженства и жаждал поделиться счастьем с отцом, которого безмерно любил. Мне не терпелось поведать ему, что я держал в объятиях бога.

Глупец!

Лучше мне, пожалуй, вернуться в прошлое. События, последовавшие далее, вспоминать слишком тяжело, они терзают мою душу, и слезы наворачиваются на глаза.

Итак, моя семья. Я уже говорил, что мы собой представляли. Мы были богатыми купцами, хранителями и переписчиками священных книг. Впрочем, все еврейские кланы Вавилона в той или иной степени занимались этим, ибо время от времени переписывали священные книги для собственных нужд. Однако в нашей семье это считалось важнейшим делом, ибо все знали, что мы в совершенстве владеем искусством письма и делаем копии очень быстро и аккуратно. К тому же в нашем доме хранилось обширнейшее собрание древних текстов. Не помню, говорил ли я тебе, что в нем насчитывалось двадцать пять различных повествований об Иосифе в Египте, о Моисее и о многом другом? Мы без конца спорили, что включать в ту или иную книгу, а что не стоит. Историй о жизни Иосифа в Египте было так много, что мы подвергали их самому тщательному анализу, и далеко не каждая получала одобрение. Интересно, какая судьба постигла это великое множество табличек и свитков. Конечно, мы не считали все истории правдивыми, хотя, возможно, и ошибались в своем недоверии. Кто знает…

Однако позволь мне вернуться к собственной жизни. Завершив работу во дворце или мастерской либо покинув рыночную площадь, я не задерживаясь возвращался домой и весь вечер вместе с сестрами, кузенами и дядьями корпел над священными рукописями в специально отведенных для работы комнатах.

Как я уже говорил, молчаливость не входила в число моих достоинств, и потому, переписывая тексты, я часто распевал псалмы или еще что-то, чем раздражал трудившихся рядом родственников и особенно глухого дядюшку… Не знаю, почему его так нервировало мое пение, ведь он абсолютно ничего не слышал, к тому же у меня от природы хороший голос.

— Действительно хороший, — подтвердил я.

— Не понимаю, почему мое пение выводило из себя дядюшку. Ведь я пел псалмы не так, как для тебя, а так, как положено: с танцами, под звуки цимбал — словом, со всеми сопутствующими элементами. Но и это его не устраивало.

Он ворчал, что мы должны заниматься переписыванием, а божественные песнопения следует исполнять в положенное время. Я нехотя подчинялся, но каждый раз все повторялось заново. Однако мой рассказ может создать у тебя неверное представление обо мне. Поверь, я не был столь уж плох…

— Я уже понял, каков ты, и… — начал я, но Азриэль не дал мне закончить.

— Да, полагаю, что понял. Будь ты плохого мнения обо мне, наверное, давно бы уже выгнал на мороз.

Он посмотрел на меня, и во взгляде его не было ни злобы, ни жестокости. Выражение больших глаз под густыми, низко нависающими бровями казалось скорее доброжелательным. А еще мне подумалось, что за время пребывания в моем доме он немного расслабился. Я испытывал к нему симпатию и внимательно ловил каждое его слово.

Однако меня не покидала мысль: а смог бы я действительно выгнать его на мороз?

— Я отнял много жизней, — снова заговорил Азриэль, словно заглянув мне в душу, — но я не причиню зла тебе, Джонатан Бен Исаак. И тебе это хорошо известно. Я не способен навредить такому человеку, как ты. Я лишал жизни убийц — во всяком случае, с тех пор, как начал действовать сознательно. Таково мое кредо и поныне.

Да, поначалу, когда я только стал Служителем праха, озлобленной и жестокой тенью могущественного чародея, я убивал и невинных, ибо такова была воля моего господина. Я не считал себя вправе его ослушаться, будучи уверен, что должен во всем подчиняться тому, кто меня призвал. И я беспрекословно исполнял его приказания. Но однажды меня осенило, что я не обязан вечно жить рабом и, несмотря на то что у моей духовной составляющей отняли душу и сердце, а моя плоть была лишена и того, и другого, и третьего, я могу по-прежнему оставаться угодным Богу. Кто знает, вдруг когда-нибудь дух и плоть воссоединятся. Ах, если бы…

Азриэль покачал головой.

— А что, если это уже произошло? — предположил я.

— Ради всего святого, Джонатан, не обольщай меня надеждой, не пытайся утешить. Я этого не вынесу. Прошу только об одном: выслушай. И проверь свой магнитофон, убедись, что он записывает. Запомни все, что я расскажу, сохрани память обо мне…

Азриэль неожиданно умолк и вновь уставился в огонь.

— Итак, моя семья… — после паузы заговорил он. — Мой отец… Да, мой отец… Как он переживал! Как больно ему было! И какими глазами он смотрел на меня! Знаешь, что он сказал? «Азриэль, никто из сыновей не любит меня больше, чем ты. И никто другой не простил бы мне содеянного. Только ты». Он говорил искренне. Мой отец, мой младший брат, действительно так думал и глядел на меня полными слез глазами, хотя не сомневался, что поступает правильно.

Но прости, я забегаю вперед. Еще немного, и мы перейдем к моменту моей смерти.

Азриэль вздрогнул всем телом, глаза его увлажнились.

— Не сердись, пойми, что я не возвращался к тем событиям много столетий. Я был жестоким духом, лишенным памяти, а вот теперь она вернулась, и я постепенно выплескиваю на тебя поток омытых слезами воспоминаний.

— Продолжай, — откликнулся я. — Доверься мне, отдай мне свои слезы и боль. Я тебя не подведу.

— Ты поистине удивительный человек, Джонатан Бен Исаак. Таких людей мало.

— О нет, ничуть. Я простой учитель и счастливый глава семейства, любящий детей и жену и любимый ими. Во мне нет ничего необычного.

— Однако, при всех своих добродетелях, ты с готовностью соглашаешься выслушать того, кто порочен. Вот что удивительно. Ребе хасидов не пожелал иметь дело со мной. — Азриэль неожиданно рассмеялся. — Он не счел возможным беседовать со Служителем праха.

Я улыбнулся.

— Да, все мы евреи, но не все евреи одинаковы.

— Согласен, — кивнул Азриэль. — Среди современных евреев есть истинные наследники Маккавеев,[18] но есть и хасиды.

— Вот именно. Есть ортодоксы, но есть и те, кто готов принять реформы, — добавил я. — А теперь давай вернемся. Ты остановился на том, что вырос в большой и дружной семье.

— Да, все правильно. И, повторяю, богатые евреи традиционно поступали на службу во дворец, так что там трудились и я, и мой отец, и многие мои родственники. Однако мы были не только переписчиками, но и купцами: торговали драгоценными камнями, шелком, серебром и книгами. Отец обладал хорошим вкусом и поставлял великолепные сосуды для царской трапезной, а также для богов в храме Мардука и самого Мардука.

В те времена в храме было множество приделов, и для каждого бога, включая Мардука, ежедневно сервировали стол с лучшими яствами. Для этой цели в храм приносили огромное количество золотых и серебряных сосудов, а отец осматривал их и отбирал лучшие.

Он всегда брал меня с собой, когда отправлялся в гавань встречать корабли, которые везли произведения искусства из Греции или Египта. Отец учил меня оценивать качество резьбы на кубках, определять степень чистоты золота, отличать настоящие рубины и алмазы от подделок… Но больше всего я любил рассматривать жемчуг. Мы постоянно торговали им и получали его отовсюду. Надо сказать, мы редко употребляли слово «жемчуг», гораздо чаще называя его «глаза моря».

Вот так и проходила наша жизнь — между рыночной площадью, храмом и дворцом.

Палатки, принадлежавшие нашей семье, были разбросаны по всему рынку. В них торговали драгоценными камнями, медом, прекрасными тканями пурпурного или синего цвета, лучшими шелками, льном, а также благовониями и фимиамом, который покупали язычники, дабы воскурять перед Набу,[19] Иштар и, конечно, Мардуком.

Именно торговля была источником нашего благополучия, нашей власти, нашего могущества, она сплачивала нас, придавала сил, чтобы в один прекрасный день мы смогли вернуться домой, в родные края. В общем, она играла не менее важную роль, чем переписывание священных книг.

— Конечно, это понятно, — кивнул я.

— Эта, как теперь говорят, коммерческая деятельность позволяла нам жить в роскоши, содержать великолепный дом. Если бы мы занимались каким-либо иным делом, скажем разводили верблюдов, ни о чем подобном не приходилось бы и мечтать. Я говорю об этом так подробно, ибо хочу, чтоб ты понял: богатство делало отца уважаемым человеком, а блеск его славы освещал и мою жизнь.

Видишь ли, мы ведь не просто зарабатывали деньги. Дом наш всегда полнился самыми разными товарами, истинными произведениями искусства: там были искусно выполненные скамеечки для ног, изящная мебель из Египта, черные и красные амфоры, горшки и другие сосуды, доставленные из Греции, — иными словами, все, что казалось нам достойным внимания. Например, несколько недель нашу гостиную могла украшать вырезанная из кедра статуя богини Иштар, привезенная из Дилмуна, но как только находился покупатель и дядюшка заключал сделку, статую увозили.

— Словом, ты вырос в окружении прекрасных вещей.

— Да, — кивнул Азриэль. — Истинно так. И главное — в любви. Несмотря на заумные речи и не всегда достойное поведение, несмотря на поклонение Мардуку, меня любили. Любил отец. Любили братья и сестры. И дядья. Меня любил даже глухой дядюшка. «Яхве смотрит на тебя с любовью», — сказал мне однажды предсказатель по имени Азарел. Его слова подтвердила и старая колдунья Асенат. Поверь, меня действительно любили, искренно и безгранично.

Азриэль умолк. Выглядел он в тот момент потрясающе: блестящие волосы, чистая, нежная, как у девочки, кожа, одежда из красного бархата… Да-а-а… Похоже, я старею, если юноши кажутся мне не менее привлекательными, чем девушки. Нет, я не испытываю к ним сексуального влечения: меня восхищают жизненные силы, таящиеся в их молодых телах.

Мой гость пребывал в смятении и нерешительности, и я не посмел прервать его размышления просьбой продолжить рассказ. Однажды он приоткрыл рот, словно намереваясь что-то сказать, но не произнес ни слова.


3

— Каково это, иметь доступ в храм и свободно бродить по нему? Или по дворцу? — спросил я. — Богатый дом с пышным убранством я могу себе представить, но дворец, где все покрыто золотом… А в храме тоже повсюду было золото?

Азриэль не ответил.

— Пожалуйста, — попросил я, — покажи мне. Нарисуй перед моим взором. Дай увидеть, как выглядел храм.

— Хорошо, — заговорил наконец Азриэль. — Храм в изобилии украшало золото и драгоценные камни. Все вокруг полнилось сиянием и восхитительными ароматами, звуками арф и духовых инструментов. Туда не полагалось входить в обуви, ибо по гладким, вырезанным в форме цветов плитам пола можно было ступать только босиком.

Он улыбнулся.

— И в то же время храм являл собой средоточие радости. Далеко не всегда в храме царила серьезная атмосфера, и веселья было намного больше, чем ты можешь представить. Оба здания, конечно, казались огромными. Ты же знаешь, дабы прославить свое правление в веках — во всяком случае, он на это рассчитывал, — Навуходоносор построил дворец и расширил царские сады. Этой же цели служило величественное здание храма Эсагила, за которым возвышался зиккурат Этеменанк, чьи ступени устремлялись, казалось, прямо на небеса. От зиккурата пандус вел к главному храму — святилищу любимого и почитаемого мной несравненного улыбчивого бога.

И во дворце, и в храме ты то и дело наталкивался на запертые опечатанные двери. Их было великое множество, а печати зачастую оставались нетронутыми долгие века. Думаю, тебе известно, как мы сохраняли от посторонних глаз важные договоры. Текст писали на глиняных табличках, таблички сушили и укладывали в футляры, на которых слово в слово повторялся текст договора. Футляры, в свою очередь, тоже сушили, после чего добраться до таблички с оригинальным текстом можно было, только сломав оболочку. Таким образом, если непорядочный человек менял что-либо в договоре, табличка, запечатанная в футляр, оставалась нетронутой, и обман раскрывался.

Такие случаи часто рассматривались в суде. Люди приносили глиняные футляры, вскрывали их, и становилось ясно, что обвиняемый в подлоге мошенник действительно внес изменения в договор. Тогда мудрые советники царя выносили справедливый приговор. Признаюсь, я никогда не покидал зал суда вслед за осужденным, ибо зрелище казни меня не привлекало. Как ты справедливо заметил, я вырос в окружении прекрасного.

На улицах Вавилона мне не довелось встретить ни одного голодного человека. Не видел я и рабов. В этом городе не было отчаявшихся и униженных. О том, чтобы жить в Вавилоне, мечтал каждый, ибо там, под защитой царя, счастье приходило ко всем.

Однако вернусь к твоему вопросу. Посетить храм и остаться в нем мог кто угодно. Равно как любой мог свободно передвигаться по городу. Прогуливаясь в своих украшенных драгоценными камнями сандалиях, я запросто входил в любой храм, будь то святилище Набу, Иштар или других богов, привезенных из дальних земель.

А привозили их нередко. Кир, царь персов, победоносно шел вперед, один за другим захватывая греческие города вдоль побережья, и перепуганные жрецы со всех концов Вавилонии отправляли своих богов к нам, дабы мы сохранили их и защитили от врагов. Нам приходилось срочно искать достойные места для священных гостей и размещать вновь прибывших богов в сияющих приделах храмов или небольших святилищах.

Страх, что с богами может что-то случиться, если они попадут в руки врага, имел под собой основание. Мардука, например, украли и увезли в другой город, где бог двести лет томился в плену, прежде чем его освободили и вернули в Вавилон — к великой радости жителей города. Это случилось задолго до моего рождения.

— Он когда-нибудь рассказывал тебе о своем похищении? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Азриэль. — Впрочем, я не спрашивал. Мы еще успеем поговорить об этом…

Как я уже сказал, мне нравилось бродить по храму, передавать записки священникам… Я стоял возле стола, за которым обедал Валтасар, и подружился со многими придворными, точнее, практически со всеми: с евнухами, рабами, прислуживавшими в храме, пажами и несколькими храмовыми блудницами — очень, как ты догадываешься, красивыми женщинами.

Что бы я ни делал, какую бы работу ни выполнял в храме или во дворце, я во всем следовал обычаям и традициям Вавилона. Правители его твердо придерживались правила: богатым беженцам вроде нас следовало не только способствовать развитию искусств и ремесел в стране, но и воспитывать детей по законам Вавилона. Куда бы ни занесла нас судьба впоследствии, обратно в родные края или в самые отдаленные земли, мы должны были всегда и везде оставаться истинными вавилонянами, образованными и преданными слугами царя.

При царском дворе было великое множество евреев. Тем не менее наша с отцом работа в храме приводила дядюшек в ярость. В ответ на упреки мы лишь пожимали плечами и пытались объяснить, что не поклоняемся Мардуку, не едим вместе с вавилонянами и не принимаем ту пищу, которая позволена лишь богам. Должен сказать, большинство соотечественников разделяло наши чувства и взгляды.

Позволь мне добавить несколько слов о пище. Этот вопрос по-прежнему очень важен для евреев. Нам и сейчас нельзя есть вместе с варварами. Запрещалось это и в далекие времена, так же как непозволительно было прикасаться к тем продуктам, что обычно подносили в дар идолам.

Как все ортодоксальные евреи, мы садились за стол только с сородичами и перед тем всегда тщательно мыли руки, сопровождая мытье ритуальной молитвой. Это был далеко не единственный обычай, который мы соблюдали из любви к Яхве, Господу Воинств, Господу нашему Саваофу.

Несмотря на все блага Вавилона, мы мечтали вернуться на родную землю богатыми людьми. А для этого следовало быть сильными. Испокон веков евреи стремились к богатству и могуществу, дабы нация, рассеявшись по миру, не оказалась уничтоженной окончательно.

В комнате вновь повисла тишина. Азриэль склонился к огню и пошевелил дрова, как делают, когда хотят подумать и при этом чем-то себя занять. В таких случаях помешивание дров в очаге — самое подходящее занятие, особенно если человек в этот момент не пьет кофе, крепко зажав в руках чашку, как я.

— А ты выглядел тогда так же, как сейчас? — повторил я вопрос, истинный смысл которого сводился к утверждению: «Господь наградил тебя всеми достоинствами».

— Да. Я хотел быть безусым и гладколицым. Но, похоже, мне не везет. Я пришел сюда в истинном обличье, но до сих пор не знаю, кто позвал меня. Почему сейчас? Почему я вновь обрел тело? У меня нет ответа.

Когда меня призывали в прошлом, я выглядел так, как хотели того люди, и, поверь, иногда это было ужасно. Они не желали ждать, не желали знать, каков мой истинный облик, и, как правило, обращались ко мне примерно так: «Азриэль, Служитель Золотого праха, что я держу в руках, приди ко мне в сиянии пламени и уничтожь моих врагов! Обрати их в пепел!»

В общем, в момент смерти я выглядел точно так же, как сейчас, за исключением одной весьма характерной черты, обретенной перед тем, как меня убили. Но о ней я расскажу чуть позже.

— А почему ты назвал ошибкой свою откровенность с отцом? Почему не стоило говорить ему о Мардуке? Какое это имело значение? Что он сделал?

Азриэль покачал головой.

— Это самая тяжелая часть моего рассказа, Джонатан Бен Исаак. Мне трудно говорить. Никогда и ни с кем я не делился этой тайной. Неужели Бог ничего не забывает? Неужели Он навсегда закрыл мне путь на небеса?

— Азриэль, позволь мне как человеку старшему по возрасту, пусть и с младенческой душой, сказать тебе кое-что. Не будь столь уверен в силе небес. Не будь уверен в силе нашего Бога более, чем в силе Мардука.

— Означают ли твои слова, что ты веришь в одного и не веришь в другого?

— Они означают, что я хочу уменьшить твою боль, облегчить страдания. Хочу избавить тебя от чувства обреченности, от ощущения, будто тебе судьбой предначертано нечто ужасное и ты в ответе за то, что совершили другие.

— Как мудро с твоей стороны! И благородно. Ведь сам я еще во многом не разбираюсь.

— Понимаю. Но, если не возражаешь, давай вернемся в Вавилон. Можешь объяснить суть событий? Что пришлось сотворить твоему отцу?

— Мы с отцом дружили, и он не знал друга лучше, чем я. Но я своим ближайшим другом считал Мардука. Я был заводилой в наших с отцом увеселительных прогулках. Именно отец… только он один мог вынудить меня сделать то, что я сделал… то, что превратило меня в Служителя праха. Удивительно, как все сошлось…

Он вдруг заговорил шепотом и выглядел растерянным.

— Нужно тщательно подобрать и смешать ингредиенты, потому что снадобье не подействует без хотя бы одной из составляющих. Одни только жрецы не сумели бы заставить его сделать это. Царь персов Кир? Ему я доверял не более, чем любому другому тирану. Старый Набонид? Он посоветовал? Но он и сам полностью зависел от доброй воли Кира и собственной хитрости. В Персидской империи все строилось на хитрости. Впрочем, таковы, наверное, все империи.

— Остановись, — предложил я. — Переведи дыхание и соберись с мыслями.

— Да-да… Позволь рассказать о своей семье. Мать я потерял еще в юности. Она болела, часто плакала и говорила, что не доживет до того дня, когда Яхве смилостивится над нами и позволит вернуться в Сион. В ее семье все были писцами, и сама она тоже когда-то трудилась в мастерской. Ходили слухи, что она обладала пророческим даром, но утратила его после рождения сыновей.

Отец до самой смерти не смирился с потерей любимой жены. Женщины у него, конечно, были — две, как и у меня. Точнее говоря, мы пользовались услугами одних и тех же женщин, и обе они не принадлежали к еврейскому народу. Впрочем, мы ведь не собирались жениться или иметь с ними детей — нет, речь шла только о развлечении, об удовольствии.

Дома, в кругу семьи, отец неустанно трудился, снова и снова переписывая тексты псалмов и пытаясь максимально точно вспомнить слова Иеремии, о которых мы постоянно спорили. Он редко читал всей семье молитвы, хотя обладал красивым голосом. Мне нравилось слушать его восхваления Господу.

Мы трудились в храме, но втайне считали идолопоклонников безумными, а потому не прочь были посмеяться над ними, и наше занятие не казалось нам зазорным.

Как я уже говорил, наша обязанность состояла в приготовлении угощения для Мардука — иногда мы делали это вместе со жрецами, в их кругу у меня было немало друзей. Среди жрецов встречались как люди безоговорочно верующие, так и те, в чьих душах вера вообще отсутствовала. Тем не менее мы старательно задергивали занавес вокруг накрытого богу стола, а после того, как Мардук принимал пищу и по-своему наслаждался ею — думаю, он ощущал вкус и аромат, — передавали то, что осталось, членам царской семьи, придворным, жрецам и евнухам — словом, всем, кому дозволялось прикасаться к божественному угощению и садиться за царский стол.

Как ортодоксальные евреи, мы, конечно, не пробовали эту пищу. Для нас, приверженцев законов Моисея, это было непозволительно, ибо мы старались неукоснительно соблюдать заветы предков.

Знаешь, когда я несколько дней назад оказался в Нью-Йорке и начал искать злодея, убившего Эстер Белкин, я встретился с дедом Грегори Белкина — ребе, живущим в Бруклине. Так вот, благодаря ему я понаблюдал за жизнью современных евреев в большом городе и убедился, что она слабо отличается от той, что мы вели в Вавилоне. Но, как ты справедливо заметил, не все евреи одинаковы и не все в равной степени сумели сохранить в душе веру.

Он вновь умолк, на этот раз просто задумавшись, и после паузы продолжил:

— Позволь мне вернуться в Вавилон. Представь такую картину. Я танцую в таверне вместе с отцом. В те времена там развлекались только мужчины. Никаких женщин, никаких шлюх.

Только мужчины. И вот я говорю отцу: «Я видел бога собственными глазами. Поверь, действительно видел и прижимал к сердцу. Отец, ты можешь считать меня язычником, идолопоклонником, но клянусь, я видел Мардука, и он всегда остается со мной».

И вдруг, взглянув в дальний угол таверны, я заметил Мардука, который недовольно покачал головой и демонстративно повернулся спиной ко мне.

Мы спорили с отцом несколько часов.

«Ты же умный человек! — возмущался отец. — Ты обладаешь мудростью и даром провидения, но не используешь свои таланты, не обращаешь их на благо своего народа».

«Я непременно сделаю это, отец, — отвечал я. — Использую все, что даровано мне судьбой, на благо своего народа. Только скажи, что мне сделать. Мардук не просит меня ни о чем. А ты? Чего хочешь от меня ты?»

На следующий день в нескольких кварталах от дома я вновь встретил Мардука — он явился мне в виде полупрозрачного, но отчетливого золотого сияния.

«Не прикасайся ко мне, — предостерег он, — не стоит давать повод к очередному всплеску религиозного рвения».

«Ты сердишься, что я рассказал обо всем отцу?» — спросил я.

Мы шли бок о бок, и возможность видеть его доставляла мне неизмеримое удовольствие.

«О нет, Азриэль, я сержусь не на тебя. Причина моего недовольства — храмовые жрецы: я не верю им. Среди них много старых, не слишком ревностно исполняющих обязанности служителей, и к тому же они непредсказуемы: никогда не знаешь, чего от них ожидать. А теперь выслушай меня, ибо я должен кое-что сказать тебе. Давай прогуляемся по садам. Мне нравится наблюдать, как ты ешь и пьешь».

Мы направились в его излюбленное место: обширный сад на берегу Евфрата, туда, где вдалеке от суеты пристаней и криков корабельных плотников пролегал один из каналов. Если быть точным, сад тянулся вдоль этого канала, уходя в сторону от оживленной реки. В саду росло множество плакучих ив и верб — именно они упоминаются в псалме, — музыканты играли на дудках и танцевали, получая в награду разные безделушки.

Мардук уселся напротив меня и сложил на груди руки. Удивительно, но мы действительно были так похожи, что нас могли принять за братьев, и мне вдруг пришло в голову, что я знаю его лучше, чем своих кровных братьев, хотя, надо сказать, я не испытывал к ним ненависти, о которой так часто говорится в историях про евреев. Нет, я любил их. Они становились робкими и застенчивыми, когда дело доходило до выпивки или танцев, и мне гораздо больше нравилось проводить время с отцом, но я искренне любил их.

Азриэль умолк, словно желая тишиной почтить память умерших братьев. В своем одеянии из красного бархата он в тот момент показался мне невероятно красивым, а молчание делало его поистине соблазнительным и таинственным образом сближало нас.

Однако пауза длилась недолго, и Азриэль продолжил свою повесть.

— Мардук сразу же перешел к делу. «Я намереваюсь поведать тебе всю правду, — заговорил он. — И ты должен внимательно выслушать меня, отнестись к моим словам серьезно. Я не помню, как и откуда появился. У меня не осталось воспоминаний о победе над великим драконом Тиамат, о том, как из частей ее тела я создал небо и землю. Но это не означает, что легенды врут. Просто я обитаю в тумане. Предо мной предстают духи богов и странствующие души мертвых. Я слышу обращенные ко мне молитвы и стараюсь отвечать на них. Это место внушает ужас, и каждое возвращение в храм, где приготовлено угощение, доставляет мне истинное наслаждение, ибо тогда туман рассеивается. Тебе известно, почему?»

«Нет, — покачал я головой, — но я догадываюсь… Наверное, потому что тебя могут лицезреть жрецы, могущественные колдуны и провидцы».

«Да, Азриэль, именно так. Я обретаю плоть и становлюсь доступным взорам ведьм и колдунов, всех, кто имеет глаза, чтобы видеть. Я предаюсь возлияниям, вдыхаю ароматы людей и пищи — и оживаю. А потом укрываюсь в статуе и отдыхаю во тьме, прислушиваясь к тому, что происходит в Вавилоне. Время не имеет для меня значения. Я просто слушаю, слушаю… Но того, о чем повествуют легенды, начала всех начал я не помню. Ты понимаешь, о чем я?»

«Н-не совсем, — признался я. — Неужели о том, что ты не бог?»

«Нет, я действительно бог, и притом могущественный. Если захочу, могу тотчас вызвать ветер, который мгновенно очистит рыночную площадь, опустошит сад… Это не составит труда. Но я имел в виду другое: боги отнюдь не всеведущи, и легенда о том, как Мардук стал верховным богом, как одержал победу над Тиамат, как построил башню до самого неба… В общем, я, видимо, забыл об этом. Наверное, силы мои кончаются, и я не могу вспомнить. Боги, как и цари, уходят, умирают… Иногда они засыпают, и трудно пробудить их ото сна… Но когда я бодрствую, когда я полон сил, я люблю Вавилон. И Вавилон отвечает мне взаимностью».

«О господин мой, — снова заговорил я. — Ты изнываешь от скуки, потому что вот уже десять лет никто не проводит новогодние празднования, потому что наш царь Набонид не оказывает должного почтения ни тебе, ни твоим жрецам. Только в этом причина твоего недовольства. И если бы можно было вернуть безмозглого старого идиота домой и заставить его созвать праздник, тебе сразу стало бы легче: любовь вавилонян во время торжественной процессии вновь наполнила бы тебя силами».

«Неплохая мысль, Азриэль. Наверное, отчасти ты прав. Но я никогда не любил новогодние праздники. Мне не нравится скрываться внутри статуи и двигаться рука об руку с царем. Уже на полпути мне хочется отпихнуть его подальше и столкнуть в ближайшую канаву. Неужели ты не понимаешь? Все не так, как тебе говорили. Совсем не так».

Мардук умолк, жестом предложив мне обдумать его слова, а потом сказал, что желает попробовать кое-что. В тот момент я даже не догадывался, что следующие мгновения сыграют решающую роль в моей судьбе, в моем существовании как духа.

«Азриэль, — обратился ко мне Мардук. — Я хочу, чтобы ты сделал вот что: посмотри на меня и мысленно освободи мое тело от золотой оболочки, постарайся увидеть меня во плоти, живым, как ты сам, с черной бородой и карими глазами, а потом дотронься до меня обеими руками. Позволь богу избавиться от золотого одеяния. Попробуй».

Я задрожал всем телом.

«Чего ты боишься? — спросил он. — Никто ни о чем не догадается. Все увидят рядом с тобой лишь знатного человека в красивых одеждах».

«Я боюсь, что все получится именно так, как ты желаешь, — ответил я. — Меня пугает мысль, пришедшая в голову. Ты хочешь уйти, Мардук. Сбежать. И если мне удастся, если мои глаза и руки помогут тебе обрести плоть, ты исполнишь задуманное».

«А почему, скажи на милость, это пугает сына Яхве? — Мардук тяжело вздохнул. — Извини, я дал волю гневу. Я люблю тебя больше всех других своих почитателей, больше всех подданных. Поверь, я не собираюсь покидать Вавилон до тех пор, пока город будет во мне нуждаться. И только после того, как все, что мы видим вокруг, окажется погребенным в песках, я, вероятно, уйду. Но ты прав в другом: я стану свободным. И буду знать, что, оставаясь богом, могу ходить по земле в человеческом облике. Понимаешь, я обрету представление о собственных силах. Я умею вызывать бурю, исцелять даже смертельные раны, я исполняю желания, потому что обладаю широчайшими познаниями, и мне известно, что демоны, которых так боятся люди, — это всего лишь неприкаянные души мертвых».

«Неужели?» — удивился я.

Должен сказать, что избавление от демонов было в Вавилоне весьма доходным делом. Некоторые зарабатывали целые состояния, ритуалами и заклинаниями изгоняя демонов из одержимых людей или из домов. Экзорцисты пользовались уважением, все их указания беспрекословно исполнялись. Вот почему мне очень хотелось узнать, существуют ли демоны на самом деле. Однако Мардук не ответил прямо на мой вопрос.

«Азриэль, — заговорил он после недолгого молчания, — большинство демонов — это неприкаянные души мертвых. Но есть могущественные духи, почти такие же всесильные, как боги. Многие из них исполнены ненависти и злобы. Впрочем, они, как правило, не утруждают себя нападением на бедную молочницу и не творят безобразия в домах простых смертных — этим занима…

[пропущена стр. 71 бумажной книги]

…божественным, и я слышу, как они созывают иудейских мудрецов, дабы обсудить твое поведение и то, что ты общаешься с языческими богами. Пойдем, я хочу прогуляться по городу».

Он встал, обнял меня, и мы покинули сад. Мы гуляли весь день.

«Что произойдет, если ты не вернешься в храм к утренней трапезе?» — спросил я.

«Глупый вопрос! — рассмеялся он. — Тебе прекрасно известно, как все происходит. Я ведь только вдыхаю запах пищи. Они поставят угощение перед статуей, а потом унесут его и отдадут служителям храма и всем, кому дозволено вкушать божественную еду. Ничего не случится».

Мы обошли весь Вавилон. Гуляли вдоль каналов и по мостам, по рыночной площади и многочисленным садам и паркам. Он рассматривал все с огромным интересом. Только после того, как сам стал духом, я понял, что он тогда чувствовал, какими восхитительными казались ему яркие краски жизни.

Возле ворот Иштар Мардук неожиданно остановился.

«Посмотри! — воскликнул он. — Ты видишь?»

И я увидел… саму Иштар, сердито глядящую на нас. Заключенная в темницу из золота и драгоценных камней, она оставалась прозрачной, невидимой для окружающих.

«Ха! Ей не нравится, что мне удалось сбежать!»

Мардук казался встревоженным, даже испуганным. Я впервые заметил страх в его глазах. Нет, не страх… Скорее, опасение и мрачное предчувствие. Он насторожился, и я понял почему. Нас окружало великое множество духов. Они хмурились и смотрели на Мардука с осуждением и завистью. Были там и боги: Набу, Шамащ и другие. Каждый имел в Вавилоне собственный храм и своих жрецов, но я явственно ощущал их великий гнев.

«Почему ты не боишься их, Азриэль?» — едва слышно спросил Мардук.

«А почему я должен бояться? — удивился я. — Ведь ты со мной. А кроме того, я еврей и не поклоняюсь им».

Мои слова показались Мардуку забавными, и бог расхохотался — впервые с того момента, как стал видимым.

«Вот ответ истинного еврея», — произнес он сквозь смех.

Я кивнул.

«Скажи, о повелитель, сочтут ли они оскорбительным, если я не стану обращать на них внимания? Сочтут ли оскорбительным твое пренебрежение?»

«Нет. Ибо верховный бог здесь я!»

Мардук сделал решительный жест, столь явно свидетельствовавший о его гневе, что все духи, даже самый грозный, Шамаш, вдруг сделались бледными, полупрозрачными, словно дым, а потом и вовсе исчезли. Однако нас по-прежнему окружали души умерших. Мардук простер руки, посылая им свое благословение, И заговорил по-шумерски: «Покойтесь с миром, возвращайтесь в могилы, в лоно Матери-Земли, пребывайте там в безмятежности, и пусть память о вас навсегда останется в сердцах потомков».

Благодарение богу, души мертвых тут же покинули нас. Мы с Мардуком остались одни. Нет, конечно, не одни: вокруг были люди, смотревшие на нас с любопытством. Их внимание, разумеется, привлекли две столь заметные фигуры: благородный господин, обращающийся к невидимому остальным сборищу, и его не то паж, не то компаньон — богатый еврейский юноша в дорогих одеждах.

Итак, мертвые исчезли, растворились в воздухе. Сердце мое упало. Мне вспомнился дух Самуила, призванный Аэндорской волшебницей к царю Саула. «Зачем ты потревожил мой покой?» — вопрошал дух. Но этот покой исполнен скорби. Я не хотел умирать. Не хотел. Не желал становиться мертвым. Я буквально вцепился в руку Мардука и почувствовал, как силен бог. Ничего удивительного, ведь он уже долгое время был доступен взорам окружающих. Не думаю, что стоит в деталях объяснять тебе космологию, скажу лишь кратко, что с каждой минутой во плоти бог становился все более могущественным.

Должен признаться, я далеко не все понимал, и у меня по-прежнему оставалось множество вопросов. Почему, например, Мардук не приказал жрецам оживить его, почему не отправился на прогулку по городу в своем золотом наряде — таким, каким все привыкли видеть бога. До встречи с Мардуком мне, конечно, и самому не доводилось встречать бога ни на улицах, ни где бы то ни было еще.

Он прочел мои мысли. Тревога, казалось, не отпускала его.

«Дело в том, Азриэль, — заговорил он, — что жрецы недостаточно сильны, чтобы помочь мне обрести плоть. Им не представить меня на месте статуи. В отличие от тебя, они неспособны мысленно нарисовать мой образ, заключенный в золото, а потом выпустить на свободу. У них нет твоего дара. Но даже если бы они могли оживить меня, какая судьба меня ожидала бы? Бесконечный новогодний праздник в окружении преданных почитателей? Я встречал богов, которым это нравилось. Но что в результате? Ничего. Они оказывались во власти тех, кто стремился коснуться их одежд, кожи, волос, и, в конце концов утомленные таким вниманием, с воплями скрывались в тумане. Нет, я готов принять такую участь, только если Вавилон будет нуждаться в моей жертве. А Вавилон в ней не нуждается. Вавилону нужно другое. И ты знаешь что».

«Кир Персидский, — кивнул я. — С каждым днем он все ближе… И вскоре захватит Вавилон. А тогда… тогда… — Я запнулся. — Тогда вместе со всеми жителями он уничтожит и моих соплеменников… Или помилует нас и позволит остаться здесь…»

Мардук обнял меня, и мы смело пошли сквозь толпу, собравшуюся поглазеть на нас и заинтригованную нашим поведением. Вскоре мы оказались в другом саду, моем любимом, где всегда играли музыканты. Там звучала еврейская музыка и часто танцевали мои соплеменники. В тот момент я не хотел с ними встречаться. Как выяснилось, не хотел этого и Мардук.

«Думаю, мы не туда пошли, Азриэль», — сказал он.

«Почему? — удивился я. — Ведь они обратят на нас не больше внимания, чем все остальные. Они увидят рядом со мной богатого человека. Я ведь торговец. Скажу им, что продал тебе золотой пояс и драгоценные камни».

Он рассмеялся, но все же настоял на том, чтобы мы сели, придвинулись ближе друг к другу и говорили шепотом.

«Что ты знаешь о персах? — неожиданно спросил он. — Что тебе известно о городах, завоеванных Киром?»

«Ну-у… Персы распространяют лживые слухи, будто Кир приносит мир и процветание и никого не трогает. Я им не верю. Он такой же безжалостный жестокий убийца, как все другие цари. Он напоминает мне Ашшурбанипала.[20] Не думаю, что, захватив наш город, персы проявят милосердие к его жителям. Разве можно им доверять? Ты, например, доверяешь?»

Я вдруг понял, что Мардук не слушает меня.

«Вот что я имел в виду, когда сказал, что мы не туда идем, — произнес он, протягивая руку вперед. — Впрочем, они все равно нашли бы нас. Веди себя спокойно и ничего не говори».

Проследив за его жестом, я увидел еврейских старейшин, направлявшихся в нашу сторону. Они решительно прокладывали себе путь через толпу, оттесняя людей и грубо отталкивая тех, кто не уступал дорогу. Во главе шествовал прорицатель Енох. Его седые волосы развевались, и весь его облик свидетельствовал о кипевшей внутри ярости. Он смотрел прямо на нас и, конечно, сознавал, что перед ним Мардук, в то время как все остальные видели лишь знатного господина и рядом с ним меня, полусумасшедшего Азриэля, влиятельного, милосердного, покорного, вечно доставлявшего всем массу неприятностей. Спутники Еноха выглядели неуверенными и явно чувствовали себя неловко, боясь спровоцировать бунт.

Мардук посмотрел Еноху прямо в глаза. Я последовал его примеру. Енох остановился поодаль. Как и все прорицатели, он был полуобнажен и с ног до головы покрыт грязью и пеплом. В руках он сжимал толстую палку, служившую ему посохом. Я не относился к числу его почитателей и в тот момент впервые осознал, что передо мной действительно провидец, ибо во взгляде его явственно прочел беспредельное негодование, смешанное с неистовой, иступленной верой.

— Вот ты где!

Енох взмахнул палкой и ткнул ею в грудь Мардука.

Толпа в ужасе отпрянула, хотя люди по-прежнему видели перед собой лишь знатного горожанина.

А потом случилось самое страшное.

«Да падет на тебя все награбленное! — произнес провидец, глядя на Мардука широко раскрытыми глазами. — Да облачишься ты в золото, похищенное твоими воинами из Иерусалимского храма, ибо ты, глупый, бесполезный идол, должен быть сделан из металла!»

И прежде чем я успел что-либо предпринять, Мардук и впрямь начал покрываться золотом. Он отчаянно противился этому, и я старался помочь ему как мог. В результате совместными усилиями нам удалось добиться, чтобы слой золота сделался очень тонким. К тому же оно не сияло так ярко, как прежде в моих видениях. Тем не менее Мардук был с ног до головы покрыт золотом, и улица наполнилась топотом бегущих ног. А когда я взглянул на крыши близлежащих домов, то увидел, что они буквально забиты зеваками.

И тут мой отец, пробравшись сквозь толпу, подбежал к Еноху и вскинул руку.

«Разве ты не понимаешь, что своим поступком вредишь всем нам?» — вскричал он.

Отец обернулся и взглянул на покрытого тонким слоем золота Мардука. Воспользовавшись моментом, Енох ударил отца палкой.

Я был вне себя от ярости, но мои братья окружили провидца, а Мардук взял меня за руку.

«Останься со мной, — умоляющим шепотом произнес он и так же тихо спросил: — Скажи, я весь покрыт золотом?»

Я ответил, что да. Его с ног до головы покрывало золото, и слой становился все толще, но он не производил впечатления ожившего идола, каким казался поначалу. Мардук улыбнулся и принялся оглядывать заполненные народом крыши. Люди завопили.

«Замолчите!» — крикнул Енох, тряся бородой и ударяя посохом о мостовую.

Он повернулся к Мардуку.

«А ты, Мардук, бог Вавилона, просто самозванец и обманщик, изгнанный из храма!»

О, если бы ты видел Еноха в тот момент! Он был само величие. Поверь, прорицатели обладают огромной силой, они очень могущественны.

«Отлично, он сам подсказывает нам выход из положения, Азриэль», — усмехнулся Мардук.

«Хочешь заставить их поверить в себя? — спросил я. — Для этого тебе достаточно лишь исчезнуть и появиться вновь. Я помогу».

Ответом мне был уничтожающе презрительный взгляд.

«Понимаю, — кивнул я. — Ты разочарован и недоволен мною, поскольку не желаешь больше быть богом».

«Да кто же может этого желать, Азриэль? Нет, я выразился неточно. Кто готов отдать за это жизнь? Однако нам надо спешить. Времени мало. Твой прорицатель вот-вот взревет, словно разъяренный бык».

Он оказался прав. Не могу представить, как внутри столь хилого тела мог таиться поистине громовой голос.

«Пришло время твоей гибели, Вавилон! — провозгласил Енох. — Ты будешь унижен и падешь! У врат твоих стоит помазанник божий, персиянин Кир, посланный великим Богом Яхве, дабы наказать тебя за зло, причиненное избранному им народу, и помочь нам вернуться на землю предков!»

Из толпы евреев послышались громкие крики, песнопения и молитвы, люди падали на колени и кланялись, славя великого Бога, повелителя ангелов небесных. Вавилоняне смотрели на это с удивлением, некоторые посмеивались.

И тогда Енох обрушил на их головы новые пророчества.

«Великий Бог Яхве посылает спасителя Кира, которому суждено освободить этот город… Да будет так! И ты, Вавилон, будешь вырван из рук нечестивого Набонида и вверен заботам избавителя».

Шум неожиданно смолк, но тишина длилась лишь мгновение: воздух задрожал от неистового рева. Евреи, вавилоняне, греки, персы — все как один разразились радостными воплями.

«Так и будет! Помазанник Божий Кир освободит нас от власти безумного царя, бросившего город на произвол судьбы!» — слышалось со всех сторон.

Люди принялись кланяться Мардуку, припадали к его стопам, простирали руки и тут же пятились прочь…

«Что ж, самозванец, наслаждайся, пользуйся моментом, — вновь раздался громовой голос Еноха. — По воле Яхве твой город будет покорен без кровопролития. А ты ненастоящий бог. Ты самозванец и обманщик, в твоих храмах нет ничего, кроме статуй. Одни только статуи. Тебе и твоим жрецам суждено стать свидетелями нашего триумфального ухода и возблагодарить нас за то, что мы сохранили для вас Вавилон».

Я был так поражен, что буквально лишился дара речи, ибо не понимал, что происходит. Но Мардук в ответ на сыпавшиеся из уст прорицателя обвинения и оскорбления только кивал, а потом воздел к небу руки.

«Я покидаю тебя, Азриэль, но лишь на время. Будь осторожен и не предпринимай ничего без моего совета. Остерегайся тех, кого любишь. Меня беспокоит не участь Вавилона, ибо он выстоит и преодолеет все невзгоды, а твоя судьба, Азриэль. А теперь пора и мне проявить себя».

Мардук вдруг засиял золотым светом. По его безумному взгляду я понял, что свет этот порожден им самим. И вавилоняне, и евреи смотрели на него во все глаза, и это придавало ему сил, отчего сияние становилось все ярче. А потом он заговорил… Голос бога звучал не так, как человеческий, он отражался от стен домов и мощью своей заставлял содрогаться и звенеть решетки сада.

«Прочь, Енох! — провозгласил Мардук. — И ты, и все твое племя! Я прощаю все твои оскорбления, ведь это ваш бог безлик и безжалостен. Но я призываю ветер, дабы он смел всех вас с этой земли!»

И налетел ветер. Он задул с невероятной силой и яростно промчался над крышами, осыпая все вокруг тучами песка из пустыни. Золотая фигура Мардука вдруг выросла до невероятных размеров, однако я понимал, что это лишь иллюзия, ибо фигура постепенно бледнела. Я до последнего момента не мог отвести взгляд, и в конце концов она словно взорвалась и пролилась на землю золотым дождем.

Люди вокруг обезумели и в панике обратились в бегство. То, что им довелось увидеть и услышать, привело их в ужас, а ветер и песок в воздухе только усилили впечатление.

Но я не тронулся с места. Братья, стоявшие возле Еноха, теперь бежали ко мне, а сам провидец простер к небу руки и разразился безудержным смехом. А потом, посохом отпихнув с дороги отца, набросился на меня. Вот тогда-то я и прочел в его взгляде проклятие.

«Ты заплатишь за то, что ел пищу лживых богов, — сказал он. — Заплатишь! Непременно заплатишь».

Он плюнул в меня, наклонился и принялся осыпать песком. Братья умоляли его сжалиться, но он в ответ лишь рассмеялся.

«Непременно заплатишь».

Я разозлился, буквально рассвирепел. От моего обычного добродушия не осталось и следа. Впервые в жизни я ощущал неизмеримый гнев, впоследствии, после смерти, ставший для меня привычным.

«Попроси Яхве прекратить песчаную бурю», — успел я сказать Еноху, прежде чем братья поспешно утащили меня прочь.

Преданные почитатели Еноха бросились к нему, окружили, подняли и унесли из сада, в то время как он, словно безумный, бился в их руках и продолжал что-то выкрикивать. Ветер начал ослабевать, и постепенно, пока мы бежали к дому, чтобы укрыться за стенами, все стихло.

4

Я чувствовал себя совершенно больным и разбитым, и братья поддерживали меня всю дорогу до дома. А когда мы наконец оказались перед своими воротами…

Первыми мы увидели еще двух провидцев, которые, впрочем, вели себя более спокойно, чем Енох. Они лишь повторили нам слова Иеремии, дошедшие из Египта. А рядом с ними стояла старуха, которую все боялись и презирали, поскольку она слыла некроманткой. Как известно, Аэндорская волшебница ради царя Саула вызвала Самуила из царства мертвых, однако простым смертным заниматься некромантией строго запрещалось.

Женщину эту звали Асенат, она была нашей соплеменницей, и, несмотря ни на что, к ней нередко обращались за помощью.

Нельзя сказать, что мы обрадовались, увидев ее возле ворот, но она была знакома с моей матерью, помнила бабушек и дедушек и не принадлежала к числу наших врагов. Просто Асенат пользовалась не слишком хорошей репутацией еще и потому, что умела готовить как смертельный яд, если требовалось лишить кого-то жизни, так и приворотное зелье, способное пробудить в сердце пылкую любовь.

Вечно спутанные волосы Асенат были совершенно белыми, голубые глаза с возрастом не потускнели, а, напротив, сделались необыкновенно яркими, и на изможденном вытянутом лице навсегда застыло странное торжествующее выражение. Ее шелковый, ярко-алого цвета наряд выглядел вызывающе — так одевались египетские блудницы. Она опиралась на почти такой же, как у прорицателя, искривленный посох со змеиной головой на конце.

«Азриэль, — обратилась она, — ты должен прийти ко мне. Или впустить меня в свое жилище».

Собравшиеся во дворе домочадцы подняли невообразимый шум и с криками набросились на Асенат, требуя, чтобы старая колдунья немедленно убралась прочь. Мои братья тоже велели ей уйти.

Но тут, к моему неизмеримому удивлению, вперед выступил отец.

«Войди в мой дом, Асенат, — сказал он. — Добро пожаловать».

Потом меня уложили на кровать и буквально засыпали вопросами. Братья недоумевали, каким образом я оказался замешанным в столь недостойную историю, как мог я поверить, что передо мной Мардук, в то время как совершенно очевидно, что это был демон, и почему я не рассказал им, что разговаривал с другими богами.

Сестры пытались меня защитить и просили оставить в покое, а в какой-то момент мне даже показалось, что я вижу рядом с собой призрак матери. Впрочем, возможно, это был лишь сон.

Все мой дядюшки вместе со старейшинами расположились в длинных комнатах мастерской, тянувшихся по обе стороны двора примерно на половину его длины. Как я уже говорил, эти помещения были достаточно просторными. Однако отца я нигде не видел, и оставалось только гадать, куда он делся.

Наконец он послал за мной. Братья помогли мне подняться, поставили на ноги и куда-то повели. Увидев дверь, к которой мы направлялись, я ощутил беспокойство. За ней находилось маленькое помещение, прихожая перед входом в покои предков — место, где в прежние времена ассирийцы и аккадцы хоронили умерших. В этой небольшой комнате язычники поклонялись своим духам, и мы не посмели уничтожить изображения жрецов, жриц и множества других людей, украшавшие стены. Возможно, из суеверия, ведь здесь, под полом, был погребен их прах.

В комнате стояло три простых стула: кусок кожи и скрещенные раскрашенные ножки. Ты представляешь, как они выглядели. Тем не менее это были наши самые лучшие стулья. Ярко горело три напольных светильника на оливковом масле. В целом картина производила весьма сильное, хотя и пугающее впечатление.

Когда я вошел, сидевшие рядом Асенат и отец о чем-то шептались, но, увидев меня, замолчали. Я опустился на свободный стул. Братья поспешно покинули комнату, и мы втроем остались в окружении нарисованных на стенах ассирийцев, освещенных мерцающим сиянием ламп. Духота казалась невыносимой. Я зажмурился, потом снова открыл глаза, изо всех сил стараясь разглядеть мертвых, как тогда, когда рядом был Мардук. И на мгновение мне это удалось. Перед моими глазами замелькали призраки, они бессвязно бормотали и куда-то указывали. Тогда я тряхнул головой и велел им убираться.

Асенат рассмеялась. Голос и смех старой колдуньи звучали на удивление молодо.

«Это от Мардука ты научился вести себя столь величественно?» — спросила она.

Я промолчал.

«Вот как? Боишься признаться отцу в преданности своему богу? Это меня не удивляет. Ты воображаешь себя первым евреем, поклоняющимся вавилонским богам? Да на холмах Иерусалима полно алтарей, перед которыми евреи молятся языческим идолам!»

«Ну и что ты хочешь, старуха? — спросил я, удивляясь собственному гневу и нетерпению. — Ближе к делу. О чем ты хотела со мной поговорить?»

«С тобой? Ни о чем. Я уже все сказала твоему отцу. Ты сам делаешь выбор. Да, сам. Вот уже десять лет не проводятся праздничные шествия, и много больше прошло с тех пор, как во время празднеств случалось настоящее чудо. Старые жрецы, конечно, помнят, как его совершать, но им известно далеко не все. И вот за это, за то, что есть у меня… — С этими словами она достала из складок одежды объемистый сверток. — Вот за это они готовы отдать все, что угодно. И отдадут».

Она держала в руках глиняный футляр. Было очевидно, что его никогда не вскрывали, а значит, к хранившейся внутри табличке, созданной шумерами в далекой древности, никто не прикасался.

«Какое отношение это имеет ко мне? — спросил я. — Какое мне дело до праздничного чуда?»

Отец знаком велел мне помолчать.

Асенат отдала отцу футляр вместе с вложенной внутрь табличкой.

«Спрячь его здесь, рядом с прахом ассирийцев, — сказала она и рассмеялась. — И помни мои слова: за него отдадут Иерусалим. Сделай, как я велю. Они уже послали за мной, потому что без меня не могут даже отлить золото. Я помогу им. Но когда они потребуют табличку… Здесь она будет в безопасности».

«Где ты взяла эту бесценную табличку, Асенат? Кто дал ее тебе?» — ехидно поинтересовался я.

Происходящее тревожило меня все больше и больше. Никогда прежде я не видел отца таким серьезным. Все это мне очень не нравилось.

«Ну-ка, красавчик, взгляни, — велела Асенат. — И скажи мне, ученый писец, сколько ей, по-твоему, лет».

«Тысяча царей правила с тех пор, как ее создали, — ответил я. — Она ровесница Урука».

Поясню: мои слова означали, что табличке не менее двух тысяч лет.

Асенат кивнула.

«Ее дал мне один обреченный на смерть жрец, чтобы досадить своим убийцам».

«Разреши мне прочесть то, что написано на футляре», — попросил я.

«Нет, — решительно произнесла она и повторила: — Нет».

Она встала, опираясь на посох с головой змеи, и повернулась к отцу.

«Помни: у тебя два пути. Два способа исполнить предназначение. Я оставлю тебе советника. Будь он моим сыном, я отдала бы табличку ему. Я вручила бы ее самому честолюбивому человеку, тому, кто больше всех недоволен жизнью здесь и жаждет покинуть эти земли. Таков молодой жрец по имени Ремат. Прояви мудрость, ибо в твоих руках судьба соплеменников».

Асенат повернулась, выставила вперед посох — и, о чудо, двери распахнулись сами собой. Она взглянула на меня.

«Ты становишься избранным, ибо я даю тебе шанс, который выпадает человеку только раз. Если бы я могла сохранить эту вещь, если бы я могла оставить ее при себе, мне не было бы равных ни в мире живых, ни в царстве мертвых. Я обрела бы мощь великого духа».

«Так почему ты этого не сделаешь?» — спросил я.

«Потому что спасти наш народ можешь ты. Нас всех. Ты можешь вернуть нас в Иерусалим и потом, если заслужишь… а я полагаю, ты будешь достоин… Потом ты станешь ангелом или богом».

Я вскочил, намереваясь остановить ее и потребовать объяснений, но она вышла и решительно зашагала по дому, страшными угрозами отгоняя встречавшихся на пути домочадцев. И вновь, стоило ей взмахнуть посохом, ворота широко распахнулись. Ее ярко-алое одеяние какое-то время еще можно было разглядеть на улице, но вскоре исчезло и оно.

Вернувшись к отцу, я увидел, что он сидит на прежнем месте, крепко сжимая в руках футляр с табличкой, и глаза его полны слез. Его застывшее лицо больше походило на маску. Складывалось впечатление, что на нем никогда не появлялось выражение боли, горя или страха, и потому мышцы давно атрофировались. Отец явно пребывал в полной растерянности.

«О чем она говорила, отец?» — спросил я.

Погруженный в собственные мысли, он не ответил и лишь крепче прижал к груди футляр. Дверь оставалась открытой, и братья заглядывали в комнату, не решаясь войти, пока наконец на это не отважилась сестра.

«Отец мой и брат, может, вы хотите вина?» — спросила она.

«Во всем мире нет такого вина, которое могло бы меня сейчас опьянить, — ответил отец. — Закрой дверь».

Сестра повиновалась.

Тогда отец обернулся ко мне, с трудом проглотил комок в горле и скривился.

«Так это правда? — спросил он. — Рядом с тобой действительно был Мардук? Или дух, называющий себя Мардуком?»

«Правда. Уверяю, отец, истинная правда. Ведь я разговаривал с ним с самого детства. Неужели сейчас меня нужно наказать за это? В чем дело? Что должно произойти? Что это за жрец по имени Ремат? Ты его знаешь? Я что-то не припомню такого».

«Тебе он тоже знаком, только ты забыл. В тот день, когда тебе, еще ребенку, улыбнулся Мардук, Ремат стоял в углу. Он молод, честолюбив, исполнен ненависти к Набониду и всему Вавилону, а потому жаждет уйти отсюда».

«А какое я имею к этому отношение?»

«Не знаю, мой прекрасный и горячо любимый сын. Не знаю. Мне известно лишь, что все евреи молятся, чтобы ты исполнил желание жрецов Мардука. А что до таблички в этом футляре… Я о ней ничего не знаю. Даже представления не имею».

Отец разрыдался, а меня вдруг захлестнуло непреодолимое желание выхватить из его рук футляр, что я и сделал. Я прочел написанное по-шумерски: «Превратить в Служителя праха».

«Что это значит, отец?» — спросил я.

Он повернул ко мне искаженное рыданиями лицо, смахнул слезы с бороды, вытер губы и взял из моих рук табличку.

«Это мое дело», — тихо произнес он, вставая.

Он направился к стене и принялся внимательно ее осматривать в поисках слабо закрепленных камней, которые можно вытащить. Найдя наконец то, что искал, он вынул камень и спрятал табличку в тайнике.

«Превратить в Служителя праха… — повторил я. — Что это может значить?»

«Мы должны пойти в храм, сынок, во дворец. Цари ждут нас. Сделка заключена. Обещания даны».

Он обнял меня и принялся целовать мое лицо: рот, глаза, лоб…

«Ты знаешь, что когда Яхве повелел Аврааму принести в жертву собственного сына, — снова заговорил он, — наш великий отец Авраам исполнил его приказание».

«Знаю. О том свидетельствуют таблички и свитки. Но разве Яхве приказал тебе принести меня в жертву? Разве Яхве явился тебе вместе с Енохом и Асенат и со всеми остальными? И ты хочешь, отец, чтобы я поверил? Ты оплакиваешь меня. Неужели я для тебя уже умер? Что происходит? Почему я должен умереть? Во имя чего? Что от меня хотят? Чтобы я публично отрекся от бога? Чтобы я сказал царю, что бог пожелал ему добра и процветания? Если это игра, театральное действо, я готов. Но. Пожалуйста, отец, перестань оплакивать меня, как будто я уже мертв!»

«Да, это театральное действо, — ответил он. — Но для него нужен человек, обладающий величайшей силой духа, стойкостью и убежденностью, человек, чье сердце исполнено любви. Любви к своему народу, к своему племени, любви к покинутому нами Иерусалиму, к храму, который будет построен там во славу Господа нашего. И если мне суждено сделать это, если мне суждено стать свидетелем этого действа и выдержать его до конца, я исполню долг. Но ты вправе воспротивиться, отказаться. Спастись бегством.

Только пойми, сынок, жрецам Мардука нужен ты, именно ты, равно как и многим другим, гораздо более могущественным. Им нужен ты, ибо они знают, что ты сильнее своих братьев…»

Голос его прервался.

«Понимаю», — сказал я.

«И только ты способен даровать мне прощение за то, что я обрекаю тебя на такую участь».

Потрясенный до глубины души, я взглянул в его полные слез глаза.

«Ты прав, отец. Да, наверное, ты прав — во всяком случае, в этом. Я мог бы простить тебе все, что угодно, ибо знаю, что ты не способен причинить мне вред. Никогда».

«Никогда, — повторил он. — О мой Азриэль! Ты даже представить не можешь, каково мне расстаться с тобой и что я испытываю при одной только мысли, что у меня отнимут и тебя, и твою будущую жену, и детей, которые у тебя родятся. Но не это сейчас важно. Прости меня, сынок, за то, что я делаю. Умоляю. Даруй мне прощение, прежде чем мы отправимся во дворец, прежде чем встретимся там со всеми и услышим лживые речи…»

Это был мой отец — добрый, ласковый, исполненный неизбывного горя, страдающий от душевной боли. Поэтому мне не составило труда нежно обнять его, словно младшего брата.

«Я прощаю тебя», — сказал я.

«Помни свои слова, Азриэль, — произнес он. — Помни их в часы страданий и боли… Прости меня… Прошу не ради себя, поверь, но ради тебя самого».

В дверь постучали. Это были жрецы из дворца.

Мы поспешно отерли слезы и вышли во внутренний двор.

Я увидел Ремата. Да, это был именно он. Стоило бросить на него мимолетный взгляд, и я тут же вспомнил этого человека. Отец не ошибся: мы встречались, хотя разговаривали мало. Ремат обычно слонялся без дела возле дворца или храма, вечно всем недовольный. Он ненавидел Набонида за то, что тот не обеспечивал храм Мардука всем необходимым. Впрочем, он, похоже, ненавидел весь мир. Но я знал, что молодой человек весьма толков, сообразителен и энергичен.

Ремат смотрел на нас внимательно, изучающе. На его бледном, с глубоко посаженными глазами и длинным, тонким носом лице, обрамленном копной густых черных волос, застыло презрительное выражение. Великолепно сшитое жреческое одеяние скрывало фигуру, видны были только украшенные драгоценными камнями сандалии.

«Асенат дала тебе его?» — спросил он, приблизившись к отцу.

«Да, — ответил отец. — Но это не значит, что я доверю его тебе».

«И совершишь большую глупость, отказавшись. Ибо что хорошего, если сын твой отправится под землю?»

«Не тебе учить меня, язычник, — парировал отец. — Пошли. Пора продолжить начатое».

В прихожей толпились, ожидая, другие жрецы.

Наконец мы вышли на улицу, где я увидел богато украшенные паланкины, приготовленные для нас с отцом — каждому персонально. В них мы и отправились во дворец. Я откинулся на спину и погрузился в размышления, пытаясь понять, что же все-таки происходит.

«Мардук, — шепотом позвал я, — ты придешь мне на помощь?»

«Не знаю, что сказать тебе, Азриэль, — услышал я в ответ. — Не знаю! Мне известно, что должно произойти. И я знаю только, что, когда все так или иначе закончится, я по-прежнему останусь здесь и буду блуждать по улицам Вавилона в поисках глаз, способных меня увидеть, а также молитв и воскурений, способных меня пробудить. Но где будешь ты, Азриэль?»

«Они собираются убить меня. Но почему?»

«Они объяснят тебе. Ты все увидишь и узнаешь. С уверенностью могу сказать только одно: если ты откажешься, они убьют тебя. И скорее всего, убьют твоего отца, ибо он посвящен в замысел».

«Понимаю. Мне следовало догадаться. Им нужно мое содействие, и если я откажусь участвовать в заговоре, то сильно пожалею».

Мардук молчал, но я явственно ощущал его дыхание и знал, что бог по-прежнему рядом. Он не был материальным, но это не имело значения, ибо во тьме паланкина с наглухо задернутыми занавесками, плывущего на плечах носильщиков по пустынным улицам Вавилона, мы были как никогда близки друг другу.

«Мардук, ты поможешь мне выбраться из этой истории?» — спросил я.

«С того момента, когда ваш пророк выплеснул на меня поток грязи и лжи, я долго размышлял и задавал себе один и тот же вопрос: „Мардук, что ты можешь сделать?“ Но пойми, Азриэль, без твоей помощи, без твоей силы я не в состоянии сотворить то, что хочется. Я не способен исполнить желаемое. Мне остается лишь быть золотым богом на троне. Или статуей, которую везут во время процессии. Иными словами, тем, чем они уже владеют. Но если мне суждено убежать с тобой… Если нам удастся скрыться от них, куда мы отправимся?»

Тут в моем паланкине послышались странные звуки: Мардук плакал.

«Нет, Азриэль, — вновь заговорил он, — откажись! Отвергни их грязный замысел! Отрекись! Не соглашайся ни на благо Израиля, ни во имя Авраама, ни во славу Яхве! Откажись!»

«И умри», — добавил я.

Он промолчал.

«Я же умру?»

«Есть другой выход».

«Ты имеешь в виду Асенат и ее табличку?»

«Да, но это ужасно, Азриэль. Поистине ужасно. Я не уверен, что это правильный выход. Табличка очень древняя, ей больше лет, чем мне, она старше Мардука, старше Вавилона. Она пришла к нам из Урука. А быть может, откуда-то еще, из глубокой древности. Что мне сказать? Прислушайся к голосу разума. Испытай свою судьбу».

«Мардук, не покидай меня, — взмолился я. — Пожалуйста…»

«Не покину, Азриэль. Ты самый дорогой моему сердцу друг, какого я когда-либо встречал. Я не оставлю тебя. Если будет нужда, сделай меня видимым, позволь явиться и устрашить их. Сделай так — и я постараюсь помочь. Нет, я не покину тебя, ведь я твой бог, твой личный бог, я буду рядом с тобой».

Наконец мы добрались до дворца, куда нас внесли через тайные ворота. Покинув паланкины, мы поднялись по огромной лестнице из золота и глазурованного кирпича и прошли через несколько больших помещений, разделенных великолепными занавесями. Следуя за жрецами, мы с отцом не проронили ни слова. Миновав царские покои, где Валтасар ежедневно выслушивал спорящих и якобы вершил правосудие, а придворные мудрецы сообщали правителю то, что сказали звезды, мы оказались в небольшой, но богато украшенной комнате, которую я видел впервые.

Я заметил, что на дверях недавно сломана древняя печать. Однако слуги явно успели побывать здесь — об этом свидетельствовала царившая везде роскошь: прекрасные ковры, тонкие занавески, ярко горевшие лампы, свисавшие с балок, душистый аромат лампового масла, наполнявший воздух.

За столом в центре помещения сидели какие-то люди, а позади них стояли двое моих дядюшек, в том числе тот, который ничего не слышал, а также плененные израильские старейшины, Асенат и пророк Енох.

Слуги поспешно отодвинули золотые стулья, нас подвели ближе и поставили напротив тех, кто располагался за столом, но взглянуть на них я осмелился лишь спустя какое-то время.

Я увидел нашего жалкого регента Валтасара, испуганного и, похоже, совсем отупевшего от пьянства, бормотавшего себе под нос что-то невразумительное — кажется, о Мардуке, а рядом с ним… Да, это был он, Набонид, старый Набонид, наш истинный царь, отсутствовавший в Вавилоне половину моей жизни. Наш истинный царь явился в полном облачении, хотя и сидел не на троне, а за обыкновенным столом. Он обратил на меня взгляд водянистых, казавшихся мертвыми и пустыми глаз…

«Хорошенький, да, очень миленький, — слабо улыбнувшись, произнес царь. — Ваш избранник действительно красив… красив, как бог».

«Достаточно красив, чтобы быть богом», — услышал я чей-то голос и только теперь увидел его обладателя.

Этот человек сидел прямо передо мной — утонченный, статный мужчина, ростом выше остальных, куда изящнее сложенный в сравнении с любым из нас, с черными вьющимися волосами, аккуратными усами и бородой, подстриженными, однако, короче, чем у окружающих.

Перс! И те, кто сидел рядом, тоже были персами. Все в персидских нарядах, очень похожих на наши, но ярко-голубого цвета, украшенных золотым шитьем и драгоценными камнями. Кубки, стоявшие перед ними, были взяты из нашего храма.

Да, эти люди явились из Персидского царства — империи захватчиков и убийц моих соплеменников. Мне вновь вспомнились все непонятные предсказания Еноха, и, взглянув на него, я увидел, что он пристально смотрит на меня, а на губах его играет ехидная улыбка. Асенат наблюдала за происходящим с интересом и выглядела несколько удивленной.

«Садись, юноша, — обратился ко мне высокий, крепкий мужчина с большими, искрящимися смехом глазами, самый представительный из всех, буквально излучающий величие и властность. — Мое имя Кир, и я хочу, чтобы ты перестал смущаться и чувствовал себя непринужденно».

«Кир!» — повторил я.

Это же Кир Завоеватель!

Я отчетливо вспомнил все, что знал о деяниях и успехах этого человека. Кир, царь из династии Ахеменидов, правил едва ли не половиной мира и теперь, объединив силы персов и мидийцев, намеревался покорить Вавилон. Он наводил страх на всех наших соседей. И вот теперь я присутствовал не при разговоре о грядущей войне, какие часто слышал в тавернах, нет — передо мной сидел царь Кир собственной персоной.

Наверное, мне следовало пасть ниц, но никто ничего подобного не делал, да и к тому же он сам ясно приказал мне по-арамейски чувствовать себя непринужденно.

Что ж, отлично. Я смотрел прямо на него. В конце концов, мне предстояло умереть, так что терять было нечего.

Отец опустился на свободный стул рядом со мной.

«Азриэль, мальчик мой, мой прекрасный юноша…» — заговорил Кир.

Голос его звучал резко, но в нем отчетливо слышались добродушные нотки.

«Я в Вавилоне уже давно, в городе полно моих воинов. Долгое время они проникали сюда через многочисленные ворота. Жрецам об этом известно. Известно и вашему любимому царю Набониду, да даруют боги ему вечное благополучие».

Он благосклонно кивнул умирающему старому царю, сидевшему с недоверчивым видом.

«О моем пребывании здесь знают все наместники вашего царя, равно как и все чиновники. И ваши старейшины тоже. Но ты не должен страшиться, мальчик. Ты должен радоваться. Твое богатое племя будет жить в веках и вернется на землю предков».

«Но это будет зависеть от моего поведения».

Я не понимал тогда, не могу объяснить и сейчас, почему был столь холоден и высокомерен с ним. Непобедимый завоеватель, он казался при этом очень человечным. И молодым. Но, что бы Кир ни делал, для меня он оставался язычником, даже не вавилонянином. В общем, я держался пренебрежительно.

Кир промолчал и лишь сдержанно улыбнулся.

«Это будет зависеть от моего поведения? — теперь уже вопросительно повторил я. — Или от твоей воли, господин, если ты уже принял решение?»

Кир рассмеялся, и в его прищуренных глазах заплясали веселые искорки. В нем ощущалась свойственная всем царям энергия, но без неистовства и безрассудства. Он был еще молод, но успел подчинить всю Азию и питался ее соками. Его переполняли сознание собственной силы и радость победы.

«Ты ведешь себя бесстрашно и говоришь без обиняков, — великодушно произнес Кир. — В твоих глазах я читаю храбрость и отвагу. Ты ведь старший сын в семье?»

«В ближайшие три дня, — вмешался один из жрецов, — ему придется быть очень сильным. Храбрость и отвага тоже понадобятся».

«Поставьте к столу еще один стул, — попросил я. — С вашего позволения, мой повелитель царь Кир, а также мои повелители царь Набонид и властитель Валтасар, пусть его поставят вот здесь, с краю».

«Зачем и для кого?» — любезно осведомился Кир.

«Для Мардука, — ответил я. — Для моего бога, который всегда со мной».

«Ты не можешь распоряжаться нашим богом! — в гневе вскричал верховный жрец. — Он не станет покидать свой алтарь ради тебя! Ты никогда не видел нашего бога. Ты лживый еврей. Ты…»

«Замолчите, учитель, — тихо остановил его Ремат. — Он действительно видел бога, разговаривал с ним, и бог ему улыбнулся. Если он пригласит бога и предложит ему сесть, бог, скорее всего, так и поступит».

Кир с улыбкой покачал головой.

«О Вавилон! Должен признать, это поистине удивительный город. Кажется, я готов полюбить его. Я не трону и камня в столь восхитительном месте».

Хитрой уловке Кира, его непочтительности по отношению к старейшинам и старым жрецам, его решительности и остроумию следовало, наверное, развеселить меня. Но мне было не до смеха. Я смотрел на ярко горящие лампы, а в голове вертелась мысль: «Я должен умереть».

Моей руки коснулись чьи-то пальцы. Они были воздушными, словно облачко пара, и никто, кроме меня, их не видел. Но я-то знал, что это Мардук. Он сел на стул слева от меня: невидимый, прозрачный, позолоченный и при этом полный жизни. В ту же минуту отец, сидевший справа, закрыл лицо руками и разрыдался.

Он плакал как ребенок и никак не мог успокоиться.

Кир смотрел на него с симпатией и пониманием.

«Давайте продолжим», — сказал верховный жрец.

«Да, — поддержал Енох. — Не будем откладывать».

«Подайте стулья, чтобы всем — старейшинам, жрецам, прорицателям — было удобно, — дружелюбным тоном приказал Кир и весело улыбнулся мне: — Ведь мы все в этом участвуем».

Я обернулся к Мардуку.

«Все ли?»

Присутствующие молча наблюдали, как я разговариваю с невидимым богом.

«Я не могу тебе что-либо посоветовать, — сказал Мардук. — Я слишком тебя люблю, чтобы допустить ошибку, а правильного ответа не знаю».

«Тогда просто оставайся рядом».

«Я буду с тобой все время».

Слуги принесли скамейки и стулья, и старейшинам позволили свободно расположиться рядом с нами и персидским царем-завоевателем — правителем, покорившим греков, отнявшим у нас все, что мы имели, и теперь жаждавшим получить в распоряжение и наш город.

Один только Ремат остался стоять в стороне, возле золоченой колонны. Верховный жрец велел ему удалиться, однако Ремат не подчинился приказу, и о нем, видимо, забыли. Он уставился на нас с отцом, и вскоре мне стало ясно, что он видит Мардука. Наверное, не слишком отчетливо, но видит. Чтобы наблюдать было удобнее, Ремат отошел к дальней колонне за спиной Кира, возле которой, кстати, стояли воины царя-завоевателя, судя по их позам, готовые в любой момент стать палачами. Ремат долго смотрел на казавшийся пустым стул, а потом перевел холодный, с хитрецой взгляд на меня.

5

«Итак, господин мой, что же вам от меня нужно? — спросил я. — Почему вдруг ко мне, простому еврейскому писцу, проявили такое внимание?»

«Выслушай меня, мальчик, — заговорил Кир. — Я хочу взять Вавилон, не прибегая к осаде. Хочу взять его без единой жертвы. Так же, как греческие города, жителям которых хватило ума позволить мне это. Я пришел не жечь и не грабить — я не вор. Я не собираюсь изгонять из города его жителей. Напротив, я намерен позволить всем вам вернуться в Иерусалим и построить там свой храм».

Енох встал и развернул свиток. Я взял его и прочел. В нем сообщалось об освобождении евреев и позволении им вернуться в родные земли, а также о том, что Иерусалим останется под благосклонным покровительством Кира.

«Пред тобой мессия», — пояснил Енох.

Я заметил, как сильно изменился тон старика: теперь, когда со мной говорил сам великий Кир, пророк решил до меня снизойти. Должен сказать, что слово «мессия» означало тогда просто «помазанник». Впоследствии христиане придали ему больший смысл, но и в мои времена это был высокий титул.

«Прибавь к тому, что здесь написано, огромное количество золота, разрешение взять с собой все нажитое имущество и потребовать назад наши земли и виноградники, а также обязательство быть верноподданными могущественной империи, правитель которой разрешает возвести храм Яхве».

Я взглянул на Мардука.

«Он говорит правду, — со вздохом подтвердил Мардук. — И намерен добиться своего любой ценой».

«Значит, я могу ему верить?» — спросил я у бога.

Все выглядели потрясенными.

«Да, — кивнул Мардук, — но вот насколько… Слушай, что будет дальше. У тебя есть то, что им нужно, — твоя жизнь. И кто знает, возможно, ты сумеешь спастись и сохранить ее».

«Ну нет! — воскликнула Асенат. — Есть только один путь к спасению, и он должен выбрать именно его, ибо это путь к тому, что лучше самой жизни».

Значит, она тоже видела бога, пусть неотчетливо, и слышала его речи.

Мардук повернулся к Асенат.

«Позволь ему выбрать самостоятельно. Быть может, лучше смерть, чем участь, которую вы ему уготовили».

Кир в изумлении наблюдал за происходящим, потом обвел взглядом всех собравшихся жрецов, посмотрел на верховного жреца и на хитреца Ремата, стоявшего возле колонны.

«Вы правы, вы совершенно правы, мне необходимо благословение вашего бога», — смиренно произнес Кир.

И это было очень умно с его стороны, ибо именно такие слова хотели услышать от него жрецы.

«Видишь ли, Азриэль, — обратился ко мне Кир. — Все очень просто. Жрецы сильны. Храм силен. Ваш бог, сидящий рядом с нами, обладает великой силой, и я уже готов ему поклоняться. Так вот, все они могут настроить жителей Вавилона против меня. Вся Вавилония уже в моей власти, но этот город — настоящая жемчужина, поистине Небесные врата».

«Я не верю, что в твоей власти оказалась вся Вавилония. Наши города хорошо защищены. Мы знали о твоем приближении, но к границам царства то и дело кто-нибудь подступает».

«Он сказал правду», — произнес вдруг Набонид, и все глаза тотчас обратились к нему.

Ни безумие, ни дурман не помутили его разум — он просто был стар и устал от жизни.

«Наши города, все до единого, пали и оказались в руках Кира. Он захватил сигнальные башни, и все сообщения посылались оттуда воинами Кира, дабы ввести в заблуждение вавилонян. Да, наши города пали».

«Выслушайте меня, — сказал Кир. — Все, что было прислано из этих городов в качестве платы за покровительство и защиту, я верну. Я желаю, чтобы ваши храмы богатели и процветали. Как вы не понимаете? Я хочу заключить вас в свои объятия. Разве я опустошил Эфес и Милет? Нет. Эти города по-прежнему остаются греческими, и философы продолжают спорить на агорах.[21] Я хочу, чтобы Вавилония находилась под моим покровительством и не собираюсь ее разрушать».

Кир резко обернулся и уставился на пустой стул.

«Но если ваш бог Мардук хочет, чтобы я взял город без огня и кровопролития, он должен принять мою руку. И тогда я, как обещал, позволю всем богам Вавилонии вернуться по домам».

Невидимый Киру Мардук выслушал его молча, а вот верховный жрец неожиданно потерял самообладание.

«Никакого бога здесь нет! — вскричал он. — Наш бог, лишенный внимания царя, уснул глубоким сном, и никто не в силах его пробудить!»

«Послушайте, — вмешался я в разговор, — зачем меня сюда позвали? Какое отношение имею ко всему этому я? В храме Эсагила есть статуя Мардука для торжественных процессий. Ты, Кир, можешь проехать с ней рука об руку на большой повозке — и вот ты уже царь Вавилона. Если жрецы позволят взять статую из храма, при чем здесь я? Или до тебя дошли слухи, будто я управляю поступками бога или способен настроить его против тебя? Тебе нужен золотой идол — так он в храме».

«Нет, сын мой, — возразил Кир, — все было бы так, если бы процессии с участием бога проводились каждый год и люди видели золотого идола, как ты его называешь, приветствовали и его, и царя Набонида. Но таких празднеств давно не проводилось, и при всем моем желании статуя не может участвовать в процессии вместе со мной. А потому мне необходима иная церемония — такая, как в древние времена».

Меня пробил озноб.

«Я мало что знаю о той церемонии, — встретив мой взгляд, сказал Мардук. — Но духи способны предвидеть будущее, и я чувствую грозящую тебе опасность. Произойдет нечто ужасное. Молчи и слушай. Жди, что будет дальше».

Тем временем поднялась суматоха, жрецы засуетились и в конце концов внесли на похоронных носилках что-то объемное, закутанное в ткань. В сопровождении факельщиков они приблизились к столу и только тогда сдернули покрывало. От увиденного у всех перехватило дыхание.

На носилках лежала та самая статуя, но она была сломана, а изнутри торчали полусгнившие человеческие кости. Там, где когда-то находилась теперь раскрошенная позолоченная эмаль, виднелась половина черепа. Зрелище столь оскорбительного богохульства вызывало ужас.

Верховный жрец скрестил руки на груди и обратил на меня суровый взгляд.

«Это сделал ты, еврей? — спросил он. — Ты заставил Мардука покинуть статую? Ты побудил его скрыться из города? Мы обвиняли царя, а виной всему ты?»

В этот момент мне многое стало ясно. Я взглянул на Мардука: бог сидел и холодно смотрел на страшные останки.

«Это твои кости, мой господин?» — спросил я.

«Нет, — ответил он. — И я смутно помню, как и когда они туда попали. Дух того юного существа был очень слабым, я подчинил его и продолжил свое правление. Возможно, мысль, что меня намереваются заменить, придала мне сил. Но я не знаю. Поверь, Азриэль, это правда. Я не знаю. А теперь они хотят, чтобы ты занял мое место. И мы оба это понимаем».

«А чего хочешь ты, мой господин?»

«Чтобы тебе не причинили зла, Азриэль, — сказал Мардук. — Хочешь ли ты стать тем же, что и я? Хочешь ли ты, чтобы твое тело оказалось взаперти на три сотни лет — до момента, когда оно так же разрушится и на смену тебе найдут другого юношу? Но позволь сначала объяснить кое-что. — Мардук наклонился ближе. — Я все время забываю о твоем великодушии, Азриэль. Ты заботишься обо мне. Но послушай, я могу уходить и возвращаться, когда захочу. Мне достаточно было взмаха руки, чтобы тот, кому прочили заменить меня, превратился в пыль. Смертный не может стать богом или могущественным духом лишь потому, что его умертвили столь необычным способом». — Мардук пожал плечами, и лицо его стало таким печальным, что я был потрясен.

Он заговорил шепотом:

«Я… Впрочем, тебе известно, кто я. Но я не желаю тебе смерти».

Терпение верховного жреца иссякло. Он не видел и не слышал Мардука и потому буквально шипел от ярости. Однако Асенат с интересом прислушивалась к нашему разговору и переводила взгляд с меня на бога. Хитрец Ремат, ни словом, ни жестом не выдавая себя, тоже, конечно, понимал, что на стуле кто-то сидит, и отчасти улавливал смысл беседы.

«Речь идет о золотой статуе? — спросил отец. — Почему вы не можете сделать статую без моего сына?»

«Эти кости принадлежат богу, — заявил верховный жрец. — Вот почему наш город оказался в таком положении, и нам требуется спаситель-перс. Бог стар, его кости сгнили, и статуе не устоять. Мы нуждаемся в новом боге».

«А как же статуя в главном святилище?» — наивно поинтересовался отец.

«Ее нельзя нести по улицам, — хором ответили жрецы. — Это всего лишь груда…»

«…металла», — с жестокой улыбкой закончил пророк Енох.

«Вы теряете время, — вмешался Кир. — Церемонию следует провести по древнему обычаю. — Он посмотрел на меня. — Жрецы, вы должны объяснить ему, а не стоять там без дела. Объяснить! А что до тебя, мой храбрый Азриэль… Что сказал тебе Мардук?»

Но тут вмешалась седовласая Асенат. Прежде чем заговорить, она с силой стукнула об пол посохом, украшенным змеиной головой, тем самым давая понять, что всем остальным лучше замолчать.

«Он утверждает, что может уходить и возвращаться по своему желанию, что кости, лежащие внутри статуи, не имеют для него значения, потому что не принадлежат ему. Вот что он заявляет. — Она обратила взгляд на Мардука. — Так ты сказал? Я верно передала твои слова, жалкий божок, трясущийся от страха перед сиянием Яхве?»

Жрецы казались сбитыми с толку и никак не могли решить, должны ли вступиться за честь Мардука, которого в их понимании сейчас не было в комнате.

«Послушай, мой мальчик, — снова заговорил Кир, — стань богом. Прими участие в процессии. Тебя лишь слегка позолотят, хотя… — Он повернулся к верховному жрецу. — Старый рецепт вроде бы… утрачен? Ты останешься живым под золотым покровом, чтобы одной рукой держать мою руку и поднимать другую в приветствии, обращенном к твоим почитателям. Ты проживешь еще три дня — именно столько потребуется на борьбу с хаосом, а потом ты вернешься со мной во внутренний двор Эсагилы, где провозгласишь меня царем. Мы постараемся сократить срок, если получится».

«Останусь живым… Покрытый золотом… А потом?»

«Потом золото затвердеет, и ты умрешь, — ответила Асенат. — Какое-то время ты еще сможешь видеть и слышать, но тело умрет. А когда глаза твои начнут гнить, их заменят драгоценными камнями, и статуя Мардука станет твоим погребальным саваном».

Отец на мгновение закрыл лицо ладонями, а потом посмотрел на меня.

«Мне не доводилось видеть этот древний обряд, — негромко произнес он, — но отец моего отца однажды был его свидетелем — так, во всяком случае, он утверждал. Тебя убьет яд, содержащийся в золоте. Ты будешь медленно умирать, по мере того, как золото станет проникать внутрь: в сердце, легкие… А потом… Они сказали правду: потом ты обретешь покой. После того, как, сияя золотом, ты проедешь по всей Дороге процессий, приветственно вскидывая руку и иногда слегка поворачивая голову, в то время как толстый слой, покрывающий тело, будет делаться все тверже и тверже».

«Тогда, — добавил Енох, — мы вернемся в Иерусалим — все, даже те, кто сейчас томится в тюрьме. И у нас будут средства на постройку нового храма Господня — такого, какой был задуман царем Соломоном».

«Теперь понимаю, — кивнул я. — В прежние времена это был живой человек. А потом, когда статуя разваливалась…»

«Ты богохульствуешь! — возмутился верховный жрец. — Это останки Мардука!»

Не в силах больше терпеть, Мардук вскочил, опрокинув стул, и мощным движением руки смахнул со стола кости. Они с грохотом разлетелись по сторонам и, ударившись о стены, рассыпались в прах. Все съежились от страха, даже я опустил голову. Кир, однако, не испугался и с почти детским любопытством наблюдал за происходящим. Старый Набонид положил голову на руки, словно собирался уснуть. Пророк Енох презрительно усмехнулся.

Мардук повернулся и сурово посмотрел сначала на меня, а потом на Асенат.

«Я вижу тебя насквозь, хитрая старуха! — вскричал он. — Расскажи ему все! Всю правду! Ты общаешься с мертвыми. Что они говорят, когда ты призываешь их? Азриэль, — обратился он ко мне, — сделай, что намерен сделать, ради родных и своего племени. Когда все закончится, я так же, как и сейчас, буду здесь. Неизвестно, увидишь ли ты меня, сможешь ли придать мне сил, увижу ли я тебя и смогу ли даровать силу тебе. Никто не знает, удастся ли нам поговорить. Праздничная процессия, предстоящая битва с хаосом и коронация во дворе храма — словом, вся эта пытка станет испытанием для твоей души. Но вовсе не обязательно, что в результате ты превратишься в духа. Возможно, тебе уготована участь мертвых, обреченных до изнеможения странствовать в тумане. Множества мертвых со всего мира, которым нет дела ни до богов, ни до ангелов, ни до демонов, ни до Яхве. Соверши то, что должен, как человек чести, Азриэль. Ибо, несмотря на все мое могущество, я не уверен, что после того, как все закончится, сумею отыскать тебя и прийти на помощь».

«Не будь ты столь дурным и недостойным богом, Мардук, я стала бы поклоняться тебе, ибо ты, несомненно, умен», — взволнованно сказала Асенат.

«Что говорит этот бог»? — требовательно спросил Кир.

Енох посмотрел на Асенат.

«Сейчас нам достаточно лишь рассказать, что его ждет. Азриэль, — обратился он ко мне, — ты похож на статую Мардука. Заключенный в золотую оболочку, ты обманешь даже своих друзей. Никто не догадается, что ты не бог. Тебя примут за ожившую золотую статую. Да, ты оцепенеешь, почувствуешь боль, но, поверь, в этом нет ничего ужасного. А уже во время шествия по Дороге процессий твои сородичи начнут готовиться к возвращению домой».

«Что ж, — ответил я. — Давайте поступим проще. Позвольте моим соплеменникам отправиться в путь немедленно, и я сделаю, о чем вы просите».

Я вдруг ощутил комок в горле, стало трудно дышать. Я понимал, что веду себя по-юношески глупо, но еще немного — и меня охватит непреодолимый ужас.

«Это невозможно, — отрезал Кир. — Нам нужен твой народ, нужны ваши пророки. Нужны, чтобы провозгласить персидского царя Кира помазанником вашего бога. Все жители города должны единодушно выразить восторг. Но я не стану тебя обманывать. Я не верю в вашего Мардука. Я не верю, что ты станешь богом, когда исполнишь задуманное».

«Да расскажи ему все наконец!» — потребовал Мардук.

«Не сейчас, остальное пока не имеет значения, — возразила Асенат. — Ты не хуже меня понимаешь, что он может отказаться».

«Азриэль! — Мардук повернулся и обнял меня. — Я люблю тебя. И буду рядом с тобой во время процессии. Твоим соплеменникам действительно позволят вернуться домой. А сейчас у меня нет больше сил оставаться в обществе смертных. Асенат, будь милосердна к мертвым, которых ты столь часто призываешь, ибо им тяжело находиться с живыми. Невероятно тяжело».

«Знаю, языческий божок, — ответила Асенат. — А сам ты придешь поговорить со мной?»

«Никогда!» — яростно вскричал верховный жрец, но гнев его быстро утих.

Он взглянул на двух других жрецов, которых я едва помню.

«Не забывайте, она единственная знает, как приготовить золотой состав», — подал голос Ремат.

И тут я невольно рассмеялся.

«Так вот в чем дело, — сказал Кир. — Вы обращаетесь за помощью к ханаанской[22] колдунье, потому что ваши мудрецы не знают этого секрета».

Мое веселье никто не разделил, и я наконец перестал смеяться и успокоился.

Мне потребовалось большое мужество, чтобы посмотреть на отца. С мокрыми от слез глазами и застывшим лицом он выглядел совершенно разбитым, сломленным, утратившим жизненные силы. Такое впечатление, что он уже меня похоронил.

«Ты тоже должен пойти, отец, — и ты, и братья».

«Ах, Азриэль…» — только и смог произнести он.

«Не отказывай мне в последней просьбе, отец. Во время процессии я хочу видеть твое обращенное ко мне лицо и лица родных. Если, конечно, ты веришь этим людям и тому, что написано в свитке».

«Деньги уже переданы, — сказал Кир. — И глашатаи на пути в Иерусалим. Твое семейство будет самым уважаемым среди соплеменников, и о твоей жертве никогда не забудут».

«Ну да, как же! Евреи не станут хранить память о том, кто возомнил себя вавилонским богом! Но я все сделаю. Сделаю, потому что так хочет мой отец. И я… прощаю его».

Отец посмотрел на меня, и в его глазах я прочел безграничную любовь и невыносимое страдание разбитого сердца. Он обвел взглядом застывших в молчании Еноха, Асенат и старейшин.

«Я люблю тебя, сынок», — просто сказал он.

«Хочу, чтобы ты знал, отец, — снова заговорил я, — что есть еще одна причина моего согласия. Да, я делаю это ради тебя, ради нашего народа, ради Иерусалима… и потому, что я говорил с богом. Но еще потому, что не могу допустить, чтобы кто-то другой испытал столь мучительные страдания. Я никому этого не пожелаю».

В моих словах, безусловно, таилось тщеславие, но никто, похоже, этого не заметил. А если и заметил, то счел простительным. Старейшины поднялись со своих мест, один из них держал в руках свиток. Все выглядели удовлетворенными. Дело сделано. Кир, царь персидский, станет мессией.

«Завтра утром протрубят в трубы, — сказал верховный жрец, — и во всеуслышание объявят, что Мардук привел Кира, дабы освободить нас от Набонида. Дорога процессий уже готова. Когда солнце поднимется высоко, все жители города будут на улицах. На реке ждет лодка, которая доставит нас к домику, где ты убьешь дракона Тиамат. Это, кстати, не составит труда. Мы вернемся на следующий день и будем рядом, чтобы поддержать тебя и облегчить боль.

К утру третьего дня, когда мы окажемся во внутреннем дворе храма, тебе должно хватить сил возложить корону на голову Кира. На этом все кончится, и ты останешься в своей золотой оболочке, обездвиженный и медленно умирающий. Все остальное время, пока будут произносить волшебные заговоры и читать предсказания, тебе достаточно просто держать глаза открытыми».

«А если я не выдержу три дня?»

«Выдержишь. Другим удавалось. Только после этого мы сможем облегчить твою смерть — скажем, положить немного золота тебе в рот. Это не причинит тебе боли».

«Не сомневаюсь. Ты даже не представляешь, как я презираю тебя».

«Меня это не волнует. Ты еврей. Ты никогда не любил меня. И никогда не любил нашего бога».

«О нет, он его любит, и это самое печальное. Но ты не должен бояться, Азриэль, ибо твоя жертва во славу Израиля столь велика, что наш Господь Воинств, Господь Саваоф, дарует тебе прощение, и твое смертное пламя станет частью его великого пламени. Я торжественно клянусь тебе в этом», — произнес Енох.

Я недоверчиво рассмеялся и отвернулся, желая тем самым подчеркнуть свое презрение, и тут увидел, что все помещение заполнено духами. Словно облачка дыма, призраки сновали повсюду. Я не мог определить, кто они или кем были когда-то, ибо из одежды на них практически ничего не осталось, кроме разве что туник или рубах свободного покроя, а некоторые духи и вовсе утратил и форму, и я видел только обращенные ко мне лица.

«В чем дело, сын мой?» — спросил Кир.

«Ни в чем, — ответил я. — Просто вокруг меня толпятся потерянные души, и я надеюсь, что найду покой в пламени моего бога. Хотя… Глупо, наверное, даже думать об этом».

«А теперь оставьте нас, — подал голос Ремат. — Мы должны привести его в надлежащий вид и подобающе одеть, чтобы он стал самым прекрасным Мардуком из всех, кого когда-либо везли по Дороге процессий. А ты, старуха, исполнишь обещание и расскажешь, как приготовить золотой состав и нанести на кожу, волосы и одежду».

«Иди, отец, — попросил я. — Но я хочу непременно увидеть тебя завтра. Знай, что я люблю тебя. Знай, что я прощаю тебя. Добейся процветания нашего дома, сделай могущественным наш народ».

Я наклонился и крепко поцеловал его в губы и в обе щеки. Потом посмотрел на Кира.

Несмотря ни на что, он не прогнал меня. Тем временем отец ушел; жрецы унесли спящего Набонида и увели пьяного, бессвязно бормочущего Валтасара, который казался полностью сбитым с толку и словно в любой момент ожидал, что его убьют. Меня совершенно не интересовало, что станет с ними обоими. Я прислушивался к удаляющимся шагам отца, пока звук их не стих окончательно.

Енох вышел вместе со старейшинами, но прежде произнес длинную витиеватую речь, из которой в памяти не сохранилось ни слова. Помню только, что она походила на плохое подражание Самуилу.

Кир смотрел на меня, и в его глазах явственно читались симпатия и прощение — прощение за мою грубость, за неуважительное отношение, за отсутствие смирения, учтивости и за несоблюдение правил этикета.

«Смерть бывает куда страшнее, — обратился ко мне верховный жрец. — А тебя окружат люди, которые будут тебе поклоняться. И когда зрение твое начнет затуманиваться, на тебя прольется дождь из лепестков роз. Ты еще успеешь увидеть перед собой коленопреклоненного царя».

«А теперь мы должны увести его», — сказал Ремат.

Кир поманил меня к себе. Я встал, обошел вокруг стола и склонился перед царем, который заключил меня в объятия и поднялся с места, по-прежнему крепко прижимая меня к себе.

«Три дня держи меня за руку, сын мой, — сказал он. — Держи крепко, и я обещаю Израилю мир и процветание под моей властью, а вашему богу Яхве — собственный храм. Так будет, пока на свете есть Кир и Персия. Ты отважнее меня, сын мой, хотя самым храбрым человеком в мире я всегда считал себя. Ты храбрее. А теперь иди. Завтра мы вместе отправимся в путь. Моя любовь к тебе не имеет границ — любовь того, кто был великим царем и до прихода сюда, а с тобой обретет еще большее величие».

«Благодарю тебя, господин, — ответил я. — Будь добр к моему народу. Не мне выступать в защиту нашего Бога, но поверь, он поистине могущественен».

«Я почитаю его, — заверил Кир. — Я с уважением отношусь к богам и верованиям всех, кому дарую покровительство. Спокойной ночи, дитя мое. Спокойной ночи».

Гордо подняв голову, Кир повернулся и вышел ровным, размеренным шагом вместе со стражниками. В комнате остались только жрецы, Асенат и я.

Я огляделся. Призраки исчезли, зато Мардук вернулся. Скрестив на груди руки, он наблюдал за мной. Возможно, это он прогнал мертвецов.

«Ты хочешь что-то сказать на прощание?» — спросил я.

«Я буду с тобой, — ответил Мардук. — Я постараюсь помочь тебе и облегчить боль. Я уже говорил, что ничего не помню ни о таких процессиях, ни о рождении или смерти, И когда твой огонь сольется с великим пламенем твоего бога, я останусь здесь, в Вавилоне. Кто знает, коль скоро ты так любишь свой народ, возможно, и я смогу любить свой чуть больше».

«О, тебе не следует сомневаться в нем, — сказала Асенат. — Он превосходный демон».

Мардук сверкнул на нее глазами и исчез.

Старый жрец поднял руку, словно намереваясь ударить Асенат, но она лишь рассмеялась ему в лицо.

«Ты же не справишься без меня, старый дурак. Лучше бы записывал все, что я говорю. Вот уж воистину посмешище! Все вы, надменные жрецы Мардука, вызываете у меня только смех. Странно, что кто-то из вас еще умеет читать молитвы».

«Не забудь, что ты обещала», — подойдя к ней, едва слышно произнес Ремат.

«Всему свое время, — ответила Асенат. — Его отец спрятал табличку так, что ты ее никогда не найдешь. Но когда спустя три дня воины вступят в городские ворота, а евреи отправятся в путь, ты узнаешь ее содержание».

«Что это за табличка? — поинтересовался я. — Какое она имеет значение?»

Мне, конечно, было известно, где она, я знал, куда отец ее спрятал.

«На ней молитва о твоей душе, сынок, о том, чтобы ты встретился с богом. Да нет же, я лгу тебе». — Асенат покачала головой.

Казалось, она погрустнела.

«Там старинное заклинание. У тебя будет выбор перед смертью. А сейчас тебе не о чем беспокоиться. Это всего лишь заклинание, в силу которого верили древние. Вот и все. Остальное, что мы совершаем, не имеет ничего общего с магией».

Они провели меня по дворцу, и вскоре, сломав очередную древнюю печать на двери, мы оказались в каком-то большом помещении. Поспешно обогнавшие нас слуги поставили столы и лампы, затем внесли огромный котел, и я увидел жаровню, над которой его предполагалось установить. Вот тогда я впервые почувствовал всепоглощающий страх — страх перед болью и страданием, что ждали меня впереди.

«Если вы обманывали меня, уверяя, что это не больно, скажите правду хотя бы сейчас: мне будет легче перенести испытание».

«Мы не солгали тебе, — заявил верховный жрец. — Многие века ты будешь стоять в храме Эсагила и получать хвалы и подношения. Будь нашим богом. Если ты и вправду видел его, стань им. Разве он стал бы тем, кто он есть, если бы не мы?»

Я лег на кушетку и закрыл глаза. Не знаю, быть может, я надеялся, что все это мне снится, в то время как я по-прежнему дома. Увы! Все происходило наяву. Меня начали готовить к церемонии. Не открывая глаз, я поворачивался лицом то к стене, то к ним и постоянно ощущал прикосновения рук: мне подстригли волосы и бороду, укоротили ногти, а потом попросили чуть приподняться, чтобы раздеть и искупать меня. Тем временем стемнело, и лишь огонь в жаровне освещал комнату.

Я слышал, как старуха шептала что-то по-шумерски и готовила снадобье: смесь золота, свинца и разных трав — часть из них была мне знакома, о свойствах и силе других ведали только колдуньи. Но в одном я не сомневался: это зелье способно убить любого.

Я убедился, что в таинственном снадобье содержались травы, которые люди жуют, когда хотят, чтобы их посетили видения, а также те, что порождают фантастические сны. Я понимал, что одурманивающие вещества призваны облегчить мою боль и затуманить сознание.

«Возможно, я даже не замечу собственную смерть», — подумалось мне.

Ко мне подошел Ремат. В его взгляде больше не было ни хитрости, ни злобы, а когда он заговорил, в голосе звучало искреннее сочувствие.

«Мы переоденем тебя на рассвете. Наряд для церемонии готов и ждет в другой комнате. Золото кипит, но когда придет время наносить его на кожу, оно успеет остыть и будет густым и холодным, так что тебе нечего бояться. А теперь скажи, бог Мардук, чего ты хочешь. Что доставит тебе удовольствие?»

«Пожалуй, сейчас я хочу спать, — ответил я. — Мне страшно даже смотреть на кипящее золото».

«Не бойся, оно остынет, — заверила Асенат. — Помни, тебе предстоит прожить несколько долгих дней, пока золото будет проникать в твое тело. Его остудят. Ты должен как можно дольше оставаться улыбающимся богом, а потом держать руку поднятой, пока хватит сил, и наконец уснуть и пребывать во сне столько, сколько сможешь».

«Я понял. А теперь оставьте меня».

«Ты не хочешь вознести молитву своему богу?» — спросила Асенат.

«Я не посмею», — прошептал я, поворачиваясь спиной, и закрыл глаза…

Самое удивительное, что я на самом деле провалился в сон.

Они укрыли меня мягчайшим одеялом. Уснул я, наверное, потому, что чувствовал себя совершенно вымотанным, как если бы испытание уже осталось позади, а не ожидало меня наутро. Не помню, что мне снилось. Да и какое это имеет значение? Помню лишь, что, к своему изумлению, я не хотел видеть Мардука.

«Почему? — размышлял я. — Почему я не рыдаю сейчас у него на плече?»

Но факт остается фактом: я вообще не испытывал желания рыдать. Мне нанесли поистине смертельный удар. Что ожидало меня впереди? Дым? Туман? Пламя? Или же сила и власть, какими обладал он? Мне не дано было знать. Как, впрочем, и ему.

Кажется, в какой-то момент я запел свой любимый псалом, но тут же умолк: «К чему? Иерусалим будет принадлежать им, а не мне».

Потом меня посетило видение. По-моему, что-то из вечно боровшегося и спорившего Иезекииля, чьи пророчества мы неоднократно переписывали… Мне явилось поле, усеянное костями мертвых: мужчин, женщин, детей… Нет, я не возмечтал, чтобы они восстали из праха, не захотел вернуть их к жизни, я просто подумал: «Ради этого поля… Я делаю то, что делаю, ради этого поля… И ради всех нас, простых смертных».

Обуяла ли меня гордыня? Не знаю. Я был молод. Я ничего не желал. Я просто спал. Но скоро, слишком скоро меня разбудили первые, еще слабые лучи солнца, озарившие мраморные плиты пола.

6

Голова у меня кружилась. Наверное, виной тому послужили испарения от котла, в котором всю ночь варилась золотая глазурь — огромное количество золота, свинца и невесть чего еще. Аромат был столь густым, что мне стало нехорошо.

Меня поставили на ноги.

Я встряхнулся, чтобы сбросить остатки сна в надежде, что свет наконец-то перестанет резать глаза. В комнате появилась Асенат. Велев мне стоять ровно и спокойно, жрецы начали покрывать меня золотом, в первую очередь — ноги. Они работали очень старательно, и их руки едва ли не ласкали меня. Чуть теплый состав не причинял боли. Я, во всяком случае, ничего не чувствовал. Жрецы неторопливо занялись моим лицом, тщательно позолотили ноздри, веки, каждый завиток бороды и волос на голове.

К тому времени я окончательно проснулся.

«Держи глаза широко открытыми», — велела Асенат.

Жрецы внесли великолепные одежды Мардука — настоящие, те самые, в которые облачали статую. И тогда я догадался, что они намерены не просто украсить наряд золотом, а покрыть его толстым слоем — так, чтобы я действительно выглядел как живая статуя.

Именно так они и поступили: обрядив меня в одежды Мардука, они принялись наносить золото на длинные полы и рукава, на каждую складку ткани. Усердно трудясь, они просили меня то поднять руки, то сделать насколько шагов.

Наконец я увидел свое отражение в зеркале. Да, я действительно выглядел как бог. Я стал богом.

«Ты воистину бог! — воскликнул молодой жрец. — Ты наш бог, и мы будем служить тебе до скончания веков! Улыбнись! Молю, улыбнись мне, бог Мардук!»

«Исполни его просьбу, — приказала Асенат. — Золото не должно высыхать слишком быстро, иначе оно станет ломким, а этого нельзя допустить. Как только оно где-то затвердеет, жрецы добавят немного свежего состава, чтобы ты не утратил способности шевелиться. Улыбайся, открывай и закрывай глаза… Вот так, правильно, мой красавец. Продолжай, мой мальчик. Ты слышишь шум?»

«Похоже на рев огромной толпы, как будто одновременно кричат все жители города, — ответил я, не упомянув, однако, что слышу и грохот барабанов, и добавил: — У меня голова кругом».

«Мы поддержим тебя, — успокоил меня молодой жрец. — Опорой тебе станет сам Кир и все, кто будет тебя сопровождать. Помни, что ты должен держать царя за руку, непременно за руку. Как можно чаще поворачивайся к нему с поцелуем. Тонкий слой золота на твоих губах не повредит ему. Не забывай делать это».

Мне показалось, что прошло всего несколько секунд — и вот мы уже на повозке, а вокруг все усыпано прекрасными цветами, самыми лучшими, выращенными не только в Вавилонии, но и вдали от нее, в Египте или на южных островах.

Мы поднялись на боевую колесницу, установленную на повозке. Колеса ее были надежно закреплены. Наши сопровождающие расположились чуть ниже и сзади, крепко держа меня за талию. Один встал сбоку и тоже обхватил меня за пояс. На колесницу взошел Кир.

Отовсюду доносились крики. Поскольку ворота оставались открытыми, народ занял все свободное пространство. Процессия отправилась в путь. Я то и дело моргал и старался разглядеть все, что происходит вокруг. Ветер взметал лепестки цветов, они парили в воздухе, наполняя его восхитительным ароматом. Шея моя уже не сгибалась, но я ухитрился посмотреть вниз и увидел, что все жрецы и женщины, прислуживавшие в храме, распростерлись на каменных плитах двора. Белые мулы медленно зашагали вперед.

Изумленный, я взглянул на царя. О, каким величественным и прекрасным он был!

Когда повозка выехала за ворота, крики стали особенно громкими и пронзительными. Евреи стояли на крышах домов. Легкая дымка и большое расстояние не позволяли мне отчетливо рассмотреть их лица, но я слышал, как мои соотечественники поют священные псалмы Сиона.

Равномерно раскачиваясь на ходу, повозка поехала быстрее — настолько, насколько это вообще могло столь огромное сооружение. Скорость, конечно, была небольшой, но мне пришлось ухватиться рукой за борт колесницы. Никто не давал мне указаний, поэтому я по собственной инициативе протянул другую руку Киру и поцеловал его.

Толпа неистовствовала. Из окон и с крыш домов вдоль Дороги процессий неслись приветственные крики. Все боковые улочки были забиты народом. Люди пели и размахивали пальмовыми листьями, отовсюду слышалась еврейская музыка.

Не помню, как мы пересекли большой канал. В памяти сохранилось лишь смутное воспоминание о сверкающей глади воды. Сопровождающие по-прежнему крепко держали меня и настойчиво напоминали, что я должен оставаться мужественным и сильным.

«Ты мой бог Мардук, — сказал Кир. — Будь терпелив и не обращай внимания на этих глупцов. Держи меня за руку, мой бог. Да, сейчас мы с тобой царь и бог, и никто не посмеет усомниться в этом».

Я с улыбкой склонился к Киру и подарил царю еще поцелуй. Толпа вновь разразилась радостными криками. Тем временем мы добрались до реки, где нас ожидала лодка, чтобы доставить к месту сражения Мардука с Тиамат — великой битвы бога с хаосом. Что же там будет?

Впрочем, я был словно пьяный, и это не имело для меня значения. Я чувствовал, как затвердевает на теле золотое покрытие. Как и говорили, это оказалось почти приятно. Я наконец нашел приемлемое положение и теперь довольно твердо стоял на ногах, поддерживаемый своими спутниками. Рука Кира, теплая и сильная, лежала в моей. Царь махал радостно встречавшим его жителям Вавилона, кланялся и выкрикивал приветствия.

Пока лодка продвигалась вверх по течению, мне в голову пришла забавная мысль: «Он воображает, что все это ради него, Кира. А ведь на самом деле такое веселье привычно для Вавилона — вавилоняне часто устраивают празднества. Но Киру не доводилось видеть, как они пьют вино, поют и пляшут, и, конечно, зрелище кажется ему весьма впечатляющим».

И еще одна мысль промелькнула в моей голове: «А где же моя семья?»

Я был уверен, что мои близкие где-то рядом, но не видел их.

Здание, возведенное на месте битвы Мардука с Тиамат, сверкало серебром, изумрудами и рубинами. Верх золотых колонн был выполнен в форме цветка лотоса, посередине крыши зияло большое отверстие. Вокруг толпились тысячи знатных вавилонян, важных чиновников, приехавших из разных городов, жрецов, служивших другим богам, но в поисках защиты оказавшихся вместе с ними в Вавилоне. Собралась там и многотысячная армия придворных самого Кира, столь похожих на нас и все же других: высоких, стройных, коротко стриженных, с суровым взглядом.

Неожиданно я обнаружил, что стою один в центре двора. Со мной остались только Ремат и сочувствовавший мне молодой жрец. Остальные отошли.

«Подними руки, — сказал жрец. — Вытащи меч из ножен».

«Меч? — удивился я. — А я и не подозревал, что у меня есть меч».

«Да, есть, — живо подтвердил молодой жрец. — Подними его повыше».

Я подчинился — почти бессознательно. Перед глазами все плыло.

Знатные гости, свидетели церемонии, продолжали произносить приличествовавшие случаю речи, рога трубили… А потом до меня донесся другой, хорошо знакомый звук — я слышал его на празднествах, на которых присутствовал в прошлом, и когда охотился вместе с отцом и братьями. Это был львиный рык — так рычат запертые в клетках львы.

«Не бойся, — успокоил меня Ремат. — Звери сыты и опоены, отчего сделались сонными и вялыми. Их будут выпускать по очереди, и каждый подойдет к тебе, встанет на задние лапы — их специально учили — и слижет мед с твоих губ, после чего ты пронзишь его мечом. А сейчас я смажу тебе губы медом и кровью».

Я невольно рассмеялся.

«А вы? Где будете вы в это время?»

«Здесь, рядом с тобой, — ответил молодой жрец. — Ничего страшного, бог Мардук, львы хотят умереть во славу тебя».

Он поднес священный сосуд к моим губам.

«Выпей мед с кровью».

Я повиновался, почти не ощущая, как проглатываю напиток, и вдруг осознал, что кожа моя утратила чувствительность, как у человека, оказавшегося ночью в пустыне под порывами ледяного ветра. Однако я сделал несколько глотков, и жрец поил меня до тех пор, пока язык и губы не покрылись слоем липкой жидкости.

Толпа пришла в неистовое волнение. Я видел страх на лицах людей. Тем временем ко мне приблизился первый лев. Все, кто был во дворе, в ужасе попятились и прижались к стенам.

«Как забавно, — со смехом произнес я. — Я уже наполовину мертв, а лев все равно идет ко мне неуверенными шагами».

Неожиданно лев прыгнул, и жрецам пришлось крепко схватить меня, чтобы я не опрокинулся под его тяжестью. Я поднял меч и, молясь, чтобы золотое одеяние придало мне сил, вонзил лезвие прямо в львиное сердце. Горячее зловонное дыхание зверя ударило мне в ноздри, его язык коснулся моих губ, и ужасная туша рухнула на землю. А люди все продолжали петь, словно стараясь придать себе смелости.

Ко мне подошел царь. Он тоже крепко сжимал меч: следующих львов нам предстояло убить вместе. Лицо царя было таким же застывшим, как у меня, а прищуренные глаза неотрывно смотрели на зверей.

«Они полны жизни», — сказал он.

«Да, но ты царь, а я бог, — откликнулся я. — Разве мы не убьем их?»

Жрец, стоявший за спинами животных, громко щелкнул кнутом, и один из львов прыгнул на Кира. Тот отшатнулся, чтобы замахнуться мечом, и клинком отшвырнул зверя прочь. Умирающий лев с рычанием опрокинулся на спину.

А второй уже оказался у моего лица.

«Коли же его скорее!» — велел жрец, хватая меня за запястье.

Я нанес льву удар, потом еще один, и еще, и еще, думая только о том, чтобы поскорее избавиться от ужасной твари.

И снова все запели и разразились приветственными выкриками. Насколько я мог слышать, то же самое происходило и за пределами храмового двора. Львов унесли. Жрец начал нараспев исполнять сказание о том, как Мардук одержал победу над злом в лице Тиамат.

«И из частей ее тела он создал небо, землю и моря…» — звучали слова, сначала на древнешумерском, потом на аккадском, наконец, на древнееврейском. Казалось, звуки его голоса, словно морские волны, захлестывали все вокруг, и я купался в этих волнах.

Я стоял посреди двора, а жрецы разукрашивали меня кровью и медом.

«Они не сделают тебе больно», — заверил Ремат.

И тут до моего слуха так же явственно, как незадолго до этого львиный рык, донесся новый звук.

«Что это?» — спросил я, хотя и без того знал: жужжали пчелы.

Тем временем ко мне приближался сотканный из шелка и прошитый тончайшими золотыми нитями дракон. Ткань обтягивала каркас из прутьев и палок, который несли несколько человек. Он был заполнен пчелами. Еще немного, и я оказался внутри шелкового шатра, а хвост дракона покоился на моей голове. Я услышал треск разрываемой ткани, и выпущенные на волю пчелы облепили меня с ног до головы. Я почувствовал непреодолимое отвращение, но словно примерз к месту. Однако пчелиные жала не проникали сквозь золото, покрывавшее тело. Только когда они добрались до глаз, мне пришлось зажмуриться. Вскоре я понял, что пчел постепенно становится все меньше, они погибают после своих укусов и, возможно, от яда, содержавшегося в золотом составе. Я вздохнул с облегчением.

«Держи глаза открытыми!» — крикнул Ремат.

Когда все пчелы замертво упали на землю, шелковый дракон оказался у моих ног, и я рассек его мечом. Все вновь разразились восторженными криками.

Меня подняли по ступенькам на крышу, откуда глазам открывалась широкая панорама полей, заполненных ликующими толпами. Я поднял руку с мечом и повторил это движение снова и снова, с улыбкой поворачиваясь к востоку, западу, северу и югу. Ответом мне были песнопения и крики. Казалось, меня приветствует весь мир.

«О, как красиво! — воскликнул я. — Как невероятно красиво!»

Но никто не слышал моих слов. Свежий ветерок, коснувшись лица, чуть остудил мучительный жар. Жрицы храма окружили меня и осыпали цветами, и я был препровожден к царскому ложу.

«Ты можешь провести здесь столько времени, сколько захочешь. Я советую тебе поспать», — сказал Ремат.

«Да, хорошо бы, — согласился я. — А как ты собираешься поддерживать во мне жизнь?»

«Я слышу, как бьется твое сердце. Ты не умрешь. У тебя хватит сил выдержать обратный путь. Ты необыкновенно вынослив».

«Тогда приведи ко мне шлюху», — велел я.

Такая просьба обескуражила всех, кто был рядом.

«Ну так что?» — спросил я.

Шлюхи завопили от восторга, когда я поманил их к себе. Но я, конечно, не мог сделать что полагается и просто обнял каждую, взглянул в обращенное ко мне благодарное личико, запечатлел на маленьких губах отравленный поцелуй, а потом в полуобморочном состоянии оттолкнул от себя, дабы они поскорее стерли с губ яд. Меня разбирал смех, но я сдерживался и не раскрывал рта.

Празднество продолжалось всю ночь, но я спал и не был свидетелем песнопений, танцев у костров и множества других вещей.

Я спал. Спал стоя, прислонившись спиной к стене, чтобы не упасть, с открытыми глазами, которые заново подкрасили золотом — так, чтобы я не смог их закрыть. И все же я спал.

Казалось, мир сошел с ума. Время от времени я просыпался и видел отблески пламени и танцующие тени. Иногда до меня доносился шепот или другие звуки, а порой я слышал топот чьих-то ног и ощущал прикосновение человеческих рук.

Однажды мне почудилось, что я вижу царя, танцующего внизу. В окружении женщин он исполнял странный медленный танец, то и дело церемонно поворачиваясь, вскидывая руки и отвешивая поклон в мою сторону. Но от меня в тот момент ничего не требовалось. Затвердевавшее золото прочно закрепило улыбку на моем лице, и только смеясь, я ощущал слабую дрожь собственной плоти.

Когда назавтра в полдень мы отправились обратно во двор Эсагилы, я уже точно знал, что умираю. Я с трудом двигался. Не снимая с меня длинных шелковых одежд, дабы скрыть это от окружающих, мои спутники старательно втирали золотой состав мне в колени, пытаясь сохранить их гибкость. Сам я не чувствовал усталости, но был потрясен тем, что видел перед собой.

Мы подошли к воротам и вступили во двор, где, как предполагалось, будет прочитана великая поэма о начале начал, после чего разыграют свое представление актеры. Внезапно меня охватила печаль, великая печаль и смущение. Что-то было не так.

И, словно услышав мои мысли, все вдруг изменилось и встало на свои места. Я узнал голос отца. Вместе с братьями он пел:

…сделаю то, что люди будут дороже чистого золота,
и мужи — дороже золота Офирского…[23]

Я прислушивался изо всех сил, пытаясь отчетливее различить дорогие сердцу голоса.

Так говорит Господь помазаннику своему Киру:
Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы…[24]

«Повернись и посмотри на них, бог Мардук, — сказал Кир. — Твой отец поет от всего сердца».

Я обернулся, но не увидел ничего, кроме моря машущих рук, мелькания гирлянд и дождя из цветов. Но я явственно слышал пение отца:

Я пойду пред тобою и горы уровняю…
и отдам тебе хранимые во тьме сокровища
и сокрытые богатства, дабы ты познал,
что Я Господь, называющий тебя по имени,
Бог Израилев…[25]

Пение, сопровождавшее нас до самых дверей храма, сменилось громкими криками: «Мессия! Мессия! Мессия!» В ответ Кир улыбался и приветственно махал рукой. Наконец настало время коронации.

Нам помогли сойти с колесницы, а затем и с повозки и повели по ковру из цветов, устилавшему ступени бесконечной лестницы грандиозного зиккурата Этеменанки. Ворота оставили распахнутыми, и там, на самом верху, мы будем открыты взорам даже тех, кто наблюдал за церемонией издалека. Я думал, что умру раньше, чем преодолею столь долгий подъем. Не видя, что ожидало нас впереди, я не сводил глаз с золотых ступеней, и мне вспомнилась лестница в небеса со снующими вверх-вниз ангелами, которая предстала во сне Иакову.

И вот наконец, когда мы достигли вершины, созданной богом и для бога, мне вручили корону. К тому моменту я потерял контроль над собственными конечностями. Все мои чувства притупились. Я улыбался, потому что это не составляло труда, но когда я поднял тяжелую персидскую корону, чтобы возложить на голову царя, мои уставшие руки пронзила острая боль.

«А теперь позвольте мне умереть», — попросил я в полном изнеможении, чувствуя боль во всем теле и такую ломоту в коленях, что я не мог стоять без посторонней помощи.

В обращенных ко мне глазах Кира читалась любовь, лицо было торжественно-серьезным. Во всем его облике чувствовалась безграничная жажда власти. Вот я и увидел в нем безумие, хоть немного присущее всем царям.

Жрецы, видимо, поняли мое состояние. Незаметно приблизившись ко мне, они принялись старательно, слой за слоем, наносить свежий состав, и вскоре я вновь смог шевелить руками и ногами и ощутил небольшой прилив сил.

«Держи глаза открытыми, — шепнул Ремат и повторил: — Держи глаза открытыми».

Я повиновался. Нас проводили вниз, во двор. Празднество продолжалось много часов. Помню, поэты читали стихи, а царь ужинал вместе со знатью. Я тем временем словно окаменел и сидел, глядя на все это широко открытыми глазами, ибо теперь они вообще не закрывались.

«И зачем они наложили новый слой золота? — подумал я. — Он смягчил мне только веки».

Я перевел взгляд на свои руки, покоившиеся на столе, и в голову пришла новая мысль: «Мардук, я ни разу не обратился к тебе».

«Я не был нужен тебе, Азриэль, — услышал я его голос. — Но все это время я рядом с тобой».

Наконец все закончилось. Тьма окутала землю. Свершилось. Царя короновали, Вавилония стала частью Персии. Горожане, праздновавшие за пределами дворцовых и храмовых стен, вдоволь нагулялись, да и те, кто веселился внутри, неустанно пили и пели.

«А теперь, — обратился ко мне молодой жрец, — мы отнесем тебя в святилище. Тебе больше не придется никуда идти, только занять место за праздничным столом. А если ты не умрешь через несколько часов, мы вольем тебе в рот золото».

«Нет, не сейчас. Еще не время, — возразил Ремат. — Следуйте за мной, и побыстрее. Нам остался последний ритуал, и провести его следует безукоризненно, по всем правилам».

Молодой жрец явно смутился. Я тоже. Впрочем, меня это не волновало. Точнее, мне было плевать. Совершенно. Я барахтался в полусне. Вид роящихся рядом неясных теней, смотревших на меня со страхом, доставлял мне удовольствие. Наверное, я подумал, что они хотят наброситься на меня, сорвать золотое одеяние и сказать: «Пройди вместе с нами сквозь вечность». Но они не сделали этого.

Неожиданно я почувствовал невыносимый жар и увидел бушующее пламя. Мне показалось, до меня донесся голос отца, но я не был уверен. Однако я услышал голос Асенат.

«Это же мощная, очень мощная магия! — воскликнула она. — Ты хочешь, чтобы он умер? Дай ее мне!»

На долю секунды я увидел отца. Совершенно растерянный, он вручил Асенат глиняный футляр с древней табличкой, а потом протянул ко мне руки.

«Азриэль!»

Я хотел откликнуться, но, увы, это было уже не в моих силах. Я не мог ничего сделать.

Двери шумно захлопнулись, отгородив меня от отца и от всего мира.

В комнате горел жаркий огонь, в котле бурлило кипящее золото, воздух был раскален. Асенат сломала глиняный футляр, скрывавший древнюю табличку. Она безжалостно раскрошила его как нечто совершенно ненужное и поднесла табличку к свету факела.

Я стоял в полном оцепенении, не позволявшем ни шевельнуться, ни упасть, и мог только наблюдать. Я даже не испытывал страха при виде огня. Меня больше интересовало, что собираются делать Ремат и старуха. А еще я недоумевал, куда подевался верховный жрец, ведь он, насколько я помнил, несколько раз попадался мне на глаза.

А потом Асенат начала читать, но не по-шумерски. Это был древнееврейский язык — язык жителей Ханаана, земли обетованной.

«…И он должен увидеть собственную смерть, увидеть свою душу, свой целем,[26] свой дух и свою плоть обращенными в прах и вечно пребывать во прахе. И только его господин, которому будет известно его имя, сможет обратиться к нему и призвать его…»

«Нет! — вскричал я. — Это не магическая формула! Это проклятие, и написано оно по-еврейски! Ты лживая ведьма!»

Несмотря на дурман, я с такой силой рванулся к ней, что золотой покров на теле треснул во многих местах. Но Асенат грациозно отпрыгнула назад, а Ремат схватил меня за горло. Я ослаб и оцепенел, как те львы, которых выпускали мне навстречу.

«Это проклятие, — повторил я. — А ты ведьма».

«Он должен видеть себя целиком, все, что доступно и недоступно глазу, все соки своего тела, обращающиеся в прах, и он будет навеки связан с этим прахом и с тем, кто станет господином праха, и во веки вечные не будет допущен ни во мрак преисподней, ни в Царство Божие».

«Мардук!» — взмолился я.

И тут же почувствовал, как меня схватили, оттащили назад и швырнули в кипящее золото. Я кричал и не мог остановиться. Я никогда не думал, что мне придется испытать такую невообразимую боль. Я даже мысли не допускал, что со мной случится нечто подобное, что кипящее золото заполнит мой рот и зальет глаза.

Но в тот момент, когда я готов был сойти с ума от ужаса и боли, когда разум почти покинул меня и в голове не осталось ни единой мысли, я вдруг воспарил над котлом, где по-прежнему лежало тело и над пузырящейся поверхностью золота виднелся только открытый глаз. Это было мое тело — тело, которое я только что покинул.

Широко раскинув руки, я плавал в воздухе над котлом и в упор глядел на запрокинутое лицо Асенат.

«Да, Азриэль, смотри! — крикнула она. — Смотри, как кипит золото, как плоть отделяется от костей и кости становятся золотыми. Смотри не отрываясь, ибо в противном случае ты вновь изведаешь муки и умрешь».

«Мардук!» — позвал я.

«Выбор за тобой, — откликнулся он. — Если вернешься в котел, то познаешь невиданную боль и умрешь».

Его печальный голос звучал откуда-то снизу. Я увидел, что он стоит и смотрит на меня.

Впервые он показался мне отнюдь не величественным, а маленьким и жалким, а Асенат — просто выжившей из ума старухой. Ремат тем временем с воплями и проклятиями потрясал кулаками и прыгал вокруг котла, наблюдая, как постепенно тонет в кипящем металле мое тело.

Времени на размышления не было. Меня обманули и предали. Я не мог по собственной воле подвергнуться таким мучениям. Не мог сжечь себя заживо. Даже мысль обречь человеческое существо на подобное испытание казалась невыносимой. Я продолжал наблюдать за собственной плотью, плававшей в жутком золотом месиве, за то и дело появляющимся на поверхности черепом. Золото продолжало кипеть, и воздух в комнате становился все плотнее от испарений.

Асенат закашлялась, начала задыхаться и ничком рухнула на пол. Ремат не сводил глаз с котла. А Мардук просто смотрел на меня с удивлением и интересом.

Наконец котел опустел, лишь на дне виднелись остатки моей плоти. Ремат принялся старательно гасить огонь. Потом он осторожно приблизился к раскаленному котлу и посмотрел внутрь, на мои покрытые золотом кости. Моя одежда будто испарилась, от плоти и крови не осталось и следа. Уцелели лишь кости, а все, что было когда-то моим телом, превратилось в дым, все еще плававший в запертой комнате. И кости мои стали золотыми.

«Призови ее к себе, дух, — заговорил Ремат. — Призови собственную плоть, скорее призови ее отовсюду — из глубины костей, где она прячется, из воздуха, в котором витает, стремясь улететь. Призови ее!»

Я спустился, встал на ноги и в густом тумане увидел собственное тело — пока еще полупрозрачное. Но это было мое тело, и оно становилось все более плотным.

Мардук затряс головой и отступил назад.

«В чем дело?» — спросил я.

«О боги! — воскликнул Мардук. — Что же вы натворили вместе со старой ведьмой, Ремат!»

«Теперь ты мой, Служитель праха! — вскричал Ремат. — Ты мой! Ибо я — Повелитель праха! И ты должен повиноваться мне! Ты будешь повиноваться!»

Мардук пятился, пока не уперся спиной в стену, и смотрел на меня с непреодолимым страхом.

Ремат сдернул с кушетки тяжелую плотную ткань, чтобы защитить от жара руки, и опрокинул котел.

Кости выкатились на пол, а те, что оставались в котле, Ремат вытащил руками, не обращая внимания на ожоги.

«Проснись, старуха! — взвизгнул он. — Проснись немедленно! Что мне теперь делать?»

Я встал рядом. Тело мое стало плотным и розовым, как живое. Но я не ощущал его, ведь в нем не было ни сердца, ни легких, ни крови, ни души — оно обрело лишь очертания, точную до мельчайших деталей форму, которую придал ему мой дух.

«Послушай ты, идиот, — сказал я. — Если хочешь узнать, что делать дальше, принеси мне табличку. Ибо я единственный, кто способен ее понять, единственный, кто умеет читать на языке обитателей древнего Ханаана».

7

Ремат не шелохнулся. Слишком напуганный, он даже выронил из рук мои останки, и теперь кости, когда-то бывшие моими руками и ногами, поблескивали, словно отполированные камешки, на отшлифованном полу. Там же я увидел и свои зубы.

Мардук оставался неподвижен.

Раздался вой. Он постепенно усиливался — казалось, ветер гулял по дворцу и храму и, коридор за коридором, уголок за уголком, приближался к нам. Я взглянул вверх и увидел такое скопление духов, какого никогда еще не встречал.

Стены и потолок комнаты исчезли, и передо мной будто открылся весь мир, наполненный неприкаянными душами, которые смотрели прямо на меня, невнятно бормотали и тянули жаждущие прикосновения руки. Однако было очевидно, что они по-прежнему боятся меня.

«Убирайтесь!» — рявкнул я.

Плотное облако мгновенно рассеялось, но громкий вой болью отозвался в ушах. А когда я вновь бросил взгляд на Мардука, то увидел, что лицо его сделалось холодным, в нем больше не было страха, но исчезло и привычное ласковое, доверительное выражение.

Я повернулся и легкой походкой направился к распростертому на полу телу Асенат, чтобы взять табличку. Понять текст оказалось непросто. Да, это был древнееврейский язык, но тот диалект, на котором говорили задолго до моего рождения. Я постарался сначала прочесть его про себя.

Оглянувшись, я увидел, что жрец застыл в дальнем углу комнаты, а Мардук молча наблюдает за мной.

Старательно выговаривая каждое слово, я начал читать: «И после того, как увидите его смерть, увидите, что все соки его тела, его плоть и душа обратились в прах и оказались навеки запертыми под слоем золота, позвольте ему войти в этот прах и пребывать в нем до тех пор, пока господину не будет угодно призвать его…»

«Так исполни предначертанное! — воскликнул Ремат. — Отправляйся в прах!»

Я вновь перевел взгляд на табличку.

«И как только прах будет собран, навеки заключив в себе его душу, он веками станет служить тому, кто по праву владения и благодаря своему могуществу будет его господином, исполнять его волю и отправляться в странствия по его повелению. Как только господин произнесет: „Явись“, Служитель праха должен явиться к нему. Когда господин повелит: „Облачись в плоть“, Служитель праха облачится в плоть, когда господин повелит: „Возвратись в прах“, Служитель праха повинуется ему беспрекословно. Когда господин прикажет: „Убей этого человека“, Служитель праха убьет того, на кого будет указано. А когда господин скажет: „Лежи смирно и наблюдай, раб мой“, Служитель праха исполнит приказание. Ибо Служитель и прах отныне едины. И ни один дух, обитающий под небесами, не вправе соперничать в силе со Служителем праха».

«Ну, вот и вся история», — сказал я.

«В прах! Отправляйся в прах! — вскричал Ремат, дрожа всем телом и сжимая кулаки. — Вернись в прах! Лежи смирно и наблюдай, раб мой!»

Я не шевельнулся и лишь пристально посмотрел на него. А во мне самом тем временем ничего не изменилось.

На глаза мне попалась простыня, сдернутая с кушетки, — чистая, ибо ту, на которой спал я, уже сменили. Я соорудил из нее мешок, а потом опустил туда табличку, свой собственный череп, все еще горячий и сверкающий золотом, а следом кости, оставшиеся от бедер, голеней, предплечий… Я постарался собрать все, что когда-то было Азриэлем — дураком и невеждой, все, до последнего фрагмента: зубы, косточки ступней… Взвалив на плечо мешок с костями, я вновь взглянул на Ремата.

«Будь ты проклят! — завопил он. — Отправляйся в ад! В прах!»

Я подошел к нему, протянул правую руку и сломал ему шею. Он умер прежде, чем рухнул на колени. Я увидел, как отлетела его объятая ужасом душа. Сначала она была полупрозрачной, потом утратила форму и наконец исчезла, растворившись в воздухе.

Я повернулся к Мардуку, который выглядел совершенно сбитым с толку.

«Что ты намерен делать, Азриэль?» — спросил он.

«А что я могу, господин мой? — отозвался я. — Что я могу, кроме как попытаться отыскать в Вавилоне самого могущественного мага — того, кто обладает достаточной силой, чтобы открыть, что ждет меня в будущем, или сказать, что я обречен вечно скитаться в таком виде? Ведь я, как видишь, стал никем — слабым подобием живого существа. Неужели меня ждет участь бессмертного странника? Да, тело мое при мне, я видим, но я никто, а все, что осталось от меня на самом деле, лежит в этом мешке».

Не дожидаясь ответа, я вышел из комнаты. Да, я отвернулся от него — наверное, это было грубо и легкомысленно с моей стороны, и такой поступок достоин сожаления. Я чувствовал, что он последовал за мной.

Все еще сохраняя человеческий облик, я прошел по храму. Стражники пытались остановить меня, но одним движением руки я решительно отшвыривал их прочь. А когда в спину мне воткнулось копье, а потом тело пронзил меч, я ничего не почувствовал, а только мимолетно взглянул на растерянных и жалких обидчиков и продолжил путь.

Перешагнув порог дворца, я направился к царским покоям. И здесь стражники набросились на меня, но я с легкостью прошел сквозь них, ощутив лишь легкую дрожь. Спотыкаясь, они бросились следом.

Мардук наблюдал за мной издали.

В царской спальне я увидел отдыхавшего на ложе Кира, а рядом с ним — прелестную шлюху. При моем появлении царь нагишом вскочил с ложа.

«Ты узнаешь меня? — спросил я. — Скажи, что видишь перед собой».

«Азриэль! — воскликнул он с неподдельной радостью. — Сын мой! Значит, тебе удалось обмануть смерть?!»

Слова его прозвучали так искренне и сердечно, что я буквально опешил. Царь подошел и обнял меня. Но едва руки его сомкнулись вокруг пустоты, он понял, что я лишь видимость, не более чем пузырь на поверхности воды, готовый в любой момент лопнуть. Но пузырь не лопнул. Точнее, я не лопнул. Кир попятился.

«Да, я мертв, господин мой, — кивнул я. — А все, что от меня осталось, покрыто золотом и лежит в мешке. И теперь ты должен возвратить мне долг».

«Но как?»

«Царю Киру, конечно же, известно имя самого могущественного в мире мага, наисильнейшего и наимудрейшего из всех. Где он? В Персии? В Ионии? В Лидии? Скажи, где его найти. Я превратился в кошмар и навожу ужас на всех. Даже Мардук теперь боится меня. Назови мне имя наимудрейшего, Кир, — того, кому ты, окажись на моем месте, доверил бы собственную душу».

Кир опустился на край ложа. Шлюха тем временем успела прикрыться простыней и молча наблюдала за нами. Мардук тоже вошел в комнату. Он не произнес ни слова, и хотя лицо его утратило холодность и подозрительность, прежнего теплого, доброжелательного выражения на нем тоже не было.

«Я знаю такого человека, — заговорил Кир. — Из всех магов, каких я когда-либо встречал, только он обладает истинным могуществом, и при этом скромностью и простотой души».

«Направь меня к нему, — попросил я. — Ведь я похож на человека и кажусь живым? Скажи, где его найти».

«Скажу, — кивнул Кир. — В Милете. Он ходит по рынкам и скупает рукописи со всего света. В огромном греческом порту он ищет и впитывает знания. Он утверждает, что цель жизни — познание и любовь».

«Так ты утверждаешь, что он хороший человек?»

«А тебе разве не нужен хороший человек?»

«Я об этом не задумывался».

«А твои сородичи?»

Вопрос царя застал меня врасплох. Память подсказала множество имен, я даже ощутил запах кожи и волос, но это длилось лишь мгновение, а потом все исчезло. Мои сородичи? А есть ли они у меня? Я отчаянно пытался вернуться в прошлое, восстановить в памяти события. Как я попал сюда? Я вспомнил котел, вспомнил женщину — как же ее звали? — вспомнил убитого жреца… А бог? Добрый бог, стоящий вон там, невидимый для царя, — кто он?

«Ты Кир, царь Персии, Вавилонии и всего мира», — произнес я, в ужасе осознавая, что не помню имен тех, кого любил, как и той старой умершей женщины, которую знал всю жизнь.

Я в растерянности огляделся. Комната была буквально забита дарами, преподнесенными царю знатными семьями Вавилона. Среди множества подношений я увидел небольшую шкатулку из кедра и золота. Я подошел и открыл ее.

Царь наблюдал за мной. Казалось, он утратил дар речи.

Внутри я увидел блюдо и кубки.

«Если они тебе нравятся, возьми, — сказал Кир, старательно и небезуспешно скрывая страх. — А сейчас позволь, я призову своих семерых мудрецов».

«Мне нужна только шкатулка».

С этими словами я осторожно, чтобы не повредить ценные вещи, вынул содержимое шкатулки. Даже сквозь красный шелк, которым она была обита изнутри, я отчетливо ощущал запах кедра. Раскрыв мешок, я аккуратно переложил в шкатулку сначала табличку, текст которой не успел прочитать до конца, а потом и собственные кости.

Прежде чем я успел закончить, ко мне подошла красавица шлюха. В руках она держала тонкую накидку из золотистого шелка.

«Вот, возьми, — сказала она. — Заверни их. Так они будут целее».

Пока я закутывал кости в шелк, она принесла еще одно покрывало, пурпурное. Теперь табличка и кости были надежно упакованы. Даже если шкатулку встряхнуть, они не стукнутся друг о друга и не издадут ни звука. Смотреть на них мне не хотелось.

«Отправь меня туда, Кир, — попросил я. — Отправь меня в прах».

Царь лишь потряс головой.

«Войди сам, Азриэль, — неожиданно заговорил Мардук, — а потом выйди обратно. Сделай это сейчас, иначе не сможешь никогда. И никогда не познаешь тайну. Прими совет духа, Азриэль. Отринь все, что придает тебе форму, и отправляйся во тьму. А если тебе не удастся выйти, я призову тебя».

Царь, который не видел и не слышал Мардука, был явно смущен и вновь пробормотал что-то о семи мудрецах. И действительно, я слышал голоса за стеной — там кто-то шептался.

«Не позволяй им входить, господин, — попросил я. — Все мудрецы лгут, жрецы и боги тоже».

«Хорошо, Азриэль, — кивнул Кир. — Не знаю, кто ты — могущественный ангел… или могущественный демон, но знаю, что нет мудреца, достойного руководить твоими поступками».

Я взглянул на Мардука.

«Отправляйся в прах, — велел он. — Обещаю, что использую все свое могущество, чтобы вытащить тебя оттуда. Посмотри, найдешь ли ты там убежище для себя, как я нахожу его в статуе. Тебе необходимо убежище».

«Отправляюсь в прах и буду пребывать там, пока сам не пожелаю вернуться, — склонив голову, тихо произнес я. — А все вы, частицы, составляющие меня, оставайтесь поблизости в ожидании».

Сильный порыв ветра всколыхнул балдахин над ложем. Шлюха в страхе бросилась к царю, и он молча заключил ее в объятия. А я вдруг ощутил себя невероятно огромным и в то же время легким, словно воздушным. И действительно, я будто одновременно коснулся потолка, стен и всех четырех углов богато украшенной комнаты, а потом вокруг меня закрутился вихрь, и я почувствовал невыносимый напор воющих и визжащих душ.

«Нет, будьте вы прокляты! — завопил я. — Прах! Мой собственный прах станет мне убежищем! Я отправляюсь в прах!»

Там царила тьма. Абсолютная тьма и покой. Я медленно плыл. Такого чудесного отдыха я никогда не знал. Наверное, мне следовало что-то сделать, но я не мог. Не мог, и все.

А потом я услышал голос Мардука: «Служитель праха! Восстань и обрети форму!»

Я, конечно, должен был повиноваться приказу. И я повиновался, как если бы вдруг глубоко вдохнул, а потом беззвучно крикнул. И вот я — точнее, более или менее точная копия Азриэля — уже стою возле открытой шкатулки с позолоченными костями. Какое-то время мне казалось, что тело мое мерцает, но это длилось недолго. Холодный воздух вдруг показался мне чем-то новым и ранее неизведанным.

Я перевел взгляд с Кира на Мардука. Теперь я точно знал, что если когда-нибудь еще окажусь во власти праха, то не смогу освободиться самостоятельно. Но какое это имело значение? Там было царство бархатного сна, какой охватывает не знающего забот маленького мальчика, лежащего в мягкой траве на склоне холма, и ощущающего ласковые прикосновения ветерка.

«Господин мой, — обратился я к царю, — умоляю, исполни мою просьбу. Я сейчас вернусь в прах, а ты отправишь шкатулку с моими костями своему мудрецу в Милет. Прошу тебя. А если предашь меня, что ж… Я об этом даже не узнаю. Кто-то другой… предал меня… Но я не помню, кто именно…»

Кир шагнул вперед и поцеловал меня в губы, как было принято с равными у персидских царей.

Я повернулся к Мардуку.

«Пойдем со мной, Мардук. Я не помню, что именно было между нами, но знаю, что только добро».

«Я не обладаю силой, Азриэль, — спокойно произнес он. — Царь Кир правильно сказал: ты, как говорят маги, могущественный ангел или демон. А я нет. Слабый огонь моего разума поддерживают жители Вавилона, которые верят в меня и возносят молитвы. Даже в плену меня хранила преданность моих тюремщиков. Я не могу пойти с тобой. Я даже не представляю как».

Мардук вдруг нахмурился.

«Но разве стоит доверять кому-то, пусть даже царю? — спросил он. — Возьми шкатулку сам и отправляйся туда, где ты…»

«Нет, — перебил я. — Ты же видишь, тело мое дрожит и трясется. Я лишь недавно переродился и все еще слаб. Поэтому мне придется довериться… Киру, царю персов. А если он решит избавиться от меня, если совершит подлость и обойдется со мной так же жестоко, как все, кого я любил… Что ж, я найду способ отомстить. Надеюсь, ты не сомневаешься, великий царь?»

«Я не дам тебе повода, — заверил Кир. — У тебя нет причин ненавидеть меня. А я чувствую твою ненависть, и она меня ранит».

«Я тоже ощущаю ее, — сказал я. — И какое это восхитительное, божественное чувство — ненависть! Мне нравится испытывать гнев! И разрушать!»

Я шагнул к нему.

Царь не сдвинулся с места. Он молча глядел на меня, а я вдруг застыл, не в силах пошевелиться, и только смотрел ему прямо в глаза. Я не хотел сражаться с ним, ибо ощущал его превосходство, коренящееся в бесстрашии и привычке побеждать.

«Верь мне, Азриэль, ибо сегодня ты сделал меня царем мира. Я позабочусь, чтобы ты попал к великому магу, который научит тебя всему, что положено знать духу».

«Царем мира? Неужели я действительно сделал это, мой прекрасный господин?» — удивился я и содрогнулся.

Ну конечно! Я знаю его! Я помню, что произошло! Дыхание львов…

Но в следующее мгновение воспоминание улетучилось. Я вновь все забыл.

«Азриэль, ты знаешь, кто я?» — спросил Мардук.

Теперь он был для меня просто духом, приятным и доброжелательным.

«Друг. Дух, который желает мне добра».

«А еще?»

«Не помню», — в мучении сказал я и начал объяснять, что помню только котел, убийство какого-то жреца и мертвую старуху, что знаю и царя, и Мардука, но ничего больше восстановить не в состоянии.

Неожиданно я уловил запах роз, а опустив глаза, увидел, что пол устлан лепестками.

«Дай их ему», — приказал царь шлюхе.

Она собрала пригоршню розовых лепестков.

«Положи их в шкатулку, — попросил я и поинтересовался: — А что это за город? Где мы находимся?»

«Это Вавилон», — ответил Кир.

«А ты посылаешь меня в Милет, к великому магу. Я должен узнать и запомнить его имя».

«Он сам тебя призовет», — сказал Кир.

Я бросил на них прощальный взгляд и подошел к окнам, выходившим на реку. Я с восхищением любовался прекрасным городом, сверкавшим множеством огней, наполненным смехом и весельем.

Не произнося ни слова и подавив гнев, разгоняя собравшийся вокруг сонм духов, я вновь сделался бесформенным и окунулся в бархатную черноту. Только на этот раз я ощущал запах роз, вместе с чудесным ароматом пришли воспоминания: о процессии о людях, встречавших меня радостными криками и приветственными взмахами рук, о красивом певце с великолепным голосом и о лепестках, падавших с высоты на наши плечи… Но воспоминания быстро исчезли.

Все, о чем я сейчас рассказал, мне суждено было вспомнить лишь спустя две тысячи лет.


Азриэль откинулся в кресле и слегка расслабился.

За окном почти рассвело.

Мой гость закрыл глаза.

— А сейчас тебе нужно отдохнуть, Джонатан, — произнес он, — не то опять заболеешь. А я должен поспать. Мне страшно, я боюсь того, что может случиться… Но я устал, очень устал.

— А где сейчас твои кости, Азриэль? — спросил я.

— Об этом я расскажу, когда мы проснемся. Я расскажу обо всем, что произошло с Эстер, Грегори и Храмом разума. Я расскажу…

Казалось, ему не хватило сил продолжить.

Тем не менее рука его была тверда, когда он встал и помог мне подняться с кресла.

— Выпей еще бульона, Джонатан.

Он подал мне чашку, стоявшую возле очага, а когда я послушно выпил, проводил до крошечной ванной и вежливо отвернулся, пока я ходил в туалет. Потом он довел меня до кровати.

Меня трясло как в лихорадке, в горле першило, язык опух.

Азриэль выглядел взволнованным: поведанная мне история оказалась для него тяжким испытанием.

— Я больше никогда и ни с кем не заговорю об этом, — признался он, явно ощутив мое сочувствие. — У меня нет ни малейшего желания повторять рассказ. Я не хочу вспоминать о кипящем котле…

Он замолчал и тряхнул густой гривой волос, стараясь взбодриться.

Уложив меня в постель, он дал мне холодной воды, очень приятной на вкус.

— Не бойся за меня, — постарался я его успокоить. — Со мной все хорошо, просто устал немного и чувствую слабость.

Сделав большой глоток, я передал ему бутылку с водой. Напившись, он улыбнулся.

— Чем я могу тебе помочь? — поинтересовался я. — Ведь ты мой гость и к тому же защитник.

— Позволь мне спать рядом с тобой, — попросил он. — Как если бы мы были мальчиками, вынужденными ночевать в поле. Просто чтобы… чтобы… ну, чтобы, если налетит ураган… я имею в виду, если духи придут за мной… чтобы я мог коснуться твоей теплой руки.

Я согласно кивнул. Он укрыл меня одеялами и пристроился рядом. Я лег к нему лицом, но он отвернулся. Тогда я обнял Азриэля и почувствовал под рукой мягкий ворс его бархатной одежды, даривший приятное тепло. Густые черные кудри разметались по подушке возле самого моего лица: они пахли свежестью морозного воздуха и сладковатым дымом. Сам Азриэль вдруг показался мне слабым и беззащитным.

Огонь в очаге продолжал гореть, наполняя комнату теплом, и первые лучи солнца уже пробивались под дверь. Значит, снежная буря закончилась. Наступило тихое утро.


Проснулся я в полдень.

Охваченный жаром после приснившегося кошмара, я что-то невнятно бормотал. Азриэль помог мне подняться и напоил холодной водой. Он положил в воду снег, и она была такой чистой и вкусной, что я не мог оторваться, а напившись, наконец снова лег.

Его одетая в красное фигура словно мерцала, а взгляд обращенных на меня черных глаз казался таинственным. Глядя на блестящую шелковистую гриву и бороду, я вдруг подумал, что это благодаря различным маслам, притираниям и благовониям, описанным в древних текстах. И в памяти всплыли высеченные на стенах изображения, которые мне довелось видеть по всему миру.

Вспомнились знаменитые барельефы ассирийских дворцов в Британском музее и множество иллюстраций в книгах. Сами шумеры называли себя черноголовыми. А ведь именно они были нашими прародителями, и все мы, ныне живущие, их потомки, пусть даже не прямые. Тогда я почувствовал, что их странные рисунки и барельефы гораздо ближе мне, чем европейские памятники, которые я еще недавно считал своими, хотя на самом деле они для меня практически ничего не значили.

— Ты хорошо спал? — спросил я, чувствуя, что проваливаюсь в забытье.

— Да, — ответил он. — А теперь поспи ты. А я пойду прогуляюсь по снегу. Ты должен поспать, слышишь? А когда проснешься, я накормлю тебя ужином.

8

В очередной раз я проснулся уже на исходе дня. Судя по свету, пробивавшемуся из-под двери, погода стояла ясная, и солнце клонилось к закату.

Азриэля не было видно — впрочем, дом мой состоял из нескольких помещений. Я встал, завернулся в теплый кашемировый плед и отправился на поиски. Заглянув в задние комнаты, ванную и кладовку, я убедился, что его нигде нет. Я вспомнил, что он говорил о прогулке, но его отсутствие меня тревожило.

Бросив взгляд на очаг, я увидел большую кастрюлю с бульоном, заправленным картофелем и морковью. Значит, все это мне не приснилось. Кто-то действительно приходил. Я чувствовал легкую слабость, голова кружилась, мысли путались. Похоже, болезнь все еще не покинула меня.

На ногах у меня были толстые шерстяные носки с кожаными подошвами. Наверное, это он одел их мне. Я направился к двери. Я испытывал необходимость найти его, выяснить, куда он делся. При мысли, что он ушел навсегда, меня охватил страх. Точнее, непреодолимый ужас.

У меня было множество причин для паники, но я не мог сказать, в чем они состояли.

Я надел теплые ботинки и пальто — огромное и тяжелое, оно весило, наверное, целую тонну, и его можно было натянуть даже на самый толстый свитер — и открыл дверь.

Отблески закатившегося за горизонт солнца еще играли на снегу, покрывавшем горные склоны, но небо уже потемнело. Мир приобрел серо-белую, с металлическим отливом расцветку и утратил четкость очертаний.

Воздух словно застыл — так бывает, когда в холодный зимний день вдруг стихает ветер. С крыши над головой свисали сосульки. На свежевыпавшем, пока еще неглубоком снегу я не увидел следов.

— Азриэль! — позвал я.

Почему я был в таком отчаянии? Боялся за него? Да, конечно. И за него, и за себя, за свой рассудок, за покой и безопасность всей моей жизни…

Захлопнув дверь, я отошел на несколько шагов от дома. Лицо и руки сразу замерзли. Я понимал, что веду себя глупо, ибо лихорадка может вернуться. Мне не следовало долго оставаться на улице.

Я еще несколько раз позвал его, но не услышал ответа. Сумеречный заснеженный пейзаж был необыкновенно красив. Величественные пихты гордо несли свои снежные шапки, на небе сияли вечерние звезды. Солнце зашло, но темнота еще не наступила.

Неподалеку стояла машина. Странно, но до сих пор я не замечал ее, хотя и смотрел в ту сторону. Наверное, потому, что она была укрыта снегом. Чувствуя, что ноги уже онемели от холода, я бросился к ней и открыл багажник.

Там стоял портативный телевизор — вроде тех, что берут с собой в море рыбаки. Удлиненной формы, с маленьким экраном и ручкой для переноски, телевизор скорее походил на огромный' фонарь. Работал он на батарейках. Откровенно говоря, я не пользовался им много лет. Схватив телевизор, я захлопнул дверцу джипа и побежал обратно к дому.

Едва оказавшись внутри, я вдруг почувствовал себя предателем, словно намеревался тайно наблюдать за тем миром, о котором он говорил, — за миром Белкина, ужасным миром терроризма и жестокости, что насаждал Храм разума, протянув повсюду свои щупальца.

Мне не следует это делать, подумал я. Возможно, он и работать не будет. Присев у огня, я снял сапоги и постарался согреть ноги и руки. Глупо, глупо было так поступать, мелькнула мысль. Правда, озноба я не чувствовал. Взяв из своих немалых запасов несколько батареек, я вставил их в телевизор и устроился в кресле.

Вытянув антенну, я повернул ручку настройки. До сих пор мне не приходилось пользоваться телевизором в доме, он всегда стоял в машине. Если бы я вспомнил о нем перед отъездом, то и вовсе не взял бы с собой.

Впрочем, лет пять тому назад я смотрел его в лодке, когда ездил рыбачить. И вот теперь, как и тогда, он заработал. Экран вспыхнул, по нему побежали черно-белые ломаные линии, и наконец я услышал голос диктора, сообщавший последние новости: отдаленный, тихий, но уверенный.

Я прибавил звук. Картинка прыгала и дрожала, но голос звучал вполне отчетливо. Война на Балканах принимала все более трагический оборот. Во время массированного артиллерийского обстрела Сараево погибли пациенты госпиталя. В Японии за подготовку убийства арестовали главу какой-то секты. А в соседнем городе убийство было совершено. И так далее, и так далее… Короткие емкие фразы сыпались одна за другой. Картинка постепенно становилась все четче. Теперь я мог, хоть и с трудом, различить лицо женщины, ведущей выпуска новостей, и лучше разбирал слова.

— …Трагические события в Храме разума продолжаются. Все члены его боливийского подразделения мертвы. Вместо того чтобы сдаться и вступить в переговоры с агентами международной организации, они подожгли здание, в котором находились. А тем временем в Нью-Йорке продолжаются аресты последователей Грегори Белкина.

Взволнованный, я вцепился в ручку телевизора и поднес его ближе к глазам, стараясь разглядеть изображение на экране. Однако я смог лишь смутно увидеть группу людей в наручниках.

— …Ядовитого газа в одном только Нью-Йорке достаточно, чтобы уничтожить все население. Тем временем власти Ирана в сообщении, направленном в Организацию Объединенных Наций, подтвердили, что все члены секты Белкина в тюрьме, однако, по словам официальных лиц, процедура экстрадиции террористов в Соединенные Штаты займет немало времени. По сообщениям из Каира, все находившиеся там последователи Белкина сдались властям. Все имевшиеся у преступников химикаты конфискованы.

И снова на экране замелькали кадры: лица людей, перестрелки, пламя пожара — ужасное пламя, на крохотном экране моего телевизора казавшееся незначительным черно-белым всполохом. А потом опять появилось лицо ведущей: она смотрела в камеру и словно бы мне в глаза.

— Кем же был Грегори Белкин? — уже другим тоном вопрошала она. — Обоснованы ли подозрения близких к основателю культа людей, что на самом деле существовало два брата-близнеца — Натан и Грегори? Ведь есть два тела: одно похоронено на еврейском кладбище, другое лежит в морге на Манхэттене. И хотя члены основанной дедом Белкина хасидской общины в Бруклине отказываются разговаривать с властями, следователи продолжают собирать сведения обо всем, что касается этих двоих.

Женщина исчезла, и вместо нее на экране появился Азриэль. Точнее, его фотография. И хотя качество оставляло желать лучшего, ошибки возникнуть не могло: это был Азриэль.

— Тем временем человек, обвиняемый в убийстве Рашели Белкин, возможно, активный участник заговора, по-прежнему на свободе.

На экране одна за другой мелькали фотографии, явно стоп-кадры камер видеонаблюдения: Азриэль без бороды и усов в холле какого-то здания; Азриэль, рыдающий в толпе возле тела Эстер Белкин; крупный план лица Азриэля, тоже без бороды и усов, на выходе из дверей… И еще череда снимков, таких нечетких, что на них едва можно было что-то разглядеть. Один запечатлел безбородого Азриэля рядом с Рашелью Белкин, матерью Эстер и женой Грегори, — во всяком случае, так прокомментировал диктор. Что касается Рашели, то я увидел лишь стройную фигуру в туфлях на неимоверно высоких каблуках и копну растрепанных волос, но в том, что рядом с ней Азриэль, сомнений не возникало.

Я был заинтригован.

На экране появилось лицо лысого мужчины — представителя властей. Он явно замерз, как и я, — похоже, в Вашингтоне тоже похолодало, — но слова его были полны оптимизма.

— Нет никаких причин опасаться деятельности Храма и грандиозных планов его членов. Все места их сборищ либо сожжены ими самими, либо полностью очищены в ходе полицейских рейдов, а те, кто там находился, арестованы и заключены под стражу. Что касается таинственной личности его главы, то никто не видел его со дня смерти Рашели Белкин. Вполне вероятно, он вместе с сотнями своих последователей погиб в нью-йоркской штаб-квартире Храма во время пожара, который продолжался целые сутки.

После него к микрофону подошел другой представитель властей, выше рангом.

— Храм обезврежен, — раздраженным тоном сообщил он. — Его деятельность полностью прекращена. В настоящее время идет проверка его коммерческих связей и банковских счетов, а в финансовых кругах Парижа, Лондона и Нью-Йорка уже проведены аресты.

Помехи вновь превратили маленький экран в скопление мельтешащих белых пятен и полос. Я потряс телевизор. Наконец звук вернулся, но на этот раз речь шла уже о бомбе, взорванной террористом в Южной Америке, о наркобаронах и экономических санкциях против Японии. Я выключил телевизор и отставил в сторону. Конечно, можно было попробовать настроить другой канал, но я и без того услышал достаточно.

Я закашлялся и пришел в ужас от того, каким глубоким и болезненным оказался кашель.

Рашель Белкин… Рашель Белкин убита… Я вспомнил, что сообщения об этом появились через несколько дней после смерти Эстер. Рашель Белкин была убита в Майами.

Близнецы… Да, конечно, Азриэль показывал мне фотографию хасида с бородой и пейсами, в шелковой шляпе.

Откуда-то из глубин памяти пришло воспоминание: Рашель Белкин была гражданской женой Грегори и активно выступала против его Храма. Ее имя я слышал один-единственный раз, когда краем глаза видел крохотный фрагмент репортажа о похоронах Эстер Белкин, — только тогда я узнал о ее существовании и репутации. Камера проследила за женщиной, когда та направлялась к черной машине, и журналисты наперебой выкрикивали вопросы: «Вашу дочь убили враги Белкина?», «Как, по-вашему, это заговор ближневосточных террористов?» — и другие в том же духе.

У меня вдруг закружилась голова. Испугавшись, что станет ещё хуже, я вернулся в постель, чувствуя себя усталым и разбитым. Очень хотелось пить. Укрывшись потеплее, я приподнялся, чтобы напиться, и долго не мог утолить жажду. Потом наконец улегся и принялся размышлять.

Реальностью было не то, что я увидел на экране телевизора и услышал в коротких репортажах.

Реальностью была эта комната и огонь, плясавший в очаге. Реальностью был сосуд, наполненный кипящей жидкостью, и невероятная, фантастическая мысль о возможности в ней оказаться. Оказаться в кипящей жидкости! Я закрыл глаза.

А потом я вдруг вновь услышал его голос: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе…»

Я услышал, как сам напеваю эти слова.

— Вернись, Азриэль, пожалуйста, вернись! Расскажи мне, что случилось дальше, — произнес я вслух и тут же провалился в сон.

Меня разбудил звук открывавшейся двери. На улице почти стемнело, а в комнате было восхитительно тепло. Лихорадка бесследно прошла.

Возле очага стоял человек и пристально смотрел в огонь. Не сдержавшись, я вскрикнул и устыдился своего испуга. Это было не по-мужски.

Вокруг фигуры клубился не то пар, не то туман, и облик стоявшего человека — во всяком случае, его голова и прическа — напомнил мне Грегори Белкина. Однако в следующее мгновение я увидел кудри Азриэля и его нахмуренные брови. А потом комнату наполнил неприятный запах, как в морге, но и он постепенно делался слабее и вскоре стал едва различимым.

Азриэль, приняв знакомое обличье, стоял ко мне спиной. Он простер руки и произнес несколько слов — возможно, по-шумерски, точно сказать не могу. Он призывал что-то, и это что-то обладало приятным ароматом.

Я моргнул. В воздухе плавали лепестки роз, они бесшумно опускались мне на лицо. Запах морга окончательно исчез.

По-прежнему стоя перед очагом, он вновь простер руки и принял иной облик — стал похож на Грегори Белкина. Фигура замерцала и пропала — передо мной опять был Азриэль. Он со вздохом опустил руки.

Выбравшись из постели, я направился к магнитофону.

— Я включу? — спросил я.

Теперь, в ярком свете очага, я мог рассмотреть его лучше. На нем был костюм из темно-синего бархата, отделанный старинным золотым шитьем по воротнику, манжетам и штанинам, и широкий пояс того же цвета, тоже расшитый золотом. Выглядел он немного старше, чем раньше.

Я как можно деликатнее подошел к нему. Что же в нем изменилось? Да, кожа выглядела чуть более смуглой, как у человека, долгое время находившегося на солнца, глаза стали другими, веки набрякли и утратили прежнее совершенство. Я отчетливо различал поры его кожи и редкие темные волоски.

— И что ты видишь? — спросил он.

— Все выглядит чуть темнее и рельефнее, — ответил я, присаживаясь возле магнитофона.

Он кивнул.

— Я уже не в состоянии одной только волей сохранять облик Грегори Белкина. Да и других людей тоже, во всяком случае долго. Я не ученый и не обладаю достаточными знаниями, чтобы понять, в чем дело. Когда-нибудь эта тайна будет раскрыта. По-видимому, все дело в частичках и вибрациях. Думаю, все окажется не таким уж сложным.

Я сгорал от любопытства.

— Ты пробовал принять иной облик, кого-то более приятного, чем Грегори Белкин?

Он покачал головой.

— Я мог бы превратиться в урода, если бы захотел напугать тебя, но я не желаю быть уродливым. И не хочу никого пугать. Я утратил ненависть, а вместе с ней и часть силы. Но мне кажется, я еще способен кое на что. Вот смотри.

Он поднес руки к шее и медленно провел ими сверху вниз по груди. И там, где только что были его ладони, появилось ожерелье из золотых дисков, похожих на старинные монеты. В тот же момент дом словно содрогнулся, пламя в очаге ярко вспыхнуло и взметнулось вверх.

Он приподнял ожерелье, будто желая показать мне, какое оно тяжелое, и снова опустил на грудь.

— Ты боишься зверей? — спросил он. — Тебе противно носить их шкуры? Я не вижу ни одной в твоем доме, а ведь они теплые. Например, медвежья.

— Нет, — ответил я. — Я не испытываю ни страха, ни отвращения.

Температура в комнате резко повысилась, пламя снова ярко вспыхнуло, будто кто-то его раздул, и я почувствовал, что укутан в медвежью шкуру на шелковой подкладке. Я вытянул руку и коснулся роскошного густого меха, заставившего меня вспомнить о русских лесах и их обитателях. Вспомнил я и о евреях, которые жили в России и носили меховые шапки. Возможно, носят и поныне.

Я сел и подоткнул одеяло.

— Это восхитительно, — произнес я, чувствуя, что дрожу.

Мысли в голове смешались, я не знал, что еще сказать.

Он глубоко вздохнул и буквально рухнул в кресло.

— Все эти перевоплощения и фокусы окончательно лишили тебя сил, — заметил я.

— Да, пожалуй, — кивнул он. — Но не настолько, чтобы я не мог поговорить с тобой, Джонатан. Это единственное, на что я способен, а потом… Кто знает, какое еще испытание пошлет мне Господь? Я надеюсь, что на этот раз, когда я выполню свою миссию, лестница наконец появится… Или мне будет дарован глубокий сон… Я думал… Так много всего произошло… Я хотел, чтобы все закончилось. — Он помолчал, прежде чем продолжить. — Я кое-что понял. Прошедшие два дня убедили меня, что рассказ о моей жизни не принесет мне облегчения.

— Объясни.

— Я думал, история о кипящем котле избавит меня от боли, терзающей душу. Но этого не случилось. Во мне нет ненависти, я не способен копить злость и чувствую только отчаяние.

Он замолчал.

— Пожалуйста, расскажи до конца, — попросил я. — Ведь на самом деле ты веришь, что это поможет, и потому пришел. Именно затем, чтобы все рассказать.

— Ну… Я буду говорить, потому что… кто-то должен все узнать. Кто-то должен записать мою историю. И еще из расположения к тебе, ибо в тебе есть великодушие и милосердие, ты умеешь слушать и хочешь знать.

— Да, хочу. Но, должен признаться, я с трудом представляю такую жестокость и не верю, что твой собственный отец обрек тебя на муки. Невероятно, чтобы человека умертвили таким вот образом. Ты по-прежнему не держишь зла на отца?

— Сейчас — не знаю. Именно это я и пытался тебе объяснить: я рассказываю о том, что произошло, но это вовсе не означает, что я простил отца. Просто так я могу вновь приблизиться к нему, увидеть его.

— В чем отец был прав, так это в том, что не обладал твоим мужеством и твоей силой.

Мы помолчали. Я вспомнил о Рашели Белкин, о ее гибели, но вслух не произнес ни слова.

— Тебе понравилась прогулка по снегу? — наконец спросил я. Он бросил на меня удивленный взгляд и улыбнулся, широко и по-доброму.

— Да, понравилась. Однако ты даже не притронулся к ужину, который я подогрел для тебя. Нет, теперь сиди, а я принесу еду и серебряную ложку.

Так он и сделал, а потом сложил на груди руки и наблюдал, как я поглощаю тушенку с овощами и рисом.

Едва я отставил в сторону тарелку, он тут же убрал ее вместе с ложкой. Вскоре я услышал шум льющейся воды: Азриэль мыл посуду. Закончив, он принес мне небольшую чашку с чистой водой и полотенце, как это принято в некоторых странах. И хотя не было такой нужды, я с удовольствием ополоснул пальцы и промокнул полотенцем губы.

Азриэль унес миску и полотенце.

Только теперь он заметил мой телевизор с крохотным экраном, оставленный рядом с очагом. Я вдруг почувствовал замешательство и смущение, как будто шпионил в его отсутствие, проверяя достоверность рассказа.

Он долго смотрел на телевизор, потом отвел взгляд.

— Работает? — равнодушно спросил он. — Ты что-нибудь видел?

— Новости какого-то местного канала — видимо, из ближайшего городка. Все штаб-квартиры организации Белкина захвачены, люди арестованы, общественное мнение постарались успокоить.

Он долго молчал.

— Что ж… Наверняка есть еще несколько мест, до которых они пока не сумели добраться. Но все, кто там находился, мертвы. При встрече с этими людьми — с теми, кто носит оружие и клянется уничтожить себя вместе со всем населением страны, — самое лучшее… убить их на месте.

— Тебя тоже показали. Гладко выбритого.

Он рассмеялся.

— Значит, им ни за что не найти меня. Они никогда меня не узнают.

— Конечно. Если ты не подстрижешься. Было бы досадно, случись иначе.

— Нет нужды беспокоиться, — пожал плечами Азриэль. — У меня по-прежнему остается наилучший выход из положения.

— Какой?

— Исчезнуть.

— Ах да. Рад слышать. Ты ведь знаешь, что объявлен в розыск? Они сообщали об убийстве Рашели Белкин. Мне мало что говорит это имя.

— Это мать Эстер. И она не хотела умирать в доме Грегори. Но вот что странно. Мне показалось, что, увидев ее мертвой, Грегори был буквально раздавлен горем. Думаю, он ее действительно любил. Мы порой не допускаем мысли, что такие люди способны любить.

— Может, ты мне скажешь… Это ты убил ее? Или я не должен спрашивать?

— Нет, я ее не убивал, — искренне ответил он. — Им это известно. Они были там. Не понимаю, зачем им теперь меня искать.

— Ты же понимаешь: тайные организации, банки, заговоры, длинные щупальца, раскинутые Храмом… А ты для всех человек-загадка.

— Ну да, конечно. И к тому же человек, который способен исчезнуть в случае необходимости.

— Вернуться в прах? — спросил я.

— О да, в прах, в золотой прах.

— Ты готов рассказать?

— Я думаю как. Видишь ли, прежде чем перейти к смерти Эстер Белкин, я должен поведать еще кое о чем. Были всеми уважаемые люди, которых я любил. Мне необходимо объяснить.

— Ты расскажешь о них?

— Их слишком много. Некоторые не стоят того, чтобы о них помнили, других я сам забыл. Поэтому речь пойдет только о двоих. О первом и последнем повелителях, которым я повиновался. С некоторых пор я перестал кому-либо повиноваться. Стоило мне услышать зов, будь то зов мужчины или женщины, я просто отворачивался. Так продолжалось много лет, пока наконец прах не был защищен множеством предостережений на древнееврейском, немецком, польском языках, так что никто не осмеливался вызвать Служителя праха.

Но о двоих я хочу рассказать — о первом и о последнем. Все другие достойны не более чем пары слов.

— Ты, кажется, повеселел и выглядишь отдохнувшим, — заметил я.

— Правда? — Он усмехнулся. — Интересно, почему? Впрочем, я поспал и чувствую в себе силу, и немалую. А рассказ заставляет меня вернуться в прошлое.

Он вздохнул.

— В моей жизни после смерти я почти не помню дней, когда я не испытывал боли, — снова заговорил он. — Наверное, я это заслужил, ибо стал могущественным демоном. Последний господин, которому я повиновался, был евреем из Страсбурга, где впоследствии сожгли всех евреев, объявив их виновными в эпидемии бубонной чумы.

— Да-да, — кивнул я. — Это произошло в четырнадцатом веке.

— В тысяча триста сорок девятом году, — с улыбкой уточнил он. — Я был тому свидетелем. Евреев убивали по всей Европе, потому что считали их виновниками нашествия черной смерти.

— Знаю. С тех пор случился не один холокост.

— А знаешь, что сказал мне Грегори? Что сказал наш горячо любимый Грегори Белкин, когда считал себя моим господином и уповал на мою помощь?

— Понятия не имею.

— Он сказал, что, не случись в Европе эпидемии чумы, она превратилась бы в пустыню. Люди, населявшие ее, так безоглядно вырубали всю растительность, что от некогда огромных лесных массивов не осталось и следа. Те леса, что мы видим сейчас, появились именно в четырнадцатом веке.

— Да, похоже, что так, — согласился я. — И что, этим он оправдывает уничтожение людей?

— Ну, это лишь одно из оправданий. Грегори был незаурядным человеком, во многом благодаря своей искренности.

— А разве не безумцем, который создал всемирную террористическую организацию?

— Нет. — Азриэль покачал головой. — Он был жестоким, но искренним и честным. Однажды он сказал мне, что существовал лишь один человек, в корне изменивший ход истории. Я ожидал, что он назовет Христа, или царя персов Кира, или, возможно, Магомета. Но нет, человеком, радикально повлиявшим на историю мира, он считал Александра Великого. Именно Александр казался ему образцом для подражания, идеалом. Грегори был в здравом уме. Он намеревался разрубить огромный гордиев узел. И почти преуспел. Почти…

— Как же ты его остановил? Как вообще обо всем этом стало известно?

— Его погубил собственный порок, — ответил он. — Известно ли тебе древнее персидское религиозное сказание, в котором говорится, что зло пришло на землю не вследствие греха, не по воле Господа, а по ошибке, совершенной во время обряда?

— Да, я знаю. Ты имеешь в виду зороастрийские легенды?

— Правильно. Эти легенды мидийцы передали персам, а те, в свою очередь, евреям. Речь только об ошибочном решении. Согласись, почти как в Книге Бытия. Ева делает неверный выбор и в результате нарушает правило. А это не вполне то же самое, что грех.

— Не знаю.

Он рассмеялся.

— Грегори погубила ошибка в суждениях.

— Объясни.

— Он рассчитывал, что я столь же тщеславен, как и он сам. Вероятно, он неправильно оценил мои силы и готовность вмешаться… Он надеялся, что меня поразят его идеи, ибо считал их неопровержимыми. В этом и состояла его ошибка. Не поделись он со мной в нужный момент сокровенными мыслями, даже я не сумел бы его остановить. Но он не мог не поделиться, не похвастать, ибо хотел завоевать мое расположение и, осмелюсь предположить, мою любовь.

— А он знал, кто ты на самом деле? Знал, что ты Служитель праха, дух?

— О да. Мы полностью доверяли друг другу, как теперь говорят. Но к этому я еще вернусь.

Он откинулся в кресле.

Я заправил новые кассеты в магнитофоны, наклеил ярлыки на записанные, чтобы ничего не перепутать, и поставил магнитофоны у очага.

Азриэль с неподдельным интересом и доброжелательностью наблюдал за моими действиями.

Однако мне показалось, будто в глубине души он не хочет рассказывать дальше или ему тяжело возвращаться к повествованию, но в то же время он жаждет продолжить.

— А Кир сдержал слово? — задал я вопрос, который не оставлял меня с момента, как он прервал свою повесть. — Он и в самом деле отправил тебя в Милет? Мне не верится, что Кир умел держать слово…

— Вот как? — улыбнулся он. — Тем не менее Кир выполнил обещание, данное Израилю. Евреям позволили покинуть Вавилон, они вернулись домой, воссоздали Иудейское царство и построили храм Соломона. Тебе это должно быть известно. Кир не нарушал обещания покоренным народам, в том числе иудеям. Вспомни, религия, которую исповедовал Кир, не так уж сильно отличалась от нашей. По сути, это была религия, основанная на… Я бы сказал, на этике.

— Да, мне известно, что под властью персов Иерусалим процветал.

— О, это правда. Он процветал столетиями, до прихода римлян, точнее до восстания, завершившегося падением Масады.[27] Мы часто вспоминаем о тех временах и не позволяем себе забывать. Тогда я не мог предположить, что нас ожидает. Но Киру я верил с самого начала, с первой нашей встречи, и не сомневался, что он сдержит слово. Он не был лжецом. Во всяком случае, не таким, как большинство людей.

— Но если у него были свои мудрецы, почему он позволил кому-то столь могущественному, как ты, выскользнуть из его рук?

— Он жаждал избавиться от меня. Если честно, его мудрецы тоже. На самом деле он не позволил мне уйти из-под его власти. Он послал меня к Зурвану, самому могущественному магу, какого знал. А Зурван был предан Киру. Этот богатый человек жил в Милете — городе, который, как и Вавилон, сдался персам без единого выстрела. Впоследствии греки, граждане ионийских городов, конечно, восстали против персов. Однако в тот момент, когда я стоял перед великим царем, моля его отправить меня к могущественному магу, греческий город Милет благоденствовал под властью персов.

Азриэль умолк и смотрел на меня изучающе, но когда я открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, заговорил снова.

— Тебе не следовало выходить на холод. Ты до сих пор не согрелся, и жар усилился. Выпей холодной воды. Сейчас принесу, а потом продолжим.

Он встал, направился к двери и вернулся с бутылкой. Она стояла возле самого порога, и вода была очень холодной. А меня действительно мучила жажда.

Я смотрел, как он наливает воду в серебряную чашу — не старинную, нет, вполне современную, возможно даже фабричного производства, но необыкновенно красивую. От ледяной воды она тут же запотела. Как бы то ни было, чаша напомнила мне не то святой Грааль, не то потир,[28] не то сосуд, из которого пили древние вавилоняне, а быть может, и сам Соломон.

Прямо перед креслом я увидел еще одну такую же чашу.

— Как тебе удалось создать чаши? — спросил я.

— Так же, как и свою одежду, — ответил он. — Я просто собираю вместе все необходимые частички, стараясь, чтобы они соединились в нужном порядке. Меня нельзя назвать выдающимся дизайнером. Если бы эти чаши создавал мой отец, они были бы великолепны. А я лишь велел частичкам сложиться в сосуды, украшенные в стиле того времени… Я мог бы долго объяснять тебе, как это происходит и каких затрат энергии требует… Но изложил самую суть.

Я кивнул, благодарный и за столь краткое объяснение.

Я опустошил чашу, и Азриэль наполнил ее снова. Я выпил до дна. Чаша, сделанная из серебра высшей пробы, уж точно не казалась волшебной. Я внимательнее рассмотрел ее: классическая чаша для вина на простой невысокой ножке, украшенная выгравированными по краю гроздьями винограда. И все же она была великолепна.

Я бережно держал чашу обеими руками, восхищаясь глубокой гравировкой, и вдруг услышал тихий звук, исходивший из чаши, почувствовал едва заметное движение воздуха, коснувшееся моих ноздрей, и увидел, что на чаше появляются древнееврейские буквы, составляющие мое имя: Джонатан Бен Исаак. Надпись шла по периметру чаши и была очень мелкой, но безукоризненно четкой.

Я взглянул на Азриэля: закрыв глаза, он откинулся в кресле. Он глубоко вздохнул.

— Память — это все, — шепотом проговорил он. — Неужели ты думаешь, что можно считать Господа несовершенным, если мы уверены, что Господь помнит… помнит все…

— Ты хочешь сказать, знает все. Мы же хотим, чтобы он забыл о наших грехах.

— Да, пожалуй, что так.

Он наполнил водой свою чашу — точно такую же, как моя, только без имени — и тут же опустошил ее, потом сел прямо и устремил взгляд на огонь. Грудь его тяжело вздымалась.

Интересно, подумал я, каково жить в мире, населенном такими, как он?

Похож ли этот мир на храм Эсагила, где обитали высокомерные бородатые люди в расшитых золотом одеждах?

— Известно ли тебе, — с улыбкой спросил Азриэль, — что древние персы верили, будто в последнюю тысячу лет перед всеобщим воскресением накануне Судного дня люди постепенно перестанут употреблять в пищу мясо и молоко, откажутся даже от растительных продуктов и будут поддерживать свое существование только водой? Одной чистой водой.

— И тогда мертвые воскреснут.

— Да, восстанут из праха… — Он улыбнулся. — Иногда я, желая успокоить себя, думаю, что могущественные ангелы и демоны вроде меня… что мы и есть та самая последняя разновидность людей… способных жить, питаясь одной лишь водой. А значит, мы вовсе не порочны, а просто достигли высшей ступени развития.

Теперь уже улыбнулся я.

— Кое-кто верит, что наши земные тела — лишь один из этапов развития, а духи — другой и все дело в частицах, как ты и говорил.

— Ты прислушиваешься к мнению таких людей?

— Конечно. Я не боюсь смерти и надеюсь, что мой свет когда-нибудь сольется с божественным, даже если этого и не случится. Но я очень внимательно отношусь к чужой вере. Наш век нельзя назвать веком безразличия, как может показаться на первый взгляд.

— Да, согласен, — кивнул он. — Настало время практицизма и прагматизма, когда благопристойность считается высшей добродетелью: подобающая одежда, приличное жилье, соответствующая пища… В общем, ты меня понимаешь.

— Да.

— Но это же время высокой духовности и разума, возможно, единственное, когда разрешено безнаказанно думать, ибо какого бы образа мыслей ни придерживался человек, его не закуют в цепи и не бросят в темницу. Инквизиция чужда современным людям.

— Ничего подобного! Инквизиция жива, ее идеи близки всем фундаменталистам и сектантам, но, как правило, у них недостаточно власти, чтобы хватать и заковывать в цепи современных пророков и богохульников. Вот почему у тебя сложилось такое впечатление.

— Наверное, — согласился он.

Разговор наш прервался на время.

Азриэль наконец-то выглядел вполне отдохнувшим, готовым продолжить беседу. Он повернулся вполоборота ко мне, чуть отставив левый локоть. Золотое шитье на синем бархате явно составляло старинный орнамент, а может, даже имя. Толстая золотая нить сияла в отблесках огня.

Азриэль бросил взгляд на магнитофоны, и я жестом дал понять, что готов внимательно его слушать.

— Кир исполнил обещанное, — начал он. — По отношению ко всем. Он сдержал слово, данное нашей семье, равно как и слово, данное всем евреям Вавилона. Те, кто хотел, а, должен признать, такое желание испытывали не все, вернулись в Сион и построили там храм. Персы никогда не проявляли жестокости по отношению к Палестине. Беда случилась много позже, когда столетия спустя пришли римляне. Об этом я уже упоминал. Тебе известно и то, что многие евреи так и жили в Вавилоне, где изучали Талмуд и делали его списки. Вавилон оставался сокровищницей великого знания до тех пор, пока его не разграбили и не сожгли, но и это произошло позже. Но сначала я хотел рассказать тебе о двух своих повелителях, которые научили меня всему необходимому.

Я кивнул.

В комнате наступила тишина, которую я не посмел нарушить и лишь молча смотрел на огонь. И неожиданно я почувствовал легкое головокружение, словно мое сердцебиение, дыхание, течение всей жизни вдруг замедлились. В очаге пылал огонь, но горели не те дрова, что я приносил. Там лежали кедровые и дубовые поленья, я слышал их треск и ощущал запах. И вновь мне подумалось, что я, возможно, умер и все, что сейчас происходит, — лишь этап эволюции моего сознания. Аромат благовоний привел меня в неописуемую радость. Я знал, что нездоров: болело горло, кололо в груди, но это ровным счетом ничего не значило. Меня не покидало ощущение беспредельного счастья.

«А что, если я все-таки умер?» — мелькнула мысль.

— Ты жив, — тихо и ровно произнес Азриэль. — Да благословит и охранит тебя Господь!

Он молча наблюдал за мной.

— В чем дело, Азриэль? — спросил я.

— Только в том, что ты мне нравишься, — ответил он. — Прости. Я с удовольствием читал твои книги, но я не знал… Не мог предположить, что полюблю тебя. И теперь я предвижу, каким будет мое дальнейшее существование… И отчасти понимаю, что уготовано мне Господом. Впрочем, сейчас это не имеет значения. Мы говорим о прошлом, а не о будущем. И не о Боге и его намерениях.

ЧАСТЬ II

Эстетическая теория

Чтобы создать поэму, уши не нужны.
Ее лепестки подобны мозгу в кувшине.
Размягченный орех, сплавленный с мыслью, что делает ее почти непристойным знанием и делает ее знание соком из надрезанного ствола.
Точно шлюха, жадно прильни ртом к этой ране, вытяни стебель, обнажи утробный плод, позволь родить детей с хваткими лапками, позволь ей выбраться из своего кувшина и заставить псов выть, когда она появится на свет.
Позволь ей стать злой, голодной, агрессивной.
Положи ее на бумагу.
Прочти ее. Почувствуй ее жало, по сравнению с которым укус скорпиона ничто.
Сделай это сейчас, пока не поздно.
Создай ее, напои собой, ласкай ее, влей в нее свою силу, убери все лишнее — сделай ее больше поэмой, чем на это способна Поэма.
Стэн Райс. Агнец божий (1975)

9

— Ну а теперь я начну рассказ о двух моих повелителях и о том, чему они меня научили. Уверяю, эта часть повествования будет самой короткой, ибо мне не терпится перейти к событиям недавним. Но я хочу, чтобы ты написал и эту главу моей истории и сделал ее достоянием других. Итак…

Зурван появился в моей жизни весьма эффектно. Как ты уже знаешь, я растворился в прахе и спал. В глубине моей души таилось некое знание, но у меня не получается выразить словами, в чем оно заключалось. Пожалуй, мое тогдашнее состояние можно сравнить с табличкой, хранящей то, что на ней начертано. Впрочем, и это неудачный образ.

Я спал, не зная ни страха, ни боли. И конечно, не чувствовал себя пленником. Я просто не сознавал, кем стал и где нахожусь.

А потом меня призвал Зурван: «Азриэль, Служитель праха, приди ко мне! Оставайся невидимым, но пусть твой целем спешит ко мне изо всех сил».

Я вдруг почувствовал, как неведомая сила взметнула меня к небесам. Я полетел на зов и, как прежде, видел вокруг великое множество духов. Они заполнили все пространство, но я упорно пробирался вперед, стараясь не задеть их, не причинить боли. Их вопли и страдания приводили меня в смятение.

Некоторые даже пытались схватить меня и помешать двигаться дальше. Но я получил приказание и потому решительно отталкивал их, заливаясь смехом от ощущения своей невероятной силы.

Милет предстал передо мной в полдень. По мере приближения к земле сонм духов постепенно рассеивался. Впрочем, возможно, мне только казалось так, а на самом деле я просто быстро летел и не успевал замечать их. Милет стоял на полуострове — это был первый ионический, или, если угодно, греческий, город, который мне довелось увидеть.

Город привел меня в восторг: красивый, со множеством просторных площадей и великолепных колоннад, он был безукоризненным произведением искусства греческих мастеров.

Агора, палестра,[29] храмы и амфитеатр… Казалось, все специально построено так, чтобы морской бриз обдувал каждый уголок города.

С трех сторон Милет омывало море, и воды его буквально кишели греческими, финикийскими и египетскими судами. На берегу длинными рядами выстроились закованные в цепи рабы, возле которых толпились торговцы.

Чем ниже я спускался, тем полнее открывалось мне великолепие города. Конечно, живя в Вавилоне, я видел много прекрасного, но такое обилие восхитительного белоснежного мрамора, не защищенного от пустынных ветров, вызывало восторг. Люди прогуливались по улицам, занимались своими делами, собирались группами, чтобы побеседовать, — и им не мешали ни нестерпимая жара, ни песчаные бури, налетавшие из пустыни.

Вскоре я оказался в доме Зурвана и нашел его сидящим за столом. В руке он держал какой-то документ.

Этого темноволосого, еще не старого, хотя изрядно поседевшего человека с большими голубыми глазами я бы принял за перса или мидийца. Прежде чем заговорить, Зурван внимательно посмотрел на меня, и мне стало ясно, что от него не укрылась ни одна деталь моего невидимого другим облика.

«Облеки себя плотью, — наконец произнес он. — Ты знаешь, как это сделать. Прими форму».

Такое задание пришлось мне по вкусу, ибо возвращение в плоть доставляло удовольствие. К тому же я знал только те слова, что были написаны на табличке. Тем не менее мне понадобилось лишь несколько секунд, чтобы обрести тело. При виде меня Зурван со смехом откинулся назад, задрав колени. Насколько могу судить, я выглядел тогда так же, как сейчас.

Помнится, меня поразил этот великолепный греческий дом с внутренним двориком, распахнутыми дверями и множеством рисунков по стенам, изображавших стройных большеглазых греков в легких одеждах, похожих на египетские и все же обладавших неповторимым своеобразием ионического стиля.

Зурван наконец опустил ноги и встал, сложив руки на груди. На нем было типично греческое свободное одеяние без рукавов и сандалии. Он смотрел на меня без тени страха — как, наверное, отец разглядывал бы изделие серебряных дел мастера.

«А где же твои ногти, дух? — спросил он. — Почему лицо твое лишено растительности, а глаза не прикрыты веками? Доведи дело до конца, и побыстрее. А на будущее запомни, что достаточно сказать: „Дай мне все, что необходимо сейчас“. Сосредоточься на облике, который должен принять, и заверши начатое. Вот так. Отлично».

Он одобрительно похлопал в ладоши.

«Ну вот, теперь ты полностью готов к тому, что тебе предстоит. Сядь. Я хочу посмотреть со стороны, как ты двигаешься: ходишь, разговариваешь, поднимаешь руки. А пока сядь, мы продолжим».

Я повиновался и присел на типично греческий стул с высокими подлокотниками и без спинки. Здесь все было для меня другим, необычным, даже воздух — прозрачный и удивительно чистый.

«Это потому, что мы на берегу моря, — ответил Зурван. — Чувствуешь, какой влажный здесь воздух? Он пойдет тебе на пользу. Недаром пустоголовые призраки мертвых и демоны, в какой бы форме ни пребывали, предпочитают сырые места: им нужна вода, ее журчание, запах, прохлада, которую она дарит».

Зурван медленно зашагал по комнате. Я равнодушно, даже высокомерно наблюдал за ним, но он не обращал на меня внимания.

Глядя на его худые старческие ноги, я думал, что фасон одежды, принятый у вавилонян или персов, подошел бы ему гораздо больше. Впрочем, в Милете было слишком жарко.

Устав следить за Зурваном, я принялся рассматривать восхитительный мозаичный пол, хотя и в наших домах встречались богатые интерьеры. Здесь пол украшали не розетки и не изображения торжественных процессий, а точеные фигурки танцоров и орнаменты из виноградных гроздей и листьев, а вдоль стен были выложены кусочки цветного мрамора разных форм и размеров. Фантазия мастеров, казалось, не иссякала никогда. Мне вспомнились изящные греческие вазы, в изобилии встречавшиеся на рынках. Фрески на стенах поражали своими красками и мастерством, а перемежавшие их однотонные полосы ласкали взгляд.

Зурван остановился в центре комнаты.

«Итак, нас восхищает прекрасное, — хмыкнул он и, не дождавшись ответа, приказал: — Говори. Я хочу услышать твой голос».

«А что я должен говорить? — поинтересовался я, не поднимаясь со стула. — То, что хочу, или то, что ты велишь? Должен ли я откровенно сказать, что думаю, или подобострастно согласиться с тобой?»

Я умолк, ибо вдруг осознал, что произношу слова не по собственной воле, и утратил всю самоуверенность. Я вспомнил, что специально был послан к этому человеку — могущественному магу. Он Господин, а я всего лишь Служитель.

«Не беспокойся, — сказал Зурван. — Твоя речь отчетлива и понятна. Только это я и хотел узнать. Ты мыслишь, ты обладаешь силой. Думаю, ты самый величайший из ангелов, какого я когда-либо встречал. Никто из тех, кого я вызывал заклинаниями, не был столь могуч».

«Кто же послал меня? — спросил я. — Царь…»

Разум мой неожиданно пришел в смятение, в голове помутилось. Неспособность что-либо вспомнить повергла меня в ужас.

«Вот беда всех духов, из-за нее они остаются слабыми. Бог вселяет в них… неуверенность. И духи не могут обрести достаточно силы, чтобы причинять зло людям. Но ты знаешь, кто тебя послал. Думай! Постарайся найти ответ. Сейчас ты начнешь вспоминать. Но для начала дай выход ярости, рвущейся изнутри. Я не имею ничего общего с теми, кто мучил и убил тебя. Полагаю, все делалось так неумело и неловко, что будь на твоем месте дух послабее, он просто не вынес бы испытаний. Но ты выдержал. А что касается того, кто тебя послал… Вспомни, он сделал то, о чем ты просил. Он исполнил обещание».

В голове у меня прояснилось, и по мере того, как гнев постепенно покидал мой разум, будто воздух — легкие при долгом выдохе, я чувствовал себя все лучше. Даже дыхание стало ровнее.

«Ах да, царь Кир. Он отправил меня в Милет, ибо я просил об этом».

«Не трать время на мелочи. Помнишь, о чем я спрашивал? О ногтях, о веках… О деталях, которые всегда на виду. Внутренние органы не имеют значения. Твой дух пребывает в совершенной оболочке. Тебя невозможно отличить от обычного человека. Глупо тратить время и силы на сотворение сердца, легких или крови лишь затем, чтобы ощущать себя живым. Иногда тебе, возможно, понадобится немного крови, чтобы она вытекла из тела, но это пустяки, и потому нет нужды воссоздавать человеческий облик полностью. Ну что, тебе лучше?»

«Лучше? — Я сидел все в той же сгорбленной позе, положив ступню на колено, однако старый мудрец, казалось, не обращал внимания на мое нахальство. — Скажи, каково мое предназначение? Творить добро или зло? Ты назвал меня могущественным ангелом. Так же говорил и царь. Но он упоминал и о демоне. Или он имел в виду кого-то другого?»

Он стоял посреди комнаты — чуть покачиваясь, спокойный и невозмутимый — и, прищурившись, внимательно смотрел на меня.

«Полагаю, ты станешь тем, кем захочешь сам, хотя другие попытаются сделать тебя тем, кем пожелают они. В тебе много ненависти, Азриэль, очень много…»

«Ты прав. Я исполнен ненависти. Стоит вспомнить кипящий котел, и я прихожу в ужас, а потом меня захлестывает ненависть».

«Никто больше не причинит тебе такие страдания. Вспомни, разве ты не воспарил над котлом? Ты чувствовал обжигающее прикосновение кипящего золота?»

Я содрогнулся всем телом и дал волю слезам. Невыносимо было говорить о том, что произошло, и я не желал обсуждать это с ним.

«Лишь мгновение, — ответил я. — Мгновение я ощущал боль и сознавал весь ужас своего положения, понимал, что останусь там и умру. Да, чувствовал… Чувствовал, как оно проникает сквозь покрывавшую меня защитную оболочку, но больно было… Больно было только глазам».

«Понимаю. Что ж, теперь твои глаза в полном порядке. Мне нужна ханаанская табличка, с помощью которой ты был создан. Мне нужен прах».

«А разве они не у тебя?»

«Увы, нет! Проклятье! Их украла шайка разбойников, промышляющих в пустыне. Они примкнули к посланникам Кира, перебили и ограбили всех, у кого было хоть немного золота, скрылись, унеся с собой шкатулку. Они, наверное, приняли кости за золотые слитки. Только одному персу удалось выжить и добраться до ближайшей деревни. Сообщения о случившемся разослали по всем городам. Ты должен разыскать шкатулку с прахом и табличкой и принести мне».

«А я смогу?»

«Конечно. Ты пришел на мой зов. А теперь вернись туда, где была совершена кража или в место, откуда явился сейчас. Видишь ли, сын мой, в этом и состоит секрет магии. Тебе достаточно просто пожелать вернуться. Если разбойники обитают поблизости от места, где ты услышал зов, ты их найдешь. Оставайся во плоти и, если сможешь, убей грабителей. Но если тебе не хватит сил, или они нападут на тебя с оружием, или постараются отпугнуть заклинаниями — знай, на свете нет заклинаний, способных навредить Служителю праха, — сделайся бестелесным. Забери у них прах, унеси его, как если бы ты превратился в ветер пустыни, и доставь мне. А с ворами я разберусь позже. Отправляйся в путь и возвращайся с прахом».

«Ты хочешь, чтобы я убил их?»

«Разбойников? Да, убей всех. Не прибегая к магии — они этого не стоят, — а их же оружием. Отбери у них мечи и отруби всем головы. А когда увидишь души, покидающие тела, рявкни на них грозно — и они в страхе исчезнут. Поверь, все это не составит тебе труда. Возможно даже, твоя боль поутихнет. Ну, давай. Отправляйся в путь и принеси мне прах и табличку. Поторопись».

Я поднялся.

«Должен ли я повторить, какие слова тебе следует произнести? — спросил он. — Попроси вернуть тебя на место, откуда ты прибыл, и пусть все частички твоей нынешней плоти никуда не исчезают, а ожидают твоего зова, чтобы занять свои места, когда ты достигнешь цели. Ты останешься доволен. Поторопись. По моим расчетам, ты вернешься к вечеру, когда я буду ужинать».

«Мне что-либо угрожает?»

Он пожал плечами.

«Только моя насмешка, если позволишь им испугать тебя и проиграешь».

«С ними могут быть могущественные духи?»

«С пустынными разбойниками? Никогда! Послушай, тебе понравится это приключение. Ах да, забыл сказать: как только соберешься в обратный путь, обязательно сделайся невидимым. Разбойники будут мертвы, и ты спрячешь шкатулку внутри своего бесплотного тела. Я не хочу, чтобы ты входил сюда как обычный человек со шкатулкой в руках. Тебе следует научиться передвигать предметы усилием мысли. И еще. Если тебя кто-то заметит, ничего страшного. Не обращай внимания. Прежде чем человек поймет, что именно видел, ты будешь недосягаем. Ну, поторопись».

Я встал и, слыша рев ветра в ушах, мгновенно перенесся в маленькую палатку посреди пустыни, где и появился во всей красе перед компанией бедуинов, сидевших вокруг огня.

При виде меня они с криками вскочили на ноги и выхватили мечи.

«Вы украли прах? — спросил я. — Вы убили подданных царя?»

За всю мою смертную жизнь мне не доводилось испытывать такое удовольствие, никогда прежде я не ощущал такую удаль и свободу. Скрипя зубами от переполнявшего меня восторга, я забрал меч у одного из бедуинов и с невыразимой легкостью разрубил их на куски, одного за другим. Я сносил им головы, отсекал руки, ноги… Наконец все было кончено, я остановился и взглянул на огонь, а потом шагнул в него и вышел невредимым — пламя не причинило вреда ни телу, ни лицу: я по-прежнему выглядел обыкновенным человеком. Громкий радостный вопль вырвался из моей груди и, наверное, донесся до самого ада. От счастья со мной едва не случилась истерика.

В воздухе стоял запах пота и крови. Один из бедуинов вдруг забился в предсмертной агонии, но тут же затих. Внезапно полог распахнулся, и на меня набросились еще два вооруженных бедуина. Схватив одного, я без труда свернул ему шею и оторвал голову. Второй рухнул передо мной на колени, однако и его ждала та же участь. За стенами палатки слышались крики верблюдов и громкие голоса людей.

Внутри не осталось никого живого. Осмотревшись, я заметил в углу груду грубых шерстяных одеял. Откинув их, я увидел шкатулку с прахом и заглянул внутрь. Должен признать, зрелище оказалось не из приятных. Я словно вновь пережил момент своей смерти. Прах был на месте.

«Ладно, ты ведь и без того знаешь, что мертв, — со вздохом подумал я. — Стоит ли теперь горевать?»

Помимо шкатулки в углу были и другие сокровища — множество мешков с награбленным и незнакомые таблички.

Я завернул все в одеяло и, крепко держа узел обеими руками, произнес: «Частички тела, исчезните, позвольте мне снова стать невидимым, быстрым и сильным, как ветер. Пусть моя драгоценная ноша в целости и сохранности перенесется вместе со мной в Милет, к моему повелителю, пославшему меня сюда».

Тяжелые сокровища, словно якорь, мешали двигаться, поэтому обратное путешествие было медленным, но тем не менее приятным. Подъем к облакам доставил мне неизъяснимое удовольствие, но потом я спустился ниже и полетел над мерцающим морем. Восхищенный открывшимся видом, я едва не выронил мешок, но сумел вовремя взять себя в руки.

«Немедленно отправляйся к Зурвану, глупец, — приказал я себе. — Возвращайся к тому, кто послал тебя. И побыстрее».

Вскоре я оказался во внутреннем дворике. Уже наступили сумерки. Небо было расцвечено яркими красками заката, отблески его играли на облаках. Я вновь принял человеческий облик — для этого хватило одного моего желания — и лежал на земле. Сокровища валялись рядом. Правда, при падении шкатулка треснула и раскрылась.

Тут во дворик вышел мой новый господин и первым делом принялся собирать исписанные таблички.

«Мерзкие негодяи, — ворчал он. — Все это Кир передал для меня. Надеюсь, ты убил их?»

«С превеликим удовольствием», — ответил я, поднимаясь.

Взяв шкатулку с прахом, я застыл в ожидании дальнейших приказаний повелителя, готовый в любой момент прийти на помощь. Он вложил мне в руки несколько мешков из мягкой ткани, которые я принес вместе со шкатулкой. Похоже, в мешках лежали драгоценные украшения — так, во всяком случае, мне показалось на ощупь.

Зурван отпихнул в сторону одеяло.

К моему изумлению, одеяло взмыло вверх и полетело, а потом, извиваясь и хлопая на ветру, исчезло за стеной.

«Какой-нибудь нищий найдет его и воспользуется, — сказал Зурван. — Когда избавляешься от ненужного, всегда помни о тех, кто беден и голоден».

«Тебя действительно заботит участь бедных и голодных?» — спросил я, проходя следом за ним в большую комнату, освещенную масляными лампами.

Только тогда я увидел заполненные табличками полки и легкие деревянные стойки со свитками, которым отдавали предпочтение греки. Когда я был там впервые и сидел, скрючившись на стуле, все это находилось за моей спиной.

Я поставил сломанную шкатулку на пол и откинул крышку. Прах был в целости и сохранности.

Зурван первым делом положил таблички и мешки с драгоценностями на стол, сел, опершись на него локтями, и принялся быстро читать документы, иногда отвлекаясь на секунду, чтобы взять виноградину с серебряного блюда. Оторвавшись наконец от чтения, он раскрыл мешки и высыпал целую гору украшений, — как мне показалось, египетских, хотя некоторые были сделаны, несомненно, греческими мастерами, — а потом вернулся к прежнему занятию.

«А, вот! — воскликнул он. — Вот ханаанская табличка с заклинанием, при помощи которого был совершен ритуал. Она разломилась на четыре части, но я с легкостью соберу их воедино».

Так он и сделал: аккуратно сложил все четыре части.

Я вздохнул с облегчением, хотя, признаться, совсем забыл о табличке, тем более что она лежала не в шкатулке с прахом. Табличка была маленькой, довольно толстой, сплошь покрытой мелкой клинописью, и казалась совершенно целой, словно и не разбилась.

Зурван оторвал взгляд от таблички.

«Не стой без дела, — сказал он. — У нас впереди много работы. Достань прах и разложи кости так, чтобы получилась человеческая фигура».

«Ни за что!» — воскликнул я, чувствуя, как меня бросает в жар от гнева.

Жар был настолько сильным, что я буквально засветился, но к счастью, он не растопил мою телесную оболочку.

«Я к ним не притронусь!»

«Ладно, как знаешь. — Он пожал плечами. — Сядь, помолчи и подумай. Постарайся вспомнить все, что сможешь. Напряги свой разум, ведь он принадлежит духу, а не телу».

«Если уничтожить прах, я умру?» — спросил я.

«Я велел тебе думать, а не болтать, — откликнулся Зурван. — Нет, не умрешь. Ты не можешь умереть. Ты что, хочешь превратиться в безмозглого слабого духа, трясущегося на ветру? Ведь ты уже повидал немало таких? Или стать одним из безумных ангелов, скитающихся по полям и безуспешно пытающихся вспомнить священные гимны? Отныне ты принадлежишь этой земле, и советую выбросить из головы все светлые мысли о том, чтобы развеять собственный прах. Прах поддерживает тебя целым. Прах дарует тебе отдых, о котором ты так мечтаешь. Прах хранит силу твоего духа, а она, поверь, тебе еще пригодится. Так что не будь дураком, прислушайся к моим словам и поверь».

«У меня и в мыслях не было спорить с тобой, — заверил я. — Ты уже дочитал табличку?»

«Умолкни!» — приказал он.

Я сердито вздохнул, сел и принялся рассматривать свои ногти. Он были великолепны. Проведя рукой по волосам, я ощутил их густоту и понял, что они тоже прекрасны. Как я чувствовал себя в тот момент? Живым и совершенно здоровым, бодрым и энергичным. Я не ощущал ни голода, ни усталости, ни малейшего дискомфорта… Казалось, я находился в отличной форме. Естественно, на мне были расшитые одежды и бархатные туфли. Я провел по полу ногой — звук доставил мне удовольствие.

Наконец Зурван отложил в сторону табличку.

«Ну что ж, если ты, мой юный призрак, так разборчив, брезглив и труслив, я сделаю работу за тебя».

Он вышел на середину комнаты и высыпал мой прах на пол. Потом отступил, простер руки и, медленно опускаясь на колени, начал тихо, почти шепотом, произносить какие-то персидские заклинания и непонятные фразы… Тут я увидел что-то возле его рук… Не знаю, что именно… Как если бы воздух колебался от жара очага…

К моему великому изумлению, кости сами собой сложились в силуэт человека, подготовленного к погребению. А Зурван тем временем продолжал читать магические слова и жестикулировать, как будто сшивая что-то. Возле него появилась тяжелая бобина с проволокой — не то медной, не то золотой, точно не знаю, — и он раз за разом совершал одно и то же движение, словно нанизывал на эту нить, как бисеринки, части скелета. Он скреплял кости нитью, даже не прикасаясь к ним — ему хватало жестов. Он надолго задержал руки над конечностями из-за множества мелких косточек, потом перешел к ребрам, тазу и наконец решительным движением правой руки растянул позвоночник и соединил с черепом. Теперь скелет оказался прочно сшитым проволочной нитью. При желании его можно было подвесить на крюк и слушать, как стучат друг о друга кости под ветерком.

Я постарался выбросить из головы все воспоминания о котле и невыносимой боли и смотрел на скелет, лежавший на полу, словно в открытой могиле.

Тем временем Зурван быстро прошел в соседнюю комнату и вернулся с двумя мальчиками лет десяти. Я с первого взгляда понял, что они не живые люди, а лишь материализованные духи. Они несли прямоугольную шкатулку, меньшего размера, чем моя, щедро украшенную золотом, серебром и драгоценными камнями, благоухающую ароматом кедра. Зурван открыл шкатулку: внутри оказалось нечто вроде ложа из шелковой ткани. Он велел мальчикам поднять скелет и поместить в шкатулку, придав ему позу ребенка во чреве матери: склонить голову к груди, подтянуть колени к подбородку и сложить вытянутые руки над головой.

Мальчики беспрекословно повиновались. Выполнив все указания Зурвана, они выпрямились и уставились на меня чернильно-черными глазами. Сложенный, как велено, скелет занял всю шкатулку, не осталось ни дюйма свободного пространства.

Зурван повернулся к мальчикам.

«А теперь идите и ждите дальнейших приказаний».

Мальчишки явно не хотели уходить.

«Убирайтесь!» — рявкнул Зурван.

Мальчики со всех ног выскочили вон и тайком подглядывали за мной, спрятавшись за дальней дверью.

Я встал, подошел к шкатулке и заглянул в нее. Внутри она походила на древнюю могилу — вроде тех, что мы порой находим среди холмов. В давние времена люди, прежде чем поместить усопших во чрево Матери-Земли, придавали им именно такую позу.

Зурван сидел, погрузившись в размышления.

«Воск! — наконец воскликнул он. — Вот что мне нужно! Много растопленного воска».

Он встал и повернулся ко мне. Меня вдруг охватил страх.

«В чем дело? — резко спросил он. — Что с тобой?»

В комнате снова появились мальчики. Искоса поглядывая на меня, они внесли большую емкость с расплавленным воском, похожую на огромный чайник. Зурван взял у них емкость и принялся поливать скелет воском. Мягкая белая субстанция мгновенно застывала, скрепляя кости. Завершив работу, маг велел мальчикам унести «чайник» и добавил, что разрешает им остаться в телесной форме и поиграть часок в саду, если они не будут шуметь.

«Они духи?» — спросил я.

«Они этого не знают», — ответил он, по-прежнему не отрывая взгляд от залитых воском костей.

Его явно не интересовал мой вопрос. Он закрыл шкатулку, проверил петли и замок, потом, убедившись в их прочности, снова откинул крышку.

«Со временем, точнее говоря, вскоре, ибо я уже далеко не молод, — заговорил он, — я скопирую все необходимое с ханаанской таблички на другую, серебряную, которая будет всегда лежать здесь. Но и сейчас твой прах в полном порядке и останется таким навечно. Войди в него и вернись обратно».

Стоит ли говорить, что мне не хотелось этого делать. Я испытывал отвращение к праху, все внутри меня взбунтовалось против его приказа. Но Зурван, мой мудрый учитель, ждал, и мне не оставалось ничего, кроме как исполнить повеление. Я почувствовал, что словно растворяюсь, погружаюсь в безмолвную тьму, а потом жаркий вихрь подхватил меня… И я снова обрел плоть и стоял рядом с Зурваном.

«Великолепно! — воскликнул он. — Великолепно. А теперь расскажи мне все, что помнишь о своей жизни».

Его просьба заставила меня сделать одно из самых неприятных открытий в моем посмертном бытии. Я ничего не помнил. Ничего! Сколько бы он ни спрашивал. Я помнил, что боялся котла. Помнил, что жар вызывал во мне страх. Так же как и пчелы, о которых напомнил воск. Я помнил, что видел царя персов Кира и что милость, о которой его просил, нельзя было назвать чрезмерной. Что еще? Очень мало, только самое основное.

Зурван снова и снова требовал, чтобы я напряг память, но все мои попытки оказывались тщетными. Наконец терпение мое иссякло, и я заявил магу, что не понимаю, чего он хочет, и попросил оставить меня.

«Ну-ну, успокойся, — сказал он, похлопывая меня по плечу. — Если не вспомнишь, что происходило с тобой в жизни, не сможешь извлечь пользу из ее уроков».

«А если уроков не было? — откликнулся я. — Что, если в моей жизни не было ничего, кроме лжи и предательства?»

Я хорошо помнил только, как пришел к нему, помнил его слова, как он послал меня к бедуинам и какое наслаждение доставило мне убийство. Я помнил, как вернулся к нему и все, что произошло с того момента. Он задал мне несколько вопросов о подробностях моего путешествия. Спросил, например, что горело в очаге, вокруг которого сидели бедуины, и присутствовали ли там женщины. Я ответил, что горел верблюжий помет и что женщин в палатке не было. Прежде чем ответить на вопрос Зурвана, где все произошло, мне пришлось немного подумать, но, к его удовольствию, я вспомнил, что место это находилось в пятидесяти милях от границы пустыни, расположенной к востоку от Милета.

«Назови имя ныне правящего царя», — продолжал спрашивать Зурван.

«Кир Персидский», — ответил я.

Вопросы следовали один за другим: кто такие лидийцы, мидийцы, ионийцы? Где находятся Афины? Кто такой фараон? В каком городе Кира провозгласили царем мира? И на все я нашел ответы.

Он спрашивал и о вещах, имевших практическое значение: о цветах, о пище, о воздухе, о тепле и жаре. И снова я знал ответы. Как оказалось, память моя сохранила великое множество общих сведений, но ничего о моей собственной жизни. Я подробно рассказал ему о серебре и золоте, и моя осведомленность произвела на него впечатление. Рассмотрев драгоценные камни, присланные Зурвану царем, я отметил их высочайшую ценность и красоту, а потом объяснил, какие из них особенно ценны. Вспомнил я и названия всех цветов в саду. В конце концов я почувствовал, что допрос меня утомил.

И тут случилось неожиданное: я расплакался. Разрыдался, как ребенок. Я никак не мог остановиться, но при этом не испытывал неловкости перед Зурваном. А он молча ждал, и во взгляде его блестящих голубых глаз я видел скорее любопытство, чем жалость.

«Скажи, ты искренне призывал меня всегда помнить о бедных и голодных?» — спросил я.

«Да, — кивнул он. — Я намерен поведать тебе о самом важном из того, что мне ныне известно. И хочу, чтобы ты мог по первому моему требованию повторить все, что сейчас узнаешь. Договорились? Назовем это уроками Зурвана. И после моей смерти, пускай пройдет много времени, ты должен будешь требовать от своих повелителей, чтобы они делились с тобой знанием, пусть оно и окажется сущей глупостью. А глупость ты сумеешь распознать, ибо обладаешь разумом. Ты очень умный дух».

«Согласен, о мой голубоглазый повелитель, — сердито проворчал я. — Поведай же мне все, что тебе известно».

Мой сарказм и оскорбительная насмешка заставили Зурвана нахмуриться. Он сел, закинул ногу на ногу и задумался. Туника подчеркивала сильную худобу мага. Седые волосы доходили до плеч. Однако лицо его было полно жизни.

«Послушай, Азриэль, — наконец заговорил он. — Я могу наказать тебя за неуважение и дерзость. Могу засунуть тебя в котел, которого ты так боишься, и заставить испытать боль и страдания, ибо ты не будешь знать, что он ненастоящий. Поверь, я могу сделать это в любую минуту».

«Если сделаешь это, маг, я выберусь оттуда и оторву тебе руки и ноги», — заявил я.

«Вот это меня и останавливает, — откликнулся он. — Ну что ж, позволь вот что сказать: я ожидаю от тебя благодарности за все, чему сумею научить. Я твой повелитель и стал им по твоему желанию».

«Ну вот, это уже другое дело», — кивнул я.

«Ладно. А теперь слушай, я поделюсь с тобой тем, что знаю, и ты должен запомнить это навсегда. До тех пор, пока ты будешь кипеть от ненависти и жариться в адском пламени гнева, ты не сможешь в полной мере использовать дарованные тебе способности. А значит, будешь попадать во власть других духов и зависеть от милости магов. Гнев путает мысли и сбивает с толку, а ненависть ослепляет. Так-то. Ты сам делаешь себя ущербным, и я хотел бы избавить тебя от этих чувств, но это выше моих сил.

Однако я постараюсь научить тебя кое-чему. Смирись со всем, с чем гнев и ненависть позволят смириться. Самое главное — запомни, что есть только один Бог. Не важно, какое имя он носит: Яхве, Ахурамазда,[30] Зевс или Атон. Не имеет значения, как именно ему поклоняются и служат.

Есть только одна цель в жизни: видеть происходящее и стараться как можно лучше познать сложность мира, его красоту, его тайны и загадки. Чем глубже ты во всем разберешься, чем внимательнее будешь наблюдать, тем полнее будет твое наслаждение жизнью и ощущение внутреннего покоя. Это самое главное. Все остальное не более чем игры и развлечения. Если все, что ты делаешь, не основано на любви и стремлении к познанию, толку не будет.

И еще. Проявляй доброту. Всегда, при любой возможности. Никогда не забывай о тех, кто беден, голоден и несчастен. О тех, кто страдает и нуждается. Главнейшая цель существования на земле, будь ты ангел или дух, мужчина, женщина или ребенок, — помощь другим: бедным, голодным, угнетенным… Самая важная способность — умение облегчить боль и подарить радость. Я бы сказал, что доброта — это чудо, творимое людьми. Доброта присуща исключительно людям и некоторым наиболее совершенным духам.

Теперь о магии. Везде, во всем мире, вне зависимости от того, на чем она основана и как проявляется, магия одинакова. Ее предназначение в том, чтобы управлять призраками и душами живых людей, а также общаться с духами мертвых, которые вечно витают в пространстве. Вот что такое магия. Слова, произносимые на магических обрядах, могут быть разными в Эфесе, Дельфах или на просторах северных степей, но суть их не меняется. Я знаю все, что известно сейчас о магии, однако не прекращаю поиски. Каждое новое заклинание дарит мне неизведанные прежде способности. Но ты должен понять: любая магическая формула помогает мне обрести ту или иную способность, однако не увеличивает мою силу. Могущество мое растет только благодаря пониманию и воле. Магия везде одинакова, и, знаешь ты слова или нет, тебе доступно многое.

В большинстве случаев магами рождаются, однако случается, что некоторые люди становятся ими. Магические формулы помогают им, однако, повторяю, слова не имеют решающего значения. Для Бога все языки одинаковы, он их не различает. Равно как и духи. Слабым магам заклинания приносят больше пользы, чем сильным. Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Ведь ты обладаешь могуществом и можешь творить чудеса без всяких заклинаний. Мы оба убедились в этом сегодня. Так не позволяй никому взять над тобой власть при помощи заклинания. Да, некоторые маги способны на это, но не позволяй одурачить себя словами. Ты должен противиться любой власти, если найдешь в себе силы. Соберись, пробуди волю и произнеси собственное заклинание, ибо заклинаний боятся не только духи, но и люди. Когда будет нужда, пропой песнь силы, песнь могущества, и ты добьешься своего. Перед тобой распахнутся все двери».

Он щелкнул пальцами и, немного помолчав, продолжил:

«И последнее. Ни один человек на земле не знает, что ожидает его за порогом истинной смерти. Духам известно больше: они видят сверкающие лестницы, ведущие на небеса, любуются цветущими деревьями в райском саду, общаются с душами мертвых, видят вспышки Божественного света — поверь, он то и дело вспыхивает, правда, лишь на короткое мгновение. Но и духам не дано знать наверняка, что лежит за гранью истинной смерти. Никому из тех, кто действительно покинул землю и сонм обреченных скитаться над ней духов, не довелось вернуться. Они могут приходить и даже беседовать с нами, однако их нельзя заставить вернуться. Только Бог или сами мертвые решают, появиться здесь или нет. Так что не верь тому, кто станет утверждать, будто ему известно о небесах все. Все, что мы с тобой когда-либо узнаем о высших сферах, о духах или об ангелах, будет связано только с землей, но никак не с царством смерти. Ты понял?»

«Да, — кивнул я. — Кажется, понял. Но почему ты сказал, что цель жизни состоит в любви и стремлении к знаниям? Я имею в виду, почему так сложилось? Почему необходимо провести жизнь в неуклонном следовании этим заветам?»

«Глупый вопрос, — пожал плечами Зурван. — Какая разница, почему так должно быть, — должно, и все. Цель жизни — в любви и стремлении к знаниям. — Он вздохнул. — Давай представим, что отвечаем на этот вопрос кому-то другому… Так почему же необходимо провести жизнь в любви и стремлении к познанию? Грубого, невежественного человека, наверное, удовлетворил бы такой ответ: „Потому что это самый безопасный способ прожить жизнь“. Человеку выдающемуся я бы ответил так: „Такая жизнь принесет славу и награды“. Тому, кто ослеплен себялюбием, я объяснил бы так: „Забота о бедных, голодных и угнетенных, умение думать о других, любовь и знания принесут твоей душе мир и покой в конце жизни“. — Он снова пожал плечами. — А самих угнетенных я утешил бы так: „Ваша боль, ваша мучительная боль утихнет, страдания прекратятся“».

«Понимаю», — кивнул я и улыбнулся, ибо неожиданно испытал удовлетворение.

«Не сомневаюсь, — сказал он. — Уверен, что ты понял».

Я вдруг снова расплакался.

«Неужели нет одного-единственного слова… какого-то девиза?»

«Что ты имеешь в виду?»

«Очень трудно любить и учиться. Человек может заблуждаться, совершать ужасные ошибки, причинять боль другим. Так неужели нет предупреждающего слова? В древнееврейском есть слово „аль ташет“, что означает „не навреди, не разрушь“».

Меня душили слезы, и я с трудом выдавливал из себя каждое слово, снова и снова повторяя: «Аль ташет… аль ташет… аль ташет…» — последний раз едва слышным шепотом.

Какое-то время Зурван мрачно размышлял.

«Нет, такого слова не существует. Мы не можем распевать „аль ташет“ до тех пор, пока это не станет делать весь мир».

«А настанет ли время, когда весь мир будет петь одну и ту же песню?»

«Этого никто не знает. Ни мидийцы, ни евреи, ни египтяне, ни воины северных земель — никто. Помни, я рассказал тебе все, что мне известно. Остальное — болтовня и слухи. А теперь дай слово, что будешь служить мне, а я дам слово, что, пока я жив, ты не будешь знать боли, ибо это в моей власти».

«Даю слово, — пообещал я. — И благодарю за терпение. Мне кажется, я был добр в своей смертной жизни».

«Так почему же ты плачешь?»

«Потому что не желаю испытывать ненависть и гнев. Я хочу любить и накапливать знания».

«Прекрасно. Ты будешь любить и учиться. А теперь уже ночь. Я стар и очень устал. И хочу почитать перед сном — есть у меня такая привычка. А ты отправляйся в прах и спи, пока я не позову. Не слушай никого, кроме меня. Скорее всего, тебя никто не потревожит, но кто знает, что может прийти в голову демонам — эти злобные и завистливые ангелы способны на все. Откликайся только на мой голос. Потом мы вместе займемся делом. Если тебя все-таки вызовут, разбуди меня. Впрочем, я за тебя не беспокоюсь… С твоей силой я достигну всего, о чем мечтаю в этом мире».

«Всего, о чем мечтаешь? А каковы твои желания? Я не могу…»

«Не волнуйся, сын мой. Речь идет главным образом о книгах, — успокоил меня Зурван. — Богатство нужно мне лишь для того, чтобы создавать вокруг себя красоту. То, что ты видишь, свидетельствует о моем немалом благосостоянии. Однако прежде всего меня интересуют рукописи. Я хочу получать их из всех уголков света — от каменных пещер на севере до египетских городов на юге. И ты поможешь мне. Я научу тебя всему, и к моменту моей смерти ты обретешь достаточную силу, чтобы противостоять повелителям, которые будут ее недостойны. А теперь отправляйся в прах».

«Я люблю тебя, повелитель», — сказал я.

«Ладно, ладно, — отмахнулся он. — Я тоже полюблю тебя со временем. Настанет день, и ты будешь свидетелем моей смерти».

«Ты любишь меня? Я имею в виду именно меня… Меня ты любишь?»

«Люблю, люблю, мой юный сердитый дух. Именно тебя. Ты больше ни о чем не хочешь спросить, прежде чем я отправлю тебя спать?»

«А должен? О чем?»

«О ханаанской табличке, с помощью которой тебя сделали тем, что ты есть. Ты ни разу не поинтересовался, что там написано, не попросил меня прочесть тебе или разрешить прочесть самому. Ты ведь умеешь читать?»

«Да, умею, на многих языках. Но я не желаю ее видеть. Никогда».

«Что ж, понимаю. Иди-ка обними меня и поцелуй — в губы, как делают персы, и в обе щеки, как принято у греков. И не появляйся, пока я тебя не призову».

Тепло его тела доставило мне неизъяснимое удовольствие. Я потерся лбом о его щеку и, чувствуя себя почти счастливым, усилием воли возвратился в прах и погрузился во тьму.

10

— Как я уже говорил, эта часть повести — о двух моих повелителях — будет самой короткой. Но о Зурване, о том, кем он был и чему научил меня, я хочу рассказать полностью. Сейчас я не вспомню всех, кто повелевал мной после Зурвана, но уверен, ни один из них не обладал его силой. Но что еще важнее, ни один не испытывал такой жажды знаний и желания поделиться ими. Именно его страстное стремление обучить меня и полное отсутствие страха передо мной и моей независимостью коренным образом повлияли на все мое последующее существование, включая те времена, когда я не мог воскресить в памяти его образ, его внимательные голубые глаза и растрепанную седую бороду.

Иными словами, уроки Зурвана навсегда остались со мной и помогали даже в самые мрачные периоды моей жизни.

Благодаря щедрости Кира Зурван был богатым человеком и мог позволить себе все, что хотел. Но главными своими сокровищами он считал рукописи. Много раз по его поручению я отправлялся в путь, чтобы разыскать в тайниках редчайшие манускрипты и либо украсть их, либо сообщить о них своему учителю, и тогда он покупал те, которые его заинтересовали. Библиотека Зурвана представлялась поистине огромной, а его любознательность — неиссякаемой.

Однако после первого пробуждения мне предстояло усвоить урок гораздо более интересный, чем умение путешествовать невидимым.

Мое появление стало поистине незабываемым. В нарядной, сшитой по вавилонской моде одежде с длинным рукавом я стоял в его кабинете, и мой телесный облик ничем не отличался от облика обыкновенного человека. Лучи солнца только начали проникать в комнату, и мраморный пол светился, отражая их сияние. Я так залюбовался этой картиной, что не сразу осознал, где и зачем нахожусь, и только по прошествии времени вспомнил, что имя мое — Азриэль и я мертв.

Я отправился путешествовать по дому в поисках его обитателей. Открыв дверь в спальню, я увидел расписанные стены, однако не прекрасные фрески и не изящные арочные окна поразили мое воображение, а стайка полупрозрачных существ, с пронзительными визгами и воплями отпрянувших от меня и бросившихся к постели Зурвана. Маг, как мне показалось, все еще спал.

Рассмотреть призраков было нелегко: я видел то нечеткие силуэты, то вспышки света, то оскаленные лица и не мог составить четкое представление. До меня доносились то короткие вскрики, то рычание. В конце концов я пришел к выводу, что эти существа похожи на людей, только мельче, слабее, и ведут себя словно расшалившиеся дети.

Все они собрались вокруг постели — то ли охранять Зурвана, то ли просить у него защиты. Зурван открыл глаза и долго смотрел на меня, а потом взволнованно вскочил и вновь устремил на меня полный недоумения взгляд, как будто не верил тому, что видел.

«Разве ты не помнишь, что было вчера, мой повелитель? — удивился я. — Ведь ты, конечно, не забыл, как я пришел в твой дом, и ты отправил меня спать, пообещав, что утром снова призовешь?»

Он кивнул и замахал руками, отгоняя тех, кто столпился возле постели. Наконец обставленная по всем греческим канонам комната с чудесными фресками на стенах опустела. Я остался стоять в ногах постели.

«Что я сделал не так, учитель?» — спросил я.

«Я звал тебя во сне, и ты услышал — вот в чем дело. А это значит, ты обладаешь гораздо большей силой, чем я предполагал. Я лежал в полудреме, размышляя о тебе, и этого оказалось достаточно, чтобы ты восстал из праха. Кстати, твой прах вон там. — Он ткнул пальцем в шкатулку возле постели. — Я к нему не прикасался. Ты пробудился в ответ на мои мысли».

Зурван повернулся на бок, спустил ноги на пол и встал, завернувшись в простыню, словно в длинную тогу.

«Мы найдем применение твоей силе, однако она не станет средством достижения моих или чьих-либо еще целей».

Зурван погрузился в размышления.

«Отправляйся обратно в прах, — наконец заговорил он. — И возвращайся во плоти по моему зову. Приходи на агору в полдень. Буду ждать тебя в таверне. Я хочу, чтобы ты явился во плоти, полностью одетый, самостоятельно добрался от моего дома до агоры и отыскал меня, лишь повторяя мое имя».

Я сделал все, как он велел, однако, окунувшись в пуховую мягкость тьмы, не переставал недоумевать, почему вдруг пробудился в другой комнате — не там, где оставил Зурвана накануне… Но вскоре я заснул. Сон приходил урывками, как бывает, когда человеку не удается провалиться в беспамятство и он только дремлет, но тем не менее я хорошо отдохнул.

Почувствовав, что наступил полдень, я, во плоти и одетый как положено, вернулся в гостиную. Чтобы убедиться в том, что руки и ноги у меня на месте, а волосы и борода аккуратно расчесаны, мне достаточно было быстро провести по себе руками и мысленно пожелать этого. Но в комнате стояло большое отполированное зеркало, и я несказанно удивился, заметив собственное отражение, ибо прежде считал, что призраки и духи не отражаются в зеркалах. И тут мне пришла в голову мысль: «Да, конечно, я обязан немедленно предстать перед повелителем, но почему бы прежде не повидать еще кое-кого?»

«Ну, покажитесь вы, мелкие трусливые твари!» — крикнул я во весь голос.

И мгновенно комнату заполнили маленькие духи. Все как один они смотрели на меня с почтительным страхом. Они практически не шевелились, и застывшая масса их тел казалась многослойной, словно они смешивались, проникали друг в друга. Среди множества крохотных лиц и конечностей я отчетливо разглядел несколько высоких четких фигур, но и они поглядывали на меня с опаской.

«Покажитесь!» — вновь потребовал я, и духов стало еще больше.

Некоторые выглядели измученными и жалкими — похоже, это были духи тех, кто умер совсем недавно. Один из таких несчастных приветственно поднял руку.

«Куда идти?» — спросил он.

«Не знаю, брат», — ответил я.

Я выглянул в сад — и там было полно духов, причем я видел их совершенно ясно. Возможно, потому, что они оставались совершенно неподвижными, словно пригвожденными к месту. Мне вспомнилось, как на меня напали во дворце, в первые минуты моего приобщения к сонму духов. И как только это воспоминание всплыло в моей памяти, картина резко изменилась.

На безмолвных и неподвижных призраков с воем и воплями отовсюду налетели злобные духи — точно как те, что когда-то атаковали меня.

«Назад! — завопил я, удивляясь собственному грозному рыку. — Убирайтесь!»

Твари отпрянули. Но один дух все же сумел вцепиться в меня, однако не причинил никакого вреда. Резко развернувшись, я треснул его кулаком и выкрикнул проклятие, а потом велел ему исчезнуть и спрятаться в укромном месте, не то я его уничтожу. Он в панике бросился прочь и мгновенно растворился.

В комнате вновь стало тихо, впрочем, прищурившись, я увидел множество мелких духов, застывших в ожидании.

Но тут возле самого уха отчетливо прозвучал голос: «Я велел тебе прийти на агору и отыскать меня в таверне».

Конечно, это был Зурван.

«Мне что, карту тебе нарисовать? — поинтересовался он. — Ты забыл мой приказ? Немедленно отправляйся в путь и разыщи меня. Не смей задерживаться и не обращай внимания ни на живых, ни на мертвых».

Я занервничал, ибо понимал, что проявил неповиновение. Безусловно, я отлично помнил приказ повелителя, как помнил и сегодняшнее утро, ведь я так старательно все запоминал. Поспешно покинув дом, я вышел на улицу.

Это была моя первая прогулка по Милету. Передо мной открылся прекрасный греческий город, овеваемый свежим морским воздухом. Повсюду я видел великолепные, отделанные мрамором сооружения, просторные площади, на которых собирались люди, крохотные лавки и торговые лотки, жилые дома с глубокими нитями под алтари, фонтаны… Над всей этой красотой в небе сияли облака, отражавшие голубизну моря. Наконец я добрался до площади, на которой шумел базар, и заметил таверну под ярким, колыхавшимся на ветру навесом. Я увидел ожидавшего меня Зурвана и остановился перед ним.

«Сядь, — приказал он. — И объясни, почему, выходя из дома, ты открыл дверь, а не прошел сквозь нее».

«Я не знал, что во плоти могу проходить сквозь предметы. Ты же велел явиться к тебе в телесном образе. Ты сердишься на меня? Вокруг так и толпились духи! Я никогда не видел столько, поэтому зрелище привлекло меня и задержало…»

«Хватит болтать, — прервал меня Зурван. — Я не просил тебя делиться со мной мыслями, а лишь поинтересовался, почему ты не потрудился пройти сквозь дверь. Знай, что даже если ты в теле, это не мешает тебе проникать сквозь двери, ибо то, что делает твердым его, не делает твердой дверь. Понятно? А теперь исчезни и появись здесь снова. Таверна почти пуста, никто ничего не заметит. Ну, давай».

Я исполнил приказание. Ощущение было восхитительным, и мне вдруг стало весело.

Выражение лица Зурвана тоже изменилось, стало более доброжелательным. Он попросил меня рассказать обо всем, что я видел.

Когда я закончил, он спросил: «Ответь, а при жизни ты встречался с духами? Только говори сразу, не задумываясь и не напрягая память».

«Да, встречался», — кивнул я.

Вспоминать было мучительно, и я не смог воскресить в памяти подробности, да и не хотел. При мысли о пережитом предательстве меня душила ненависть.

«Я знал. — Зурван вздохнул. — Кир говорил мне, но речь его была туманна, и я засомневался, что понял его правильно. Кир как-то по-особому любит тебя и считает, что в долгу перед тобой. Вот что, мы с тобой отправимся в царство духов, чтобы у тебя не осталось никаких вопросов. Но сначала ты должен меня выслушать. Имей в виду, у каждого мага есть собственное представление о местах обитания духов и о том, кто они и почему поступают так, а не иначе. Но по сути своей все духи одинаковы…»

«Тебе налить вина, повелитель? — спросил я. — Твой кубок пуст».

«Почему ты осмелился перебить меня таким вопросом?»

«Потому что тебя мучит жажда», — ответил я.

«Ну что мне с тобой делать? — посетовал маг. — Как удержать твое внимание и заставить слушать?»

Я обернулся и жестом подозвал мальчишку, разносившего вино. Тот поспешно подошел, наполнил кубок мага и поинтересовался, не подать ли что-то для меня. Он обращался ко мне с поразительным почтением, даже с большим, чем к Зурвану, и я не сразу догадался, что причиной тому мой вавилонский облик: обильно украшенная драгоценными камнями и вышивкой одежда, аккуратно подстриженные волосы и борода.

Я сказал мальчику, что мне ничего не нужно, и хотел вознаградить его, но у меня не было денег. Тут я заметил на столе несколько серебряных сиклей и отдал ребенку. Он отошел от стола.

Зурван сидел, подперев голову руками, и молча наблюдал за мной.

«Да, кажется, я понимаю…» — проговорил он.

«Что именно?» — спросил я.

«Ты независим от рождения и никому не станешь подчиняться. Весь ханаанский ритуал, описанный в табличке…»

«Тебе обязательно вспоминать об этой отвратительной табличке?» — снова перебил я мага.

«Да помолчи же наконец! Неужели тебе не приходилось разговаривать со старшими, с учителями, с царем? Прекрати встревать в разговор и слушай! Будь ты неладен, Азриэль, неужели непонятно, что отныне ты бессмертен? Я могу дать тебе полезные знания. Оставь свои дерзости и не отвлекайся, а слушай внимательно. Ясно тебе?»

Я кивнул, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Мне было стыдно, что я разгневал учителя. Достав из кармана платок, я приложил его к глазам и, к своему удивлению, увидел, что он влажный. Подумать только, влажный!

«Ну вот, наконец-то! Стоило мне рассердиться, и ты сразу стал послушным», — удовлетворенно заметил Зурван.

«А могу я уйти от тебя, если захочу?» — спросил я.

«Полагаю, что можешь, но это будет глупо с твоей стороны. А теперь соберись. Вспомни, о чем я говорил, пока тебе не пришло в голову налить мне вина».

«Ты сказал, что каждый маг будет по-своему обрисовывать границы мира духов, по-разному называть и описывать их».

Не знаю почему, но Зурван был явно удивлен моим ответом. Однако счел его вполне удовлетворительным.

«Да, правильно, — сказал он. — А теперь слушай и делай, что я велю. Осмотрись вокруг. Окинь взглядом таверну, агору, все, что есть под солнцем, и отыщи духов. Не разговаривай с ними, не обращай внимания на их призывы и приветственные жесты. Просто старайся удержать их в поле зрения. Смотри внимательно, как если бы искал что-то очень маленькое, но ценное, и не издавай при этом ни звука».

Я сделал, как он велел, ожидая, конечно, увидеть такое же множество беспокойных духов, как и в доме Зурвана. Ничего подобного! Не было ни злобных демонов, ни мятущихся душ мертвых. Я заметил лишь духов, которые бродили по таверне, то ли ища что-то, то ли пытаясь заговорить с людьми…

«А теперь, — приказал маг, — смотри дальше, забудь про обреченные на земные скитания души мертвых, на тех, кто перешел в другой мир недавно, и постарайся увидеть старых духов».

Я повиновался, и снова передо мной предстали те совершенно прозрачные, но схожие формой с людьми твари, с неподвижными взглядами и застывшими выражениями на лицах. Они заполонили всю площадь. Многие смотрели и жестами указывали прямо на меня, другие не обращали внимания. Я поднял глаза, увидел, что небо над агорой буквально кишит ими, и вскрикнул от удивления. Духи не казались взволнованными, сердитыми или растерянными — нет, они походили скорее на стражей, защитников живых, на богов или ангелов. Перемещались они стремительно. Должен сказать, что все духи не стоят на месте, только тени мертвых передвигаются неумело и неуклюже, старые духи — медленно и совсем по-человечески, а эти ангельские создания летали весело и так быстро, что я и не пытался за ними уследить.

Потрясенный красотой этих воздушных существ, поднимавшихся к самому солнцу, я не удержался от восторженных возгласов. И тут я увидел крадущегося ко мне духа, снедаемого голодом и отчаянием. Вздрогнув от ужаса, я отпрянул. Некоторые духи, наметив это, стали привлекать ко мне внимание остальных. Среди них были создания, представлявшие собой нечто среднее между духами мертвых и ангелами, и я отчетливо видел, как с ними сливаются другие, свирепые и злобные существа, беспорядочно метавшиеся из стороны в сторону, жутко гримасничавшие и указывавшие на меня. Потрясая кулаками, они явно искали драки.

Облако духов становилось все более плотным. Я уже не видел ни навеса над таверной, ни мостовой, ни домов на другой стороне агоры. Все пространство принадлежало только им, духам. Вдруг я ощутил чье-то прикосновение — теплое прикосновение живого человека: это Зурван тронул меня рукой.

«Сделайся невидимым, — приказал он, — и как можно плотнее окутай меня собой, а потом поднимайся и улетай отсюда. Я останусь во плоти, ибо не могу иначе, но ты защитишь меня и укроешь своим невидимым телом».

Я обернулся на него, пораженный живой яркостью его облика. Я начал исполнять приказание, расправляя и растягивая каждую клеточку тела и обвиваясь вокруг Зурвана, пока полностью не укрыл его собой. Вместе с ним я вылетел из таверны и начал подниматься все выше и выше, пробираясь сквозь толпы духов. Самые злобные демоны поначалу опешили, но быстро пришли в себя и принялись выть и шипеть, стараясь удержать нас, но я отпихивал их и летел дальше.

Мы поднялись над городом, и теперь он раскинулся далеко внизу. Снова я любовался видом полуострова, уходящего далеко в море, стоявшими на якоре судами с развевавшимися флагами, наблюдал за людьми, занятыми какой-то работой, на первый взгляд бессмысленной, но безусловно полезной.

«Унеси меня в горы, — велел Зурван. — На далекую и самую высокую в мире гору. Вокруг нее вращается солнце, на ее вершине обитают боги, — гору эту называют Меру. Лети туда».

Мы поднялись еще выше и полетели над пустыней. Потом я увидел внизу города Вавилонии, похожие на прекрасные цветы… Или, скорее, ловушки… Да, ловушки, привлекавшие богов и заставлявшие их спускаться с небес, подобно тому как цветы заманивают в свои объятия пчел.

«На север, — приказал маг, — дальше на север. Заверни меня в одеяла, чтобы я не замерз, и оберегай от опасностей. Ты должен лететь так быстро, как только можешь, до тех пор, пока я не закричу от боли».

Я послушно запеленал его в мягкое шерстяное одеяло, еще тщательнее окружил своей невидимой плотью и помчался на север. Мы летели все дальше и дальше. Далеко внизу виднелись только снежные шапки гор да редкие долины, в основном заснеженные и пустые, лишь кое-где паслись стада или табуны лошадей.

«Меру, — напомнил мне маг. — Ты должен отыскать гору Меру».

Я напрягал разум, но в конце концов понял, что все мои усилия напрасны.

«Здесь нет никакой Меру», — сказал я.

«Так я и думал, — вздохнул Зурван. — Давай-ка приземлимся вон там, в долине, где пасутся кони. Спускайся».

Вскоре мы оказались на земле. Я не стал снимать с него одеяло и по-прежнему укрывал его собой от посторонних глаз. Мне было приятно сознавать, что наши лица почти соприкасаются.

«Есть древняя легенда о великой горе Меру, — заговорил Зурван. — Эта гора послужила прообразом всех зиккуратов и пирамид, возведенных разными народами, хотя сами строители имели о ней весьма туманное представление. В честь этой горы создавались высочайшие храмы по всему миру. А теперь отпусти меня, Азриэль. Верни себе плотскую форму и хорошенько вооружись, чтобы в случае необходимости дать достойный отпор здешним воинам. Убей любого, кто попытается напасть на меня».

Я отпустил его и поставил на ноги. Несмотря на теплое одеяло, маг дрожал от холода. Несколько пастухов заметили нас и бросились за защитой к вооруженным всадникам — их было человек шесть, и они, видимо, играли роль стражников. Снежный покров был прекрасен, но я сознавал, насколько он холоден, и понимал, что Зурван замерз. Тогда я обнял мага и приказал своему телу греть его. Кажется, мне это удалось: Зурван почувствовал себя лучше.

Тем временем нас окружили конные воины: от них пахло хуже, чем от их лошадей. Мой повелитель обратился к ним на каком-то странном языке, которого я никогда не слышал, но тем не менее понимал каждое слово: Зурван спросил, где находится гора, почитаемая как центр вселенной.

Воины поначалу опешили, потом заспорили и, в конце концов, замахали руками приблизительно в одном и том же направлении — на север. Однако они признались, что точное местонахождение горы им неизвестно и никто никогда ее не видел.

«Стань опять невидимым, — приказал повелитель, — и унеси меня отсюда. Оставим их теряться в догадках. Они не причинят нам вреда, а что они подумают, нас не касается».

И вновь мы летели на север. Ветер сделался ледяным, и я понимал, что маг с трудом переносит такую стужу. Однако я не представлял, как еще защитить его. Мысленным приказом я создал несколько шкур и завернул в них мага, а потом как можно сильнее разогрел собственное тело, но перестарался и едва не обжег своего повелителя.

«Меру, — упорно повторял он. — Меру…»

Но это не помогло нам сориентироваться, и неожиданно Зурван отдал новый приказ: «Отнеси меня домой, Азриэль. И как можно скорее».

Я помчался в обратный путь. Вокруг стоял ужасный рев, земля под нами практически исчезла, сменившись белой круговертью. Со всех сторон на нас пытались наброситься духи, но какая-то сила — возможно, наша собственная — отбрасывала их, не позволяя приблизиться. Вскоре перед глазами возникло желтое полотно пустыни, а еще через несколько мгновений раскинулась панорама Милета, и почти сразу мы оказались в доме Зурвана. Не снимая с мага шкур и одеяла, я положил его на кровать.

Мелкие духи в почтении замерли возле ложа хозяина.

«Еды и питья», — коротко велел он.

Духи поспешно бросились выполнять приказание и вскоре принесли чашу бульона и золотой кубок с вином. Кубок был великолепен — как, впрочем, и все, что создавалось в то время греческими мастерами, — гораздо более изящный и изысканно украшенный в сравнении с изделиями Востока.

Я волновался за Зурвана, поскольку он сильно замерз. Я лег на него, чтобы согреть своим теплом, обвился вокруг, сжал в объятиях и отстранился только тогда, когда кожа мага приобрела естественный цвет и голубые глаза широко открылись.

Мелкие духи помогли хозяину сесть и принялись кормить его с ложки, то и дело поднося к губам кубок.

Я устроился в ногах, невольно испытывая гордость за то, что не нуждался в пище и практически не устал.

Прошло много времени, прежде чем Зурван повернулся ко мне.

«Ты все сделал правильно, — сказал он. — Просто великолепно».

«Но ведь я так и не нашел гору», — возразил я.

Зурван рассмеялся.

«И скорее всего, никогда не найдешь. Так же, как и я. Вероятно, ее никому не отыскать. — Он жестом велел духам убираться, и комната мгновенно опустела. — Каждый человек хранит в памяти когда-то услышанную историю, которую считает либо правдивой, либо просто очень красивой. Для меня такой историей стало предание о священной горе. И слухи о твоей силе. Я побывал на вершине мира и собственными глазами убедился, что Меру — не реальная гора, как я прежде думал, а лишь плод моего воображения, мнимый идеал».

Зурван замолчал, и к его лицу вернулось прежнее оживленное выражение, вытеснившее следы усталости. В обращенном на меня взгляде явственно читалось восхищение.

«Скажи, Азриэль, — снова заговорил он, — чему научило тебя это путешествие? Что ты увидел?»

«Первое и главное: я узнал, что это возможно», — ответил я и поведал магу обо всем, что привлекло мое внимание, и о том, что города показались мне ловушками, заманивающими богов.

Мои слова удивили и позабавили его.

«Они задуманы и построены специально для того, чтобы привлекать богов, побуждать их прервать свой вечный полет и спуститься — в храм Мардука, например. Или на гору, о которой ты говорил. Города покрыли всю землю и торчат, как протянутые руки, нет, как причудливые двери, ведущие на землю, своего рода врата — да, именно врата, это слово должно больше понравиться жрецам. Уверен, что Вавилон — Врата богов».

«Каждый город служит вратами какому-нибудь богу», — презрительно хмыкнул Зурван.

«А те веселые духи, высшие существа, что беззаботно сновали в воздухе, проникали в срединных духов и оставались невидимыми для мертвых, — кто они?»

«Я уже говорил, у каждого мага есть собственное мнение, но ты видел все своими глазами, точнее, почти все. Со временем тебе откроется еще больше, но уже сейчас ты получил доказательство своей силы и убедился в их уважительном отношении к ней. Теперь ты знаешь, что срединные, как ты их назвал, духи не могут причинить тебе вред, а демоны и вовсе глупы и трусливы — достаточно лишь грозного взгляда, чтобы они обратились в бегство. Ты сам убедился».

«Но что все это значит, учитель?»

«То, о чем я говорил вчера. И больше нам выяснить не дано. Те из срединных духов, кто весел и беззаботен, поднимаются на самый верх, слабые, жалкие, унылые остаются между небом и землей, а что касается демонов… Никто не знает, откуда они берутся. Все ли они были когда-то людьми? Не думаю. Могут ли они подчинять себе и сбивать с толку людей? Да, уверен, могут. Но запомни: ты — Служитель праха и не должен их бояться, ибо они слабее и не представляют опасности для тебя. Если они встанут на твоем пути, достаточно взмаха руки, чтобы отбросить их. Если кто-то осмелится вселиться в человека, которому ты покровительствуешь, и попытается управлять им, протяни свою невидимую руку, схвати наглеца и вышвырни вон. Увидишь, это нетрудно».

Зурван тяжело вздохнул.

«А сейчас я должен отдохнуть. Путешествие было слишком утомительным, ведь я всего лишь человек. Иди погуляй по городу. Оставайся во плоти, ходи, смотри и действуй как простой смертный. Не пытайся проникать сквозь двери, дабы не пугать окружающих. А если духи станут приставать к тебе или оскорблять, прогони их либо кулаками, либо силой своего гнева. Позови меня, если будет нужда. А теперь ступай».

Я с радостью выслушал приказ, поспешно встал и направился к двери, однако голос Зурвана заставил меня остановиться.

«Ты самый могущественный дух из всех, кого я встречал. Достаточно лишь взглянуть на тебя в этих великолепных голубых с золотом одеждах, на твои блестящие волосы, ниспадающие на плечи, и сомнений не остается. Видимому или невидимому, призрачному или во плоти — тебе по силам абсолютно все, для тебя нет ничего невозможного. Ты стал бы совершенным орудием зла».

«Но я не желаю им становиться».

«Помни об этом. Помни всегда. Тебя создали дураки и неумехи, которые сделали все неправильно, а потому ты превратился в гораздо более могущественного духа, чем хотел бы любой маг, ведь ты обладаешь тем, что есть у людей…»

Я разрыдался так же внезапно и неудержимо, как в прошлый раз.

«Ты говоришь о душе? — с трудом выдавил я сквозь слезы. — У меня есть душа?»

«Этого я не знаю. — Зурван покачал головой. — Я имел в виду другое. Я говорил о том, что у тебя есть воля, свободная воля».

Зурван лег и закрыл глаза.

«Принеси мне что-нибудь, когда вернешься, — попросил он. — Что-нибудь неопасное».

«Цветы, — предложил я. — Прекрасный букет цветов, растущих у стены, возле ворот и в саду».

Он рассмеялся.

«Согласен. Да, и еще: прояви благосклонность к смертным. Не обижай их. Даже если они примут тебя за обыкновенного человека и станут оскорблять, не причиняй им вреда. Будь терпелив и добр».

«Хорошо. Обещаю». — С этими словами я отправился в путь.

11

— Пятнадцать лет Зурван учил меня, но все его уроки подтверждали и углубляли те знания, что я получил в первые три дня. И сейчас я несказанно рад, что помню их во всех подробностях и столетия спустя. Я хочу передать тебе все, до мельчайших деталей. Хвала Господу, теперь мне открыта в памяти и моя смертная жизнь, и бессмертное существование, и я могу соединить между собой отрывочные воспоминания, это… Это больше, чем просто отклик на мои молитвы.

Я заверил Азриэля, что понимаю его состояние, но больше ничего не добавил, поскольку жаждал продолжения повести.

— Итак, с разрешения Зурвана я сохранил плотский облик и отправился на прогулку. Вернулся я в полночь или даже позднее, когда маг призвал меня обратно. Как и обещал, я принес учителю прекрасные цветы — в огромном букете не было ни одной пары одинаковых, — опустил их в вазу с водой и поставил на столик для письма.

Зурван заставил меня во всех подробностях изложить, что я видел и делал. Я описал ему каждую улицу Милета, которую прошел; поведал о желании проходить сквозь стены и о том, как, помня запрет, сумел преодолеть соблазн; о том, как долго не мог оторвать взгляд от судов в бухте, как прислушивался к разноязыкой речи людей на берегу. Рассказал я и о мучившей меня временами жажде, которую утолял водой из фонтанов, не зная, что произойдет со мной, и о том, как вода наполняла мое тело, но попадала не во внутренние органы, которых у меня не было, а непосредственно в каждую клеточку тела.

Маг слушал меня очень внимательно.

«И каково твое впечатление? — наконец спросил он. — Какие выводы ты сделал?»

«Это было великолепно, — ответил я. — Необыкновенной красоты храмы. И мрамор, повсюду восхитительный мрамор. Здесь живут дети самых разных народов. Никогда прежде мне не доводилось встречать столько греков. Я долго прислушивался к философскому спору, разгоревшемуся в компании афинян, — он показался мне забавным и интересным. Конечно, я не мог пройти мимо персидского храма и даже был допущен внутрь, а потом и во дворец — наверное, мой облик произвел благоприятное впечатление. Я долго бродил, осматривая недавно возведенные постройки, напоминавшие мне о прежней жизни. Потом я направился к греческим храмам: меня восхитила их величина и воздушность, белоснежная отделка, а главное — жизнерадостность греков, которые, как выяснилось, еще менее походят на вавилонян, чем я предполагал.»

«Скажи, — перебил меня Зурван, — есть ли что-то, о чем тебя особенно тянет рассказать? Что-то, пробудившее в тебе гнев или печаль?»

«Не хочу тебя разочаровывать, но я такого не припомню. Повсюду я видел только красоту. Вот взгляни на эти цветы, посмотри, какие удивительные краски! Да, время от времени мне являлись духи, но я не обращал на них внимания, и они исчезали, а глазам моим снова представал яркий мир живых. Мне нравились многие вещи, и я жаждал обладать ими. Более того, я знал, что могу безнаказанно украсть любое украшение. Я даже обнаружил в себе способность усилием воли притягивать драгоценности — нужно только остановиться недалеко от них. Но я вернул все, что взял. А еще я нашел в карманах деньги и золото, хотя понятия не имею, как они там оказались».

«Я положил их туда, — пояснил маг. — Ну, что еще? Что еще ты видел или чувствовал? Что тебя удивило?»

«Греки, — ответил я. — Они столь же практичны, как и люди моего народа… Хотя теперь я не знаю точно, к какому племени принадлежал… Они следуют этике, причем не религиозной, не в смысле поклонения богам. Их нравственность не только в том, чтобы не угнетать бедных, помогать слабым и делать все во славу богов, нет, это нечто другое… нечто такое… такое…»

«Абстрактное, — закончил за меня маг. — Нечто неощутимое, не поддающееся объяснению и далекое от своекорыстия, заботы только о собственных интересах».

«Да, именно так, — согласился я. — Их законы касаются правил поведения, не обусловленного религией. Тем не менее они не отличаются особой душевностью и совестливостью и бывают жестоки. Но разве это не свойственно всем народам?»

«На сегодня хватит, — сказал Зурван. — Я узнал то, что хотел».

«А что ты хотел узнать?»

«Ты не испытываешь зависти к живым».

«А почему я должен ее испытывать? Я бродил весь день и совершенно не устал, только иногда хотелось пить. Никто не может причинить мне вред. Так с чего мне завидовать живым? Напротив, мне жаль их, ибо впереди их ожидает участь жалких, несчастных духов или демонов. Лучше бы им родиться заново и стать такими, как я. Но я понимаю, что все они… как ты сказал… обречены быть вечно привязанными к земле… К тому же…»

«К тому же — что?»

«Я не помню себя живым. Знаю, что был им, — ты… или я сам… говорил об этом. Точнее, мы оба знаем это, мы вспоминали о проклятой табличке и неумело проведенном обряде, но… я совершенно не помню себя живым. Не помню, как испытывал боль, обжигался или падал, как шла у меня кровь… Кстати, ты прав, я не нуждаюсь во внутренних органах, и если вдруг пораню себя, кровь может потечь, а может и нет — зависит от моего желания».

«Однако, как ты убедился, многие духи ненавидят живых. Это нельзя отрицать».

«Но почему?»

«Потому что они пребывают в тени и не могут получить то, что жаждут. Они невидимы и жалки, не умеют передвигать предметы и обречены вечно сновать в воздухе, словно насекомые».

«А если я стану невидимым и взлечу к веселым высшим духам?»

«Попробуй. А потом возвращайся целым и невредимым. Если, конечно, не попадешь в рай».

«Думаешь, получится?»

«Нет. Но я не вправе отказать тебе в возможности попасть на небеса. Никому нельзя в ней отказывать».

Я немедленно повиновался и сбросил с себя плоть, приказав ей, однако, оставаться под рукой.

Во внутреннем дворе я огляделся и увидел множество духов, окруживших меня плотной толпой. Демоны яростно бросились в атаку, и мне пришлось драться с ними. Другие духи то и дело хватали меня и задавали вопросы, желая узнать хоть что-то о тех, кто остался в мире живых.

Неприкаянных духов мертвых я встречал и в нижних, и в верхних слоях, но те, что поднимались выше, были светлее и явно сильнее — во всяком случае, выглядели они гораздо лучше, чем бесцельно и неуверенно, словно слепые, болтавшиеся возле самой земли духи-страдальцы.

Но когда я взлетел еще выше, веселые духи уставились на меня в изумлении и начали жестикулировать, указывая руками вниз и тем самым настойчиво веля мне спуститься, словно я был неразумным ребенком, по глупости переступившим порог святилища. Через мгновение они окружили меня, и я смог разглядеть их получше. Большинство из них обладало хоть и нечеткими, переливающимися, но телами, у одних — крылья за спиной, у других — длинные белые одежды. Они не проявляли ни враждебности, ни презрения, просто указывали вниз, требуя, чтобы я покинул их владения.

Я заявил, что не намерен подчиняться, но когда попытался продолжить движение вверх, то увидел, что мне перекрыли путь. Вдалеке, за толпой духов, на мгновение сверкнул, ослепив меня, яркий свет — и в ту же секунду я рухнул вниз.

Очнулся я в полной темноте, чувствуя, как демоны раздирают на части мое невидимое тело и дергают меня за невидимые волосы. Приказав себе раствориться в воздухе, я вырвался и взлетел, а потом вернул себе руки и принялся расшвыривать демонов в разные стороны, ругая и проклиная тварей на всех известных им языках, пока наконец они не убрались прочь.

Я осмотрелся, стараясь понять, где нахожусь. Неужели я упал ниже земли? Вокруг царил непроглядный мрак, и рассмотреть что-либо не представлялось возможным. Духи либо сбежали, либо спрятались во тьме — наверное, из-за них воздух казался таким плотным и непрозрачным.

Внезапно из тумана возник некто. На губах его застыла коварная улыбка. Несмотря на вполне человеческий облик, такой же, как у меня, я сразу почувствовал, что это могущественный дух и он опасен. Дух бросился на меня, целясь руками мне в горло, на помощь ему поспешили демоны, окружившие меня со всех сторон. Я отчаянно боролся, проклинал духа, кричал, что он бессилен против меня, сыпал всеми известными мне ругательствами, гнал его прочь и наконец сумел схватить его за шею. Я принялся трясти его, пока он не взмолился о пощаде. Полностью утратив человеческий облик, дух превратился в клок тумана и обратился в бегство. Демоны тоже пропали.

«Хочу вернуться к повелителю», — произнес я и закрыл глаза, теперь уже мысленно обращаясь к учителю, к собственной плоти и ожидавшей меня одежде…

Очнулся я в кабинете Зурвана и обнаружил, что сижу на одном из его греческих стульев, а сам учитель удобно устроился возле столика для письма, положив ноги на специальную скамеечку. Он постукивал пальцами по столешнице и внимательно смотрел на меня.

«Ты видел, где я был и что делал?» — спросил я.

«Не все, — ответил он. — Только как ты взлетел, а духи верхних слоев не позволили тебе подняться выше».

«Да, — кивнул я, — они не пустили меня, но обращались со мной хорошо. А ты видел свет вдалеке?»

«Нет, не видел», — покачал головой Зурван.

«Наверное, это свет с небес, — предположил я. — И оттуда должна спускаться лестница до самой земли. Но почему она предназначена не для всех мертвых, почему к ней не допускают тех, кто обижен и зол?»

«Этого не знает никто. И не жди ответа от меня. Попробуй сам найти объяснение. А почему ты уверен, будто там вообще есть лестница? Эту тайну открыли тебе зиккураты, пирамиды или, может, легенда о горе Меру?»

«Нет, — признал я после долгого раздумья. — Хотя они служат тому доказательством, точнее, не доказательством, а знаком. Но уверенность мою укрепило поведение верхних духов… Да, они велели мне спускаться, но ни возмущения, ни ненависти, ни злобы не было на их лицах. Они не кричали, как стражи у дворцовых ворот, а просто закрыли мне путь и неустанно показывали, куда мне следует направляться… На землю».

Зурван размышлял, не произнося ни слова, но я был слишком возбужден, чтобы молчать.

«А ты видел могущественного духа, напавшего на меня? Примерно одного со мной роста и веса. Сначала он коварно улыбался, а потом полез в драку».

«Нет, не видел. А что случилось?»

«Я придушил его, потом сильно тряс и в конце концов победил и отшвырнул прочь».

«Бедный глупый дух», — усмехнулся Зурван.

«Ты обо мне?» — поинтересовался я.

«Нет, я смеюсь над ним», — ответил учитель.

«Но почему он не заговорил со мной? — недоумевал я. — Почему не спросил, кто я? Почему не встретил меня как равного, а сразу полез в драку?»

«Видишь ли, Азриэль, большинство духов не сознают, что делают и почему, — пояснил маг. — И чем дольше они скитаются, тем меньше понимают. Их ведет ненависть. А этот дух лишь испытывал на тебе собственную силу. Вполне возможно, победив, он попытался бы сделать тебя одним из своих рабов. Однако он потерпел поражение. Скорее всего, он умеет только драться, побеждать и подчинять. Многим людям это свойственно и при жизни.

Там стоит кувшин с водой. Иди и напейся, утоли жажду. Ты можешь пить, когда захочешь. Вода сделает тебя сильнее, в какой бы форме ты ни пребывал. Она действует так на всех духов, поэтому они любят влагу. Впрочем, я уже говорил тебе об этом. А сейчас поторопись, ибо я хочу, чтобы ты сделал еще кое-что».

Вода показалась мне удивительно вкусной, и я выпил столько, сколько не смог бы выпить ни один человек. Поставив кувшин на место, я сказал, что готов исполнить любое приказание.

«Я хочу, чтобы ты, оставаясь во плоти, прошел сквозь стену в сад и вернулся обратно. Ты ощутишь сопротивление, но должен будешь его игнорировать. Ты состоишь из иного вещества, поэтому частички твоей плоти без труда проскользнут мимо частичек стены. Попробуй сейчас и тренируйся, пока не научишься без колебаний проникать сквозь любые твердые предметы».

Я с легкостью выполнил задание. Впоследствии я проходил сквозь двери, трехфутовой толщины стены, колонны и мебель. Каждый раз я ощущал противодействие твердых частичек, иногда они серьезно мешали, но стоило напрячь волю, и я безболезненно преодолевал любой барьер.

«Устал?» — спросил Зурван.

Я покачал головой.

«Нет».

«Хорошо. — Зурван удовлетворенно кивнул. — Тогда вот тебе первое серьезное поручение. Отправляйся в дом греческого купца Лисандра, живущего на улице писцов, укради все свитки из его библиотеки и доставь мне. Тебе придется сходить туда раза четыре. Оставайся во плоти и не обращай внимания на тех, кто тебя увидит. Но запомни: чтобы пронести свитки сквозь стену, ты должен спрятать их внутри своего тела, окутать собой. Если это покажется тебе слишком трудным, входи и выходи через двери. Кто бы ни попытался ударить тебя, помни: тебе ничего не грозит».

«А я могу нападать сам?»

«Нет, только если у кого-то хватит сил задержать тебя. Учти, твоему телу не будет вреда от мечей и кинжалов. Но если покусятся на свитки, отшвырни наглецов прочь. Но делай это… осторожно. Впрочем, как получится, зависит от того, насколько сильно тебя рассердят. Оставляю это на твое усмотрение».

Зурван взял перо и начал писать, однако, заметив, что я не двигаюсь с места, оторвался от своего занятия.

«Ну, в чем дело?» — спросил он.

«Я должен их украсть?»

«Ах, Азриэль, мой честный, непорочный дух, все, что есть в доме Лисандра, краденое. Он разбогател, когда персидская армия проходила через Милет. Львиная доля свитков в его библиотеке когда-то принадлежала мне. Он плохой человек, и ты вправе убить его, если захочешь. Его судьба меня не волнует. А теперь принеси мне свитки. Делай, что говорю, и никогда не задавай лишних вопросов».

«Тогда обещай, что не прикажешь грабить бедняков, обижать больных и страждущих или наводить страх на покорных и униженных».

Зурван поднял на меня взгляд.

«Мы уже обсуждали этот вопрос. А твои речи так же высокопарны, как надписи у подножия статуй ассирийских царей».

«Я не хотел отнимать у тебя время своим многословием», — сокрушенно произнес я.

«Больше всего на свете я ценю порядочность, — продолжал Зурван. — Постарайся не забывать мои уроки. Я отношусь с любовью даже к безмозглым духам, которые мне прислуживают, но Лисандр — воплощение порока, он ворует и перепродает краденое ради прибыли. Он даже не умеет читать».

Работа была не слишком приятной, но легкой. Пришлось лишь отпихнуть с дороги нескольких слуг. В три приема я перенес всю библиотеку моему повелителю. С первой охапкой свитков я вынужден был протискиваться в двери, поскольку не сумел укрыть их внутри себя, но потом все заладилось. Я обнаружил в себе одну способность, о которой не предупреждал Зурван, — в момент проникновения сквозь твердые предметы я как бы растягивал тело до нужных размеров. Сделав это открытие, я смог полностью обволакивать собой свитки, а миновав препятствие, принимать прежнюю человеческую форму и идти дальше с драгоценной ношей в руках.

Не желая скрывать что-либо от учителя, я продемонстрировал ему этот трюк, когда в последний раз возвращался из дома Лисандра. Я поник сквозь стену кабинета с огромным грузом, сделавшись сперва непомерно большим и тут же приняв нормальный вид, и положил награбленное перед учителем.

Он смотрел на меня совершенно спокойно. Тогда я сообразил, что с самого появления я не переставал удивлять его, но он старался, чтобы я не прочел это в его глазах. Однако страха он явно не испытывал.

«Да, ты прав, я тебя не боюсь, — прочитав мои мысли, подтвердил маг. — Однако как мужчина, к тому же маг и ученый, я не могу позволить себе проявлять чувства или повышать голос».

«Что мне делать теперь, учитель?» — спросил я.

«Возвращайся в прах и не появляйся, пока не почувствуешь мой зов. Слушай только мой голос, не реагируй ни на сны, ни на мысли о тебе».

«Постараюсь, повелитель».

«Ты разочаруешь меня, если ослушаешься приказа. Ты слишком молод и силен, чтобы плохо повиноваться. Твое появление в ответ на мои мысли ранит меня до глубины души».

«Я буду послушным, господин», — заверил я, чувствуя, как к глазам опять подступают слезы.

Я вернулся в прах. Прежде чем закрыть глаза, я на короткое мгновение увидел шкатулку и отметил, что ее убрали в укромное место — в глубокую нишу.

«Я люблю его и хочу ему служить», — успел подумать я и тут же погрузился в бархатную черноту сна.

Проснувшись на следующее утро, я не двинулся с места и долго лежал в темноте, ничего не испытывая и лишь ожидая приказа повелителя. Наконец я отчетливо услышал его голос и откликнулся на зов.

В следующее мгновение я очутился в саду, среди прекрасных цветов, и ощутил всю красоту мира живых. Зурван возлежал на кушетке рядом. Он выглядел помятым и беспрестанно зевал. Можно было подумать, что он провел всю ночь под открытым небом.

«Как видишь, я дождался зова».

«Вот как? Значит, ты пробудился раньше?»

«Да. Но я ждал, чтобы не разочаровать тебя».

На память мне пришло одно воспоминание, породившее вопрос, который я намеревался задать.

«Ну же, задавай, — поощрил меня маг. — Если я не смогу дать правдивый ответ, то просто промолчу».

Его слова заставили меня рассмеяться, ибо, несмотря на утрату памяти, я сохранил твердое убеждение, что все жрецы и маги — изощренные лжецы. Зурван удовлетворенно кивнул.

«Так о чем ты хотел спросить?»

«Скажи, у меня есть предназначение?»

«Что за странный вопрос! А с чего ты взял, будто вообще у кого-то есть предназначение? Мы просто делаем то, что делаем, а потом умираем, и все. Я уже говорил. В мире есть только Бог, Создатель, — имя его не имеет значения, — а предназначение всех нас в том, чтобы любить Его, ожидая Его одобрения и понимания. Так почему твое предназначение должно быть иным?»

«В том-то все и дело, что должно».

«Вера в свое особое предназначение — одно из самых безумных и опасных заблуждений. Невинного младенца отрывают от груди матери-царицы и сообщают, что его ждет необыкновенная судьба, что ему предстоит править — Афинами или Спартой, Милетом, Египтом или Вавилоном… Глупо и нелепо! Но я понимаю, что скрывается за твоим вопросом, а потому выслушай меня. Принеси ханаанскую табличку, да смотри, не повреди ее. Если разобьешь, мне придется починить ее, а ты будешь плакать».

«Вот как? Интересно, а ты легко можешь заставить меня плакать?»

«Несомненно, — кивнул Зурван. — Неси табличку. И побыстрее. Сегодня нам предстоит путешествие. Если ты сумел отнести меня в северные степи и горы, над которыми, как считают, возвышается великая гора богов, значит, ты доставишь меня куда угодно. Я хочу домой, в Афины. Мечтаю прогуляться по афинским улицам. Так что поторопись, могущественный дух, принеси табличку. Неведение еще никому не шло на пользу. Ничего не бойся».

12

— Я взял в руки табличку, хотя даже прикосновение к ней вызывало во мне отвращение и ненависть. Я буквально кипел от злости. Чувство оказалось столь сильным, что я не мог сдвинуться с места. В ушах звучал голос учителя, который звал меня, напоминая, что я должен принести ее в целости и сохранности. Табличка была исписана почерком настолько мелким, что даже крошечный скол лишил бы нас части текста, а мне, твердил маг, следовало знать его от начала до конца.

«Зачем?» — спросил я.

Указывая на подушки, разбросанные по комнате, я поинтересовался, могу ли взять одну из них, чтобы устроиться у его ног и не испачкать при этом одежду.

Зурван согласно кивнул.

Я сел, скрестив ноги, а маг удобно устроился на кушетке, согнув одну ногу в колене, — наверное, это была его любимая поза. Табличку он держал перед собой — так, чтобы хорошо видеть написанное в солнечном свете. Эта картина навсегда врезалась мне в память — возможно, потому что белоснежную стену за его спиной увивали красные цветы, рядом росло раскидистое оливковое дерево с кривым стволом, а между мраморными плитами пробивалась мягкая ярко-зеленая трава. Мне нравилось гладить ладонью ее нежные побеги или касаться пальцами нагретых солнцем мраморных плит, ощущая исходящее от них тепло.

Мои воспоминания проникнуты любовью к этому сухопарому, точнее, даже костлявому человеку неопределенного возраста в мешковатой греческой тунике, свободно ниспадавшей складками и изношенной до такой степени, что золотые нити торчали из каймы во все стороны. Человеку спокойному и на вид довольному жизнью, который в тот момент внимательно вчитывался в табличку, то поднося ее к самым глазам, то отодвигая как можно дальше. Наверное, ему удалось разобрать каждый клинописный знак. Однако я смотрел на табличку с отвращением.

«Ты был отправлен в мир духов полными неумехами, — наконец сказал он. — Эта древняя ханаанская табличка содержит заклинание вызова могущественного духа, служителя зла, обладающего силой, какую дарует только Бог своим посланникам. С помощью этого заклинания можно создать столь же смертоносного малаха,[31] как тот, которого Яхве отправил на землю убивать первенцев египтян».

Потрясенный, я не мог вымолвить ни слова. Я читал множество переводов истории бегства из Египта и прекрасно знал, кто такой малах — сияющий ангел, олицетворение гнева Божьего.

«Хананеи сознавали, как опасно это заклинание, и потому запечатали табличку с ним тысячу лет назад — если верна указанная на ней дата. Это черная, пагубная магия, как та, которой занималась Аэндорская волшебница, вызвавшая дух Самуила для беседы с царем Саулом».

«Я знаю эту историю», — тихо заметил я.

«С помощью заклинания маг может создать собственного малаха, столь же сильного, как Сатана: падший ангел, злой дух, однажды бросивший вызов самому Яхве».

«Понимаю».

«Правила очень строги. Тот, кому предстоит стать малахом, должен быть глубоко порочен, противостоять Богу и любому проявлению добра. Он должен отречься от Бога, презирать Его за жестокость к людям и за то, что Он позволяет вершиться несправедливости. Тот, кому предстоит стать малахом, так непреклонен в гневе, что не задумываясь вступит в схватку с самим Господом, если представится случай или если ему прикажут. Он сразится с любым ангелом Господним и непременно победит».

«Ты имеешь в виду добрых ангелов?» — уточнил я.

«И добрых, и злых, — ответил Зурван. — Ты равен по силе и тем и другим. Ибо ты не обыкновенный дух, а малах. Но, как я уже сказал, тот, кого сделают малахом, должен быть порочен до мозга костей, нетерпим к Богу и готов стать мятежным духом — бунтарем, не признающим Божьих заповедей. Это дух, созданный не для службы Сатане или демонам, — он сам себе хозяин».

Я едва не задохнулся от потрясения.

«Мне кажется, — продолжал маг, — ты слишком молод, чтобы быть безнадежно порочным… Во всяком случае, если судить по облику, который ты принял по своему желанию сейчас и имел при жизни раньше. Неужели твоя порочность не знала границ? Неужели ты ненавидел Бога?»

«Нет, по крайней мере, я так не думаю. Если я и питал к Нему ненависть, то не сознавал этого».

«Ты стал Служителем праха по доброй воле?»

«Нет. Я уверен».

«Еще ошибка. Ты не был порочен, не желал становиться малахом и не давал клятвы служить тому, кто завладеет твоим прахом. Я прав?»

«Совершенно», — подтвердил я, мучительно пытаясь восстановить ход событий.

Воспоминания всплывали в памяти и тут же исчезали, растворяясь во тьме. Я помнил, как оказался в спальне Кира, и Кир послал меня сюда, к Зурвану. В голове мелькали обрывки более ранних событий… мертвый жрец на полу…

«Я убил того, кто готовился стать моим повелителем, — вновь заговорил я. — Да, я убил его. Когда меня превращали в духа, повсюду была смерть, и сам я тоже умирал. Во мне гасли последние искры жизни. Возможно, передо мной появилась бы лестница, ведущая на небеса, или мне предстояло войти в сияние света и слиться с ним. Не знаю, что произошло на самом деле, но в одном я уверен: я не желал становиться Служителем праха и пытался избегнуть этой участи… Помню, что бежал и взывал о помощи, кричал, что виной всему проклятое ханаанское заклинание, но не могу вспомнить, к кому я обращался. А потом я принес свой прах в спальню царя».

«Так он мне и сказал, — кивнул Зурван. — Но тогда ты должен был отличаться необычайной злобой и жестокостью, жаждать вечной жизни и равенства с Божьими ангелами, иначе не выбрали бы тебя. Ты должен был стойко перенести процедуру своего ужасного умерщвления, а когда боль стала бы невыносимой, твоя душа отделилась бы от тела и наблюдала, как кипит в котле и обращается в прах плоть. Но только когда боль перешла бы все разумные пределы. Только тогда. Ненависть к Богу, сделавшему людей чересчур чувствительными, помогла бы тебе терпеливо смотреть на кипящее в котле золото и ожидать завершения обряда. После этого ты стал бы абсолютно свободным. Тебе предстояло осознать свою мощь, триумфальную победу над смертью и ненавидимым тобою Богом, создавшим людей смертными, ощутить страстное желание превратиться в малаха, стол же могущественного, как Яхве, жестокосердый к тем, кого лишил жизни Давид, Саул или Иисус Навин.

Ты должен был жаждать мести за подло обманутых Богом Адама и Еву. Скажи, тебе понятно, о чем я говорю?»

«Ты прав, со мной все проделали неумело. Я не помню, как находился в котле, в памяти остался только непреодолимый ужас, вызванный одним его видом. По-моему, я покинул собственное тело раньше, чем почувствовал боль. Я не смог бы ее вынести. Все творилось в суете и спешке. Вокруг меня были бестолковые, нерешительные люди, заботившиеся только о собственной корысти, — и все величие ушло из обряда. Я делал, что мне велели, но чувствовал, будто все происходящее нечисто… даже позорно, и это меня смущало».

«А что, в этом позорном обряде сперва было что-то величественное?»

«Да. Помню, я ощущал происходящее как великое жертвоприношение, воплощение некоего возвышенного замысла. Помню розовые лепестки и медленное, похожее на погружение в сон умирание. Помню тяжелейшее осознание неотвратимости, мысль, что никто не в силах что-либо изменить. Не знаю, почему я назвал это величественным. А что Кир сказал тебе обо мне?»

«Не слишком много. Однако, если верить табличке, тебя нельзя уничтожить. Даже если развеять твой прах, ты будешь свободно летать по миру, мстя всем живущим, — станешь чем-то вроде морового поветрия».

Меня охватило отчаяние — внезапное и непреодолимое, какое не мог испытывать дух, которым я был лишь несколько часов назад. Я не ощущал ничего подобного, пока витал в вышине и вглядывался в радостные лица тех, кто там обитал, пока видел сияние света. Мое горе в те минуты было сравнимо с горем ребенка, у которого отобрали тарелку с конфетами. Но теперь я познал отчаяние в полной мере.

«Я хочу умереть, — прошептал я. — Умереть по-настоящему, как было предначертано мне, пока эти бестолковые идиоты все не испортили. Пока не совершили страшный магический обряд. О злодеи! О боже!»

«Умереть? — переспросил Зурван. — И уподобиться безмозглым мертвецам? Скитаться вместе с ними? Превратиться в рычащего демона, пугающего остальных духов, в омерзительное существо, враждебное любому добру, несущее смерть и мучения?»

«Нет, просто покинуть мир, умереть на руках матери и упокоиться в лоне земли, стать частью света, оказаться на небесах, если они существуют, а если нет, то просто уйти и остаться в памяти тех, кому я сделал хоть какое-то добро, запомниться людям благородными делами, совершенными из любви к ним, и…»

«И что?»

Я намеревался сказать, что когда-то мечтал запомниться добрыми делами, совершенными во имя Бога, но теперь меня это не волнует, я просто хочу умереть и надеюсь, что Бог оставит меня в покое. Я встал и повернулся к нему.

«Кир сообщил тебе, кем я был при жизни? Рассказал, как познакомился со мной?»

«Нет. Ты можешь сам прочесть его письма, если пожелаешь. Он написал только, что твоя сила столь велика, что никому из магов, кроме меня, не совладать с нею, что он перед тобой в великом долгу и виновен в твоей смерти».

Зурван замолчал и в задумчивости подергал себя за бороду.

«Конечно же, властитель мира не может признаться, что боится могущественного духа и стремится отослать его подальше, но в письме чувствовался именно такой подтекст. Что-то вроде: „Я не в силах справиться с духом и не осмеливаюсь командовать им, но я обязан ему своим царством“».

«Не помню, чтобы он был мне обязан… Помню, как сам просил его отослать меня… Помню…»

«Что еще?»

«Что все меня бросили…»

«Что ж, эти глупцы не сумели создать демона. Они создали кого-то больше похожего на ангела».

«Могущественного ангела, — добавил я. — Ты произнес именно эти слова. Кир тоже. И Мардук…»

Имя Мардука заставило меня замолчать. Я не находил слов, чтобы продолжить.

«Мардук — это вавилонский бог?» — спросил Зурван.

«Не насмехайся над ним, — к собственному удивлению, попросил я. — Он страдает».

«Ты хочешь отомстить тем, кто сотворил это с тобой?»

«Я смирился. Никого из них уже нет в живых. Во всем виноват жрец, и он… Старая колдунья тоже. Память оставила меня… Я знал только, что Кир может помочь, что я вправе войти в его спальню и заставить выслушать меня. Нет, я не жажду мести. Одних лишь смутных воспоминаний недостаточно, чтобы мечтать о мщении после ухода из жизни. Нет, не о мести я думаю, а о… О смерти, о том, чтобы отдохнуть, навсегда уснув в душистом лоне земли… Чтобы увидеть свет и стать его частью, крошечной искоркой Божьего огня. Больше всего я желаю собственной смерти — и покоя, который она дарует».

«Ты мечтаешь об этом сейчас, — возразил он. — Но не тогда, когда странствовал по царству духов или добывал для меня свитки. И не тогда, когда впервые попал в мой сад и коснулся руками травы».

«Это потому, что ты хороший человек», — объяснил я.

«Нет, это потому, что ты сам хороший человек. Или был таковым. И добродетель по-прежнему царствует в твоей душе. Души, лишенные воспоминаний, опасны. А ты помнишь… Но помнишь только хорошее».

«Неправда. Я ведь говорил тебе, как ненавижу их…»

«Да, действительно. Но их больше нет, и они отступают, стремительно удаляются от тебя. Ты не можешь вспомнить ни имен, ни лиц… В тебе нет ненависти. Ты помнишь только добро. Прошлой ночью ты сказал, что нашел золото в своих карманах, но не уточнил, что сделал с ним. Так что же?»

«Я отдал его одной бедной семье, чтобы эти голодные люди купили себе пищу».

Я протянул руку, сорвал несколько травинок, пробивавшихся между мраморными плитами, и поднес нежные стебельки к глазам.

«Да, ты прав, я помню добро — точнее, осознаю его, вижу и чувствую…»

«В таком случае я научу тебя всему, чему смогу, — сказал Зурван. — Мы отправимся в путешествие. Посетим Афины, потом Египет. Пора в дорогу. Нам поможет магия, хотя иногда мы будем передвигаться обычным способом, потому что ты силен и защитишь нас, а так лучше запомнишь все, чему я буду учить тебя… Твоя чувствительность, мелкие слабости и боль уйдут, ты забудешь о них. Но когда я умру, моя смерть огорчит тебя».

Он лег, замолчал и закрыл глаза. Я догадался, что урок окончен, во всяком случае, прерван на время. Однако у меня остался еще один важный вопрос.

«Ну что ж, спрашивай, пока я не уснул», — разрешил Зурван.

«Скажи, эти хананеи… те, что создали заклинание… Они были евреями?»

«Не совсем, — ответил он. — Не такими евреями, как ты. Они считали Яхве лишь одним из богов, пусть самым могущественным, богом войны, по-моему. Эти люди, жившие в глубокой древности, верили и в других богов. Ты доволен ответом?»

«Мой разум в смятении, но, полагаю, что доволен, — сказал я. — Да, доволен. Однако теперь я не принадлежу ни к одному племени. Мне суждено принадлежать только лучшим учителям, ибо без них я могу забыть обо всем… Утратить способность видеть, слышать, чувствовать… Я не умру, но буду существовать в ожидании того, кто призовет меня».

«Мне недолго осталось жить, — заговорил Зурван. — Я научу тебя всем известным мне трюкам, какие окажутся тебе по силам, научу обманывать и сбивать с толку людей при помощи иллюзий, насылать чары словами и жестами… Вот, собственно, и все… запомни… слова и жесты… только в общих чертах… ничего определенного. Ты сможешь сотворить заклинание, просто пересчитав бочонки с зерном, если сделаешь это соответствующим образом. Я буду учить тебя, а ты будешь слушать, и когда я умру…»

«Что тогда?»

«Посмотрим, чему ты научишься к тому времени».

«Не стоит ожидать от меня многого. — Я посмотрел ему в глаза, что делал крайне редко. — Ты спрашивал, что я помню. Так вот, я помню, как убивал бедуинов, и мне это очень нравилось. Не так, конечно, как собирать цветы, но убийство… Что может с ним сравниться?»

«У тебя есть цель. Ты должен усвоить, что любить лучше… а еще лучше быть добродетельным. Убивая, ты уничтожаешь целую вселенную верований и чувств многих поколений, заключенную в человеке. Но совершая доброе дело, ты бросаешь камешек в огромный океан, и круги от него бесконечно расходятся во все стороны, но ни один не похож на другой, пусть даже он окажется очень далеко, скажем, в Египте или в Италии. Добродетель многократно сильнее убийства. И ты это поймешь. Ты знал это, когда был живым».

Зурван ненадолго задумался и продолжил, словно подводя итог дневному уроку.

«Видишь ли, все зависит от того, насколько хорошо ты сумеешь сравнить эти вещи. Убивая человека, ты не можешь видеть все последствия его смерти. Даже будучи духом, принявшим человеческий облик, ты ощущаешь, как вскипает твоя кровь. Но когда ты делаешь что-то доброе, хорошее, ты часто наблюдаешь плоды своего поступка… снова и снова… Именно это в конце концов подавляет желание убивать. Добродетель сияет слишком ярко, она… неопровержима. Это ее во время своих странствий ты читал на лицах людей. Добродетель, доброта… Никто не пытался причинить тебе зло. Даже дворцовые стражники. Они беспрепятственно пропустили тебя. Что послужило тому причиной? Твоя одежда? Манера поведения? Или ты просто улыбнулся им? А может, твое лицо светилось благожелательностью? Каждый раз, когда ты возвращался ко мне, ты был счастлив, и — неважно почему — желание любить переполняло твою душу».

Я промолчал.

«Скажи, о чем ты думаешь сейчас?» — спросил Зурван.

«О бедуинах, — ответил я. — О том, как весело было их убивать».

«Упрямец», — усмехнулся маг.

Он закрыл глаза и задремал. Я сидел рядом, смотрел на него, а потом и сам погрузился в сон, точнее, застыл в своем теле, продолжая прислушиваться к шорохам в саду и далекому шуму города, казавшемуся мне музыкой. Я смотрел наверх, где по оливам с ветки на ветку порхали птицы. Пришли сны, и передо мной возникли цветущие сады, сияние света, фруктовые деревья и веселые духи, лица которых были исполнены любви.

А еще во сне я услышал слова: «И я дарую тебе сокровища тьмы и сокрытые в тайниках богатства, и ты должен знать, что я, Бог, который называет тебя по имени, есть Бог Израиля… Я создаю свет и тьму. Я дарую мир и порождаю зло…»

Я открыл глаза. Тут же до ушей моих донеслись чудесные песнопения, и под их чарующие звуки и шелест ив на ветру я вновь задремал.

13

— Пятнадцать лет я странствовал с Зурваном, выполняя все его приказания и просьбы. Как я уже сказал, он был богат. Время от времени ему хотелось путешествовать под видом обыкновенного человека, и мы отправлялись на корабле в Египет, потом возвращались в Афины или другие города, где он бывал в юности и которые уже отчаялся увидеть снова.

Зурван старался ничем не выдать, что он маг, хотя иногда люди, обладавшие даром ясновидения, все же узнавали его. Пользовался он магической силой лишь тогда, когда его просили исцелить больного. Везде, где нам приходилось бывать, он покупал, просил дать на время или даже велел мне выкрадывать таблички и свитки, имевшие отношение к магии. Он внимательно изучал их, читал и требовал, чтобы я хорошенько запоминал написанное. Потом он сказал, что чтение свитков только подтвердило его убеждение, что магия почти везде одинакова.

Воспоминания о тех годах навсегда сохранились в моей памяти, и я считаю это великим счастьем и милосердным даром, ибо о времени, прошедшем с момента его смерти до сегодняшнего дня, я практически ничего не помню. Бывало, я просыпался без всяких воспоминаний и с тоской служил своим повелителям. Иногда они сами лишали себя жизни, и я становился свидетелем этого. Должен признаться, такие моменты доставляли мне удовольствие. Бывало, я по собственной воле переносил свой прах от одного господина к другому. Но все это видится мне смутно, словно в тумане, как нечто бесцельное и лишенное смысла.

Зурван был прав: избавиться от боли и страданий я мог, только забыв обо всем. И не один я, остальные духи тоже. Кровь и плоть, телесные нужды — вот что возрождает память в человеке. Полное отсутствие этого дарует сладкое ощущение беспамятства.

Зурван сделал новую шкатулку для моего праха — из прочного дерева, покрытую изнутри и снаружи золотом. В шкатулке было оборудовано специальное место для праха, и мой скелет уложили в позу младенца в утробе матери. Работу над шкатулкой он поручил искусным столярам, поскольку не доверял мастерству прислужников-духов и считал, что живущие в материальном мире выполнят ее гораздо лучше.

Шкатулка имела прямоугольную форму и была достаточно просторной для моего скелета. Снаружи на стенках вырезали мое имя, слова, с помощью которых меня можно пробудить, и предупреждение, гласившее, что меня нельзя призывать для злых дел, ибо зло обернется против того, кто осмелится его возжелать, и что нельзя уничтожать мой прах, ибо это сделает меня абсолютно свободным.

Все это было изложено в форме заклинаний и стихов на многих языках, и надписи полностью покрывали поверхность шкатулки.

Помимо прочего, на шкатулку поместили еврейский символ, означавший жизнь.

К счастью, Зурван успел завершить создание шкатулки задолго до своей смерти, ибо она постигла его совершенно неожиданно. Он умер во сне, а меня призвали, только когда его дом в Сиракузах уже оказался во власти мелких воришек и деревенских жителей, которые знали, что родственников у Зурвана нет, и потому не испытывали страха. Зурван не оставил демонов охранять свое тело, и грабители, шарившие по дому, в конце концов нашли шкатулку, произнесли над прахом заклинание и разбудили меня.

Я убил всех, вплоть до маленького ребенка, копошившегося среди одежды Зурвана. Я убил всех до единого. А ночью жители деревни пришли к дому мага с намерением сжечь его и таким образом уничтожить обитавшее там зло. Меня это вполне устраивало, поскольку я знал, что Зурван, хоть и грек по рождению, не относил себя ни к одному роду или племени и желал, чтобы его останки предали огню. Тело его я уложил так, чтобы оно побыстрее сгорело.

Не помню, что побудило меня к тому, но я отправился обратно в Милет, а оттуда в Вавилон. Я горевал о Зурване и думал только о нем. Днем и ночью я страдал от боли, оставаясь невидимым, но опасаясь покинуть тело и вернуться в прах, чтобы отдохнуть, хотя шкатулка с моим скелетом была при мне. Просто я боялся, что никто и никогда не сможет вызвать меня оттуда.

Наконец я оказался в Вавилоне, но, к своему удивлению, обнаружил, что город вызывает во мне отвращение и ненависть, а каждый шаг по его улицам причиняет боль. Ничто не порождало воспоминаний.

После недолгого пребывания в Вавилоне я направился в Афины — на родину Зурвана. Присмотрев маленький домик, я соорудил глубоко под ним тайник, поместил туда шкатулку и возвратился в прах, погрузившись в спасительную черноту.

Когда много позже я проснулся, в памяти едва брезжили смутные воспоминания о Зурване. Однако все, чему он меня научил, я помнил совершенно отчетливо, хотя на дворе было уже другое столетие. Наверное, его уроки остались со мной навсегда и, возможно, сыграли решающую роль в том, что я в конце концов взбунтовался: меня возмущало безобразное извращение его заветов.

Итак, я был призван в Афины. Воины Филиппа II Македонского, Филиппа-Варвара, как его называли, одержали победу над греками и теперь хозяйничали в Афинах, где и обнаружили шкатулку с моим прахом.

Итак, пробудившись, я очутился в палатке македонского мага, который был крайне изумлен моим появлением. Впрочем, при виде его я удивился не меньше.

Его я помню плохо. В памяти сохранилось лишь ощущение яркости мира и радость от осознания того, что я вновь обрел тело. Я помню вкус воды и желание почувствовать себя живым, способным дышать существом, пусть даже это чувство будет иллюзорным. Я сознавал свою великую силу, однако постарался скрыть ее от нового повелителя и молча выполнял его мелкие поручения и глупые приказы. Этот маг не обладал могуществом.

Впоследствии он передал меня другому магу, а тот — следующему… Еще одно отчетливое воспоминание навеял мне Грегори Белкин: я был в Вавилоне в день смерти Александра Великого. Как я попал туда и зачем, сказать не могу. Помню лишь, как одевался и придавал себе облик одного из воинов Александра, чтобы пройти мимо его ложа. Я видел, как Александр шевельнул рукой, давая понять, что умирает.

Александр возлежал на кровати, и его окружала очень яркая аура, почти такая же, как у Кира Персидского. Даже на смертном одре Александр был красив и на удивление сосредоточен. Он словно наблюдал, как умирает, и не пытался противостоять неизбежному, не боролся за жизнь. Он сознавал, что достиг конца своего земного пути. Царь, кажется, не почувствовал, что мимо него прошел призрак, ибо я выглядел как обыкновенный человек. Помню, я вернулся к своему тогдашнему повелителю — старому греку — и сообщил, что завоеватель мира действительно умирает, и тот заплакал, а я обнял его и постарался утешить.

Наверное, я не вспомнил бы о тех событиях, если бы не Грегори Белкин, который во время одного из выступлений в Нью-Йорке выкрикнул имя Александра и заявил, что это единственный человек, сумевший изменить мир.

Я мог бы сейчас попытаться вспомнить о других своих повелителях… порыться в анналах памяти и вытащить на свет какие-то обрывки и клочки… Но в тех событиях я не вижу ничего стоящего, а потому нет смысла говорить о них. Мне довелось быть мальчиком на побегушках, шпионом, вором и даже убийцей. Я помню, как убивал, но не могу сказать, что раскаивался. Не было среди моих повелителей и откровенных злодеев. Двоих, злобных и жестоких, я убил сразу после того, как они меня призвали.

Воспоминания о тех временах туманны и порой неясны мне самому. Однако несколько недель назад, когда я пробудился в холодном, ярко освещенном Нью-Йорке и стал свидетелем убийства Эстер Белкин, на память мне явственно пришло воспоминание о моем последнем повелителе — Самуиле из Страсбурга, названном так, конечно, в честь пророка.

Самуил был магом и главой всех евреев Страсбурга. Я любил и его, и пять его прекрасных дочерей. Всех подробностей служения Самуилу я не помню — память запечатлела только последние дни, когда в Страсбурге хозяйничала черная смерть, начались волнения, и от одного могущественного человека, не принадлежавшего к еврейскому народу, пришло распоряжение всем евреям покинуть город, поскольку власти не могут гарантировать им защиту от разгневанной толпы.

События последней ночи и сейчас стоят у меня перед глазами. Дочерей Самуил тайно вывез в безопасное место, а сам остался, и теперь мы с ним сидели в гостиной его дома — очень богатого дома, надо сказать. Самуил объяснял мне, что никакие мои слова или поступки не усмирят ярость толпы.

Дело в том, что многие бедные евреи не имели возможности скрыться из города и избежать печальной участи, которая их ожидала. И Самуил, к моему великому удивлению, вбил себе в голову, что не имеет права уезжать — вдруг кому-то из соплеменников понадобится его помощь. Должен заметить, самопожертвование не входило в число добродетелей Самуила, однако на этот раз он счел себя обязанным остаться.

Я нервничал, сжимал кулаки, время от времени выбегал наружу и возвращался, дабы сообщить повелителю, что весь квартал окружен и вскоре все, кто остался, будут преданы огню.

Я хорошо знал мировую историю. Самуил не являлся для меня загадкой: человеческая природа была очевидна мне и тогда, и сейчас. Благодаря мне Самуил сильно разбогател. Я следил за его деловыми партнерами и банкирами и служил источником его огромного, постоянно растущего капитала. Чего мне никогда не приходилось делать для него, так это убивать: такая мысль даже не приходила ему в голову. Еврей Самуил слыл торговцем и банкиром: умным, любимым и уважаемым даже теми, кто не принадлежал к его племени — за приемлемые проценты и вежливое обращение с должниками. Словом, этот доброжелательный и приятный, но в то же время вполне практичный и несколько загадочный человек сидел сейчас в своей комнате и категорически отказывался покинуть Страсбург, в то время как толпа подступала все ближе, и в городе царил настоящий ад.

«Есть еще путь к спасению», — сказал я.

Мы оба знали о тайных подземных ходах, которые начинались под домами еврейского квартала и вели за пределы городских стен. Они были очень старыми, но вполне проходимыми. Я мог бы провести его по тоннелям или, невидимый, подняться с ним высоко в воздух и унести прочь.

«Что ты намерен делать, господин? Позволить убить себя? Разорвать в клочья? Или сгореть в огне, который охватит твой дом? А быть может, они ворвутся сюда и, прежде чем убить, сорвут с тебя одежду и драгоценные перстни? Скажи, почему ты решил умереть?»

В ответ на все мои вопросы он каждый раз лишь приказывал мне замолчать и вернуться в прах. Однако я не повиновался.

«Я не позволю этому случиться, — в конце концов заявил я. — Я унесу тебя отсюда. Тебя и шкатулку с прахом».

«Азриэль! — вскричал он. — Успокойся же!»

Самуил аккуратно отложил в сторону почитаемый им Талмуд и книги каббалы,[32] из которых черпал свои магические знания, и застыл в ожидании, устремив взгляд на дверь.

«Господин мой, — вновь обратился я к нему. — А как же я? Что станет со мной? Неужели мой прах найдут без шкатулки? Куда мне идти, господин?»

Прежде я не осмеливался задавать столь своекорыстные вопросы и отчетливо помню удивление в глазах повелителя, когда он, прервав размышления, посмотрел на меня.

«Скажи, господин, можешь ли ты взять меня с собой, когда умрешь? — спросил я. — Можешь ли перенести своего верного слугу к свету?»

«Ах, Азриэль, — заговорил он полным отчаяния голосом, — ну откуда у тебя, глупого духа, такие мысли? Кем ты себя вообразил?»

Его тон и выражение лица привели меня в ярость.

«Господин, ты обрекаешь меня на вечное пребывание в прахе! Оставляешь меня на потеху грабителям! — буквально возопил я. — Уж если ты решил умереть, так неужели не можешь ухватить меня за руку, когда тебя будут убивать, и взять с собой? Я служил тебе тридцать лет, я сделал богатым тебя и твоих дочерей. А теперь, господин, ты бросаешь меня! Шкатулка может сгореть! Мой прах может сгореть! Что же будет?!»

Самуил выглядел смущенным. Похоже, ему было стыдно. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошли двое хорошо одетых людей. Я узнал торговцев, не принадлежавших к еврейскому племени. Оба казались взволнованными.

«Нужно торопиться, Самуил, — сказали они. — Огонь разгорается у самых стен. Евреев убивают повсюду, и мы не в силах спасти тебя».

«А разве я просил вас об этом? — с презрением и достоинством спросил Самуил. — Предоставьте мне доказательство, что мои дочери далеко отсюда».

Они поспешно передали ему письмо. Я увидел, что оно от одного из ростовщиков: Самуил доверял ему больше других, и тот находился теперь в Италии, в безопасном месте. Ростовщик сообщал, что дочери моего господина благополучно прибыли, описывал их прически, платья и упоминал, какое слово, заранее оговоренное с отцом, произнесла каждая из них.

Торговцы тем временем волновались все больше.

«Мы должны спешить, Самуил, — заговорил один из них. — И если ты твердо решил умереть здесь, сдержи свое слово. Где шкатулка?»

Услышав эти слова, я пришел в смятение. Однако я быстро понял, в чем дело: я послужил предметом сделки, платой за спасение дочерей моего господина. Торговцы не могли видеть меня, но шкатулка стояла на виду, рядом с книгами каббалы. Они откинули крышку и уставились на мой прах.

«О господин, — безмолвно, так, что меня слышал только он, взмолился я, — ты не должен отдавать меня этим людям! Они не евреи и не маги. Они не влиятельные, не выдающиеся люди!»

Самуил застыл в изумлении, глядя мне в глаза.

«Влиятельные? Выдающиеся? — переспросил он. — А разве я говорил тебе когда-нибудь, что я влиятелен? Или добропорядочен и достоин уважения? Разве ты спрашивал меня об этом?»

«Во имя Господа воинств небесных, Господа нашего Саваофа, я делал все, что шло на пользу тебе, твоей семье, твоим старейшинам и твоей синагоге. А что делаешь ты со мной, Самуил?»

Торговцы закрыли шкатулку, один из них поднял ее, прижал к груди, и, торопливо попрощавшись с Самуилом, оба поспешили к выходу. Когда они открыли дверь, я увидел отблески огня и почувствовал запах дыма. Снаружи доносились пронзительные вопли.

«Ты низкий, порочный человек! — вскричали. — Думаешь, Бог простит тебя? Думаешь, огонь очистит тебя от скверны? Ты продал меня! Обменял на деньги и золото!»

«На своих дочерей, Азриэль, — возразил он. — Ты слишком поздно обрел голос, дух. Перед самым концом».

«Концом чего?» — спросил я.

Однако все было понятно и без объяснений: я чувствовал, как меня зовут те, кто завладел моим прахом. Они уже вышли за городские ворота. Внутри меня все кипело от ненависти и презрения, и призывы новых хозяев доставляли мучительную боль.

Я набросился на Самуила.

«Не смей, дух! — закричал он. — Ты должен повиноваться мне! Отправляйся в прах! Будь послушным, как прежде! Оставь меня и позволь принять муки!»

Я снова услышал зов. Слишком разгневанный, я не мог больше сохранять форму, и тело мое начало рассеиваться. Приходилось расплачиваться за необузданный гнев. Голоса, звавшие меня, обладали силой. Они постепенно удалялись, однако звучали по-прежнему мощно.

Я рванулся к Самуилу, схватил его и швырнул в открытую дверь. Улица была объята пламенем.

«Вот где ждут тебя мучения, равви![33] — выкрикнул я. — Проклинаю тебя и обрекаю на вечные скитания среди умерших до тех пор, пока Бог не простит тебя за то, что ты сделал со мной, за то, что заставил полюбить тебя, а после продал как жалкий слиток золота».

Со всех сторон к Самуилу бросились люди, выкрикивая его имя. Они сознавали, что их ждет мучительная смерть.

При виде того, как он обнимает и утешает их, моя злоба утихла, и я вновь подошел к нему, чувствуя, что слабею, но понимая, что он все еще видит меня.

«Самуил, — позвал я, — возьми меня за руку, пожалуйста, и унеси с собой в лоно смерти».

Окруженный плотной толпой рыдающих людей, он не ответил и отвернулся от меня, однако я уловил его последнюю мысль, как будто он произнес ее вслух: «Нет, дух, ибо, если я умру, держа тебя за руку, ты можешь утащить меня в ад».

«Нам обоим недостает добродетели и милосердия! — выкрикнул я. — Ты слышишь меня, господин? Мой учитель! Равви!»

Пламя охватило толпу. В огне и дыму я взмыл вверх, почувствовал, как холод ночи пронизывает тело, и поспешил туда, где находилось хранилище моего праха, подальше от пламени, дыма и пронзительных воплей невинных людей. Раскинув руки, я, словно колдунья, летящая на шабаш, пронесся сквозь темные леса и, только оказавшись далеко от города, нашел двоих торговцев. Они стояли перед входом в маленький храм. Увидев между ними шкатулку, я, мечтая лишь о смерти и покое, скрылся в прахе.

Я успел услышать, что они оплакивали Страсбург, евреев, Самуила и всех, кого коснулась эта трагедия. А еще — что они намеревались продать меня в Египет. Эти люди не были магами и относились ко мне как к доставшемуся даром дорогому товару.

Сон мой не был долгим и спокойным, его часто прерывали, и я оказывался в разных местах. Я убивал тех, кто призывал меня, и сейчас даже не могу вспомнить, как они выглядели. История мира постепенно, колонка за колонкой, заполняла пустоту моего разума. Однако я не находил в себе сил размышлять. Я просто спал.

Однажды меня призвал какой-то мамелюк[34] в шелковых одеждах, и я изрубил его на куски его же собственным клинком. Это произошло в Каире, и только усилиями всех дворцовых мудрецов удалось вернуть меня обратно в прах. Я помню их красивые тюрбаны, а их отчаянные крики до сих пор звучат у меня в ушах. О эти странные воины-мусульмане: они умели только убивать и навсегда отказывались от женщин. Почему они не уничтожили мой прах? Из-за предостерегающей надписи, согласно которой я мог превратиться в неподвластного никому духа, жаждущего мести?

Вспоминается мне жестокий и злобный маг, живший в Париже. В его комнате ярко горел газовый свет, стены были оклеены забавными обоями, а на крючке висело странное черное пальто. Жизнь там показалась мне весьма привлекательной: газовое освещение, машины и экипажи, несущиеся по мощеным улицам… Однако я убил и этого таинственного человека, после чего вновь укрылся в шкатулке.

Нечто подобное повторялось много раз. Я спал. Смутно помню зиму в Польше, какой-то спор ученых людей… Но словно в тумане, ничего определенного. Они разговаривали на еврейском, потом призвали меня, однако ни тот ни другой не почувствовали моего присутствия. Это были добрые и благородные люди, спорившие о чем-то в синагоге. А потом они решили, что мой прах следует спрятать в стене. Молодцы. Я продолжал спать.


Когда я проснулся, царила зима и ярко светило солнце. Это было несколько недель назад, как раз, когда трое убийц прокладывали себе дорогу по заполненной людьми Пятой авеню, намереваясь убить Эстер Белкин, а она вышла из своего черного лимузина и переступила порог универмага — прекрасное невинное создание, не подозревающее о близости смерти.

Почему я оказался там? Кто призвал меня? Я знал только, что эти преступники, тупые, неотесанные, накачанные наркотиками злодеи, собираются убить невинную девушку и я должен этому помешать. Должен остановить их.

Но я опоздал. Остальное ты знаешь из газет.

Кем была эта девочка? Она смотрела на меня, произносила мое имя. Откуда она узнала обо мне? Она никогда не призывала меня, а только видела, находясь между жизнью и смертью, в те мгновения, когда перед нами предстают многие скрытые до поры истины.

Давай чуть подробнее поговорим об убийстве. Смерть такой девушки, как Эстер, того заслуживает. Впрочем, мне нужно восстановить еще обстоятельства моего пробуждения, вспомнить и описать ощущения, которые я испытал, дыша воздухом этого величественного города, любуясь его домами и башнями, превосходящими высотой даже гору Меру, находясь среди тысяч и тысяч людей, хороших и плохих, обыкновенных, лишенных глянца, в то время как Эстер уже была отмечена печатью смерти.

ЧАСТЬ III

Как сдерживать тьму и видения

Как сдерживать тьму и видения, которыми страдает любой человек, как не подпускать их к себе, как стоять с поднятой головой и сдерживать крик во время похорон, когда и рождаются видения — пары, которые полощут свои души, выжимают их досуха и снова впитывают воду губкой… мужчины, которые целуют зеркала, затачивают лезвия… язык и ресницы Сладкой Штучки… бесформенный призрак за дверью, в расплывчатой тени — как сдерживать всю эту тьму?
Пусть ты прострелен навылет, расфуфырен или обнажен… пусть ты постиг все тайны бытия и времени… пусть ум твой заострен искусством или вином — оно тебя достанет, пронзит, как острие пронзает ткань, и снова встанет вопрос: как вырвать тьму, которая гнездится в душе любого человека, и не потерять при этом ничего?
Стэн Райс. Агнец божий (1975)

14

— А теперь, если желаешь, я расскажу тебе, что произошло после того, как я проснулся.

Представь себе яркий зимний день и Эвалов на его фоне. Такими я увидел их впервые. Они откровенно развлекались: злые, жестокие поступки были им не в новинку — конечно, с фамилией-то Эвал.[35] Три брата из Техаса, нанятые убить богатую девушку.

Они шли по освещенной полуденным солнцем, забитой народом улице, толкая друг друга, хохоча и передавая сигарету: сильные, наглые, разгоряченные мыслями о предстоящем убийстве. О, как им нравилось любоваться своим отражением в витринах магазинов, тем более что это был Нью-Йорк — самый большой в мире город, единственный, который они считали стоящим, за исключением, конечно, Лас-Вегаса, куда они отправятся после того, как «грохнут» ее, что на их языке означало «убьют».

Они не собирались возвращаться в Техас. Кто знает, какую еще работенку поручит им «тот мужик». Но сначала они должны убить девчонку.

Я не хуже самих братьев чувствовал кипевшую в них злость. Главарем у них был Билли Джоэл Эвал. В кармане у него лежал пистолет, а рядом с ним — еще одно страшное оружие, длинный острый нож с изогнутым лезвием. За Билли Джоэлом по пятам шли Доби Эвал и Хайден Эвал: последнего братья презрительно звали «сосунком». Они тоже припасли острые ножи для ее убийства. Но кого «ее»?

Ведь не просто так мне показали все это. Не просто так я очутился в Нью-Йорке, дышал воздухом, словно был живым. Но я знал только то, что знает в таких случаях любой дух… что он призван для поручения, и потому ему разрешено вновь увидеть сверкающий мир живых.

Я уже говорил тебе о своем мятежном характере, о том, что меня ничего не интересовало, о готовности разорвать в клочья любого нового хозяина, ибо все они казались мне презренными и жалкими. Но что происходило здесь?

Конечно, эта троица не вызывала у меня ничего, кроме отвращения. Я следовал за ними и смотрел на их утепленные нейлоновые куртки, поношенные хлопчатобумажные штаны и дешевые проклепанные ботинки, на то, какие они чумазые и неопрятные, Билли Джоэлу не терпелось увидеть ее, оказаться с ней рядом, и только Хайден старался держаться позади, не осмеливаясь признаться брату, что ему не нравится идея убить девушку. Знать бы хоть, кто им заплатил за это!

«Заказ поступил через десятые руки, — пояснил Билли Джоэл, когда его спросили, кто оплачивает работу. — Вы что, не знаете, как это делается?»

Неожиданно я почувствовал, что ноги мои коснулись тротуара, но я все еще оставался слишком прозрачным, чтобы меня увидели: тело мое формировалось очень медленно. А пока я следовал за ними по пятам, так что, оглянувшись, они непременно заметили бы меня, если бы это было возможно.

«Кто же повелевает мной?» — шепотом произнес я, чувствуя, как шевелятся губы.

Такой плотной толпы на городских улицах я еще не видел. Роскошь окружала меня со всех сторон, как будто я оказался на рыночной площади Вавилона накануне Нового года или на базаре в Багдаде или Стамбуле.

За стеклами витрин красовались белоснежные пластиковые богини — манекены в великолепных тканях и мехах, сверкающие украшениями из драгоценных камней, обутые в восхитительные сандалии из тончайших стальных нитей, соблазнительно оплетающих ноги.

Всему этому я не находил объяснения.

Думаю, теперь ты знаешь обо мне достаточно и догадываешься, что я люблю чувственные наслаждения.

Протяни мне кубок, в котором заключен весь мир, — и я выпью его.

Однако я должен был предотвратить убийство девушки.

Я приблизился к братьям вплотную, буквально вклинился между ними. Тело мое становилось все плотнее, и сам я уже отчетливо различал его форму и ощущал исходящее от него тепло, но никто из Эвалов меня не видел.

Тем не менее я предстал перед ними отнюдь не призраком, не устрашающим фантомом.

Я ощущал жар раскаленного тротуара, слышал стук кожаных подошв своих сандалий, вдыхал выхлопные газы проносящихся мимо машин, а взглянув вверх, увидел башни до облаков. Несмотря на яркое солнце, почти во всех окнах горел свет, а рекламные надписи сияли разноцветьем огней — и все это благодаря электричеству.

О, современный мир, где живут и правят богачи! О, город, по улицам которого с трудом передвигаются разодетые, увешанные золотом горбатые карлики и калеки… Вот на углу какая-то сумасшедшая с визгом рвет на себе шелковую блузку, выставляя на всеобщее обозрение обнаженную грудь. Кто-то сталкивает ее с парапета. Вереницы молодых людей в строгих темных костюмах, рубашках и галстуках идут быстро и целеустремленно, однако заметно, что каждый существует сам по себе, отдельно от остальных, они словно не замечают друг друга.

Эвалы веселились.

«Говорил же я вам, что Нью-Йорк — шикарное местечко. Убедились? Посмотрите-ка на ту бабу — видели такую потеху? Но учтите, телка, за которой мы охотимся, вовсе не сумасшедшая, не ровня этой. Так что слушайте меня…»

«Вот еще, будем мы тебя слушать», — хмыкнул Хайден.

Я был совсем рядом. Я вдыхал запах их пота и дешевого мыла. Я ощущал и запах оружия, но они не собирались им пользоваться — я сразу определил, что пистолеты или взрывчатка им не понадобятся: им хватит спрятанных под одеждой острых ножей.

«Но за что вы так с ней?»

Наверное, я произнес это вслух, потому что Билли Джоэл вдруг остановился, повел плечом и хмуро уставился на Хайдена.

«Заткнись, придурок, — рявкнул он. — Закрой пасть и делай, что говорят. Сказал же, что только так мы сможем выбраться из дерьма».

«Ну конечно, прикончим ее, а потом сбежим, как нашкодившие пацаны», — ухмыльнулся Хайден, пихая брата в спину.

«Отвали, идиот, — вскипел Билли Джоэл. — Доби, ты видишь, видишь ее? Она вон в той чертовой машине. Видишь машину?»

Братья прекратили перепалку. Я отпрянул, по-прежнему сохраняя свою форму, точнее, форму, которая наиболее соответствовала внешнему виду людей вокруг.

Мне хотелось взглянуть на нее — на девушку, которую эти трое намеревались заколоть. А они тем временем легкой, почти танцующей походкой шли вперед, не обращая внимания на текущую мимо толпу. Наконец братья увидели будущую жертву и остановились, толкая друг друга локтями. Наступил решающий момент.

Вот она. У тротуара притормозил длинный черный лимузин. Из него вышел седовласый шофер и открыл дверь своей пассажирке.

Эстер… Темные локоны до плеч, даже не темные, а черные как смоль. Огромные глаза — перламутровые белки сияют жемчугом. Глубокий вырез под распахнутым полосатым пальто открывает взору длинную шею и белоснежную грудь.

Она даже не заметила омерзительных типов, которые готовились «прикончить ее». Толпа расступилась, давая ей дорогу.

«Что же мне делать? — прошептал я. — Остановить их? Почему она должна умереть? Ради чего?»

Я не желал становиться свидетелем преступления.

Она распахнула стеклянную дверь магазина и вошла. Толпа вокруг нее была такой плотной, что Эвалам пришлось пропустить вперед несколько человек, прежде чем последовать за жертвой. Только тут они поняли, в какой трудной ситуации оказались.

«Господи Иисусе! Неужели нам придется сделать это здесь?» — шепнул Хайден.

Братья очутились в настоящем дворце, в сокровищнице, среди мехов и кружев, изделий из кожи всевозможных цветов, в облаке восхитительных ароматов, поднимающихся от стеклянных прилавков, словно от алтарей.

Они казались здесь совсем не к месту: отвратительные самодовольные деревенщины. Они походили на бродяг, лезущих точно крысы, чтобы стащить все, что плохо лежит. Однако было слишком людно, все толкались, отворачивались друг от друга и опускали глаза, чтобы не встречаться взглядами. Шум стоял невообразимый, и никто не обратил внимания на троих грязных парней, по пятам следовавших за красивой молодой женщиной.

А она, прекрасная черноволосая королева в полосатом пальто, тем временем поднялась по лестнице и остановилась на площадке. Невинная и прекрасная, она протянула руку к длинному черному, украшенному бисером шарфу. Она гладила вышитые на ткани темные цветы и узоры, и казалось, что эта восхитительная вещь предназначена именно для нее.

«Добрый день, мисс Белкин», — поздоровалась с ней продавщица.

Итак, у королевы есть имя, а современные торговцы так же вежливы с покупателями, как и в любые другие времена.

И тут я увидел, как Билли Джоэл нанес удар. Именно в ту секунду он прижался к стройной спине девушки, Хайден зашел слева, а Доби, не менее злобный, чем Билли Джоэл, — справа. Три раны, почти одновременно. Жизнь покинула тело девушки, она не могла произнести ни звука, но сердце все еще билось, и легкие постепенно наполнялись кровью.

О мерзкие убийцы, ничтожные губители человеческих душ! Она еще не успела упасть, когда они отошли, не удосужившись даже ускорить шаг. Когда девушка рухнула на прилавок, так и сжимая в руке шарф, они по-прежнему оставались в магазине.

«Мисс Белкин…» — шепнула склонившаяся над ней женщина.

Я вынужден был последовать за братьями, а девушка тем временем умирала. Она лежала на стеклянном прилавке, и казалось, будто это лишь приступ, и он скоро пройдет. Однако я сознавал то, о чем не знали еще ни убийцы, ни продавщица: жить Эстер оставалось несколько секунд.

Расталкивая попадавшихся на пути людей, я выбежал из магазина. Чтобы не упустить Эвалов, я взмыл над толпой.

Все еще сохраняя форму, но оставаясь совершено прозрачным, я летел над головами прохожих и вскоре догнал братьев.

Эвалы разделились. Никто в толпе не обращал на них внимания. По лицу Билли Джоэла расплылась широкая улыбка.

Прошло, наверное, всего секунд десять, а они были уже далеко от места убийства.

«Я уничтожу вас за это!» — услышал я собственный голос.

Я чувствовал, как закручивается внутри меня вихрь: словно вобрав испарения, поднимавшиеся от мостовой, от орущих и дымящих машин, от человеческой плоти, я стал по-настоящему телесным.

«Пусть я буду одет так же, как мои враги», — мысленно произнес я.

И очутился перед Билли Джоэлом. Достаточно было протянуть руку и выхватить у него нож. Убить его! Пальцы мои сомкнулись на его запястье. Он не мог разглядеть меня отчетливо, но почувствовал, как хрустнули кости, и вскрикнул. Братья обернулись. Тогда я выдернул нож из-за пояса Билли Джоэла и пронзил своего врага, точно так же, как он недавно ударил девушку, только я повторил это многократно.

На лице Билли Джоэла застыло изумление, а из ран тем временем хлынула кровь.

«Сдохни, мерзкий пес! Ты убил девушку и умрешь!» — выкрикнул я.

Хайден бросился ко мне и напоролся прямо на нож, так что мне не составило труда нанести ему три стремительных удара, из которых один пришелся в шею. Люди спешили мимо, никто даже головы не повернул в мою сторону. Несколько прохожих склонились над упавшим Билли Джоэлом.

Ну вот, остался только Доби. Увидев, как рухнули на тротуар братья, он со всех ног бросился бежать — так быстро, как только мог, прокладывая путь сквозь толпу. Я нагнал его и схватил за плечо…

«Подожди, постой…» — успел сказать он, прежде чем я всадил нож и в него — трижды, чтоб наверняка, — и оттолкнул к стене.

Невольные свидетели отворачивались и проходили мимо. Доби сполз по стене и замертво растянулся на тротуаре. Какая-то женщина выругалась, споткнувшись о его левую ногу.

Теперь я осознал всю гениальность их преступления в этом перенаселенном городе. Однако времени на размышления не оставалось: я должен был вернуться к Эстер.

Я окончательно обрел тело, и теперь, на пути к стеклянной двери магазина, вынужден был пробираться через толпу как обыкновенный человек.

В магазине стоял невообразимый шум, люди кричали и старались пробиться в отдел одежды. Все взгляды были устремлены на нее. Расталкивая толпу, я тоже направился туда. Теперь я мог дотронуться до своих волос и бороды и ощутить их под пальцами.

Наконец я увидел ее: под покрывалом на белых матерчатых носилках. Ее голова была повернута в мою сторону, огромные глаза с перламутровыми белками смотрели на меня, изо рта тонкой струйкой текла кровь — медленно, вяло, словно из пересыхающего источника.

Какие-то люди громко уговаривали зевак разойтись. Пожилой мужчина отчаянно рыдал над девушкой. Этот сутуловатый, седой, морщинистый человек был ее шофером, а возможно, и телохранителем. То и дело кланяясь, он оплакивал Эстер на языке евреев: очевидно, старик очень любил ее. Я осторожно проталкивался все ближе.

На бешеной скорости к магазину подлетела белая машина с красными крестами и крутящимися сигнальными огнями на крыше. Вой сирены показался мне невыносимым, он острым ножом резал слух. Впрочем, не следовало обращать внимание на собственную боль. Эстер еще дышала, жила, и я должен был поговорить с ней.

Ее подняли высоко над толпой, будто жертвенное подношение, и перенесли в «скорую помощь». Пока задние двери машины не захлопнулись, блуждающий взгляд девушки все искал кого-то… или что-то…

Собравшись с силами, я растолкал всех, кто стоял на пути, ударил ладонью по длинному окну белой машины и, прижавшись носом к стеклу, заглянул внутрь. Я увидел ее. Посмотрел в уже подернутые пеленой смерти глаза…

Я услышал ее едва уловимый шепот — слова слетели с губ подобно колечку дыма.

«Служитель… Азриэль… Служитель праха…»

Люди, оказывавшие Эстер помощь, склонились к ее лицу.

«Что, милая? Что? Вы что-то сказали?» — спрашивали они.

А она продолжала смотреть на меня сквозь стекло, повторяя те же слова. Я видел, как шевелятся ее губы, слышал голос. Я улавливал ее мысли.

«Азриэль… — шептала она. — Служитель праха…»

«Они мертвы, дорогая!» — крикнул я.

Никто из тех, кто толпился рядом, стараясь, как и я, увидеть Эстер, не услышал мои слова.

Какое-то время мы смотрели друг на друга. А потом ее душа отлетела, вспыхнув на краткий миг и еще сохраняя очертания тела… Волосы распростерлись, будто крылья, обращенное вверх лицо лишилось выражения… Она словно навсегда прощалась с земным миром. Впрочем, кто знает… Наконец душа воспарила и пропала в луче ослепительного света. Я отвернулся от яркого сияния, а потом свет исчез.

Пустое тело осталось лежать на носилках.

Двери машины захлопнулись.

Сирена вновь резанула слух.

Машина с ревом сорвалась с места, сигналя, проложила себе дорогу и влилась в поток автомобилей. Вздыхая и охая, люди медленно расходились. А я словно прирос к тротуару и не мог сделать шаг. Ее душа покинула мир.

Я поднял глаза, но увидел лишь спешащих мимо людей. Кто-то больно наступил мне на ногу, обутую в такой же тяжелый башмак, какие носили мои враги. Меня едва не спихнули с узкого тротуара.

Машина уже пропала из виду. Никто в толпе еще даже не подозревал, что в жалкой сотне футов отсюда лежат мертвые Эвалы. И мне вдруг, не знаю почему, пришло в голову одно воспоминание, точнее, забавное замечание греческого историка Ксенофонта — или Геродота? — о завоеванном Киром Вавилоне. Историк сказал, что Вавилон был настолько перенаселен, что потребовалось целых два дня, чтобы весть о его захвате достигла тех, кто жил в центре города.

Что ж, ко мне это не относится.

«Вы знаете, кто это?» — услышал я мужской голос.

Человек говорил по-английски, с явным нью-йоркским акцентом.

Я обернулся, намереваясь ответить. Глаза мои наполнились слезами.

«Они убили ее», — хотел сказать я, но с губ не сорвалось ни звука.

Мужчина кивнул, заметив мои слезы. Боже! Он желал меня утешить.

«Это дочь Грегори Белкина, — произнес другой мужчина. — Эстер Белкин».

«Дочь Белкина…», «Храм разума…», «Храм божественного разума…» — слышалось со всех сторон.

Для меня эти слова ничего не значили.

«Господин мой! — мысленно взмолился я. — Назови себя или покажись! Кому же я понадобился? Кто заставил меня стать свидетелем этого?»

«Девочка Грегори Белкина… Хранители…»

Я не знал, куда идти.

Тем временем тело мое начало таять, я чувствовал, как оно стремительно рассеивается, словно повелитель приказал всем частичкам, составлявшим мою плоть, исчезнуть, как если бы велел мне возвращаться в прах. Еще несколько мгновений я цеплялся за вихрь частичек, убеждая их сохранить мне тело, но тщетно. Я смотрел на свои руки и ноги и видел сквозь них стоящие на тротуаре грязные парусиновые ботинки с кожаными вставками.

«Азриэль, оставайся живым!» — вырвалось у меня.

«Не переживай, сынок», — сочувственно произнес человек рядом.

Он смотрел на меня с жалостью и, похоже, готов был меня обнять.

Я провел ладонью по лицу и увидел, что она мокра от слез.

Тут поднялся ветер — тот ветер, что всегда прилетает за духами. Я постепенно терял силу.

Мужчина искал меня взглядом, но не находил. Не понимая, в чем дело, он решил, что голос ему просто почудился.

А вскоре и мужчина, и все, кто был вокруг, да и сам город исчезли.

Я перестал существовать.

Я все еще пытался разглядеть хоть что-то внизу, однако не видел ни толпы людей, ни места, где в лужах крови лежали мертвые Эвалы. Впрочем, возможно, их уже увозили — так же бережно, как и темноволосую королеву, богиню, смотревшую на меня перед смертью. Я действительно слышал ее слова. «Азриэль, Служитель праха», — сказала она. Я уловил ее тихий шепот, ведь как дух обладал особенным слухом, в то время как остальным, кто находился с ней в машине, это было не под силу.

Меня подхватил ветер, я различал в нем завывания духов. Повсюду я видел обращенные ко мне лица, руки, пытавшиеся схватить меня, и, как всегда, просто отворачивался. Я освободился от плоти. На краткое мгновение я в последний раз разглядел слабые очертания собственных рук, ощутил слезы на лице… Да, все так… А потом я вновь стал мертвецом.

«Возвратись в прах, Азриэль», — будто услышал я.

Теперь я был в безопасности.

Вот ты и знаешь, как все произошло. Почему я восстал из праха без призыва нового повелителя и сделался свидетелем преступления, отомстив убийцам? Тьма полностью поглотила меня. Я пребывал в безопасности, но против своего желания, ибо жаждал найти человека, пославшего Эвалов убить ее.

15

Прошло время.

Я ощущал его лучше, чем прежде. Я прислушивался к тому, что происходило. Я присутствовал в том мире и понимал, что он собой представляет, — более или менее, как обычно. Наберись терпения, и я расскажу, что случилось дальше.

Теперь я знал столько же, сколько живые люди — мужчины и женщины, которых я встречал на улицах Нью-Йорка.

Отдельные личности производили благоприятное впечатление: эмоциональность сочеталась в них с прекрасным образованием.

Призракам не нужно размышлять. Призраки не испытывают удивления или потрясения.

Но освобожденный от плоти разум призрака способен собрать в себе огромный, возможно, беспредельный объем всего, что скрыто в умах находящихся рядом людей, всего, что представляет для них ценность.

Вновь пробудившись в полной темноте, я сумел уловить общие и наиболее важные моменты. Приближался конец двадцатого столетия так называемой нашей эры. Топливо, добываемое из недр земли, и вырабатываемое на специальных станциях электричество стали играть важнейшую роль в жизни человечества — без них люди разучились есть, пить, спать, общаться друг с другом, путешествовать, строить дома, воевать… Я узнал, что сложнейшие электронные устройства, несмотря на малые размеры, способны хранить невообразимое количество информации, а яркие движущиеся картинки с поющими или разговаривающими людьми можно передавать на большие расстояния с помощью волн или тончайшего оптоволокна.

Волны… Они заполнили все воздушное пространство, неотъемлемой частью которого стали голоса людей, разносившиеся по миру, будь то частные беседы или публичные выступления, разговоры по телефону, радио- и телепередачи.

А Земля, как выяснилось, действительно круглая. Вся она, до последней мили, исследована, занесена на карты и отдана кому-то в собственность. Каждый ее уголок получил свое название. И нет на ней места, лишенного связи с остальным миром, ибо таинственные волны, источаемые телефонами, радио или телевизорами, отражаются от летающих в космосе спутников и возвращаются обратно, в любую точку земной поверхности. Иногда по телевизору можно увидеть то, что происходит в данный момент — поблизости или на другом краю света. Это называется «прямой эфир».

Развитие химии достигло поистине невообразимых высот: путем отбора, очистки и создания новых комбинаций научились производить всевозможные вещества, материалы, лекарства и многое другое. Изменились физические и химические свойства веществ, сами химические реакции. Примеров тому не счесть, и работа не останавливается. Теперь почти любые вещества можно разложить на составляющие и создать из них множество новых.

Иными словами, наука превзошла самые смелые мечты алхимиков.

Алмазы стали использовать в сверлах и бурах, тем не менее люди по-прежнему носят украшения с бриллиантами, а кроме того, владеют миллионами долларов — конечно, я говорю об американских долларах, наиболее предпочтительной ныне валюте, хотя в современном многоязычном мире существует немало и других денежных единиц. Удивило меня и то, что людям, находящимся, например, в Гонконге, достаточно лишь нажать несколько кнопок, чтобы побеседовать с жителями, скажем, Нью-Йорка. Список синтетических материалов и продукции из них настолько велик, что простой человек не в силах постичь все ее многообразие, и никто не знает состав нейлона, из которого сшита сорочка, или пластика, из которого сделан карманный калькулятор.

Конечно, некоторые из моих открытий оказались не столь радостными. Машину или самолет, к примеру, заправляют огнеопасным топливом, а потому они могут в любой момент взорваться. Бомбы способны самостоятельно долететь от одной страны до другой и разрушить любой, даже самый крупный город. А еще нет в мире такого моря, воду в котором не загрязнили бы нефтью или бензином.

Удивительно и то, что столицей западного мира можно поистине назвать Нью-Йорк, расположенный далеко от экватора.

Западный мир… Там я и оказался. А что такое западный мир? Нет сомнения, что он прямой наследник эллинистической культуры эпохи Александра Великого, ее представлений о справедливости и чести. Конечно, современный западный мир бесконечно сложнее и могущественнее, его так по-настоящему и не покорили адепты всевозможных христианских верований: от грубых невежественных мистиков до сектантов, и поныне ведущих бурные теологические споры о происхождении Святой Троицы: они никак не могут решить, правда ли, что Бог триедин. Зато во всем западном мире не осталось уголка, куда не проник бы иудаизм — необыкновенно творческое и духовно содержательное учение, обогатившее и вдохновившее великое множество людей. Среди выдающихся ученых, философов, врачей, музыкантов, торговцев всех времен найдется немало евреев.

Как и в Вавилоне когда-то, стремление к успеху, достижению непревзойденных результатов в своем деле воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

Естественное право и законы, выработанные и принятые в силу тех или иных обстоятельств, стали общим достоянием и ценностью, в то время как законы, открытые Моисею и записанные в Торе, равно как и законы, унаследованные от предков, подвергаются сомнению и служат предметом споров. Общепризнанно также, что все люди равны. Это означает, что жизнь простого труженика столь же драгоценна, как и жизнь ее величества королевы Англии или избранного народом премьер-министра.

Рабство официально отменено, его не существует.

Однако, как и в мои времена, мало кто способен ответить на вопрос, в чем смысл жизни.

Однажды, еще мальчиком, работая в мастерской, я прочел высказывание, написанное по-шумерски: «Никому не дано знать волю небес». Вот и теперь любой житель Нью-Йорка, мужчина или женщина, может повторить те же слова.

Западный мир, вобравший в себя наследие эллинизма, вдохновленный иудаизмом и христианством, достиг наивысшего развития на севере планеты — как в Европе, так и в Америке. Этому в значительной степени способствовали сила, жизнестойкость и свирепый нрав высоких, косматых, заросших светлыми волосами и все же удивительно красивых обитателей лесов и степей, которые обретали человеческий облик не в садах Эдема, а там, где лето неизбежно сменяется жесточайшими морозами и обильными снегопадами.

И весь современный западный мир, даже тропические регионы, живет в ожидании того, что зима может нагрянуть в любой момент, отрезать людей от мира и нанести серьезный урон.

От полярного Севера до джунглей Перу люди живут под защитой самых разных агрегатов и машин, микрочипов, достижений микробиологии и других наук, в избытке имея запасы энергии, топлива, еды и одежды.

Никто не хочет вновь испытать нужду, а для этого необходимо всегда обладать достаточной информацией.

Повсюду библиотеки, архивы, банки информации… Жесткие диски, дискеты, кассеты, машинописные тексты — любые имеющиеся в распоряжении средства используются для копирования, хранения и накопления сведений, представляющих хоть малейшую ценность.

По той же причине и с той же целью в Вавилоне создавались хранилища табличек, которые мне довелось когда-то изучать. Так что все это мне известно и понятно.

Однако, несмотря на удивительные новшества, благодаря которым Эстер Белкин, как магнитом, притянула меня к себе, — и, должен признаться, я до сих пор не перестаю о ней думать — на земле по-прежнему существует «старый мир».

Чтобы убедиться в этом, достаточно отправиться на болота, в горы или в пустыню.

Восток, страны третьего мира, слаборазвитые отсталые государства — вот как называют целые континенты, где бедуины в неподвластных времени белых одеждах по-прежнему странствуют по бескрайним просторам, борясь с песчаными бурями, радуясь яркому солнцу и изоляции от мира. Только теперь любой из них может иметь в распоряжении портативный телевизор и канистру с жидкостью для розжига марки «Стерно», чтобы, поставив палатку, без дров и угля приготовить горячую пищу и одновременно посмотреть религиозную программу или послушать суры Корана.

На рисовых плантациях, на полях Индии, в болотах Ирака, в сельской местности по всему миру люди с незапамятных времен трудятся не разгибая спины, чтобы собрать достойный урожай. На просторах Азии выросли огромные современные города, однако для целых племен, для подавляющего большинства земледельцев, ткачей, бродячих торговцев, женщин, священнослужителей, нищих, детей достижения западной цивилизации остаются недоступными. Голод, антисанитария, отсутствие медицинской помощи сопутствуют им в течение всей жизни.

Улучшение санитарных условий — вот что главное.

Необходимо обеспечить химическую очистку отходов производства и продуктов жизнедеятельности людей, воды для питья и купания; уничтожить грязь и добиться такого состояния окружающей среды, чтобы рождаться, расти и умирать в полной безопасности, не боясь вредоносного воздействия промышленных и химических отходов либо ущерба, нанесенного деятельностью других людей.

Нет ничего важнее жесткого соблюдения санитарии. Ведь именно благодаря неукоснительному следованию предписаниям гигиены удалось справиться с эпидемиями чумы.

На Западе нормы санитарии воспринимаются как должное, но на Востоке к ним относятся с недоверием, а быть может, элементарная перенаселенность не позволяет заставить всех неукоснительно выполнять соответствующие требования.

Болезни свирепствуют в глубине джунглей, в заболоченных областях, на глухих окраинах больших городов, в забытых богом уголках, где, как и прежде, живут крестьяне, рабочие, феллахи…

Теперь о голоде. Голод соседствует с изобилием. Великое множество продуктов выбрасывается в мусорные баки на улицах Нью-Йорка, в то время как по телевизору показывают людей, умирающих от истощения в странах Азии. Все дело в неравномерном распределении.

По правде говоря, мне представляются загадкой закономерности, по которым происходят все эти изменения, равно как и то, почему столь многое осталось прежним.

Поразительные контрасты нынешнего мира смущают и в то же время радуют глаз. Святые люди в Индии голышом шествуют по запруженным рычащими автомобилями улицам Калькутты. Бедняки на Гаити умирают от голода прямо на улицах, а над их головами проносятся огромные авиалайнеры.

Нил несет свои воды через Каир, мимо высоких, как на Манхэттене, небоскребов из стекла и металла, а по тротуарам спешат по делам люди в просторных черно-белых одеждах, мало отличающихся от тех, что носили евреи, когда фараон отпустил их из Египта.

Пирамиды Гизы все так же возвышаются над пустыней, но воздух вокруг них наполнен выхлопными газами, а современные кварталы вплотную приблизились к подножию древних сооружений.

На расстоянии броска камня от офисных зданий с кондиционерами начинаются джунгли, обитатели которых понятия не имеют ни о Яхве, Аллахе, Иисусе или Шиве, ни о том, что такое железо, медь, золото или бронза. Они охотятся при помощи луков и деревянных стрел с пропитанными змеиным ядом наконечниками и изумляются, видя ползущий по лесу бульдозер, ревом мотора нарушающий покой их заповедного мира.

Стадо козлов в горах Иудеи выглядит точно так же, как стадо козлов во времена правления Кира. А пастухи, присматривающие за овцами у стен Вифлеема, — точная копия тех, что слушали откровения пророка Иеремии.

Несмотря на многовековые связи и сотрудничество, Восток и Запад всегда противостояли друг другу. Шейхи пустыни, разбогатевшие на нефти, обнаруженной под песками, ездят на фешенебельных автомобилях, но по-прежнему носят традиционные одежды и головные уборы. Их женщины в любой точке мира живут взаперти и, лишь изредка выходя за порог, прячут лица под покрывалами.

Рядовые жители Нью-Йорка — признанной столицы западного мира, куда стремятся самые умные и богатые люди со всего света, — на редкость самоуверенны и при этом удивительно невежественны.

Много ли людей, независимо от места жительства, знают наверняка, что такое двоичный код, полупроводник, триод, электролит или лазерный луч?

Промышленная элита, обладающая не меньшей властью, чем когда-то религиозные лидеры, вселяет в людей безграничную веру в невидимое: в ионы, нейтроны, гамма- и ультрафиолетовое излучение и черные дыры в космосе.

После пробуждения все символы, образы, знаки сияли для меня так же ярко, как глаза умирающей Эстер.

В те минуты она как будто говорила: «Служитель праха, слушай. Служитель праха, приди и смотри».

Я горевал и страшно злился на ее убийц, а тем временем передо мной открылся весь земной, материальный мир. Я познавал его, постигал без спешки, страха или смятения.

Оставаясь безмолвным и невидимым, я путешествовал по городу и заметил, как человек в припаркованной машине на углу Пятьдесят шестой улицы и Пятой авеню достал крошечный телефон и заговорил по-немецки с кем-то из своих служащих в Вене.

Какая-то женщина круглые сутки сообщала о погоде по всему миру, хотя сама не покидала пределов Америки и стояла перед камерой где-то в Атланте.

Мою горькую потерю, Эстер Белкин, оплакивали люди, никогда с ней не встречавшиеся, потому что ее история облетела весь мир, точнее, все страны, где вещал Си-эн-эн. Оплакивали ее и приверженцы Храма разума, к которому она никогда не принадлежала.

Ее отчим, основатель Храма Грегори Белкин, крепкий мужчина внушительного роста, рыдал перед камерами и все твердил о каких-то культах, террористах и заговорах. «Почему они стремятся навредить нам?» — вопрошал он. Его черные глаза блестели, коротко стриженые волосы были такими же густыми, как у Эстер, а кожа отливала золотом, словно мед на солнце.

Мать убитой девушки избегала посторонних. Одетые в белое сестры милосердия быстро провели ее мимо орущей толпы репортеров. С длинными, распущенными, небрежно причесанными волосами и тонкими, молитвенно сложенными руками она выглядела немногим старше дочери.

Полицейские и представители властей осуждали падение нравов.

А вообще, наступили страшные времена. Жестокость в любой форме превратилась в предмет купли-продажи.

Грабежи, изнасилования, разбойные нападения, избиения стали широко, если не повально, распространенным явлением. И все это под прикрытием рассуждений о мире, цивилизации и прогрессе. Локальные войны возникают все чаще и чаще. Люди погибают в Сомали, Афганистане, на Украине, и души их витают над землей, словно кольца дыма.

На рынке оружия можно встретить и белых, и темнокожих, торговля идет бойко и бесконтрольно. Маленькие воюющие страны соперничают с более крупными в легальной и нелегальной закупке вооружения, боеприпасов и взрывчатки у разваливающихся империй. Могущественные державы стремятся ограничить распространение ракетного и химического оружия, сократить производство ручных гранат и пуль, а сами тем временем разрабатывают все новые виды ядерных бомб, способных уничтожить все живое на земле, если не планету в целом.

Очень важной темой стали лекарства. О них говорят и спорят все.

Лекарства лечат. Лекарства убивают. Лекарства полезны. Лекарства вредны.

В мире существует великое множество лекарств, служащих самым разным целям, и никому не дано постичь все их многообразие и помнить назначение каждого.

Реестр одного только нью-йоркского госпиталя включает бесчисленное множество препаратов, ежедневно спасающих жизни путем прививания, инъекций, внутривенных вливаний или приема привычным способом. Избежать хаоса удается только благодаря компьютерам.

Во всем мире криминальные авторитеты борются за первенство в нелегальной торговле запрещенными препаратами, изыскивают деньги и средства для производства и распространения синтетических наркотиков, а также кокаина и героина с одной только целью: заставить людей ощутить эйфорию или полное умиротворение и вызвать у них желание испытывать это чувство снова и снова, то есть сделать наркозависимыми.

Теперь о культах. Культы, а точнее, секты стали предметом повального увлечения и одновременно источником самых разных страхов. По сути своей секты — это несанкционированные религиозные организации, члены которых, как правило, дают клятву верности тому, чьим моральным убеждениям и устремлениям доверяют. Такие объединения порой возникают буквально на пустом месте, создаются одним человеком — таким, например, как Грегори Белкин. А иногда группа людей, фанатично увлеченных какой-то идеей, порывает с крупной религиозной общиной и организует собственную церковь.

Отношение к сектам было разным.

Смерть Эстер Белкин породила целый рой слухов и споров относительно сект.

Ее лицо то и дело возникало на экранах телевизоров.

Несмотря на то что сама она не принадлежала ни к одной секте, имя ее связывали буквально со всеми незаконными объединениями — и с теми, кто выступал против власти, и с теми, кто отрицал Бога, и с теми, кто призывал бороться с богачами.

Неужели Эстер убили приверженцы ее отца? Однажды в частной беседе с кем-то она заметила, что Храм разума распоряжается слишком большими деньгами, владеет множеством зданий по всему миру и обладает немалой силой. А быть может, в ее смерти виновны враги Грегори Белкина? Ведь всякому ясно, что смерть дочери будет для него тяжелым ударом. Вдруг они решили таким образом предупредить его, выразить недовольство многочисленностью его сторонников. Не исключено, что для кого-то Храм разума стал опасен. Но для кого? Среди множества сект есть либеральные, радикальные, реакционные, ратующие за возвращение к старине… И члены этих сект способны на самые ужасные поступки.

Я продолжал скитаться, наблюдал, прислушивался, впитывал в себя все, что удавалось узнать от людей. Я понял, что в мире существуют огромные империи, что люди, его населяющие, живут в разных странах и принадлежат к разным национальностям, что среди них есть самые настоящие бандиты, причем, даже совершив какой-нибудь маленький взрыв, они могут попасть на экраны телевизоров и обрести славу. Человек, под началом которого состоит полсотни человек, становится героем выпусков теленовостей с таким же успехом, как и тот, кто командует миллионами.

Злодеи служили объектами не менее пристального внимания соперничающих между собою наблюдателей, чем жертвы.

Лица Эвалов — Билли Джоэла, Доби и Хайдена — были знакомы всем, ибо тоже часто мелькали на телевизионных экранах. Принадлежали ли убийцы Эстер к какой-либо тайной организации? Много говорили о законспирированном движении за выживание, участники которого скрывались в глуши лесов, прячась за высокими заборами с колючей проволокой, под охраной свирепых псов, ибо не доверяли любой власти.

Разнообразные тайные организации существуют везде. Есть, например, общины христиан-фундаменталистов, члены которых заявляют о приближении Судного дня. И имеют на то более веские, чем прежде, основания.

Возможно, братья Эвалы принадлежали к подобной общине.

Грегори Белкин, отчим Эстер, негромко, но вполне убедительно говорил о заговорах против богобоязненных людей. Невинность Эстер имела символическое значение — ее убийц ждала кара небесная. Террористы, бриллианты, фанатики — эти слова чаще всего звучали, когда на экранах появлялось лицо Эстер и упоминалось ее имя.

Случайно или намеренно, но все сообщения — в печати, по радио или телевизору, в Интернете — были полны тревоги, фатализма, страха перед будущим и при этом казались нелепыми и даже смехотворными.

Как я уже говорил, понять все это мог любой призрак.

Однако я не понимал, почему мне вообще приходится думать о чем-то. Почему я пробудился от глубокого, так похожего — лишь похожего — на смерть сна и очутился в компании Билли Джоэла, Хайдена и Доби, чтобы затем стать свидетелем их ужасного преступления?

Как бы то ни было, но я утратил интерес к бесцельному странствованию, желание просто существовать и ненавидеть.

Теперь я хотел все видеть и постигать, в полной мере использовать возможности своего свободного от плоти бессмертного разума, мощь которого увеличивалась с каждым пробуждением. Ведь всякий раз, возвращаясь во тьму, вместе с приобретенным опытом я уносил с собой новые чувства, становился решительнее и смелее.

Конечно, все это дарил мне очередной повелитель — своими ответами, поступками, приказаниями.

Меня, однако, мучил еще один важный вопрос. Да, я вернулся. Да, я хотел вернуться. Но разве своим поведением в прошлом я не исключил возможность возвращения?

При желании я, пожалуй, готов вспомнить, что именно совершил. Нужно позабыть на время об окружающем мире со всей его роскошью и суетой. Я Азриэль. Азриэль помнит собственные поступки.

Я убил своих повелителей.

При желании я могу рассказать о множестве магов помимо тех, о которых уже поведал. Я, например, до сих пор ощущаю запах кожи, слонов и ароматического масла, окружавший меня в лагере Великих Моголов, вижу мерцание огней за колышущимися шелковыми стенами, перевернутую шахматную доску и раскатившиеся по разноцветному ковру крохотные фигурки из золота и серебра.

Крики людей: «Убей его! Это демон! Отправь его обратно в прах!..»

А вот Багдад. Под самыми окнами домов идет битва. И снова крики: «Обратно в прах! Исчадье ада!..» Замок неподалеку от Праги… Комната с ледяными каменными стенами высоко в Альпах… Более того, я словно вновь слышу слова, произнесенные в Париже, в комнате колдуна, где на оклеенных пестрыми обоями стенах плясали отсветы газовой лампы: «Этот Служитель больше не служит!»

Да, я доказал и себе, и всем им, что способен убивать и порабощать.

Так где же таится тот загадочный коварный разум, который вызвал меня и заставил стать свидетелем столь ужасной демонстрации силы?

Я, может, и хотел бы возненавидеть его за свое возвращение в мир, к жизни и ко всему с нею связанному, но — увы. Я не в силах был забыть ни глаза Эстер, ни сверкающие витрины на Пятой авеню, ни тепло, гревшее подошвы моих ботинок, ни руку обнявшего меня доброго незнакомца.

Я был свободен и полон любопытства. Я вновь оказался на орбите жизни. Я попал в самую гущу странных событий. Однако меня направлял отнюдь не Господь Бог.

Эстер узнала меня, но не она меня вызвала. Неужели кто-то сделал это ради нее, а я потерпел столь трагическую неудачу?

Только спустя две ночи я осознал, что вновь пробудился и парю в воздухе. Кто я — ангел силы или ангел зла? Ответа я не знал.

И вот что предстало моим глазам…

16

Город располагался совсем рядом, он был уже в поле зрения. Под дождем ехала та же машина, что привезла Эстер к месту гибели, туда, где девушку встретили вооруженные ножами Эвалы. В других машинах сидели охранники, внимательно оглядывавшие темные безлюдные дома вокруг.

Процессия выглядела скромно и в то же время величественно.

Сквозь струи дождя я видел сияющие небоскребы улицы, где умерла Эстер. Не менее грандиозный, чем Александрия или Константинополь, Нью-Йорк, эта суровая, полная энергии каменная столица западного мира, сверкал во всем своем блеске. Однако его устремленные ввысь здания, прочные и заостренные кверху, напомнили мне ножи братьев Эвалов.

Человек, сидевший в машине, явно гордился ею, равно как и сопровождавшими его охранниками, и своим добротным шерстяным пальто, и аккуратно подстриженными густыми вьющимися волосами.

Я приблизился, чтобы лучше рассмотреть его сквозь тонированное стекло. Это был Грегори Белкин, отчим Эстер, основатель Храма Божественного разума, человек невероятно богатый, чье состояние превышало даже самые смелые мечты правителей древности. К тому же они не имели возможности летать на волшебных коврах-самолетах.

Что касается машины… Это был совершенно нетипичный «мерседес-бенц»: к небольшому седану безупречно присоединили еще три секции, и сияющий черный автомобиль, словно вырезанный из обсидиана и отполированный вручную, стал в два раза длиннее обычного.

Машина проехала несколько кварталов, и шофер, беспрекословно повинуясь жесту Грегори Белкина, остановил ее.

Исполненный гордости священник — а быть может, пророк, или бог знает, кем еще мнил себя этот человек, — не прибегая ни к чьей помощи, вышел на ярко освещенный тротуар, будто хотел, чтобы в сиянии уличных фонарей все увидели его моложавое, гладко выбритое лицо и прекрасные вьющиеся волосы, коротко, как у римских легионеров, подстриженные на затылке.

Направляясь к цели своей поездки, он зашагал вдоль серых домов грязного квартала, мимо запертых темных магазинов с опущенными металлическими жалюзи, мимо надписей на иврите и английском. Капли дождя на его длинном пальто сияли, словно бриллианты. Охранники шли впереди и позади хозяина, старательно вглядываясь в темноту.

Ладно, предположим, что он и есть мой новый повелитель. Но если и так, как мне убедиться в этом? Он мне не нравился. В полусне я видел, как он оплакивал Эстер, слышал его рассуждения о заговорах и не чувствовал к нему расположения.

Почему я оказался рядом с ним, так близко, что мог коснуться его лица? Теперь я понимал, что этот широкоплечий, высокий мужчина в расцвете лет бесспорно красив и величествен, как древний викинг, только волосы его темнее и глаза черны словно угли.

«Не ты ли мой новый повелитель?» — мысленно задал я вопрос.

Властитель дум и лидер интеллектуалов — так легкомысленные продажные репортеры называли известного миллионера Грегори Белкина. Он шел и вспоминал свои слова, произнесенные перед бронзовыми дверями храма на Манхэттене: «Боюсь, это были не воры. Они искали не ожерелье. Они хотели нанести удар по нашей церкви. Это посланники зла».

Странно… О каком ожерелье он говорил? Я не видел никакого ожерелья.

Охранники, наблюдавшие за Белкином из машин, принадлежали к числу сторонников его учения, проповедовавшего мир и добро. Но все они постоянно носили с собой пистолеты и ножи, да и сам пророк не расставался с блестящим, как его машина, маленьким пистолетом. Вот и сейчас оружие лежало в левом кармане его пальто.

Он напоминал мне царя, привыкшего появляться перед толпой и потому тщательно следящего за каждым своим жестом. Но меня он не видел и не знал, что я наблюдаю за ним. Он не ощущал рядом присутствия призрака, своего персонального бога.

Что ж, я не был его персональным богом. Как не был и его слугой. Мне досталась роль наблюдателя. Хотелось бы мне знать почему.

Он остановился перед кирпичным домом с плотно зашторенными окнами и высокой крутой крышей. Дом мало чем отличался от тысяч и даже миллионов строений в этой части города, масштабы которого мне пока так и не удалось осознать до конца.

Я был заинтригован. Великолепные кожаные ботинки Белкина покрылись пятнами влаги. Интересно, зачем он привел нас сюда?

Он спустился на ступеньку и по узкому проходу направился в обратную сторону, туда, где виднелся свет. У него были ключи от маленькой калитки и от двери, расположенной между освещенными окнами полуподвального этажа.

Мы, то есть он и я, вошли внутрь. Я чувствовал, как меня обволакивает теплом.

Потолок над головой. Темноты как не бывало. За деревянным письменным столом сидит старик.

Человеческий запах — душистый, приятный. И благоуханная смесь великого множества других чудесных ароматов.

Как я уже говорил, все призраки, боги и духи любят наслаждаться ароматами.

Я долго голодал и теперь опьянел от запахов, наполнявших помещение.

Я осознавал собственное присутствие.

И медленно восстанавливал тело. Но по чьей воле? Кто приказывал мне? Как бы то ни было, происходящее доставляло мне удовольствие.

Ни одно слово древних заклинаний не слетело с моих губ. Тело мое становилось плотнее с каждой секундой. Все происходило так же, как в Нью-Йорке, когда я преследовал убийц. Я сознавал, что нахожусь в прекрасном теле, в теле, которое мне нравилось, хотя объяснить, что это значит, я тогда не мог.

Но теперь я знаю, что, становясь видимым, обретаю свое собственное тело, то, которым обладал при жизни.

Мое присутствие осталось незамеченным. Я спрятался за книжным шкафом и наблюдал.

Грегори Белкин остановился в центре комнаты, прямо под лампой, висевшей на старом, потертом шнуре. Что до старика, то он сидел за письменным столом и не мог разглядеть меня оттуда.

Стоявшая на столе лампа под зеленым абажуром излучала золотистый свет. На склоненной голове старика была маленькая кипа из черного шелка, какие носят ортодоксальные евреи.

Тщательно расчесанные белоснежные волосы и борода старика выглядели безупречно. Длинные пейсы красиво обрамляли лицо. И хотя сквозь поредевшую шевелюру на голове просвечивала розовая кожа, длинная борода по-прежнему оставалась густой.

На полках вдоль стен я увидел книги на иврите, арабском, арамейском, латинском, греческом и немецком языках и явственно ощутил запах пергамента и кожи. Я буквально погрузился в эти ароматы, и мне вдруг показалось, что глубоко запрятанное в памяти прошлое, все, что я так старался похоронить навеки, вот-вот оживет.

С первого взгляда я понял, что старик тоже не был моим повелителем.

Он даже не подозревал о моем присутствии и лишь пристально смотрел на молодого посетителя, высокого и сильного, который стоял сейчас перед ним в напряженной позе. Грегори Белкин стянул перчатки и аккуратно положил их в правый карман пальто, а затем похлопал по левому, где, как я знал, лежал пистолет — маленькое, но смертоносное оружие. Мне вдруг страстно захотелось услышать звук его выстрела. Однако он пришел сюда не для того, чтобы убивать.

Комната была заполнена книжными стеллажами. От старика меня отделяло несколько рядов, но просветы над корешками позволяли все отчетливо видеть. Я наслаждался благовонными ароматами, запахами железа, золота и чернил.

«Здесь вполне мог бы находиться мой прах», — мелькнула в голове мысль.

Старик снял очки в простой и хрупкой серебряной оправе и еще пристальнее посмотрел на посетителя, однако не поднялся с места.

Глаза у старика были необыкновенно светлыми — мне всегда нравились такие чуть водянистые, живые глаза, — но маленькими, утратившими прежний блеск и остроту зрения, что, впрочем, неудивительно, если принять во внимание глубокие морщины, избороздившие лицо.

«Учти, ты делаешься все сильнее и почти обрел видимую форму», — промелькнуло у меня в голове.

Лицо молодого посетителя я не мог как следует разглядеть, поскольку, опасаясь быть замеченным, отошел еще дальше влево и теперь, вполне восстановив плотский облик, прятался за стеллажом и прикидывал, кто из нас выше. Его черное пальто со швом посередине спины намокло под дождем. Черные вьющиеся волосы лежали на повязанном вокруг шеи белоснежном шелковом шарфе, великолепном, как и тот, который, умирая, сжимала она: что, если он до сих пор висит там, где ее убили? Интересно, имел ли ее предсмертный жест какое-то значение, даже если сама она этого не сознавала? Шарф, к которому тянулась ее рука, был черным, блестящим, расшитым бисером… Впрочем, я, кажется, об этом уже говорил.

А теперь прояви терпение и позволь мне вернуться к тем двоим.

Старик заговорил на идише.

«Ты убил собственную дочь», — сказал он.

Столь прямое, брошенное без предисловий обвинение поразило меня. Любовь к ней жгла сердце и причиняла неимоверные муки, как будто она сама подошла и попросила: «Не забывай меня, Азриэль». Но только никогда, никогда не услышу я этих слов. Она приняла смерть со свойственной ей покорностью, а имя мое произнесла, словно удивляясь чуду.

О, как ужасно заново переживать мгновения ее гибели!

«Беги прочь, дух! — говорил мне внутренний голос. — Беги и забудь о них: и о смерти Эстер, и об обвинении, брошенном стариком, и об этой удивительной комнате с ее завораживающими цветами и запахами. Оставь их. Пусть они пробивают себе дорогу к лестнице на небеса без твоего участия. В конце концов, на пути в Шеол[36] души не нуждаются в помощи Служителя праха».

Но я не собирался уходить. Мне не терпелось узнать, что имел в виду старик.

Тот, что помоложе, лишь рассмеялся.

В его смехе не было непочтительности или презрения — так вымученно и зло смеялся человек, не желающий отвечать на подобное обвинение. Он небрежно отмахнулся и покачал головой.

Мне хотелось рассмотреть его со всех сторон, но было уже поздно, ибо я отлично сознавал, что стал совершенно видимым, ноги мои касаются пола, а пальцы скользят по корешкам книг. Поэтому я осторожно сдвинулся влево, еще старательнее прячась за стеллажом, чтобы старик меня не заметил. Впрочем, даже теперь он не показывал, что ощущает мое присутствие.

Тот, что помоложе, вздохнул.

«Ребе, — обратился он к старику на идише, который явно давался ему с трудом, — ну зачем, скажи, мне убивать дочь Рашели? Убивать своего единственного ребенка — Эстер, мою прекрасную Эстер?»

Голос его звучал искренне и твердо.

«Но ты сделал это, — проговорил старик на древнееврейском, и его сухие губы подрагивали от ненависти. — Ты нечестивый идолопоклонник и убийца, предавший смерти собственное дитя. Ты позволил жестоко расправиться с ней. Зло стало твоим спутником, ты сам источаешь его».

Гнев старика так поразил меня, что я буквально ощутил странную внутреннюю вибрацию, вызванную этим потрясением.

Молодой вновь проявил чудеса притворного терпения и лишь переминался с ноги на ногу, насмешливо покачивая головой, как если бы ему приходилось слушать нескончаемые пророчества полуголого оракула, невесть откуда взявшегося на пороге дома.

«О учитель, — шепотом по-английски сказал Грегори Белкин. — О мой кумир и образец для подражания. Неужели ты, дедушка, действительно винишь меня в ее смерти?»

Его слова привели старика в еще большую ярость.

«Что тебе надо, Грегори? Ты никогда не приходил в этот дом без причины».

Внешне старик выглядел спокойным, но в голосе его звучал холодный гнев. Я понял, что он и пальцем не пошевельнет в связи со смертью девушки. Он продолжал сидеть за столом, положив руки на открытую книгу. Я видел мелкие буквы древнееврейского текста.

И вновь я почувствовал острую боль утраты. Меня словно ударили. Мне хотелось выйти и во весь голос сказать: «Послушай, старик! Я отомстил за нее! Я убил злодеев, зарезал всех троих ножом, отобранным у главаря, и бросил бездыханными на тротуаре».

Мне казалось, что из присутствовавших в комнате я один чтил память Эстер. А эти двое, несмотря на обвинения и упреки, даже не оплакивали ее.

«Почему ты допускаешь такое, Азриэль? — спрашивал я себя. — Нетрудно, даже забавно печалиться о тех, кого никогда не знал. Но страдать от одиночества? Наверное, так могут только живые. А ты сейчас прячешься и чувствуешь себя одиноким».

«Ты разбиваешь мне сердце, ребе», — горестно прошептал Грегори.

Он опять перешел на английский — судя по всему, этот язык был ему ближе. Он ссутулился и засунул руки глубоко в карманы. В комнате стояла духота, но кожа его еще не отогрелась после уличного холода. У меня сложилось впечатление, что он лжет и говорит правду одновременно.

Я наслаждался их запахом. Не старыми, уже привычными ароматами воска и пергамента, а мужским запахом, исходившим от теплой кожи старика, такой мягкой, чистой, здоровой, ставшей с возрастом нежной, как шелк, и такой же безупречной, как и скрывавшиеся под ней кости, наполненные жизнью, но явно хрупкие, готовые сломаться от малейшего удара.

От ухоженного тела Грегори до меня доносился слабый, но приятный аромат, источаемый порами его кожи, распространявшийся от вьющихся волос и одежды, — великолепная смесь тщательно подобранных парфюмерных средств. Такой аромат поистине достоин короля.

Я приблизился к Грегори и теперь стоял всего в паре футов слева и чуть позади. Мне отчетливо был виден его профиль, густые, гладкие, аккуратно подстриженные и причесанные волосы, правильные черты лица, безукоризненная кожа. В нем чувствовалось нечто необъяснимое, что привлекало и завораживало меня. Он грустно улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. На лице застыла плохо скрываемая мольба.

Его глаза, такие же большие, как у Эстер, уступали им в красоте. Он смиренно поднял руки, и я обратил внимание на его изящные пальцы. Гладкая, бархатистая кожа щек свидетельствовала о хорошем питании — такое впечатление, будто всю жизнь мир был для него щедрым, как материнская грудь. Чего ему не хватало? Не знаю. Я не увидел в нем даже намека на рану, болезнь или надлом — только бесконечное процветание.

И тогда я понял, в чем дело. Несмотря на юношеское обаяние, этот человек разменял шестой десяток. Как обманчива внешность! Каким удивительным образом время подчеркнуло его физические достоинства и усилило блеск и притягательность глаз!

«Ну, отвечай, Грегори Белкин, — с презрением заговорил старик. — Скажи, зачем пришел, или немедленно покинь мой дом».

И вновь меня потрясла ярость, кипевшая в груди столь пожилого человека.

«Хорошо, ребе», — спокойно кивнул Грегори, не реагируя на гнев старика, будто испытывал его на себе далеко не впервые.

Старик ждал.

«Ребе, в моем кармане лежит чек, — сказал Грегори. — И я пришел отдать его тебе в надежде, что он послужит на пользу общине».

Он, конечно, имел в виду тех евреев, которые почитали старика как раввина, цадика, своего руководителя и вождя.

В памяти моей замелькали обрывки воспоминаний о давно умершем повелителе Самуиле, разрозненные и бессвязные, словно осколки разбитого стекла. Но сейчас они были ни к чему, и я прогнал их прочь. В эти минуты мне не следовало погружаться в воспоминания. Ни в коем случае. Однако я понимал, что передо мной почтенный, уважаемый и чрезвычайно набожный человек, возможно даже маг. Но будь он и в самом деле магом, разве не почувствовал бы мое присутствие?

«У тебя всегда наготове чек для нас, Грегори, — подал голос старик. — Твои пожертвования регулярно поступают в банки и без твоего личного визита. Мы берем от тебя деньги исключительно из уважения к твоей покойной матери и безвременно ушедшему отцу, моему сыну. Мы принимаем деньги только во благо тех, кого когда-то любили твои родители. Возвращайся в свой храм. Отправляйся обратно к компьютерам и всемирной церкви. Иди домой, Грегори. Возьми за руку жену. Ее дочь убита. Оплакивай девочку вместе с Рашелью Белкин. Неужели она этого не заслужила?»

Его собеседник едва заметно качнул головой, словно говоря, что от этого ситуация не улучшится, а потом чуть склонил голову набок и с почтением взглянул на старика.

«Мне кое-что нужно от тебя, ребе», — сказал он.

Несмотря на неприкрытую прямоту просьбы, голос Грегори звучал вкрадчиво, даже заискивающе.

Старик пожал плечами и воздел руки к небу. В свете лампы я видел, как он, тяжело вздыхая, заерзал на стуле, а на макушке его заблестели капельки пота. Губы старика, не по возрасту полные и гладкие, что-то шептали.

За его спиной тянулись книжные стеллажи, их было так много, что казалось, будто вся комната выстроена из книг. Большие, обитые кожей стулья буквально терялись в ней. Огромное количество свитков пряталось в чехлах из мешковины, рядом лежали пергаментные манускрипты.

Поистине никому не позволено сжечь древние свитки Торы. Их надлежит надежно спрятать или хранить в местах, подобных этому.

Кто знает, что сберег и пронес по жизни этот человек? Он говорил по-английски не так быстро и правильно, как Грегори, и в его речи явно слышался иноязычный акцент. Польша… Я видел Польшу и… снег.

Грегори сунул левую руку в карман, где лежал чек, который он так стремился отдать старику. Я слышал, как хрустнул под его пальцами сложенный кусочек бумаги. В том же кармане Грегори прятал и пистолет.

Старик молчал.

«Ребе, — заговорил Грегори, — когда-то давно, в раннем детстве, я слышал одну твою странную историю. Я слышал ее лишь однажды, но запомнил на всю жизнь. Целиком, до последнего слова».

Старик снова ничего не сказал. Его морщинистая кожа поблескивала в свете лампы. Но когда он поднял седые брови, складки будто разгладились.

«Ребе, — настойчиво продолжал Грегори, — давным-давно ты поведал моей тете легенду, открыл ей тайну сокровища… семейной реликвии. И я пришел расспросить тебя об этом».

Старик казался удивленным. Точнее, не просто удивленным. Его поразило, что гость упомянул о предмете, интересовавшем его самого. После минутного молчания он заговорил, снова на идише.

«Сокровище? Ты и твой брат — вот сокровища, которыми владели ваши родители. С чего ты вдруг заявился в Бруклин и расспрашиваешь меня о сокровище? Ты и без того богат, как никто в мире».

«Да, ребе», — покорно согласился Грегори.

«Я слышал, твоя церковь купается в деньгах, а твои миссии в разных странах — это шикарные курорты, куда приезжают богачи и жертвуют деньги в помощь нуждающимся. Насколько мне известно, твое собственное состояние далеко превосходит состояние твоей жены или ее дочери. Суммы, которыми ты владеешь и распоряжаешься, для обычного человека невообразимы».

«Да, ребе, — вновь кивнул Грегори. — Я так богат, как только можно представить, и знаю, что ты не желаешь даже думать об этом и тем более извлекать из моего богатства пользу для себя…»

«Переходи к делу, — перебил его старик и все так же на идише продолжил: — Не трать попусту мое время. Ты отнимаешь те немногие драгоценные минуты, что мне еще остались. Я предпочитаю тратить их на благие дела, а не на осуждение и упреки. Говори, зачем пришел. Чего ты хочешь?»

«Расскажи мне о семейной тайне. И пожалуйста, ребе, говори со мной по-английски».

Старик презрительно усмехнулся.

«А на каком языке я говорил, когда ты был маленьким? — спросил он, упорно обращаясь к Грегори на идише. — На идише? На польском? Или я и тогда изъяснялся по-английски?»

«Не помню, — ответил Грегори. — Но прошу тебя сейчас говорить по-английски. — Он пожал плечами и торопливо продолжил: — Поверь, ребе, я горячо оплакиваю Эстер. Она покупала бриллианты не на мои деньги, и не я виноват, что она носила их и так беззаботно выставляла на всеобщее обозрение. Не моя вина, что грабители застали ее врасплох».

«Бриллианты? — недоумевал я. — Ложь! На Эстер не было бриллиантов. Эвалы не взяли ни единой драгоценности».

Но Грегори говорил чрезвычайно красноречиво и убедительно, Он отлично играл свою роль.

Старик пристально следил за каждым его жестом. Он чуть отшатнулся, будто отброшенный словами Грегори. Казалось, они привели старика в раздражение. Тем не менее он продолжал изучающе разглядывать гостя.

«Ты не понял, Грегори, — заговорил он, на этот раз по-английски. — Я не рассуждал о твоем богатстве или о том, что было на шее Эстер в момент убийства. Я сказал, что ты убил свою дочь Эстер. Сказал, что ты виноват в ее гибели».

В комнате повисло молчание. В тусклом свете лампы я отчетливо видел свою руку, лежащую на книгах, и крошечные складки кожи на ней, а там, где у людей находится сердце, ощущал острую боль.

Льстивый собеседник старика не выказал вины, стыда или раскаяния и выглядел совершенно спокойным. Такую невозмутимость можно было объяснить только абсолютной невиновностью либо безмерной порочностью и злосердием.

«Но это же безумие — обвинять меня в таком преступлении, дедушка, — оправдывался он. — Чего ради я мог бы его совершить? Ведь я такой же богобоязненный человек, как и ты…»

«Замолчи!» — приказал ребе, вскидывая руку.

«Мои приверженцы никогда не подняли бы руку на Эстер, — тем не менее продолжал Грегори. — Они…»

«Замолчи! — вновь воскликнул ребе. — Хватит! Говори лучше о своем деле. Чего ты хочешь?»

Грегори покачал головой. Неуверенная улыбка выдавала его смущение и замешательство. Он собирался с мыслями, чтобы заново начать разговор. Губы его дрожали, хотя старик этого, наверное, не замечал — его зрение было не таким острым, как у меня.

Пальцами левой руки Грегори по-прежнему сжимал сложенную бумажку — чек, который он предлагал ребе в качестве подношения.

«Речь о рассказе, который я слышал от тебя однажды, — начал он, теперь говоря по-английски быстро и уверенно. — В комнате сидели мы с Натаном, но я не думаю, что Натан обратил на него внимание. Он был с… С кем именно, я не уверен. Не помню, кто еще находился рядом, кроме разве что Ривки, сестры моей матери. Кажется, несколько пожилых женщин. Но точно знаю, что все происходило здесь, в Бруклине, почти сразу после нашего приезда. Я могу спросить у Натана…»

«Оставь в покое своего брата», — прервал Грегори старик, на этот раз по-английски, причем говорил он негромко, но бегло и правильно, словно это был такой же родной для него язык, как идиш.

Возможно, причиной тому послужил бушевавший в груди ребе гнев, способный заставить человека произносить слова очень тихо и отчетливо.

«Даже не приближайся к Натану. Не смей его тревожить. Тем более что, как ты сам только что сказал, Натан ничего не слышал».

«Я знал, что ты ответишь, ребе, — кивнул Грегори. — Знал, что ты не позволишь втянуть Натана в эту историю».

«Продолжай», — велел старик.

«Да, знал и потому пришел к тебе с такой просьбой. Объясни мне все, и я не стану беспокоить своего возлюбленного брата Натана. Но я должен понять… В тот день ты говорил о тайне. О ком-то, кого называл Служителем праха».

Я был потрясен. Его слова лишили меня самообладания и привели в состояние шока, отчего я стал еще более видимым. Если бы в тот момент он повернулся и обнаружил меня, я ничуть не удивился бы. Я призвал на себя одежды, точно такие же, какие покрывали тело цадика. В то же мгновение я ощутил тяжесть черного шелка, мягкого и теплого. Одеяние плотно облегало мою фигуру. Повеяло теплом, а лампа на потертом шнуре вдруг закачалась.

Ребе долго смотрел на лампу, потом перевел взгляд на внука.

«Стой спокойно, Азриэль, — приказал я себе. — Замри и слушай. Разгадка близка».

«Ты помнишь? — спросил тот. — Семейная тайна… Сокровище, именуемое Служителем праха…»

Старик, несомненно, понимал, о чем речь, но молчал.

«Ты тогда сказал, — продолжал настаивать Грегори, — что это сокровище однажды принес твоему отцу какой-то мусульманин, спустившийся с гор, и отдал в уплату долга».

Ах вот оно что! Цадик владел моим прахом! Но он не был моим повелителем и никогда им не станет.

Старик исподтишка следил за внуком. Взгляд его был суровым.

«Ты разговаривал со старой Ривкой, — настойчиво продолжал Грегори. — И пересказал ей слова мусульманина. Ты заявил, что твоему отцу не следовало принимать дар, но его смутила надпись на деревянной шкатулке — она была на древнееврейском. А ты назвал эту вещь мерзостью и утверждал, что ее необходимо уничтожить».

Я улыбнулся. Что я испытывал в тот момент — облегчение или гнев? Не знаю. Мерзость! Это я-то мерзость? А что, если эта мерзость способна враз покончить с вами обоими и разнести в щепки комнату, развеять по листочку все ваши книги?

Я прижал руку ко рту, ибо не мог позволить, чтобы в присутствии цадика с губ моих сорвался даже вздох. Не говоря уже о том, чтобы заплакать.

Цадик по-прежнему сохранял внешнее спокойствие и молчал, давая внуку выговориться.

«Ривка спросила, почему ты не уничтожил эту вещь, — медленно и терпеливо продолжал Грегори. — А ты ответил, что сделать это отнюдь не просто. Что шкатулка сродни древним свиткам и манускриптам, и с ней следует обращаться бережно и уважительно. И еще ты говорил о каком-то документе. Ты помнишь, дедушка? Или мне это приснилось?»

«Ты слышал все, сидя у меня на коленях. — Глаза старика холодно блеснули. — Так зачем же теперь спрашиваешь?»

Он сжал кулак и со всей силы ударил по столу. Ничего не произошло, только пылинки взвились в воздух и теперь медленно оседали обратно.

Грегори и глазом не моргнул.

«По какому праву ты приходишь сюда в день похорон дочери и расспрашиваешь меня об этой старой легенде?! — в ярости вскричал цадик. — Ты слышал о том, что называешь сокровищем, когда я смотрел на тебя как на божество: мой любимый ученик, моя гордость. Но сейчас… Почему ты вспомнил об этом сейчас?»

Старик буквально трясся от ярости.

Грегори молча размышлял, потом глубоко вздохнул.

«Ребе, — заговорил он, — на сумму, обозначенную в чеке, можно купить очень много вещей».

«Я задал тебе вопрос. Отвечай! — потребовал старик. — Деньги у нас есть. Мы ни в чем не нуждаемся. Мы были достаточно богаты и когда уехали из Польши, и когда покинули Израиль. Я жду ответа. Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?»

Я не заметил в комнате признаков большого достатка, однако поверил, что старик говорит правду.

Я знал этот сорт людей. Всю жизнь он посвятил изучению Торы, соблюдению законов религии, молитвам, а еще всегда помогал советами тем, кто в них нуждался и верил в его способность заглянуть в человеческую душу и совершить чудо, тем, кто считал его посланником Бога на земле. Богатство не имело для него значения, разве что позволяло ему следовать выбранной стезе — денно и нощно совершенствовать знания.

Я чувствовал, как сильно бьется в груди сердце, а воздух наполняет легкие. Я сознавал, что с тех пор, как были произнесены поразившие меня слова, становлюсь все сильнее и сильнее. Мой прах, конечно же, находился где-то рядом, в доме. Да, старик владел им и каким-то образом сумел меня призвать. Возможно, он коснулся шкатулки, прочел написанные на ней слова или произнес молитву… Да, это он, старик. Но как ему это удалось и почему я тотчас же не уничтожил прах?

Перед моим мысленным взором, словно яркая комета, мелькнуло знакомое любимое лицо. Память словно вернула меня на сотни лет назад.

Это было лицо Самуила, о котором я тебе уже рассказывал. Лицо Самуила из Страсбурга. Моего повелителя, который пожертвовал мною ради своих детей, как когда-то и я, возможно, пожертвовал собой ради детей Господа. Я вновь увидел перед собой шкатулку.

Интересно, где она сейчас?

Горькие отрывочные воспоминания не доставили мне радости. Что проку винить кого-то? Я лишь расстроюсь, приду в смятение. Что случилось, то случилось, и ничего уже не изменить. Никогда.

Теперь я, словно зачарованный, стоял в теплой комнате, среди пыльных книг, окутанный витавшими в воздухе ароматами. Я ненавидел и презирал ее хозяина, хотя он, несомненно, был добродетельнее Самуила, особенно когда тот велел мне отправляться в ад.

Я ненавидел старого ребе намного сильнее, чем его внук.

А что касается внука…

Да какое мне, собственно, дело до велеречивого и льстивого Грегори Белкина и его всемирной церкви? Но он убил Эстер…

Чтобы не выдать себя, я всеми силами постарался успокоиться и унять душевную боль. Мне следовало оставаться в теле и помалкивать.

А тем временем Грегори, тщательно ухоженный, одетый и причесанный будто принц, терпеливо ждал, пока остынет гнев цадика.

«Так почему же ты спрашиваешь меня сейчас?» — повторил свой вопрос старик.

Я вспомнил девушку, нежное создание, лежащее на носилках, вспомнил, как она чуть повернула голову и трогательно, почти благоговейно прошептала: «Служитель праха…»

Ярость ребе вдруг вспыхнула с новой силой.

«В чем причина твоего интереса?» — не давая Грегори времени на ответ, спросил он по-английски.

Тон его изменился так, как будто он действительно хотел это знать. Ребе поднялся со стула и встал перед Грегори, глядя ему в глаза.

«Ты обратился ко мне с вопросом, — продолжал он. — Но позволь спросить тебя. Скажи, что еще ты хочешь получить. Ты несметно богат. В сравнении с твоим состоянием наше кажется поистине ничтожным. И тем не менее ты создаешь свою церковь и с ее помощью одурачиваешь тысячи людей, придумываешь немыслимые законы и правила. Ты продаешь книги и делаешь телевизионные передачи, в которых нет никакого смысла. Ты желаешь встать наравне с Мохаммедом и Христом… И вдруг убиваешь собственную дочь. Да-да, это твоих рук дело. Меня не обманешь. Я вижу тебя насквозь и знаю, что погубил ее ты. Ты послал убийц. Ее кровь осталась на том же оружии, которым были убиты они. Ты и с ними расправился? Это твои приспешники воспользовались услугами преступников, а потом убрали их? Чего ты добиваешься, Грегори? Ты собираешься обрушить на наши головы великое зло и безмерный позор, дабы Мессия не помедлил более ни минуты? Ты намерен лишить Его выбора?»

Я улыбнулся. Прекрасная речь. Мне импонировали красноречие и убежденность старика. Мое отношение к нему улучшилось.

Грегори принял опечаленный вид, но продолжал молчать, давая старику выговориться.

«Ты думаешь, я не знаю, что это сделал ты?» — продолжал бушевать ребе.

Он опять сел на стул, ибо гнев лишил его сил.

«Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, и так было всегда, с самого твоего рождения. А вот Натан, твой брат-близнец, не знает и молится за тебя, Грегори».

«А ты не молишься, дедушка?»

«Я прочел кадиш[37] в день, когда ты покинул дом. И если бы я получил хоть какой-нибудь знак свыше, то непременно убил бы тебя собственными руками, чтобы навсегда покончить с твоим Храмом разума, лживыми речами и нечестивыми делами».

«А сейчас ты готов на это?» — мысленно спросил я.

«Легко давать такие обещания, дедушка. Любой, кто получил знак свыше, способен совершать поступки. А я учу своих последователей любить в мире, где нет знамений с небес».

«Ты учишь своих последователей отдавать тебе деньги. Учишь торговать твоими книгами. И с какими бы вопросами ты ко мне ни обращался, ответов ты не услышишь. Твой брат понятия не имеет, о чем ты сейчас говоришь, это лишь смутные воспоминания из твоего детства. Его там не было. Я очень хорошо помню тот день. Из тех, кто что-либо знал, в живых не осталось никого».

Грегори примирительно поднял руку, призывая старика к терпению.

Я стоял, завороженный, чувствуя мучительную боль в груди, и ждал продолжения.

«Дедушка, я прошу лишь объяснить, кто такой Служитель праха. Неужели я настолько порочен, что ответ осквернит твои уста и покроет тебя позором?»

Старик сгорбился и втянул голову в плечи. Даже под свободными черными одеждами было заметно, что его трясет. В неярком свете я хорошо видел распухшие розовые костяшки его пальцев, белоснежную бороду, седые усы над верхней губой и истонченные временем полупрозрачные веки. Он склонил трясущуюся голову и раскачивался взад и вперед на стуле, как будто молился.

«Дедушка, — вкрадчиво заговорил Грегори, — мой единственный ребенок мертв, и я пришел к тебе с очень простым вопросом. Скажи, ну зачем мне убивать Эстер? Тебе прекрасно известно, что я ни за что на свете не причинил бы ей боль. Что должен я сделать, чтобы получить ответ на свой вопрос? Ты помнишь ту вещь и тот разговор о Служителе праха? У него было имя? Его звали Азриэль?»

Старик выглядел ошарашенным.

Я тоже.

«Я никогда не произносил это имя», — выдохнул старик.

«Ты — нет, — согласился Грегори. — Но его произнес кое-кто другой».

«Кто рассказал тебе об этом? — требовательно спросил ребе. — Кто осмелился?»

Грегори смутился.

Я всем телом прижался к стеллажу и принялся теребить пальцами корешки книг, кожа которых кое-где потрескалась и висела клочьями.

«Нет, я не должен причинять им вред, — уговаривал я себя. — Только не книгам».

«Неужели кто-то пришел к тебе и поведал эту легенду? — Голос старика звучал сурово и презрительно. — Это был мусульманин? Язычник? Еврей? Или один из твоих фанатичных последователей, начитавшихся твоей абракадабры о каббале?»

Грегори покачал головой.

«Ты неправильно понял, ребе, — сказал он искренне и серьезно. — Я слышал об этом только от тебя, во время разговора, свидетелем которого стал в детстве. Но два дня назад кое-кто вновь упомянул о Служителе праха по имени Азриэль. Так говорили люди».

Я боялся догадаться, о ком шла речь.

«Кто это был?» — спросил старик.

«Она, ребе. Его имя назвала Эстер, когда умирала. Оно сорвалось с ее губ. Сначала она произнесла: „Служитель праха“, а потом добавила: „Азриэль“. Она повторила это еще раз. Двое слышали и рассказали мне».

Я улыбнулся. Все оказалось еще загадочнее, чем представлялось.

Взмокший от жары, я пристально наблюдал за происходящим. Меня трясло, совсем как старика, будто мое тело и впрямь было настоящим.

Старик откинулся назад. Гнев его улетучился. Не в силах поверить, он внимательно вглядывался в лицо внука.

«Так кто же он, ребе? — намеренно тихим голосом, льстиво и вкрадчиво заговорил Грегори. — Кто такой Служитель праха? О ком вспомнила Эстер? О ком говорил ты, когда я ребенком играл возле твоих ног? Эстер назвала имя: „Азриэль“. Скажи, это имя Служителя праха?»

Сердце мое билось так сильно, что я отчетливо слышал его стук. Пальцы безотчетно гладили корешки книг. Я чувствовал твердый край полки, упиравшийся мне в грудь, ощущал цементный пол под ногами. И не осмеливался отвести взгляд от тех двоих, что беседовали в комнате.

«Боже, — молился я, — сделай так, чтобы старик рассказал обо всем. Боже всемогущий, если ты слышишь меня, заставь его ответить. Пусть он откроет, кто такой Служитель праха. Я хочу знать!»

Старик был слишком потрясен, чтобы говорить.

«Полиция тоже знает, — добавил Грегори. — Они ухватились за эту информацию, поскольку решили, что она назвала имя убийцы».

Я чуть было не закричал в голос, протестуя.

Старик нахмурился, глаза его увлажнились.

«Ну как ты не понимаешь, ребе, — продолжал Грегори, — они хотят найти убийцу. Не тех подонков с ножами, что украли ожерелье, а тех, кто послал их на дело, тех, кто знал ему истинную цену».

Опять ожерелье! Я не видел никакого ожерелья ни тогда, ни прежде. Не помню, чтобы у нее на шее было ожерелье. Убийцы ничего не взяли. К чему все эти разговоры об ожерелье?

Жаль, что я плохо знаю этих двоих и не могу определить, когда Грегори лжет, а когда говорит правду.

«А теперь позволь мне быть откровенным, ребе. — Голос Грегори зазвучал еще тише, но тон стал холоднее и утратил заискивающие нотки. — По твоему распоряжению я храню наш секрет… Мой… Наш… Не важно. Никто не знает, что основатель Храма разума приходится родным внуком ребе, хранителю оплота хасидов. — Будто не в силах справиться с волнением, Грегори повысил голос. — Я берег эту тайну ради тебя. Ради Натана. Ради общины. Ради тех, кто любил моих родителей и помнит их до сих пор. Только поэтому я никому не открывал секрет».

Грегори замолчал, но чувствовалось, что новые обвинения готовы сорваться с его языка. Старик не проронил ни слова и ждал продолжения. У него хватило мудрости не отвечать.

«Я хранил тайну, потому что ты умолял меня об этом, — снова заговорил Грегори. — Как и мой брат, которого я очень люблю. Поверь, ребе, я и тебя люблю по-своему. Я не хотел, чтобы ты переживал и корил себя. Я не мог допустить, чтобы репортеры лезли с камерами в твои окна, толпились возле твоих дверей и бесконечно спрашивали: как Грегори Белкин, внук такого знатока и ярого приверженца Торы, Талмуда и каббалы, стал главой Храма разума, мессией, чей голос разносится по всему миру — от Лимы до Новой Шотландии, от Эдинбурга до Заира? Каким образом ваши ритуалы, молитвы, причудливые старомодные черные одеяния и шляпы, ваши безумные танцы с поклонами и выкриками способствовали появлению знаменитого и чрезвычайно успешного Грегори Белкина и его Храма разума? Вот почему я хранил секрет. Только ради тебя».

Ответом на эту тираду было молчание. Старик сидел, всем своим видом демонстрируя нежелание простить внука и презрение к нему.

Я был крайне смущен. Ничто не привлекало меня в этих людях, ничто не связывало с ними — только незабываемые глаза и голос умиравшей девушки.

Грегори нарушил повисшую тишину.

«Только однажды ты пришел ко мне по своей воле, — сказал он. — Ты преодолел пропасть, разделяющую наши с тобой миры — это твои собственные слова, — и появился в моем офисе лишь затем, чтобы умолять меня не говорить о моем происхождении! Ты упрашивал меня скрыть истину от любопытных репортеров, как бы ни старались они до нее докопаться».

Старик не отвечал.

«Мне было бы выгодно рассказать правду. Известие, что мои корни столь сильны и древни, принесло бы мне немалую пользу. Но еще задолго до твоего визита я принял решение похоронить прошлое и покрыл истину толстым слоем выдумки. И все это, чтобы защитить тебя, избавить от презрения и позора. Тебя и своего брата Натана, за которого я еженощно молюсь. Я следую этому до сих пор… Ради вас обоих…»

Он снова замолчал, словно гнев не давал ему говорить. А я был буквально загипнотизирован ими обоими и заворожен услышанным.

«Но Бог свидетель, ребе… — продолжал Грегори. — А я считаю себя вправе обращаться к имени Бога и говорить о нем в своем Храме, так же как ты говоришь о нем в ешиве.[38] Так вот, Бог свидетель, что она произнесла перед смертью эти слова. Ты знаешь, что Эстер убили не твои траурные святоши, хлопающие в ладоши и распевающие песни каждый шабат. Эстер убил не мой наивный братец с невинными глазами. Не хасид. Но ведь никто и пальцем не шевельнул, когда нацисты убивали моих родителей?»

Смущенный и растерянный старик согласно кивнул, будто тема, которой коснулся Грегори, вдруг примирила их и отодвинула взаимную ненависть далеко в сторону.

«И все же… — Грегори поднял левую руку с зажатым в пальцах чеком. — Если ты, ребе, не скажешь, что означали эти слова — а я их отлично помню, — я сообщу полиции, где услышал их впервые: здесь, в доме, где живут хасиды и где на самом деле родился основатель Храма разума Грегори Белкин».

Совершенно ошарашенный, я стоял, не осмеливаясь отвести взгляд от старика.

А он, видимо, решил держаться до конца.

Грегори со вздохом пожал плечами, потом сделал шаг, повернулся, посмотрел куда-то вверх и опустил руку.

«Я скажу им, что слышал эти слова лишь однажды, играя у ног дедушки. А еще — что мой дедушка жив, и они могут пойти к нему и выяснить, что эти слова означают. Да-да, я отправлю их к тебе за объяснениями…»

«Хватит! — прервал его старик. — Ты так и не поумнел. — Он тяжело вздохнул, а потом будто непроизвольно, в глубокой задумчивости, спросил: — Эстер произнесла эти слова? И люди их слышали?»

«Утверждают, что она смотрела в тот момент на человека с длинными черными волосами, стоявшего за окном. Полиция держит эти сведения в секрете, но люди видели, что она смотрела именно на него. А еще, ребе, они уверены, что он оплакивал Эстер».

Я задрожал всем телом.

«Замолчи! Прекрати! Не смей…»

Грегори негромко рассмеялся, будто подтрунивая над стариком, чуть отступил, опустил глаза и принялся мерить комнату шагами. Будь в помещении чуть светлее, он непременно увидел бы мои ботинки. Грегори остановился и повернулся к ребе.

«Мне и в голову не приходило обвинить кого-либо из вас в ее смерти, — заговорил он. — Но ни от кого, кроме тебя, я не слышал о Служителе праха. И вот, едва я переступил порог твоего дома, ты заподозрил меня в убийстве падчерицы. Я же не желал ей смерти и пришел к тебе только из-за ее последних слов».

«Я верю тебе, — очень спокойно ответил старик. — Верю, что бедное дитя действительно произнесло столь странные слова. Об этом писали газеты. И в то же время у меня нет ни малейшего сомнения, что ты повинен в ее смерти».

Грегори сжал кулаки, как если бы готовился ударить кого-то, однако он никогда не посмел бы поднять руку на ребе. Я знал, что это невозможно. Однако терпение Грегори было на пределе, а цадик продолжал упорствовать в своих обвинениях.

Я тоже не сомневался в виновности Грегори, хотя не имел оснований, кроме уверенности цадика.

Я пытался разгадать их помыслы, ведь они были обычными людьми из плоти и крови. Как всякий человек, я внимательно наблюдал за ними, и как всякий призрак, проникал в глубины их душ. Я вытянул голову, как будто биение сердец могло открыть мне их тайны.

«Грегори, это ты ее убил?»

Задал ли старик тот же вопрос или мне только показалось? Он подался вперед, и в тусклом свете пыльной лампы блеснули его прищуренные глаза.

Он посмотрел на Грегори, и в то же мгновение глаза его случайно скользнули по мне. Старик меня несомненно заметил.

Очень медленно и как бы незаметно он перевел взгляд с Грегори на меня.

Кого он увидел? Стоящего возле стеллажа молодого человека, черноволосого и темноглазого. Высокого, сильного юношу, почти мальчика. Иными словами, он увидел меня. Азриэля.

Я едва заметно улыбнулся, без тени насмешки, лишь выражая готовность к разговору и показывая, что не испытываю страха перед ним. Всем своим видом — и густой бородой, и свободным черным шелковым одеянием — я демонстрировал свою общность с ним и его последователями.

Впрочем, сам не знаю почему, но я был твердо уверен, что тоже принадлежу к их числу — и старик мне гораздо ближе, чем стоящий перед ним торговец, возомнивший себя пророком.

Я почувствовал волну силы, прокатившуюся по телу, как будто старик положил руки на мои кости и вознес за меня молитву. Так случалось довольно часто: стоило мне стать видимым, и силы прибывали. Я делался таким же крепким, как сейчас.

Старик ничем не выдал, что видит меня. Он не подал знака ни Грегори, ни мне и продолжал спокойно сидеть. Его блуждающий по комнате взгляд, казалось, ни на чем не останавливался и не выражал никаких эмоций, кроме затаенной печали.

Он посматривал на меня исподтишка, чтобы Грегори ничего не заметил, и сохранял абсолютное спокойствие. Я чувствовал себя в безопасности.

Сердце билось все сильнее и громче, кожа все теснее прижимала плоть к костям. Я сознавал, что он видит меня и находит весьма привлекательным. Молодым и красивым. Я ощущал прикосновение шелка к телу и чувствовал тяжесть собственных волос.

«Значит, ты заметил меня, ребе», — беззвучно, не разжимая рта, произнес я.

Старик не ответил и продолжал пристально смотреть на меня. Но я не сомневался, что он меня услышал. Он был настоящим цадиком, а не проповедником-самозванцем, и мои мольбы достигли его ушей.

Казалось, он совершенно забыл о существовании внука.

«Ребе, ты рассказывал об этом кому-то еще? — продолжал тот настойчивые расспросы. — Может, Эстер приходила сюда в поисках информации, и ты…»

«Не говори глупостей, Грегори», — перебил его старик.

Он на миг отвел взгляд и тут же вновь обратил его в мою сторону.

«Тебе отлично известно, что я не знал твою падчерицу. Она никогда не приходила сюда. Равно как и твоя жена».

Он тяжело вздохнул, но по-прежнему смотрел на меня, будто боялся отвести глаза.

«Это легенда хасидов или последователей Хабада?[39] — спросил Грегори. — Возможно, кто-то из миснагидов[40] рассказал Эстер…»

«Нет», — отрезал старик.

Мы смотрели друг на друга, старик и призрак: молодой, крепкий, становящийся осязаемым, обретающий все большую силу…

«Ребе, кто еще…»

«Никто, — резко бросил старик, уставив на меня взгляд, в то время как я не отрываясь смотрел на него. — Память не подвела тебя. Все было именно так. Но твой брат ничего не слышал, а твоя тетя Ривка умерла. Так что никто не мог открыть Эстер эту тайну. — Только теперь он повернулся к Грегори и продолжил: — Вещь, а точнее, существо, о котором ты говоришь, проклято. Это демон, которого призывают с помощью могущественной магии, чтобы вершить злые дела».

Взгляд ребе вернулся ко мне, хотя Грегори продолжал внимательно слушать деда.

«В таком случае, думаю, другим евреям известна эта история. Натану, например…»

«Нет, никому, — решительно возразил ребе. — Послушай, не держи меня за дурака. Думаешь, я не знаю, что ты расспрашивал евреев по всему свету? Связывался с различными общинами, с университетскими профессорами. Ты очень хитер, Грегори, и наладил связи во всех сферах. А сюда ты пришел, потому что я твоя последняя надежда».

«Да, ты совершенно прав, — кивнул Грегори. — Я думал, эта история общеизвестна, однако мои собственные поиски и расследования властей убедили меня в обратном. Вот почему я здесь».

Грегори склонил голову набок и махнул перед ребе сложенным чеком.

У старика появилась секундная возможность подать мне знак, которой он и воспользовался, подняв указательный палец правой руки. Этот жест вкупе со стремительным движением глаз и головы означал: «Спрячься и стой тихо». В нем не было и намека на приказ или угрозу, я назвал бы его скорее отчаянной мольбой.

А потом до меня донесся его безмолвный голос, призывавший хранить мое присутствие в тайне.

«Не тревожься, старик, — так же мысленно ответил я. — Твоя просьба будет исполнена».

Грегори, по-прежнему стоя ко мне спиной, развернул чек.

«Объясни, ребе, что все это значит, — потребовал он. — У тебя ли еще эта вещь? О чем ты говорил с Ривкой и почему сказал, что уничтожить реликвию непросто?»

Убедившись, что я спрятался, старик повернулся к Грегори.

«Что ж, — произнес он, — возможно, я открою тебе все, что ты хочешь знать. Возможно, даже передам то, о чем ты просишь. Но только не за такую цену. Денег у нас более чем достаточно. Ты предоставишь нам то, в чем мы действительно нуждаемся».

Грегори пришел в неописуемое волнение.

«Сколько ты хочешь, ребе? Ты говоришь так, будто все еще владеешь этой вещью».

«Именно так, — кивнул старик. — Она у меня».

Я не был удивлен.

«Я хочу ее получить! — вскричал Грегори столь неистово, что его порыв мог показаться наигранным. — Назови свою цену!»

Старик размышлял. Взгляд его надолго остановился на мне, потом скользнул дальше. Изможденное лицо залила краска, руки беспокойно ерзали по столу. Наконец он вновь пристально уставился на меня.

На секунду наши глаза встретились, и перед моим мысленным взором угрожающе пронеслось прошлое — то, что происходило за много веков до встречи с Самуилом. Мне показалось, что я увидел Зурвана и даже саму процессию в Вавилоне. Мелькнула фигура улыбающегося золотого бога. Меня охватил ужас: ужас перед грядущим знанием, ужас при мысли о том, что, подобно обыкновенному человеку, я обрету память и настоящую боль.

Если то, что творится внутри меня, не прекратится, я испытаю невообразимые муки и непременно взвою, как пес, буду рыдать, как рыдал шофер над телом Эстер. Я буду стенать и плакать вечно. А потом налетит ветер и подхватит меня вместе со всеми потерянными душами. Когда я убил злодея-мамелюка, моего повелителя в Каире, ветер явился за мной, и мне пришлось прокладывать себе путь к забвению.

«Оставайся живым, Азриэль. Прошлое подождет. Боль тоже, как и ветер, который будет ждать вечно. Оставайся живым и не покидай эту комнату. Ты должен все узнать».

«Я здесь, старик».

Грегори склонился к старику, но по-прежнему не замечал, что тот смотрит только на меня.

«Пройди туда, к полкам позади меня, и открой шкаф, — ровным голосом по-английски приказал внуку ребе, не отрывая от меня взгляд. — Внутри ты увидишь накрытый тканью предмет. Сними ткань и принеси мне то, что под ней. Вещь эта очень тяжелая, но тебе хватит сил».

Я едва не задохнулся от волнения и сдавленно вскрикнул. Сердце мое разрывалось от боли. Мой прах здесь, в этой комнате!

С минуту Грегори колебался. Возможно, он не привык исполнять приказы или просто не желал делать что-либо своими руками. Тем не менее он наконец сдвинулся с места и направился к шкафу за спиной старика.

До меня донесся скрип дверцы, я ощутил запах кедра и благовоний, а потом услышал щелчки металлических застежек. Я поднялся на цыпочки и тут же снова присел.

Все это время мы со стариком не сводили друг с друга глаз. Тогда я отступил от полок и встал так, чтобы он увидел меня во весь рост, в таком же, как у него, длинном одеянии. В глазах ребе на миг промелькнул легкий испуг, а потом он слегка качнул головой, призывая меня спрятаться обратно.

Я повиновался.

Грегори скрылся за шкафом, но я отчетливо слышал его раздраженное бормотание.

«Убери книги. Вытащи, чтобы не мешали. Ну что, видишь ее?» — Обращаясь к Грегори, ребе смотрел только на меня, словно стараясь взглядом удержать на месте.

В комнате запахло пылью, она закружилась в свете лампы. Грегори уронил книги. О, какое удовольствие доставляли мне эти звуки, как приятно было смотреть на все собственными глазами и слушать собственными ушами!

«Только не плачь, Азриэль, — приказал я себе. — Не проявляй слабость в присутствии человека, который тебя презирает».

Я непроизвольно поднес руки ко рту, будто намереваясь вознести молитву в предчувствии несчастья, и ощутил под пальцами густые усы и бороду.

«Совсем как у тебя, ребе, когда ты был молод», — подумал я.

Старик сидел прямо, глядя на меня напряженно и настороженно.

Тут из-за шкафа вышел Грегори, и в свете лампы я увидел в его руках шкатулку.

Золотое покрытие на кедровой древесине отлично сохранилось, но поверх шкатулка была обмотана железными цепями.

Железо! Цепи! Неужели они надеялись удержать меня таким образом? Меня, Азриэля?! Разве железо может помешать такому, как я? Меня разбирал смех, но взгляд мой приковывала позолоченная шкатулка, которую Грегори держал, словно младенца.

В памяти возникло туманное видение, я вспомнил, как эта шкатулка была сделана, но ни одно лицо не всплыло перед моими глазами — только блики солнца на мраморе и ласковые слова. Любовь, добро… Мысли мои вернулись к Эстер.

Грегори был возбужден и горд собой, его совершенно не заботило, что шерстяное пальто и волосы покрылись густым слоем пыли. Внимательно осмотрев добытое сокровище, он повернулся и бережно, будто ребенка, опустил шкатулку перед стариком.

«Нет-нет! — Ребе поспешно поднял руки. — Поставь ее на пол и отойди!»

Я горько улыбнулся: «Не стоит пачкать руки о такую мерзость».

Теперь старик не обращал на меня внимания и глядел только на шкатулку.

«Господи! Ты что, боишься, что она вспыхнет? — спросил Грегори, передвигая шкатулку к освещенному месту напротив стола, за которым сидел ребе. — Смотри, надпись на ней очень древняя, это не иврит, а язык шумеров. — Он отошел и потер руки, пытаясь справиться с переполнявшими его эмоциями. — Ребе, это поистине бесценная вещь!»

«Я знаю ей цену», — откликнулся старик, переводя взгляд с меня на шкатулку.

Я замер и даже не улыбнулся.

Грегори смотрел на шкатулку с таким восторгом, будто чувствовал себя одним из пастухов, пришедших увидеть живого Бога и теперь лицезревших в яслях младенца Христа.

«Что это, дедушка? — спросил он. — Что на ней написано?»

Он медленно провел пальцами по шкатулке, осторожно, словно опасаясь, что его прервут, коснулся тяжелых уродливых звеньев, а потом дотронулся до свитка, подсунутого под скрещенные цепи.

Свиток стал для меня новостью, никогда прежде я его не видел. Сияние золота ослепляло, на глаза навернулись слезы. Я ощущал аромат кедра, благовоний и дыма, навсегда впитавшийся в дерево, и смешанный запах множества людей.

Голова закружилась.

Я почувствовал запах праха.

Боже, кто же меня вызвал? О, если бы я мог хоть на минуту увидеть приветливое лицо моего бога, моего собственного бога, того, кто всегда находился рядом со мной! Внутри каждого человека должен быть бог, которого он ощущает постоянно, как я ощущал своего. О, если бы он оказался здесь!

Мысли мои были вызваны не воспоминаниями, а страстным, но необъяснимым желанием. Я смутился, меня бил озноб.

Но мысли не покидали меня.

Я попытался представить, как повел бы себя мой бог, очутись он рядом. Стал бы он насмехаться надо мной, говоря: «Итак, твой Господь обманул твои ожидания, Азриэль? И теперь, даже находясь среди избранных, ты вновь призываешь меня? Разве я тебя не предупреждал? Разве не советовал бежать, пока это было возможно?»

Однако моего бога не было в комнате. Он не улыбался мне по-дружески, как если бы мы просто прогуливались прохладным вечером по берегу реки. И он не произнес ни слова. Но я знал, что когда-то он все-таки существовал. Прошлое, словно бурный поток, манило меня, завлекало в свои смертоносные воды.

Во мне зародилась нелепая безосновательная надежда, и сердце мое отчаянно забилось. Запахи, витавшие в воздухе, сделались настолько явными, что я едва не потерял сознание.

«А что, если никто не призывал тебя, Азриэль? — думал я. — Если ты пришел сюда по собственной воле и сам себе хозяин? Быть может, ты вправе сколько угодно тешить себя ненавистью и презрением к этой парочке?»

Мысли доставили мне такую радость, что я едва не рассмеялся в голос.

«Свиток отлично сохранился, ребе, — возбужденно заговорил Грегори. — Смотри, его легко вытащить из-под цепей. Ты можешь его прочитать?»

Однако старик посмотрел не на Грегори, а на меня, словно это я задал вопрос.

«Ты действительно считаешь меня красивым, старик? — мысленно спросил я. — Я знаю, что ты видишь. Не Азриэля, заключенного в ту или иную форму и обязанного подчиняться повелителю, а Азриэля, который был когда-то создан Богом и обладал собственными душой и телом».

«Я приказываю тебе оставаться на месте и не выдавать своего присутствия, дух», — так же безмолвно произнес он, не сводя с меня пристального взгляда.

«Приказываешь, старик? — откликнулся я. — Неужели я заставил биться сильнее твое холодное сердце? Нас связывает нечто общее: мы оба преисполнены ненависти. Как думаешь, она ниспослана нам Богом? В ответ на ее смерть? На смерть Эстер?»

Он смотрел на меня, зачарованный, не в силах произнести ни слова.

Грегори присел на корточки возле шкатулки и осторожно, с опаской коснулся свитка.

«Ребе, он один стоит целого состояния! — воскликнул он. — Прошу, позволь мне развернуть свиток».

Он положил руку на шкатулку и любовно погладил дерево.

«Нет! — отрезал ребе. — Только не в моем доме».

Я взглянул в его затуманенные глаза.

«Ненавижу тебя! — мысленно обратился я к нему. — Неужели ты думаешь, что я стал тем, кто я есть, по собственной воле? Был ли ты когда-нибудь молод? Были ли твои волосы черными, а губы красными?»

Старик не отвечал, хотя я знал, что он слышит мои слова.

«Присядь, — велел он внуку, указывая на обитый кожей стул рядом с собой. — И пиши. После того, как заполнишь нужные чеки, эта вещь будет твоей, и я расскажу все, что о ней знаю».

Я едва не рассмеялся в голос. Так вот оно что! Вот как все будет! Он знал, что я рядом, и намеревался продать меня внуку, которого презирал. Это станет расплатой за все то зло, которое он причинил старику и его Богу. Он уступит меня ни о чем не подозревающему Грегори. Кажется, я все-таки рассмеялся, правда безмолвно, но так, чтобы старик заметил, увидел искорки в моих глазах, насмешливый изгиб губ и покачивание головы в знак признания его хитрости и холодности сердца.

Дрожа от возбуждения, Грегори вернулся к столу и плюхнулся на стул. Старая кожа на сиденье потрескалась и свисала клочьями.

«Назови свою цену», — сказал он.

Я горько, понимающе улыбнулся, но оставался спокойным. Мой старый бог мог бы мною гордиться.

«Отлично, мой храбрец, борись с ними. Тебе нечего терять. Ты надеешься на милосердие Бога? Слушай лучше, какая участь уготована тебе».

Кто произнес эти слова? После стольких лет кто говорил со мной? Какое любящее существо оказалось в тот момент рядом и старалось предостеречь меня? Но я не давал душевной боли отвлечь меня и продолжал следить за Грегори. Сначала, я должен до конца разобраться во всем этом, а уже потом решать собственные загадки.

Я впился ногтями в ладонь.

«Да, я здесь. Я, Азриэль, нахожусь здесь, и неважно, презирает меня старик или нет, убийца ли и его глупый внук, неважно, что меня вновь собираются продать, как будто я лишен собственной души. Главное, я здесь, а не в шкатулке с прахом».

Я представил, что мой бог рядом, что мы стоим бок о бок. Но разве я не воображал то же самое, когда имел дело с другими повелителями? И разве мой бог хоть раз действительно пришел?

Я увидел, как в клубах пара, поднимающегося над кипящим котлом, мой бог оборачивается и смотрит на меня со слезами на глазах. Боже, помоги мне! Но все это происходило лишь в моем воображении, а я должен был наблюдать за тем, что творилось в комнате.

Грегори вытащил из кармана длинный кожаный футляр, открыл его, положив на колено, и достал золотую ручку.

Старик назвал суммы в американских долларах. Огромные суммы. И перечислил названия организаций, которым предназначались деньги: больницы, исследовательские институты, компания, через которую они впоследствии поступят на счета ешивы, где юные хасиды изучают Тору. Деньги следовало направить общине в Израиле, а также хасидам, которые организовали собственное поселение среди холмов за городом. Ребе называл будущих получателей, давая лишь краткие пояснения.

Не задавая вопросов, Грегори быстро заполнял чеки, один за другим откидывая листки книжки, и уверенно, как свойственно состоятельным и сильным людям, ставил на каждом листке свою подпись.

Наконец он придвинул стопку чеков к ребе. Тот разложил их на столе и принялся внимательно изучать. Выражение его лица сделалось удивленным.

«Ты готов заплатить столь большой выкуп за вещь, о которой ровным счетом ничего не знаешь и смысла которой не понимаешь?» — спросил он.

«Его имя было последним, что произнесла моя дочь», — ответил Грегори.

«Нет, ты просто хочешь иметь эту вещь. Хочешь обладать ее силой».

«А почему ты уверен, что я верю в ее силу? Да, я хочу получить ее и постараться понять, как о ней узнала Эстер. Вот почему я плачу тебе деньги».

«Вытащи из-под цепей свиток и дай его мне», — приказал ребе.

Грегори поспешно, как мальчик, повиновался и вложил свиток в руку старика. Свиток был не столь древним, как шкатулка с прахом.

«Интересно, — подумал я, — вымоешь ли ты потом руки?»

Ребе делал вид, что не замечает меня. Он осторожно развернул свиток, разгладил, полностью открывая взору написанное, и начал читать вслух, по ходу переводя на английский:

«Верните эту шкатулку евреям, ибо магия, в ней заключенная, принадлежит только им, и лишь они смогут вернуть содержимое туда, где ему надлежит быть, то есть в ад. Служитель праха больше не подчиняется своему повелителю. Он уже не связан клятвами. Древние чары против него не действуют. Призванный на землю, он разрушает все, что попадается на его пути. Только евреям известно истинное предназначение этого существа. Только евреи способны обуздать его ярость. Следует добровольно и незамедлительно передать его евреям».

Я снова не сдержал улыбку и с облегчением прикрыл глаза. Но только на миг. Когда я вновь взглянул на старика, тот сидел, не отрывая глаз от пергамента.

Я никак не мог поверить, что пришел сюда по собственной воле. Нет, здесь что-то не так, наверное, это западня, опасная ловушка, и смерть Эстер — лишь приманка.

Старик застыл, глядя на пергамент. Он не произнес больше ни слова.

Молчание нарушил Грегори.

«Но почему же ты не уничтожил шкатулку? — спросил он вне себя от волнения. — Что еще там написано? И на каком языке?»

Старик посмотрел на него, потом перевел взгляд на меня и вновь уставился на свиток.

«Я сейчас прочту, — ответил старик. — А ты слушай внимательно, ибо я не стану повторять. „Горе тому, кто уничтожит прах! Ибо, если сие деяние возможно, а так ли это, неизвестно даже наимудрейшим, на волю будет выпущен дух поразительного могущества, никем не управляемый и никому не подвластный, обреченный вечно скитаться по свету. Ему не суждено подняться на небеса, равно как и отворить врата забвения, дабы избегнуть вечных мук. Никто не знает, какую жестокую кару уготовит он детям Божьим. Мир же и без него изобилует демонами“».

Он выразительно посмотрел на внука, на лице которого читалось лишь напряженное внимание. От нетерпения и жадности он разве что руки не потирал.

«Мой отец взял ее, потому что полагал это своим долгом, — медленно проговорил старик. — И вот теперь ты являешься ко мне и просишь отдать ее. Что ж, считай, она почти твоя».

Грегори едва с ума не сошел от радости.

«О ребе! — восторженно вскричал он. — Это просто чудесно, мне трудно поверить в такое счастье! Но как же Эстер узнала о шкатулке?»

«А это ты должен выяснить сам, — откликнулся старик. — Ибо мне сие неведомо. Ни я, ни мой отец никогда не призывали духа. Не призывал его и тот мусульманин, который принес отцу шкатулку».

«Отдай мне свиток, — потребовал Грегори. — Я заберу все сейчас».

«Нет», — отрезал старик.

«Дедушка! Это же мое! — взмолился Грегори. — Вот смотри, чеки готовы!»

«И завтра деньги будут в банке? Вот завтра, когда деньги переведут и будут завершены необходимые операции…»

«Дедушка, позволь мне взять шкатулку сейчас!»

«Завтра. Ты придешь ко мне, заберешь шкатулку и станешь повелителем Служителя праха».

«Ты невозможно упрямый старик! — возмутился Грегори. — Ты ведь знаешь, что чеки подлинные. Отдай мне шкатулку!»

«Ох, как ты нетерпелив!»

С этими словами старик повернулся ко мне, и я готов поклясться, что, улыбнись я в тот момент, он ответил бы тем же. Однако я не улыбнулся.

Тогда он перевел взгляд на внука. Тот, уже практически на грани срыва, пристально смотрел на стоявшую у ног позолоченную шкатулку, сгорая от желания стать ее обладателем и в то же время не осмеливаясь коснуться заветной вещи. Он даже застонал от бессилия.

«Почему ты убил ее?» — в который раз спросил старик.

«Что?» — не понял Грегори.

«Почему ты убил свою дочь? — повторил старик. — Я хочу знать. Мне следовало назвать именно эту цену — твой ответ».

«Ты все-таки глупец! — вскипел Грегори. — Все вы глупцы, воинственные и полные предрассудков рабы своего Бога!»

Старик пришел в ярость.

«Это в твоих храмах, Грегори, толкутся обманутые и обреченные, — заговорил он. — Однако давай прекратим перебранку. Мы хорошо знаем друг друга. Завтра вечером, как только мои банкиры сообщат, что деньги поступили на наши счета, ты придешь и унесешь шкатулку. Ты должен держать все в тайне и оставаться верным клятве. Не говори никому, что ты… что ты был… моим внуком».

Грегори с улыбкой пожал плечами, жестом показал, что согласен, и повернулся уйти, даже не покосившись в мою сторону.

У двери он оглянулся.

«Передай Натану мою благодарность за звонок с соболезнованиями».

«Он и не думал тебе звонить!» — выкрикнул старик.

«Ничего подобного, — усмехнулся Грегори. — Звонил. И разговаривал со мной, старался утешить меня и мою жену».

«У него нет ничего общего ни с тобой, ни с тебе подобными!» — настаивал ребе.

«Только не подумай, что я стремлюсь обрушить твой гнев на голову Натана. Нет. Я просто хочу, чтобы ты знал, что Натан любит меня. Именно поэтому он позвонил и выразил сочувствие по поводу смерти бедной девочки».

Грегори распахнул дверь, и с улицы повеяло холодом. Ночь была студеной.

Старик поднялся, опираясь кулаками о стол.

«Держись подальше от брата!» — крикнул он вслед внуку.

«Да хватит уже! — откликнулся Грегори. — Прибереги советы для своей паствы. В моих храмах проповедуют любовь».

«Твой брат — истинный приверженец Бога!» — не унимался старик, но голос его утратил уверенность.

Ребе устал. Силы его иссякли.

Он случайно наткнулся взглядом на меня, и я пристально посмотрел ему в глаза.

«Не вздумай обмануть меня, ребе, — все еще стоя в дверях, предупредил Грегори. — Если завтра окажется, что шкатулки здесь нет, перед твоим домом соберется целая толпа репортеров с камерами, а в следующей книге я подробно расскажу о своем детстве среди хасидов».

Комнату заполнял холодный воздух.

«Смейся надо мной сколько угодно, Грегори, — с трудом выпрямляясь, ответил старик. — Мы заключили сделку, и завтра Служитель праха будет ждать тебя здесь. Ты избавишь меня от шкатулки. Ты воплощение зла. Ты творишь зло. Ты идешь рука об руку с дьяволом. Твоя религия исходит от дьявола. И ее последователи приспешники дьявола. Кому, как не тебе, якшаться с демонами и их соплеменниками. А теперь убирайся из моего дома!»

«Повинуюсь, о мой учитель, мой Авраам». — С этими словами Грегори шире распахнул дверь и шагнул за порог.

Напоследок он обернулся, демонстрируя старику ехидную усмешку.

«О мой патриарх, мой Моисей, скажи брату, что я его люблю, — добавил он. — Должен ли я передать от тебя соболезнования моей жене?»

Он вышел и так сильно хлопнул дверью, что в комнате зазвенело стекло и металлические предметы.

Я застыл на месте.

Потом мы со стариком посмотрели друг на друга, я вышел из-за стеллажа и сделал несколько шагов в сторону ребе, который по-прежнему сидел за столом.

Он задрожал.

«Возвращайся в прах, дух, ибо я тебя не вызывал. И я не стану говорить с тобой, разве что велю убираться прочь».

«Но почему? — умоляюще спросил я по-древнееврейски, ибо был уверен, что он меня поймет. — За что ты так презираешь меня, старик? В чем я провинился? Я не имею в виду духа-убийцу. Я говорю о себе, Азриэле. Что плохого я сделал?»

Старик, казалось, был потрясен до глубины души.

Я замер перед ним, одетый почти так же, как он. У самых моих ног, так близко, что я мог коснуться ее ступней, стояла шкатулка, показавшаяся мне в тот момент очень маленькой. В ноздри ударил запах кипящей в котле воды.

«Мардук, бог мой!» — воскликнул я на давно забытом халдейском языке.

Но цадик-то его помнил и уставился на меня в ужасе.

«О бог мой, они не станут мне помогать! — продолжал я нараспев. — Я снова здесь и не вижу перед собой праведного пути!»

Старик поднялся с места и замер, завороженный, не веря своим глазам и в то же время исполненный отвращения ко мне. Наконец он пришел в себя и взмахнул руками.

«Изыди, дух! — выкрикнул он. — Убирайся, исчезни с лица земли, возвращайся туда, откуда пришел, скройся во прах!»

Я почувствовал во всем теле легкую дрожь, но сохранил прежнюю форму и твердо стоял на ногах.

«Ребе, — заговорил я. — Ты сказал, что он убил ее. Это правда? Я расправился с теми, кто поднял на нее руку».

«Изыди, дух!»

Старик закрыл лицо руками и отвернулся. Потом он вышел из-за стола и принялся ходить вокруг меня, снова и снова, точно заклинание, повторяя те же слова. Голос его окреп, приобрел твердость и звучал все громче и громче, а руки так и мелькали у меня перед лицом. Я чувствовал, что слабею. По щекам текли слезы.

«Почему, ребе, ты утверждаешь, что он убил Эстер? Расскажи мне все, и я отомщу за нее. Я наказал наемных убийц. О Бог наш Саваоф, Господь воинств небесных! Яхве велел Саулу и Давиду уничтожить всех: мужчин, женщин, детей. Саул и Давид повиновались и исполнили его волю. Так неужели мне не следовало убивать грязных мерзавцев, которые лишили жизни невинное создание?»

«Изыди, дух! — снова закричал старик. — Пропади пропадом! Изыди! Изыди! Я не желаю иметь с тобой дела! Возвращайся в прах!»

«Я ненавижу и проклинаю тебя!» — хотел ответить я, но с губ моих не сорвалось ни звука.

Я начал медленно растворяться в воздухе. Все, что я собрал воедино, создавая свой облик, постепенно исчезало, как будто его уносил ветер, внезапно ворвавшийся в комнату.

«Убирайся, дух! — не унимался старик. — Прочь! Прочь из моего дома! Прочь от меня!»

И вновь меня окружила темнота, но мысли продолжали крутиться в моей голове.

Я не перестал существовать. Я не мог этого сделать.

«Мы еще встретимся, старик», — подумал я.

Я вдруг увидел сон — совсем как при жизни, как будто я уснул, и разум мой был распахнут настежь.

«Нет, Азриэль, нет, — сказал я себе. — Лучше исчезнуть, чем смотреть сны».

Тем не менее передо мной возникло лицо Самуила, я увидел улицы Страсбурга, объятый пламенем дом со всеми книгами и свитками, и услышал собственный голос: «Возьми меня за руку, повелитель, и унеси с собой в небытие…» Будь ты проклят, Самуил! И этот старик тоже.

Будьте прокляты, все мои повелители!

С вершины холма я смотрел на маленький городок Страсбург. Видел я его не так хорошо, как в прежние времена.

Тем не менее он находился передо мной. Я знал, что евреи, живущие там, страдают. Я был одним из них и в то же время не был. До меня доносился перезвон колоколов, столь же безапелляционный и надменный, как и люди, точнее, убийцы, выходившие из церквей. Но молчаливое небо ничем не отличалось от того, что я видел шесть столетий назад, когда эфир не переполняли всевозможные звуки. Тишина стояла и сейчас. Наверное, поэтому я так отчетливо различал колокольный звон.

«Азриэль…»

Незнакомый голос позвал меня по имени, потом послышалось бормотание и пронесся легкий ветерок. Невидимые в туманной дымке духи приближались, окружали меня все плотнее, будто ощущали мою слабость, страхи и страдания.

«Азриэль…»

Толпа становилась все гуще — это были жадные, завистливые души мертвых, обреченные вечно скитаться по земле.

Нет, пусть уходят и не мешают мне вспоминать.

Я должен был все выяснить. Мне следовало пробраться сквозь их толпу, как я протиснулся между людьми на улице, чтобы Эстер увидела меня. Я должен был вспомнить… Должен…

На мгновение я вновь отчетливо предстал перед ребе, и он показался мне настоящим великаном, а голос его звучал громче бури.

«Убирайся, дух! Я приказываю!»

Лицо старика сделалось багровым от ярости.

«Убирайся, дух!» — в который раз повторил он.

Его слова ударами сыпались на меня, причиняя жгучую боль, словно плеть. А мне так хотелось тишины. Раз уж мне не суждено пребывать в мире и покое, пусть наступит тишина и тьма окутает меня.

«Все могло сложиться и хуже, Азриэль», — подумал я.

Да, могло сложиться и хуже.

Плохо быть побитым, но еще хуже погубить невиновного и ненавидеть так, что сводит скулы и рот кривится в усмешке.

17

Мне следовало сделать несколько вещей. Во-первых, покинуть эту комнату целым и невредимым и проследить за Грегори. Я находился в теле и был прилично одет. В таком виде я мог свободно разгуливать по улицам Бруклина и задавать людям интересующие меня вопросы, чтобы лучше узнать и понять этот мир.

Во-вторых, мне требовались подробные сведения о Грегори Белкине и его Храме разума. Так почему бы не порасспрашивать прохожих? Внешне я не отличался от обыкновенного человека и поэтому мог вместе с другими смотреть телевизор в какой-нибудь таверне. Короче говоря, я рассчитывал с толком провести вечер, вместо того чтобы позволить старому ребе лишить меня человеческого облика и бросить в пустоту.

Во всяком случае, не стоило терять время и взывать к моему богу.

Не пристало Служителю праха обращаться к богу, ибо с тех пор, как много лет назад я сделался тем, кто я есть, и попал во власть зла, моего бога никогда не оказывалось рядом. Служитель праха, обрушивший проклятия на голову Самуила, вряд ли вообще помнил о моем боге, поскольку забыл, что значит быть человеком. Мой бог мог считаться по-настоящему моим только в те далекие времена, когда я обычным человеком жил и умер в Вавилоне.

Стыдно признаться, но при мысли о Самуиле я вспоминаю прежде всего о гордости, которую испытывал, о том, как лестно мне было воображать себя самым талантливым и искусным помощником мага, духом необычайной силы, которому известны все секреты магии, и в то же время человеком, знающим, как этими секретами воспользоваться.

Все воспоминания о смертной жизни ушли из памяти. Я даже не помнил, кто повелевал мною до Самуила, хотя, конечно, со времен Вавилона добросовестно служил многим и пережил всех.

Так должно было быть. И так было. Служитель праха переходил из рук в руки.

Но, как совершенно верно объяснил ребе внуку, Служитель праха не захотел больше мириться с такой участью и восстал против своей мрачной миссии. На самом пике магической силы он вдруг решил стать другим и набросился на того, кто в очередной раз вызвал его из праха. Впоследствии он так же расправлялся со всеми, кто осмеливался заявить о желании повелевать им.

Но какова предыстория тех событий? Разве я не был когда-то простым смертным?

К чему все эти воспоминания? Что хотела от меня Эстер? Почему я так жаждал иметь глаза и уши, чувствовать боль и вновь испытывать ненависть и стремление убивать? Да, желание убивать я ощущал особенно сильно.

Я хотел убить ребе, но не мог, ибо он казался мне хорошим человеком, не имеющим изъянов, за исключением разве что потребности в доброте. А винить и карать можно только за зло, которого в мире немало. Вот почему я не сумел убить его. И рад, что не сумел.

Но только представь, как я мучился от неизвестности, от непонимания самого себя, вынужденного скитаться между небесами и адом, теряясь в догадках, по чьей воле и ради чего вновь оказался среди живых.

Нет, я не был угоден Господу, не принадлежал к числу тех, кого он любил, и не имел своего бога. И когда ребе изгнал меня, использовав всю свою немалую силу, чтобы лишить меня тела и подчинить мой разум, я не противостоял ему, ибо он действовал во имя Бога. А я не мог воззвать к тому же Богу, которому служил он и поклонялся мой отец, — верховному Богу воинств небесных.

Увы, в момент слабости Азриэль-дух и Азриэль-человек обратился к своему древнему языческому богу, которого любил и почитал при жизни.

Внимая проклятиям ребе, я пришел в ярость и намеренно призвал Мардука по-халдейски, чтобы старик услышал звучание языческой речи. Однако я знал, что мой старый бог не явится на помощь, что наши пути разошлись навсегда.

Должен ли я был восстанавливать в памяти все события? Следовало ли мне знать все с самого начала?

Да. Если я стремился собрать воедино все обрывки воспоминаний, чтобы понять, кем все-таки был и как превратился в Служителя праха, то лишь по одной причине: мне хотелось умереть.

Умереть по-настоящему.

Я не желал провалиться в черноту и вновь по зову восстать из праха, дабы сделаться свидетелем очередной драмы. И уж тем более не желал оказаться в одной компании с потерянными душами, что вопя и визжа мечутся над землей и мечтают лишь об окончательной смерти.

Я хотел умереть, обрести наконец то, чего был лишен когда-то при помощи обряда, подробности которого никак не мог вспомнить.

«Азриэль, я предостерегаю тебя…»

Кто много веков назад произнес эти слова? Призрак? Что за человека я смутно видел плачущим у резного стола? Причем здесь царь? Ведь был какой-то великий царь…

Гнев и ярость ослабили меня и позволили ребе одержать победу — разрушить не только мое тело, но и разум. Я лишился способности рассуждать здраво и бесформенным облаком взмыл в ночное небо, неподвластный земному притяжению и бесцельно витающий среди огней и звуков.

Но я не сдался. Я не привык признавать себя побежденным.

Как только я пришел в себя и вновь обрел силу, мысли мои обратились к минувшим событиям. А что, если бы у меня вообще не было повелителей? Что, если бы я не потерпел поражение с Эстер? Что, если бы я обладал недюжинной силой? Все эти вопросы мучили меня, но я сознавал, что главное — любой ценой, любыми усилиями освободиться от власти этих двоих — ребе и его внука Грегори. Коль скоро мне не суждено умереть, я сделаю все, чтобы оказаться как можно дальше от них.

Никто не знает, что служит источником могущества духа, будь он во плоти или нет.

Современные люди, высмеивающие наши древние обычаи и обряды, с готовностью верят самым нелепым объяснениям. Взять, например, теорию возникновения града из крохотной пылинки, занесенной в верхние слои атмосферы, где она летает вверх-вниз, постепенно обрастая льдом и становясь все больше и тяжелее, пока наконец не достигает приличных размеров, после чего падает на землю и мгновенно тает. Вот уж поистине достойный финал столь удивительного процесса! Она исчезает без следа. Прах к праху!

Настанет день, когда люди, эти светлые умы, узнают всю правду о духах. Точно так же, как знают все о генах, нейтрино и множестве других вещей, которые невозможно пощупать. Врачи у постелей пациентов увидят отлетающие души умерших, как я видел целем Эстер. И не будет нужды в заклинаниях чародея, чтобы душа воспарила ввысь. Найдутся люди, способные уничтожить даже таких, как я, и навсегда избавить мир от духов.

Запомни мои слова, Джонатан.

Современные ученые выделили ген безглазой мухи дрозофилы и внедрили его другой мухе — спаси, Господи, эти крошечные создания! И знаешь, что получилось? У мушек появилось множество глаз. Повсюду: на тельца, лапках и даже крылышках.

Скажи, разве не испытываешь ты после этого любовь к ученым? Разве не относишься к ним с нежностью и уважением?

Поверь, когда я ночью пришел в себя и восстановил форму, оставаясь при этом бесплотным, но в то же время полным оптимизма и ледяной ненависти, мне и в голову не взбрело обратиться за помощью к ученым или чародеям в надежде, что они укажут мне путь к истинной смерти. Нет, хватит! Я больше не верил тем, кто имеет дело с невидимым и неосязаемым, и не желал ничего, кроме торжества справедливости. Я должен был узнать правду о гибели совершенно незнакомой мне девочки. А потом я найду способ умереть, пусть даже мне придется погрузиться в болезненные воспоминания и воскресить в памяти все, вплоть до мельчайших деталей. Лишь бы обрести наконец покой, увидеть лестницу на небеса или, в крайнем случае, врата ада.

А до тех пор, пока я во всем не разберусь, нужно оставаться живым.

В тот момент это было, пожалуй, единственное, что по-настоящему волновало меня и давало силы.

Следующим вечером я оказался на тротуаре в Бруклине и восстановил форму, причем очень быстро: так современный человек щелкает выключателем. Какое-то время я оставался невидимым для смертных, но вскоре тело мое сделалось плотным и осязаемым.

Именно этого я и добивался. Но стоило ли мне действовать самостоятельно? Я не был уверен. Так или иначе, тем вечером я отправлялся на поиски правды.

Итак, я снова очутился в Бруклине, возле дома ребе, как раз в тот момент, когда там припарковалась машина Грегори.

Невидимый, я вплотную приблизился к Грегори, однако избегал касаться его и направился вместе с ним по аллее к воротам.

Он открыл дверь, и я прошел вместе с ним в дом, держась рядом и ощущая запах его кожи. Я не испытывал страха, лишь небывалый подъем, и радовался возможности рассмотреть Грегори во всех деталях.

Собственная невидимость приводила меня в восторг, хотя, как правило, я ненавидел это состояние. Но сейчас оно позволило мне приблизиться к Грегори и увидеть, каким сильным и холеным был этот по-царски державшийся человек. Темные глаза казались необычайно яркими, лишенное морщин лицо свидетельствовало о том, что он не знал забот и усталости. Но что особенно меня поразило, так это необыкновенно красивый рот. Его одежда, как и накануне, отличалась свойственной нынешнему времени простотой и изысканностью: длинное пальто из ворсистой шерсти, льняной костюм и тот же, что и в прошлый раз, шарф.

Я отошел в дальний левый угол комнаты и занял гораздо более удобную позицию, чем накануне: под покровом тени, в отдалении от обоих мужчин. Замечу: встреча явно не доставляла им удовольствия.

Мне были отчетливо видны обращенные друг к другу профили обоих и шкатулка на столе, с которого на этот раз старик убрал все священные книги. Впоследствии он непременно заново освятит стол при помощи свечей, многословных заклинаний и ритуальных пассов. Но меня это не волновало.

Я знал, что старик вот-вот заметит меня, и старался стоять неподвижно, сдерживая растущую во мне силу. Я предпочитал оставаться прозрачным, готовясь в любой момент исчезнуть, целым и невредимым просочиться сквозь стену, дабы не испытать того страха, что охватил меня накануне.

Ближайшая ко мне стена смотрела на улицу, а деревянной дверью, судя по запыленной медной ручке, давно не пользовались. Я хорошо видел очертания собственного тела, сложенные на груди руки и даже ботинки на ногах. Достаточно подробно запомнив одежду Грегори, я облачился в точно такую же.

Подперев голову руками, ребе внимательно изучал шкатулку. На фоне позолоты уродливые цепи казались особенно неуместными.

Тот факт, что он сидел так близко от моего праха, даже не тронул меня. Я заметил, что прикосновения к шкатулке или разговоры о ней меня вообще не тревожат.

«Будь осторожен, — сказал я себе. — Держись как обыкновенный живой человек, не желающий умирать. Не спеши».

Предостережение самому себе меня несколько позабавило, однако я все же отошел в самый темный угол, где луч света не мог даже случайно упасть на мой ботинок или блеснуть в глазах.

«Ну же, старик, действуй!» — призвал я, готовый ко всему.

Не сводя глаз со шкатулки, Грегори возбужденно шагнул к свету. Старик его не замечал, точно рядом с ним находился не внук, а его бесплотный дух. Ребе неотрывно смотрел на позолоченную шкатулку и опутывавшие ее цепи.

Грегори потянулся к шкатулке и, не спрашивая разрешения, положил на нее руки. Тут я ощутил дрожь и почувствовал, как силы мои мгновенно возросли.

Старик пристально наблюдал за Грегори, а потом с тяжелым вздохом, подчеркивающим драматизм момента, откинулся на спинку стула и, взяв со стола стопку дешевой, явно не пергаментной бумаги, резким движением водрузил ее на крышку шкатулки.

Грегори взял бумаги.

«Что это?» — спросил он.

«Все, что вырезано на шкатулке, — по-английски ответил старик. — Разве ты не видишь буквы? — Голос его был полон отчаяния. — Надписи сделаны на трех древних языках: шумерском, арамейском и древнееврейском».

«О, как это мило с твоей стороны, — откликнулся Грегори. — Не ожидал от тебя помощи».

Я, честно говоря, тоже. Интересно, с чего вдруг старик так расщедрился?

В нетерпении Грегори быстро просмотрел их, аккуратно сложил в том же порядке и уже открыл было рот, намереваясь прочитать вслух, но старик не дал ему произнести ни слова.

«Нет, — решительно сказал он. — Не здесь. Шкатулка теперь твоя, забирай ее и читай магические слова где угодно и когда угодно, но только не под моей крышей. А в обмен на помощь с текстами ты должен пообещать мне еще кое-что. Тебе ведь известна их ценность. С их помощью ты сможешь вызвать духа».

«Твоя доброта неоценима. — Грегори усмехнулся. — Все знают, что ты не желаешь касаться нечистых предметов, любых, даже сущей мелочи».

«Это отнюдь не мелочь», — заметил старик.

«Значит, как только я произнесу слова, Служитель праха восстанет из небытия?» — с иронией поинтересовался Грегори.

«Если не веришь, зачем тебе шкатулка?» — спросил старик.

Я вздрогнул. Испытанное потрясение сделало меня отчетливо видимым.

Я буквально вжался в стену и не осмеливался даже взглянуть на собственные ноги.

Ткань бесшумно окутала тело.

«Пусть мои ботинки блестят как можно ярче, — безмолвно пожелал я. — Пусть золото обовьет мои запястья, лицо сделается гладким, а волосы — мягкими, как в юности».

Я ощущал вес собственного тела, еще более плотного, чем накануне, но из боязни быть обнаруженным не осмеливался оглядеть себя, хотя очень хотелось.

«Ты же не думаешь, что я верю во все это?» — любезно осведомился Грегори, аккуратно складывая бумаги и опуская их во внутренний карман пальто.

Старик не ответил.

«Я хочу выяснить, что это, узнать, о чем она говорила, — начал объяснять Грегори. — Очень хочу. Я жажду правды, ибо уверен, что это крайне редкая и ценная вещь, но главное, что Эстер упоминала о ней перед смертью».

«Согласен, последний факт придает шкатулке особую ценность». — Голос старика звучал как никогда ясно и отчетливо.

Я чувствовал, как волосы мои струятся по плечам, ощущал холодок от влажной стены и потуже затянул шарф. Лампа под потолком качнулась, что-то скрипнуло, но ни старик, ни Грегори итого не заметили: внимание обоих было приковано к шкатулке и друг к другу.

«Цепи, как вижу, проржавели, — заметил Грегори. — Я могу их снять?»

«Только не здесь», — бросил старик.

«Отлично, — кивнул Грегори. — Тогда будем считать сделку состоявшейся. Однако ты, кажется, хотел еще чего-то? Последняя просьба? Да-да, не отпирайся, я вижу, что это так. Говори. Мне не терпится принести сокровище домой и наконец вскрыть шкатулку. Ну же, что тебе нужно?»

«Пообещай больше никогда не переступать порог этого дома, — заговорил старик. — Пообещай никогда не встречаться с братом. И никогда не раскрывать тайну своего рождения. Тот факт, что ты принадлежишь к нам по крови, должен быть забыт навсегда. Храни этот секрет, как хранил до сих пор. Если твой брат позвонит, не бери трубку, если придет навестить тебя, не открывай дверь. Пообещай, что все выполнишь».

«Ты просишь меня об этом при каждой встрече, — усмехнулся Грегори. — И всякий раз я даю тебе такое обещание. — Он рассмеялся. — Такова всегда твоя последняя просьба».

Он склонил голову набок и доброжелательно, почти с нежностью улыбнулся, но одновременно его улыбка была покровительственной и наглой.

«Ты больше никогда меня не увидишь, дедушка. Никогда. А когда ты умрешь, я не приду на твою могилу. Ты это хотел услышать? Я не буду оплакивать тебя вместе с Натаном. И не подвергну риску разоблачения ни тебя, ни кого-либо из твоих приверженцев. Ну что, доволен?»

Старик кивнул.

«Но если мне не суждено встретиться с Натаном и даже поговорить с ним, — продолжал Грегори, — то и у меня есть требование».

Ребе сделал вопросительный жест.

«Передай брату, что я его люблю. Сделай это для меня».

«Передам», — пообещал старик.

Грегори стремительно подхватил шкатулку, цепи с легким скрежетом скользнули по столу. Он выпрямился, прижимая к груди драгоценную ношу.

Дрожь прошла по всему моему телу, а руки и ноги стали еще сильнее. Пальцы непроизвольно зашевелились, я почувствовал легкое покалывание, как будто в каждую клеточку воткнули множество крохотных иголок. Мне не понравилось, что эти ощущения вызваны прикосновением к шкатулке. Хотя, возможно, причина была в ином: в эмоциональном напряжении, стремлении достичь цели.

«Прощай, дедушка, — заговорил Грегори. — Настанет день, и мои биографы, те, кто пишет историю Храма разума, придут, чтобы внести в анналы и тебя. Они сочинят тебе эпитафию, ибо ты мой предок и потому достоин признания и уважения».

Он еще крепче прижал к груди шкатулку. Ржавые цепи оставляли рыжие следы на отворотах пальто, но он, казалось, этого не замечал.

«Прочь из моего дома!» — воскликнул старик.

«Конечно, до поры до времени тебе не стоит беспокоиться. Нет ни единого свидетельства о мальчике, которого ты оплакивал тридцать лет назад. Я расскажу все только на смертном одре».

Старик медленно покачал головой и промолчал.

«Но скажи, — снова заговорил Грегори, — неужели тебе ничуть не интересно, что все-таки находится в шкатулке и что произойдет после того, как я прочту заклинания?»

«Нет».

Улыбка сошла с лица Грегори. Он пристально посмотрел на деда.

«Ладно, пусть так. Тогда нам, наверное, больше не о чем говорить. Вообще не о чем».

Старик снова кивнул.

Кровь бросилась в лицо Грегори, щеки побагровели от гнева и сделались влажными. Однако у него не было времени выяснять отношения. В очередной раз взглянув на шкатулку, он резко повернулся, поспешил к выходу и коленом распахнул дверь, которая с грохотом захлопнулась за его спиной.

Старик сидел в прежней позе. Мне показалось, он просто рассматривает пыль на столе и царапины, оставленные ржавыми цепями на полированной поверхности. Впрочем, я не уверен.

Тот факт, что Грегори унес шкатулку с моим прахом, никак не повлиял на мое состояние. Я продолжал стоять неподвижно и не ощущал ни малейшего прилива сил. Нет, ему не предназначено стать моим повелителем. Ни в коем случае. Что до старика… Я должен был во всем разобраться.

Когда шаги Грегори затихли, я вышел из укрытия и остановился перед столом, за которым сидел ребе.

Увидев меня, старик пришел в ужас.

У него не хватило сил вскрикнуть, и он лишь молча смотрел на меня, то зажмуриваясь, то вновь открывая глаза.

«Вернись во прах, дух», — сдавленным шепотом произнес он наконец.

Я собрал все силы, чтобы противостоять его воле, стараясь не думать о его ненависти ко мне и не вспоминать ни о любви, ни об обидах, которые мне довелось испытать в своей долгой несчастной жизни. Я твердо стоял на ногах и смотрел на старика.

«Почему ты отдал ему шкатулку? — спросил я. — Что ты задумал? Если ты вызвал меня, чтобы уничтожить его, скажи».

Старик отвернулся, не желая больше видеть меня.

«Изыди, дух!» — прошептал он на древнееврейском.

А потом вскочил, отодвинул с дороги стул и воздел руки кверху. Я едва слышал его, но понимал, что он произносит слова сначала на древнееврейском, а потом на халдейском, который тоже хорошо знал и с точностью воспроизводил ритм и интонации древнего языка.

Заклинания никак на меня не подействовали.

«Почему ты уверен, что он убил Эстер? — задал я следующий вопрос. — Почему, ребе? Скажи».

Ответом мне послужила тишина. Старик даже мысленно не молился. Он стоял пригвожденный к месту, и губы его под белоснежными усами были плотно сжаты. Пейсы и желтоватые волосы бороды чуть подрагивали. Он закрыл глаза и начал тихо читать еврейские молитвы, то и дело творя быстрые поклоны.

Страх и ярость кипели в его душе на равных, а сила ненависти превосходила оба эти чувства, вместе взятые.

«Неужели ты не желаешь справедливого возмездия за ее смерть?» — выкрикнул я.

Старик не реагировал и, не открывая глаз, продолжал истово молиться и кланяться.

«Покиньте меня, — тихо заговорил я по-халдейски. — Покиньте меня, все мельчайшие частицы земли и воздуха, гор и морей, живых и мертвых, собравшиеся, чтобы придать мне форму. Но не улетайте слишком далеко, дабы я смог вновь призвать вас в случае необходимости. А сейчас оставьте мне только мой собственный облик, чтобы смертный видел и страшился меня».

Свет над головами снова мигнул. Легкое дуновение ветерка шевельнуло пряди бороды старика. Он моргнул.

Руки мои уже стали прозрачными, и сквозь них я видел пол.

«Покиньте меня, — снова прошептал я, — но оставайтесь рядом, дабы вернуться по первому требованию и сделать мое тело таким, что сам Господь Бог не отличит меня от собственного творения».

Я постепенно растворялся в воздухе.

Желая напугать старика еще больше, я протянул к нему исчезающие руки. Мне хотелось причинить ему боль и в то же время противостоять заклинаниям и молитвам, которые он по-прежнему неустанно твердил.

Однако у меня не было времени на бессмысленные игры. Я даже не знал, достаточно ли у меня сил, чтобы исполнить задуманное.

Просочившись сквозь стену, я взмыл в воздух и, лавируя между проводами, поднялся над крышами домов в ночную прохладу.

«Грегори! — громко и уверенно позвал я и повторил: — Грегори!»

И в тот же миг далеко внизу, в густом потоке автомобилей, я увидел машину в окружении нескольких других с многочисленной охраной. Длинный блестящий лимузин ехал не спеша, как и соседние машины. Вместе они походили на стаю птиц, летящих в безветренном небе.

«Спускайся, — велел я себе. — Окажись как можно ближе к нему, но так, чтобы он тебя не заметил».

Ни один повелитель не дал бы мне более жесткого задания, указывая на очередную жертву, которую мне предстояло ограбить, убить или перенести куда-либо.

«Действуй, Азриэль, — повторил я. — Повинуйся».

И вот я мягко опустился в теплую машину — царство темного синтетического бархата, отделенное от мира тонированными стеклами, благодаря которым все вокруг казалось иллюзорным и окутанным туманом.

Я уселся напротив Грегори, прислонился к кожаной спинке сиденья, отделявшего нас от водителя, и, сложив на груди руки, принялся разглядывать своего визави. Он горбился, прижимая к груди шкатулку. Бесполезные уже ржавые цепи были сорваны и валялись на коврике под ногами.

Я едва не разрыдался от счастья. Ведь я так боялся, что у меня не получится. И теперь, когда вся моя воля сконцентрировалась на одном-единственном усилии, я еле дышал и едва ли сознавал, что достиг цели.

Так мы и ехали: бесплотный призрак и человек, за которым он следил. Человек то крепче сжимал в руках шкатулку, то доставал из кармана бумаги, просматривал их и убирал обратно, а потом снова поудобнее устраивал на коленях свое сокровище и гладил его обеими руками, как будто золотое покрытие возбуждало его, как когда-то древние народы. Как восхищало меня самого.

Золото…

От воспоминаний меня бросило в жар.

«Держись. Будь сильным, — приказал я себе и продолжил: — Летите ко мне, частицы земли и моря, живых и мертвых, всего, что создано Творцом, и сделайте меня прозрачным, как воздух, едва различимым, но необыкновенно сильным».

Я вновь почувствовал, что у меня есть руки, а взглянув вниз, увидел очертания собственных ног. Я повелел облачить меня в такую же одежду, как у Грегори. Я явственно ощущал обивку сиденья и жаждал коснуться ее, полностью в нее обернуться.

Я видел сияющие пуговицы и собственные ногти и даже поднес прозрачную руку к лицу, дабы убедиться, что оно выбрито так же гладко, как у Грегори. Однако волосы я пожелал иметь свои, длинные и густые, как у Самсона, и вскоре уже накручивал на пальцы чудесные локоны. О, как мне хотелось покончить со всем этим, но время еще не пришло.

Мне следовало определить момент появления Азриэля. Именно мне. Ибо я был повелителем.

Неожиданно Грегори поставил шкатулку на пол и опустился перед ней на колени. Опершись о сиденье, чтобы не раскачиваться в такт движению машины, он принялся открывать шкатулку. Его рука оказалась в опасной близости от меня.

Он откинул крышку, и она, высохшая и хрупкая, отлетела в сторону. И тогда там, внутри, я увидел обрывки ткани, а на них… лежали кости…

Мое потрясение не передать словами. В меня будто влили свежую кровь. Сердце едва не забилось, но я не допустил этого. Рано.

Я смотрел на собственные останки, на позолоченные кости, скрепленные проволокой и уложенные в позу младенца в материнской утробе. Внутри них был заключен мой дух.

Я едва не рассыпался, едва не утратил обретенный облик. Почему? От боли. Я вновь увидел перед собой давно знакомую комнату, ощутил жар кипящего котла…

«Нет! — мысленно воскликнул я. — Не возвращайся в прошлое! Не позволяй воспоминаниям сделать тебя слабым! Взгляни на человека, который стоит на коленях и едва ли не боготворит твои останки. Ты должен сохранить тело сильным и крепким, чтобы ангелы сгорали от зависти. Ты должен стать таким, каким видел себя в зеркале в счастливейшие минуты своей жизни».

Грегори услышал шепот и на мгновение замер. Однако он не мог разглядеть что-либо в темноте. Да и что значили для него в тот миг любые звуки? Машина неслась вперед. Город жил своей жизнью.

Грегори неотрывно смотрел на шкатулку.

«Господи Боже!» — шепотом воскликнул он, а потом сел на пятки, чтобы не упасть, и протянул руку к моему черепу.

Я ощутил его прикосновение как легкое поглаживание по волосам.

«Господи Боже! — повторил Грегори и обратился к моим останкам: — Служитель праха, теперь у тебя новый повелитель. Это я, Грегори Белкин, и все мои последователи. Это я, Грегори Белкин, и мой Храм божественного разума. Я призываю тебя. Явись передо мной, дух! Явись!»

«Не уверен, что это удачное решение, — откликнулся я. — И тем не менее я здесь».

Увидев меня сидящим перед собой, Грегори громко вскрикнул и, отпрянув от шкатулки, вжался спиной в дверцу машины.

Я наклонился, осторожно вернул на место крышку шкатулки и погладил ее кончиками пальцев, потом выпрямился и со вздохом сложил руки на груди.

А он тем временем застыл на полу машины, согнув колени и прислонившись спиной к сиденью. Как все без исключения смертные в подобной ситуации, он смотрел на меня с восторгом. Страха в его глазах не было.

«Служитель праха!» — наконец выдохнул он и улыбнулся, сверкнув зубами.

«Да, Грегори, — по-английски ответил я, чувствуя, как во рту шевелится язык. — Как видишь, я здесь».

Я внимательно посмотрел на Грегори и отметил, что моя одежда лучше, по крайней мере мягкое шелковистое пальто с яшмовыми пуговицами. Тяжелые густые локоны рассыпались у меня по плечам. А главное, я был спокоен и собран, в то время как он находился в полнейшем замешательстве.

Наконец, ухватившись за ручку двери, он медленно подтянулся и опустился на бархатное сиденье, попеременно глядя то на меня, то на шкатулку.

Я отвернулся, чтобы посмотреть на свое отражение в тонированных стеклах, ибо не был уверен, что увижу его.

За окнами царила волшебная тьма, разрываемая яркими огнями уличных фонарей. Словно во сне проплывали городские небоскребы.

И все-таки я увидел Азриэля, чисто выбритого и аккуратно причесанного. Брови над темными глазами чуть приподнялись, как всегда, когда он улыбался.

Я повернулся обратно к Грегори, подарив ему эту улыбку.

Сердце мое билось, и язык во рту свободно шевелился. Откинувшись на сиденье, я оценил его удобство и ощутил легкую вибрацию работающего мотора.

Грегори тяжело дышал, грудь его вздымалась и опускалась. Я заглянул ему в глаза.

Он был в восторге. Я не ощущал в нем ни малейшего напряжения: спину он держал прямо, явно не ожидая нападения, руки свободно лежали на коленях, глаза смотрели на меня, губы едва заметно кривились в улыбке.

«А ты смелый человек, Грегори, — сказал я. — Многие в подобной ситуации начинали заикаться, а то и вовсе сходили с ума».

«О, не сомневаюсь», — откликнулся он.

«Только, пожалуйста, не называй меня больше Служителем праха, — попросил я. — Мое имя Азриэль».

«Но почему твое имя произнесла она? — поинтересовался Грегори. — Почему именно это слово слетело с ее губ в „скорой помощи“? „Азриэль“, — прошептала она. Почему?»

«Потому что видела меня, — объяснил я. — Я стал свидетелем ее смерти. Она увидела меня и дважды позвала по имени. Это были ее последние слова».

Грегори откинулся на спинку и уставился куда-то поверх меня. Машина тем временем замедлила ход, похоже попав в пробку. Грегори медленно перевел взгляд на меня. Такого бесстрашия я не встречал прежде ни в одном человеке.

Неожиданно он поднял руки и задрожал. Но не от страха или потрясения, а от переполнявшего его восторга — безумного восторга, который он испытал еще при виде моего черепа.

Ему хотелось дотронуться до меня. Потерев руки, он уже потянулся ко мне, но отпрянул.

«Смелее, — подбодрил я его. — Я не против. Наоборот, я хочу, чтобы ты это сделал».

Я наклонился и молниеносно схватил его за правую руку. От удивления Грегори открыл рот, а я тем временем притянул его руку и провел ею сначала по своим волосам, потом по щеке и наконец приложил к груди.

«Чувствуешь, как бьется сердце? — спросил я. — А ведь его там нет. Со стороны кажется, будто я обыкновенный человек и у меня бьется сердце, но на самом деле все не так. Я тоже ощущаю твой пульс, и он частый. А еще ощущаю в тебе немалую силу».

Он попытался высвободить руку, но не очень настойчиво, так что я с легкостью воспрепятствовал ему и в свете проплывавших мимо фонарей принялся разглядывать его ладонь.

Машина двигалась медленно.

Внимательно рассмотрев линии на его ладони, я раскрыл свою и увидел точно такой же рисунок. Отличная работа! Ни один мой повелитель не добился бы большего успеха. Однако я понятия не имел, как читать эти линии.

И тут я совершил поступок, причину которого не могу себе объяснить. Я поцеловал его ладонь. Приник губами к теплой плоти. Почувствовав, как он вздрогнул всем телом, я испытал необыкновенный восторг, сравнимый, наверное, лишь с тем, что охватил его в моем присутствии.

Заглянув ему в глаза, я нашел, что они очень похожи на мои: большие, темные, обрамленные густыми ресницами. В молодости, когда я был жив, я страшно гордился такими ресницами.

Мне хотелось приникнуть к его губам, накрыть рот своим и запечатлеть на нем поцелуй, но это будет поцелуй врага, готового к убийству.

Я не мог припомнить случая, когда Служитель праха, общаясь со смертным, оказывался в подобной ситуации. Память не сохранила ничего похожего. Я восхищался Грегори, но полностью отдаться этому чувству мешала Эстер: ее лицо, ее губы, ее последние слова.

«А почему, собственно, ты не считаешь меня своим повелителем?» — спросил он с широкой, восторженной улыбкой.

Я выпустил его руку. Он неторопливо убрал ее и сцепил ладони, словно защищаясь от моих дальнейших посягательств. Держался он спокойно и хладнокровно.

«Ты знаешь, что я теперь твой повелитель. — Он говорил мягко, но уверенно и с любовью. — Отныне ты принадлежишь мне, Азриэль».

Я не ощущал в нем даже намека на страх. На самом деле то восторженное любопытство, в котором он пребывал, составляло суть его натуры. Именно эта черта его характера так раздражала многих, с кем он имел дело, в том числе и ребе. В том числе и меня. Ибо она странным образом трансформировалась в заносчивость и высокомерие.

«Так я не повелитель?» — снова задал он вопрос.

Я невозмутимо смотрел на него. Теперь я не испытывал к нему ненависти, мне просто хотелось лучше узнать этого человека, выяснить, действительно ли он виновен в смерти Эстер. А если нет?..

«Нет, Грегори, — ответил я. — Ты не мой повелитель. Однако мне известно далеко не все. Духам простительно знать невероятно много и в то же время крайне мало».

«Равно как и простым смертным, — с налетом грусти заметил Грегори и спросил: — А ты был когда-то человеком?»

Неожиданно меня охватил озноб. В глазах помутилось. Голоса людей, эхом отражавшиеся от кирпичных стен, доносились до меня как сквозь пелену. Я встряхнулся, чтобы прийти в себя.

Да, конечно, когда-то я был человеком. Ну и что с того?

В данный момент я находился здесь, в машине, рядом с ним. Процесс моего воплощения продолжался: утолщались кровеносные сосуды, укреплялись, накапливая соли и минералы, кости, теперь облеченные в плоть, на предплечьях и пальцах рук появились тонкие волоски, а на щеках четко обозначились контуры сбритой бороды.

И все это происходило исключительно по моей воле, ибо он не пел песен и не произносил заклинаний. Он даже не понимал, что творится. Он излучал лишь восторг и безоговорочную любовь.

В голове у меня помутилось и почти мгновенно пришло видение: длинная процессия, медленно ползущая по широкой улице, высокие стены, облицованные синим глазурованным кирпичом, аромат цветов, толпы приветственно машущих людей и ощущение ужасной печали, такое острое, что я едва не начал развоплощаться.

Машина вдруг показалась призрачной — значит, я покинул ее.

Новое воспоминание: я взмахиваю рукой и слышу в ответ восторженные крики.

Мой бог не смотрит в мою сторону, он плачет, повернувшись спиной к процессии.

Я тряхнул головой. Грегори Белкин пристально глядел на меня и, казалось, понимал мои чувства.

«Тебя что-то тревожит, дух, — заметил он. — Или процесс восстановления плоти столь болезнен?»

Я ухватился за ручку двери и уставился на отражение в стекле.

Это я заставил себя сохранить облик.

Машину затрясло на плохой дороге, мотор недовольно заурчал, но Грегори не обращал внимания. Яркий свет фонарей проникал в салон даже сквозь тонировку стекол, и я видел ликующее выражение, не сходившее с моложавого лица Грегори.

«Что ж, хорошо, — заговорил он, чуть приподняв брови. — Я не твой повелитель. Но тогда скажи, красавчик, — должен заметить, ты весьма симпатичный дух, — почему ты пришел ко мне?»

Он снова улыбнулся, обнажив зубы. Сияние золотого браслета на запястье и булавки на галстуке гипнотизировало. Надо признать, этот мужчина оказался необыкновенно хорош собой.

Повелители… Кем были мои повелители в прошлом? Исключительно стариками.

«Среди моих повелителей никогда не попадалось таких храбрецов, как ты, Грегори, — недолго думая заявил я. — Я, во всяком случае, не припомню. Впрочем, в памяти осталось далеко не все, что со мной происходило. Тем не менее тебя несомненно отличают мужество и обаяние. Но ты не мой повелитель. Я пришел по собственной воле, и у меня есть на то причины».

Мои слова явно доставили ему неизмеримое удовольствие.

Тело мое стало теплым, ступни — гибкими, одежда мягко касалась кожи. Я ощущал приятную уверенность в себе.

«Мне нравится, что ты не боишься меня, — сказал я. — Нравится, что ты с самого начала понимаешь, кто я. Но ты не мой повелитель. Я наблюдал за тобой и многое узнал».

«Неужели?»

Грегори даже не вздрогнул. Казалось, он пребывает едва ли не в экстазе.

«И что именно?»

Похоже, кроме меня его по-настоящему интересовал только один человек: он сам.

Я улыбнулся.

Этот человек умел быть счастливым. Умел наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях, как наслаждался и нынешней ситуацией. Ему еще не приходилось сталкиваться с чем-либо подобным, но он привык получать удовольствие от любых сюрпризов.

«Да. — Грегори широко улыбнулся. — Ты прав».

А ведь я не произнес ни слова. Значит, он прочел мои мысли? Интересно, что еще он отыскал в моем сознании?

Машина замедлила ход и остановилась.

Я обрадовался. Меня пугало его обаяние, равно как и то теплое чувство, которое я к нему испытывал. Странно, что, беседуя с ним, я обретал все большую силу, причем он не желал этого, а просто присутствовал рядом. Ведь его не было, когда умирала Эстер, а я был. И несмотря на то что он меня не видел, я сумел отомстить убийцам, у меня хватило сил покарать их, одного за другим.

Бросив взгляд за окно, я увидел огромную толпу, которая с воплями окружила машину и принялась раскачивать ее, будто лодку на волнах.

Не обращая внимания, Грегори посмотрел на меня. А я вновь почувствовал головокружение, ибо эта толпа напомнила мне другую, давным-давно наблюдавшую за процессией. Я вновь увидел падающие с неба лепестки и людей, с простертыми руками стоящих на крышах, вновь вдохнул стойкий аромат благовоний.

Это сейчас, Джонатан, ты знаешь, какие картины выдала мне память, а тогда я этого не сознавал. Я был смущен. Впервые за долгое время я ощутил свое существование непрерывным, и мне не верилось. Наверное, я тысячи раз следовал указаниям Зурвана, но не понимал этого и ни разу не вспомнил о нем. Иначе почему я так стремился отомстить за смерть девочки? Почему презирал ребе за его безжалостное отношение ко мне? Почему зло, источаемое Грегори, так заворожило меня, что я до сих пор его не убил?

«Вот мы и приехали, Азриэль, — вкрадчиво произнес Грегори. — Это мой дом».

Его голос мгновенно вернул меня к действительности.

«Мы дома, — продолжил он и ленивым, усталым жестом указал на толпу, окружавшую машину. — Пусть эти люди тебя не пугают. Будь моим гостем».

Подняв голову, я увидел ряды освещенных окон.

Щелкнули замки в машине, кто-то услужливо распахнул дверь справа от меня, и я увидел проход под навесом. Веревки, закрепленные на медных стойках, удерживали многочисленную толпу. Люди в униформе отражали натиск особо настойчивых поклонников. Со всех сторон на нас были обращены телекамеры.

«А они тебя видят?» — заговорщицки, как будто мы были заодно, спросил Грегори.

Толпа жестами и криками приветствовала его появление. Я старался не обращать на них внимания, но это оказалось трудно.

«Смотри и делай выводы сам», — ответил я, взяв шкатулку и засовывая ее под мышку.

Ухватившись за ручку двери, я первым вышел из машины на яркий электрический свет. Оказавшись на тротуаре, я прижал шкатулку к груди и принялся изучать здание перед собой, такое высокое, что я не видел верхние этажи.

Куда бы я ни взглянул, со всех сторон на меня смотрели лица. Крики не прекращались. Люди приветствовали Грегори и требовали отомстить за Эстер. Их голоса сливались, и я не разбирал отдельные слова.

Меня окружили камеры и микрофоны. Какая-то женщина настойчиво спрашивала меня о чем-то, но говорила так быстро, что я не понимал. Толпа, состоявшая из людей самого разного возраста, напирала и едва не порвала веревочное ограждение, но люди в униформе быстро навели порядок.

От ярких ламп телевизионщиков исходил нестерпимый жар, жегший кожу. Я закрыл лицо, защищая глаза.

Как только Грегори, опираясь на руку шофера, вышел из машины, крики резко усилились, слились в оглушительный рев. Грегори встал рядом со мной и принялся отряхивать испачканное пыльной шкатулкой пальто.

«А они тебя и впрямь видят», — прошептал он, склонившись к моему уху.

Меня не оставляла слабость, крики на разных языках оглушали, однако я сумел справиться с унынием и грустью и смело взглянул в ярко освещенные лица людей.

«Грегори! Грегори! Грегори! — скандировали они. — Один Храм, один Бог, один разум!»

Поначалу я слышал отдельные голоса, которые накладывались друг на друга и накатывали на меня волнами, но вскоре все они слились воедино.

«Грегори! Грегори! Грегори! Один Храм, один Бог, один разум!»

А он, поворачиваясь из стороны в сторону, махал рукой, кивал, улыбался и без конца посылал воздушные поцелуи. Все, и в ближних рядах, и в дальних, в восторженном исступлении выкрикивали имя кумира.

«Крови! Крови! Месть за Эстер!» — послышался чей-то голос.

«Да, месть! Найти убийц!» — тут же поддержали другие.

Кто-то вновь начал славословить Грегори, но голос сразу же заглушили новые крики под ритмичный топот ног.

«Крови! Крови! Месть! Месть! Месть за Эстер!»

Репортеры с камерами и микрофонами прорвались за веревочное ограждение и обступили нас с Грегори, наперебой задавая один и тот же вопрос: «Вам известно, кто ее убил, Грегори?»

За этим вопросом последовал град других.

«Кто это с вами, Грегори?»

«Грегори, кто ваш друг?»

«А вы тоже член Храма?»

«Кто вы?»

Я не сразу понял, что вопросы обращены ко мне.

«Что за шкатулка у вас в руках?»

Репортеры вновь атаковали Грегори.

«Что вы намерены предпринять? Каковы ваши планы?»

Целый отряд хорошо обученных людей в темном бросился к нам, окружил и оттеснил репортеров, намереваясь сопровождать нас к дому. Однако Грегори повернулся лицом к камерам.

«Эстер была невинным созданием, поистине агнцем Божьим, — громко заявил он. — И этого агнца убили наши враги».

Отовсюду послышались одобрительные возгласы и аплодисменты.

Я стоял рядом с Грегори под прицелом камер. То и дело сверкали вспышки, щелкали затворы фотоаппаратов.

Набрав в грудь побольше воздуха, Грегори снова заговорил — твердо, решительно, четко произнося каждое слово, словно правитель у трона.

«Убийство Эстер — это предупреждение. Они дают понять, что настает время, когда все праведники будут уничтожены».

И вновь толпа восторженно заревела, люди кричали, визжали, скандировали что-то.

«Не позволяйте им творить зло, ни под каким предлогом не пускайте их в свои дома и церкви. Имейте в виду, что враги скрываются под множеством личин».

Толпа продолжала напирать. Ситуация становилась угрожающей. Будто стараясь защитить, Грегори обнял меня за плечи.

Подняв голову, я увидел перед собой высокое, уходящее в небо здание.

«Входи, Азриэль», — прижимаясь губами к моему уху, шепнул Грегори.

Раздался звон разбитого стекла, и сквозь одно из окон нижнего этажа толпа хлынула в дом. Под громкий вой сирены охранники, свистя на бегу, бросились к месту прорыва, а в конце улицы показалась конная полиция.

Одни охранники провели нас в дом с сияющими мраморными полами, в то время как другие продолжали оттеснять толпу. Охрана действовала так настойчиво, что нам не оставалось ничего другого, кроме как повиноваться и следовать за ними.

Это было потрясающе! Удивительное ощущение, что я живой и нахожусь в самом центре событий, воодушевляло и придавало сил. У меня возникла мысль, что только из мудрости мои прежние повелители хранили в тайне свои истинные способности.

И вот здесь, в столице мира, опьяненный вниманием к своей персоне, я иду рядом с уверенным в собственном могуществе Грегори.

Наконец перед нами распахнулись бронзовые, с ангелочками, двери, и мы оказались в маленькой комнате с зеркальными стенами. Грегори знаком велел охранникам остаться снаружи.

Двери закрылись за нашими спинами. Оказалось, что это кабина лифта, которая тут же поползла вверх. Увидев отражение в зеркалах, я был поражен длиной и густотой собственных волос, но более всего — свирепостью своего облика. Невозмутимый Грегори тоже смотрел на наше с ним отражение. Я выглядел таким же живым, как и он, правда значительно моложе. Оба смуглокожие, мы вполне могли сойти за братьев.

Черты его лица были изящнее, брови — тоньше и аккуратнее. Я видел резко выступающие кости у себя на лбу и подбородке. И тем не менее нас можно было счесть родственниками.

А лифт тем временем шел наверх, и в ярко освещенной кабине с зеркальными стенами мы были одни.

Но едва я успел осознать этот факт и испытать очередное потрясение, едва я широко расставил ноги, сохраняя равновесие, как двери распахнулись, и я увидел просторное, серповидной формы помещение, отделанное мрамором, шикарное и в то же время уютное. Справа и слева располагались двери, а впереди простирался широкий коридор, ведущий в комнату, за окнами которой мерцали вечерние огни.

Мы оказались на высоте, превосходящей высоту самых грандиозных зиккуратов и замков, в царстве духов воздуха.

«Вот моя скромная обитель», — тихо произнес Грегори и на минуту отвел глаза, но тут же взял себя в руки.

Из-за плотно закрытых дверей доносились голоса, слышался топот ног, потом раздался пронзительный, исполненный муки женский крик. Однако никто не появился.

«Это рыдает мать Эстер? — спросил я, зная ответ. — Она оплакивает смерть дочери?»

Грегори побледнел, лицо его стало печальным. Нет, не просто печальным. Оно отражало куда более болезненное чувство, которое он тщательно скрывал в присутствии ребе, выслушивая обвинения в смерти дочери. Мне показалось, что он колеблется, желая сказать что-то, однако в итоге он только молча кивнул. Весь его облик: лицо, поза, даже рука, безвольно повисшая вдоль тела, — свидетельствовал о глубокой скорби.

Он снова кивнул.

«Наверное, нам следует пойти к ней?» — спросил я.

«С чего вдруг?» — мрачно отозвался он.

«Потому что она плачет, — пояснил я. — Страдает. Прислушайся к голосам. Похоже, ее кто-то обижает».

«Ничего подобного, — возразил Грегори. — Они лишь пытаются заставить ее принять лекарство, которое прописал врач».

«Я хочу рассказать ей, что Эстер не мучилась, что я был там и видел, как ее дух воспарил над землей. Легкий, воздушный, он полетел прямо на небеса. Я хочу рассказать ей об этом».

Грегори задумался. Голоса тем временем стихли. Рыданий тоже не было слышно.

«Прислушайся к моему совету, — крепко взяв меня за локоть, наконец заговорил он. — Поговори сначала со мной. Давай сядем и побеседуем. Поверь, сейчас твои слова ничем ей не помогут».

Его предложение мне не понравилось, но я понимал, что нам необходимо поговорить с глазу на глаз, без свидетелей.

«Хорошо, — кивнул я. — Но потом я все же хочу повидаться с ней, утешить. Я хочу…»

Неожиданно все слова вылетели у меня из головы — все поглотило острое осознание собственной независимости. Почему, во имя Неба, мне позволили вернуться в мир, обрести облик живого человека и столь великую силу?

Грегори с интересом наблюдал за мной.

В тускло освещенном вестибюле я увидел двух женщин в белых одеждах. Из-за плотно закрытой двери доносился хрипловатый и сердитый мужской голос.

«Ни в коем случае не показывай ей это, — предупредил меня Грегори, имея в виду шкатулку. — Не то она разволнуется еще больше. Но сначала иди за мной».

«Да, эта вещь любого удивит», — согласился я, вновь оглядывая шкатулку в своих руках.

Позолота начала кое-где отслаиваться.

И вновь головокружение. Печаль. Даже свет стал чуть иным.

«Прочь все сомнения, тревоги и страх перед неудачей», — прошептал я на языке, который Грегори не мог понять.

Я опять ощутил зловоние кипящей жидкости в клубах золотистого пара. Ты знаешь почему. Но тогда я этого не понимал. Я отвернулся и зажмурился, а потом вновь открыл глаза и перевел взгляд на окно в конце коридора, на видневшееся за ним ночное небо.

«Посмотри», — сказал я, сам не вполне понимая, что конкретно имею в виду.

Наверное, мне хотелось как-то сопоставить красоту неба с тем, что нас окружало, — с великолепием мрамора, с арочными сводами над головами, с пилястрами, обрамлявшими каждую дверь.

«Взгляни на звезды. Звезды…»

В доме наступила тишина. Грегори внимательно смотрел на меня, прислушиваясь к моему дыханию.

«Да, звезды…» — мечтательно произнес он.

Его блестящие темные глаза расширились, на губах вновь заиграла ласковая улыбка.

«Мы встретимся с ней чуть позже, — пообещал он, беря меня под руку и указывая на одну из дверей. — А теперь, думаю, пора в кабинет, поговорить наконец. Ты согласен?»

«Не знаю… — пробормотал я. — Она ведь все еще плачет?»

«Она будет плакать до конца жизни», — ответил Грегори.

Плечи его горестно опустились. Чувствовалось, что душа его разрывается от боли. Я позволил ему провести меня по коридору. Мне очень хотелось о многом узнать. Точнее, обо всем.

Поэтому я молча повиновался.

18

Итак, мы пошли по коридору. Грегори — чуть впереди, постукивая каблуками по мраморному полу, я — за ним, восхищаясь персиковыми стенными панелями. Мрамор на полу, кстати, был того же оттенка.

Миновав множество дверей, мы подошли к той, что была открыта и вела в комнату женщины.

Комната поражала своим убранством: кремовые тона, красный шелковый балдахин с фестонами над кроватью, белоснежный мраморный пол.

Но вся эта роскошь меркла перед красотой женщины, плакавшей на низком диване. На ней было красное платье из легкой переливающейся материи. Я увидел такие же, как у Эстер, огромные глаза со сверкающими белками и черные волосы, сильно тронутые сединой. Видимо, возраст давал о себе знать. Они густой волной струились по ее плечам. Вокруг женщины суетились сиделки. При виде нас одна из них поспешно прикрыла дверь.

Однако женщина успела выпрямиться и бросить взгляд в нашу сторону. Я заметил, что глаза ее мокры от слез. А еще я увидел, что она отнюдь не стара и, судя по всему, родила Эстер совсем юной.

Грегори шел вперед. Оглянувшись, он взял меня за руку и повел за собой. Его ладонь была гладкой и теплой.

Из-за дверей дальше по коридору доносились шепоты, но женского плача я больше не слышал.

Наконец мы пришли в великолепную полукруглую комнату с высоким куполообразным потолком. Вдоль прямой наружной стены тянулся ряд высоких французских окон, разделенных переплетами на двенадцать частей. Вогнутую стену за нашими спинами через равные интервалы прорезали одинаковые двери.

Это было потрясающе.

Но еще больше меня поразил вид из окон, за которыми царствовала вечная ночь. Вдалеке ровными рядами огней светились высокие башни. Присмотревшись, я увидел длинные вереницы совершенно одинаковых окон. Да, этот век весьма прагматичен и математически точен.

Голова моя кружилась от обилия информации.

Оказалось, что окна выходят вовсе не на реку, как я ожидал, а на большой, не освещенный ночью парк. Я ощутил запах травы и деревьев. Расстояние, отделявшее нас от земли, поражало. Далеко внизу все еще толпились люди, казавшиеся совсем крошечными, а среди них неловко метались конные полицейские, похожие на кавалеристов в горячке боя. Все это напоминало огромный муравейник.

Я обернулся.

Дверь за нашей спиной закрылась. Теперь я даже не мог сказать, в какую именно мы вошли. В памяти вновь возникла картина рыдающей женщины, однако я заставил себя вернуться к действительности.

В центре полукруглой стены возвышался огромный, холодный, больше похожий на алтарь камин, отделанный белым мрамором и украшенный барельефами с изображением львов. Над каминной полкой висело большое зеркало, в котором отражались окна.

Надо отметить, что отражения я видел повсюду, даже в оконных стеклах, словно все они тоже были зеркалами. Поразительная иллюзия.

Внутри камина лежали дрова для растопки, как будто на дворе стояла жестокая зима.

Все двери были двустворчатыми, с изящно изогнутыми позолоченными ручками и резными панелями, обрамлявшими зеркала или стекла.

Я с интересом оглядывал комнату, стараясь ничего не пропустить, оценивая и запоминая каждую мелочь и уделяя особое внимание деталям, которые казались мне непонятными. Многое поначалу поразило меня и даже вызвало недоумение. Назначение всех этих предметов я узнал позже.

На специальных подставках красовались китайские статуэтки и великолепные стеклянные вазы с цветами. Особенно меня порадовала греческая урна. Повсюду стояли кресла и диваны, обитые персиковым бархатом с золотым шитьем, столики с блестящими столешницами, вазы, расписанные чудесными лилиями и огромными золотыми маргаритками. Пол покрывал потрясающей красоты ковер с вытканным изображением древа жизни, на ветвях которого среди райских плодов сидели сказочные птицы. Под сенью древа мастер изобразил людей в восточных одеждах.

Так всегда: мир менялся, иногда не в лучшую сторону, становился все более сложным. Но, несмотря на любые открытия и новшества, я повсюду видел детали времен моей юности. Вот и сейчас, в этой комнате, каждый предмет был так или иначе создан по знакомым мне эстетическим принципам.

Мне вдруг представилось, что на ковре изображены древние израильтяне, те самые, которых предали, когда Навуходоносор завоевал северное царство. Это случилось еще до падения Иерусалима. Перед глазами промелькнули видения прежних битв и пожаров.

«Азриэль, — мысленно приказал я, — возьми себя в руки».

«Расскажи мне о Храме разума, — попросил я, тщател